Охота на канцлера

Глава I. Тяжелое похмелье

Польша (Варшава)

Дождь лил не переставая. Лех Мазовецкий сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Крупная капля скатилась с тульи его черной шляпы, упала на конец сигареты и зашипела. Лех вдохнул едкий дым: в горле сразу запершило. Он выругался, сплюнул и угодил прямо на носок красной туфельки молоденькой блондинки, которая шла с большим зонтиком навстречу Мазовецкому. Девушка была хороша собой и отлично это сознавала. Глаза ее равнодушно скользили по лицам прохожих, но плевок Леха вывел блондинку из себя.

— Хам! — крикнула она. — Что ты позволяешь себе на улице, скотина!

— Заткнись! — сквозь зубы прошипел Мазовецкий, сжав пальцы правой руки в кулак.

— Нахал! — закричала блондинка. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я… я сдам тебя в полицию!

Лех побледнел. Скандал был ему сейчас совсем ни к чему, и он сразу же сбавил тон.

— Извините, мадам, — выдавил Лех из себя и, низко опустив голову, зашагал прочь. Заметив урну, он со злостью запустил туда злосчастный окурок.

Ветер швырял в лицо колючие мелкие капли дождя, щеки Мазовецкого посинели от холода и по спине поползли мурашки. Настроение было прескверное.

Впереди показался костел. Лех замедлил шаг. Поколебавшись, зашел под высокие мрачные своды. Как и все поляки, Мазовецкий считал себя правоверным католиком. Медленно пройдя между дубовыми скамьями с высокими спинками, он остановился перед ярко раскрашенной деревянной фигурой Святого Луки, установленной в пространстве между окнами.

Лех набожно склонил голову в молитве. Полгода назад его упекли на восемь месяцев в варшавскую тюрьму за то, что с помощью пульверизатора поляк намалевал на лобовом стекле «мерседеса» немецкого посла жирную свастику. Отбывая заключение, Мазовецкий ежедневно молился Луке и не сомневался в том, что только святой помог ему выйти на волю, отбыв всего половину срока: его отпустили уже через четыре месяца…

Помолившись, Лех пошел к выходу. Рядом с высокими резными дверьми костела стоял небольшой железный ящик с золотыми буквами: «Для церкви».

Мазовецкий сунул руку в карман брюк, нащупал там несколько купюр и, смяв их в тугой комок, просунул в щель.

Дождь кончился так же быстро, как и начался. Порывистый ветер уже сушил улицы. Но плотная и унылая облачная завеса по-прежнему висела над городом. Лех ускорил шаги и вскоре толкнул низкую дверь бара «Принц».

Там было тепло и сухо. В углу пылал камин, от ярко-красных головешек с веселым треском отлетали обгоревшие угольки.

Лех залез на высокий стульчик у стойки и долго дожидался, пока на него не обратил внимания бармен.

— Один «Пяст».

Бармен долго отыскивал бутылку.

— Какого дьявола вам понадобилось это дрянное пиво, — бесцеремонно произнес сидевший рядом незнакомец, судя по униформе, автомеханик. — Я давно перешел на немецкое. Самое лучшее пиво в мире! «Левенбрау», «Хольстен», «Августинер». От одних названий голова кружится! Две кружки «Августинера»! — потребовал он у бармена.

Лех не стал разъяснять механику, почему он пьет «Пяст». Это было польское пиво, названное по имени короля, бывшего крестьянина-колесника Пяста, основавшего первую в польской истории династию Пястов. Только такое должны пить, с точки зрения Мазовецкого, все патриоты!

Лех протянул бармену бумажку достоинством в десять злотых:

— Разменяйте!

Бармен кинул ему монету в пять злотых и четыре — по одному.

— Мюнхенский «Августинер», — продолжал бубнить сосед Леха, — я пью каждый день, и…

— Отстаньте! — огрызнулся Лех, поставил недопитую кружку «Пяста» на залитую пивом стойку и поспешил уйти из бара. При всем своем патриотизме он не смог заставить себя осушить до дна кружку в сущности довольно дрянного пива.

Вытащив из кармана пятизлотовую монету, Мазовецкий подбросил ее вверх, но не поймал, и монета с жалобным звоном покатилась по мокрому асфальту. Подняв ее, Лех окинул взглядом улицу, заметил приближающееся такси и замахал рукой. Синий «фольксваген» с белым фонариком тормознул у тротуара.

— Улица Пилсудского, — назвал адрес Мазовецкий и, усевшись рядом с водителем, раздраженно спросил:

— Почему ездите на «фольксвагене»? Неужели не нашлось польских машин?

— Да ненадежные они и бензина жрут, не напасешься! А об отделке я и не говорю, — покачал головой шофер.

Лех насупился и не проронил больше ни слова. Расплатившись точно по счетчику, хлопнул дверцей и торопливо зашагал к тридцатиэтажному серому зданию со сверкающей надписью «Дейче Банк» под самой крышей.

В вестибюле он подошел к большой черной доске, на которой золотыми буквами были выведены названия фирм, компаний и представительств, офисы которых располагались в здании, и стал ее внимательно изучать. Потом круто повернулся и быстро вышел на улицу. Не оглядываясь, нырнул в подземный переход.

На углу улиц Пилсудского и Пшибышевского располагалась булочная, а сзади нее — сквер с десятком деревьев, кустарником и старой каруселью. Лех пересек пустынный в эту погоду сквер, поплутал в хитросплетениях проходных дворов еще довоенной постройки четырехэтажных домов и остановился перед одним из них, желтым с узкими окнами и белыми кружевными занавесками.

Мазовецкий решительно толкнул дверь подъезда, одним духом взлетев на четвертый этаж. Пять раз требовательно постучал в обшарпанную дверь с облупившейся коричневой краской.

Несколько секунд Леха внимательно разглядывали в глазок, потом дверь распахнулась. В прихожей стоял Тадеуш Бальцерович — мрачный поляк с большой черной бородой.

Лех пожал ему руку, и Тадеуш провел его в маленькую комнатку без окон рядом с кухней, которая, казалось, была надежно изолирована от внешнего мира.

Там Мазовецкого уже ожидали остальные члены боевой террористической группы: Яцек Михник, Войцех Куронь, Бронислав Герек и единственная женщина, стюардесса авиакомпании «ЛОТ» — Анна Карбовская.

Лех не без удовольствия поглядел на ее тоненькую фигурку, но, сочтя фривольные мысли неуместными в этой обстановке, поспешил приступить к главному:

— Сегодня утром Гельмут Фишер выступил перед членами «Союза изгнанных» в Мюнхене. Место он выбрал не случайно. Этот город — колыбель фашизма, родина гитлеровского плана «Дранг нах Остен». Речь немецкого канцлера изобиловала реверансами в сторону Польши, общеевропейского процесса мирного сотрудничества и нерушимости послевоенных границ, но… с чего бы он стал выступать в Мюнхене, да притом перед неофашистами, если бы действительно уважал Польшу?

— Итак, ясно: реваншизм все больше овладевает умом Фишера, — резко бросил Тадеуш Бальцерович.

— Мне кажется, он мечтает уже о завоевании нашей страны, — пробурчал Куронь.

Лех не хотел тратить время на пустую дискуссию.

— Надо принять решение. Мы объединились в нашу организацию, вдохновленные великими идеями защиты суверенитета и территориальной целостности Отчизны. Очевидно, что от теперешней объединенной Германии можно в любой момент ожидать покушения на свободу, независимость и территорию нашей Родины. Что мы должны предпринять в такой ситуации? — требовательно спросил он.

В комнатке воцарилось напряженное молчание. Куронь нервно закурил. Бальцерович, сидевший на продавленном диване слева от него, замахал рукой, разгоняя дым.

— Предлагаю вынести смертный приговор Фишеру, — прозвучал чистый голос Анны.

— Я согласен, — поспешил заявить Бальцерович. Он был давно безнадежно влюблен в красивую стюардессу. Даже бороду отпустил: ведь Анна как-то упомянула, что ей нравятся бородатые мужчины. — Гельмут Фишер — не только главный поборник современного «Дранг нах Остен». Он символ стремления немцев к аннексии Польши. Ликвидируем его, и горячие головы в Германии надолго призадумаются.

Лех пытливо обвел взглядом лица присутствующих. Однако никто из них больше не произнес ни слова.

— Есть еще вопросы? — Все продолжали молчать. — Хорошо. Тогда пусть каждый обдумает предложение Анны. Встретимся через две недели. Вся информация через бармена «Принца».

Лех Мазовецкий поднялся с обшарпанного венского стула и вышел из комнатки. Он немного задержался в прихожей, пропустив вперед Анну. Вслед за ней порывался проскользнуть Бальцерович, но Лех задержал его:

— Пойдешь после Куроня…

Тадеуш беспрекословно подчинился. Когда он вступал в организацию Леха, тот предупредил его: за неповиновение руководителю — смерть.

Лех Мазовецкий последним вышел из квартиры. Ее хозяин, Бронислав Герек, защелкнул все три замка.

Солнце так и не появилось на покрытом тучами небе. Во влажном воздухе, который словно саван окутал улицы Варшавы, стоял смог от автомобильных выхлопов и чада многочисленных фабрик и заводов. После того, как Польша перешла к рыночной экономике, они росли в Варшаве, словно грибы после дождя. На установку фильтров и очистных сооружений не хватало средств. Проклиная в душе экономический прогресс, три миллиона варшавян были вынуждены дышать отравленным воздухом.

Потратив пятнадцать минут на то, чтобы основательно поплутать по скверам, проходным дворам и узким улочкам, Мазовецкий вышел на широкую аллею Свободы и подошел к автобусной остановке. Через пару минут, натужно воя, подъехал большой автобус. Стояла середина дня, но несмотря на рабочий день, автобус был набит битком.

Леха зажало между толстухой в синем платье и молоденьким студентом с большим портфелем, набитым книгами, который больно врезался Леху в бок.

Через три остановки Лех пробился к выходу. Вместе с волной пассажиров его буквально вынесло из автобуса. Потный и злой, Мазовецкий вошел в здание газетно-журнального комплекса. Кивнул вахтеру. Тот знал Леха в лицо и не потребовал пропуска.

Поднявшись на лифте на четвертый этаж, Мазовецкий повернул направо. В конце длинного коридора находилась редакция журнала «Сейчас», где он работал.

Миновав стеклянные отсеки, в которых трудились репортеры и обозреватели журнала, Лех толкнул дверь с надписью «Отдел иллюстраций». Это было сердце журнала. «Сейчас» специализировался на светской хронике, но освещал жизнь не только коронованных особ и приближенных к ним лиц. В центре внимания журнала находились известные спортсмены, литераторы и даже проститутки. Естественно, все эти материалы были немыслимы без фотографий. Их и поставлял Лех в числе двенадцати других репортеров.

Мазовецкий молча прошел на свое рабочее место и включил компьютер. Найдя нужный файл, стал просматривать отснятый накануне материал. Форвард варшавской «Полонии» женился на манекенщице из Кракова, и Лех истратил на эту пару две кассеты. Сейчас ему предстояло выбрать три хороших снимка, из которых редактор, может быть, поставит в журнал один.

За соседним столом работал Дитрих Корона. На самом деле его звали Матеуш, но год назад он сменил имя. Однако Лех принципиально называл его по-старому.

Дитрих-Матеуш улыбался во весь рот. Заметив, что Лех кончил работу, он нагнулся к нему и радостно хлопнул по плечу:

— Старик, у меня новость! Завтра еду в Мюнхен. Отправляют в командировку.

«Пиво „Августинер“ мюнхенских монахов — лучшее в мире», — вспомнил Лех слова автомеханика.

— Там пройдет презентация книги Гюнтера Брауна «Польский характер». Шеф велел сделать три снимка. Текст пойдет на полторы полосы!

— Я ее знаю. Клеветническая книга, — присвистнул Лех. — Изображает поляков как нацию сплошных бездельников и фантазеров, падких на легкую наживу.

— Из-за того, что тебя подержали несколько месяцев за решеткой, не стоит так нападать на немцев, — поджал губы Дитрих. — Не так уж плохо было тебе в заключении. За фоторепортаж «Варшавская тюрьма изнутри» ты получил солидную премию — две моих месячных зарплаты!

Лех промолчал. Ему не хотелось вступать в спор с Дитрихом. «Если наши единомышленники придут к власти в Польше, его повесят за ноги на первом же фонарном столбе», — подумал он с холодной яростью.

— Короче: я хотел пригласить тебя в пивную. Выпить за мою командировку, — примирительно проговорил Дитрих.

— Хорошо. Отправлю снимки главному и пойдем, — кивнул Лех, выключая компьютер.

Франция (Париж)

— Не волнуйся. Не волнуйся! — повторял директор цирка «Монплезир», нежно поглаживая правую руку Веры.

Рука молодой женщины время от времени вздрагивала, лицо ее побледнело, а глаза лихорадочно блестели. Франсуа Тюренн догадывался, что Вера волнуется безмерно. «Скорей бы уж объявили ее выход, — подумал он. — Только это может спасти ее. Или погубить…»

Словно в ответ на его мысли зажглась зеленая лампочка.

— Вперед! — энергично воскликнул Тюренн и отечески подтолкнул девушку.

— Вера Наумофф! Российская амазонка! — звонко выкрикнул шпрехшталмейстер в белом с серебряными блестками костюме. Публика замерла в ожидании.

«Если она провалит номер, я погиб», — подумал Тюренн. Его высокий с залысинами лоб покрылся холодным потом. Выступление Наумовой было гвоздем программы его цирка и, если ее постигнет неудача, публика этого не простит… Нет, о таком лучше даже не думать!

Вот уже полгода, как «Монплезир» лихорадило. Франсуа Тюренн мучительно доискивался до причин плохой посещаемости своего заведения, но не мог их найти. Между тем, доходы падали, и из цирка стали один за другим уходить лучшие артисты. «Монплезир» попал в заколдованный круг: для того, чтобы поправить дела, надо давать аншлаги. Но цирк лишился талантов и каждое новое выступление было бледнее и хуже предыдущего.

Ссуда, которую Тюренну после унизительных просьб выдали в одном из парижских отделений банка «Лионский Кредит», позволила продлить агонию. Но не надолго. Не прошло и месяца, как злой рок, подобно мечу из библейского Апокалипсиса, вновь повис над «Монплезиром»

Тут-то и пришла Вера, двадцатилетняя выпускница Московского училища циркового искусства, два месяца назад уехавшая из неспокойной России.

Но в Кельне, куда она приехала по приглашению, ей предложили… чистить лошадей. Никто в Европе не знал ее как цирковую артистку и даже мысли не допускал о том, чтобы выпустить на арену.

С небольшой суммой денег, которую она имела, продав все, что у нее было в России, Вера кинулась в Италию. Но и там ей не удалось продвинуться на цирковом поприще. Более того, девушка вообще осталась без работы. Таких, как она, здесь своих хватало…

Тогда Вера, посчитав, что традиционным приютом русских эмигрантов всегда была Франция — тут жили и Иван Бунин, и Михаил Ларионов, и Сергей Лифарь, — направилась в Париж. Но и здесь отказ следовал за отказом. Лишь на пару месяцев ей удалось устроиться на конюшню, опять же ухаживать за лошадьми.

На цирк Тюренна Вера набрела случайно. Она шла по набережной, дожевывая круасан, купленный на последний франк, уже ни на что не надеясь и неожиданно увидела вывеску: «Всемирно известный цирк „Монплезир“. И Наумова решила в последний раз попытать свое счастье.

Сегодня Тюренн предоставил ей такой шанс. Лошадь, на которой собиралась выступать Вера — белая кобыла по кличке Луиза — была его лучшей, да впрочем и единственной. Остальных пришлось распродать по дешевке…

Хозяин «Монплезира» подошел к занавесу, в котором было вырезано маленькое окошечко, и с бьющимся сердцем стал наблюдать за Верой.

Луиза вынесла Наумову на середину арены и заученно встала на дыбы, зная, что получит за это кусок сахара. Затем наездница пустила лошадь галопом вдоль деревянного барьера арены. С непривычки у Веры закружилась голова, но она взяла себя в руки и выполнила первый трюк — скользнула под брюхом у Луизы, взобравшись на круп с другой стороны.

Не более шестидесяти зрителей, соблазнившиеся дешевыми билетами цирка, ждали продолжения.

Теперь Вера соскочила с лошади, потом вновь поравнялась с ней и легко прыгнула в седло. Затем она повторила этот маневр. Несколько раз спрыгивала на ходу и, не выпуская из рук поводья, отталкивалась от земли, снова опускаясь в седло.

Раздались жидкие аплодисменты. Предстояло перейти к самому главному, чтобы заставить зрителей, замерев от восторга, устроить наезднице настоящую овацию.

Вера, спрыгнув с крупа Луизы, замерла на месте. Дождалась, пока лошадь, сделав круг, поравнялась с ней, сильным движением послала свое тело вверх и встала на седле. Потертая кожа ерзала под пятками, и Вера с трудом удержалась. Несколько секунд лошадь и всадница мчались по кругу. Потом наездница, сделав в воздухе двойное сальто, приземлилась прямо на середину маленькой арены.

Зрители захлопали энергичнее, и Вера почувствовала себя уверенней, тело снова стало податливым и эластичным. Дождавшись, когда Луиза приблизится к ней, она вновь вскочила на круп и на этот раз, набрав в легкие как можно больше воздуха, исполнила тройное сальто.

Аплодисменты переходили в овацию, и Тюренн успокоенно разжал стиснутые до синевы кулаки.

Вера трижды скользнула под брюхом у лошади, снова уселась в седло и закончила свое выступление новым тройным сальто, спрыгнув с крупа Луизы на покрытый дешевым бархатом дощатый помост арены. Она намеренно не стала группироваться, распрямив тело от шеи до кончиков носков. Сальто получилось идеальное, словно в замедленном видеоповторе.

Зрители вскочили на ноги и хлопали до боли в ладонях и звона в ушах. Вера села на лошадь и, удерживая поводья левой рукой, правой посылала воздушные поцелуи публике.

Въехав за кулисы, она без сил повалилась в заботливо подставленные руки Франсуа Тюренна. Осторожно положив Веру на подстилку из соломы, хозяин «Монплезира» побежал за «Кока-колой» и шоколадом.

Германия (остров Майнау)

Черный бронированный «мерседес» с зеленоватыми пуленепробиваемыми стеклами притормозил у невысоких железных ворот. Они проворно распахнулись, освобождая проезд. «Мерседес» не спеша покатил по узкой дорожке, посыпанной мелким белесоватым гравием, хрустевшим под упругими шинами автомобиля.

Машина остановилась у входа в небольшой изящный замок, построенный в стиле барокко. Раньше он принадлежал великим герцогам Баденским, а теперь его превратили в летнюю резиденцию немецкого канцлера.

Шофер и охранник выпрыгнули из автомобиля, сопроводив министра иностранных дел Германии Курта Шпеера до подъезда.

Пять минут спустя ворота снова распахнулись. Появился второй черный «мерседес» с министром обороны и вооружений Германии Отто фон Мольтке.

Майор Штреземан,

— В течение двух часов на остров не должна проникнуть ни одна живая душа!

Его подчиненные немедленно защелкали многочисленными тумблерами на находящихся перед ними пультах. Низкая железная ограда, окружавшая замок, поднялась сразу на два метра. Полиция перекрыла шлагбаумами близлежащие дороги, ракетная система ПВО острова Майнау была приведена в боевую готовность, а на подернутой рябью глади озера Бадензее появились два сторожевых противолодочных катера серо-стального цвета.

На стене перед майором Штреземаном засветилась огромная электронная карта Майнау. Он взял в руки чашечку кофе и, прихлебывая мелкими глотками горячий напиток, стал внимательно следить за обстановкой.

* * *

— Прошу вас, — сказал энергичный мужчина в военной форме без знаков различия.

Отто фон Мольтке, заложив руки за спину, проследовал за ним. Они шли длинным коридором, стены которого украшал саксонский фарфор XIII века — тарелки и сырные доски. Коридор вывел их во внутренний дворик замка, год назад покрытый стеклянной крышей. Теперь здесь была оранжерея.

Среди тропических растений и цветов уже прохаживались Фишер и Шпеер. Канцлер держал в руках только что сорванную орхидею, небрежно комкая ее пальцами. Цветок распространял пьянящий аромат.

Увидев фон Мольтке, Фишер воскликнул:

— Ну вот и прекрасно, все в сборе!

Поигрывая орхидеей, он направился в обеденный зал. Шпеер и фон Мольтке, отстав от канцлера на полшага, последовали за ним.

Зал был таким огромным, что стол, накрытый на четыре персоны, казался игрушечным. Потолок покрывала голубая голландская плитка с изображением судов, дельфинов, тритонов, нереид и сцен морских сражений, вывезенная одним из великих герцогов Баденских из Роттердама.

Стены украшали портреты великих герцогов и герцогинь и гербы германских князей конца XVIII века, когда Германия была поделена на триста с лишним княжеств. Несмотря на огромные размеры зала, гербы пришлось вешать в три ряда.

Фон Мольтке и Шпеер церемонно поцеловали руку жене канцлера Эмме, вышедшей к ним в длинном вечернем платье из черного бархата. Эмма очень следила за собой, систематически занималась спортом: ходила на лыжах, ездила на велосипеде и плавала. Неделю назад она завершила курс омоложения в частной клинике недалеко от Лозанны, сделала подтяжку лица и в пятьдесят пять выглядела тридцатипятилетней.

Шпеер и фон Мольтке уселись напротив канцлера с супругой. Официант, также, как и все служащие замка, одетый в военную форму без знаков различия, подал «регенсбургеры» — короткие толстые сосиски, нафаршированные ароматическими травами. Его помощник расставил перед обедающими маленькие фарфоровые стаканчики с горчицей и хреном.

Фон Мольтке при виде сосисок поджал губы. Этот прусский аристократ не скрывал своего пренебрежения ко всему баварскому. Фишер, коренной баварец, знал это, но желая поддразнить Мольтке нарочно угощал его «регенсбургерами»…

Появилась тележка с бутылками и хрустальными бокалами, на которых сразу же заиграли лучи солнечного света, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые окна.

— «Блауэр Шпэтбургундер», — объявил Фишер, бросив быстрый взгляд на бутылку, которую ловко откупоривал официант. — Из вюртенбергского винодельческого региона. Виноградник расположен на берегах Неккара. Отличное вино!

— Нет, нет! Только не красное! — резко остановил официанта фон Мольтке. — Предпочитаю белое вино.

Канцлер ехидно улыбнулся. Он продолжал дразнить министра обороны и вооружений, прекрасно зная, что тот обладал завидным аппетитом, а за годы полевых учений привык к грубой пище, не ограничивал себя и в любом спиртном. Но здесь фон Мольтке хотел показать, что ничто не может поколебать его впитанного с молоком матери презрения ко всему баварскому.

Встретившись взглядом с глазами официанта, застывшего как хорошая гончая, канцлер едва заметно кивнул. Бокал фон Мольтке тут же наполнили «Рейнрислингом».

— За Германию! — провозгласил традиционный тост Фишер.

— За Германию… в каких границах? — пожелал уточнить министр иностранных дел.

— Максимально возможных! — воскликнул канцлер, и «Блауэр Шпэтбургундер» забулькал у него в горле.

За «регенсбургером» последовал другой баварский деликатес — запеченная с миндалем рыба «фельшен», разновидность лосося. Ее выловили в Бадензее за полчаса до того, как поджарить в духовке.

«Фельшен» полагалось запивать баварским белым «Меерсбургером», однако фон Мольтке упрямо тянул свой «Рейнрислинг». Министр подносил к губам бокал в форме луковицы с обрезанным верхом. Пузырьки, поднимавшиеся на поверхность, били в нос и распространяли нежное благоухание. Насладившись им в течение нескольких секунд, фон Мольтке опрокидывал бокал.

Он почти ничего не ел. То ли баварская пища была ему в принципе противна, то ли министр не желал перебивать ее запахами изысканный аромат вина.

А официант уже расставил тарелки со «швайншаксен» — жареной свиной ножкой. Фон Мольтке для виду поковырял ее ножом, съел маленький кусочек и снова обратил все внимание на вино.

— Вы совсем ничего не едите. Не заболели ли? — озабоченно нагнулся к нему канцлер.

В глазах Фишера заплясали веселые огоньки.

— Нет. Я здоров. Но, видимо, совершил ошибку, пообедав перед тем, как приехать сюда, — сухо ответил министр.

— Тем лучше! — неожиданно воскликнул канцлер. — Это дает нам возможность, не откладывая, поговорить о делах!

Шпеер отодвинул от себя тарелку с недоеденным «швайншаксеном» и обратился в слух.

— Я хотел посоветоваться с вами относительно германской политики в польских делах. — Канцлер вытер рот салфеткой и дождался, пока его бокал вновь не наполнят вином. — Моя речь в Мюнхене вызвала неоднозначную реакцию…

Он испытующе посмотрел на собеседников. Канцлеру хотелось выслушать их мнение.

— Да. Поляки прямо обвинили вас в том, что ваша речь в Мюнхене — прямой призыв к объявлению войны Польше, — заметил Шпеер.

— А что скажете вы, фон Мольтке? — живо повернулся к министру Фишер.

— Во время второй мировой войны Польша стала немецкой за тридцать шесть дней. Война была объявлена 1 сентября, а уже 6 октября эта страна стала частью германского рейха. Думаю, сейчас на оккупацию Польши бундесверу понадобится максимум три дня.

— Три дня?!

Фишер подался вперед. Его лицо изобразило крайнюю заинтересованность.

— За полвека усовершенствовались коммуникации. Польша покрыта сетью дорог, аэродромов. А наши войска способны быстро двигаться… Варшавского пакта более не существует и Россия нам не помеха. Помимо этого, население деморализовано дороговизной жизни, некомпетентностью правительства. Военная разведка пришла к выводу, что, если социально-экономическая ситуация в стране не изменится, поляки будут рады приходу к власти Германии. Уже сейчас там ведутся настойчивые разговоры о том, что неплохо бы злотый заменить на сильную германскую марку… — глаза министра обороны и вооружений хищно блеснули.

— Словом, вы предлагаете продумать вопрос об оккупации Польши? — усмехнулся Фишер.

На самом деле ему было не до смеха. Гельмут Фишер понимал: так же, как фон Мольтке, в Германии думают многие. Пока он выпускает из котла пар тем, что произносит двусмысленные речи, намекает на возможность нового наступления на Польшу. Но ведь придет время, когда от него потребуют определиться окончательно… И если его выбор не устроит фон Мольтке и ему подобных, быть может, придется уйти с политической арены!

— Можно называть это по-разному: «оккупация», «восстановление исторической справедливости», «воссоединение Германии», — пожал плечами фон Мольтке. — Дело не в названии. Мы не философы.

— Тогда… кто же мы?

Шпеер то ли хотел вызвать фон Мольтке на дискуссию в присутствии канцлера, то ли и в самом деле растерялся.

— Наша наипервейшая задача — выражать национальные интересы Германии. — Голос фон Мольтке звучал сурово, почти вдохновенно. — А сейчас эти интересы требуют распространения юрисдикции берлинского правительства на польские земли. Как можно добиться этой цели? Экономическими средствами? Возможно, но сомнительно. Политическими и дипломатическими? Еще сомнительнее. Значит, остаются военные. Как говорил Бисмарк, когда дипломаты и торговцы замолкают, в разговор вступают пушки.

— Но поймет ли вас немецкий народ? — впервые за все время подала голос Эмма Фишер. — Я помню, кто-то из великих сказал: «Не может быть свободным народ, угнетающий другие народы…» Неужели вы беретесь отыскать немцев, готовых добровольно расстаться со своей свободой?

— Мадам! Это изречение принадлежит какому-то англичанину. Обратите внимание: оно было произнесено в шестидесятых годах нашего столетия. То есть в тот момент, когда от некогда великой Британской империи откалывались уже не Индия, Сингапур или Австралия, а слаборазвитые африканские страны! Вы улавливаете мою мысль? Англичане испытывали небывалый позор. Но, поскольку это нация завистников, они постарались сделать все, чтобы не дать возможности другим народам создать свою великую империю.

— Слишком фантастическая версия, — неуверенно хмыкнул Шпеер.

Фишер недовольно прищурился. Он давно заметил, что в присутствии фон Мольтке более слабый по характеру министр иностранных дел, как правило, теряется.

— Она легко доказуема! — вскричал фон Мольтке. — Ответьте-ка на простой вопрос: где нашли приют, убежище и кусок хлеба революционеры-коммунисты Карл Маркс и Фридрих Энгельс? В капиталистической Великобритании. А ведь это авторы «Манифеста коммунистической партии», объявившие «священную войну» частной собственности! Почему же англичане терпели их на своей территории? Да потому, что своими коммунистическими проповедями Маркс и Энгельс успешно подрывали устои могучих государств. Они натравливали рабочих на правящие классы, на интеллигенцию, на дворян, а в результате — гражданская война. Затем они заставляли рабочих экспроприировать землю у крестьян и насильно объединять их в коммуны. Измученное войной граждан против граждан государство начинало элементарно вымирать. Тут-то и выходили на сцену англичане. Они не вели гражданских войн, не проводили у себя коллективизацию фермеров и диктовали волю странам, ступившим на гибельный путь коммунистических экспериментов. Так они поступили с Россией и странами Восточной Европы.

Произнеся эту длинную тираду, фон Мольтке отпил еще «Рейнрислинга». Щеки министра обороны и вооружений покрылись румянцем, в уголках глаз затаился лихорадочный блеск.

«А ведь он просто пьян, — внезапно осенило канцлера. — Конечно! Пил на пустой желудок — и захмелел!»

Поняв, почему фон Мольтке стал произносить такие легкомысленные и задиристые речи, канцлер словно прозрел.

— Конечно, бывшие немецкие земли, ныне вошедшие в состав Западной Польши, всегда будут оставаться больным вопросом германо-польских отношений. Но я думаю, что нам просто нет смысла воевать с Польшей из-за этих, да и других земель, — веско заявил он. — Мы можем закабалить ее экономически. И получить куда большую прибыль, чем если бы польская территория стала принадлежать нам после успешного завоевательного похода!

Министр иностранных дел согласно кивал головой. И даже не из подобострастия, а просто потому, что рассуждения канцлера полностью отвечали его собственным взглядам.

Фон Мольтке хотел возразить Фишеру, но канцлер уже властно поднял руку. К нему подбежали двое молодых людей. Фишер протянул руку — сначала фон Мольтке, затем Шпееру:

— Спасибо за компанию, — сказал он. — Было очень приятно пообедать и побеседовать в вашем обществе!

Министры с должным почтением потрясли руку властного канцлера и приложились к наманикюренным пальчикам Эммы Фишер. Охрана проводила их до двери.

После обеда канцлер с женой ушли отдохнуть в свои покои, а вечер провели в кабинете Фишера.

Гельмут стал листать документы, требовавшие его подписи, а Эмма с томиком Гете в руках удобно пристроилась в углу.

Над островом задули прохладные ветры. Они несли холод с покрытых снегом пиков швейцарских, немецких и австрийских Альп. Расторопные слуги, угадывавшие любое желание хозяина, немедленно растопили камин. Весело затрещали березовые дрова: в кабинете стало тепло.

Внезапно канцлер отложил бумаги и подошел к жене:

— Не возражаешь, если я включу музыку?

Эмма кивнула. Фишер подошел к музыкальному центру и поставил лазерный диск второго акта оперы Вагнера «Кольцо Нибелунга». Первый он уже слушал.

Кабинет наполнился величественными звуками гениальной музыки. Умельцы «Сименса» сконструировали такую акустическую систему, что в кабинете канцлера возникала полная иллюзия концертного зала или оперного театра.

Музыка Вагнера увлекла и Эмму. Она заложила страницу «Страданий юного Вертера» и стала слушать, раскачиваясь в такт льющимся из динамиков звукам. Потом неожиданно спросила:

— У тебя напряженные отношения с фон Мольтке только потому, что он милитарист?

— Да нет. Дело в том, что прежде всего я — баварец, а он из рода прусских юнкеров. В прошлом году я был в Лондоне. Англичане мне много рассказывали, как они враждуют с шотландцами. Но это — детские игры по сравнению с той ненавистью, которую питает пруссак к баварцу!

— Откуда она… эта ненависть?

— Тебе не понять. Ты ведь родилась в Нижней Саксонии.

Поняв по растерянному лицу жены, что она неудовлетворена ответом, канцлер смягчился:

— Ну, хорошо. Попробую растолковать. В XVIII веке пруссаки в очередной раз заманили простодушных баварцев в очередную свою антиавстрийскую коалицию. При этом, разумеется, как обычно, кричали, что пекутся прежде всего об интересах своих южных соседей, благополучию которых будто бы смертельно угрожает Вена… А когда наступил час решающей битвы с австрийцами, прусские командиры, руководившие боем, поставили в первую линию неопытных баварцев, многие из которых были вооружены только вилами! Тысячи их погибли. Вот в чем корни вражды.

— Но ведь эта злосчастная битва случилась так давно…

— Не в ней дело! Она — только один из множества примеров вероломства пруссаков.

Разговор прервался. Слышны были лишь величественные аккорды «Кольца Нибелунга».

— Пруссаки гордятся своей королевской династией, этими выскочками Гогенцоллернами, — неожиданно хмыкнул канцлер. — При этом забывают, что баварская династия — Виттельсбахи — намного древнее!

— Но ведь два последних Виттельсбаха были попросту сумасшедшими, — укоризненно посмотрела на мужа Эмма. — Людвиг Второй Баварский понастроил кучу замков, которые истощили его казну!

— Глупости! Получилось, как говорят немцы, «Glück im Unglück» — «Не было счастья, да несчастье помогло»! Благодаря выстроенным Людвигом Вторым замкам туристические агентства зарабатывают сейчас миллионы. А уж если говорить о причинах жалкого состояния баварской казны, то начинать надо с Вагнера. Ведь именно на содержание великого композитора ежегодно утекала целая река баварского золота. Зато как оправдали себя эти инвестиции!

Германия (Бонн)

На следующий день после обеда в бывшем замке великих герцогов Баденских на острове Майнау Отто фон Мольтке позвонил Шпееру.

Министр иностранных дел сделал знак своему заместителю, чтобы тот перестал зачитывать параграфы аналитического доклада, посвященного положению в Гватемале.

— Я слышал, вы недавно приобрели охотничье ружье, — сказал фон Мольтке.

— Да, — пробормотал удивленный Шпеер.

Он даже позабыл поинтересоваться, откуда у министра обороны и вооружений такие точные сведения.

— Я знаю место, где его можно опробовать. Это лес в окрестностях военно-воздушной базы около Франкфурта-на-Одере.

Губы Шпеера скривились. Он слишком хорошо знал базу немецких ВВС, год назад построенную возле этого города. Поляки выразили тогда официальный протест против строительства базы в непосредственной близости от польско-германской границы. А когда строительство было завершено, база постоянно упоминалась министерством иностранных дел Польши как свидетельство антипольских акций Германии.

— Разве рев реактивных двигателей не распугал все зверье в окрестностях? — осторожно осведомился он.

— Взлет и посадка идут не со стороны леса, да и шум теперь не такой, как раньше, — успокоил его фон Мольтке. — Инженеры «Сименса», «Мессершмитт-Бельков-Блома», «Дорнье» и «Мерседеса» разработали новое поколение почти бесшумных самолетов. Франкфуртская база первой получила такие машины!

— Когда вы собираетесь ехать?

— Не будем откладывать. Завтра в одиннадцать я заеду за вами.

* * *

Гельмут Фишер работал в своем боннском кабинете с раннего утра. Папка с делами, которые ему требовалось решить, уже значительно уменьшилась в размерах.

В соседней комнате замерли в ожидании операторы правительственной связи. Как только им вручали очередное распоряжение Фишера, они немедленно передавали его по линиям в соответствующе министерство или канцелярию.

Несколько вопросов требовали консультации с министром иностранных дел. Фишер протянул руку к селектору и вызвал Шпеера, однако в телефонной трубке раздались лишь продолжительные гудки.

Фишер нажал кнопку вызова помощника:

— Разыщите Шпеера и свяжите меня с ним!

Через пять минут ему позвонили:

— Шпеера ни в министерстве, ни дома нет. Нам не удалось установить, где он сейчас находится…

Рука канцлера, сжимавшая трубку, на мгновение застыла в воздухе. Затем он решительно набрал номер телефона шефа Службы безопасности Генриха Роммеля:

— Генрих! Срочно разыщи Шпеера!

Фишер не успел еще прочитать очередной бумаги, как зазвонил зуммер прямой линии связи с Роммелем.

— Военный вертолет со Шпеером приземлился сейчас в охотничьем угодье министерства обороны и вооружений в окрестностях авиабазы под Франкфуртом. На Одере, — поспешил уточнить Роммель. Не дождавшись ответа, он спросил: — Так вызывать министра на связь?

— Не стоит отрывать его от охоты, — пробормотал Фишер.

Но трубку не положил. Роммель слышал его слегка учащенное дыхание.

— Сможешь прибыть сейчас ко мне? — спросил канцлер.

Роммель словно ждал этого вопроса и тут же ответил:

— Буду через десять минут.

В целях безопасности и большей выживаемости в случае ракетного или ядерного удара все правительственные здания в Бонне располагались на значительном расстоянии друг от друга. Если официальная резиденция канцлера находилась в центре города, то Роммель вместе со своей командой облюбовал замок в окрестностях. Этому дворцу было менее ста лет от роду, но он представлял собой точную копию одного из средневековых рыцарских замков. Впрочем, Роммелю хватило десяти минут, чтобы министерский «мерседес», распугивая сиреной машины и прохожих, доставил его в президентский дворец.

Убедившись, что двери кабинета надежно заперты, Фишер прямо спросил Роммеля:

— Месяц назад я поручил тебе создать такую систему наблюдения за всеми членами моего правительства, которая дала бы мне возможность знать о настроениях и планах каждого из них. Эта задача выполнена?

— Лишь частично, — покачал головой Роммель. — К сожалению, не удалось организовать слежку за фон Мольтке. Ребята из военной разведки и контрразведки пресекают любые наши попытки наблюдать за поведением их шефа…

Канцлер скрипнул зубами:

— Я был бы готов отменить наблюдение за всеми членами правительства, если бы это дало хоть один шанс установить слежку за фон Мольтке.

Роммель лишь красноречиво развел руками.

— Даю тебе месяц сроку, — жестко проговорил канцлер. — Не сможешь установить слежку за Отто, подыскивай себе другую работу.

Роммель хотел возразить, но, натолкнувшись на тяжелый взгляд канцлера, понял, что это бесполезно.

— Я не могу ничего обещать, но попробую, — пробормотал он.

Фишер выразительно пожал плечами:

— Я сказал: месяц ровно.

Уткнувшись взглядом в бумаги, он дал понять, что аудиенция окончена. Роммель поспешил выйти из кабинета.

* * *

Шпеер вернулся в министерство лишь к пяти часам. Помощник с порога кинулся к нему:

— Господин Фишер просил немедленно связаться с ним!

Министр позвонил канцлеру. Фишер хотел встретиться с ним, чтобы обсудить ряд вопросов.

— Я должен прибыть сейчас же? — уточнил Шпеер.

— Особой срочности нет. Но лучше не затягивать.

В своем кабинете канцлер долго и въедливо говорил об отношениях Германии с ЮАР. Шпееру пришлось напрячь всю свою память, чтобы не допустить оплошности и ответить на все детальные вопросы Фишера. Чувствовалось, что канцлер основательно изучил проблему и ориентируется в ней совершенно свободно.

Поэтому Шпеер не смог скрыть вздоха облегчения, когда канцлер наконец захлопнул папку с документами.

— Кофе? Или чего-нибудь покрепче? — спросил Фишер.

Шпеер взглянул на часы.

— Можно и покрепче…

— Охота прошла удачно? — поинтересовался канцлер, дождавшись, пока помощник внесет в кабинет серебряный поднос с бутылкой малинового бренди «Химбеергайст» и удалится.

— Да, — оживился Шпеер, — я убил оленя!

— Итак, ваша супруга приготовит сегодня на ужин оленину?

— Конечно! Только не сама же она станет ее жарить. Об этом позаботится повар фон Мольтке.

— Вот что значит военные! — с чувством воскликнул Фишер. — Умеют, черти, жить!

Шпеер, отхлебнув несколько глотков бренди, похвалил напиток:

— Отличное вино! Мне оно нравится куда больше, чем французские «Камю» или «Курвуазье».

Фишер слегка насупился. Он хотел вызвать Шпеера на разговор об охоте, но министр ловко ушел от ответа. Тогда канцлер решил предпринять лобовую атаку:

— Во время охоты, полагаю, вы не только смотрели в прорезь прицела своего ружья, но и беседовали с фон Мольтке. Если не секрет, какие политические проблемы он поднимал?

Шпеер потупился:

— Вообще-то мы говорили в основном об охоте. Какими патронами лучше стрелять в оленя, а какими — в медведя. А ведь фон Мольтке убил медведя! — министр замялся, потом еле слышно произнес: — Затрагивался лишь один политический вопрос — о вашей безопасности.

— Кажется, мне никто не угрожает, — прищурился канцлер.

— А Отто считает, что человек, сидящий на бочке с порохом, у которой подожжен фитиль, находится в большей безопасности, чем вы!

— Откуда он это взял?!

— Такой вывод он сделал, основываясь на сводках, которые поставляет ему ведомство военной разведки и контрразведки, — вздохнул Шпеер.

— Ну, и откуда же исходит такая угроза?

Крылья носа канцлера дрогнули.

— От польских националистов. Некоторые ультранационалистические группы в Польше рассматривают вас как символ стремления Германии к оккупации их страны. Отто сказал, что за последний год возникло по меньшей мере три заговора против вас. Он предложил мне поставить на ближайшем заседании кабинета министров вопрос об усилении вашей охраны!

— Ладно, — оборвал его канцлер, — заговоры с целью убийства, козни польских националистов и так далее должны интересовать Службу безопасности. Но не нас с тобой. Давай лучше выпьем еще по рюмке «Химбеергайста»!

Когда Шпеер ушел, канцлер позвонил Роммелю:

— Надо срочно переговорить. С глазу на глаз!

У Роммеля сразу испортилось настроение. Он решил, что Фишер захотел снова устроить ему головомойку. Однако, вопреки ожиданиям шефа Службы безопасности, канцлер даже не вернулся к вопросу организации слежки за фон Мольтке и спросил совсем о другом:

— Твоей службе что-нибудь известно о заговорах с целью устранения канцлера Германии?

— У нас или в других странах?

Роммель осторожничал и не спешил с ответом.

— В других странах, — буркнул канцлер.

— Кое-какие попытки в этом направлении предпринимали группы радикально настроенных поляков.

— Почему мне об этом не докладывали? — не предвещавшим ничего хорошего голосом спросил Фишер.

— Мы посчитали нецелесообразным отвлекать ваше внимание на разные пустяки, — неожиданно спокойно ответил Роммель. — Так называемые «заговоры» оказываются на деле баснями, которыми тешат себя группки сумасшедших интеллигентов. У них нет ни денег, ни оружия, ни мозгов. Пару таких групп легко обезвредили польские власти. Допросы показали абсолютную несерьезность их действий, и участники «заговора» отделались восьмимесячным заключением. Вы можете в любой момент уволить меня, — с достоинством посмотрел прямо в глаза канцлеру Роммель, — но пока я нахожусь на своем посту, вам нечего беспокоиться. Так подсказывает моя интуиция, опыт и здравый смысл!

Канцлер на мгновение призадумался. «Пожалуй, я поторопился сделать вывод о его профессиональной непригодности, — решил он. — Парень честен, смел, нелицеприятен. Такой человек на посту шефа Службы безопасности в тысячу раз лучше подхалима, готового лишь смотреть в рот вышестоящему начальству и поддакивать каждой глупости!»

— Впредь я прошу коротко информировать меня о всех заговорах с целью покушения на мою персону, — негромко произнес канцлер. — Установление же эффективной слежки за фон Мольтке — по-прежнему задача номер один. — Фишер выдержал паузу и безжалостно заключил: — Только теперь я даю на это не месяц, а всего одну неделю.

Франция (Париж)

Вера Наумова и Франсуа Тюренн сидели на террасе ресторана «Оберж». В нескольких десятках метров внизу плескалась Сена. В чернильно-черной воде отражались лампы фонарей.

— Ты спасла меня от катастрофы, — положил свою большую теплую ладонь на узкое запястье Веры Тюренн. — Если бы не ты, мне пришлось бы бросать цирковое дело и подыскивать себе другую работу…

Вера промолчала. Подцепив серебряной вилкой кусочек «трите вовре» — форели в винном соусе, отправила его в рот. Запила глотком превосходного «Мюскаде».

Еще неделю назад циркачка фактически оказалась на грани голодной смерти и искренне высмеяла бы человека, который сказал бы ей, что она скоро будет сидеть в дорогом ресторане и поглощать изысканную пищу.

— Я купил для Луизы новую сбрую и седло. Все в серебряных и золотых блестках. Сегодня уже примерил. Смотрится эффектно! — донесся до Веры голос Тюренна.

Наездница отодвинула тарелку с «трите вовре» и попробовала «коке» — черный пудинг, напичканный всевозможными ароматными травами и пряностями. Вера различила тмин, гвоздику, корицу, мяту. Другие приправы были ей незнакомы.

— Завтра ты будешь выступать в новом зале. Я снял помещение рядом с музеем Орсэ. Триста зрительских мест. После хвалебных рецензий в парижских газетах оно будет заполнено до отказа!

Вера вздохнула:

— Я до сих пор с трудом верю, что все это — не сказка…

Незаметно подошедший официант наполнил бокалы и неслышно удалился.

— Выпьем за твой успех и за то, чтобы он сопутствовал тебе всегда! — взволнованно проговорил Тюренн.

Наумова улыбнулась, с готовностью чокнулась и осушила бокал.

* * *

Представление под крышей нового помещения прошло блестяще. Триста зрителей, заполнив все места, нетерпеливо ждали, когда на арену выйдет Наумова.

И она не подвела ожиданий своих поклонников. Выступала легко и раскованно. Казалось, лошадь и наездница представляют собой единое целое. Вера творила на арене все, что хотела: взлетала на круп Луизы и спрыгивала на ковер, прокрутив в воздухе сальто в три с половиной оборота; ездила на лошади задом наперед; скользила у нее под брюхом, чтобы потом грациозно усесться в седло и приветственно помахать зрителям рукой.

Когда номер закончился, Веру долго не отпускали за кулисы. Ей пришлось совершить три почетных круга, прежде чем аплодисменты поутихли.

За кулисами Веру встретил Франсуа Тюренн. Как только его дела пошли в гору, он сразу же купил себе несколько новых костюмов, побрился и сделал дорогую прическу. Лицо его округлилось и владелец цирка стал походить на преуспевающего дипломата.

Подав Вере руку, он помог ей сойти с лошади. Стоявший наготове конюх увел Луизу в конюшню. Теперь она получала тройную норму овса, в которую добавлялись витамины и вкусовые примеси. За ней ухаживал специально приставленный конюх. Он мыл Луизу, чистил скребком, расчесывал хвост и гриву.

— Я верил в то, что сегодняшнее выступление станет твоим триумфом, и не ошибся, — торжественно объявил Тюренн. — Тебе, Вера, на роду написано покорять сердца зрителей.

Вера устало улыбнулась. На арене она ощущала во всем теле необыкновенную легкость, но сейчас на нее навалилась тяжелая усталость.

Тюренн заметил это и ласково подтолкнул Веру в сторону артистической уборной:

— Прими душ, переоденься… Тебя ожидает сюрприз!

Отдохнув после представления, Вера и Франсуа отправились в Сен-Жерменский лес. Здесь Сена делала петлю. Мимо машины проплывали белоснежные дома буржуа. «Чем богаче человек, тем меньше в доме этажей, — подумала Вера. — Только миллионер может построить себе виллу на участке, где уместился бы небоскреб…»

Она опустила стекло, вдыхая запах свежей травы и цветов. Франсуа притормозил возле чугунных ворот. Несколько скрытых в траве фонарей подсвечивали их со стороны виллы.

— Восемнадцатый век, ручное литье, — кивнул Франсуа.

Ворота раскрылись, и он направил свое «рено» на дорожку, ведущую к дому.

Вера молчала. Сообщение о том, что богатый поклонник таланта наездницы пригласил ее на ужин, взволновало девушку. Месяц назад она прибыла во Францию почти без гроша в кармане. А теперь — известность, хвалебные рецензии в газетах. И тут еще богатый поклонник…

Франсуа осторожно притормозил у дверей виллы. Лакей в ливрее кофейного цвета распахнул дверцу машины, помог Вере выйти.

Лакей провел Наумову в вестибюль, который показался Вере в несколько раз больше ее московской квартиры.

Увидев себя в высоких старинных зеркалах, Вера смутилась. По совету Франсуа она надела легкое красное платье в белый горошек, купленное во время распродажи в соседнем магазине, которое подчеркивало ее высокую грудь и тонкую талию. Но сейчас ей показалось, что лучше было бы надеть какой-нибудь расхожий костюм из циркового реквизита.

В поисках поддержки Вера обернулась к Франсуа, и его широкая улыбка рассеяла все ее сомнения.

Поклонник таланта Наумовой ожидал их в гостиной, обшитой мореным дубом. На этом строгом фоне великолепно смотрелись старинные картины в вычурных золоченых рамах.

Как и предупреждал Франсуа, поклонник был стар. Лет восемьдесят ему наверняка исполнилось и, хотя он старался держаться прямо, узкая спина сгибалась против его воли.

Однако старичок с неожиданным проворством схватил протянутую для рукопожатия ладонь Веры и поцеловал ее.

— Ваши предки? — вежливо кивнула она на портреты.

Ее поклонник смущенно опустил глаза.

— Мсье Мишель Вальман вырос в бедной еврейской семье в Варшаве. А эту виллу вместе с обстановкой приобрел, скопив большой капитал, — пришел ему на помощь Тюренн.

— Ужин подан, — торжественно объявил дворецкий.

Они уселись за стол. Лакей подал тарелки с «буйабесом» — провансальским рыбным супом, щедро сдобренным чесноком и шафраном. Франсуа неожиданно поднялся.

— Извините, — пробормотал он, — я не смогу составить вам компанию. Куча неотложных дел…

Вера удивленно посмотрела на Тюренна. Неужели перспектива изысканного ужина, отличной гаванской сигары и рюмки дорогого коньяка не прельстили его? Да и вежливо ли было уходить столь внезапно?

Однако банкир распрощался с владельцем «Монплезира» исключительно добродушно.

— Встретимся в другой раз? — улыбаясь, спросил он Франсуа.

— Да, да, конечно, — с улыбкой подтвердил Тюренн и вслед за лакеем вышел из комнаты.

«Буйабес», который состоял, кажется, из всех сортов водившейся в Средиземном море рыбы, был съеден за несколько минут.

— Люблю, знаете ли, провансальскую кухню, — объяснил Вальман. — Кое-кто воротит от нее нос, считая, что изобилие чеснока придает пище вульгарность. Но я с детства привык к чесноку. Когда жил в Варшаве, ел его не меньше, чем хлеба. А сейчас… Сейчас я богатый человек, — растянул Мишель Вальман в улыбке тонкие губы, — и могу позволить себе плевать на людское мнение…

Лакей подал второе блюдо: «беф-ан-доб» — говядину, которую перед тем, как пожарить на медленном огне, в течение десяти часов вымачивали в соусе из красного вина и ароматических трав.

— Так вам понравились мои выступления? — От нескольких бокалов рубинового «Белле» Вера стала смелее. — А это что? — спросила она, когда на столе появился десерт.

— Провансальская сладость «нуга», — ласково улыбнулся банкир. — Ее готовят из меда и миндаля… Да, мне понравились вы… ваша грациозная фигурка и милое лицо.

— Странно…

— Что вас смущает?

— Я не видела вас во время выступлений. Или вы сидели очень высоко?

— А вы и не могли меня видеть. — Банкир рассмеялся, глядя на удивленное лицо Веры. — Франсуа показал мне ваши фотографии. И я сразу влюбился в вас.

Обхватив ножку бокала своими тонкими пальцами, Вера прошептала:

— Франсуа сказал, что вы хотите помочь мне утвердиться на цирковой арене. Это правда?

— Конечно! — рассмеялся банкир. — Давайте я налью вам еще вина…

Лакей куда-то исчез, и Мишель собственноручно наполнил бокал Веры.

— Сорок тысяч франков в месяц вас устроят?

От такой суммы у девушки перехватило дыхание.

— Сорок тысяч! Когда я начну хорошо зарабатывать, я постепенно верну вам деньги, — прошептала она.

— Даже не думайте об этом! Еще вина?

— Спасибо. Пожалуй, хватит.

Веру уже пошатывало. «Белле» только казалось слабым вином. На самом деле оно пьянило посильнее других сортов.

Мишель поднялся из-за стола. Вера неуверенно встала и вынуждена была опереться на руку банкира.

Пробило половина двенадцатого. «Старику, наверное, давно пора спать! — ужаснулась Вера. — Его личный врач заклюет меня…»

— Извините, что я так задержалась, — пролепетала она.

Мишель как-то странно улыбнулся и, схватив девушку за руку, настойчиво потащил за собой.

Они вошли в роскошную спальню. Огромная кровать розового дерева с бархатным пологом напоминала походную палатку римского императора. Зеркала во всю стену и уютные кресла-бержеры соседствовали с массивным камином. На нем стояли английские часы с позолоченным циферблатом. Угол спальни отгораживало несколько расписных шелковых китайских ширм.

Мишель повернул Веру лицом к себе, положил свои руки на ее полуоголенные плечи и восхищенно произнес:

— Какая стать!

— Мне пора идти… — пробормотала сбитая с толку и ничего не понимающая циркачка. «Неужели ему так ударило вино в голову», — шевельнулась в голове несмелая мысль.

— Переночуешь у меня, а завтра утром мы вкусно позавтракаем и ты поедешь к себе в цирк… чтобы снова прийти ко мне вечером! — хихикнул банкир. — Ну, будь умницей, раздевайся!

Вере показалось, что она ослышалась. Между тем Вальман стал на ее глазах расстегивать фрак и снимать бабочку. Оставшись в одних брюках, он недовольно спросил:

— Чего ты копаешься? Мне, между прочим, завтра утром на работу!

Голая грудь банкира, поросшая редкими седыми волосами, напоминала грудку цыпленка. Сутулые узкие плечи и тонкие руки, похожие на руки десятилетнего ребенка, наводили на мысль о том, что этот человек предпочел бухгалтерские книги физическому труду еще в раннем детстве.

— Ради Бога, объясните мне, что происходит?! — молитвенно сложила руки на груди Вера. — Я ничего не понимаю…

— Разве Франсуа тебе ничего не объяснил? — удивился банкир.

Он расстегнул молнию штанов, и они упали к его ногам. Раздетый до трусов банкир теперь уже точно походил на цыпленка — тщедушного, некормленного, голенастого.

Он подошел к одной из ширм, увлекая за собой Веру. Повернул ширму, и циркачка увидела несколько больших цветных фотографий. На них была сфотографирована она… в обнаженном виде.

Присмотревшись к снимкам, которые могли бы занять достойное место в «Плейбое», Вера поняла, что их сделали скрытой камерой в артистической уборной, когда она выходила из душа.

Тут только Вера догадалась обо всем.

— Я думаю, в жизни ты еще красивее, чем на фотографиях, — хихикнул банкир. — Раздевайся же!

— Чего вы хотите от меня? — дрожащим голосом спросила девушка.

Вальман замялся.

— Ну, это самое… — Он неопределенно махнул рукой в воздухе. Непонятливость циркачки раздражала его. «Чертов Тюренн! — злобно подумал он. — Сказал ведь, что достаточно напоить девчонку хорошим вином, и она исполнит самые буйные мои фантазии. А эта тварь вылакала не меньше полбутылки „Белле“ и изображает из себя недотрогу!»

— По-французски это называется «делать любовь», — сердито передернул узкими голыми плечами банкир. — За это ты и будешь получать сорок тысяч франков в месяц. Давай, давай, раздевайся. Я же ясно сказал: мне завтра на работу!

И тут Вера решилась на отчаянный шаг, какого сама от себя не ожидала. Она подошла к Вальману и, размахнувшись, залепила ему звонкую пощечину. Тщедушный банкир едва удержался на ногах.

— Негодяй! — яростно выкрикнула Вера и выбежала из спальни. Промчавшись мимо ошеломленного лакея, девушка выскочила в сад.

Свежий ночной ветер освежил ее горящую голову. Она быстро сориентировалась, подошла к воротам виллы, откинула задвижку калитки и оказалась на дороге.

В этот поздний час район богатых вилл словно вымер. Нечего было и думать поймать такси. Они не заезжали в квартал, где у каждого было не по одному автомобилю.

Вера вздохнула и зашагала в сторону Парижа.

* * *

Франсуа не стал скрывать своей ярости.

— Ты самая настоящая идиотка! — кричал он в телефонную трубку. — Собственными руками разрушить свое счастье! Нет, на это способны только сумасшедшие русские.

Вера пыталась что-то сказать в ответ, но Франсуа рявкнул:

— Не желаю и слушать тебя! — и швырнул трубку.

Когда в семь вечера Вера подошла к служебному входу арендованной Тюренном цирковой площадки, ей преградил дорогу привратник.

— В чем дело? — возмутилась наездница. — Через двадцать минут мой выход!

— Вы уверены? — издевательски улыбнулся сторож. На вид ему было далеко за шестьдесят. «Пенсионер, — с презрением подумала Вера. — За какие-нибудь сто франков — солидная прибавка к пенсии, нечего сказать! — верно служит Тюренну. Как дворняжка за мозговую кость».

— Конечно. Да взгляните на афишу!

Старик рассмеялся дробным смехом:

— Посмотри-ка лучше сама, да повнимательнее.

Предчувствуя недоброе, Вера кинулась к ближайшей тумбе. На ней была наклеена огромная афиша цирка «Монплезир»: «САМАЯ ЛУЧШАЯ ПРОГРАММА В МИРЕ!»… «БИЛЕТ В НАШ ЦИРК ПРЕКРАСНОЕ ВЛОЖЕНИЕ КАПИТАЛА В ВАШЕЙ ЖИЗНИ!» и прочая рекламная шелуха. А вот и перечень актеров: укротитель львов из Алжира, воздушные гимнасты братья Лефевр, клоун Пипо…

После клоуна должна была идти строчка: «русская наездница Вера Наумофф». Но ее заклеили полоской бумаги.

У Веры едва не подкосились ноги. Чувствуя страшную слабость во всем теле, она доплелась до телефонной будки и набрала номер Тюренна. Телефон отвечал издевательскими длинными гудками.

Вечером Тюренн сам пришел на квартиру Веры. Огромный букет красных роз, который он принес с собой, заполнил, казалось, всю небольшую однокомнатную квартирку.

— Половина роз от меня, половина — от Вальмана,

Вера стояла с каменным лицом. Тюренн непринужденно уселся в единственное кресло, закинул ногу за ногу, достал из кармана начатую пачку «Голуаз». По комнате пополз вонючий дым.

— Если бы я был на твоем месте, то с радостью согласился выполнить прихоть Вальмана, — заметил Франсуа. — Знаешь, почему? Потому что за его любовью стоит в действительности полная стариковская немощь. Банкиру восемьдесят три года! Ну поцелует, погладит — и не более того! И это за сорок тысяч франков в месяц!

Не найдя пепельницу, он подошел к окну, распахнул его и выбросил окурок наружу.

— Подумай, дорогая. Хорошенько подумай! — веско произнес Франсуа и хлопнул дверью.

Выходя из подъезда, он услышал над своей головой какой-то шелестящий звук. Франсуа задрал голову, но отскочить не успел. Несколько роз, выброшенных Верой, оцарапали своими шипами его лицо.

Прижав к лицу платок, Тюренн кинулся к машине.

— Стерва! — прорычал он, выруливая на автостраду.

Три дня спустя, когда у Веры осталось всего двести франков, Тюренн позвонил ей и снова предложил «одуматься». Вера швырнула трубку на рычаг.

На следующее утро она вооружилась воскресным приложением к «Фигаро» и стала методично обзванивать все парижские цирки. Наумова надеялась, что после хвалебных отзывов о ее выступлениях в прессе она сможет без особого труда найти работу.

Действительно, сразу пять цирков предложили ей явиться на просмотр. Торопливо записав адреса в книжку, Вера поспешно оделась, поймала такси и отправилась в стоявший первым в списке «Житан».

Хозяин цирка, улыбчивый толстяк Джованни Моруа, вывел на арену лошадь и предложил Вере показать несколько трюков.

Наездница несколько раз спрыгнула с лошади, встала на ходу в седло, прокрутила в воздухе двойное сальто… Джованни сказал:

— Довольно. Я готов подписать контракт на полгода. Двадцать тысяч франков в месяц и бесплатное питание в дни выступлений тебя устроят?

— О да!

Вера молча вознесла горячую хвалу Богу. Удача снова улыбалась ей!

Джованни провел ее в свой небольшой кабинет и закрыл дверь на замок.

— Чтобы нам никто не мешал, — криво улыбнулся он.

Затем вытащил из стола бланк договора и стал проставлять цифры в пустых графах — 6 месяцев, 20 тысяч франков… Хозяин протянул бланк, и Вера торопливо расписалась.

— Ну, а теперь, киска, ты должна отблагодарить доброго Джованни, — возбужденно сказал он и стал срывать с Веры платье.

Благодаря многолетним тренировкам циркачка была много сильнее нетренированного мужчины. Она без труда перехватила руки Джованни и оттолкнула его от себя.

— Я пришла выступать в цирке, но не спать с вами! — выкрикнула Вера.

— Согласен, киска, пункта о том, что ты должна спать с директором цирка, в договоре нет, — ответил Джованни. — Но если ты не согласишься, я не подпишу договор. Только и всего.

Он снова приблизился к Вере и попытался схватить ее за грудь, но циркачка была начеку. Отшвырнув в сторону хозяина цирка, она отперла дверь и выбежала из кабинета Моруа.

— О, дьяболо! — вскричал Джованни и, отдуваясь, выбежал вслед за Верой. — Запомни, крошка, в других цирках будет точно так же! Ты еще вернешься ко мне! — прокричал он ей вслед.

На улице моросил мелкий дождь. Город показался Вере серым и унылым. На душе у нее было скверно. Слова Моруа не шли из головы.

И все же она поймала такси и поехала в цирк «Фонтан», — второй в ее списке. Располагался он в Беллевилле и выходил фасадом на Рю-дю-Фобур-дю-Тампль.

Расплатившись с шофером и поплутав по коридорам, Наумова нашла кабинет директора.

Цирком руководил Оле Свенсон, высокий худой швед с жидкими бакенбардами на унылом лице. Он больше походил на сельского пастора, чем на директора.

Подав Вере руку, Свенсон задал ряд коротких и точных вопросов. Затем кивнул головой:

— Да, да, русская наездница Вера Наумофф может подойти моему цирку.

Вера, наученная общением с Моруа, предложила составить контракт. Однако швед сказал:

— Давайте сначала посмотрим лошадь, на которой вам придется выступать…

Наездница послушно пошла за Свенсоном в теплую конюшню. В чистом стойле жевала овес красивая серая лошадь в яблоках.

— Марта! — похлопал ее по крупу Свенсон. — Очень смирная. Послушная. Выполняет все, что от нее требуется. Надо только не забывать время от времени угощать ее кусочком сахара…

Лошадь понравилась Вере. Ей вовсе не требовалась горячая кобылица с горящими глазами. Чем смирнее и послушнее лошадь, тем лучше.

Рядом со стойлом Марты лежала огромная охапка сена. Настоящий стог.

— Романтично, не правда ли? — показал на него Свенсон. — Совсем как в деревне. Вы ведь из России?

— Да…

— Ну так покажите, как занимаются у вас любовью деревенские бабы! — вскричал Свенсон и повалил Веру на пахучее сено.

Девушка даже не успела вскрикнуть, как швед расстегнул молнию на ее платье, обнажил крепкие груди и стал страстно целовать в губы и в шею.

Поняв, что с минуты на минуту она падет жертвой разнузданной похоти директора «Фонтана», Вера начала яростно извиваться под Свенсоном. Но это лишь раззадорило директора. Он оголил Веру до пояса, поцелуи его становились все более жадными, а правую руку он уже запустил ей под трусы.

Наумовой не оставалось ничего другого, как вцепиться ногтями в лицо шведа. Свенсон охнул от боли и отпустил девушку.

Не теряя времени, Вера натянула порванное платье, схватила сумочку и бросилась к выходу из конюшни.

Свенсон поднялся с охапки сена и, пошатываясь, пошел вслед за ней. Он никак не мог понять, почему добыча ускользнула от него. Ведь все складывалось так удачно…

Вере потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не разрыдаться, когда она выбежала на Рю-дю-Фобур-дю-Тампль. Меньше чем за сутки ей трижды предлагали переспать с мужчинами, которые не вызывали у нее никакого интереса.

Наумова вздрогнула, представив себя в постели с Мишелем Вальманом. Потом раскрыла кошелек и торопливо пересчитала оставшиеся деньги. Восемьдесят франков. А через неделю предстоит платить за квартиру…

Стиснув зубы, она села в такси и назвала адрес:

— Авеню Эмиль Золя.

Там находился цирк «Массена». Вера решила, что это будет ее последней попыткой. Цирк представлял собой большой стеклянный ангар. В нем могла бы свободно разместиться хоккейная площадка. Прежде чем зайти к директору, Вера осмотрела зрительный зал. Он вмещал не меньше трех тысяч зрителей.

Вздохнув, Вера толкнула высокую черную дверь директорского кабинета.

За маленьким столом большой комнаты сидел молодой мужчина в сером пиджаке и голубом галстуке. Улыбнувшись, он протянул Вере визитную карточку: «Максим Берси. Директор» и поздоровался:

— Очень приятно, мадам Фландр!

— Боюсь, вы с кем-то меня перепутали, — наморщила лоб Вера. — Моя фамилия Наумова, и я пришла к вам по поводу работы.

— А, Вера Наумофф, русская амазонка! — вскричал Берси. — Очень, очень приятно! Садитесь.

Вера присела на краешек стула. Берси выдвинул один из ящиков стола, достал оттуда прозрачную папку с вырезками:

— О вас много пишут. И только восхищенно!

— Спасибо…

— Разумеется, я с удовольствием возьму вас к себе. Вы пьете, курите? — спохватился Берси. Видя, что Вера замялась, начал быстро перечислять: — Красное или белое вино, «Чинзано», коньяк, сигареты, гаванские сигары…

— Ну, можно белого, если не возражаете.

После ужина у Вальмана Вера не могла смотреть на красное вино без отвращения.

Берси подошел к вделанному в стену бару, распахнул его и вытащил бутылку. С ловкостью фокусника ввинтив штопор в пробку, он налил в высокий конусообразный бокал прозрачного «Барон де Пулли-Фюме».

— Дайте вину отстояться! — предостерегающе взмахнул он рукой. — Оно только что из погреба!

Вера послушно поставила бокал на край стола. Директор цирка закурил гаванскую сигару и, выпустив под потолок большой клуб дыма, проговорил:

— Я хотел бы выпустить вас на арену уже завтра. К чему тянуть? Условия таковы: тридцать тысяч франков в месяц. Если зал заполнен на восемьдесят процентов, все артисты получают дополнительные премии. — Условия Берси были просто великолепными и Вера уже хотела выразить свою благодарность, но директор перебил ее: — А теперь — пейте вино!

Вера послушно осушила бокал до дна. Наконец-то она встретила нормального человека, который, предлагая работу, не требовал стать его любовницей.

— Подождите минутку, я попрошу секретаршу отпечатать контракт, и мы его подпишем, — улыбнулся Берси и вышел из кабинета.

Вера задумчиво повертела пустой бокал между пальцами и поставила его обратно на стол. Она усмехнулась. Конечно, пришлось понервничать, но она все же сумела утереть нос самонадеянному Франсуа Тюренну и его отвратительному другу — банкиру. «Они думали, что, когда у меня кончатся деньги, я приползу к ним на коленях и соглашусь на все их условия. Не вышло!»

Но успех дался Вере нелегко. Она здорово устала. Хотелось прилечь и ото всего отключиться. Когда дверь кабинета открылась и вернулся Берси, Вера подавила зевок и поднялась навстречу директору.

— Сидите, — улыбнулся Берси. — Мне надо все проверить и поставить свою подпись.

Вера снова уселась, ее неудержимо тянуло в сон, ноги и руки сделались какими-то ватными, безвольными.

Берси подписал контракт и искоса посмотрел на Веру. Потом встал из-за стола и подошел к своему бару. Нажал на какую-то кнопку, деревянные лакированные панели бара разошлись и открылась дверь в спальню с большой кроватью, покрытой розовым атласным одеялом.

Поймав взгляд Веры, Берси широко улыбнулся… и стал снимать пиджак, рубашку, брюки…

Все повторялось. Директор «Массена» подошел к Вере, подхватил ее на руки и перенес на кровать. Расслабленное вялое тело наездницы перестало ей подчиняться. Да и мысли в голове текли вяло и безразлично.

Максим Берси со знанием дела раздел Веру и, прерывисто дыша, овладел ею, не давая вырваться из его объятий. Тут только до Наумовой дошло, что ее опять обманули… Но она была уже не в силах сопротивляться и погрузилась в горячее забытье.

Открыв глаза, Вера поняла, что лежит совершенно обнаженная на широкой кровати, а рядом на стуле аккуратно развешаны ее белье и платье. У ножек кровати стояли черные туфли.

В раскрытую дверь она увидела Берси, который, включив настольную лампу, что-то прилежно писал в своем кабинете. Увидев, что Вера проснулась, он встал из-за стола и подошел к ней.

Вера попыталась натянуть на себя одеяло. Тщетно. Толстая материя выскальзывала из слабых пальцев. Берси подошел к бару, достал стакан, плеснул туда какой-то бесцветной жидкости.

Он поднес к губам Веры стакан, но она инстинктивно отодвинулась.

— Пей! — приказал Берси. — Не бойся… Эта водичка приведет тебя в чувство.

Вера сделала осторожный глоток. Берси вышел и снова уселся за свой письменный стол.

Циркачка и в самом деле стала постепенно приходить в себя. Собравшись с силами, слезла с кровати и, повернувшись к директору спиной, стала торопливо одеваться.

— Присядь, — повелительно проговорил Берси.

Вера нехотя подчинилась. Ее лицо залила краска. Что может быть позорнее для женщины, чем отдаться мужчине против своей воли!

— В цирк я тебя взять, конечно, не могу, — спокойно заявил Берси. — Мне нужны артистки с устойчивой репутацией. Признанные «звезды», одно имя которых может собрать полный зал. Ты же годишься только для маленьких цирков типа «Монплезир», которые стоят на грани краха и хватаются за любую возможность.

Каждое слово Берси обрушивалось на Веру, словно удар хлыста. Экзекуция продолжалась.

— Но я могу предложить тебе должность… моей любовницы. Плата — сдельная. Двести франков за ночь. Плюс деньги на питание. Шофер будет возить тебя по магазинам. Мужчина я здоровый, молодой. Не то что этот сладострастный старикашка Вальман. Тебе будет со мной приятно!

Берси легко перехватил руку Веры, которая попыталась залепить ему пощечину.

— Чтобы ты запомнила, повторю еще раз, — спокойно проговорил он. — Двести франков за ночь. Деньги на еду. И мой шофер днем в твоем распоряжении. А теперь иди.

Вера, пошатываясь, направилась к выходу из кабинета. В коридоре стояли, облокотившись о стенку, два здоровенных парня в джинсах и серых кожаных куртках.

— Если вздумаешь жаловаться — не важно, в полицию или в газеты, — крикнул ей вдогонку Берси, — эти ребята сделают из тебя котлету. А теперь проваливай. Пока ты не стала моей любовницей, тебе придется самой позаботиться о транспорте.

Когда Вера вышла на улицу и стала ловить такси, один из громил догнал ее и всунул в руку конверт:

— От шефа. Двести франков…

Тюренн больше не звонил и роз не приносил. Но когда однажды вечером Вера вышла прогуляться, из-за темных кустов неожиданно выскочили двое здоровых парней в одинаковых черных плащах. Широкие кепи бросали на лица тень.

Циркачку жестоко избили, отняли сумочку, издевательски разбросали по газону пудреницу, помаду, разбили зеркало. Перед тем, как скрыться, один из молодых людей схватил Веру за горло и прошептал:

— Крошка, если будешь и дальше упрямиться, ты не сможешь лечь в постель не то что с восьмидесятилетним стариком, но и с таким молодцом, как я!

Германия (Бонн)

Заседание германского кабинета министров подходило к концу, когда с места поднялся министр обороны и вооружений фон Мольтке.

— Я требую нескольких минут внимания, — объявил он. — Всем известно, как много значит для нации ее лидер. Тем более в такой переломный для Германии момент, как сейчас. Господин Гельмут Фишер — не только олицетворение германской нации. Он также символ ее устремленности в будущее, несгибаемого духа, упорства в достижении поставленных целей. Мы это понимаем и ценим. Но это отлично понимают и наши враги. Поэтому, — повысил голос фон Мольтке, — участились попытки лишить жизни нашего канцлера!

— Вы серьезно думаете, что мне угрожает опасность? — спокойно спросил Фишер.

— Говорю вам, господин канцлер, что тот, кто засыпает на мине с зажженным фитилем, может считать себя в полной безопасности по сравнению с вами! Впрочем, гораздо лучше, чем я, об этом может сообщить шеф военной разведки Германии Курт Хаусхофер.

Отто фон Мольтке сел, и в зал заседаний протиснулась плотная фигура Хаусхофера. В молодости, проходя курс обучения в Геттингенском университете, Курт увлекался борьбой. Был неоднократным чемпионом Германии — сначала среди студентов, а затем и в общем зачете. В домашней коллекции медалей Хаусхофера хранилось несколько серебряных и бронзовых наград мировых и европейских первенств. Он и сейчас не меньше двух раз в неделю забегал в борцовский зал «размять старые кости».

— На нашего канцлера готовят покушение в основном поляки. На их совести — девяносто пять процентов заговоров. Они видят в господине Фишере символ объединенной Германии, стремящейся к экспансии на восток. Я не хочу вдаваться в подробности, так это или нет. — Подняв руку, Хаусхофер успокоил взбудораженных членов кабинета. — Я стараюсь нарисовать лишь объективную картину. Наши противники считают канцлера именно таким. Поэтому я уверен: следует принять усиленные меры безопасности. — Он оперся руками о край стола и напряг свою бычью шею. — Наше столетие уже знает примеры убийств Кеннеди, Зия-уль-Хака, Индиры Ганди и других политиков. Я не хочу, чтобы в этом списке фигурировал Гельмут Фишер, который пользуется нашей общей любовью!

— Что конкретно вы намерены предложить? — нетерпеливо воскликнул Шпеер. Он терпеть не мог демагогии.

— Нужно усилить охрану канцлера в качественном и количественном отношении! Я предлагаю укрепить Службу безопасности опытными людьми из военной разведки и контрразведки, дать заказ нашим электронным фирмам на создание дополнительных защитных средств, позволяющих выявлять людей с оружием и взрывчаткой на расстоянии до двухсот метров. Надо продумать, как улучшить охрану канцлера во время переездов — по стране и за рубежом.

— Все это общие слова, — поморщился министр энергетики Дитрих Геншер.

— Мне кажется, кабинет может ограничиться решением принципиального вопроса об усилении охраны безопасности канцлера и выделении на эти цели дополнительных ассигнований. Думаю, полутора миллиардов марок хватит на первых порах. А специальная комиссия в составе компетентных специалистов из Службы безопасности, военной разведки и контрразведки, министерства внутренних дел и других ведомств должна разработать конкретные пути решения этой проблемы, — решил придать законченность рассуждениям своего подчиненного фон Мольтке. — Я предлагаю назначить главой такой комиссии шефа Службы безопасности Генриха Роммеля.

За это предложение проголосовали единогласно при одном воздержавшемся — самом канцлере.

На следующий день Роммель приступил к формированию комиссии. Но он занимался этим без всякого желания. До истечения отпущенного ему канцлером срока осталось три дня, а он еще не придумал сколько-нибудь эффективного способа установить слежку за фон Мольтке.

Франция (Париж)

Церковь Сен-Эсташ — одна из самых интересных в Париже. Прошло два века с окончания строительства Нотр-Дам на Иль-де-ля-Сите, когда богатые торговцы, жившие на правом берегу Сены, решили, что они достаточно состоятельны и могущественны, чтобы соревноваться с феодалами хотя бы в области архитектуры. Собрав деньги, они затеяли строительство церкви Сен-Эсташ, пытаясь превзойти Нотр-Дам. Но строительство растянулось на сто пять лет, закончившись лишь в 1637 году, и внешний вид церкви стал причудливым смешением двух разных архитектурных стилей. Контрфорсы Сен-Эсташ — почти невесомые, как бы парящие в воздухе — были несомненно готическими. А вот колонны, полукруглые арки и окна явно строились мастерами, работавшими в стиле Ренессанса.

Вера Наумова стояла на ступенях Сен-Эсташа и наигрывала на старенькой флейте единственную мелодию, которую знала — «Свадебный марш» Мендельсона. Рядом с ней лежала коробка из-под обуви.

На циркачке были черные заплатанные брюки, клетчатая рубашка и потрепанная серая куртка — все, купленное в самом дешевом комиссионном магазине.

Бравурный марш звучал грустно. Вера играла с раннего утра, но денег в коробке набралось всего франков тридцать, не больше.

Домой можно было не спешить. Вера давно съехала с квартиры и теперь ютилась в здании, принадлежавшем французской Армии спасения. В первую же ночь ее попытались изнасиловать безработные марокканцы. Она не стала жаловаться привратнику, просто собралась с силами и так отдубасила насильников, что они с позором сбежали. Больше к Вере никто не приставал, но она предпочитала проводить в доме Армии спасения как можно меньше времени. Боялась мести марокканцев.

* * *

Франсуа Тюренну пришлось провести в приемной Мишеля Вальмана почти час, прежде чем банкир соизволил наконец принять его.

Сидя за массивным столом, в черном костюме, безукоризненно белой рубашке и красном галстуке, банкир казался весьма представительным.

Когда Франсуа вошел в кабинет, Вальман даже не предложил ему сесть. Тюренну пришлось с видом провинившегося школьника стоять под огромной люстрой, которая одна стоила столько же, сколько весь его «Монплезир» вместе со всем реквизитом.

— Ну-с, — холодно промолвил банкир, — чем ты можешь похвастаться?

— Ничем, — выдавил из себя Тюренн.

Он проклинал тот день и час, когда соблазнился возможностью без особых трудов получить пятьдесят тысяч франков. «Я мог бы легко отказать Вальману, сославшись на то, что Вера, воспитанная в детстве на принципах коммунистической идеологии, не отдается за деньги. Объявил бы ему, наконец, что Вере в силу своей профессии запрещено сближаться с мужчинами. Да мало ли что… — казнил себя владелец „Монплезира“. — А теперь я потерял Веру, благодаря которой смог выбраться из кризиса, да и Вальман вряд ли заплатит обещанное».

— Если ты не будешь шевелить мозгами и не заставишь циркачку лечь ко мне в постель, то станешь безработным, — безжалостно констатировал банкир.

— Но я делал все, что возможно! — запальчиво крикнул Франсуа. — Предлагал деньги, работу, квартиру даже тогда, когда она стала нищей и поселилась в приюте Армии спасения вместе с отбросами общества. По моему заданию ее пытались изнасиловать марокканцы. Но она упрямо дует в свою флейту на ступеньках церкви Сен-Эсташ, собирая деньги на поездку в Лондон. Мужчин у нее нет… Это — чисто русское упрямство, месье Вальман. Нам, западноевропейцам, его не понять…

— Золоту все подвластны!

— Но не русские! Русские женщины — особенно упрямы. Вспомните Толстого, его Анну Каренину. Смогла бы француженка использовать поезд в качестве гильотины?

— Так ты отказываешься!

Глядя на разгневанного банкира, трудно было поверить, что ему больше восьмидесяти лет. Он словно помолодел наполовину.

— Я попытаюсь еще раз, — сник Тюренн. — В моем положении выбирать не приходится…

— Это ты правильно заметил. — Вальман выписал чек на десять тысяч франков и перебросил его через стол Тюренну. — Если ты не уложишь Веру ко мне в постель, — а это для меня дело принципа — тебе придется распродать остатки имущества «Монплезира» и бежать регистрироваться на биржу труда. Или искать вторую наездницу, которая поможет сотворить второе чудо — завлечет зрителей в твой цирк.

Вальман нажал кнопку. На пороге кабинета застыл камердинер.

— Проводи его, — мотнул головой банкир и углубился в свои бумаги.

Глава II. Приговор

Германия (Бонн)

Гельмут Фишер с подозрением посмотрел на Роммеля. От недавней мрачной подавленности шефа Службы безопасности не осталось и следа. Он был в отличном расположении духа. Только что зачитанный им доклад о мерах по усилению охраны канцлера Германии дышал уверенностью и оптимизмом.

Между тем, завтра Роммель должен был либо доложить о установленном наблюдении за фон Мольтке, либо положить на стол Фишера заявление с просьбой об отставке.

Впрочем, уже через сорок минут после доклада Роммель позвонил Фишеру и встревоженно попросил срочной аудиенции.

Когда Роммель вошел в кабинет Фишера, канцлер поразился происшедшей с ним перемене. Аккуратная прическа шефа службы безопасности растрепалась, глаза горели лихорадочным огнем, на щеках выступил кирпично-красный румянец, веки подергивались.

— Господин канцлер! — с порога закричал Роммель. — В армии обнаружен заговор!

— Ну и сколько же там заговорщиков?

— Трое!

— Сядь, — приказал Фишер, — и успокойся! — Он налил Роммелю стакан минеральной воды. Генрих жадно выпил и облизнул пересохшие губы. — А теперь слушаю тебя, — приказал канцлер.

— Во главе заговора стоит офицер Эрик Мюллер, майор военно-воздушных сил, заместитель командира базирующегося под Штутгартом авиаполка. Он предан фон Мольтке, а вас называет «предателем интересов Германии», надеется на то, что армия восстанет и под предводительством фон Мольтке двинется на Варшаву. В заговор он вовлек капитана артиллерии Карла Латтмана и майора войск связи Петера Кунца. Все они служат в одном полку.

— Заговорщики уже успели сделать что-то конкретное?

— Ну, если назвать «конкретным» делом усиленную пропаганду своих взглядов среди офицеров и солдат частей и подразделений, в которых они служат, то да, успели!

— У них есть оружие, планы нападения на президентский дворец?

— Оружие только табельное — офицерские пистолеты «вальтер». У Мюллера, кроме того, имеется палаш — награда за храбрость. Что же касается планов нападения на вашу резиденцию, то до них дело еще не дошло…

— И ты думаешь, что такая информация требовала срочной аудиенции?

Канцлер казался рассерженным.

— Ядовитые семена прорастают чрезвычайно быстро, — поник Роммель. — К тому же вы сами приказали докладывать обо всех заговорах, направленных против вас…

Канцлер заложил руки за спину и подошел к окну. На вершинах окружавших президентский дворец тополей, вязов и буков пересвистывались иволги и синицы.

«Роммель страшится, что завтра ему придется держать передо мной ответ, и использует любые предлоги, чтобы отвлечь мое внимание. Надеется, что этот жалкий заговор заинтересует меня до такой степени, что я позабуду о своем приказании, — подумал канцлер. — Глупец!»

— Этим офицерам следует предложить уйти в отпуск на год, отобрать у них оружие и установить за каждым наблюдение, — проговорил Фишер, глядя в окно.

— Вы считаете, что этот заговор не опасен? — не смог удержаться Роммель.

Канцлер отвернулся от окна и смерил Роммеля таким взглядом, после которого шеф Службы безопасности подхватил свои бумаги и поспешно ретировался.

Польша (Варшава)

Заговорщики собрались на квартире у Анны Карбовской в большом длинном доме, выстроенном на средства авиакомпании «ЛОТ», неподалеку от аэропорта «Окенце». Лех считал, что их появление здесь не должно вызвать подозрений. Живущие в доме летчики и стюардессы постоянно приглашали к себе гостей в те короткие промежутки времени, когда они находились на земле. На заговорщиков никто не обратит внимания.

Тадеуш Бальцерович не удержался и принес Анне цветы — огромный букет красных и желтых гвоздик. Девушка равнодушно поставила их в вазу. «Тадеуш явно не снится ей по ночам», — с неожиданным злорадством подумал Лех.

Анна включила громкую музыку — блюзы в исполнении Луиса Армстронга, и рассадила заговорщиков вокруг накрытого клеенкой кухонного стола.

Лех с важным видом произнес:

— Вы знаете, что было предложено на прошлом совещании. Каждый из нас должен был обдумать свое отношение к нему и принять решение. — Он выдержал паузу. — Итак, голосуем. Кто за смертный приговор Гельмуту Фишеру?

Вверх взметнулись руки Анны и Тадеуша. Затем медленно потянул руку Войцех Куронь. Лех, не желающий навязывать своего мнения, присоединился к ним последним.

— Меньшинство обязано подчиниться вердикту большинства, — холодно констатировал Лех. — Или умереть…

Бронислав Герек и Яцек Михник, голосовавшие против, понурили головы.

— Мы будем выполнять это решение так же ревностно, как и вы, Панове… — в один голос пролепетали они.

— Убивать Гельмута Фишера лучше всего в его логове — в Бонне, — жестко заговорил Лех. — Для этого не потребуется ни особенной меткости, ни каких-то незаурядных физических качеств. Нужен лишь надежный исполнитель, способный навести на окна кабинета канцлера Германии американский «стингер»

— Где мы достанем ракету? — спросил Куронь.

— Их понадобится минимум две, — уточнил Лех. — Одной придется пожертвовать для тренировки. Самый верный путь — купить ракеты у афганских моджахедов. Во время войны американцы поставили им множество «стингеров». Вряд ли они успели их израсходовать.

Германия (Бонн)

— Канцлер решил проявить жесткость, — заметил шеф военной разведки Курт Хаусхофер. — И вместе с тем он в полной мере отдает себе отчет в том, что перегибать палку недопустимо.

— Как мне надоело это балансирование! — в сердцах воскликнул фон Мольтке. — Никто не решается сказать ни «да», ни «нет». Все выжидают. А время уходит! Польша стремительно вооружается. Если год назад польская кампания была бы неутомительной прогулкой до Варшавы, то сегодня она обойдется в тысячи жизней. Завтра — в десятки тысяч. А там, глядишь, счет пойдет уже на миллионы…

— Не стоит драматизировать ситуацию, — тряхнул головой Хаусхофер. — Германская военная техника тоже не стоит на месте. Поляки погнались за количеством. Для нас же главное — качество вооружений. Может случиться так, что завтрашние десятки польских танковых дивизий станут куда более легкой добычей каких-нибудь суперсовременных лазерных пушек, чем нынешних ракет…

Фон Мольтке сердито передернул плечами.

— И все равно это ни в коей мере не оправдывает нынешней политики колебаний, компромиссов и заигрываний и с нашими, и вашими. — Он помолчал и уже спокойным тоном добавил: — А Мюллера зачислите своим консультантом. Нечего ему сидеть без дела во время вынужденного отпуска…

Польша (Варшава)

Наведя справки, Лех подсчитал, что для закупки «стингеров» и организации покушения на Фишера ему потребуется не меньше восьмидесяти тысяч долларов. Между тем в его распоряжении было всего пятнадцать тысяч.

Анна, скрепя сердце, согласилась продать свою норковую шубу. Бальцерович отнес антиквару старинный серебряный самовар, вывезенный его далеким предком, воевавшим в составе армии Наполеона, из русского города Смоленска. Куронь продал свою «ладу». Михник расстался с коллекцией фарфора, которую упорно собирал двенадцать лет. Герек, самый бедный из заговорщиков, просто занял деньги у всех своих знакомых.

Сам Лех продал два фотоаппарата «никон», приняв мужественное решение обходиться одним. Но даже после всех этих пожертвований в его руках оказалось всего тридцать три тысячи.

В поисках выхода из тупика Тадеуш Бальцерович предложил совершить налет на варшавское отделение какого-нибудь банка. Лех с порога отверг это предложение. Он не хотел рисковать. Если их постигнет неудача, всем придется отведать тюремной похлебки. А это означает, что смертный приговор Фишеру никогда не будет приведен в исполнение…

Дни шли за днями. Осень вступила в свои права. Но спасительного рецепта заговорщики так и не находили.

Германия (остров Фер)

Фон Мольтке предупредил по телефону Кунигунду: «Сегодня у нас гость. Подумай об обеде».

Положив трубку, Кунигунда подошла к окну. Ветер гнал к берегу сизые волны. Над ними мелькали белые пятнышки чаек. Время от времени птицы выхватывали из воды рыбешек. Если они не успевали быстро проглотить их, между чайками начинались драки. Менее удачливые птицы старались лишить своих собратьев законной добычи.

«Надо угостить гостя рыбой!» — решила Кунигунда и, тряхнув колокольчиком, вызвала служанку Берту. Предки Берты триста лет назад связали свою судьбу с дворянским родом фон Мольтке. Они служили конюхами, дворецкими, псарями, камердинерами, постельничими. Сейчас же, когда фон Мольтке лишился поместий с их полями, конюшнями, псарнями, охотничьими угодьями, Берта одна легко справлялась с обязанностями служанки.

Выслушав Кунигунду, кухарка высказала ряд дельных предложений. Фрау фон Мольтке одобрила их, и Берта ушла на кухню. А жена министра направилась в свою комнату и распахнула створки шкафа с одеждой.

* * *

— Сколько нам потребовалось времени, чтобы добраться сюда? — торжествующим тоном спросил фон Мольтке.

Майор Мюллер бросил взгляд на часы.

— Двадцать пять минут. Честно говоря, я не знал, что поезд на магнитной подушке идет так быстро…

Скоростной поезд доставил их в Хузум. А оттуда на остров Фер перевез принадлежащий министерству обороны и вооружений катер на воздушной подушке.

— Кунигунда! — позвал фон Мольтке.

Майор Мюллер, зажав в правой руке большой букет гвоздик, нервно оправил безукоризненно выглаженный мундир. Мельком глянул на себя в зеркало. Майор не сомневался в своей способности нравиться женщинам. Но перед встречей с женой министра оробел, как юноша, идущий на первое в своей жизни любовное свидание.

Вышедшая в гостиную Кунигунда невольно замерла на пороге. Перед ней с огромным букетом гвоздик стоял тот самый стройный офицер, которого она раньше уже где-то видела.

— Майор Мюллер, — представил гостя фон Мольтке. — Консультант моего министерства.

Летчик поцеловал Кунигунде руку и вручил цветы. Он заметил, что рука женщины дрогнула от волнения.

— Стол накрыт, — раздался голос Берты.

На льняной скатерти, вышитой золотом, сотканной еще в начале XIX века искусными мастерицами, среди хрусталя и фарфора стояли три массивных серебряных подсвечника. В них оплывали воском высокие белые свечи.

Фон Мольтке разлил «Рейнрислинг» по высоким старинным бокалам:

— За нашу встречу! Я рад принять в своем доме истинного патриота Германии.

За коктейлем из крабов и салатом последовало блюдо «матьесхеринг» — селедка с отварной в мундире картошкой. «Матьесхеринг» полагалось сдабривать большим количеством сливочного масла.

— Можно, я открою окно? — спросила Кунигунда.

Ее лицо горело. Она чувствовала: эта встреча с майором Мюллером — перст судьбы. Кунигунда представила себя в постели с летчиком и блаженно закрыла глаза. «Он будет великолепным любовником, — пронеслось в ее голове. — Именно таким, какой мне нужен».

— Конечно, открой!

Стекло отошло в сторону и столовую заполнил запах цветущих роз.

— Остров Фер примечателен самым мягким климатом, — заметил фон Мольтке. — Здесь даже зимой цветут розы…

Когда с «матьесхеринг» было покончено, Берта водрузила на стол блюдо с десятью сортами сыра, вишневый торт и два серебряных кофейника. Кунигунда разлила кофе, предложила Мюллеру сливки.

Затем мужчины закурили сигары, и Отто ласково предложил жене:

— Оставь нас, дорогая. Мужской разговор…

…Прощаясь, летчик снова поцеловал руку прекрасной министерши. Фон Мольтке проводил его до машины, которая должна была довезти майора до пристани.

— Жду тебя завтра у себя, — напомнил фон Мольтке Мюллеру.

— Очень приятный молодой человек, — проронил Отто, туша с помощью дистанционного переключателя свет в спальне. — Настоящий патриот. Всерьез озабочен будущим Германии. Таких молодых людей осталось теперь, к сожалению, немного, — вздохнул он.

Кунигунда чистосердечно ответила:

— Он мне тоже очень понравился.

Польша (Варшава)

Выскочив из автобуса, Лех глубоко вздохнул и почувствовал, как его легкие наполнились пропитанным выхлопными газами сырым воздухом. Он с отвращением сплюнул и поспешил войти в здание своей редакции. В кабине лифта Мазовецкий столкнулся с пожилым репортером Лешеком Панкратом.

— Ну и воздух на улице, — не удержался Лех. — Словно в газовой камере.

— При коммунистах, — покачал головой Панкрат, — Варшава была чище. Такова цена экономического прогресса! В этом месяце промышленное производство выросло у нас еще на два процента. Как видно, по итогам года рост составит аж тридцать процентов. Японцы будут от зависти кусать себе локти.

— Не будут! Просто посмеются над нами. Кому нужен прогресс и экономический рост, оплаченный нашими собственными жизнями?

Денег для организации покушения на Фишера явно не хватало. Настроение у Леха было отвратительное.

В комнату, где работали фотографы, зашла секретарша и протянула Леху записку:

— Вас просили позвонить по этому телефону.

— Сказали кто? — начал было спрашивать Лех, но осекся.

На пожелтевшей бумажке был записан номер домашнего телефона Бальцеровича. У Леха пересохло в горле. «Случилось что-то экстраординарное, — подумал он, выбегая из комнаты. — Главное — не впадать в панику…»

От подъезда дома, в котором располагалась редакция «Сейчас», ближайшая телефонная будка отстояла на пятьдесят метров. Лех преодолел это расстояние за несколько секунд. Пальцы дрожали, и монета никак не хотела лезть в щель телефонного аппарата. «Успокойся», — приказал себе Мазовецкий. Наконец монета упала в металлический корпус.

Тадеуш сразу взял трубку.

— Лех, мне пришла в голову великолепная идея! — радостно закричал он. — Надо обратиться за помощью к кардиналу Варшавы Кемпу! Он известен как ярый антигерманист и уж, конечно, не откажется помочь в нашем богоугодном деле.

— Это все, что ты хотел мне сообщить? — скрежеща зубами, спросил Лех.

— Да, — растерялся Бальцерович. — А что, тебе это не понравилось?

Гнев Леха неожиданно испарился. Он понял, что даже Господь Бог не в силах исправить беспечного Бальцеровича. Злиться и негодовать не имело смысла.

— Идея интересная, — устало ответил он, — но следует соблюдать правила конспирации. Пожалуйста, больше не звони мне на работу…

В этот момент связь оборвалась, Лех бросил трубку на рычаг и медленно побрел обратно.

…Секретарша Мария с любопытством посмотрела на него.

— Звонил один мой приятель, — криво улыбнувшись, стал сочинять Лех, — хочет увести у меня девушку, а взамен предлагает видеомагнитофон и газонокосилку.

— Ну и что же… ты? — спросила заинтригованная Мария.

После того, как Леха освободили из тюрьмы, он был окружен ореолом мученика и героя. Все молоденькие девочки, работавшие в редакции «Сейчас» машинистками, секретаршами и телетайпистками, были от него без ума. Мазовецкий с удовольствием эксплуатировал свою популярность. С Марией он провел несколько восхитительных уик-эндов на балтийском побережье. Девушка была вне себя от счастья и всякий раз оплачивала расходы на транспорт и пребывание в гостинице…

— Я отказался, — усмехнулся Лех.

— Как это благородно! — не скрыла своего восхищения Мария.

— Точно так же поступил бы любой порядочный мужчина, — пожал плечами Лех. Он уже начал верить в собственный вымысел. — Извини, мне надо работать.

Мазовецкий подошел к своему столу и стал лениво перебирать отснятые накануне фотографии: уличные сценки — в центре Варшавы и в парках. Они неожиданно понадобились, чтобы заполнить место запоздавшей статьи о махинациях в футболе.

Лех забарабанил пальцами по коробке с чистыми пленками. Делать было абсолютно нечего. В голову лезли какие-то глупые мысли. Он изнывал от тоски, не зная, чем занять себя. Идти домой тоже не хотелось.

Дитрих Корона распечатал пачку сигарет и нагнулся к Леху:

— Не хочешь ли покурить?

Лех с радостью согласился. Они вышли в курилку, где уселись на черные кожаные диванчики. Хозяин «Сейчас» по дешевке купил их на распродаже мебели.

— Хочешь заработать? — спросил Дитрих.

— Кто откажется! — усмехнулся Лех.

— Не знаю, подойдет ли это тебе. Дело довольно опасное, но плату предлагают приличную. Пятьдесят тысяч долларов.

— Я согласен, — быстро проговорил Лех. — Что делать?

— Ты хорошо подумал?

Дитрих Корона выпустил большой клуб дыма.

— Давай, выкладывай!

— Не здесь, — остудил его порыв Дитрих. — После работы выйдем вместе и по пути все обсудим…

Германия (Эрбендорф)

После того, как польские власти полгода назад ввели пограничную проверку машин с германскими номерами, немцы ответили полякам тем же. Леху пришлось подождать своей очереди целых сорок минут, прежде чем он смог миновать контрольно-пропускной пункт. Но зато, вырвавшись на скоростную трассу, Лех воспользовался почти полным отсутствием полицейского контроля на немецких дорогах и до отказа вдавил педаль газа своего «БМВ». Машина, как птица, понеслась по идеально ровному и гладкому шоссе.

Не доезжая пяти километров до Дрездена, Мазовецкий сбавил скорость и повернул направо. Указатель говорил о том, что в трех километрах находится деревня Эрбендорф.

Леху пришлось включить низшую передачу, чтобы не заблудиться на плохо освещенной улице. Внимательно поглядывая по обеим сторонам улицы, он заметил наконец вывеску «Булочная». Лех притормозил. Выйдя из машины, он обошел ее кругом. От разгоряченного капота исходили волны теплого воздуха.

Подойдя к двери «Булочной», Лех дернул ее на себя. Как и следовало ожидать, она оказалась незапертой.

Вдоль коридора по всему полу стояли маленькие свечки. Переходя от одного огонька к другому, Лех дошел до маленькой комнатки. Открыл дверь. На столе, залитом светом яркой лампы, лежал белый конверт. Лех понял, что там все необходимые ему инструкции.

В машине Мазовецкий извлек из конверта короткую записку («Быть в Валломброзе, в 319 номере отеля „Ройал“») и три тысячи марок. «На авиабилет и дорожные расходы», — подумал он.

Мотор «БМВ» громко взревел в тишине ночи. На автостраде, ведущей в аэропорт, Лех снова набрал предельную скорость.

Италия (Флоренция)

— Отсюда открывается прекрасный вид на Флоренцию, синьора! — сказал сопровождавший Кунигунду и Мюллера полковник итальянского Генерального штаба.

— Ну что ж, спустимся на смотровую площадку, — согласилась супруга военного министра.

Вертолет министерства обороны Италии завис над крепостью Бельведере, а затем опустился на истертые каменные плиты.

Кунигунда, поддерживаемая с одной стороны Мюллером, а с другой — полковником Винченцо, вышла из винтокрылой машины.

Вид с площадки крепости Бельведере, стоявшей на вершине холма Фьезоле, и в самом деле открывался восхитительный. Флоренция лежала в долине реки Арно в окружении живописных холмов, утопая в зелени деревьев. Среди красных черепичных крыш флорентийских домов выделялся массивный величественный купол Санта-Мария-дель-Фьоре, воздвигнутый без арматуры архитектором Филиппом Брунеллески в 1434 году, и девяносточетырехметровая башня дворца Палаццо Веккьо. Справа белела громада зданий спортивного комплекса — стадионы, бассейны, беговые дорожки.

Спутники Кунигунды бережно усадили ее в вертолет.

— Обычно осмотр города начинается с Соборной площади, — заметил полковник Винченцо.

Кунигунда кивнула, и вертолет, слегка накренившись, взял курс на купол Брунеллески.

Дальше экскурсию продолжили пешком. Когда Кунигунда подняла глаза на Санта-Мария-дель-Фьоре, ей захотелось захлопать в ладоши от восторга. Она никогда раньше не видела такой красоты. Знаменитый Кельнский собор казался куда скромнее и проще.

Они медленно обошли кругом и приблизились к вошедшей во все учебники по искусству колокольне, начатой строительством прославленным художником и архитектором Джотто ди Бондоне в 1334 году и законченной около 1359 года Франческо Таленти.

Майор Мюллер вставил в аппарат новую пленку и сфотографировал колокольню.

— Я тоже никогда не был во Флоренции, — объяснил он Кунигунде, когда они подошли к восьмигранному Баптистерию святого покровителя города Иоанна Крестителя. Построенный в XII веке на развалинах римского дворца времени императора Нерона, облицованный белым и зеленым мрамором, он оставлял неизгладимое впечатление. Главной же достопримечательностью Баптистерия были изысканные бронзовые двери. Их украшали казавшиеся живыми фигурки зверей, людей, сцены битв и военных походов, деяний Христа и его апостолов. Кунигунде особенно понравилась южная — самая старинная — дверь работы Андреа да Понтедера. А летчик пришел в восторг от северной, созданной Лоренцо Гиберти.

Затем они осмотрели Палаццо Веккьо с его замечательным фонтаном во внутреннем дворике, украшенном прелестными бронзовыми фигурами младенца и дельфина работы Верроккьо, обошли «Зал пятисот», «Зал двухсот», «Зал аудиенций» и «Зал Лилий» и затем посетили галерею Уффици. «Это — богатейшая коллекция в Италии да, пожалуй, и в мире», — шепнул Кунигунде полковник Винченцо.

Но у супруги фон Мольтке, не отличавшейся особым пристрастием к изобразительному искусству, скоро заболела голова от полотен Чимабуэ, Джотто, Липпи, Боттичелли, Поллайоло, Рафаэля, Андреа дель Сарто, Перуджини и других. От осмотра полотен Рубенса, Гольбейна, Кранаха и Дюрера она отказалась.

— Я устала, — закапризничала Кунигунда.

— Тогда садимся в вертолет и отправляемся обедать, — предложил Винченцо.

Италия (Валломброза)

Вертолет быстро перенес Кунигунду и ее спутников в знаменитый горный курорт в окрестностях Флоренции Валломброзу и опустился на небольшой площадке перед отелем «Ройал» — бывшей средневековой виллой флорентийского синьора. Со всех сторон отель окружал густой сосновый лес. Воздух был необыкновенно чист и прозрачен. В ресторане столы уже накрыли…

* * *

Как и было предписано неведомыми Леху заказчиками, он долетел до Милана и сел в экспресс на Флоренцию, где арендовал юркий «фиат» синего цвета и поехал в Валломброзу. Леху не пришлось сверяться с картой. Через каждые полкилометра указатели оповещали его, что он придерживается правильного направления.

Оказавшись в вестибюле отеля «Ройал», Лех глубоко вздохнул. Он первый раз в жизни останавливался в такой дорогой гостинице. Выложенный разноцветным мрамором пол, мраморные и бронзовые старинные статуи, окруженные деревьями в кадках, несколько фонтанов придавали вестибюлю «Ройала» чрезвычайно респектабельный вид.

Скользнув взглядом по заполненным ячейкам для ключей, Лех заметил, что постояльцев было немного. Чрезвычайно высокие цены отпугивали туристов, но, очевидно, «Ройалу» вполне хватало двух-трех миллионеров…

— Вы заказывали номер, синьор? — скользнул вежливым взглядом по Леху портье.

Мазовецкий почувствовал себя ужасно неловко. На нем была потертая кожаная куртка, выцветшие джинсы, стоптанные теннисные туфли на ногах.

— Нет. Но хотел бы снять 319 номер, — процедил сквозь зубы Лех.

— Вот вам ключ. — Портье слегка перегнулся через стойку, заметил, что у постояльца нет багажа, и не стал звать носильщика. — Оплатите наличными или по кредитной карточке?

— Наличными.

Лех бросил на стойку все, что у него осталось от трех тысяч марок.

Горничная проводила Леха в его номер. Показав поляку, где находятся платяной шкаф, ванная, мини-бар, она потупилась и со смущенной улыбкой спросила:

— Какие еще услуги я могу оказать вам, синьор?

Мазовецкий с вожделением посмотрел на горничную. «Какая аппетитная девочка!» — подумал он, чувствуя, как кровь приливает к его лицу.

— Выпей со мной «Мартини»!

Молодая итальянка грациозной походкой подошла к мини-бару, достала бутылку «Мартини», лимон, лед, быстро приготовила напиток. Непринужденно уселась напротив Леха.

— Ты… очень хороша! — потрепал ее поляк по румяной щеке, покрытой легким пушком.

— Грациа, синьор! — смущенно поблагодарила его девушка и выпила рюмку. Лех последовал ее примеру и придвинулся к девушке. Опустив глаза, она перебирала пальцами оборки своего передника.

«Не зря, значит, говорят „все, что не делается, то к лучшему!“» — пронеслось в голове Леха, когда он начал целовать коралловые губы горничной.

Сопя от нетерпения, он снял с нее передник, белую блузку, обнаружив под нею соблазнительные грудки с маленькими розовыми сосками, и начал уже расстегивать юбку, как вдруг в глазах у него стало двоиться. Он отпустил девушку и недоуменно протер их кулаками. Потом вдруг потерял равновесие, рухнув на толстый ковер рядом с кожаным диванчиком. Толстый ворс приглушил звук падения, но не смягчил удар головой, от которого Мазовецкий окончательно потерял сознание.

* * *

Полковник Винченцо, посоветовав Кунигунде и майору Мюллеру обратить внимание на фирменные флорентийские блюда, хлебный суп «риболлита», «флорентийский бифштекс», ягненка с горошком и омлет с артишоками, тактично удалился.

Супруга фон Мольтке с благодарностью посмотрела ему вслед.

— По-моему, ягненок с горошком и омлет с артишоками звучат аппетитно, — улыбнулся летчик.

Кунигунда кивнула. Официант принял заказ и ожидал пока Мюллер не изучит карту вин.

— Что вы думаете по поводу «Брунелло ди Монтальчино»? — поднял он глаза на Кунигунду.

— Первый раз слышу, что есть такое вино.

— Я тоже…

— Я бы не советовал вам его заказывать, — вмешался официант. — «Брунелло ди Монтальчино» перед употреблением следует откупорить и подержать на свежем воздухе в течение восьми-десяти часов. Тогда оно обретает необходимые кондиции и аромат. Такие вина обычно заказывают заранее…

— Тогда принесите белое «Вернаккья ди Сан Гиминьяно», — решительно предложил летчик. — Его не надо раскупоривать перед употреблением?

— Нет.

Когда принесли вино и закуску, Мюллер предложил тост:

— За то, чтобы наше чудесное путешествие закончилось так же хорошо, как и началось!

Они чокнулись.

— Если бы не ваш муж, я, наверное, никогда бы не попал сюда, — с аппетитом поглощая ягненка с горошком, проговорил майор. — Ему пришла в голову чудесная мысль отправить нас в поездку по Италии!

Кунигунда поджала губы. Упоминание о муже рассердило ее. Она предпочла бы забыть на время о его существовании.

Стоявший наготове официант вовремя наполнял их бокалы.

— Вы чем-то озабочены? — с тревогой всмотрелся в лицо Кунигунды Мюллер.

— Все в порядке, — выдавила из себя улыбку женщина. — Я просто немного устала…

— Тогда давайте поскорее закончим обед, и я отведу вас в номер…

«Наконец-то он сообразил, чего мне хочется, — подумала она. — Жду не дождусь этого момента!»

* * *

Лех с трудом открыл глаза. Голова трещала так, словно по ней долго колотили молотками. Шатаясь, он встал на ноги и побрел в ванную.

Холодная вода принесла некоторое облегчение. Припав к крану, поляк сделал несколько жадных глотков.

— Чертова девка! — слабым голосом выругался он.

Вернувшись в гостиную, Мазовецкий заметил на журнальном столике чистый конверт. Лех извлек оттуда две фотографии. На одной была изображена молодая женщина с белокурыми волосами и красивым волевым лицом. «Похоже на то, что она немка или скандинавка», — подумал Лех. Со второго снимка смотрел мужчина лет тридцати. Квадратный подбородок и строгое выражение серых глаз изобличали целеустремленную, сильную натуру.

«Эти двое живут в том же отеле, что и ты, — было написано в приложенной к фотографиям записке. — Нужно фото в момент их интимной близости».

Лех спрятал фотографии и записку в карман, потер затылок. Тупая боль не оставляла его.

— Требуют от меня тонкой работы, а сами превращают в инвалида! — вполголоса выразил он свое возмущение.

Лех подошел к мини-бару и достал оттуда бутылку виски. Налил немного в рюмку и опасливо проглотил.

Виски обожгло горло и заставило поляка вздрогнуть. После второй рюмки самочувствие заметно улучшилось. Головная боль притупилась. Лех еще раз внимательно посмотрел на фотографии и решительно вышел из номера.

Он столкнулся со своими «объектами» в вестибюле отеля. Они шли из ресторана к лифтам. Лех успел заметить, что на женщине — красивое голубое короткое платье, а загорелую шею опоясывает нитка жемчуга. Глаза ее светились ожиданием счастья.

Вспомнив фразу о «моменте интимной близости», Лех улыбнулся. Судя по выправке и выражению лица, спутник блондинки был военным.

В ресторане отеля Мазовецкий придирчиво изучал меню. Он понимал, что в ближайшем будущем ему вряд ли предоставится возможность пообедать в столь шикарном заведении. Поляку хотелось, чтобы память о ресторане «Ройал» осталась у него надолго.

Официант подбежал к нему моментально. Кроме Мазовецкого, здесь никого не было.

— Салат, «флорентийский бифштекс», — сказал Лех. — А вино — по вашему усмотрению.

— Рекомендую «Вин Санто», — склонил голову официант. — Оно хорошо идет к мясу.

Поляк кивком головы выразил свое согласие.

Вскоре официант уже расставлял заказанные блюда, и Лех как бы невзначай спросил:

— Мне навстречу попалась очень красивая пара. Блондинка, по-видимому, немка в сопровождении похожего на офицера мужчину. Они постояльцы «Ройала»?

Лех правильно рассчитал, что соскучившемуся от безделья официанту придет охота поговорить.

— О, да! — воскликнул итальянец. — Это почетные гости Флоренции. Супруга министра обороны Германии Кунигунда фон Мольтке и майор германских военно-воздушных сил Эрик Мюллер. Их опекают важные чины из генерального штаба вооруженных сил Италии и нашего министерства обороны.

От волнения у Леха пересохло во рту. Интуиция подсказывала ему: такую новость трудно переоценить. Ему пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не подать вида, как все это его заинтересовало. Обыденным тоном поляк проговорил:

— Меня поселили в 319. Жена фон Мольтке и майор — случайно не мои соседи?

— Они живут напротив вас, в 316 и 317!

— О, вино и в самом деле прелестное! У вас отличный вкус! — льстиво перевел разговор на другую тему Лех.

Официант расцвел.

— Грациа, синьор! — с чувством произнес он.

Лех усмехнулся. Он изучил интересное свойство человеческой памяти: люди лучше всего запоминают то, что сказано последним. Официант забудет все его расспросы насчет Кунигунды фон Мольтке и майора Мюллера, зато в памяти надолго сохранится похвала его тонкому вкусу…

* * *

Войдя в свой номер, Кунигунда сразу же упала на диван. Мюллер включил кондиционер. В номере было жарковато.

— Ну, я пойду к себе, — пробормотал он.

Кунигунда нервно подергала нитку жемчуга.

— Подождите… Разве вы не хотите… выпить холодного апельсинового сока? Или чего-нибудь покрепче?

«Поистине, майор рожден под каким-то неизвестным созвездием, — раздраженно подумала она. — Его постоянно приходится подталкивать. Неужели он будет так же вести себя и в постели?»

— Я бы предпочел апельсиновый сок.

Кунигунда налила Мюллеру сока в высокий стакан, бросила туда два кубика льда, вложила пластмассовую трубочку.

Майор пил с удовольствием. Женщина сидела напротив, нервно сжимая и разжимая кулаки. Она чувствовала себя чрезвычайно неловко. Неужели этот солдафон не понимает, что от него требуется! Снимет наконец свой дурацкий пиджак и сожмет ее сильными руками так, что она задохнется от счастья.

А вместо этого Мюллер с равнодушным выражением лица сидел перед ней и тянул свой апельсиновый сок…

Не в силах больше ждать, Кунигунда подошла к Мюллеру и положила ему руки на плечи.

От неожиданности летчик едва не выронил стакан с соком. Поставив его на столик, он резко вскочил. Руки женщины по-прежнему лежали у него на плечах.

— Поцелуй меня, — томным голосом попросила Кунигунда и закрыла глаза.

Майор осторожно снял руки министерши со своих плеч.

— Я не понимаю вас, Кунигунда. — Голос его стал сухим и чуть-чуть враждебным. — Прошу, не совершайте подобных… — он замялся, но потом все-таки осмелился произнести точное слово: — глупостей.

Резко повернувшись, летчик вышел из номера.

* * *

Ощущая приятную сытость, Лех поднялся к себе и вынул из футляра фотоаппарат. Автоматический «никон» позволял снимать со скоростью до двести кадров в секунду. Три объектива давали возможность фотографировать удаленные на расстояние до двух километров объекты так, словно их и фотографа разделяли несколько метров. А встроенный в камеру прибор ночного видения предоставлял Леху возможность получать четкие снимки даже в абсолютной темноте.

Он вытащил из спортивной сумки «Адидас» несколько картонных коробочек с пленкой и выбрал самую надежную кассету «кодак». Фотоаппарат с легким жужжанием проглотил пленку. Загоревшаяся зеленая лампочка показала, что «никон» готов к работе.

Лех налил рюмочку виски и медленно просмаковал ее. После изысканного обеда в ресторане «Ройала» головная боль прекратилась, и он чувствовал невиданный прилив сил.

Положив фотоаппарат в сумку, Лех вышел из номера. Он хотел прогуляться вокруг «Ройала» и произвести рекогносцировку местности.

* * *

Кунигунда, закусив губу, металась по гостиной. Она была похожа на раненую тигрицу. Щеки женщины пылали. Время от времени она выкрикивала бессвязные проклятия. Потом неожиданно успокоилась и сказала себе: «все, хватит!» Сняв трубку, набрала номер Винченцо.

Полковник сразу подошел к телефону, как будто ждал ее звонка.

— Я хочу немедленно уехать из Флоренции. Что у нас дальше в программе?

— Венеция.

— Прекрасно! Поедем в Венецию.

— Я прикажу тут же выслать вертолет за вами и майором Мюллером.

— Майор возвращается в Германию. Я буду путешествовать одна!

— Через пять минут ваш вертолет будет стоять перед «Ройалом», — после секундного замешательства проговорил полковник.

* * *

Мюллер нервничал. Ему вдруг показалось, что, затевая свою сложную психологическую игру, он позабыл о том, что придется иметь дело с живыми людьми, а не с манекенами, поведение которых можно предсказать на основе научного анализа.

Ему захотелось открыть окно и полной грудью вдохнуть пропитанного сосновыми ароматами свежего воздуха. Летчик отдернул тяжелые шторы и рванул ручку рамы.

— Переиграл! — вырвалось у Мюллера, когда он увидел стоящий перед «Ройалом» вертолет и идущую к нему Кунигунду.

Его прошиб холодный пот. Необходимо было в считанные доли секунды принять, быть может, самое главное решение в своей жизни.

Летчик выбежал из номера и даже не воспользовался лифтом. Перепрыгивая через пять ступенек, бросился вниз.

Вертолет начал раскручивать лопасти, когда Мюллер схватился за ручку его прозрачной дверцы.

Кунигунда побледнела, заметив майора. А он уже прыгнул в кабину. Пилот, которому Винченцо постеснялся дать особые инструкции насчет майора, решил, что Мюллер летит вместе с Кунигундой, и поднял винтокрылую машину в воздух.

Оценив обстановку, майор накрыл ладонью вздрагивающую руку Кунигунды.

— Вы мне не просто нравитесь. Вы — опьяняете. Вот почему я был так робок и неуклюж.

Он пристально смотрел в глаза жены фон Мольтке, думая про себя: «Покаяние — самый верный тон в разговоре с разгневанной женщиной».

Расчет летчика оказался верен. Гнев, гордость, ненависть, страсть, нежность рвались с уст Кунигунды потоком упреков и признаний. Потом нахлынула неудержимая волна любви и унесла с собой остатки разума, сомнений, приличий, чести. Что-то словно толкнуло их в объятия друг к другу.

Поцелуй был долгий. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, а через прозрачные стекла кабины геликоптера лился яркий солнечный свет. Внизу проносились тронутые осенней желтизной кроны каштанов и платанов, золотились поля со спелыми хлебными колосьями.

Оторвавшись от майора, Кунигунда нагнулась к пилоту:

— Обратно в отель.

Пилот кивнул и резко развернул аппарат.

* * *

Лех сидел в пустом зале ресторана «Ройал» и пил коньяк. Ему больше ничего не оставалось делать. Он надеялся, что добрая доза хорошего алкоголя оглушит его и смягчит горечь разочарования.

…Лех увидел взмывший в голубое небо вертолет, когда выходил из «Ройала» на рекогносцировку местности. Он не мог разглядеть пассажиров, но сердце все равно кольнуло тревожное предчувствие.

Разговор с портье «Ройала» подтвердил худшие опасения: Кунигунда фон Мольтке и ее спутник-майор неожиданно покинули «Ройал». Куда они направились, портье не знал. «Может быть, поняли, что любить друг друга в этом месте небезопасно, и решили перебраться в более укромный уголок? — угрюмо размышлял Лех. — В таком случае шансы получить пятьдесят тысяч долларов и постараться использовать возникшую ситуацию в интересах организации практически равны нулю…»

Официант, с которым он мило беседовал во время обеда, глядя на угрюмое лицо поляка, даже не решился заговорить с ним. Ссутулившись, Лех зашагал к выходу из ресторана.

В это время Кунигунда и Мюллер пересекали вестибюль «Ройала», направляясь к лифтам.

Увидев их, Мазовецкий застыл на месте. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы выйти из столбняка.

«В этом мире все-таки существует справедливость!» — подумал поляк, поднимаясь на третий этаж.

Франция (Париж)

Парижское небо пылало золотом, Сена катила сизые с черным волны и их гребни отражали солнечный закат, когда в коробку из-под обуви со звоном упал последний франк.

Вера тут же прекратила играть и устало опустила руки. «Теперь до конца жизни я буду ненавидеть „Свадебный марш“ Мендельсона», — подумала она.

Наклонившись над коробкой, циркачка выгребла оттуда мелочь и единственную за весь день бумажную пятидесятифранковую купюру. Обернувшись, посмотрела на церковь Сен-Эсташ. Теперь, когда ее нудная работа наконец закончилась, она смогла в полной мере оценить красоту здания.

Сунув руки в карманы, Вера побрела по направлению к набережной. Скоро перед ней выросла затейливая вязь ее бронзового ограждения.

Вера перегнулась через балюстраду и с удовольствием швырнула осточертевшую флейту в сизые волны. Они подхватили ее и понесли к морю.

Девушка несколько раз глубоко вздохнула, достала из-за пазухи потертый кошелек, подбросила его на ладони. Худо-бедно, но она набрала пять тысяч франков.

Неподалеку от церкви Сен-Эсташ Наумова приглядела магазин дешевого готового платья. Он закрывался только в десять вечера.

Из магазина Вера вышла одетая в джинсы, свитер и черную кожаную куртку, из кармана которой торчал зеленый шарф. Одежда была простая, но очень удобная. Веру особенно устраивало то, что покупки обошлись ей всего в пятьсот франков.

Она дошла до Севастопольского бульвара и вытянула руку. Мчавшееся мимо такси тут же затормозило, но Вера лишь покачала головой. Ей требовался бесплатный транспорт.

Ждать пришлось недолго. Рядом взвизгнул тормозами старенький грузовичок «пежо». Вера бросила взгляд на посеревшую от цементной пыли рекламу на борту: «Строительная фирма Де Плезир».

— Куда тебе, девочка? — весело крикнул молодой водитель.

«Итальянец», — без труда определила Наумова по внешнему виду и выговору. За несколько месяцев в Париже она получила богатый опыт общения с разными людьми и уверенно ориентировалась в многонациональном людском котле французской столицы.

— В Дюнкерк.

— Не близко! — присвистнул водитель. — Я-то еду в Лувр… Смогу подбросить до шоссе Париж — Кале. Там встанешь на обочину и найдешь парня, который довезет тебя до Дюнкерка. Ни один нормальный мужик не откажется от такой компании. И я бы с удовольствием развлекся с тобой. Но у меня запарка. Неожиданно подвалила куча заказов. Знаешь, какие пошли времена: один день весь год кормит. А еще, — вздохнул итальянец, — у меня очень ревнивая жена. Мне совсем не светит ссориться с ней… даже из-за такой аппетитной девочки, как ты!

Он ласково потрепал Веру по щеке и сосредоточил свое внимание на трассе.

Италия (Валломброза)

Вернувшись в номер, Лех сел на край кровати и мысленно прикинул, что ему потребуется для съемок любовных игр. Пересчитал оставшиеся у него деньги. Их должно было хватить на покупку всего, что еще требовалось Леху.

Он запер дверь номера и нажал самую нижнюю кнопку лифта. Служебные помещения «Ройала» располагались под вестибюлем. Лех быстро прошел вдоль дверей с табличками: «Прачечная», «Мойка» «Буфетная». Добравшись до двери с табличкой «Горничные», постучал и тут же открыл ее.

В большой комнате, которую заливал бледный свет люминесцентных ламп, сидела та самая молодая итальянка, которая подмешала в «Мартини» Леха сильнодействующий препарат. Мазовецкий уже давно понял, что девица выполняет волю его заказчика. Поэтому Лех сердито сказал горничной:

— Мне нужны деньги.

Она подошла к шкафчику, в котором хранилась одежда, достала оттуда маленькую голубую сумочку и, порывшись в ней, протянула Леху магнитную карточку «Америкэн Экспресс».

— Здесь двадцать тысяч долларов.

— Этого хватит, — пробурчал Лех, пряча карточку в карман. Скользнув взглядом по фигуре горничной, он с удивлением обнаружил, что сейчас девушка нравится ему даже больше, чем в первый раз. — Мне понадобится твоя помощь, — безапелляционным тоном заявил он.

— Когда и где?

— Завтра, в шесть тридцать утра. Встретимся в моем номере. Постучишь, пять раз. Запомнила?

— Да…

— Повтори!

— В шесть тридцать утра завтра в твоем номере. Стучаться пять раз, — послушно повторила девушка.

Германия (Бонн)

Роммелю потребовалось десять минут, чтобы прибыть по вызову Фишера в президентский дворец.

— Срок, который я дал тебе для организации наблюдения за фон Мольтке, истек два дня назад, — бесцветным голосом заявил канцлер. — Что сделано?

— Слежка уже установлена, — бодро откликнулся Роммель. — Еще несколько дней и в вашем распоряжении будет подробнейшая информация о настроениях и поведении фон Мольтке!

Фишер недовольно засопел:

— Мне надоели эти непрекращающиеся оттяжки, бесконечные просьбы подождать «еще несколько дней».

— Если бы вы знали, кто будет следить за фон Мольтке, вы бы так не говорили! — темпераментно заявил Роммель.

— Так кто же?

— Его жена!

Несколько секунд Фишер молчал. Потом, просияв, обнял Роммеля за плечи:

— Генрих, проси у меня все, что может сделать канцлер для шефа службы безопасности!

Роммель довольно развел руками:

— У меня есть только одна просьба. Но речь идет о такой большой сумме, что…

— Говори! — нетерпеливо воскликнул Фишер. — Я же сказал: ты будешь достойно вознагражден.

— Мне нужно сто пятьдесят миллионов марок…

Задержавшись на мгновение, он внимательно посмотрел на канцлера. Фишер нахмурился. Он не ожидал, что Роммель попросит за свои услуги так много.

— Эти деньги нужны мне на усиление вашей охраны. Ее следует оснастить новыми детекторами взрывчатки, которые могут «чувствовать» бомбы на расстоянии до километра. Следует также организовать стажировку ваших телохранителей у лучших мастеров карате и кунг-фу Японии и Китая.

Выговорившись, Роммель уткнулся глазами в пол.

— Ну и бестия! — расхохотался канцлер. — Ну и царедворец! — Посерьезнев, он с чувством добавил: — Если бы все мои сотрудники были столь же преданны, как ты, Генрих, я почитал бы себя совершенно счастливым!

Италия (Валломброза)

— Хочу, чтобы на нас падал лунный свет! — капризно воскликнула Кунигунда.

Мюллер послушно соскочил с кровати и подбежал к окну. Отдернув занавески, возвратился к любовнице.

— Матерь Божья! — с трудом переводя дыхание, прошептал Лех.

Он отшатнулся и едва не слетел со своего импровизированного веревочного насеста. Зато теперь Леху предоставилась возможность сфотографировать Кунигунду, млевшую от любовной истомы в сильных руках летчика.

Поляк подтянул веревки, на которых висело его кожаное сиденье, чтобы голова оказалась на уровне подоконника 316 номера. После нескольких попыток это ему удалось. Дожидаясь, пока сиденье перестанет раскачиваться, он включил кнопку ночного видения на своем «никоне». Навел объектив на Кунигунду и Мюллера и стал время от времени нажимать на бесшумный спуск. Влюбленная парочка оказалась как раз в центре пятна яркого лунного света. Лех не сомневался, что все снимки получатся идеально.

Он уже отснял три катушки и начал вставлять в аппарат четвертую, когда Мюллер неожиданно отпустил Кунигунду и присел на краешек широкой постели. Голова летчика была повернута в сторону окна. Он весь обратился в слух.

— Что… — начала было Кунигунда, но майор предостерегающе прижал палец к губам. Женщина встревоженно замолчала.

Лех заправил пленку и тихо щелкнул крышкой фотоаппарата. «Еще одна пленка и, пожалуй, хватит», — подумал он.

Мюллер расслышал легкий щелчок, с которым встала на место крышка «никона», и, не раздумывая, бросился к окну.

Столкнувшись лицом к лицу с Лехом, физиономия которого казалась мертвенно-бледной в свете луны, он глухо зарычал и попытался вцепиться фотографу в горло.

Однако поляк сумел увернуться от цепких рук летчика. Правда, при этом он уронил фотоаппарат. Но в данной ситуации спасение собственной жизни казалось Леху куда более важным, чем любые снимки.

— Что произошло? — встревоженно крикнула Кунигунда.

Но Мюллер уже не обращал на нее внимания. Казня себя в душе за то, что упустил соглядатая, он схватил нож, которым несколько часов назад разрезал на дольки ананас. Добежав до окна, одним взмахом рассек все три веревки, на которых раскачивался Лех.

Поляк полетел вниз. Под окнами «Ройала» были разбиты цветочные клумбы, и Лех попал в одну из них. Несколько минут он недоуменно стоял на коленях и вдыхал запах левкоев. Потом, придя в себя, поднялся на ноги и увидел фотоаппарат. «Никону» не повезло, он свалился на узкую бетонную дорожку, опоясывающую цокольный этаж «Ройала». По корпусу фотоаппарата змеились трещины.

Подхватив «никон», Лех, пошатываясь, словно пьяный, бросился бежать. Майор грязно выругался и, подбежав к стулу, на котором висел его пиджак, выхватил пистолет. Щелкнув предохранителем, передернул затвор и устремился к окну.

Он легко поймал на мушку Леха, который петлял, как заяц. Но Кунигунда ударила снизу по правой руке Мюллера в тот момент, когда майор уже готовился выстрелить.

— Ты с ума сошел! — свистящим шепотом прошипела она. — Подумай, что делаешь!

Ярость, мешавшая Мюллеру рассуждать и действовать здраво, уступила место рассудку.

— Ты… права, — выдохнул он наконец.

Подойдя к окну, летчик подергал обрезанные веревки. Соглядатай укрепил их на коньке крыши «Ройала».

— Может быть, это полковник Винченцо охраняет нас таким образом? — шепотом спросила Кунигунда.

Летчик с силой привлек к себе женщину и поцеловал в губы.

— Не обращай внимания, — произнес громко и твердо майор. — Мы любим друг друга. Это важнее всего на свете.

* * *

Отбежав от «Ройала» на добрых два километра, Лех наконец остановился и без сил повалился на усыпанную сухими сосновыми иглами землю. Его бока равномерно вздымались и опускались, как у гончей.

Переведя дух, Лех ощупал карманы. Три кассеты с отснятыми пленками оказались на месте.

В ярком лунном свете все было видно так же отчетливо, как днем. Лех осмотрел фотоаппарат. Линзы мощного объектива превратились в неразборчивое стеклянное крошево. Но механизм перемотки пленки работал.

«Если ее удастся проявить, можно будет послать информацию дирекции предприятия „Никон“ в Японии, — улыбнулся Лех. — Они не упустят возможности напечатать ее в одном из своих рекламных буклетов».

Перемотав пленку, он сунул последнюю кассету в карман. Разбитый фотоаппарат был ему уже не нужен, и Лех отбросил его в сторону.

Мазовецкий встал на ноги, но острая боль заставила его вскрикнуть и упасть на мягкую землю. При падении с третьего этажа он растянул себе сухожилия и разбил коленные суставы. Пока он спасался от разгневанного майора, боль не чувствовалась. Но сейчас все последствия падения сказались.

Лех подполз к тонкому стволу молоденькой сосны и, держась за него руками, встал. Переступил с ноги на ногу и глухо застонал.

Сжав зубы, Лех оторвался от сосны и сделал несколько шагов. Ноги словно пронзило электрическим током, но поляк продолжал упорно продвигаться вперед.

Через несколько минут он несколько пришел в себя. Идти стало чуть легче.

* * *

Джулия Менотти, горничная «Ройала», недоуменно пожала плечами и зашагала обратно к лифту. Она дважды звонила в дверь 319‑го номера сериями по пять звонков, но поляк так и не открыл дверь.

«Либо у него пропала во мне нужда, либо его просто нет в номере», — рассудила Джулия.

Слово «стой», произнесенное знакомым голосом, заставило ее остановиться, когда она уже входила в лифт. Выглянув из кабины, Джулия увидела Леха. Лицо поляка было искажено страданием. Он стоял у распахнутой двери номера, держась за косяк, и, кусая губы от боли, смотрел на горничную.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Повредил ноги, когда падал с третьего этажа…

— Я могу чем-то помочь?

— Конечно! Для чего я тебя позвал…

Лех проковылял обратно в спальню. Джулия, заперев за собой дверь, проследовала за ним.

Кровать поляка была измята. На простыне валялось несколько мокрых полотенец. Лех использовал их вместо компрессов, прикладывая к больным ногам.

— Может, растереть ноги мазью? — неуверенно спросила Джулия.

Лех с любопытством коллекционера принялся осматривать ее. Очаровательная брюнетка с пушистыми и нежными волосами была словно создана для ласк. Несмотря на боль, его охватило вожделение. Словно он уже несколько лет не обнимал женщин. И как матрос теряет голову, завидев землю после долгого странствия, так и он затрепетал от близости девушки. Лех обнял ее и повалил на мятые простыни.

— Твоя любовь будет мне лучшим лекарством. И теперь ты уже не проведешь меня.

Джулия без особой охоты отозвалась на ласки поляка. Ей он совсем не нравился, но горничной хорошо заплатили, поставив условие оказывать ему любую помощь. Пришло время расплачиваться…

Леха разбудили яркие лучи солнца, которые били прямо в глаза. Он хотел было потянуться, но суставы и сухожилия отозвались такой болью, что пришлось отказаться от этой попытки. Он с трудом доковылял до ванной и стал греть ноги в горячей воде.

Через несколько минут боль отпустила. Мазовецкий уже более уверенной походкой вернулся в спальню, расстелил куртку на кровати и высыпал из карманов отснятые накануне кассеты. Внимательно приглядевшись к ним, поляк заметил, что волоски, которые он успел приклеить перед приходом Джулии, отсутствуют.

Как и следовало ожидать, горничная, воспользовавшись тем, что он уснул сразу же, как только овладел ею, подменила отснятые Лехом пленки на девственно-чистые. Очевидно, Джулия опасалась, что Лех способен заартачиться и потребовать за уже выполненный труд гораздо больше обусловленной ранее суммы. Но забрав кассеты, Джулия не знала, что подлинные пленки со снимками Кунигунды и Эрика Мюллера поляк спрятал в бачке унитаза. В карман же куртки он заложил кассеты с пленкой, отснятой год назад. Там были кадры, сделанные по заказу владельца ателье порнографических фотографий в Варшаве. И обнаженная пара была, но только польская. Лех надеялся, что пока хозяева Джулии не разберутся, кто изображен на снимках, он выиграет время и успеет сделать то, что задумал.

Спортивная сумка «Адидас», которую уже не отягощал разбитый «никон», казалась почти невесомой. Лех перекинул ее через плечо и, слегка прихрамывая, вышел из номера.

— Медленнее! — приказал Лех шоферу такси. Его взгляд метался из стороны в сторону. Поляку требовалось найти фотолабораторию — не слишком большую, но и не маленькую, не очень солидную, но и не совсем уж заштатную.

Когда такси проехало половину виале Джакомо Маттеотти, Лех увидел то, что нужно. Велел шоферу остановиться и заковылял к лаборатории.

Ему пришлось подождать, пока хозяин не закончил разговор с клиентом.

— Что вам угодно? — расплылся в широкой приветливой улыбке пожилой итальянец в фирменном комбинезоне с эмблемой фирмы «кодак».

— Нужно проявить четыре пленки и напечатать с них два комплекта.

— Подождите здесь, ваш заказ будет быстро выполнен, — протянул руку к кассетам хозяин фотолаборатории.

— Но я хотел бы все сделать сам, — заявил поляк.

— Ну, зачем же вам беспокоиться, я профессиональный фотограф, в высоком качестве можете не сомневаться.

— Нет, нет. Таково мое условие.

Хозяин размышлял. До этого к нему ни разу не обращались с подобными просьбами.

— Я заплачу на десять процентов больше тарифа, — веско прибавил Лех.

— Тогда проходите сюда, — провел его в лабораторию хозяин.

Поработав с час, Лех объявил:

— Спасибо, все готово.

Мазовецкий рассчитался за проявление четырех пленок по 36 кадров и за 288 отпечатков.

Хозяин фотомастерской назвал цену, Лех расплатился с ним с помощью магнитной карточки «Америкэн Экспресс» и вышел на улицу. Мимо как раз проезжало свободное такси. Поляк попросил довезти его до ближайшего почтового отделения и подождать там. Отправив дубликаты на свой варшавский адрес, позвонил в «Ройал».

Лех знал только имя горничной, но портье отеля сразу понял, о ком идет речь. Через несколько секунд поляк услышал:

— Джулия у телефона.

— Говорит Лех. Я еду в аэропорт. Возвращаться в отель опасно. Так что жду тебя там.

* * *

Джулия опередила Леха. Когда он входил под своды аэровокзала, она кинулась к нему.

Поляк протянул девушке пакет с проявленными фотографиями. Заглянув горничной в глаза, с чувством произнес:

— Я никогда не забуду той ночи!

— Я тоже, — вздохнула Джулия.

Лех привлек девушку к себе, поцеловал в пунцовые губы. Он понимал, что больше никогда не встретится с ней. Лишь безумное стечение обстоятельств сможет вновь свести их друг с другом. А то дело, которому посвятил себя Лех, оставляло мало шансов на то, что такое случится. Те, кто покушается на глав правительств, обычно живут недолго…

В последний раз улыбнувшись поляку, Джулия круто повернулась и побежала к выходу. А Лех заспешил к стойке польской компании «ЛОТ».

Германия (Бонн)

Очередное заседание германского кабинета прошло на оптимистической ноте. Курс немецкой марки упал. Благодаря этому немецкие товары стали энергично вторгаться на рынки других стран. Глава Национального немецкого банка доктор Франц Ферстер заверил членов правительства, что благоприятная конъюнктура сохранится на протяжении как минимум двух ближайших месяцев.

Порадовали и сообщения руководителя Службы безопасности Генриха Роммеля и шефа военной разведки и контрразведки Германии Курта Хаусхофера. Они сообщили о мерах, которые предприняты для безопасности канцлера. Несмотря на критику некоторых недостатков, члены правительства согласились с тем, что за несколько последних недель охрану Гельмута Фишера значительно усилили.

Лишь Отто фон Мольтке брюзжал, считая, что ввиду происков польских террористов, меры по охране канцлера все еще недостаточны. Выслушав из вежливости речи военного министра, члены германского правительства тут же забыли о них. Они были людьми дела и не хотели тратить время на пустяки.

Франция (деревня близ Арраса)

В районе Компьена Вере повезло: рядом с ней притормозил длинный зеленый «мерседес». Она с радостью забралась в комфортабельный салон. Сиденья показалась ей удивительно мягкими после жестких скамеек грузовиков, на которых циркачка проехала уже много километров.

Молодой водитель «мерседеса» Пьер сказал, что служит шофером у одного промышленного магната и сейчас едет в Аррас забрать его дочку, которая изучала там архитектурные и исторические достопримечательности.

Услышав про Аррас, Вера радостно улыбнулась. От Арраса до Дюнкерка оставалась всего треть пути. Еще несколько часов, и она сможет сесть на паром, который перевезет ее в Англию.

Долгий месяц игры на флейте на ступеньках Сен-Эсташ и бессонных ночевок в доме Армии Спасения привел к тому, что через десять минут езды Вера стала клевать носом. Она смущенно обратилась к Пьеру:

— Извините, но я страшно хочу спать. Вы не возражаете, если я подремлю?

— Ну что ты! — снисходительно откликнулся шофер. — Я привык водить машину в тишине. Мой шеф не любит, когда в салоне болтают…

Веру разбудил грубый толчок в плечо. Открыв глаза, она поспешила снова зажмурить их, ослепленная ярким лучом ручного фонарика.

— А ну, вставай, дрянная потаскушка! — услышала она грубый голос.

Приглядевшись, Вера увидела широкоплечего мужчину в темном пальто. Его лицо казалось вырезанным стамеской и отесанным топором. Он схватил Веру за плечо и, стиснув его словно клещами, принудил выйти из машины.

Пьер куда-то исчез. «Мерседес» стоял во дворе крестьянской усадьбы с оградой из толстых бревен высотой до трех метров.

Вера осмотрелась. Тяжелые ворота были заперты на огромный висячий замок. Она вздохнула.

— Иди… нечего тебе оглядываться, — подгонял ее мужчина.

Всякая попытка к бегству была бесполезной. Если бы ей и удалось выскользнуть из рук бандита, высокие стены остановили бы ее побег. Вера обреченно склонила голову и шагнула через высокий порог. Ей пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о низкую притолоку.

Она оказалась в прихожей, заставленной вилами, граблями, косами и прочими крестьянскими орудиями.

— Пошевеливайся! — крикнул мужчина, подталкивая Веру сзади.

Циркачка толкнула следующую дверь и оказалась в просторной тускло освещенной комнате с высоким потолком. На стенах висели аляповатые литографии. В середине стоял дубовый стол, накрытый клеенкой, и три дубовых стула. Они, как видно, входили в обстановку комнаты еще с середины прошлого века. Картину довершали два горшка с пышной геранью на подоконнике перед забранными толстыми коваными решетками окнами.

Тусклая электрическая лампочка едва освещала помещение.

Мужчина скрестил руки на груди и отошел к двери. Вера присела на один из стульев. Через несколько секунд дверь хлопнула и в комнату быстро вошел… Франсуа Тюренн.

Вера вскочила, посмотрев на владельца «Монплезира» взглядом, полным презрения и ненависти.

Тюренн, ухмыльнувшись, подошел к ней и громко сказал:

— У меня мало времени, деточка! Короче говоря, тебе придется стать любовницей Вальмана. Как видишь, выхода нет. Мы тебя все-таки достали!

Схватив Веру за руку, он потащил ее за собой. Девушка почти не упиралась. Страшный смысл слов Тюренна дошел до ее сознания и парализовал все ее силы. «У меня действительно нет выхода, — обреченно подумала Вера. — Они просто сильнее меня!»

Но когда Тюренн втащил ее в маленькую комнатку с большой кроватью и дешевым зеркалом над умывальником, Вера изловчилась и укусила его за большой волосатый палец с обкуренным ногтем.

Тюренн взревел и закатил циркачке оплеуху, от которой она отлетела к стене, ударившись головой об угол.

Франсуа бросил взгляд на часы и кинулся на Веру, как разъяренный лев. Как видно, скоро в усадьбу должен был пожаловать Мишель Вальман. Тюренну требовалось «обработать» Веру так, чтобы визит Вальмана прошел успешно.

Франсуа уже сбил в кровь кулаки, но Вера из последних сил прошептала:

— Негодяй! Ненавижу тебя!

Тюренн неожиданно взял себя в руки.

— Если ты не ляжешь в постель с Вальманом, я просто убью тебя, — спокойно сказал он.

Когда Вальман вошел в комнату, он показался Вере еще более омерзительным, чем в их прошлую встречу. Она с трудом сумела скрыть брезгливость при виде этого полутрупа, алчно стремящегося удовлетворить свою плоть.

Пересилив себя, Вера подошла к банкиру и обняла его. Он потянулся слюнявыми губами к ее рту. Циркачка позволила Вальману поцеловать себя, хотя это и вызвало у нее ощущение прикосновения холодной мокрой жабы.

— Ты очень красива! — произнес банкир и начал раздеваться.

— Поцелуй меня еще раз! — попросила Вера.

Вальман ухмыльнулся. За свою долгую жизнь он не раз имел возможность наблюдать, как за деньги покупалась женская любовь. И на этот раз они продемонстрировали свою силу.

Он обнял Веру и впился в ее ярко-красные губы. Неожиданно Вера толкнула Вальмана прямо в зеркало, висевшее у него за спиной. Блестящее стекло разлетелось на тысячи осколков. Не давая Вальману опомниться, Наумова бросилась к кровати и оторвала от простыни большой лоскут. Подняв с пола осколок зеркала, она обмотала его материей. Приставив острый конец к горлу банкира, обожгла его взглядом, полным ненависти:

— Сейчас ты будешь делать то, что я тебе прикажу! Открой дверь!

Банкир попытался возразить, но Вера легонько провела осколком по птичьей шее Вальмана. По морщинистой коже банкира заструилась кровь.

— Шевелись!

Вальман послушно подошел к двери и открыл ее. Там стоял Тюренн. Увидев, что происходит, он бросился на Веру, но Вальман в панике закричал:

— Стой! Назад!

— Франсуа, если ты будешь дергаться, я убью его! — крикнула Вера.

— Делай все, что она прикажет! — прохрипел банкир. От панического страха за свою жизнь голос его осип.

— Открывай все двери и иди вперед! — приказала Наумова.

Тюренн нехотя повиновался. Он постоянно оглядывался и косил на Веру ненавидящим глазом. Когда осталось открыть последнюю дверь и перешагнуть через высокий порог, он неожиданно упал на пол и пополз к ногам Веры.

— Не смей! — остановил его отчаянный вопль банкира.

Вера успела отступить и сразу же чиркнула по шее Вальмана осколком. Воротничок белой манишки банкира стал мокрым от крови.

«Если я каждый раз стану надрезать ему шею, из этого тщедушного тела вытечет вся кровь, и Вальман умрет у меня на руках!» — подумала Вера. С угрозой в голосе она произнесла:

— Я же предупреждала тебя, Тюренн: без глупостей! Или ты хочешь, чтобы я прикончила Вальмана?

Франсуа Тюренн промычал что-то нечленораздельное и открыл дверь. Вера с банкиром оказались во дворе. Циркачка тут же подтащила Вальмана к стене и встала к ней спиной, решив обезопасить себя от ударов ножом или выстрелов сзади.

— Пригони сюда «мерседес»! — потребовала Вера.

— Он уже уехал, — быстро ответил Тюренн.

— Скажи Мишелю, чтобы он пригнал мою машину! — крикнул банкир.

Тюренн пожал плечами, с трудом открыл массивный висячий замок, откинул засов и исчез.

Вера и Вальман остались стоять во дворе. Банкир дрожал от страха. «Сколько жажды жизни в этом трясущемся теле!» — усмехнулась Вера.

Через несколько минут послышался шум автомобильного мотора. Ворота приоткрылись, и во двор въехал бордовый «ягуар» Вальмана.

Вера не успела сообразить, что заставило ее отойти от стены — подозрительный шорох или обострившееся чувство опасности.

В тот же момент рядом с Верой оказался Тюренн, который, войдя через другие ворота, незаметно подкрался к Вере, сжимая в руке кинжал. Если бы Вера замешкалась, он торчал бы уже у нее в спине.

— Безмозглый идиот! — вне себя от ярости крикнула Наумова. — Тебе что, совсем не жалко старика?

Тюренн тяжело дышал. Он затрясся от страха, когда Вальман прокричал ему тонким голосом:

— Ну, Франсуа, как только я выберусь из этой переделки, тебе не сдобровать!

Обхватив Вальмана за тонкую шею левой рукой, а правой продолжая прижимать к ней осколок стекла, Вера медленно продвигалась к машине.

— Прикажи шоферу распахнуть дверцу и сесть за руль!

Перепуганный Вальман беспрекословно выполнял все требования. Втолкнув банкира на заднее сиденье, она следом за ним влезла в машину и вновь прижала осколок к шее банкира.

— Не будь таким же идиотом, как этот безмозглый болван, — сказала Вера шоферу, презрительно кивнув в сторону поникшего Тюренна. — Гони в Дюнкерк. Пока не доставишь меня к парому, я не отпущу твоего шефа!

Вера не отвела осколка от горла Вальмана и тогда, когда бордовый «ягуар» притормозил в двадцати метрах от билетной кассы. Очередь быстро проходила мимо окошка. Через десять минут паром уходил в море.

— Чего же ты ждешь? — не выдержал банкир.

— Компенсации за моральный и физический ущерб! Смотри, как разукрасил меня твой дружок Тюренн! — закатала Вера рукав. На ее белой руке багровели свежие кровоподтеки.

— Он не мой, а твой дружок, — процедил сквозь зубы Вальман. — Сколько ты хочешь?

— Сто тысяч франков.

— Наверное, я ослышался, — с иронией проговорил банкир.

— Ладно, давай пятьдесят, старый жмот!

— У меня нет таких денег…

Осколок зеркального стекла процарапал кожу банкира. Вальман нервно дернул кадыком. Он сидел в нескольких десятках метров от толпы людей. Поблизости наверняка прохаживались блюстители закона. Но, несмотря на все это, его жизнь целиком и полностью зависела от какой-то мерзкой девчонки…

— Старый развратник! — брезгливо кривя губы, процедила Вера. — Небось, чтобы заставить лечь меня в постель, ты не пожалел гораздо большей суммы!

— Тюренн обещал все устроить гораздо дешевле. Он попросил десять тысяч, если быть точным…

Стекло еще сильнее врезалось в морщинистую кожу.

— Дай ей пятьдесят тысяч, Мишель!

Шофер протянул Вере пачку кредиток. Она сунула их в сумочку и выскочила из автомобиля.

Польша (Варшава)

Конец ноября в Варшаве был омерзителен. Над городом постоянно висела плотная завеса дыма, растворенная в мельчайших капельках нудного дождя и тумана. У Леха постоянно болело горло и слезились глаза. Главный редактор орал на фотографов, снимки которых выходили удивительно унылыми и тусклыми. Казалось, смог разъедал не только легкие людей, но и безупречную пленку «кодак».

Пребывание в Валломброзе казалось Леху сладким сном. Получив по почте фотографии Кунигунды и Эрика Мюллера, он разобрал паркет в гостиной и, выдолбив с помощью кухонного ножа ложбинку в полу, положил в нее пакет с фотографиями. После этого тщательно приладил дощечки паркета на место и натер пол в гостиной мастикой.

За время его отсутствия заговорщикам удалось собрать еще немного денег. Теперь Лех располагал сорока одной тысячью долларов.

Но когда он обратился к Дитриху Короне за гонораром, тот сделал непонимающее лицо и поспешно перевел разговор на спортивную тему. Потом предложил Леху пойти покурить. А в курилке, наклонившись к уху Леха, прошептал:

— Деньги пока не пришли. Как только получу, сразу дам тебе знать.

Лех изобразил бурное негодование, щедро рассыпал туманные угрозы, но на самом деле был настроен куда как менее воинственно. Конечно, ему очень хотелось получить обещанные пятьдесят тысяч долларов. Но время, проведенное им в Италии, в любом случае не было потеряно зря. Он насладился жизнью в фешенебельной гостинице, обедами в дорогом ресторане, любовью красивой девушки, красотами итальянского осеннего пейзажа. А главное — получил в свое распоряжение великолепный инструмент для шантажа Кунигунды фон Мольтке. Ввиду готовящегося покушения на Гельмута Фишера, это обстоятельство могло сыграть исключительную роль.

— Давай я подвезу тебя домой, — предложил Дитрих Корона Леху.

Он только что вернулся из очередной командировки в Германию на купленном в Мюнхене подержанном «БМВ». Варшавские автомеханики заменили мотор, перебрали задний мост, подкрасили машину — и автомобиль засверкал, как новенький.

— Нравится? — кивнул Дитрих на приборную доску, выруливая на аллею Свободы.

— Может быть и понравилась бы, если была бы польской, — пожал плечами Лех.

— Надеюсь, немецкие деньги не вызывают у тебя такого же отвращения, как автомобили? Нагнись вперед и подбери с пола пакет. Там ровно шестьдесят тысяч долларов.

— Щедрые заказчики…

— Я советую тебе забыть об этом дельце как можно быстрее, — негромко проговорил Дитрих, не отрывая глаз от дороги. — Иначе нам обоим не поздоровится…

Франция (Париж)

После ужасной ночи, устроенной ему Верой, Вальман улетел в Аргентину. Пассажиры трансатлантического авиалайнера с сочувствием смотрели на седого, как лунь, пассажира, шея которого была замотана бинтами.

Но, пробыв в Мар-дель-Плата два дня, Вальман почувствовал себя значительно лучше и уехал домой. Через несколько часов он уже сидел в своем кабинете на третьем этаже здания банка.

Полчаса спустя бледный Тюренн стоял перед огромным, похожим на театральную сцену столом банкира.

Вальман встал, заложил руки за спину и начал медленно прохаживаться вдоль стены. Глаза Тюренна со страхом следили за согнутой в вопросительный знак тщедушной фигурой банкира.

Сзади Вальмана висели авторские гравюры Шагала и перед глазами Франсуа все время маячили суровые пророки древнего Израиля и сцены Страшного Суда.

— Что мне с тобой делать? — внезапно остановился Вальман.

Тюренн смог лишь выдавить в ответ жалкую улыбку.

— Из-за тебя я чуть не погиб. А в моем возрасте к жизни относишься гораздо бережнее, чем в молодости. Ценность каждого прожитого дня возрастает неизмеримо!

Тюренн дернул кадыком, проглатывая скопившуюся слюну.

— За то, что ты сделал со мной, я уничтожу тебя. Сотру в порошок, — сладострастно произнес банкир. — Нет, ты будешь жить. Я не стану марать свои руки убийством. — Он поднес к глазам белые ладони, внимательно рассматривая их. — Эти руки никогда не знали крови. Но я сумею так отравить твое существование, что смерть покажется тебе желанной. Ты будешь страстно мечтать о ней и, быть может, решишься воплотить свою мечту в действительность.

— Но… я… — задыхаясь, проговорил Тюренн.

— Прочь! — закричал Вальман. — Чтобы ноги твоей здесь не было!

Все рушилось в жизни Тюренна. Лицо его сразу размякло, как у старой потасканной бабы. В глазах затаилась боль и печаль. Сгорбившись и шаркая ногами, он вышел из кабинета банкира.

Германия (Бонн)

Кунигунда вернулась из поездки по Италии загоревшей, посвежевшей и счастливой. Обретя любовника, она получила тот прочный внутренний покой, которого ей так не хватало в жизни.

Министерша не афишировала своих отношений с Мюллером. После Италии они встречались один, максимум два раза в неделю. Благодаря профессии майора, привившей ему навыки секретности и конспирации, об этих встречах не знала ни одна посторонняя душа. Обычно они происходили в загородных виллах и сельских домиках, которые Эрик снимал на два-три дня.

Отто не мог знать деталей. Но Кунигунде казалось, что он о чем-то догадывается. Словно боясь потерять жену, он стал милым, нежным и добрым. Старался выкраивать как можно больше времени из своего напряженного расписания для того, чтобы побыть дома, сходить с супругой в театр, провести время на природе. Он стал делиться с Кунигундой своими служебными проблемами, много рассказывал о работе. Постепенно его жена узнавала о жизни министерства обороны и вооружений, об интригах и противоречиях, которые незримо присутствовали в его недрах.

Оглядываясь назад, Кунигунда не могла скрыть удивления внезапно навалившимся на нее счастьем. Получив любовника, она вернула себе и мужа. Неизвестно, что было лучше: восхитительные часы, проведенные на измятых простынях в объятиях Эрика, который, казалось, знал все о плотской любви и удовлетворял самые неожиданные желания Кунигунды, или неторопливые беседы с Отто перед потрескивающим камином, во время которых женщина узнавала о том, что радовало и огорчало мужа в офисах его министерства в Бонне, на полигонах, где испытывались новейшие образцы вооружения, и в воинских частях.

* * *

Закурив сигару, Гельмут Фишер принялся изучать восьмистраничный доклад Роммеля. Он был составлен на основе донесений агента «Цветок». Это была кодовая кличка майора Эрика Мюллера.

Прочитав доклад, канцлер скомкал его и, размахнувшись, бросил в камин. Огонь жадно пожрал листки.

«Цветок» не сообщал ничего особенного. Отто фон Мольтке ругал мягкотелость Фишера. Жаловался, что ему не дают в полной мере наращивать военную мощь Германии. Делился с Кунигундой соображениями по поводу безопасности канцлера, ругал на чем свет стоит польских террористов. По его словам, они в самое ближайшее время поклялись расправиться с Фишером.

Ничего нового канцлер не узнал. Да это и не было главным. Самым существенным являлось то, что за министром обороны и вооружений был установлен практически полный контроль. Отныне он не мог совершить неожиданных поступков. Через Эрика Мюллера Фишер получил доступ в святая святых Отто фон Мольтке — к его семье и дому. Образно выражаясь, канцлер держал руку на пульсе министра, сидевшего под стеклянным колпаком, искусно отлитым Генрихом Роммелем.

Афганистан (Кабул)

Вытянув ноги вперед, Лех блаженствовал в мягком кресле «Боинга‑747». Новенький лайнер был недавно куплен компанией «ЛОТ» специально для обслуживания сверхдальних маршрутов.

До посадки в Кабуле оставалась еще уйма времени. Целых три часа. По салону «Боинга» медленно двигалась стюардесса в синей форме и вполголоса предлагала пассажирам напитки.

— Пиво, вино, лимонад? — спросила она Леха.

Анна Карбовская старательно делала вид, что не знает этого пассажира.

— Вино…

— Посмотрите, пожалуйста, — протянула стюардесса Леху карту вин.

Мазовецкий выбрал итальянское «Монтепульчано» и стал медленно тянуть его из высокого тонкостенного бокала.

* * *

Кабул поразил Леха своими низкими домами: ни один из них не достигал четырех этажей.

На пыльном горизонте желтели невысокие горы. Над ними синело небо без единого облачка. Стоявшее в зените солнце быстро нагревало крышу «мерседеса». Однако воздух здесь был исключительно чистым и после варшавского казался настоящим бальзамом. «Вот что значит отсутствие крупных заводов, — думал Мазовецкий. — В средневековье тоже есть свои прелести…»

Дорога то и дело петляла. Лех удивлялся, как водитель ухитряется все время поддерживать скорость на уровне ста двадцати километров в час.

Пейзаж был настолько однообразен, что поляку вскоре наскучило смотреть в окно. Вздохнув, он закрыл глаза и задремал…

Мазовецкий остановился во второсортном кабульском отеле, не желая привлекать к себе особенного внимания. С утра он отправился в один из многочисленных гаражей и взял напрокат под чужим именем старенькую «мицубиси-паджеро».

Подъехать близко к базару ему не удалось, так как улицы Кабула здесь оказались настолько заполненными народом, что для транспорта уже не оставалось места.

Несмотря на продолжающиеся военные действия и время от времени раздающиеся взрывы, базар продолжал оставаться жизненным центром города. Тысячи людей в чалмах и халатах бродили по пыльной площади, гортанными голосами предлагая свои товары. Многочисленные лавки открыли свои двери с разнообразными сувенирами, главным образом поделками из меди и бронзы, а также коврами, которые были расстелены прямо на пыльной мостовой. Толпы людей проходили прямо по ним, и купцов это даже радовало: ведь чем больше истоптан ковер, тем выше его качество.

Появление Леха вызвало на базаре ажиотаж. К нему сразу бросились продавцы нехитрого товара, предлагая безделушки, рулоны материи, кинжалы и различную посуду. Мазовецкий с трудом отбивался от них, ища глазами торговцев оружием. Однако никто его не предлагал. Другое дело — наркотики. Этого здесь хватало. Причем торговля шла совершенно открыто. Лишь изредка, когда по базарной площади проходили полицейские, торговцы наркотиков прятали свой товар.

Лех отошел в сторонку, зайдя за полог палатки. Он простоял так минут десять, пока ему не бросились в глаза двое молодых людей, один из которых сунул другому что-то вроде револьвера. Поляк быстро подбежал к афганцам.

Оба настороженно посмотрели на него, но ничего не сказали. Тогда Лех тихо спросил по-английски:

— Оружие продаете?

Парень, купивший револьвер, сразу же отошел в сторону, а продавец ответил Леху на корявом английском:

— Можно найти. Маузер устроит?

— Да нет, мне нужно кое-что посерьезнее.

— Ну, это не у меня. Иди прямо, в конце базара лавка с сувенирами. Вывеска: «Аммар Ясир».

Нужную лавку Лех нашел быстро. Она была больше и богаче других. Перед входом сидели два седобородых старика и раскуривали трубки.

— Мне хозяина, — сказал Лех.

Старики непонимающе покачали головами. Ну тут из лавки вышел пожилой афганец в ярко расшитом халате, с острыми проницательными глазами.

— Слушаю тебя, господин, — произнес он и низко поклонился.

Лех зашел в лавку; сразу же выбежала молодая женщина с закрытым чадрой лицом и подложила коврик. Хозяин лавки жестом предложил Леху сесть.

— Что бы вы хотели у меня купить? — спросил он.

Английский афганца был безукоризнен.

— Мне сказали… Мне надо… пару американских «стингеров».

Ясир покачал головой.

— А денег у тебя хватит?

— Сколько?

— Сразу не скажу, но не меньше пятидесяти тысяч.

— Долларов?

Афганец только ухмыльнулся.

— Тридцать тысяч и по рукам!

Ясир промолчал, с минуту подумал, а потом сказал:

— Машина у тебя есть?

— Взял здесь напрокат, — ответил Лех.

— Завтра приходи с утра.

Афганистан (Газни—Кабул)

С утра Лех уже был у лавки. Машину он поставил поблизости, примерно за квартал от рынка.

Ясир сразу же вышел ему навстречу.

— Машина здесь?

— Да.

— Поехали!

Он сказал что-то на афгани

— Мои сыновья, — сказал Ясир, — поедут с нами.

Молча дошли до машины. Лех хотел было сесть за руль, но старший сын хозяина оттолкнул его и уселся на место водителя. Мазовецкий не стал возражать и устроился рядом.

Машина рванула с места и быстро миновала кварталы Кабула. Афганец выжимал из «мицубиси-паджеро» все, на что была способна машина. Лех с ужасом смотрел на узкую дорогу, которая извивалась среди ущелий. Слева зияла пропасть, но водитель и не думал снижать скорость. Вскоре они свернули в сторону от шоссе на Газни, пыль заклубилась за машиной, стало невозможно дышать. Лех закрыл рот носовым платком, но это мало помогало. Песок был повсюду: скрипел на зубах, заполнил все складки одежды, покрыл толстым слоем голову.

Показалось небольшое озеро с глинобитными строениями вокруг. Афганец резко затормозил перед одним из них. Из дома сразу же показались вооруженные до зубов люди.

— Моджахеды! — со страхом прошептал Лех.

Ему не разрешили выйти из машины. Все три афганца долго переговаривались гортанными голосами, наконец Ясир сказал:

— Они согласны продать «стингеры», но на меньше, чем пятьдесят тысяч, не согласны. Деньги с тобой?

Лех похлопал по дорожной сумке.

— Но мы же договорились на тридцать!

— Ничего я с тобой не договаривался! Хочешь бери, а не хочешь — валяй отсюда!

Моджахеды с угрожающим видом направились к автомобилю.

— Я согласен, — испуганно пробормотал Лех.

— Получишь еще ковер в придачу, — сказал Ясир, предварительно посовещавшись с торговцами.

Моджахеды ушли в дом и через пару минут один из них приволок завернутый в ковер большой сверток.

— Деньги! — крикнул Ясир.

Лех быстро отсчитал доллары и вручил толстую пачку моджахеду. Тот не стал пересчитывать, бросив ковер со «стингерами» в машину.

— Сын отвезет тебя, — сказал Ясир, в то время как парень уже забирался в машину.

Обратно ехали так же быстро. На окраине Кабула афганец затормозил, вышел из машины, и не говоря ни слова, скрылся среди домов.

Только в отеле, куда Лех притащил сверток, он обнаружил, что «стингер» был всего один. Его нагло обманули! Но Мазовецкий хорошо понимал, что попытаться предъявлять какие-либо требования бесполезно: его просто прикончили бы.

Англия (Лондон)

Глубоко засунув руки в карманы и зябко поеживаясь, когда за воротник попадала капля холодного дождя, Вера шла по Бонд-стрит. Слева и справа светились со вкусом оформленные витрины магазинов. Настоящие храмы ювелирного искусства, духов, одежды, обуви, косметики.

Вера никуда не спешила и внимательно разглядывала попадавшихся навстречу прохожих. Публика на Бонд-стрит была самая разнообразная. Много туристов, которых не испугала слякоть и непрекращающийся мелкий дождик декабрьского Лондона. В основном немцы и американцы, хотя встречались и испанцы. Вера недоумевала, что заставило их покинуть Испанию, в которой сейчас стояла сухая теплая погода, и отправиться в сырой и серый Лондон.

Но в основном Бонд-стрит была заполнена осевшими в Лондоне выходцами из бывших британских колоний, среди которых выделялись бородатые сикхи в характерных чалмах, пакистанцы, выходцы из Вест-Индии и представители африканских стран Британского Содружества.

После того как Вера сняла квартиру неподалеку от Гайд-парка и получила вид на жительство сроком на два года, у нее осталось сорок тысяч франков — или четыре тысячи фунтов стерлингов. Пока Вера присматривалась к британской жизни. После всех потрясений, испытанных во Франции, ей хотелось действовать наверняка.

Несколько попыток Веры уговорить директоров лондонских цирков предоставить ей место на своей арене закончились безрезультатно. Не оказали своего воздействия даже вырезки с хвалебными рецензиями из парижских газет. Вера, бережно хранившая их, как-то в порыве гнева выбросила вырезки в мусорную корзину.

Два директора цирка, как и в Париже, предложили Вере стать их любовницей. Оба были низенькие, толстенькие, седые, с выпячивающимися брюшками. «Смогу ли я после этого когда-нибудь по-настоящему полюбить хоть одного мужчину?» — ужасалась Вера.

В конце концов она поняла, что просить бесполезно. «Надо полагаться на свои силы», — решила Вера. Просидев два часа на телефоне, она отыскала перебивающегося случайными заработками циркового антрепренера Соломона Гинзбурга. Поговорив с Верой, он согласился открыть цирк на паях. После горячих дебатов они решили дать ему название «Медрано». Так назывался цирк, вошедший в историю, так как его частенько посещали Пабло Пикассо, Кес Ван Донген, Жорж Брак, Хаим Сутин и другие великие художники, жившие в начале столетия в Париже. Они не раз рисовали артистов «Медрано» и сцены цирковых постановок.

Кроме четырех тысяч фунтов, Соломон Гинзбург вложил в совместное предприятие свой опыт, энергию и предприимчивость. Вера же должна была стать примадонной нового цирка. Гинзбург раздобыл ей смирную невысокую лошадь по кличке Стелла, на которой она начала усиленно тренироваться. Несколько недель, проведенных на ступенях церкви Сен-Эсташ, привели к тому, что Вере приходилось теперь практически разучивать заново те акробатические элементы, которые она не так давно выполняла автоматически.

Соломон нашел мастеров, согласившихся за умеренную плату построить на северной окраине Гайд-парка небольшое помещение с ареной. Оно было рассчитано на сто зрительских мест. Когда строители возвели каркас здания, Вера начала свои тренировки. Часто она выезжала на Стелле в Гайд-парк, где исполняла разные трюки под восхищенные аплодисменты детей и их родителей.

Германия (Мюнхен)

Оборвав разговор, Эрик Мюллер бросил взгляд на часы.

— Тебе пора, — со вздохом произнес он.

Кунигунда нежно поцеловала его поросшую редкими белокурыми волосками грудь и выскользнула из постели. Накинув халат, она скрылась в ванной и через пару минут вышла свежая и пахнущая шампунем.

Майор стоял у окна и курил. Сквозь легкую пелену сизого табачного дыма он с восхищением наблюдал за одевающейся Кунигундой.

— В жизни не встречал женщин с более совершенной фигурой! — вырвалось у Эрика.

— Застегни мне молнию на спине, — попросила жена фон Мольтке и вздрогнула от удовольствия, когда Мюллер запечатлел на ее шее пламенный поцелуй.

— Готова? — спросил майор.

Кунигунда кивнула. В прихожей майор накинул на плечи женщины норковую шубу. Министерша мельком взглянула на свое отражение в зеркале и, спустившись по нешироким каменным ступенькам крыльца дома, унаследованного майором от деда, богатого владельца пивоварен, подошла к «БМВ» Эрика.

Прошуршав шинами по усыпанным гравием дорожкам сада, «БМВ» выехал на идеально ровную дорогу, проходившую через центр застроенного богатыми виллами района, и помчался по направлению к городу.

Стекла автомобиля были покрыты специальным составом и казались снаружи непрозрачными. Эрик и Кунигунда ревниво оберегали тайну своей связи.

Подъехав к парку Рейнгартен, Мюллер заметил оранжевый мусоровоз, который медленно проезжал через ворота в чугунной ограде. Он прибавил скорость и нагнал неповоротливый автомобиль. Затем вслед за ним поехал по направлению к модернистскому зданию Музея Людвига.

За пятьсот метров до здания музея дорога стала значительно шире. Мюллеру удалось пристроиться слева от мусоровоза. Огромный автомобиль полностью закрыл корпус юркого «БМВ».

— Твой шофер нас ни за что не заметит, — усмехнулся майор.

Кунигунда пропустила его реплику мимо ушей. Она думала о чем-то своем.

— Ну, вот мы и приехали, — проговорил майор, остановившись у низкой двери с табличкой «Служебный вход».

Кунигунда очнулась и глубоко вздохнула.

— Когда мы встретимся снова?

— Я тебе позвоню, — пообещал майор.

— До свидания, любимый, — чмокнула его в щеку жена фон Мольтке и скрылась за дверью служебного входа.

Мюллер развернулся и поехал назад. По пути он несколько раз довольно улыбнулся. День выдался удачным. Он узнал много нового о мыслях и поступках фон Мольтке.

Подъезжая к дому, Мюллер помрачнел, предчувствуя, что именно сейчас у него начнется настоящая работа. Предстоит вспомнить все самое важное, о чем шептала ему Кунигунда в промежутках между поцелуями и любовными судорогами, когда с ее губ срывались лишь стоны и неразборчивые восклицания. Потом надо все толково изложить на бумаге. «А Роммель опять доймет меня своими придирками, — тоскливо подумал Мюллер, заглушая мотор „БМВ“. — Господи! Как будто он сам развлекает в постели эту прекрасную даму!»

* * *

Постояв три минуты перед картиной русской художницы Татьяны Назаренко «Сентябрь в Одессе», Кунигунда направилась к выходу.

Читавший газету шофер выскочил из черного «мерседеса» и, услужливо изогнувшись, распахнул дверцу. Вежливо спросил:

— Как вам понравилась выставка?

— Очень интересно. Жаль, что вы не пошли со мной…

— К сожалению, не могу, — вздохнул шофер, ловко лавируя в потоке машин. — Служба. Целый день прикован к рулю…

— Сходите в Музей Людвига в воскресенье. Лучше всего с детьми, — посоветовала Кунигунда и уткнулась носом в мягкий мех норки.

Не успела она отдать шубу горничной, как зазвонил телефон. Отто сообщал, что сегодня уйдет с работы пораньше.

— Я буду ждать тебя, дорогой, — пообещала Кунигунда.

Германия (остров Фер)

После вкусного ужина: бифштекс, жюльен из грибов, французские сыры с плесенью и несколько рюмок греческой «Метаксы» супруги фон Мольтке прошли в гостиную.

Отто сел рядом с Кунигундой и нежно коснулся рукой ее узкой ладони.

— Знаешь, после того, как я последовал твоему совету и стал чаще бывать дома, не особенно задерживаясь на работе, словно начал жить по-новому.

— Ах, Отто, я всегда говорила, что работа — твое призвание и одновременно погибель. Мне тоже очень приятно, что мы наконец-то можем спокойно посидеть друг подле друга и поговорить о том, что интересует нас обоих…

Глаза Отто фон Мольтке загорелись.

— Знаешь, Куни,

— Да. Мы могли почти безраздельно принадлежать друг другу, — подтвердила Кунигунда.

Фон Мольтке вскочил на ноги, взволнованно прошелся взад-вперед по гостиной.

— Куни! Мне кажется, что еще ничего не потеряно. Мы сможем возродить то, что олицетворяло для нас счастье!

— Ты уверен в этом?

Взор женщины затуманился.

— Уверен ли? — вскричал Отто. — Да я готов прямо сейчас доказать тебе, что все будет так, как я сказал!

Он подошел к Кунигунде и принялся осыпать ее лицо и шею поцелуями. Они очутились в объятиях друг друга.

— Пожалуйста, никогда не оставляй меня, Куни, — прошептал Отто.

Кунигунда еще крепче прижала мужа к себе и ласково ответила:

— Я никогда не оставлю тебя, дорогой!

Англия (Лондон)

Осторожно положив телефонную трубку на рычаг, Соломон Гинзбург вытер платком вспотевший лоб.

— От телефонных разговоров устаешь не меньше, чем от самой тяжелой физической работы! — пожаловался он Вере.

— Это что, камешек в мой огород? — спросила циркачка, натирая канифолью подошвы своих черных сапог из мягкой кожи.

— Вы, русские, очень обидчивы, — заметил Гинзбург. — Любые замечания непременно принимаете на свой счет… — Он налил себе кофе из большого белого термоса, бросил два кусочка сахара и, не дожидаясь, пока тот растворится, жадно выпил. — Цирк откроется в понедельник. Выступят жонглеры — братья ди Палермо. Это два сицилийских проходимца, — усмехнулся Гинзбург. — Подозреваю, что они не столько циркачи, сколько доверенные лица сицилийской мафии в Лондоне. Но бутылками, кеглями и горящими факелами жонглируют неплохо. Еще у нас будут японские борцы, женщина-змея из Таиланда, канатоходец и ты — гвоздь программы! — Гинзбург помедлил и спросил: — Как Стелла?

— С ней все в порядке. Сейчас проведу еще одну тренировку. Наверное, последнюю, раз дебют намечен на послезавтра.

* * *

С наступлением января в Гайд-парке привычными стали голые деревья на фоне высокого неба. Резкий свежий ветер, проносившийся по омытым холодным дождем дорожкам, рябил воду в многочисленных прудах, а брызги фонтанов изредка вспыхивали на январском солнце.

Дышать было легко и свободно. Вера с наслаждением подставляла лицо упругому свежему ветру и мысленно прокручивала детали тех элементов, которые собиралась выполнять.

Соскочив с лошади, она подхватила поводья и пять минут побегала между деревьями. Важно было разогреть мышцы. Это исключало травмы при выполнении рискованных элементов.

Наконец она прыгнула в седло, и Стелла затрусила по кругу. Для начала циркачка несколько раз скользнула у лошади под брюхом. Потом, вцепившись в седло и стремена пальцами, проскакала вниз головой. Это был эффектный элемент. В понедельник Вера намеревалась привязать к голеням красные ленточки, которые станут развеваться в воздухе при выполнении этого трюка.

Спрыгнув на землю, Вера пробежала несколько метров рядом с лошадью. Оттолкнувшись, вновь вскочила в седло. Осторожно распрямила ноги, встала во весь рост и оттолкнулась натертыми канифолью подошвами от попоны, прокрутив в воздухе два оборота.

Омытая дождем трава была изумрудно-зеленого цвета. Вера слегка скользнула по ней сапогами. Научившись без осечек приземляться на твердое покрытие, она могла быть уверенной в благополучном завершении каждого трюка на сухом, посыпанном опилками цирковом манеже.

Неожиданно Вера заметила юного всадника с белым как мел лицом, вцепившегося в гриву лошади. Молодая кобыла неслась во весь опор. Шапочка с головы всадника давно слетела, а его бока исполосовали мокрые ветви деревьев и кустарников. Лошадь, не разбирая дороги, мчалась прямо через густые заросли.

Неожиданное происшествие привлекло внимание Веры. Несколько мгновений она стояла, обдумывая ситуацию. Потом подозвала Стеллу и, прыгнув в седло, помчалась вслед за взбесившейся лошадью.

Несмотря на то, что Вера выжимала из Стеллы все, на что была способна цирковая лошадь, расстояние между ней и взбесившейся кобылой не сокращалось. Их по-прежнему разделяли семьдесят-восемьдесят метров.

Юный всадник держался на крупе лошади из последних сил. Если не прийти к нему на помощь, то он свалится на полном скаку и будет либо затоптан, либо получит тяжелейшие травмы.

Стиснув зубы, Вера понукала и понукала Стеллу, прекрасно понимая, что еще несколько секунд такой скачки и лошадь либо перейдет на шаг, либо просто упадет замертво.

Впереди мелькнул наполненный водой ров, искусственно созданный на территории Гайд-парка. Взбесившаяся лошадь хотела преодолеть его одним прыжком, но в последнюю секунду одумалась, встав на дыбы на самом краю. Вера подумала, что злосчастный всадник непременно упадет, но он каким-то чудом удержался.

Циркачка поняла, что второго такого шанса ей уже не представится. Она стала изо всех сил нахлестывать Стеллу. Взбесившаяся кобыла почуяла, что приближается погоня. Она быстро развернулась и с ненавистью посмотрела на Веру налитыми кровью глазами.

Лошадей разделяло всего двадцать метров, когда лошадь с всадником кинулась навстречу Вере. Она рассчитала правильно: циркачка не могла быстро остановить разогнавшуюся Стеллу.

Но тут Наумова применила свой накопленный годами опыт цирковой артистки. Встала на седло, и когда потерявшая разум лошадь оказалась от нее в двух метрах, перепрыгнула на круп кобылы.

Она немного не рассчитала и, оказавшись позади ошеломленного всадника лицом к хвосту лошади, вынуждена была схватиться за него, чтобы не упасть. Кобыла немедленно взвилась на дыбы, надеясь сбросить дерзкую наездницу, но Вера упредила ее и вовремя спрыгнула на землю. Как только передние копыта лошади коснулись грунта, циркачка уже сидела сзади всадника, лицом к голове лошади.

Кобыла тут же помчалась галопом, все время бросаясь из стороны в сторону. Она надеялась сбросить обоих всадников. Но не знала, с кем имеет дело.

Вера подтолкнула юношу к голове лошади и уверенно уселась в седло. Кобыла неслась во весь опор. Циркачка решила использовать старинный прием древних скифов, кочевавших в степях Приднепровья. Она плотно обхватила туловище лошади бедрами и начала изо всех сил сдавливать ими бока кобылы. Мышцы ног Веры сделались железными, и обезумевшая лошадь была вынуждена замедлить бег. Вера, стиснув зубы, еще сильнее сдавила ее бока. Кобыла, испустив короткое ржание, встала.

Не теряя времени, Вера спрыгнула на траву и помогла слезть с лошади юноше. Он едва стоял на ногах от страха. Кобыла, изнемогшая в бесплодной борьбе с Верой, даже не порывалась бежать. Она тяжело опустилась на землю, покорно подогнув передние ноги. Ее пасть сразу же покрылась пеной.

Как только юноша оказался в безопасности, безлюдный дотоле Гайд-парк словно по мановению волшебной палочки заполнился взволнованными людьми. Немногочисленные свидетели, видевшие, как Вера боролась за жизнь юноши, захлебываясь, рассказывали об этом прохожим.

Сквозь толпу, плотным кольцом окружившую Веру, протиснулся полисмен. Он был в традиционной черной каске, черном мундире и накрахмаленной белой рубашке с галстуком.

Оценив ситуацию, полисмен тихим голосом осведомился у Веры:

— Все в порядке, мисс?

Циркачка молча кивнула. Полисмен козырнул ей и растворился в толпе. На смену ему к Вере и юноше протиснулись два фотокорреспондента. Они, как заводные, забегали вокруг. Сложившаяся ситуация предоставляла редкую возможность сделать удачные кадры.

Толпа расступилась, пропуская Стеллу. Бока лошади бурно вздымались и спадали.

— Бедненькая, — погладила ее Вера, — я загнала тебя!

Циркачке порядком надоело повышенное внимание к ее особе, она прыгнула в седло и, не обращая внимания на репортеров, которые кинулись было расспрашивать ее, пришпорила лошадь и помчалась к цирку.

Поставив лошадь в конюшню, она наказала старательному негру Джиму вымыть лошадь, сытно накормить ее и промассировать мышцы.

— К понедельнику Стелла должна находиться в отличной форме, — предупредила Вера перед уходом.

* * *

Наумова упрямо не снимала трубку в своей небольшой квартирке, которую сняла в четырехэтажном доме в Сохо. До последнего момента Вера надеялась, что телефон угомонится и она сможет досмотреть последний сон.

Но человек, набравший ее номер, обладал завидным упорством. Циркачке пришлось в конце концов подойти к аппарату.

— Это ты спасла вчера сына лорда Уорбертона? — услышала она взволнованный голос Соломона Гинзбурга.

В ответ послышался сонный зевок.

— Ты тренировалась вчера в Гайд-парке? — не унимался Соломон.

— Тренировалась…

— Так значит, это была ты! — торжествующе воскликнул Гинзбург. — Сейчас я продиктую тебе телефон лорда. Ты позвонишь ему и попросишь стать спонсором нашего цирка. Записывай!

— Никому я звонить не собираюсь, — обрел ясность голос Веры. — Я буду спать!

Не обращая внимания на вопли Соломона, которые неслись из трубки, Вера повесила ее на рычаг.

Когда через несколько минут телефон вновь затрезвонил, она отключила его, накрылась с головой одеялом и мгновенно уснула.

Разбудили Веру настойчивые звонки в дверь. Она открыла. На пороге стоял Гинзбург. Несколько секунд экспансивный Соломон был не в сипах произнести ни слова. Наконец его прорвало:

— Почему ты не позвонила лорду Генри Уорбертону? Ты упускаешь такой бесценный шанс! Понимаешь, что делаешь? Неужели тебе…

— Замолчи, — оборвала его Вера. — Если я сумела спасти сына лорда, это вовсе не значит, что мне следует требовать от него каких-то благ.

Соломон схватился за голову.

— Без ножа режешь, — простонал он.

— Соломон! Мы нашли подходящее помещение, сделали отличную программу. Неужели ты думаешь, что не сможем справиться собственными силами и пропадем без помощи какого-то лорда?

Вера зябко запахнула халат на груди и добавила:

— Завтра у меня очень трудный день. Я хочу отдохнуть. Извини!

Соломон хотел еще что-то сказать, но Вера уже скрылась за дверью спальни. В этот момент снова раздался звонок. Гинзбург открыл. На пороге стоял высокий худощавый мужчина с пронзительно голубыми глазами в черном фраке и бабочке на мужественной загорелой шее. Волосы его чуть тронула благородная седина.

Вера вышла из спальни, и незнакомец протянул ей большой букет красных роз.

— Лорд Генри Уорбертон! — воскликнул пораженный Гинзбург.

От неожиданности Вера отступила в глубь прихожей. Лорд Генри поискал глазами вазу, не нашел ее, переложил цветы в левую руку и с чувством поцеловал вздрагивающие пальцы молодой женщины.

— Вчера вы спасли жизнь моему Сесилю, — отрывисто произнес лорд. — Чем я могу отплатить за это?

— Пусть станет спонсором цирка! — услышала Вера жаркий шепот Соломона.

— Завтра в «Медрано» состоится первое представление, — секунду подумав, проговорила Вера. — Мне бы хотелось, чтобы вы вместе с сыном посетили его.

Лорд Генри и Соломон выжидательно смотрели на Веру. Оба ждали, что она еще скажет.

— Извините, лорд Уорбертон, — вдруг умоляюще взглянула на него циркачка, — но мне необходимо выспаться перед завтрашним выступлением…

— Понимаю, — улыбнулся аристократ. — До завтра!

Соломон пытался еще что-то сказать, но Вера вслед за Уорбертоном выпроводила его из квартиры.

Франция (Париж)

Франсуа Тюренн несколько раз пытался добиться встречи с Вальманом. Но банкир под разными предлогами постоянно отказывал ему. Не реагировал он и на телефонные звонки.

Франсуа пришлось закрыть цирк и распродать все имущество «Монплезира». Но вырученных денег едва хватило на уплату многочисленных долгов.

Маясь от вынужденного безделья, он несколько раз предлагал свои услуги в качестве заместителя директора или администратора цирка знакомым хозяевам подобных «Монплезиру» заведений. Но ни один не откликнулся на его предложение.

Последней надеждой Франсуа оставался Франческо Росси, владелец итальянского цирка «Балтазар», гастролирующего во Франции, Германии, Австрии и Испании. Несколько лет назад Тюренн сумел оказать Росси значительную услугу. Поклявшись Иисусом Христом и Девой Марией, он подтвердил его супруге, что молоденькая заклинательница змей из «Балтазара» Сони Манчини — его любовница. Властная супруга Росси, Орнелла, укротительница львов и тигров, грозила натравить своих питомцев на Соню и мужа. Она успокоилась лишь благодаря Тюренну, и Франческо Росси пообещал Франсуа в свое время отблагодарить его.

Когда Франсуа отыскал его телефонный номер и позвонил, Росси не пришлось напоминать о когда-то оказанной услуге. Выслушав Тюренна, он сразу же предложил встретиться в кабачке «Бомонд» в районе Лионского вокзала. Тюренн чувствовал, что эта встреча — его последний шанс.

Он решил добраться до «Бомонда» на метро. С учетом автомобильных пробок и заторов на дорогах в часы пик это должно было сэкономить время.

Одеваясь, Тюренн замешкался, и ему пришлось поспешить, чтобы поспеть в «Бомонд» к условленному часу. Росси с хмурым видом сидел за одним из столиков у окна и потягивал «Перно».

— Здравствуй, Франческо, — негромко приветствовал его Тюренн.

Итальянец молча встал, пожал руку Франсуа.

— Что будешь пить?

— То же, что и ты…

Итальянец жестом подозвал официанта. Тот быстро сбегал за бутылкой, и Росси вложил в его руку несколько монет.

— Я и сам могу за себя заплатить! — обиженно произнес Тюренн.

Росси поджал губы:

— Новость, которую тебе придется услышать, не слишком приятна. Поэтому сначала выпей… — Он дождался, пока Тюренн не опрокинет рюмку «Перно». — Мишель Вальман запретил всем владельцам французских цирков брать тебя на работу. Даже конюхом или билетером. По моим сведениям, не примут тебя также цирки Италии и Испании. — Росси отпил «Перно», горько усмехнулся: — Ни один из цирков, которые я знаю, нельзя назвать процветающим. Мой тоже все время ходит по краю пропасти. Наше существование зависит от таких мелочей, как вовремя оказанный банковский кредит, милость местного муниципалитета, который может снизить плату за аренду площади или участка улицы. Вальман все это прекрасно понимает и умеет нажать на нужные кнопки!

Тюренн опустил голову.

— Что же мне делать? — прошептал он в отчаянии.

— Вальман решил загнать тебя в угол, — покачал головой Росси. — В цирке тебе делать нечего. Но я могу по старой дружбе устроить тебя на работу к одному приятелю. Правда, она связана с постоянными разъездами по всему миру. Филиппины, Таиланд, Вьетнам, Индия… Впрочем, платит мой приятель прилично!

— А что надо делать? — загорелся Тюренн.

В его положении выбирать не приходилось.

— Короче, твоей задачей будет поставка в Италию и Германию красивых девушек из Юго-Восточной Азии…

— Стоп! — оборвал его Тюренн. — Роль агента торговцев живым товаром не для меня. Я не хочу, чтобы ты прочитал на последней странице газеты в разделе «Криминальная хроника»: «Бывший владелец парижского цирка „Монплезир“ Франсуа Тюренн найден на окраине Бангкока с ножом в спине» или «Владелец цирка умер от укуса змеи в своем гостиничном номере». Я слишком хорошо знаю об особенностях этой профессии. Жизнь торговцев живым товаром полна опасностей.

— Боюсь, тогда я ничем не смогу помочь тебе, — сухо промолвил Росси. Он бросил взгляд на часы. — Извини, мне пора. Вот тебе деньги, если захочешь еще «Перно»…

Когда он вышел из кафе, Франсуа медленно развернул три бумажки. По пятьсот франков каждая. Сначала он яростно скомкал их, желая выбросить жалкую милостыню, но потом одумался. Аккуратно расправил банкноты и положил в карман. Они еще могли ему пригодиться.

Англия (Лондон)

Утром в понедельник Гинзбург трагическим голосом объявил Вере, что разрывает с ней партнерские отношения. Однако он сделал все, чтобы обеспечить успех представления. Когда Вера выглянула из-за кулис за десять минут до начала, она вздрогнула от удовольствия. Все места были заполнены. А в первом ряду сидели Уорбертоны — лорд Генри, леди Аннабел и четырнадцатилетний Сесиль.

Соломон, с которым Вера столкнулась в коридоре, сначала укоризненно поглядел на нее, но потом не выдержал, стиснул в объятиях и расцеловал:

— Сегодня наш день, детка!

Вера насилу вырвалась от него и пошла к Стелле. Лошадь, которой передалось волнение наездницы, время от времени громко ржала и переступала копытами с места на место. Вера терпеливо гладила ее по холке, приговаривая:

— Успокойся, глупая!

Соломон несколько видоизменил программу. Теперь выход Веры должен был последовать за номером итальянских братьев-жонглеров, которых Гинзбург подозревал в связях с сицилийской мафией.

Наконец Гинзбург прокричал в микрофон:

— Вера Наумофф! Наездница из России!

— Все будет отлично! — прошептала Вера, успокаивая Стеллу.

Она прочно уселась в седле, и лошадь, тряхнув гривой, выбежала на арену.

Зрители встретили их приветственными криками. Веру сразу ослепили вспышки фотоаппаратов. Ей показалось, что среди щелкавших затворами корреспондентов она разглядела одного из тех, кто снимал ее в Гайд-парке.

Оркестр заиграл туш. Вера пустила Стеллу галопом вдоль барьера. С этого момента весь остальной мир перестал для нее существовать.

Она сразу повисла вниз головой, уцепившись за седло и стремена. Промчавшись так пять кругов, спрыгнула на землю. Дождавшись, когда Стелла поравняется с ней, взлетела на ее круп.

Губы Веры были плотно сжаты, глаза смотрели в одну точку. Сгруппировавшись, она сделала два с половиной оборота, приземлилась на обе ноги, распрямилась и только тут позволила себе улыбнуться.

На ее приветствие зрители ответили громом аплодисментов.

После этого Вера несколько раз вспрыгивала на спину бежавшей лошади, крутила в воздухе сальто, делала «ласточку».

И Вера, и Соломон понимали, что симпатии зрителей завоеваны. Цирк «Медрано» не будет теперь испытывать трудностей с продажей билетов.

Когда циркачка после окончания своего номера склонилась в глубоком поклоне, лорд Генри встал с кресла и преподнес Вере большой букет красных роз. Вслед за ним к Вере подошел Сесиль с желтыми розами.

Фотокорреспонденты не жалели пленки. «Завтра все эти снимки появятся в разделе светской хроники крупнейших британских газет, — возбужденно шептал в порозовевшее ушко Веры Гинзбург. — Лорд Генри очень важная птица. Пресса охотится буквально за каждым его шагом!»

На фоне своего триумфа Веру неприятно поразила леди Уорбертон. За все время она ни разу не улыбнулась. Ее тонкие губы были плотно сжаты, в глазах застыло ледяное выражение крайнего презрения аристократки к простолюдинке-выскочке. Когда она несколько раз для приличия хлопнула в ладоши, циркачка готова была поклясться, что Аннабел Уорбертон лишь приставляла ладони друг к другу. «Какая муха ее укусила?» — недоумевала Вера.

В артистической уборной она поделилась своими наблюдениями с Соломоном. Реакция Гинзбурга была своеобразной: он закатил глаза к потолку и несколько раз выразительно хмыкнул.

— Что ты хочешь сказать, Соломон? — нетерпеливо воскликнула Вера.

— Она ревнует его к тебе.

— Леди Аннабел? Ко мне? — рассмеялась Вера. — Да ты сошел с ума! Неужели думаешь, что я способна отбить у нее мужа?

— Она ревнует к тебе не только мужа, но и сына, — неожиданно выпалил Гинзбург.

— Нет, ты положительно сошел с ума! — укоризненно покачала головой циркачка.

— Теперь я даже не рад, что устроил всю эту шумиху с лордом Уорбертоном, — вздохнул Соломон. — Завтра Аннабел увидит в газетах фотографии мужа и сына, благоговейно подносящих тебе цветы, и ее реакция может быть самой неожиданной. От ревнивых женщин следует ждать самых страшных неприятностей.

— Не говори глупостей, Соломон! — по-настоящему рассердилась Вера. — Дай мне переодеться и принять душ!

Гинзбург еще раз тяжело вздохнул и покинул уборную. Богатый жизненный опыт подсказывал ему: именно сейчас, в период наибольшего успеха, колесо фортуны может неожиданно завертеться совсем в другую сторону.

* * *

Соломону пришлось объявить о перестановке в программе.

— Сейчас вам покажет свое искусство женщина-змея из Таиланда Сана Цхукет! — торжественно провозгласил он. — Некоторые из ее трюков уходят в глубь веков!

Ряды зрителей заволновались. Соломон услышал возгласы разочарования. Затем кто-то громко выкрикнул:

— А где Вера Наумофф?

— Она выйдет на сцену сразу после женщины-змеи! — перекрывая с помощью мощного микрофона шумные голоса, заверил Гинзбург.

Сам он в это время украдкой взглянул на часы. «Успеет ли подойти Вера? — лихорадочно размышлял Соломон. — Или придется выпустить во второй раз братьев ди Палермо?»

* * *

— Я, право, не знаю, стоит ли мне принимать такой, поистине королевский подарок, — смущенно опустила глаза циркачка. — В сущности, я не сделала ничего особенного…

— Вы спасли жизнь моего сына, — с пафосом проговорил лорд Генри. Горячий жеребец, которого он держал за поводья, косил налитым кровью глазом и громко фыркал.

— На моем месте так же поступил бы любой христианин, — пожала плечами Вера.

— Нет! Вы не просто выполнили свой долг. Вы совершили подвиг! — воскликнул лорд. — Прошу вас, примите этот чрезвычайно скромный — в сравнении с тем, что вы сделали, — подарок!

Он почти насильно вложил в руку Веры украшенные золотым тиснением поводья великолепного гнедого жеребца английской скаковой породы и вышел из цирка.

Растрепанный Соломон вбежал в конюшню.

— Скорее на арену! Еще минута — и зрители разнесут цирк!

Заметив жеребца, он восхищенно прищелкнул языком:

— Вот это конь! Если выставить его на аукцион, он уйдет за несколько миллионов…

— Не говори глупостей! — резко оборвала его Вера. — Это подарок.

Она вручила Соломону поводья, и Гинзбург едва удержался на ногах — жеребец сразу встал на дыбы. Вера побежала к заждавшейся ее выхода публике.

После выступления она не сняла костюма. Сидя в кресле, обитом вытершимся красным плюшем, она бездумно водила указательным пальцем по деревянному подлокотнику.

— О чем ты задумалась? — тихо спросил подошедший сзади Соломон. Он курил сигарету, блаженно выпуская дым через ноздри. — Денек удался на славу!

— Жеребец, — односложно ответила Вера.

— Он тебе не нравится?

От удивления у Соломона брови поползли вверх.

— Не то слово. Это же призовой скакун. Выпусти его в Аскоте, он легко выиграет все забеги. Принимать такой подарок — кощунство. Представляю, как пилит сейчас лорда его дражайшая половина!

Соломон нахмурился:

— У вас, русских, кажется, есть пословица: «Что с воза упало, то пропало». Не хватало тебе еще думать за лорда Уорбертона! Не ломай себе голову. Он взрослый человек. Раз подарил тебе жеребца, то все хорошо обдумал.

— Это был всего лишь эмоциональный поступок!

— Не дури! — вспылил Соломон.

— Я не хочу оказаться в дурацком положении, — смерила его Вера уничтожающим взглядом.

Она набрала номер.

— Лорд Уорбертон?

Соломон попытался силой заставить Веру опустить трубку на рычаг, но она перехватила его руку и так сжала кисть, что Гинзбург охнул от боли.

— Это Вера. Циркачка. Наездница. Я не могу принять от вас жеребца в подарок. — Выслушав длинную тираду лорда, Вера твердо ответила. — Таково мое окончательное решение. Как говорится, обжалованию не подлежит. Это все равно, как если бы папа римский подарил мне собор Святого Петра… — Закрыв трубку ладонью, прошептала: — Он предлагает мне тридцать тысяч фунтов, чтобы я сама смогла купить себе лошадь, которая мне понравится…

— Ну, если ты и от этого откажешься… дрянная гордячка!

— Я согласна, лорд Уорбертон, — пропела Вера. — Всего хорошего. И передайте наилучшие пожелания вашему сыну. Если у него не возникло отвращения к верховой езде, я с удовольствием дам несколько практических уроков!

Она положила трубку и повернулась к Гинзбургу:

— Когда с людьми беседуешь по-человечески, они сделают для тебя даже больше, чем ты просишь…

Соломон обхватил голову руками и забегал по уборной.

— Если бы тебе доверили лечение тяжело больной британской экономики, ты бы развалила ее окончательно. Совершенно не знаешь цены ни деньгам, ни вещам!

Циркачка пошла за ширму переодеваться.

— Может быть я и никудышный экономист, — донесся оттуда ее слегка надменный голос, — но без меня ты продолжал бы прозябать всю жизнь.

— О! — только и смог вымолвить Соломон.

Возразить ему было нечего.

— Узнай-ка лучше, где можно купить такую лошадь, которая подходила бы мне для работы по всем статьям. Но цену выбирай приемлемую. Я пока еще не председатель правления банка в Сити!

* * *

Вера разминалась в гимнастическом зале перед огромным зеркалом. Разбежавшись, она сделала простое сальто и услышала позади кашель Гинзбурга:

— Слыхала про такое местечко — Кандагар?

— Никогда в жизни! — выдохнула Вера, попеременно подбрасывая вверх то левую, то правую ногу.

— Афганистан. В окрестностях Кандагара одно пуштунское племя разводит самых лучших в мире цирковых лошадей. Они не хуже, чем дрессированные медведи и в то же время грациозны и ловки, как белки.

— И сколько же стоят?

Сильно отталкиваясь от пола, Вера имитировала бег на месте.

— Не более десяти тысяч фунтов. Но главе племени необходимо сделать подношения. Это может быть телевизор, видеокамера, японский мотоцикл. — Соломон умиленно наблюдал за истязавшей себя Верой, потом промолвил: — Если ты морально готова к такому приобретению, я могу на днях вылететь в Кандагар.

— О’кей, — кивнула циркачка, вращая обруч.

Гинзбург, насвистывая, пошел к выходу из гимнастического зала.

— Постой! — вдруг застыла Вера. Обруч с легким звоном свалился на пол. — Я сама поеду в Кандагар! В самом деле! Столько месяцев работаю без передышки. Надо же в конце концов хотя бы на недельку развеяться. Забронируй мне на три дня отель — не самый дорогой, но и не самый дешевый. Хотя нет! На два! Один день я проведу в Кабуле, говорят, там сплошная экзотика. А оттуда, — захлопала в ладоши от восторга Вера, словно маленькая девочка, получившая шоколад, — рукой подать до Непала. Надо обязательно увидеть Джомолунгму. И на обратной дороге побывать в Индии. Решено! Кандагар, Кабул, Непал, Дели. Покупай билеты и бронируй отели.

— Я решительно возражаю против этого безумного плана, — визгливо крикнул Соломон. — Непал и Индия — еще куда ни шло. В конце концов, британские гренадеры и вице-король не так давно ушли оттуда. Там сохранились остатки уважения к правам белого человека, хотя сервис такой же жуткий, как где-нибудь в Монголии. Но вот Афганистан… какая муха тебя укусила?! Черт побери, неужели ты не понимаешь, Вера, что все афганцы после войны смотрят на русских, как на подлежащих закланию жертвенных животных? Среди них пуштуны отличаются самым бешеным нравом и феноменальной жестокостью. Говорят, для них ничего не стоит освежевать человека заживо, вывесить содранную кожу на глинобитной стенке базара и преспокойно отправиться в чайхану хлебать зеленый чай. Что угодно, Вера: Индия, Непал, если хочешь, Индонезия, Таиланд, Гонконг, но только не Афганистан. Я сам съезжу за жеребцом.

— Почему я не могу делать то, что захочу? — закричала Вера. — Какого дьявола!

— Никто тебе не запрещает. Делай то, что твоей душе угодно! — стиснул кулаки Соломон. — Но не надейся, что я позволю тебе сунуть голову в петлю. Лететь в Афганистан! Ты мне нужна живая. Понимаешь?!

— Еще бы, — издевательски выкрикнула Вера, — дойную корову, из вымени которой текут потоки фунтов стерлингов, надо холить и лелеять.

Уперев руки в бока, она наступала на Соломона.

— Сумасшедшая!

— Курочка, которая несет тебе золотые яички, дядюшка Соломон! Все! Хватит!

Она злобно плюнула на пол. Циркачка смотрела на Гинзбурга так, словно он только что прилетел с враждебной планеты.

— С меня довольно! Сумасшедшая!

Гинзбург выбежал из помещения. Через несколько мгновений его голова снова просунулась в гимнастический зал:

— Можешь считать, что с этой минуты наши партнерские отношения прерваны. Неси свои яички кому-нибудь другому, курочка!

Афганистан (Кабул)

— Лошадь просто чудо! — захлебываясь от восторга, кричала Вера. В трубке стоял шум и треск от электрических разрядов: связь Кабула с Лондоном была не на высоте. — Ее не надо ничему учить — она сама может работать инструктором малоопытных циркачей. Что? Тебе удалось снять новое помещение? Вблизи Британского музея?! Цирк переезжает завтра? Я немедленно вылетаю в Лондон! Нет, нет, к черту и Индию, и Непал, и Шри-Ланку… А лошадь доставят контейнером. Если потребуется, можно будет и конюха прислать. Открытие цирка для меня важнее! Соскучилась по тебе? Как по мужчине? Ах ты, старый шут гороховый! Все равно — люблю тебя!

Вера бросила трубку и устремилась к администратору кабульского отеля «Шангри-Ла». Ей хотелось успеть заказать билет на ближайший самолет, вылетающий в Лондон.

* * *

— Звоню тебе из такси, я уже еду в аэропорт! — надрываясь, выкрикивала циркачка. «Мерседес» нещадно швыряло из стороны в сторону и подбрасывало вверх на изрытой пыльной дороге. Вере казалось, что она несется по афганской степи на взбесившемся от жары дромадере. — Вылет через двадцать минут, но, к сожалению, рейс не прямой. Польская авиакомпания «ЛОТ». Через Варшаву. Так все равно получится быстрее, и к тому же дешевый билет. Ну вот, уже и аэропорт! Пока, до встречи в новом цирке!

* * *

Лех торчал у киоска, торговавшего иностранными газетами, и делал вид, что изучает «Файнэншл Таймс». На исполинском табло засветилась надпись: «Самолет авиакомпании ЛОТ, рейс ЛО‑207 совершил посадку». На страницу «Файнэншл Таймс» упала тень. Лех поспешил к выходу. Он сразу узнал Карбовскую по запаху духов «Шанель».

Анна пошла в двух шагах сзади.

— Все в порядке, — прошептала она. — Главное, провезти ракету через летное поле прямо к самолету. — Она вытащила из бюстгальтера сложенный листок бумаги и сунула в руку Леха. — Это схема расположения самолетов…

Лех едва заметно кивнул. Анна замедлила шаг и подошла к витрине магазина сувениров, делая вид, что рассматривает украшенные золотыми и серебряными галунами конские седла, старинные медные тазы, кувшины и грозно сверкающие лезвия кривых кинжалов.

Подъехав к решетке аэропорта с северной стороны, Лех увидел небольшой серебристый домик контрольно-пропускного пункта, покрытый гофрированным алюминием. Рядом стоял солдат в форме рядового афганской армии с автоматом на груди и охранник, сотрудник службы безопасности аэропорта. У обоих был явно скучающий вид.

Лех остановил «мицубиси-паджеро» в пяти метрах от КПП. Выпрыгнув из машины, энергичной походкой направился к солдату и охраннику.

— Мне нужно подвезти к польскому самолету товар, который не жалуют таможенники.

— Наркотики? — переполошился охранник.

Несколько недель назад афганское правительство подверглось резкой критике со стороны США и других ведущих держав мира за попустительство в транспортировке наркотиков. Был образован также специальный фонд в размере полумиллиарда долларов, который направили в Афганистан для поощрения специализирующихся на борьбе с наркотиками полицейских.

— Нет, — успокоил его Лех. — Старая рухлядь. Антиквариат.

Афганцы переглянулись. Лех нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Время отсчитывало минуты. Часы показывали 2.10. До отлета самолета оставалось 20 минут.

— Мы должны проверить, — насупился солдат.

Охранник скрылся в домике КПП. Несколько секунд спустя он появился перед «мицубиси-паджеро». На его правой руке был намотан кожаный поводок с беснующейся афганской овчаркой.

Она прыгнула в салон автомобиля и обнюхала все предметы. Залезала под сиденья, долго исследовала запасную камеру.

Лех кусал губы. Последние два года реклама польских авиалиний провозглашала: «„ЛОТ“ — ни минуты задержки!»

Наконец солдат промолвил:

— Все в порядке.

Лех подал ему пачку стодолларовых бумажек:

— Две тысячи.

Солдат даже не протянул руки за деньгами. Поляк яростно выгреб из кармана оставшиеся деньги:

— Шесть тысяч… за железки!

Охранник махнул рукой:

— Проезжай!

Лех успел выучить наизусть карту-схему кабульского аэропорта и не потерял лишнего времени, разыскивая «Боинг‑747». До отлета оставалось восемь минут, и трап уже готовились убрать от самолета. Пассажиры давно сидели в салоне.

Как только «мицубиси-паджеро» поравнялась с трапом, из-за дверцы выглянула Анна. Поляк заметил, что девушка, стремясь скрыть свою бледность, не пожалела малиновой пудры. От этого лицо ее стало похожим на раскрашенную маску.

— Клади сюда, — прошептала Анна, введя Леха в отсек, где стояли ящики с лимонадом и высилась горка упакованных в полиэтилен готовых обедов.

Лех вытащил из кармана билет, который успел приобрести перед встречей с Анной. Помахивая им, прошел на свое место в хвосте лайнера.

В нескольких метрах сзади от Леха находились туалеты «экономического класса» «Боинга». Когда завершался первый час полета, мимо него стали сновать люди. В основном это были матери с детьми.

Лех перечитал все газеты, которые имелись у стюардесс, и принялся за «Сейчас». Он специально попросил Анну, чтобы перед вылетом в Кабул она захватила несколько последних номеров журнала.

С удовлетворением заметив собственные фотографии, Лех захлопнул журналы и сложил их аккуратной стопкой на соседнем незанятом сиденье.

В этот момент мимо него прошел к туалету импозантный господин в дорогом клетчатом пиджаке из шотландской шерсти. В зубах у него торчала трубка. Он бережно нес в руках портативный компьютер «Notebook».

«Боится, как бы не украли компьютер», — подумал скользнувший по нему взглядом Лех. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и задремал.

Германия (Бонн)

Отто фон Мольтке вздрогнул, когда из-за спины у него выросла мощная фигура Курта Хаусхофера. Он никак не мог привыкнуть к неожиданным появлениям шефа военной разведки, проникавшего в его кабинет через замаскированную под книжные полки потайную дверь.

Фон Мольтке сразу нажал красную кнопку на пульте управления. За дверьми кабинета тревожно замигала надпись: «Вход воспрещен!»

— Только что я получил сообщение от нашего агента, который сопровождает террориста Леха Мазовецкого в самолете, выполняющем рейс Кабул — Варшава. Мазовецкий доставил на борт авиалайнера «стингер», упакованный в афганский ковер. Через шесть часов самолет совершит посадку в варшавском аэропорту «Окенце».

— У нас есть два варианта действий, — прищурился министр обороны и вооружений. — Первый, очень эффектный и позволяющий набрать множество пропагандистских и политических очков: дать Мазовецкому возможность приземлиться в Варшаве и привезти ракету в Германию. Если мы арестуем его в тот момент, когда он наведет «стингер» на кабинет канцлера, поляки заткнутся, по крайней мере, на несколько лет. Второй вариант — куда более прозаический. Мы можем предупредить польские органы государственной безопасности о том, что рейсом «ЛОТа» из Кабула в Варшаву прибывает вооруженный «стингером» террорист. Они не откажут нам в любезности арестовать его…

— Второй вариант — более безопасный, — заметил Хаусхофер. — А это стоит всех возможных политических и пропагандистских дивидендов…

Отто фон Мольтке несколько секунд подумал и заявил:

— Будем действовать по второму варианту.

Польша (Варшава)

— Видите самолет? — прокричал в микрофон командир отряда особого назначения министерства внутренних дел Польши Кшиштоф Лещинский.

— Да… да… да… — отозвались подчиненные из разных точек аэропорта.

— Как только он коснется колесами посадочной полосы, начнем действовать по плану!

Вскоре серебристый лайнер с польским флагом на фюзеляже и хвостовом стабилизаторе замер в нескольких десятках метров от окрашенных в защитный цвет автомобилей спецгруппы.

Лещинский терпеливо ждал, когда к лайнеру подъедет трап и первые пассажиры начнут сходить на землю, с тем, чтобы не спугнуть террориста.

* * *

Командир грузового аэробуса «А‑300‑600» «Люфтганзы» Хорст Кюнхакль прикинул, как он проведет в Варшаве остаток дня, и улыбнулся. Спору нет, Варшава по сравнению с Берлином или Мюнхеном грязный город с забитыми автомобилями улицами. Но такого количества красивых девочек, готовых ради долларов на все, Кюнхакль не встречал даже в Кении, куда раньше часто летал. Он не считал себя расистом, но спать с белокожими девушками было гораздо приятнее, чем с негритянками. Тем более, что ласки их стоили почти одинаково.

«Надо бы назвать Варшаву „Сексуальной столицей Европы“», — улыбаясь, подумал Кюнхакль и поудобнее устроился в кресле. Самолет совершит посадку в аэропорту «Окенце» через каких-нибудь пару минут.

Раньше аэробус «А‑300‑600» обслуживали два пилота. Но после нескольких лет успешной эксплуатации этих машин руководство авиакомпании решило, что держать второго пилота — значит, расходовать деньги попусту. Совершенная электроника полностью брала на себя заботу о взлете и посадке аэробуса и уверенно пилотировала его в воздухе. Кюнхакль не без оснований опасался, что на каком-то этапе руководство «Люфтганзы» сочтет и его присутствие в кабине излишним.

Обширный грузовой отсек аэробуса был заставлен наполовину коробками с живыми цветами, наполовину — банками с маслом для двигателей и роторов турбин. Кюнхакль надеялся, что ему удастся быстро оформить сопроводительные документы и менее чем через полчаса появиться в одном из ресторанов на хорошо ему известной Кролевской улице.

* * *

Салон самолета опустел. Расточая направо и налево обворожительные улыбки, Анна протолкалась сквозь толпу спешивших к выходу пассажиров и остановилась возле Леха. Он по-прежнему сидел на одном из задних сидений «Боинга».

— На летном поле стоят… — деревянным голосом начала Анна.

Лех оборвал ее коротким:

— Уже видел…

— Что же делать? — прошептала стюардесса. Сейчас она походила на блондинку кисти Пальма Веккьо, которую Лех видел в Национальной галерее в Лондоне.

— Ничего, — усмехнулся поляк. — Готовиться к следствию, суду и заключению в тюрьму.

* * *

— Что за черт! — прошептал Хорст Кюнхакль, с ужасом наблюдая за тем, как аэробус, внезапно изменив курс, начинает круто пикировать на летное поле в районе пассажирских терминалов. Он схватился за рукоять управления, резко потянул на себя. Однако это не оказало никакого воздействия на траекторию полета самолета. Наоборот, она стала еще круче. Серые плиты взлетно-посадочных полос «Окенце» неумолимо приближались. Вскоре Кюнхакль мог уже различить зазоры между ними.

Его плечи ссутулились, голова поникла. Что бы пилот ни делал, он был не в силах предотвратить гибель самолета. Совершенная электронная система управления и навигации позволяла пилоту отдыхать, летая на «Аэробусе». Но она же делала его абсолютно беспомощным в случае отказа компьютерных систем. На ручное управление перейти было невозможно.

В последнюю секунду Хорст вспомнил, что говорил ему и другим пилотам грузовых лайнеров «Люфтганзы» инструктор на курсах повышения квалификации в Дюссельдорфе полтора года назад: «Шанс выхода аэробуса из строя — один из сотни тысяч». Что ж, судьбе угодно именно на нем проверить эту математическую закономерность…

* * *

— Погоди, — вдруг яростно прошептал Лех.

Стиснув зубы, он ринулся вслед за последней пассажиркой, покидавшей салон лайнера. Террорист настиг ее, когда Вера Наумова уже перенесла ногу в дорогой красной туфле через порожек самолета, готовясь ступить на трап.

— Обожди, красотка! — с деревянной улыбкой сказал Мазовецкий, стискивая локоть пассажирки. В спину Веры уткнулось тупое дуло пистолета, и она покрылась холодным потом.

— Мы еще поглядим, как запоют эти подонки, когда увидят, что взяли заложницу! — криво улыбнулся Мазовецкий. Его глаза сверкнули: — Тем более такую красивую!

Вера умоляюще взглянула на стюардессу, но та пустыми глазами смотрела мимо нее. Ей было не до сантиментов. Инстинкт самосохранения в этот критический момент сработал у Леха. Требовалось напрячь все силы, как духовные, так и физические, чтобы продумать, как попытаться реализовать этот ничтожный в последнее мгновение подвернувшийся шанс вырваться из глухого тупика.

В эту секунду трап задрожал от топота десятков ног. Бойцы отряда особого назначения рвались на штурм лайнера.

Неожиданно уши Леха заложило от страшного грохота. «Боинг» дернулся в сторону и с обломленным крылом повалился на бок. На Леха и Анну, отброшенных к иллюминаторам, посыпались пластмассовые детали обшивки салона. От ядовитого серого дыма горло раздирало словно наждаком.

— Где… «стингер»? — прохрипел Лех.

Анна уставилась на него безумными глазами. До нее не доходил смысл вопроса.

— Куда ты положила «стингер»? — настойчиво повторял Лех.

— Рядом с дверью, — выдавила Анна.

Лех с трудом поднялся, перешагнул через распростертую без каких-либо признаков жизни на полу Веру и заковылял к двери. Неожиданно прогремел мощный взрыв. Корпус сильно тряхнуло, Лех потерял равновесие и упал на пол. Он сильно кашлял — с каждой минутой дышать становилось все труднее.

— Подожди! — послышался сзади истошный крик Анны.

Она рвалась вслед за Лехом.

— Не бросай меня!

Но поляк даже не оглянулся. Он подсознательно чувствовал: вызванные взрывом всеобщие суматоха и растерянность — его единственный шанс на спасение.

— Не оставляй меня одну! — молила Анна.

Но для Леха не существовало сейчас ничего, кроме «стингера», до которого он должен был во что бы то ни стало доползти.

Наконец он добрался до нужного отсека «Боинга», до неузнаваемости искореженного взрывом. Лех сразу узнал «стингер» благодаря афганскому ковру, в который была запеленута ракета. Он ухватился за его край и изо всех сил потащил на себя. Высвободив «стингер» из-под обломков, Лех подпрыгнул и уцепился руками за край дверного проема. Подтянувшись, выбрался наружу. Переводя дыхание, уселся на искореженную и почерневшую от копоти обшивку «Боинга».

Рядом догорал остов большого самолета. Лех понял, что произошло. В бетонные плиты взлетной полосы врезался аэробус. Взрывная волна разметала бойцов спецгруппы, опрокинула «Боинг» и сломала его крыло. Грузовой лайнер пылал, и огонь перекинулся на пассажирский «Боинг».

Прикрывая лицо ладонью, чтобы спастись от нестерпимого жара, Лех зорко оглядывался по сторонам. К горящим останкам «Боинга» и аэробуса, завывая и мигая синими огоньками, мчались пожарные машины и «Скорая помощь».

— Лех! — послышался снизу голос Анны. — Где ты?

— Я здесь, наверху, — спокойно ответил Лех. — Подай мне «стингер».

Стюардесса нагнулась, с трудом подняла ракету и протянула ее Леху, который бережно положил «стингер» на обшивку.

— Давай руку…

Черный от сажи и копоти, Лех вытащил дрожащую Анну из «Боинга», лег на живот и, притормаживая руками, съехал по полукруглому краю обшивки на бетон.

— Бросай ракету! — крикнул он.

Анна нетвердыми руками приподняла «стингер», бросила Леху. Поляк поймал его и уложил между ног.

— Теперь прыгай!

Стюардесса, закрыв глаза, прыгнула. Лех бережно подхватил ее и опустил рядом с собой.

— А теперь бежим! Самолет может в любую минуту взорваться!

Не успели они отбежать от останков «Боинга», как над ними взметнулся столб оранжевого огня, сопровождаемый взрывами, подобными раскатам грома.

Анна и Лех бросились на прохладный бетон и несколько секунд неподвижно лежали, уткнувшись в шероховатую поверхность плит. Потом Анна вскочила на ноги и бросилась бежать. Лех остался лежать на бетоне. Встревоженная стюардесса оглянулась, но Мазовецкий по-прежнему не двигался с места.

Превозмогая страх, Анна вернулась к нему. Заглянув Леху в лицо, увидела, что глаза поляка закрыты, а зубы плотно сжаты. Мазовецкий тихо постанывал, и Анна поняла, что он ранен.

Она прижала ухо к его груди. Сердце Леха громко билось. В эту секунду, визжа тормозами, к ним подъехала машина «Скорой помощи». Выскочившие из нее санитары мгновенно оценили ситуацию. Они положили Леха на носилки и внесли в машину.

— Вы поедете с ним? — спросил один из санитаров Анну.

— Конечно!

Анна торопливо подхватила «стингер» и уселась на железной скамье между носилками и корпусом машины, которая сразу же сорвалась с места.

Останки двух самолетов уже окружила плотная цепочка врачей, работников службы безопасности «Окенце», всех, кто был в этот час свободен от оформления пассажиров или багажа. Они с тревогой и надеждой всматривались в горящие обломки, надеясь, что в этой свалке отыщется хоть кто-нибудь живой. Пожарные машины заливали огонь пенистыми струями из мощных брандспойтов.

* * *

Отсек автомобиля «Скорой помощи», в котором были установлены носилки с Лехом, отделялся от кабины, водителя и врача, матовой перегородкой. До склонившейся над Лехом Анны доносились приглушенные голоса медиков.

Внезапно Мазовецкий приподнялся на локтях и осмысленно посмотрел в глаза стюардессе.

— Со мной все в порядке, — улыбнулся он остолбеневшей Анне. — Нам надо поскорее выбраться отсюда.

Германия (Бонн)

Помедлив, Отто фон Мольтке снял трубку. Звонил Курт Хаусхофер.

— В наши планы вмешался слепой рок, — взволнованно кричал он. — В тот момент, когда предупрежденная нами польская спецгруппа готовилась ворваться в кабину, где находился Лех Мазовецкий, в самолет компании «ЛОТ» врезался грузовой аэробус нашей «Люфтганзы».

— Выходит, Мазовецкий погиб?

— Скорее всего. Наш резидент в Варшаве сообщает, что сейчас на месте происшествия в «Окенце» царит паника. Все растеряны, мечутся вокруг горящих обломков и не знают, что предпринять. Если ко мне поступят дополнительные сведения, я немедленно доложу!

Польша (Варшава)

Машина «Скорой помощи» мчалась по улицам Варшавы, почти не снижая скорости. Но тут Лех и Анна почувствовали, как она замедлила движение и вскоре совсем остановилась.

Лех приподнял белую занавеску и выглянул в окно. Так и есть. Грохольская была перекопана строителями. Через узкий проход с трудом могла проехать лишь одна машина. Мигалки и сирена здесь уже не помогали.

— Бери «стингер» и убегай! — прошептал Лех. — Он осторожно открыл заднюю дверь машины. — Давай!

Анна подхватила ракету и вылезла на улицу.

— Береги «стингер»! — крикнул ей вдогонку Мазовецкий. В это время проход освободился и «Скорая помощь» ринулась вперед. Анна отскочила в сторону, освобождая дорогу рванувшимся вслед автомобилям. Встав на обочину, вытянула правую руку и через пару минут уже сидела в такси.

Германия (Бонн)

Заседание германского кабинета подходило к концу, когда помощник Фишера положил ему на стол пакет с пометкой: «Срочно! Важно!»

Канцлер разорвал пакет. Там оказалось донесение немецкого посла в Варшаве.

Члены кабинета ждали, пока канцлер не закончит чтение. Наконец Фишер оторвался от послания и с раздражением посмотрел на Отто фон Мольтке:

— Посол сообщает, что его утром вызвал министр иностранных дел и предъявил нечто вроде ультиматума: либо мы выплачиваем польскому министерству внутренних дел полуторамиллионную компенсацию, либо они раздуют шумиху о «новых немецких провокациях».

Речь идет о том, что неделю назад ваш заместитель Хаусхофер потребовал арестовать в аэропорту «Окенце» прибывающего из Афганистана с несколькими ракетами «стингер» террориста Мазовецкого. Хаусхофер утверждает, что с помощью «стингеров» Мазовецкий собирался совершить на меня покушение. Поляки выслали для захвата террориста спецгруппу. Но в это время рядом с «Боингом», на котором он прибыл из Кабула, в землю врезался лайнер «Люфтганзы». Бойцы отряда особого назначения погибли, чудом спасшегося Мазовецкого доставили в реанимацию. Анализ места происшествия показал: в прибывшем из Кабула «Боинге» «стингеров» не оказалось. Поэтому поляки считают, что Хаусхофером затеяна провокация с целью замарать доброе имя Польши обвинением в терроризме. Они требуют компенсации за жизнь и снаряжение погибших бойцов — полтора миллиона марок.

Фон Мольтке подавленно молчал.

— Не могли бы вы разъяснить членам кабинета, в чем замысел всей этой комбинации? — язвительно спросил Шпеер.

— Мазовецкий попал в поле зрения нашей разведки после того, как нарисовал свастику на лобовом стекле «мерседеса» немецкого посла в Варшаве и угодил в тюрьму, — проронил фон Мольтке. — Агентурные данные позволяли подозревать его в антигерманских настроениях и склонности к террористическим актам против крупных государственных деятелей. Поездка Мазовецкого в Афганистан встревожила нас. Мы решили, что он отправился туда за оружием, оставшимся после войны афганских моджахедов против Советов. А в девяноста девяти случаях из ста за «стингерами» ездят в Афганистан. Мазовецкий проник на борт самолета в Кабуле, минуя регистрацию. Он подъехал к лайнеру на собственной машине и внес сверток, который по всем параметрам походил на обернутый ковром «стингер». Вот и судите сами, — повысил голос фон Мольтке, — надо или не надо было предупреждать польские власти…

— Демагогия, — недовольно фыркнул Шпеер.

Но остальные члены кабинета не разделяли мнения министра иностранных дел. Это ясно читалось на их озабоченных лицах.

— Компенсацию полякам, видимо, придется выплатить, — заметил канцлер. — В конце концов, полтора миллиона марок для германской экономики — ничто. А министру иностранных дел я бы посоветовал, — ледяным тоном добавил он, — воздерживаться от опрометчивых замечаний…

Польша (Варшава)

Анна разлила в хрупкие фарфоровые чашечки крепко заваренный цейлонский чай, поставила на поднос вазочку с сахаром и несколько маленьких коробок джема. С полминуты собравшиеся в квартире Тадеуша Бальцеровича заговорщики молча размешивали сахар.

— «Стингер» у нас есть, — скупо, улыбаясь одними уголками рта, произнес Лех. — Осталось кинуть жребий, кто будет стрелять в канцлера. Анна, нарежь бумажки.

Девушка поставила чашечку на поднос и вышла из комнаты. Через минуту она вернулась со стопкой аккуратно нарезанных картонных квадратиков.

— Один из них помечен крестиком. Кому он выпадет, тот и будет стрелять в Фишера, — тряхнула головой стюардесса.

— Надо принести глубокую вазу, — посоветовал Лех.

Анна вернулась с вазой. Лех бросил туда картонные квадратики, энергично встряхнул, поставил на стол и предложил:

— Тяните!

Первым вызвался Тадеуш Бальцерович. Его рука, вытянувшая кусочек картона, дрожала, и Лех ясно видел, как волновался заговорщик. Картонный квадратик был девственно чист.

Мазовецкий крякнул и сам потянул жребий. Тот же результат. Следующим тянул жребий Яцек Михник. Губы его зашевелились в молитве.

— Пресвятая Богородица, спаси и сохрани… — шептал Яцек.

Однако исполнить приговор должен был кто-то другой.

Войцех Куронь и Анна тоже вытянули пустой квадратик. Бронислав Герек, оставшийся последним, до крови закусил губу и вытирал вспотевший лоб платком. В вазе остался последний кусочек картона — тот самый, на котором Анна начертила крест.

— Это не по правилам! — взмолился Герек, оглядываясь на заговорщиков. — Мы должны были сначала кинуть жребий и решить, в каком порядке будем его тянуть…

— Ну! — рявкнул Лех.

Лицо Герека исказила гримаса, он даже не шевельнулся.

— Тяни же! — прохрипел Лех.

Казалось, еще минута и он вцепится Гереку в горло.

Бронислав запустил руку в вазу и вытянул оттуда картонку с крестиком. На него жалко было смотреть.

— Я никогда не предполагал, что именно мне придется убивать канцлера! — горько заключил он.

— Лех, а ведь это и в самом деле несправедливо! — вмешалась Анна. — Бронислав сказал дельную вещь. Прежде, чем тянуть жребий, нам стоило решить, в какой последовательности это делать.

Во взоре Герека появился слабый проблеск надежды. Он даже не ожидал, что у него найдется защитник.

— Анна права, — как и следовало ожидать, поддержал девушку Тадеуш Бальцерович.

«Прямо Тристан и Изольда, черт их возьми», — подумал Лех, обводя остальных пытливым взором. Прочитав в глазах Михника согласие с Анной и Тадеушем, процедил:

— Будь по-вашему.

После нескольких туров жеребьевки очередь вытягивать жребий определилась в следующем порядке: Лех, Герек, Михник, Тадеуш, Анна, Куронь.

Лех злился, что они слишком много времени потеряли на решение организационных вопросов. Он постарался побыстрее вынуть из вазы картонный квадратик. Пусто.

Тянувший вслед за ним жребий Герек, напротив, не спешил. Он долго перебирал пальцами кусочки картона, пытался даже заглянуть в вазу. Наконец решился и… вытащил картонку с крестом!

— Это — судьба, — с выражением суровой решимости на лице заключил Мазовецкий.

Анна поставила вазу в дальний угол комнатки и заговорщики стали прикидывать, когда лучше совершить покушение на Гельмута Фишера.

Они яростно спорили, стараясь, впрочем, не слишком шуметь. Герек сидел с потерянным лицом и машинально теребил конец галстука. Его тоскующий взгляд вопрошал: «За что?»

Остальные террористы старались его не замечать. Наконец Лех не выдержал и дружески положил руку на плечо Бронислава:

— Если ты не считаешь себя в силах совершить покушение, скажи прямо. Стрелять в Фишера будет кто-то другой. А для тебя я подыщу иную работу…

Герек безвольно дернул плечами:

— Чего уж теперь…

— Покушение на Фишера — это не просто выстрел «стингера», — объяснил Мазовецкий. — К нему нужно тщательно подготовиться. Дело найдется каждому…

— Ничего, — пробормотал Герек, — ничего. Я убью Фишера…

Глава III. Неудавшееся покушение

Марокко (Касабланка)

Номер, в который вошли Анна и Тадеуш, был как и любой другой в курортной гостинице средней руки — опрятный, почти аскетически обставленный, с темными шторами от солнца на окнах. Официант принес заказанный Бальцеровичем коньяк и вышел, притворив за собой дверь. Тадеуш сидел напротив Анны на единственном кресле, загорелый, гладко выбритый, элегантный…

Коньяк еще не был допит, когда внезапный порыв бросил их друг к другу. Усадив Анну на кровать, Тадеуш долго целовал ее смуглые колени. Анна не сопротивлялась…

* * *

Телефон дребезжал долго и настойчиво. Анна вздохнула и потянулась к нему. Тадеуш перехватил ее кисть:

— Разве ты давала кому-нибудь этот телефон?

— Я оставила его в здешнем представительстве авиакомпании «ЛОТ». Пусти! Может быть, случилось что-то экстраординарное…

Бальцерович неохотно отпустил руку Анны. Однако вместо голоса Вальдемара Бутковского, агента «ЛОТа» в Касабланке, Анна услышала Леха Мазовецкого. У нее чуть не выпала трубка из рук. Но она быстро овладела собой и дослушала Мазовецкого до конца.

— Что произошло? — встревоженно воскликнул Бальцерович, вглядываясь в побледневшее лицо Анны.

— Звонил Лех. Приказал через двадцать минут быть в кафе «Лампа Аладдина». Это за углом.

— Лех… Он здесь?

Анна оставила глупый вопрос без внимания. Соскочив с кровати, стала торопливо одеваться. Впрочем, это заняло у нее немного времени. Солнце над Марокко, как всегда, стояло в зените, и Анна ходила в короткой юбке, белой кофточке без рукавов и легких туфлях. Из-за жары она даже не одевала бюстгальтер.

— Не ходи к нему, — нахмурился Тадеуш. — Слышишь? Я запрещаю тебе!

Анна смерила его презрительным взглядом и сказала ровным голосом:

— Если я еще хоть раз услышу от тебя подобные слова, ты просто перестанешь для меня существовать.

* * *

Анне показалось, что за время, прошедшее после их последней встречи, Лех сильно осунулся.

— Я вижу, ты не теряешь здесь времени даром, — проницательно обронил Мазовецкий.

Он пил апельсиновый сок со льдом. Анна заказала себе то же самое.

— Да, — секунду подумав, ответила стюардесса. — Хотя порой Тадеуш бывает невыносим, — с иронией добавила она.

— Меня беспокоит Герек. Ты помнишь, как он вел себя, вытянув жребий?

— Конечно.

— С тех пор он пребывает в глубокой депрессии. Замкнулся в себе. Нервничает. Огрызается на невинные шуточки. Стал ходить в синагогу и читать по вечерам Талмуд. В последний раз он делал это в шестнадцатилетнем возрасте…

— Герек может провалить задание! — мрачно заявила Анна.

Мазовецкий покачал головой.

— Я ставлю один злотый против миллиона долларов, что он даже не возьмется за него. К сожалению, я только сейчас понял, как развит у Герека инстинкт самосохранения. И насколько он умен. Этот тип сделает все, чтобы спасти свою шкуру.

— Ты думаешь…

— Я уверен: Герек выберет единственно возможный вариант — попытается предать нашу организацию. Это даст ему возможность избегнуть участия в покушении на канцлера и избавит от нашей мести. Итак, у нас тоже нет другого выхода, кроме как ликвидировать Бронислава раньше, чем он выдаст нас органам безопасности. Поэтому я и приехал к тебе.

— Ты хочешь, чтобы я ликвидировала предателя? — сверкнула глазами Анна.

— Нет, не ты. А Тадеуш.

— Тадеуш еще совсем мальчик! Он упадет в обморок при виде крови!

— Именно поэтому я и хочу проверить его! — Глаза Леха сузились. — Хорош же он будет, если в решающий момент испугается и запросит пощады. Ты должна поговорить с Тадеушем. Деятельность нашей организации вступает в решающую фазу. Если наши ряды не будут тверды, как гранит, нам лучше самораспуститься.

— И отдать Польшу на поживу Германии? — сказала с отчаянием в голосе Анна. — Я поговорю с Тадеушем…

— Я всегда знал, что на тебя можно положиться. Вот деньги. Они могут понадобиться Тадеушу. — Лех протянул Анне туго набитый бумажник. — Сейчас я исчезну. Когда дело будет сделано, я сам разыщу тебя в Варшаве.

* * *

Любопытный портье, скучавший за стойкой в полутемном холле отеля, на цыпочках прокрался на второй этаж и замер перед дверью номера, в котором день назад остановилась влюбленная парочка. Он ни на минуту не сомневался, что имена, под которыми записались в книге постояльцев мужчина и женщина — Ричард Тон и Мэри Боббинс — были вымышленными. Парочку выдавал характерный акцент, который указывал на то, что мужчина и женщина — выходцы из Восточной Европы.

Приставив ухо к замочной скважине, портье услышал вздохи и стоны, которыми обычно отмечается истинная страсть. Завистливо вздохнув, он спустился вниз и включил телевизор. Возраст, когда девушки дарили его своими ласками, давно миновал. А на подношения любовницам средств не хватало.

Но Анна даже среди безумств любви оставалась твердой и последовательной. Она всегда знала, что ей нужно, и в этом была ее сила. Стюардессе не потребовалось много времени, чтобы сломить сопротивление Тадеуша и вырвать у него согласие на ликвидацию Герека. Бальцерович поклялся своей возлюбленной выполнить приказ Мазовецкого и скрепил клятву жгучим поцелуем.

США (Вашингтон)

Олег Смирнов, бывший сотрудник КГБ, уже несколько лет как перебравшийся в Америку и завоевавший большой авторитет специалиста по раскрытию сложнейших преступлений международного характера, был вызван в Вашингтон к одному из ведущих сотрудников Центрального разведывательного управления Брюсу Локкарту.

Годы тяжелых разочарований, трагической гибели невесты наложили свой отпечаток на всегда бодрого и оптимистически настроенного Олега. Седая прядь волос, тяжелые мешки под глазами и небритый подбородок сделали его непохожим на прежнего частного детектива, который с успехом выполнял самые запутанные задания Брюса.

Когда Олег вошел в кабинет Локкарта, тот с сомнением поглядел на него.

— Ты все еще пребываешь в полной прострации или готов выполнить новое задание? — спросил он.

Смирнов тяжело опустился в кресло.

— Да нет, пора приходить в себя. Новое дело будет как раз кстати, — сказал он, придавая себя по возможности бодрый вид.

— Ну, ну, — проговорил Брюс. — Так дело вкратце состоит вот в чем. Мы получили сведения, что польская террористическая группа некоего Леха Мазовецкого готовит покушение на канцлера Германии Фишера. Наш президент в общем-то не склонен вмешиваться в польско-германские отношения, хотя поляки постоянно пытаются заручиться поддержкой США в отношении западных земель Польши, на которые претендует Германия.

Но покушение на канцлера — это уже нечто иное. Мы не можем позволить, чтобы какие-либо террористические организации убивали президентов и глав правительств! И поэтому решили помочь немцам.

Ваша задача — выйти на группу Мазовецкого, узнать место и время теракта и сообщить эти данные немецкой разведке.

— Вы ознакомите меня с материалами, которые удалось собрать по польской группе вашим сотрудникам?

— Конечно. Компьютер с необходимыми данными всегда в вашем распоряжении.

Англия (Лондон)

После первых двух дней выступлений Веры в помещении нового цирка Соломону пришлось срочно заключать контракт со строительной фирмой. Присланные ею плотники трудились всю ночь. К утру число мест в цирке возросло до восьмисот. Соломон облегченно перевел дух. Очереди у билетных касс наконец исчезли…

Вера Наумова чудом спаслась в Варшаве, когда ее вытащили из-под обломков сгоревшего самолета компании «ЛОТ». Месяц она провалялась в варшавском госпитале, но, к счастью, все ограничилось шоковым состоянием и вывихом левой руки, который удачно вправили. С неделю тренировок в Лондоне — и Вера вновь с успехом выступила на арене цирка.

Соломон и Вера смогли быстро погасить долги. Теперь цирк перешел в их полную собственность. Кроме Веры, в нем выступали воздушные гимнасты, укротитель тигров, два дрессированных слона, умевших качать на хоботе зрителей, факир с волшебным ящиком, в котором он распиливал пополам свою жену, и три клоуна.

Пресса, хотя порой и подпускала едкие шпильки, в целом отзывалась о «Медрано» благожелательно. Личные состояния Веры и Соломона с каждым днем увеличивались.

На деньги, полученные от лорда Уорбертона и оставшиеся после покупки жеребца, Вера купила двухэтажный домик в двух шагах от Гайд-парка, «БМВ» и несколько серебряных и фарфоровых сервизов. Время от времени она появлялась на устраиваемых «Сотби» аукционах старинной мебели, цены на которых были доступны представителям средних классов, и увозила домой три-четыре покупки. Постепенно жилище Веры заполнилось со вкусом подобранной мебелью работы мастерских Чиппендейла.

Гинзбург провел энергичные переговоры с американскими антрепренерами и объявил Вере, что договорился о двухмесячных гастролях цирка в Соединенных Штатах.

— Это не только даст нам прибыль, — рассуждал Соломон. — Гастроли принесут тебе известность и сделают «Медрано» еще популярней.

По утрам Вера, вызывая зависть гуляющих в Гайд-парке, гарцевала на лужайках и отведенных любителям верховой езды дорожках на Альстоне — жеребце, при столь драматических обстоятельствах вывезенном из Афганистана. Вера каждый день ставила Богу свечку за свое чудесное избавление.

Верховые прогулки доставляли циркачке истинное удовольствие. Альстон четко исполнял команды, никогда не артачился и не капризничал. Великолепные природные данные позволяли жеребцу неутомимо носиться по парку и без видимого труда преодолевать препятствия, перед которыми спасовала бы любая лошадь.

Альстон и двадцать тысяч фунтов так и остались единственными знаками внимания со стороны лорда Генри и Сесиля. Вера посмеивалась над Соломоном. Богатый жизненный опыт Гинзбурга подвел его на этот раз. Ни отец, ни сын Уорбертоны и не думали ухаживать за ней.

До отъезда в Америку оставалось три дня. «Медрано» должен отправиться туда на комфортабельном лайнере «Викинг», в трюм которого уже начали загружать наиболее громоздкие предметы реквизита.

Возвращаясь с прогулки в Гайд-парке, Вера рассеянно прислушивалась к легкому постукиванию копыт Альстона по асфальту. Мысленно она была уже в Америке, которую до сих пор видела только на экране телевизора.

Польша (Варшава)

Бронислав Герек долго смотрел в глазок, прежде чем открыть дверь. Наконец замки щелкнули. На лицо Тадеуша упала узкая полоска света.

— Что случилось? — пытливо вглядываясь в лицо Бальцеровича, спросил Бронислав.

— Хотел прогуляться с тобой по набережной Вислы. Надо обсудить ряд важных вещей.

На лице Герека отразилась борьба. С одной стороны, его заинтриговало предложение Тадеуша. С другой — сработал инстинкт самосохранения.

— Может быть, поговорим здесь? — не слишком уверенно предложил он.

— Опасно! Наш разговор могут услышать… — Тадеуш на мгновение замялся. Потом, словно бросаясь вниз головой в омут, выпалил: — Чего играть в прятки. Я, как и ты, ненавижу Леха. И желаю от него избавиться. Вдвоем нам будет легче освободиться от этого безумца.

— Подожди минуту. Я оденусь.

Герек торопливо накинул на себя плащ, потом сходил в соседнюю комнату. Тадеуш заметил, что его правый карман слегка оттопырился. «Неужели вооружился?» — встревожился Тадеуш. Но Бронислав уже торопил его:

— Пошли скорее. Через полчаса будет совсем темно.

Они вышли из дома и свернули налево. Узкая улица, обсаженная тополями, сбегала прямо к набережной Вислы. Рядом проходило несколько оживленных автомагистралей. В светлое время суток в воздухе постоянно пахло бензиновой гарью. Поэтому тополя были чахлые, а стены домов потускнели раньше времени.

Но Висла была по-прежнему прекрасна. Казалось, она не изменилась с тех пор, когда ее воспели польские поэты. Река причудливо серебрилась в сиянии полной луны, на диск которой время от времени набегали облака. «Это мне на руку, — подумал Бальцерович. — Я убью его, как только тучи закроют луну».

— Не буду скрывать, я возненавидел Леха в основном из-за Анны. Не могу перенести, что этот фанатик распоряжается ее душой… и телом… как своей собственностью. А чем досадил этот идиот тебе? — спросил он, тяготясь возникшей паузой.

По его расчетам полная темнота должна была наступить через три-четыре минуты.

— Потому что по натуре я миролюбивый человек, а Лех — зверь. Еврей не может быть убийцей. Все евреи — созидатели, творцы, а не разрушители. Родители с раннего детства твердили мне: гордись тем, что ты еврей. Чем бы ты ни занимался — финансами ли, политикой ли, искусством — везде добьешься успеха. Другие будут рукоплескать плодам твоих трудов…

— Почему же ты вступил в нашу организацию?

— Потому что я польский еврей. Я не могу забыть того, что сделали немцы с моим народом в годы второй мировой войны. Во время восстания варшавского гетто погибло несколько моих родственников, в том числе — родной дед. Я не могу допустить и мысли о том, что это повторится. А Гельмут Фишер ведет дело к тому. Но когда я вступал в организацию, на меня нашло какое-то затмение. Я не мог предположить, что борьба с германским экспансионизмом приведет к тому, что именно мне, Брониславу Гереку, придется взять в руки «стингер» и выстрелить в канцлера!

Луну закрыло большое облако, и над Варшавой опустилась темнота. Тадеуш крепко стиснул нож в кармане плаща.

— Я привел тебя сюда, чтобы выполнить решение организации. Ты приговорен к смерти, — мрачно сказал он.

Бронислав рухнул на колени, вцепившись в левую ногу Бальцеровича:

— Прошу тебя, Тадеуш, ради всего святого, ради нашей дружбы, ради моих двоих детей не убивай меня!

Бальцерович заколебался. «Анна плохо знает Бронислава! Если бы она знала его лучше, то никогда не позволила бы ликвидировать! — пронеслось в голове Тадеуша. — Однако и не выполнить приказ нельзя!»

— Если я не покончу с тобой, Лех убьет меня, — глухо проговорил он.

— Вот… я взял паспорт, деньги… — судорожно выгребал из правого кармана документы и банкноты Герек. — Я предчувствовал такой исход, поэтому взял все с собой. Если ты отпустишь меня, я немедленно поеду в аэропорт, сяду на самолет, летящий в Аргентину или Парагвай, и исчезну навсегда. Никто — даже жена и дети — никогда не узнают, что я жив! Сменю имя, найду работу в самом глухом уголке и навсегда исчезну из памяти тех людей, которые знали меня.

— Поклянись, что не отступишь от своих слов! — тяжело дыша, выдавил Бальцерович.

— Клянусь Иисусом Христом, Пресвятой Девой Марией, великим Яхве клянусь, что немедленно улечу в Южную Америку, — захлебываясь слюной, торопливо проговорил Герек.

— Ладно… Иди!

Тадеуш повернулся и зашагал в противоположную сторону.

Герек замер на месте. Он поверить не мог, что ему удалось избежать смерти, которая стояла так близко. Потом его душу охватили страшные подозрения. Герек подумал, что слова Тадеуша — всего лишь хитрая уловка, призванная вселить в него надежду и заставить потерять бдительность. А на самом деле Бальцерович затаился где-нибудь за фонарем или за кустом и ждет подходящего момента, чтобы выстрелить в спину.

Кусая губы, Герек некоторое время еще продолжал неподвижно стоять на месте. Потом кинулся наутек. Он бежал по обсаженной тополями улице до тех пор, пока в боку не закололо, а глаза едва не выкатились из орбит. Лишь тогда Герек замедлил бег и перешел на шаг. Он несколько раз оглядывался, но не заметил преследователей.

Вскоре Бронислав вышел на оживленную улицу Короля Болеслава. Увидев проезжающее такси, он остановил его взмахом руки и, крикнув шоферу: «министерство внутренних дел», забился в угол автомобиля.

— Вы очень спешите? — не оборачиваясь, спросил таксист.

— Да! А что?

— А у меня бензин на «нуле», — сокрушенно вздохнул водитель. — Разрешите на пару минут завернуть на заправку?

Впереди как раз засветилась реклама фирмы «Тексако».

— Ладно, — смилостивился Герек. — Только побыстрее!

Водитель на полной скорости влетел на автозаправочную станцию и опустил шланг в бак. С глухим бульканьем потек бензин.

Такси взяло с места так быстро, что едва не сбило невысокого мужчину в серой кепке, который шел по тротуару близ станции. Бормоча проклятия, водитель успел затормозить в самый последний момент. И тут зазевавшийся прохожий рванул на себя дверцу машины и взгромоздился на переднее сиденье.

— Руки вверх! — зловеще бросил он, обернувшись к побледневшему Гереку.

Шофер между тем развил бешеную скорость. Такси направлялось в сторону городских окраин.

Герек поднял руки вверх и застыл. Он решил, что уйти из цепких когтей Леха Мазовецкого ему так и не удалось.

Англия (Лондон)

Из кухни доносился манящий запах поджаренных хлебцев и яичницы с ветчиной. После прогулок в Гайд-парке у Веры просыпался зверский аппетит. Служанка Нэнси знала вкусы хозяйки и к ее возвращению приготовила сытный завтрак.

Вера скинула пиджак, бриджи, переоделась в легкий спортивный костюм, облегавший ее стройное и гибкое тело.

Хрустя крахмальным передником, Нэнси налила кофе, поставила перед циркачкой тарелку с яичницей и блюдо с тостами. Вера с удовольствием уселась завтракать.

— Пока вы отсутствовали, мисс, вам принесли посылку, — указала Нэнси на большую коробку в углу.

— От кого?

Слова служанки заинтриговали Веру. За все время жизни в Англии, она еще ни разу не получала посылок.

— Не знаю. Подали еще письмо.

Нэнси вышла и через несколько секунд вернулась с изящным белоснежным конвертом.

Заметив на его лицевой стороне выдавленный дворянский герб, Вера заволновалась.

— Дай нож! — нетерпеливо воскликнула она.

Вскрыв конверт, циркачка обнаружила записку с подписью Сесиля Уорбертона. Юный лорд просил ее принять небольшой сувенир.

Когда Нэнси, по просьбе Веры, разорвала хрустящие бумажные обертки, циркачка захлопала в ладоши. Сувенир представлял собой точную копию Виндзорского замка из шоколада.

Вооружившись ножом, Вера срезала две башенки и положила их на тарелку.

— Запакуй замок. Я отвезу его в цирк. Пусть все порадуются вместе со мной!

Съев башенки, Вера подперла щеку рукой и задумалась. «Милый Сесиль! Вот что значит настоящее аристократическое воспитание!»

Польша (Варшава)

Когда в шестом управлении польского министерства внутренних дел зазвонил телефон, дежурный капитан Остафиньский сразу же передал трубку начальнику секретариата, полковнику Любаньскому. Тот внимательно выслушал собеседника, попросил его подождать у телефона и побежал к генералу Шимчаку.

— Господин генерал! Звонит доверенное лицо главы преступного синдиката из Гданьска Болеслава Цимкевича. Он утверждает, что бандиты захватили полковника нашего Управления некоего Бронислава Герека и предлагает обменять его на своего сына Антонина, который отбывает срок в Варшавской тюрьме.

— Герек, — наморщил лоб начальник управления. — Герек… Нет, полковников с подобной фамилией у нас нет. Но, может быть, этим псевдонимом воспользовался кто-то из наших сотрудников, занятый в тайной операции?

Генерал снял трубку и позвонил в отдел кадров, но в конце концов разочарованно сказал Любаньскому:

— В министерстве работает всего один Герек — техник, обслуживающий копировальные аппараты в Архивном управлении. А такого псевдонима не брал себе ни один оперативный сотрудник… А кто, собственно, звонит? Неужели сам пан Цимкевич?

— Нет, конечно. Бандиты дали совершенно незнакомому с ними посреднику телефон и текст, который он должен был зачитать.

— Ладно… Скажи ему: пусть позвонит через двадцать минут.

* * *

Перед генералом Шимчаком, слегка ссутулившись, сидел его заместитель полковник Ридигер, держащий в руках черный фломастер, конец которого завис над распахнутым на чистой странице блокнотом.

— Когда мы схватили Антонина Цимкевича, то предполагали, что через некоторое время старик Болеслав даст о себе знать. Так и произошло. Он предложил обменять своего сына на якобы захваченного его людьми полковника МВД Бронислава Герека. Я проверял: таких полковников в системе нашего министерства нет. Но вся эта история — та ниточка, которая может привести нас к старому Цимкевичу!

— Понятно, — кивнул Ридигер.

— Если будет вырисовываться что-то конкретное, тебе может понадобиться помощь Кшиштофа Лещинского и его людей. Обратись к нему.

— Это приказ? — с иронией спросил Ридигер. — Вы ведь знаете мое отношение к этому хвастуну. Он же просто профессионально ни к чему не пригоден. Помните, как Лещинский провалил дело по захвату террориста Мазовецкого в аэропорту «Окенце»?

— И именно поэтому его и надо поддержать. Кшиштоф сейчас в подавленном состоянии, на всех смотрит волком. Если наше управление протянет ему руку в трудную минуту, он будет помнить этот жест до конца жизни. — Генерал Шимчак устало усмехнулся. — Когда ты сядешь в мое кресло, то поймешь: чем выше человек поднимается по служебной лестнице, тем более извилистым и сложным становится его путь.

— Я вовсе не собираюсь садиться в ваше кресло, — с обидой в голосе проговорил полковник Ридигер.

Подхватив блокнот, на чистой странице которого фломастером было выведено: «Болеслав Цимкевич», он стремительной походкой вышел из кабинета начальника шестого управления.

* * *

На квартире у Анны экстренно собрались заговорщики.

— Наша организация понесла первую потерю, — объявил Мазовецкий. — От подлых рук грабителей, позарившихся на кошелек с жалкими двумя сотнями злотых, погиб наш товарищ Бронислав Герек. Светлая ему память!

Несколько секунд все сидели, низко опустив головы. Во взглядах Куроня и Михника, которые, будучи до мозга костей польскими националистами, недолюбливали еврея Герека, можно было прочитать откровенное злорадство. Тадеуш Бальцерович был подавлен и старался не поднимать головы, чтобы не встретиться взглядом с Лехом. Он знал: это может его выдать. Анна же совсем не думала о Гереке. Бронислав был мертв. Не имело смысла вспоминать о нем. Анна размышляла о том, когда же они нанесут наконец смертельный удар по Гельмуту Фишеру.

— Это заставляет нас еще теснее сплотиться ради осуществления нашей великой цели. Памятуя о том, какие жаркие дискуссии разгорелись на прошлом заседании по вопросу о том, кто будет стрелять в канцлера, я хочу предложить иной принцип отбора кандидата на это святое дело. Может быть, среди нас просто найдутся добровольцы?

— Я готов сделать это, — после некоторого раздумья произнес Тадеуш, перехватил восхищенный взгляд Анны и зарделся.

«Она понимает, что этот героический поступок я совершаю ради нее — ради моей возлюбленной!» — подумал он. Ему, конечно, хотелось также искупить вину, которую он чувствовал за собой. Ведь он довольно своеобразно «выполнил» приказ Леха о ликвидации Герека.

— Прекрасно! Я научу тебя, как обращаться со «стингером». К сожалению, мне удалось вывезти из Афганистана только одну ракету, так что предметной тренировки не получится. Придется стрелять один-единственный раз и наверняка! Покушение на Фишера запланировано на двадцатое марта.

— В этот день он будет выступать перед народом? — спросил Куронь.

— Нет. Двадцатого марта в президентском дворце будет проходить совещание германского кабинета по польскому вопросу. Если «стингер» попадет в зал,

Франция (Париж)

Холодный сырой ветер трепал волосы на голове Тюренна. В последние дни ему было не до парикмахерской. Пожилой привратник, подойдя к стеклянной двери, несколько секунд внимательно смотрел на него. Потом в микрофоне переговорного устройства прозвучало:

— Вы к кому?

— К Мишелю Вальману. У меня важное дело.

Тюренн почистил костюм и плащ, повязал свой самый лучший галстук и знал, что выглядит пока еще представительно. Его уверенный внешний вид и голос произвели впечатление на привратника. Стеклянная дверь распахнулась.

— Я позвоню господину Вальману.

Мишель перехватил руку привратника.

— Вальману не понравится, если ты сунешь нос в это дело.

— Это почему же?

— А ты, что думаешь, Вальман ангел? — усмехнулся Тюренн. — Неужели и впрямь считаешь его законопослушным барашком?

Привратник задумался. Такие мысли и раньше приходили ему в голову. Бальзак не зря говаривал: «За каждым большим состоянием стоит преступление».

— А у меня к Вальману как раз не совсем законное дельце, — веско заявил Тюренн и решительно направился к лифтам.

Он знал: привратник поверил ему и не станет поднимать тревогу.

Дверь в кабинет Вальмана была полуоткрыта. Банкир, оставшийся один на этаже, что-то увлеченно считал на микрокалькуляторе.

— Здравствуй, Вальман, — тихо произнес Тюренн, входя в кабинет банкира и запирая дверь на засов.

Лицо Мишеля перекосилось. Он потянулся к селектору. Но Франсуа в несколько прыжков преодолел отделявшее его от стола расстояние и прижал руки банкира к полированной столешнице:

— Не вздумай поднимать тревогу! Поплатишься собственной шкурой!

— Ты сошел с ума! — с придыханием проговорил Вальман. — Если немедленно не уберешься отсюда, то прямиком отправишься в тюрьму!

— Я уберусь не раньше, чем ты выдашь мне чек на полмиллиона франков!

Услышав о такой сумме, банкир внезапно обрел хладнокровие.

— Ты в последний раз просил меня по телефону двадцать тысяч, и я послал тебя к черту, — ехидно произнес Вальман. — Теперь аппетиты растут!

— Не сомневаюсь, что ты безропотно отдашь мне полмиллиона, если не захочешь проститься со своей поганой жизнью, — прошептал Тюренн, выхватив из-за пазухи пистолет.

Банкиру хватило мгновения, чтобы незаметно сдвинуть под столом ногу вправо и надавить носком лакированного ботинка на вмонтированную в пол кнопку.

Теперь Вальман успокоился. Он знал, что через несколько секунд два-три мощных «пежо», набитых хорошо тренированными молодыми полицейскими, сорвутся с места и примчатся к нему.

— Ладно, Франсуа, — великодушно заявил он, — твоя взяла. Я признаюсь, что поступил несправедливо.

— Выписывай чек на полмиллиона! — побагровел Тюренн.

Его мутило от льстивых рассуждений Вальмана, на краю могилы ставшего вдруг кротким, как овечка.

Банкир вытащил из кармашка ручку с золотым пером «Монблан», раскрыл чековую книжку и стал каллиграфическим почерком выписывать чек.

В это время мозг Мишеля лихорадочно отсчитывал секунды. По его расчетам, полицейские машины уже должны были подъезжать к зданию банка Вальмана. Сирены Тюренн не услышит: банк обслуживало специальное полицейское подразделение, главной задачей которого было соблюсти безопасность богатых клиентов. Полицейские принимали все мыслимые меры предосторожности, чтобы не спугнуть бандитов раньше времени и не заставить их в припадке отчаяния покончить со своими жертвами или же попытаться взять их в заложники.

Внезапно Вальман разорвал чек и бросил его в урну.

Тюренн побелел от бешенства. Щелкнув предохранителем, он подбежал к Вальману и прижал холодное дуло ко лбу банкира.

— Что ты делаешь, Франсуа? — отшатнулся финансист. — Да, я разорвал этот чек. Решил переписать его на большую сумму. Ты прав: несправедливость должна быть вознаграждена. Впрочем, коли ты возражаешь… — На физиономии банкира заиграла гнусная улыбочка.

Тюренн опустил пистолет. В глазах бывшего владельца цирка светилось нескрываемое торжество. Благодаря своей смекалке, а где надо и наглости, он победил этого самоуверенного скупого старика!

В ту же секунду за дверью послышалась приглушенная возня. Потом в дверь яростно заколотили чем-то тяжелым.

Тюренн с перекошенным лицом метнулся к банкиру:

— Ты обманул меня, сволочь!

Вальману больше всего хотелось сейчас обратиться в гусеницу и забиться в какую-нибудь щель. Полицейские мощными ударами взломали дверь.

— Руки вверх! — мгновенно оценив обстановку, крикнул командир спецподразделения, ворвавшийся в кабинет первым. Он целился в грудь Тюренна короткоствольным «узи».

Нападение полицейских превратило Тюренна в бешеного зверя. Все достижения цивилизации и блистательные итоги эволюции, в результате которой на Земле возник венец творения — человек разумный — были вмиг отброшены. Не помня себя от ярости, Тюренн наставил пистолет на полицейских и выпустил всю обойму.

Но Франсуа было далеко до профессиональных полицейских. Он лишь слегка ранил командира в плечо. Пуля, начиненная сильнодействующим снотворным, попала в грудь Тюренна, и он бессильно опустился на ковер перед столом Вальмана.

— Не очень-то вы спешили, — упрекнул полицейских банкир. — Если бы не моя смекалка, этот негодяй смог бы вытянуть у меня полмиллиона франков и смыться, не оставив следов!

Польша (Гданьск)

— Да никакой он не полицейский! Неужели не ясно? — кипятился Казимир Лято.

— Может быть, он такой важный чин в министерстве, что боится назвать свое настоящее имя и должность, — отрезал Стефан Мащик.

Оба молча уставились на Герека. Бронислав сидел в старом разбитом кресле на первом этаже скромного особняка в северном предместье Гданьска. Руки и ноги его были прикручены веревками к креслу. Только что к груди Герека подносили раскаленный докрасна паяльник, и он пока еще не пришел в себя. Голова потерявшего от боли сознание Бронислава бессильно свесилась к правому плечу.

— Полицейские сказали, что обдумывают вопрос об обмене этого кретина на сына босса, — угрюмо проговорил Мащик. — Это ровным счетом ничего не значит! Они могут водить нас за нос.

— Черт, — потер вспотевший лоб Лято, — мне почему-то начинает казаться, что мы зря вляпались в это дело!

Мащик с иронией посмотрел на Казимира:

— Ты стал похож на слабонервную барышню…

— У нас один выход: заставить этого кретина заговорить. Под дулом пистолета. Если он будет молчать или в самом деле не имеет никакого отношения к министерству, с ним надо кончать. И побыстрее сматывать удочки. Мы здесь второй день, и мне что-то явно не по себе…

— Да, если полиция доберется сюда… На втором этаже четыреста килограммов взрывчатки!

— Ну, это меня не волнует. Даже если полицейские перевернут вверх дном весь дом, они ничего не обнаружат. Им и в голову не придет искать между балками пола. Кстати, предчувствие может и обманывать меня. Скорее всего, мне только кажется, что полицейские ищейки идут по нашему следу. Но с этим, — кивнул в сторону Герека Казимир Лято, — пора разобраться.

Мащик подошел к Гереку, пощупал пульс. Потом набрал в стоявшем рядом с креслом ведре кружку холодной воды и плеснул Брониславу в лицо.

Герек застонал. Мащик снова окатил его. Пленник приоткрыл помутневшие глаза и тут же закрыл. Ему было страшно глядеть на своих мучителей.

Лято схватил Бронислава за волосы и отчаянно дернул. В руке остался окровавленный клок волос. Гереку пришлось открыть глаза.

— Сейчас, мерзавец, ты либо признаешься, кто ты на самом деле, либо прощайся с жизнью! — прошипел Мащик. Он выхватил пистолет и сунул дуло в рот Брониславу. Герек отчаянно замотал головой, пытаясь освободиться. Но Казимир был настороже. Он вновь схватил Герека за волосы и силой повернул его голову к Мащику.

— Признайся: ты работаешь в министерстве внутренних дел? — прорычал Яцек.

— Помолчи! — вдруг предостерегающе поднял руку Казимир. Он осторожно подошел к приоткрытому окну и выглянул наружу.

Домик, в котором подручные Болеслава Цимкевича пытали Герека, был окружен миниатюрным садом. В нем росли две груши и три куста сирени. Между ними располагались цветочные клумбы. Сейчас деревья стояли еще без листьев и лишь кое-где на земле пробивалась изумрудная травка.

Казимир внимательно осмотрел садик. Ничего подозрительного он не заметил. «С ума сойти можно, — напряженно размышлял Лято, высунувшись из окна. — Слышал же я слабые шорохи…»

Внезапно перед самым носом Казимира взметнулась вверх нога в шнурованном черном ботинке и коричневом галифе. Лято едва успел отшатнуться. Замешкайся он на доли секунды — и мощный удар ногой в грудь повалил бы его на пол.

— Берегись! — заорал он, отбегая в глубь комнаты, но в это время входную дверь уже высаживали мощными ударами ног.

Казимир опрометью бросился на второй этаж, а Мащик застыл перед Гереком с пистолетом в руке. Все произошло так неожиданно, что он даже не нашел в себе силы сопротивляться, когда ребята из группы Кшиштофа Лещинского выбили у него пистолет и скрутили за спиной руки.

Лейтенант Шолтысик участливо склонился над Гереком. Один из бойцов вложил в его руку острый десантный нож, и Шолтысик перерезал путы Герека. Бронислав блаженно потянулся и зло посмотрел на упиравшегося Мащика, которого бойцы уводили к машинам.

В это время затаившийся под диваном на втором этаже Казимир Лято срезал ножом линолеум, раздвинул половицы и достал из кармана зажигалку. Яростно крутанув колесико, он поднес пламя к взрывчатке.

* * *

Кшиштоф Лещинский вылез из своего автомобиля и прислонился спиной к капоту. Его шатало, как пьяного. После «позора в „Окенце“», как окрестили его антитеррористическую миссию злоязычные журналисты, генерал Шимчак подарил ему уникальную возможность отличиться и заставить злопыхателей забыть о неудаче в аэропорту. И снова все его надежды развеялись в дым…

Польша (Варшава)

— Мне кажется, с некоторых пор я нахожусь в центре внимания организаций, претендующих на право охраны государственной безопасности, — криво улыбаясь, заявил Мазовецкий в день отъезда в Германию. — Подтверждение тому — прибытие отряда особого назначения в аэропорт «Окенце». Тогда меня спасла от разоблачения и ареста счастливая случайность. Но больше на подобное рассчитывать не приходится. Дважды в жизни редко везет…

Мазовецкий договорился, что «стингер» в Германию повезут Тадеуш и Анна.

— Вы будете изображать молодоженов. Это у вас хорошо получится.

Однако он решительно воспротивился робкому предложению Тадеуша заключить в целях наилучшей маскировки настоящий брак.

— Анне это ни к чему. Ты можешь попасть в лапы полиции. Тогда достаточно будет поднять твои документы, и Анна попадет под подозрение. А наша борьба должна продолжаться!

Польша (Згожелец)

Мотор подержанного «фольксвагена», на котором ехали Анна и Тадеуш, работал как часы, и к половине шестого вечера заговорщики подъехали к контрольно-пропускному пункту на польско-германской границе в районе Згожелеца.

Увидев длинную очередь автомобилей, Тадеуш заволновался. Не успел он встать в конец, как сзади пристроились новые машины. Очередь двигалась медленно. Тадеуш заглушил мотор, выскочил из «фольксвагена» и подбежал к окошку автомобиля, стоявшего впереди.

— Пан не знает, отчего задержка?

— Вы что, газет не читаете? — изумился сидевший за рулем запыленного «фиата» седоусый поляк. — Немцы ввели ограничение на ввоз спиртного. Не больше трех бутылок водки на человека.

— А вина?

— Вина можно ввозить сколько угодно, — вздохнул водитель. — У немцев оно отличное и они не боятся конкуренции.

Вернувшись в «фольксваген», Тадеуш объяснил:

— Немцы ввели запрет на провоз водки.

Анна спокойно пожала плечами:

— Нас это не должно волновать. Мы спиртное не везем…

— Я бы на твоем месте не был так спокоен! Если они начнут обыскивать автомобиль, то могут наткнуться на «стингер». Он всего лишь прикрыт ковром и бумажными пакетами.

— Ты что, трусишь?

Интонация Анны выражала неприкрытое презрение. Тадеуш в который раз подивился ее выдержке и промолчал.

Очередь подошла через сорок минут. Из фальшивого бензобака «фиата», проходящего осмотр перед ними, немецкие таможенники, не скрывая своего торжества, извлекли двадцать контрабандных бутылок «Выборовой». У Тадеуша сжалось сердце, когда он встал на проверку.

— Молодожены, — произнес Бальцерович на скверном немецком языке. — Решили провести медовый месяц в вашей замечательной стране.

Анна подарила таможеннику самую обаятельную улыбку, на которую была способна.

— У вас великолепная жена! — воскликнул таможенник. — Медовый месяц с ней пролетит быстро!

Он не стал даже досматривать багажник «фольксвагена». Перед ветровым стеклом автомобиля поднялся бело-черный шлагбаум. Машина выехала на широкую автостраду и словно птица понеслась по ней.

Германия (Берлин—Бонн)

В аэропорту «Тегель» Лех взял в аренду у «Хертца» белую «хонду» и не спеша покатил в центр Берлина. Времени у него было предостаточно.

Хотя Лех и был до мозга костей польским патриотом, он не мог не признать, что Берлин по-своему красив. В то время как в Варшаве все деревья стояли еще голые, в парке Тиргартен зеленела трава и тянулись молодыми клейкими листочками к солнцу липы и платаны. Рядом возвышалась величественная громада рейхстага без купола. А за ним в прозрачном воздухе поднимались величественно-помпезные Бранденбургские ворота. Прохожие были одеты ярко, по-весеннему, у большинства на лицах вспыхивали беспричинные улыбки. А в Варшаве веселились в основном иностранные туристы с туго набитыми бумажниками…

Проехав по Унтер-ден-Линден, Мазовецкий стал выбираться из города в направлении на Потсдам-Ганновер. К пяти часам Лех уже въезжал в Бонн.

За аккуратно подстриженными деревьями сверкали витрины дорогих магазинов. Заметив впереди вывеску «Офелия. Меха», Лех поискал глазами свободное место для парковки. В этот момент стоявший между черным «кадиллаком» и синим «вольво» серебристый «мерседес» начал отъезжать от бровки. Лех мгновенно затормозил. «Мерседес» выкатился на дорожное полотно, и поляк немедленно устремился в образовавшийся проем.

По соседству с «кадиллаком» и «вольво» его белая «хонда» выглядела убого. «Зато хозяева этих дорогих лимузинов, в отличие от меня, не имеют шанса оставить свое имя в истории», — утешил себя Лех и вошел под своды «Офелии».

В магазине было всего две покупательницы. Одного взгляда на их туфли «от Тиффани» и сумочки из крокодиловой кожи было достаточно, чтобы понять: эти дамы принадлежат к тому сословию, представителей которого не отпугивают написанные на ценниках «Офелии» цифры.

Лех прошел мимо ряда шуб из меха шиншиллы. Они висели перед огромным зеркалом, занимавшем всю стену. Цены колебались от тридцати до ста пятидесяти тысяч марок.

«Дороговато, но если продать парочку „стингеров“, — немного пофантазировал Лех, — можно было бы собрать деньжат на такую шубейку…»

Мелодичное позвякивание колокольчика у двери возвестило о появлении еще одной покупательницы. Это была Кунигунда фон Мольтке в сопровождении адъютанта ее мужа — капитана Хедемана в сером штатском костюме.

Кунигунда подошла к одной из шиншилловых шуб завораживающего сиреневого оттенка. Капитан накинул ее на плечи министерше.

— Ну, как? — кокетливо изогнувшись перед зеркалом, спросила Кунигунда.

— Вам идет любая одежда, фрау, — с полупоклоном ответил Хедеман. — Но эта шуба вам особенно к лицу.

— Да, но прежде чем покупать такую дорогую шубу, мне придется попросить разрешения у мужа, — со вздохом сказала Кунигунда.

Хедеман повесил шубу обратно на плечики и похлопал по ней, расправляя складки. Бросив прощальный взгляд на шубу, фрау фон Мольтке направилась к выходу.

Дождавшись, когда дверь закроется, Лех подошел к шубе, которая еще хранила тепло жены министра обороны и вооружений. Сделав вид, что рассматривает ценник, поляк незаметно запустил руку в правый карман шубы. Вздохнув, словно и ему пришлось бы спрашивать разрешения на покупку, Лех вышел из магазина.

Мазовецкий сел в машину, немного проехал по улице и припарковал «хонду» у магазина вычислительной техники «Космос». Он отыскал портативный Notebook в самом дальнем конце ряда выставленных для продажи компьютеров. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, поляк вставил в компьютер дискетку, извлеченную из кармана шубы, которую положила туда Кунигунда. Через несколько секунд на экране высветился план президентского дворца. Красной стрелкой была обозначена комната, в которой должны были собраться на свое завтрашнее заседание члены кабинета ФРГ.

Шантаж сработал великолепно! За негативы, предъявленные Лехом, Кунигунда готова была выполнить любое его задание.

Услышав шаги приближающегося покупателя, Лех торопливо вывел на дисплей одну из развлекательных программ. По экрану забегали, гоняясь друг за другом, футболисты.

Плотный мужчина в джинсовом костюме, улыбаясь, стоял за спиной Леха и смотрел на игру. Внешне поляк был спокоен, но в его душе клокотала жгучая ненависть к этому типу. Тот, заметив недоброжелательный взгляд, через полминуты отошел. Лех смог снова вывести на дисплей содержимое дискетки Кунигунды.

Заседание кабинета должно было начаться в пять часов в так называемой «Зеленой комнате». Так назвали ее за цвет обоев и штор. Для целей Мазовецкого она подходила более всего, так как была угловой.

Вытащив дискетку из компьютера, он улыбнулся продавцу и вышел из «Космоса».

На улице Лех огляделся по сторонам, но не заметил ничего подозрительного. Он быстро пошел вперед. Вскоре поляка обогнало черное «вольво». Неожиданно водитель резко вывернул руль, и машина, въехав колесом на тротуар, задела Мазовецкого, который, больно стукнувшись затылком об асфальт, ненадолго потерял сознание.

Олег Смирнов выскочил из «вольво» и побежал к распростершемуся поляку. Быстрым движением осмотрел карманы и, наконец, нашел то, что высмотрел еще в «Космосе» — маленькую компьютерную дискетку. Убедившись, что Лех жив, Олег сел в машину, рванувшую с места, и исчез с места происшествия.

Мазовецкий очнулся, протянул руку к ноющему затылку: она была вся в крови. С трудом встав на ноги, он медленно зашагал по улице. В первой же попавшейся поляку аптеке ему оказали первую помощь, забинтовав голову. Теперь Лех чувствовал себя уже совсем неплохо. Судорожными движениями он обшарил карманы. Дискетки не было…

Англия — США (Лондон — Нью-Йорк)

Оказавшись на борту «Викинга», Вера Наумова стала гражданкой небольшой республики со своим королем — капитаном корабля и обширными владениями, представлявшими три палубы огромного «Викинга» и трюм, где стояли клетки со слонами, тиграми и лошадьми «Медрано». Норвежский трехцветный флаг развевался на корме и на мачте судна, принадлежавшего богатым судовладельцам братьям Вильхельмсенам из Бергена.

Атлантический океан был на редкость спокоен. Могучие гребные винты неумолимо гнали «Викинг» к берегам Соединенных Штатов. На горизонте не было видно ни единого клочка суши. Это придавало морскому пейзажу особую прелесть.

На «Викинге» жизнь шла во всем ее дивном многообразии. Работали пять баров и три ресторана, крутили фильмы в кинотеатре, пассажиры плавали в двух бассейнах. В обширной оранжерее по веткам тропических деревьев скакали макаки, ползали лемуры, хриплыми голосами перекликались попугаи, проносились в воздухе миниатюрные колибри, а в мутной воде искусственного пруда нежился боливийский кайман по кличке Фредди — главная достопримечательность этого небольшого зоопарка.

Капитан «Викинга», широкоплечий норвежец Арне Йохансен, охотно разрешил Вере совершать прогулки на лошади по верхней палубе. По утрам Альстон неторопливо бежал вокруг бассейна, труб и радиорубки. В первые дни он пугался видневшихся далеко внизу свинцовых вод океана, но потом привык и перестал обращать на них внимание.

* * *

Соломон Гинзбург сидел в одном из баров «Викинга» и увлеченно подсчитывал доходы. Рядом с его локтем росла горка исписанных листков. Про стакан виски с содовой он и думать забыл.

Вера подсела к нему:

— Уже одиннадцать часов. Чего ты все считаешь?

Соломон хитро прищурился.

— Результаты будущих битв. Не удивляйся! Я — тоже полководец. Только в моем подчинении не солдаты, а артисты. Но добыча у меня, как и у военных, одна: золото. Чем его больше, тем лучше.

Под грудой исписанных листков Вера разглядела карту Соединенных Штатов. Она была исчеркана жирными синими и красными линиями.

— Ты бы выпил виски, — насмешливо посоветовала Вера.

— Чего? А, виски… — Соломон послушно поднес стакан к губам. Поперхнувшись, поставил его на место… — Пытаюсь выбрать наилучший маршрут, — отдышавшись, кивнул он на карту. — У меня есть два варианта: либо мы добьемся успеха в маленьких городах и на его волне будем брать такие твердыни, как Чикаго, Торонто, Нью-Йорк, либо сразу ввяжемся в бой… Ты куда?

— На носовую палубу. Подышать воздухом.

За исключением узкой сиреневой полоски там, где солнце недавно опустилось за горизонт, небо над океаном стало темно-синего бархатистого цвета. На нем, словно драгоценности на сафьяновой подкладке, переливались звезды.

Вера ощущала под собой едва заметную мощную дрожь судовых двигателей. Свежий бриз шевелил волосы на голове молодой женщины.

— Мисс Наумофф? — услышала Вера тихий голос.

Перед ней стоял стюард в белоснежной отглаженной форме. В руках у него был серебряный поднос с фирменным конвертом. «Письмо от лорда Уорбертона?» — быстрыми толчками забилось сердце Веры.

— Только что получено с почтового катера, мисс, — поклонившись, передал Вере письмо стюард.

Дождавшись, пока шаги стюарда затихнут, циркачка встала под мощной лампой, заливавшей ярким светом носовую палубу, нетерпеливо разорвала конверт и первым делом взглянула на подпись. Письмо было от Сесиля.

«Я люблю вас. И ничего не могу с собой поделать, ничего! Я полюбил вас с первого взгляда — в Гайд-парке. Неделю назад я написал вам письмо, да только не отправил, разорвал. Что мне делать?»

В ночном воздухе возник нарастающий с каждым мгновением рокот лопастей вертолета. Вера невольно задрала голову вверх и увидела мигающие зеленые и красные огоньки на днище винтокрылой машины. Она на несколько секунд зависла над лайнером, затем развернулась и улетела прочь.

Вера снова поднесла к глазам письмо Сесиля Уорбертона и перечитала его с тихой улыбкой.

— Вера, — услышала она негромкий голос.

Циркачка едва не выронила письмо из рук. Перед ней стоял лорд Генри.

— Я не мог больше оставаться без вас и прилетел сюда на вертолете.

Вера удивленно посмотрела на лорда, неподвижно стоявшего спиной к борту. Она молчала, не зная, что ответить. Уорбертон шагнул к Вере:

— Вы околдовали меня.

Голос лорда прерывался. Он подошел к Вере, схватил ее за руку и почувствовал, как вся она отозвалась на его движение. Вера склонилась к нему, не узнавая сама себя, вся поглощенная и наполненная этой внезапно вспыхнувшей любовью. И лорду Генри казалось, что он существует всего лишь как отражение во влажных глазах Веры. Она положила руки ему на плечи и поцеловала. Его лицо показалось ей огромным.

— Пойдемте. На палубе холодно, — пробормотал наконец лорд Генри.

Хлопнула окованная железом дверь. Пробежав по обитым мягким ворсом ступенькам винтовой лестницы, Вера толкнула спиной дверь своей каюты.

Лорд Генри вошел вслед за ней. Он обнял Веру и почувствовал очертания нежной женской спины, шелк мягких волос, запах духов «Хлоя»… Маленький полураскрытый рот призывал без слов.

Уорбертон слышал только свое участившееся дыхание…

* * *

Целый час выраставший перед глазами Нью-Йоркский порт, блистательный фасад Соединенных Штатов, показался Вере печальным, оттого что был неотделим от предстоящей разлуки с лордом Генри.

Отвернувшись от иллюминатора, она на мгновение припала к Уорбертону, уткнувшись головой в его плечо.

— Господи, — вздохнул Генри, — да не переживай ты так.

Пристав на цыпочки, Вера в последний раз поцеловалась с ним и пошла в трюм. Надо было проведать Альстона. Лошади обычно нервничают перед выгрузкой с парохода на землю.

Германия (Вальхензееталь)

Курт Шпеер охотно принял предложение фон Мольтке поохотиться вместе. Но на этот раз министр обороны и вооружений пригласил творца внешней политики Германии не в окрестности Франкфурта-на-Одере, а в долину озера Вальхензее.

Когда вертолет с опознавательными знаками германских ВВС опустил Шпеера на уютную лужайку, с которой долина была видна как на ладони, у министра иностранных дел захватило дух. Ему никогда раньше не доводилось видеть такой красоты.

Поросшие вечнозелеными елями горы карабкались круто вверх. Их снеговые шапки блистали подобно сахарным головам в лучах яркого альпийского солнца. Сплошной зеленый ковер леса прерывался изумрудным пятном небольшого озера. И над всем этим голубело бездонное небо.

Где-то неподалеку звенел говорливый ручей. Перекликались певчие птицы, деловито постукивали клювами дятлы. Шпеер с особой остротой ощутил, как не хватает ему всего этого в городе, где пение птиц заменяют гудки автомобилей, а траву — истертые полоски асфальта.

Из леса навстречу Шпееру вышел Отто фон Мольтке в охотничьем костюме. На голове у него красовалась тирольская шапочка с серебряной пряжкой и кокетливым серым перышком.

За ним следовал один из адъютантов министра — майор Клинсман. Он держал в руке охотничье ружье фон Мольтке и большую зеленую сумку.

— Если хотите, для вас здесь есть охотничий костюм, — сказал Отто, дружески обняв Шпеера.

Министр иностранных дел с помощью майора облачился в зеленый костюм и надел тирольскую шапочку.

Отто предоставил ему на выбор три ружья — «Айа Шервуд», «Беретту С 686» и «Браунинг». Взвесив ружья на руке, Шпеер остановился на «Айа Шервуд», ложе и приклад которой были инкрустированы серебром и перламутром.

— Вообще-то часть этой долины принадлежит Австрии. Там за рекой Изар — их заповедник Карвендельгебирге, — сделал широкий жест Отто. — Но поскольку с Австрией ее связывают лишь совершенно непроходимые зимой горные тропы, в экономическом отношении Вальхензееталь всегда оставалась частью Германии. Год назад мы резко ограничили въезд сюда туристов и предложили жителям трех здешних деревень Гармиш-Партенкирхен, Кохель и Шарниц содержать в порядке лес и разводить диких животных. Результаты не замедлили сказаться… Смотрите сами! — воскликнул фон Мольтке, указывая на выпорхнувшую из-под куста боярышника дрофу.

Шпеер поднял было ружье, но министр обороны и вооружений мягко опустил ствол вниз:

— Не торопитесь…

Вслед за Клинсманом они стали подниматься в гору. Через несколько минут у Шпеера закололо в боку, а по упругой походке фон Мольтке даже не чувствовалось, что он хоть немного устал.

Наконец Шпеер не выдержал:

— Я не успеваю за вами! — крикнул он.

— Привал, — мгновенно распорядился Отто.

Клинсман расстелил под огромной столетней елью большой кусок брезента. Министры с комфортом растянулись на нем. Усыпанная иголками почва оказалась такой мягкой, что лежать на ней было даже удобнее, чем на матрасе.

— Открой-ка бутылку «Рейнрислинга», Клинсман, и достань бутерброды! — приказал фон Мольтке.

Подкрепившись, охотники продолжили путь. Шпеер полной грудью вдыхал альпийский воздух. Наконец они дошли до места, где высокие ели, постепенно снижаясь, переходили в луговину. Среди некошеной травы выделялись заросли рододендронов и черники, яркими точками горели примулы и цикламены. А дальше шли уже скалы и ледники.

— Теперь — тихо! — прошептал Отто.

Он выставил левую ногу вперед и щелкнул предохранителем.

Казалось, животные гор поняли, зачем к ним пришли эти мужчины, потому что над лугом повисла напряженная тишина. Даже дятлы, стук которых постоянно сопровождал охотников, внезапно замолкли.

В этот момент Шпеер заметил белого с черным кончиком хвоста горностая, устроившегося на сером плоском камне рядом с кустом черники. Его маленькая головка быстро поворачивалась во все стороны, находясь в постоянном движении.

Министр вскинул ружье и выстрелил. Предостерегающий крик Отто прозвучал слишком поздно.

Шпеер давно не охотился. Пуля угодила в основание хвоста горностая и оторвала его. Покалеченный зверек с резким криком устремился на обидчика. Прежде чем Шпеер успел что-либо понять, горностай вцепился ему в шею. В довершение беды на крик подбитого зверька прибежали его сородичи и не замедлили наброситься на министра иностранных дел.

Фон Мольтке только и успевал перезаряжать свою двустволку. Он убил шесть зверьков. Тем временем майор Клинсман с трудом оторвал от Курта раненое животное. Горностай успел все же сильно искусать руки, лицо и затылок Шпеера.

— Черт, — с трудом переводя дыхание, проговорил фон Мольтке, — мне надо было вас предупредить, что здешние горностаи очень агрессивны. Стоит хотя бы случайно задеть одного, как все остальные бросаются мстить…

— Ничего, — пробормотал Шпеер, прикладывая поданный Клинсманом платок к ранам. — Ничего…

— Может быть, прекратим охоту? Вам надо показаться врачу! — обеспокоенно взглянул на него Отто.

— Не волнуйтесь…

— Тогда придется подняться выше. Выстрелы напугали крупных зверей, и они долго не приблизятся к этому месту.

Шпеер кивнул. Клинсман подхватил его ружье, зеленую сумку. Цепочка охотников двинулась вперед.

Через несколько десятков метров луг круто обрывался в глубокую ложбину. С другой стороны возвышался высокий уступ. Сквозь покрывавший его плотный ковер травы торчали похожие на кости гигантских доисторических животных валуны.

Спускаться приходилось очень осторожно. Утренняя роса, блестящим бисером окропившая траву и кустарники, еще не успела испариться. Подошвы ног скользили. Охотникам то и дело приходилось хвататься пальцами за пучки травы, чтобы удержаться на склоне.

Но подъем на высокий уступ оказался в несколько раз опаснее и труднее спуска в ложбину. Несколько раз Шпееру казалось, что еще мгновение — и он сорвется вниз. Однако вид уверенно карабкавшегося вверх фон Мольтке возвращал министру уверенность, и он продолжал восхождение.

Наконец усилия охотников были вознаграждены. Они стояли на широком плоском уступе, с которого открывался дивный вид на долину и казавшиеся игрушечными домики деревни Шарниц. С противоположной стороны вырастала гора-трехтысячник Гросглокнер. Ее склоны, покрытые внизу серыми лишайниками, а вверху блестевшие от снега, льда и инея, почти отвесно поднимались к небу. Лишь на самом верху стены сужались и переходили в подобие египетской пирамиды, увенчивающей Гросглокнер.

А между склонами горы и охотниками застыло стадо альпийских каменных козлов — козерогов. Оно состояло из двух стройных самцов с метровыми рогами, косо согнутыми назад, трех самок, рога которых были гораздо меньше, и пятерых козлят. Мех у всех был грубый и густой, но разной окраски: у самцов и самок — желтоватый, у козлят — серый.

Альпийские каменные козлы не заметили появления людей, так как ветер дул охотникам в лицо, когда они карабкались вверх по уступу. Но теперь, выйдя из состояния столбняка, козлы кинулись к почти отвесному откосу.

Шпееру показалось, что козлами овладело безграничное отчаяние. Одного взгляда на гору было достаточно для того, чтобы понять: взобраться по ней вверх и уйти за пределы досягаемости охотников — невозможно.

Но когда козлы подбежали к горе, у Шпеера глаза полезли на лоб. Животные стали смело взбираться на склон и с каждой секундой поднимались все выше и выше. При этом козлята, чья серая окраска идеально подходила под цвет покрывавшего камни лишайника, стали едва различимы.

— Каменные козлы с удивительной легкостью лазают по горам, — улыбаясь, проговорил Отто. — Неровности каменной стены, которые едва различает человеческий глаз на близком расстоянии, для них достаточны, чтобы удержаться. А щели в скале и небольшие ямки, которые неизбежно образуются при выветривании, служат им ступеньками. Но теперь — за дело!

Вскинув ружье, он дважды выстрелил в голову одному из самцов. Козел с жалобным блеянием рухнул вниз. Шпеер прицелился в самку и плавно нажал на спусковой крючок. Но в момент выстрела она скакнула вверх и пуля лишь выбила несколько кусочков камня в том месте, где только что находилась голова самки.

— Черт, — выругался Курт.

Клинсман проворно перезарядил его ружье. Шпеер снова прицелился. На этот раз он решил не ждать и сразу нажал на спусковой крючок, как только мушка совпала с туловищем самки.

Но то ли его рука слишком дрожала от возбуждения, то ли внезапно налетевший порыв горного ветра изменил траекторию полета пули, однако и на этот раз министр иностранных дел промазал.

— Наверное, у вас непристрелянное ружье, — заметил Отто и протянул Шпееру свою двустволку. — Попытайте счастья с этим!

Курт повертел в руках двустволку фон Мольтке, стараясь привыкнуть к ней. Она была в полтора раза тяжелее его ружья. Вздохнув, вдавил приклад в плечо. Немножко «потанцевал» ногами, стремясь поймать то положение, которое обеспечит наибольшее равновесие при стрельбе.

Самка, которую хотел убить Шпеер, успела за это время подняться еще выше. С каждой новой минутой поразить ее становилось все труднее. Курт решил не терять времени.

Первый выстрел оказался неудачным. Но в двустволке имелся второй патрон. Пулей из него Шпеер сумел прострелить бедро козлихе.

Она жалобно взвыла и принялась сучить раненой правой ногой, стремясь удержаться на горе. Остальные козлы, до этого отчаянно рвавшиеся вверх, застыли, глядя на изнемогающую самку.

Козлиха еще несколько секунд судорожно удерживалась на скальной поверхности, но вскоре силы изменили самке, и она полетела вниз. Несколько секунд спустя глухой звук падения возвестил о ее гибели.

— Как она боролась за жизнь! — прищурившись, заметил Отто. — Совсем как человек — до конца!

Шпеер вернул ему ружье и пошел смотреть на свою добычу. Подстреленная самка весила не меньше восьмидесяти килограмм. Он вопросительно взглянул на Отто. Фон Мольтке прочитал его мысли:

— Когда мы пообедаем, нас и туши козлов заберет вертолет.

Зеленая сумка майора Клинсмана оказалась настоящей скатертью-самобранкой: адъютант фон Мольтке извлек из нее и расставил на белоснежной скатерти две бутылки «Шато д’Икем», русскую черную икру, лимоны, две тарелки с шампиньонами, анчоусы и пиццу. Благодаря термосу, шампиньоны и пицца были горячими, словно их только что сняли с плиты.

Министры принялись за еду, а Клинсман отправился осматривать туши альпийских козерогов.

— Сегодня в пять заседание кабинета, — обронил фон Мольтке.

— Да… — неопределенно протянул Шпеер.

— Вертолет прибудет через десять минут и нам как раз хватит времени распить «Шато д’Икем», — заметил фон Мольтке, разливая вино в высокие хрустальные бокалы.

— А ведь вы были бы рады, если бы горностай загрыз меня насмерть! — неожиданно сказал Шпеер.

Рука Отто с бокалом замерла в воздухе.

— Впрочем, если бы на моем месте оказался Гельмут Фишер, вы были бы еще более счастливы. А горностая наградили бы всеми военными орденами Германии!

Фон Мольтке медленно опустил бокал на скатерть:

— Что с вами, Курт?

— Вы, очевидно, держали меня за идиота. Но я оказался гораздо умнее, чем вы предполагали, Отто, — с ненавистью отозвался Шпеер. — Мне с самого начала было ясно, что вся демагогическая игра, которую вы затеяли вокруг проблемы безопасности канцлера, не более чем прикрытие, маскирующее ваш истинный замысел. Вы не собирались мешать ликвидации Фишера, чтобы попытаться занять его место. А вся ваша так называемая забота о его безопасности — что-то вроде алиби, которое вы старательно создавали на протяжении последних шести месяцев.

— Я не понимаю вас, герр Шпеер! — торжественно произнес фон Мольтке.

— Вы старательно создавали образ германского патриота, истового служаки, больше всего на свете озабоченного престижем родины, — отхлебнув вина, продолжал Шпеер. Он словно не расслышал реплики фон Мольтке. — Но за этой маской скрывается человек, алчно жаждущий власти и готовый ради этого на все!

— За кого вы меня принимаете? — удивленно спросил фон Мольтке.

— Не беспокойтесь! Бесспорных доказательств у меня нет. Вы слишком хитры и умело скрываете свои замыслы. Но вас выдают глаза, выражение лица, складки на нем. Достаточно внимательно понаблюдать за вами, когда вы находитесь в обществе Гельмута.

Шпеер допил вино, поставил пустой бокал на скатерть. В слегка разреженном горном воздухе послышался нарастающий рокот вертолета.

— Я высказал все, что давно копилось у меня на душе. Думаю, вам лучше знать это. Но все равно спасибо за великолепную охоту…

Германия (Бад-Эмс)

Яцек Михник и Войцех Куронь сидели за столиком открытого кафе перед ратушей городка Бад-Эмс и потягивали пиво. Время от времени Михник озирался по сторонам. Наконец он заметил высокую стройную девушку в черной кожаной куртке и таких же брюках. Она уселась за свободный столик, спиной к ратуше, и заказала рюмку красного вина.

— Действуй! — прошептал Куронь Михнику. — Это явно местная уроженка, которая изнывает от безделья.

Михник встал, одернул легкую серую куртку, заменявшую ему пиджак, и подошел к незнакомке. Учтиво поклонившись, он попросил разрешения присесть рядом. Официант принес вино. Яцек заказал то же самое и кинулся в атаку.

— Я и мой друг проводим в Германии две недели отпуска. Побывали в Берлине, Мюнхене, Дюссельдорфе, Майнце, осмотрели все картинные галереи и архитектурные памятники и решили завершить путешествие прогулкой на лодке по Рейну. Но вот беда — мы не взяли с собой жен, а без женского общества любое путешествие становится унылым. Не составите ли нам компанию?

Девушка допила вино, оценивающе взглянула на Яцека. Михник, словно невзначай, поднял левую руку и на его запястье блеснул золотой «Ролекс». Девушка полезла было в сумочку за сигаретами, но поляк предупредительно протянул ей свои «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

— Сабина, — представилась девушка.

— Якоб.

— Вилли, — назвал себя подошедший Куронь. — Сабина, мы в этом городке впервые. Вы не поможете нам найти агентство, где можно нанять катер?

— Конечно, помогу, — улыбнулась девушка. — И давайте сразу перейдем на «ты».

Германия (Бонн)

— Сабина… мы причаливаем! — послышался обеспокоенный голос Яцека Михника. Куронь только что шепнул ему, что через десять минут катер достигнет предместий Бонна.

— Ну и что! — капризно воскликнула девушка и еще крепче прижала Яцека к своей груди. — Неужели тебе плохо со мной?

— Что ты, напротив, — забормотал Михник, — но…

— Тогда еще раз покажи, на что ты способен!

Сабина неистово сжала Яцека в объятиях, и поляк почувствовал, как в нем против воли просыпается желание.

— Якоб, пора!

Резкий голос Куроня заставил Яцека прийти в себя. Он с сожалением оторвал от себя девушку и, скрипя зубами, произнес:

— Одевайся. Мы причаливаем.

Сабина обиженно взглянула на поляка, но Яцек уже отвернулся от нее.

Девушка фыркнула и пошла в каюту одеваться. Куронь в это время стоял в рубке и внимательно следил за облицованными красноватым гранитом берегами Рейна. Часы показывали 4.20. Они находились уже в черте города.

Произведя некоторые вычисления, Куронь увеличил скорость катера и в 4.29 причалил к лодочной стоянке на левом берегу невдалеке от президентского дворца.

Сабина и Яцек выбрались на палубу катера. Вид у девушки был донельзя хмурый. Ветер, гнавший упругую короткую волну по темной поверхности реки, растрепал ее длинные волосы.

— Я никогда не встречал такой красотки, — задорно сказал Яцек и обнял Сабину за плечи. — Давайте посидим в ресторане. А потом погуляем по городу. Может, придумаем что-то еще более заманчивое…

Глаза Яцека стали масляными.

Сабина перестала дуться и рассмеялась:

— С тобой не соскучишься, Якоб!

* * *

Лех взял карту Бонна и нарисовал на набережной красный крест:

— Здесь тебя будет ждать катер.

— Как я узнаю его? — спросил Тадеуш, натягивая чехол на «стингер». Он только что проверил ракету. Она была в исправности.

— Яцек и Войцех поднимут датский флаг — красный с белым крестом.

— Похож на польский, — усмехнулся Тадеуш. — Надеюсь, он принесет мне удачу.

— Удачу может принести только хладнокровие и твердая рука. Ты хорошо запомнил, где находится «Зеленая комната»?

— Да.

— Счастья тебе. — Лех поцеловал Бальцеровича в лоб и проводил до двери номера.

Он ничего не сказал друзьям о пропавшей дискетке. Но, по-правде говоря, и не придал этому большого значения. Может быть, она просто выпала во время дорожного происшествия? А если и нет, менять план было уже слишком поздно.

* * *

— Я ведь могу и не вернуться.

— Надейся на лучшее, — пробормотала Анна. Она прибавила газу, но так и не успела проскочить на желтый сигнал светофора. Стюардесса досадливо хлопнула ладонями по рулевому колесу белой «хонды».

— Анна… — голос Бальцеровича дрогнул. — Я благодарен тебе за то, что узнал счастье в твоих объятиях.

Карбовская нахмурилась. Когда на светофоре загорелся зеленый огонек, она резко тронула с места и, проехав около пятисот метров, остановилась у обочины. Потом повернулась к Тадеушу:

— Я тоже благодарна тебе за любовь. Прекрати разговоры о том, что ты можешь не вернуться! — Она прижалась к узким губам Тадеуша, крепко поцеловала его и ободряющее добавила: — Не вешай носа! Все будет хорошо! Ты убьешь канцлера, и мы, как договорились, отправимся на какой-нибудь необитаемый остров в Тихом океане!

Больше они не останавливались. В тридцати метрах от катера Анна высадила Тадеуша, и поляк потащил «стингер» к катеру.

* * *

В ресторане «Елисейские поля» поляки заказали роскошный обед: айсбайн, шампанское, икра, омары, миноги, мороженое с фисташками. Яцек не переставал расточать Сабине комплименты. Девушка расцветала на глазах. Она еще никогда не проводила время в такой приятной компании.

Когда они приступили к миногам, Яцек внезапно застонал и схватился за живот. Сабина с тревогой посмотрела на него. Войцех с беспокойством откинул кресло в сторону и подошел к другу. Михник что-то слабо прошептал.

— Что с ним? — спросила Сабина.

— Наверное, омары. Сейчас отведу его в туалет. Думаю, все уладится… Он взял Михника за плечи и повел к уборным. К ним подбежал встревоженный официант и поддержал поляка с другого бока.

Сабина доела миноги, выпила бокал шампанского. Прошло уже десять минут, а Якоб и Вилли не возвращались.

«Такой хороший ужин — и надо же, расстроился желудок…» — подумала Сабина, принимаясь за мороженое.

Время шло, а поляки по-прежнему отсутствовали. Сабина забеспокоилась и обратилась к официанту, помогавшему Якобу добраться до туалета:

— Не знаете, куда запропастились двое молодых людей?

— Как куда? Уехали в отель.

— Какой?

— Не знаю, — пожал плечами официант. — Сказали лишь, что один из них почувствовал себя плохо и вы расплатитесь за ужин. Ведь вы были с ними? Тот, другой господин, который не был болен, выходя из ресторана, шепнул мне, что оставил вам деньги…

* * *

С мостика Тадеуш ясно видел шпили башен президентского дворца. Мотор катера работал на самых низких оборотах. Через три-четыре минуты катер проплывет мимо окон «Зеленой комнаты», выходящих на Рейн.

Часы показывали 4.59. Тадеуш начал распаковывать «стингер».

* * *

Курт Шпеер первым получил слово для доклада о германо-польских отношениях. Он встал, расправил в руках странички и стал зачитывать параграф за параграфом. Время от времени министр останавливался, чтобы ответить на вопросы, которые возникали по ходу доклада.

Отто фон Мольтке, поджав губы, злобно следил за ним. Он не мог забыть утреннего инцидента в Вальхензеетале. «Если уж он заподозрил меня во всех смертных грехах, то нечего было давать указания Клинсману, куда доставить тушу альпийского козерога!» — с обидой подумал Отто.

Внезапно двери «Зеленой комнаты» распахнулись. В нее стремительно вошел Курт Хаусхофер.

Шпеер оборвал себя на полуслове. Канцлер недовольно взглянул на начальника военной разведки и контрразведки. Потом перевел взгляд на Отто фон Мольтке. Министр пожал плечами. Он не имел понятия, чем вызвано вторжение Хаусхофера.

Курт наклонился к уху канцлера и что-то взволнованно зашептал ему на ухо. До фон Мольтке донеслись последние слова Хаусхофера: «Дело касается также министра обороны и шефа службы безопасности».

Канцлер поднялся со своего председательского места и сумрачно заявил:

— Прошу извинить меня. Вместе с господами фон Мольтке и Роммелем мне придется на минуту покинуть вас.

Четверо высших должностных лиц Германии потянулись к выходу из «Зеленой комнаты».

Когда фон Мольтке последним выходил из комнаты, он обернулся и встретил презрительный взгляд министра иностранных дел. Отто нахмурился, опустил голову и поспешил покинуть помещение.

— Только что получено сообщение о том, что группа польских террористов собирается произвести выстрел управляемой ракетой типа «стингер» по «Зеленой комнате» около пяти часов! — слегка шепелявя от волнения, произнес Хаусхофер.

Фишер посмотрел на Роммеля. Шеф службы безопасности покачал головой. Его ведомство такие сигналы не получало. Канцлер бросил взгляд на стрелки больших круглых часов, висевших под потолком.

— Уже пятнадцать минут шестого, а ни одна ракета не влетела в окна «Зеленой комнаты». Нецелесообразно из-за такого пустяка прерывать важное заседание кабинета.

— Но, господин канцлер, сведения поступили от агента ЦРУ, русского разведчика Смирнова, который давно работает на американцев. А он дело свое знает.

— А, русский, — заметил канцлер, — вот уж кому я ни на грош не верю.

Хаусхофер хотел еще что-то сказать, но под холодным взглядом канцлера осекся и вслед за ним вышел из кабинета.

* * *

Взрыв «стингера» унес жизни почти всех членов германского кабинета, кроме случайно оставшихся в живых канцлера, министра обороны и вооружений и начальников двух служб безопасности.

Полиция наглухо перекрыла все выезды из Бонна. Начались тотальные обыски.

Прошел уже час с момента взрыва, но поиски террористов не принесли положительных результатов. Эксперты установили, что взрыв в «Зеленой комнате» произведен ракетой типа «стингер». А ее могли запустить откуда угодно — из любого дома на правом берегу Рейна, с вертолета или из кузова грузовика.

Полиция не смогла найти даже свидетелей выстрела. Лишь одна пенсионерка, выгуливавшая собачку на площади перед президентским дворцом, утверждала, что слышала со стороны Рейна звук, напоминающий выстрел.

На всякий случай полицейским было дано распоряжение осмотреть все суда, плававшие по Рейну с половины пятого до половины шестого.

Но Тадеуш Бальцерович, сошедший с катера на берег через четыре минуты в окрестностях Кельна, давно добрался до города и сейчас блаженствовал в мягком кресле курьерского поезда, мчавшегося по маршруту Кельн — Гамбург.

* * *

— Ну, вот и все, — сказала Анна Леху, когда на экране телевизора в доме, где Мазовецкий снял квартиру, в последний раз мелькнули кадры хроники из президентского дворца. — Тадеуш честно выполнил свой долг. Он не мог предугадать, что канцлер именно в этот момент покинет «Зеленую комнату». Сейчас я поеду в Гамбург. Мы возьмем билеты до Папеэте и попробуем пожить на каком-нибудь диком тихоокеанском острове…

— Подожди…

Лех достал из сумки вчетверо сложенную газету небольшого формата. Анна с удивлением узнала «Вестник министерства внутренних дел Польши».

— Репортеру «Сейчас» доступны даже закрытые газеты серьезных ведомств, — усмехнулся Лех. — Прочитай заметку на второй странице под заголовком: «Кшиштоф Лещинский уходит в отставку».

Прочитав газету, Анна закусила нижнюю губу. Ее плечи опустились, и она даже не стала поправлять упавшей на лоб пряди.

— Скажу честно: я с самого начала не был на сто процентов уверен в Тадеуше. Как видно, он не стал убивать Бронислава сразу и позволил болтливому еврею произнести щемящую душу исповедь. Скорее всего, Герек пообещал твоему другу навсегда исчезнуть — уехать в Азию или Африку, взять новое имя и затаиться до конца жизни в глухом уголке света, в котором его никто никогда не потревожит. Разумеется, как только Тадеуш отпустил его, Герек побежал в полицию. Но то ли вышла какая-то накладка и он не успел донести на нашу организацию, то ли…

— Что? — глухо спросила Анна.

— То ли кое-какие функционеры в польских органах государственной безопасности, к которым попала информация от Герека, сочувствуют целям нашего движения. Ведь в Польше сейчас трудно встретить человека, который был бы доволен возрождением германской военной машины…

— Ты думаешь, те, кому по долгу службы следовало ликвидировать нашу организацию, предпочли вместо этого заткнуть рот Гереку?

— Если моя теория верна, то ради смерти канцлера эти поляки готовы пожертвовать десятками тысяч Гереков. Но что тебе делать с Тадеушем — решай сама. Тут я не указчик.

Он довел Анну до двери квартиры, крепко сжал руку стюардессе:

— Будь осторожна. Сейчас немецкие полицейские подобны голодным волкам, шныряющим в поисках добычи!

Рука Анны показалась Леху безвольно вялой и очень холодной.

Франция (Руан)

Франсуа, закинув руки за голову, лежал на кровати и бесцельно смотрел на белый потолок камеры. В субботу столярные мастерские тюрьмы не работали. Занять себя было нечем.

Сосед Франсуа по камере Патрик Дювалье увлеченно читал на верхней койке роман Франсуазы Саган. Перевертывая страницу, он нагнулся вниз и с сожалением посмотрел на Франсуа:

— Сбегал бы в спортивный зал. Чего в камере киснуть?

— Неохота, — хмуро произнес Тюренн и отвернулся к стене, облицованной белым кафелем. Прямо перед глазами Франсуа висела фотография обнаженной красотки. Он вырезал ее из «Плейбоя» и приклеил на стену в первый же день заключения в тюрьме.

…Следствие и суд прошли на удивление быстро. Уже через неделю после попытки вытянуть из Вальмана полмиллиона франков Тюренна везли в специальном автобусе вместе с другими осужденными в Париже преступниками в Руанскую тюрьму.

Нападение на престарелого банкира да еще ранение полицейского «тянули» как минимум на пятнадцать лет, но открытое судебное заседание было невыгодно Вальману. В его ходе могли всплыть пятнающие репутацию банкира подробности его взаимоотношений с Верой и тем же Тюренном. Дело Франсуа заслушали поэтому при закрытых дверях, и он получил десять лет. Франсуа и не пытался добиваться его пересмотра. Он знал, что тягаться с Вальманом — все равно что с жалкой каменной пращой бросать вызов дивизиону крупнокалиберных гаубиц.

— Сходил бы в тюремную больницу, — предложил Дювалье.

— Что я там забыл?

— Ты что, не слышал, там работает новый доктор? Она только что окончила Страсбургский медицинский институт, и у нее уже перебывала вся тюрьма. Настоящая клубничка!

— Ну, и как же я туда попаду? Здоров, как бык! — глубокомысленно заметил Тюренн.

— Совершенно здоровы только мертвецы, — глубокомысленно изрек Дювалье. — А пока человек жив, у него всегда находятся болезни. В тюрьме самая распространенная из них — невроз. Скажи, что у тебя болит спина, позвоночник или что-то еще в этом роде. Новый доктор лечит иглоукалыванием. И разбивает при этом сердца, — трагически закатил глаза к потолку Дювалье.

— Слушай, ты, тип с разбитым сердцем. Ты действительно думаешь, что я могу попасть к ней?

— Ничего нет проще! Скажи надзирателю, что у тебя ноют суставчики, и он запишет тебя к докторше!

* * *

— На что жалуетесь? — врач быстро заполняла больничную книжку Тюренна.

— Депрессия. Нет аппетита. Отвратительный сон.

Бывший владелец «Монплезира» с жадностью рассматривал худые загорелые коленки врача, которые не прикрывала короткая красная юбка. Зеленый халат обтягивал стройную фигуру девушки, выгодно подчеркивая высокую грудь. Густые золотистые волосы волной рассыпались по спине и плечам. Заключенные не лгали Тюренну. Они действительно придумывали себе разные хвори, чтобы лишний раз полюбоваться на красивую докторшу.

— Ну, эти симптомы встречаются у всех, кто попадает в тюрьму, — рассмеялась девушка. — Я называю эту болезнь «тюремным синдромом».

Раскрыв черный чемоданчик, она извлекла оттуда что-то вроде блестящего металлического карандаша на длинном гибком шнуре. Воткнула вилку в розетку и пригласила Тюренна сесть в кресло:

— Вы когда-нибудь слышали про лечение иглоукалыванием? Нет? Чудесно! Тогда у вас будет о чем вспомнить, когда выйдете из тюрьмы!

Концом «карандаша» она прикоснулась к мочке правого уха Тюренна. Франсуа сначала ощутил легкое покалывание, а потом его словно пронзило электрическим током, заставив вскрикнуть. Но сразу же вслед за этим по телу Франсуа разлилось давно не испытанное ощущение блаженства.

«Карандаш» коснулся еще нескольких точек: на лбу, шее и под правой лопаткой. Тюренн почувствовал небывалую легкость во всем теле.

— Вы настоящая волшебница…

— Завтра зайдите снова, — улыбнулась докторша.

Сделав отметку в книжке, она нажала кнопку и вызвала следующего заключенного…

— После сеанса наступило значительное улучшение, — явившись к докторше на следующий день, с порога заявил Тюренн. — Я словно заново на свет родился.

— Ну, это вы преувеличиваете, — засмущалась врач.

Однако Франсуа видел: его похвала пришлась по душе молодой врачихе. Она усадила Тюренна в кресло, зажала в длинных тонких пальцах прибор для иглоукалывания.

— У вас отличный маникюр…

— Вы как будто решили завоевать мое сердце! — рассмеялась докторша.

— В присутствии красавиц я становлюсь красноречив, как Демосфен!

— Ладно, Демосфен, сидите спокойно! А то иголка попадет не туда, куда нужно.

Быстрыми точными движениями девушка прикладывала кончик иглоукалывателя к мочкам ушей Тюренна, к его шее, верхней губе. Франсуа явственно ощущал, как прибывают у него силы.

Но и отчаяние не оставляло Тюренна. Если бы ненависть к Вальману могла превратиться в электрический разряд, банкир давно был бы испепелен. «Я силен, молод, талантлив, — с горечью думал Франсуа, — но лучше бы был старым потасканным неудачником. И сидел бы спокойно в этом каменном мешке. Проклятый паук! — мысленно обращался он к Вальману. — Ты отнял у меня не только состояние, но и уважение друзей, погубил лучшие годы моей жизни!»

Германия (Гамбург)

Тадеуш сидел в кафе на втором этаже гамбургского аэропорта и пил пиво. Здесь он должен был встретиться с Анной.

Бальцерович уже изучил расписание самолетов, вылетающих по маршруту Гамбург — Папеэте. Ближайший «Боинг‑747-400» компании «Эр-Франс» стартует через два с половиной часа. Сорокаминутная посадка в Париже и дальше до Папеэте… Тадеуш забронировал два билета на этот рейс.

О том, что Анна появилась в кафе, Тадеуш понял сразу, хотя и сидел спиной к входу. Просто в помещении сразу же наступила тишина. Мужчины, прекратив все разговоры, жадно смотрели ей вслед.

Тадеуш радостно вскочил и бросился стюардессе навстречу, но словно наткнулся на невидимую стену. Анна смотрела на него отстраненно, как на неодушевленный предмет. В ее взгляде можно было, пожалуй, прочитать еще и брезгливость.

— Садись, — приказала она остолбеневшему Тадеушу.

Бальцерович послушно уселся. «Я хочу, чтобы ты вернулся, — пронеслись у него в голове слова Анны, сказанные в Бонне. — И мы, как договорились, уедем на какой-нибудь необитаемый остров в Тихом океане…» Разве он виноват, что Фишера не оказалось в «Зеленой комнате». Он честно выполнил свой долг. Он…

— Почему ты не убил Герека?

Напряженное лицо Тадеуша сразу размякло, сделалось безвольным и жалким.

— Это неважно, — хрипло произнес поляк. — Герека все равно как бы не существует.

— Лех все правильно сказал. Герек обещал, что, если ты отпустишь его, он сразу уедет на край света, сменит имя, профессию и, когда придет срок, спокойно расстанется с жизнью, так никем и не узнанный.

— Анна, — запинаясь, начал Бальцерович, — ты сама видела, что, когда надо было убить врага польской нации Гельмута Фишера, я ни секунды не колебался. Но… убить безоружного и, в общем, невиноватого Герека, не смог…

— Посмотри, как надул тебя «безоружный и невиноватый»! — Анна протянула Тадеушу «Вестник министерства внутренних дел Польши» с крупным заголовком на всю полосу: «Кшиштоф Лещинский уходит в отставку». — Он тут же помчался в полицию, прекрасно зная, что его показания — гибель для всех нас! Этот человек так ценил свою жизнь, что был готов заплатить за нее разгромом всей организации! Лех считает: нас спасли сотрудники в польских органах государственной безопасности, так же страстно, как и мы, желавшие смерти Фишера.

Анна откинулась на спинку стула и махнула рукой:

— Э, да что теперь об этом говорить! Герек мертв, ты выполнил свой долг до конца и со спокойной совестью улетишь в Папеэте, а мы… мы будем продолжать борьбу!

Анна поднялась и, не оглядываясь, пошла к выходу. Тадеуш бросился было за ней, но его взбудораженные мысли быстро пришли в порядок. Бальцерович понял, что гнаться за потерянным счастьем бесполезно и безрассудно. «Чего мне еще надо? — думал он. — Видеть ее? Зачем? Не все ли кончено между нами?»

К тому же у выхода его вполне мог караулить Лех Мазовецкий. Выходить из кафе одному было верхом безрассудства.

Тадеуш подождал, пристроился к пожилой паре и только тогда вышел из кафе. «Лех не решится стрелять в меня, чтобы не попасть в двух невинных старичков», — решил он.

Продолжая, как тень, следовать то за одним, то за другим пассажиром, поляк дошел до стойки «Эр-Франс» и оплатил один из забронированных билетов. И лишь оказавшись в салоне «Боинга‑747‑400», вздохнул свободно.

Германия (остров Майнау)

Обед проходил в тягостной тишине. У его участников было слишком свежо воспоминание о другом обеде. Всего несколько месяцев назад вместе с ними за этим столом сидел Курт Шпеер. Сейчас его прах покоился на Тевтонском кладбище в центре Берлина.

Подали коньяк и сигары. Фрау Фишер кивнула мужчинам и вышла.

— Ей-то что, — пожаловался канцлер. — Знай, крутит педали велосипеда, бегает трусцой или играет в теннис. А я несколько раз на день вспоминаю, как меня чуть не разорвало на куски!

Канцлер поставил рюмку коньяка на стол, подошел к окну. Вишни уже покрылись белыми нежными цветами.

Фишер отошел от окна и обнял фон Мольтке за плечи.

— Ты спас меня от смерти, Отто. Я этого никогда не забуду!

Министр встал и щелкнул каблуками:

— Не преувеличивайте мои заслуги, Фишер! Если уж на то пошло, и вас, и меня спас Хаусхофер. Ведь я тоже ничего не знал!

Канцлер закусил губу.

— Отто, — помедлив, не слишком решительно произнес он, — отдай мне Хаусхофера. Роммель доказал, что он полный чурбан. Я хочу назначить Курта шефом секретной службы. По-моему, это единственный человек, который сумеет эффективно защитить меня.

Фон Мольтке насупился.

— Но без Курта я как без рук… — министр выпустил большой клуб дыма. — Может быть, остановимся на компромиссном варианте? Хаусхофер станет шефом секретной службы, но будет продолжать руководить и военной контрразведкой… Сделать это можно, объединив секретную и разведывательную службы моего министерства в единый орган.

— Прекрасная идея! — просиял канцлер. — Сегодня же будет подготовлен приказ.

Германия (остров Фер)

— А где фрау Кунигунда? — полюбопытствовал Хаусхофер, усаживаясь напротив фон Мольтке.

Отто нахмурился и стал внимательно вглядываться в его лицо. «Нет, это сказано безо всякой задней мысли», — решил он и успокоился.

— Она осталась в Бонне, приводит в порядок свой гардероб.

Фон Мольтке разлил коньяк и поднял рюмку на уровень глаз.

— Курт, — бросил он на подчиненного пронзительный взгляд. Как могло случиться, что Фишер поручил тебе продолжать вести за мной наблюдение через завербованного Роммелем майора Эрика Мюллера, по совместительству любовника моей жены?

От неожиданности у Хаусхофера перехватило дыхание. Потом его глаза налились кровью, а рот исказила злобная гримаса:

— Мюллер?! Шпион Роммеля?! Да это же классический пример того, когда кусают руку, делающую добро. Ты спас этого майора, приблизил его к себе, а он сотворил такую гадость…

— Боюсь, вся эта история с «заговором военных» была просто придумана Роммелем, чтобы вызвать мое сочувствие к Мюллеру и помочь ему втереться в доверие. Что бы там ни говорили, у Роммеля задатки неплохого разведчика и психолога. Впрочем, — жестко усмехнулся фон Мольтке, — главное не в нем. Роммель и пальцем бы не шевельнул, не прикажи ему канцлер.

— Значит, Фишер приставил к тебе соглядатая? — звенящим от возмущения голосом спросил Хаусхофер.

Фон Мольтке специально уселся так, чтобы его лицо находилось в тени и он мог без помех наблюдать за Хаусхофером. Лицемер улыбается, сочувствует, говорит не так, как честный человек. Всякая фальшь — маска. Как бы ни была она искусно надета на лицо, рано или поздно ее все равно разглядишь.

Но Хаусхофер не лгал. Он был искренне возмущен и поведением Фишера, и предательством Мюллера, и легкомыслием Кунигунды.

«Этому человеку можно доверять… пока», — решил в конце концов фон Мольтке.

— Тот, кто роет яму другому, часто не замечает, как попадает в нее сам, — усмехнулся министр. — Пусть канцлер воображает, что я до сих пор не знаю, кто такой Мюллер.

Хаусхофер молча склонил голову в знак согласия с человеком, благодаря которому он к пятидесяти годам сделал феноменальную карьеру — из чемпиона Германии по борьбе в полутяжелом весе стал шефом одной из самых мощных разведывательных служб в мире.

За окнами виллы фон Мольтке глухо билось в песчаные берега Фера неспокойное в этот час Северное море.

Германия (Мюнхен)

Шеф баварской полиции Рольф Таннлегер откинулся на спинку мягкого кресла, нажал одну из кнопок дистанционного переключателя. Он вновь прокрутил видеокассету, только что переданную ему в полицай-президиум с патрульной машины. Изображение двух мужчин, сидящих в синей «тойоте» с гессенскими номерными знаками, оставляло желать лучшего, но компьютер уж вынес свой вердикт: это те самые лица, что пересекли германо-польскую границу как раз накануне покушения на канцлера и были замечены в Бонне, но потом потеряны полицией на целых десять дней.

Таннлегер устремил задумчивый взгляд в потолок. Он был расписан сценами из сельской жизни. Баварские крестьяне в белых рубахах и коротких черных штанах жали пшеницу, варили пиво, ухаживали за виноградниками, а их жены в цветастых красно-сине-белых юбках и чепчиках баюкали детей, мололи зерно, ткали и вязали.

«Поляки рассчитали правильно: вместо того, чтобы сломя голову бежать из Германии, предпочли лечь на дно, пока сумятица не уляжется и бдительность пограничников притупится, — размышлял Таннлегер. — Но это им все равно не поможет. Они забыли, с какой полицией имеют дело. От нее еще никто не ушел!»

Шеф полиции наклонился к микрофону, связался с командиром преследующего «тойоту» дорожного патруля. Тот сообщил, что машина миновала Бад-Тельц и держит курс на Инсбрук.

«Все правильно: они пересекут германо-австрийскую границу и сразу растворятся в разнокалиберной толпе туристов, которая заполняет Баварию и Австрию каждым летом, — сощурившись, прикидывал Таннлегер. — Может быть, даже проведут несколько веселых дней в Инсбруке, Зальцбурге или Линце — если у них, конечно, есть деньги. А потом преспокойно вылетят рейсом „Аустриэн эйрлайнз“ в Варшаву. Вена еще со времен Габсбургов представляла собой кипящий котел, в котором причудливо перемешались все нации и наречия мира. На поляков там никто и внимания не обратит».

— Возьмешь поляков на австрийской границе, — приказал шеф полиции старшему патруля и пояснил: — Для пущего драматического эффекта.

Он хорошо знал, когда перед преступниками вырастает непредвиденная преграда, отсекающая путь к заветной цели, до которой остается рукой подать, они становятся исключительно податливыми на допросах…

Германия (Гармиш-Партенкирхен — Шарниц)

— Посмотри, какая красота! — тормошил Войцех Куронь Яцека Михника, указывая на похожее на фьорд озеро Вальхензее. Вода в нем была небесно-голубого цвета.

Михник бросил быстрый взгляд в сторону озера и снова перевел его на дорогу. Попавшие в асфальт кусочки слюды то и дело вспыхивали под жгучими лучами майского солнца. Мелькнул дорожный указатель — «До Гармиш-Партенкирхена — 5 километров». Губы Михника разжались, изобразив слабое подобие улыбки. Еще десять километров — и они на австрийской границе.

— Брось волноваться, — хлопнул его по плечу Куронь. — Считай, что все обошлось. Раз немцы дали нам проехать от Бонна до Гармиш-Партенкирхена, значит они не поняли, кто готовил покушение на их поганого канцлера.

— Я успокоюсь только тогда, когда «тойота» выедет на австрийский автобан, — отрезал Михник и снова сосредоточил свое внимание на управлении машиной.

«Тойота», набрав скорость, вылетела на ровное горное плато. Скоростное шоссе огибало Гармиш-Партенкирхен с востока. Низкие домики альпийского городка, ярко раскрашенные в белые, красные, зеленые, желтые цвета, мелькнули за стеклами машины. Плато со всех сторон обступали высокие горы. На востоке маячил пик Венк, с юга к небу вздымались Хаусберг и Кройцек, оба высотой по 1719 метров; их словно подпирал более высокий Альпшпитце; а с северо-запада во всем блеске суровой красоты горделиво поднимался Цугшпитце. Самая высокая гора Германии была ориентиром кратчайшего пути в Австрию. Горные массивы были покрыты снегом и льдом. Белые шапки, венчавшие их подобно императорским коронам, переливались в лучах ослепительного горного солнца, как бриллианты из королевской сокровищницы.

Дорога плавно повернула к Цугшпитце. Через несколько секунд слева блеснуло озеро Эйбзее. Оно возникло в глубоком разломе между Цугшпитце, походившем на средневековый рыцарский замок, окруженный рвом с водой, и примыкавшим к горе-гиганту плато.

Михник, внимательно вглядывавшийся в окрестный пейзаж, заметил на скальной стене Цугшпитце, обращенной к Эйбзее, несколько ярких точек. Скалолазы бесстрашно штурмовали почти отвесную крутизну. Как видно, они выбрали это место для подъема не случайно: воздух над Гармиш-Партенкирхеном постепенно раскалялся под лучами дневного светила, а от поверхности Эйбзее исходила освежающая прохлада. Мелькнувший справа указатель известил, что до границы осталось два с половиной километра.

Выражение тревоги, не сходившее с лица Михника с того самого момента, когда со стороны Рейна в «Зеленую комнату» президентского дворца влетел «стингер», постепенно исчезало. Он прибавил скорость, обгоняя микроавтобус «фольксваген», маячивший впереди. Мощный мотор «тойоты» отозвался грозным гудением, и машина в несколько мгновений обошла «фольксваген». Дорога стала круто спускаться вниз, открывая великолепный вид на обширную альпийскую долину. Впрочем, самым приятным зрелищем для Михника был серый домик австрийской погранично-таможенной службы в Шарнице. Яцек видел, как следующие в Австрию машины проскакивают мимо него, не замедляя ход, и еще больше увеличил скорость.

«Фольксваген», безнадежно отставший, вдруг стал быстро приближаться. Михник усмехнулся. Видно, у водителя микроавтобуса взыграло самолюбие. А, может быть, захотелось проверить утверждение рекламирующей эти микроавтобусы фирмы, что данная модель способна разгоняться до скорости 200 километров в час за семь секунд.

Но Михник тоже не любил уступать и прибавил газ. Пропускной пункт вырастал на глазах.

— Не гони, — тронул его за плечо Куронь. — Нас могут задержать за банальное превышение скорости.

Вздохнув, Михник убрал ногу с педали акселератора. Рисковать в ситуации, когда все трудности и волнения остались позади, было бы чистым безумием.

«Фольксваген» стал резво обходить их, но Михник не подал вину, что это его задело. Перед самой границей он сбросил скорость и развернулся поперек дороги. Шины «тойоты» завизжали, оставляя на асфальте жирные черные полосы. В воздухе запахло паленой резиной. Несколько секунд спустя обе машины застыли перед серым домиком таможни. Три вышедших из него австрийских пограничника помогли переодетым в штатское немецким полицейским надеть на поляков наручники и усадить их в «фольксваген». Микроавтобус помчался по дороге на Мюнхен.

Польша (Варшава)

Гроза была так сильна, что из-за раскатов грома Лех и Анна плохо слышали друг друга.

— Мы остались одни. Если, конечно, не считать Тадеуша, — с мрачной усмешкой проговорил Лех. — Яцека и Войцеха арестовали на границе в Шарнице. Газеты пишут, что они были в шоке — до австрийской земли оставались считанные метры. Считали, что все трудности позади. Тут-то их и взяли.

Анна глубоко затянулась сигаретным дымом и прикрыла глаза — видимо, старалась представить себе эту сцену.

— Похоже, нам тоже не выпутаться. Немцы будут допрашивать Войцеха и Яцека, применяя новейшие средства. Как бы они ни старались, языки все равно развяжутся… — сказала она.

Лех промолчал. Собственная мысль, высказанная Анной, раздражала его.

— Но мы все равно не отступимся от своего. Будем бороться до конца, чего бы это ни стоило. Правда же, Лех?

Мазовецкий бросил на Анну короткий взгляд и отвернулся. Он хорошо знал ее спокойную и непреклонную волю, какое-то кроткое упрямство, светившееся в глубине голубых глаз и сидевшее в ее изящной белокурой головке.

— Можешь не сомневаться. Подожди, я принесу вино.

Запотевшая бутылка «Шато Мутон-Ротшильд» настроила на романтический лад. Когда бутылка опустела, Лех, зайдя сзади, положил руки Анне на плечи, а потом, скользнув ладонями вниз, крепко сжал ее пальцы.

Волосы стюардессы пахли свежим сеном, от строгого белого костюма исходил легкий запах духов. Она повернула голову, и с минуту они смотрели друг на друга.

— Ну как, нравлюсь я тебе? — негромко спросила Анна.

Он прижал ее к себе:

— Мне все в тебе нравится.

Их щеки соприкоснулись, губы встретились, и она глубоко вздохнула — то ли от страсти, то ли от изумления.

— Целуй меня еще…

Лех бросил взгляд на часы.

— Здесь больше не стоит оставаться. Мой коллега Дитрих Корона дал ключи от своего загородного домика. Это в нескольких километрах к северу от Валбжиха, там мы будем в большей безопасности, чем здесь…

Анна согласилась, но прежде чем одеться, они снова припали друг к другу. На какое-то время убого обставленная спальня Леха показалась им лучше любого дворца…

Германия (Бонн)

— Уже начали давать показания? — хищно сощурился Хаусхофер. — Прекрасно! Повышение вам обеспечено. Да, я немедленно извещу господина Фишера. Это известие будет ему лучшим подарком.

Услышав довольное сопение Таннлегера на другом конце провода, Хаусхофер положил трубку и тут же стал набирать номер канцлера. Специалисты «Сименса», закончившие вчера монтаж прямой телефонной линии с Майнау в канцелярию Фишера в президентском дворце, заверили, что в мире нет такой силы, которая могла бы организовать прослушивание разговоров по ней.

— В Мюнхене находятся задержанные на германо-австрийской границе два поляка, которых подозревают в причастности к покушению на вас, — сказал Хаусхофер. Выслушав поздравление канцлера, шеф секретной службы продолжил: — Поляки будут доставлены в Бонн. С ними займутся наши лучшие специалисты. Но я решил воспользоваться ситуацией, чтобы устроить фон Мольтке хорошенькую проверочку. Если он всерьез причастен к покушению в расчете на то, чтобы расчистить путь к креслу канцлера, его реакция будет показательной. Я не поленюсь съездить к фон Мольтке, чтобы сообщить ему эту новость лично. Ни одна его реакция не ускользнет от меня. Всего хорошего, господин канцлер.

Положив трубку, Хаусхофер сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда миниатюрную записную книжечку с золотым обрезом. На страничке с литерой «Ш» — «шпионы» — помимо Эрика Мюллера, уже значились другие зашифрованные фамилии: ординарец фон Мольтке майор Клинсман и один из его помощников капитан Хартмут. Кольцо вокруг министра обороны и вооружений сжималось.

«Даже если канцлер и ошибается в отношении фон Мольтке, мы будем надежно застрахованы: какие бы планы ни вынашивал министр, мне сразу же станет известно о них. Латиноамериканский вариант в Германии не пройдет. Военные не смогут вырвать власть», — с удовлетворением подумал Хаусхофер и заторопился к выходу. Визит к фон Мольтке не терпел отлагательства.

— Наконец-то! — радостно выдохнул фон Мольтке, когда Хаусхофер закончил свой рассказ. — Теперь мы сможем покарать мерзавцев поляков и воздать им то, чего они заслуживают!

Хаусхофер внимательно вглядывался в лицо министра обороны и вооружений. «Если фон Мольтке лжет, тогда я — самый бездарный сотрудник органов безопасности! — решил он. — Будь Отто хоть сто раз великий актер, он не смог бы сыграть так убедительно. Фишер явно заблуждается…»

— Ты, конечно, уже распорядился о перевозке этих негодяев сюда, в Бонн?

Хаусхофер кивнул.

— Я знаю твоих парней. Преступники, попадающие к ним на допрос, раскалываются, как грецкие орехи. Поэтому надо уже сейчас думать о демарше, который мы устроим полякам. Хотелось бы, чтобы они надолго запомнили этот урок!

— Я позвоню в МИД, Хофмайеру.

— Нет, — покачал головой фон Мольтке, — даже министр иностранных дел — здесь недостаточная величина. Обвинительный вердикт полякам должен вынести тот, кого выбрали своей мишенью террористы.

Фон Мольтке снял трубку прямой связи и соединился с канцлером.

— Фишер выступит по телевидению и радио в девять вечера, — сказал он, отойдя от телефона. — Надеюсь, к этому часу ты выбьешь все сколько-нибудь значимые сведения из поляков!

Германия (Мюнхен — Бонн)

Полицейский «мерседес» с зарешеченными окнами мчался по автостраде Мюнхен — Бонн. Его сопровождали два «БМВ» с включенными проблесковыми маячками. Едва завидев их, водители немедленно освобождали левую полосу.

За рулем «мерседеса» сидел Ганс Аплер — личный шофер Таннлегера. Рядом — помощник шефа баварской полиции Дитрих Штреземан. Он курил сигарету и ленивыми движениями стряхивал пепел в никелированную пепельницу в правой дверце автомобиля. Из радиоприемника лилась тихая музыка.

— Эй! — услышал он громкие стуки в прозрачную перегородку из пуленепробиваемого стекла, — нам скучно!

— Может, включим им радио? — вопросительно посмотрел на Штреземана Аплер.

Заместитель Таннлегера согласно кивнул. Шофер щелкнул одним из тумблеров, и музыка стала слышна в отсеке заключенных.

Водитель повертел регулятор, нашел радио Польши, и лирическую музыку сменил бархатистый голос польского певца. Штреземан улыбнулся. Эта песенка станет последним приятным воспоминанием для поляков. Если следователи соберут неопровержимые доказательства их причастности к убийству членов немецкого кабинета, смертный приговор неминуем.

Стряхнув пепел, Штреземан отвернулся и стал рассеянно смотреть в окно. Ярко разрисованные баварские крестьянские домики сменили серые строгие виллы, стены которых виднелись из-за густой зелени подстриженных деревьев и кустарников. Кортеж приближался к германской столице.

Если бы Штреземан удосужился бросить взгляд назад, он поразился бы происшедшей с поляками перемене. Они жадно вслушивались в каждое слово речитатива, который негромко напевал… Лех Мазовецкий. «Я не забыл о вас, не бросил в беде. Вас спасут, будут помогать влиятельные люди Германии. Предложение убить канцлера исходит от шефа разведки Курта Хаусхофера. Он предложил вам деньги. Запомните имя: Хаусхофер».

После этого Лех перешел на балладу о коровах, мирно пасущихся на траве, об идиллической жизни в деревне, о не нарушаемом ничем спокойном ритме сельской жизни. Произнесенное на польский лад имя Хаусхофера потонуло в шипящих согласных, которыми так богат польский язык. Затем голос Леха сменила проникновенная музыка Шопена.

Переглянувшись, Войцех и Яцек воспряли духом. Лех помнит о них и приложит все силы к тому, чтобы вызволить из тюрьмы. Надо лишь в точности следовать его указаниям.

Германия (Бонн)

Весь день канцлера состоял из совещаний, приемов, заседаний и чтения срочных депеш. К шести вечера он уже так вымотался, что сначала даже не сообразил, о чем говорит один из помощников. Наконец до сознания Фишера дошли слова растерянно мявшего в руках листки бумаги молодого человека:

— Уже должен был быть готов черновик вашего выступления по телевидению и радио, а от Хаусхофера не поступало никакой информации.

— Что за черт!

Канцлер чуть не сломал в раздражении остро заточенный карандаш. Он уже настроился выступать сегодня вечером, а нерасторопность Хаусхофера срывала все его планы.

* * *

— Накормите их! — приказал начальник тюрьмы Хансйорг Таушер.

Он присутствовал на допросе Яцека Михника и Войцеха Куроня. Поляки битых три часа отвечали на самые разнообразные вопросы опытных офицеров секретной службы и порядком устали.

Двое охранников провели арестованных в небольшую комнату без окон. В середине стоял пластмассовый столик. Один из охранников остался вместе с поляками, второй вышел и через несколько минут вернулся с подносом.

Полбуханки хлеба, котелок с вареной картошкой, пара сосисок, тарелка с салатом — составили обед заключенных.

Вся пища, попадавшая в эту комнату, предварительно проверялась, специальные приборы реагировали на малейшее присутствие ядов, пусть даже в безопасных для здоровья количествах. Тем не менее, охранник должен был есть из одной миски с арестованными. Инструкция предписывала ему приступать к еде раньше поляков. Тем самым возможность отравления сводилась к нулю.

Второй охранник внес поднос, на котором стоял пузатый кувшин с апельсиновым соком, солонка, перечница и пластмассовая бутылка с кетчупом. Правила, обеспечивающие безопасность заключенных, ввел Таушер, назначенный начальником тюрьмы более двадцати лет назад.

После обеда полякам дали немного отдохнуть и затем под конвоем отвели в комнату для допросов. Там уже сидели офицеры секретной службы с раскрытыми блокнотами.

* * *

— В чем дело, Курт? — в голосе канцлера слышалось ничем не прикрытое раздражение. — Мои помощники уже начали составлять речь, а от тебя до сих пор не поступило информации…

— Я выезжаю к вам, — тяжело вздохнув, сообщил шеф германской службы безопасности.

— А по телефону сообщить мне никак нельзя? — ядовито осведомился канцлер.

— К сожалению, нет.

Не прошло и десяти минут, как Фишеру доложили о прибытии Хаусхофера.

— Эти негодяи утверждают, что именно я предложил им совершить покушение, пообещав каждому по два миллиона долларов и обеспечение личной безопасности!

Хаусхофер замер, желая узнать, какое впечатление произвели его слова. Канцлер сидел спокойно с непроницаемым лицом.

— Интересно, — бесцветным голосом произнес он.

— Разумеется, все понимают, что это бред, но поляки весьма связно рассказывают о подготовке покушения: как они купили в Афганистане «стингер», как приехали в Бонн…

— Преступники весьма точно выбрали цель — «Зеленую комнату», — оборвал его Фишер, — а насколько я понимаю, точное местоположение помещения, где должно было проходить заседание правительства, являлось государственной тайной. Поляки как-нибудь объясняют свою осведомленность?

Щеки Хаусхофера покрылись красными пятнами.

— Они утверждают, что я навел их на «Зеленую комнату».

Фишер встал, подошел к камину, поворошил угли и сел на место. Бесстрастная, чеканная улыбка застыла на его лице. Шеф германской службы безопасности перевел взгляд на камин. Огонь охватил сухое полено и вспыхнул.

— Я слышал, что в распоряжении секретной службы есть средства, с помощью которых можно заставить человека говорить правду, как бы тщательно он ее ни скрывал. Почему вы не прибегнете к ним? — холодно осведомился канцлер.

— Мы хотели заснять на видеокамеру сцену признания поляков, чтобы потом показать ее по телевидению. А если применить средства, о которых вы упомянули, то показывать их публике уже будет нельзя. Они должны сознаться и так.

Фишер поджал губы:

— Нынешние признания польских террористов бросают тень и на вас, и на меня, и на все правительство. Шеф службы безопасности Германии, как жена Цезаря, должен быть вне подозрений!

По виду канцлера Хаусхофер догадался, что беседа закончена, и поспешил ретироваться из кабинета Фишера.

США (Нью-Йорк, Чикаго, Сент-Луис, Канзас-сити)

На американской земле Соломон Гинзбург решил избрать наступательную тактику. Без предварительной обкатки программы в маленьких городах он устроил гастроли «Медрано» сначала в Нью-Йорке, потом в Чикаго. Артистов повсюду ждал успех. Наибольшее количество аплодисментов и цветов выпадало, как и следовало ожидать, на долю Веры. В довершение к этому она получила более сотни предложений руки и сердца.

Не стало исключением и выступление «Медрано» в Сент-Луисе. Сидевший в первом ряду мужчина с маленькими черными усиками на благородном смуглом лице преподнес Вере такой огромный букет роз, что два борца «Медрано», посланные Соломоном, с трудом протиснули его сквозь двери артистической уборной циркачки.

Возвратившись после представления в отель «Сент-Луис», Вера приняла холодный душ и уселась перед телевизором. На экране мелькали кадры веселого мультфильма «Розовая пантера». Несмотря на триумфальные выступления артистов «Медрано» в Америке, Вере уже хотелось вернуться назад, в Англию. И дело было не только в более спокойном ритме жизни Лондона. Вера скучала по лорду Уорбертону.

…Когда на розовую пантеру обрушился кусок скалы и неунывающий зверек превратился в лепешку, задребезжал телефон. Вера неохотно сняла трубку.

— Мадам, какой-то мужчина с букетом добивается встречи с вами, — услышала Вера голос портье «Сент-Луиса».

— Пусть обратится к мистеру Гинзбургу.

Вера швырнула трубку на рычаг. Наверняка это был один из многочисленных поклонников ее таланта. Ей меньше всего хотелось видеть их.

Пока Вера отвечала на звонок, розовая пантера уже успела восстановить свои формы и сейчас удирала от громадного злобного койота. В эту секунду в дверь тихо постучали.

— Кто там?

Дверь распахнулась, и на пороге Вера увидела человека со смуглым лицом и маленькими черными усиками. По виду это был богатый латиноамериканский плантатор. Тот самый, что презентовал ей огромный букет после выступления.

— Я дал портье сто долларов, и он пустил меня, — нимало не смущаясь, признался мужчина.

От такой наглости Вера оторопела. Потом она вспомнила о Джованни Моруа, Оле Свенсоне, Максиме Берси, Мишеле Вальмане — о всех тех людях, которые, пользуясь ее бедственным или зависимым положением, пытались удовлетворить свою похоть. «Несомненно, это владелец какого-нибудь колоссального ранчо, привыкший ни в чем себе не отказывать. Сейчас он предложит несколько тысяч долларов за то, чтобы переспать со мной, и будет страшно удивлен, когда я откажусь», — пронеслось в голове Веры. Металлическим голосом она отчеканила:

— Будьте любезны покинуть мой номер.

— Я думал, вы будете мне рады, — с грустью произнес посетитель с сильным испанским акцентом.

— Будьте добры уйти отсюда! Я не шучу!

Мужчина вздохнул и пошел… Нет, не к выходу, а в ванную.

— Вы что, с ума сошли? — всплеснула руками циркачка и побежала вслед за ним. — Немедленно уходите, а не то я устрою скандал, слышите?

Незнакомец тем временем пустил сильную струю воды и стал умываться.

— У вас что, дома ванны нет?

Внезапно мужчина дернул себя за волосы, и в руках у него оказался густой темный парик. Взору Веры открылась коротко стриженая белокурая шевелюра. Отклеив маленькие черные усики и смыв с лица краску, незнакомец превратился в лорда Уорбертона.

— Я устроил весь этот маскарад, дорогая, чтобы не вызывать ненужных пересудов, — смеясь, объяснил он.

Вера доверчиво прижалась к широкой груди лорда Генри:

— Ты не представляешь, как мне тебя не хватало все эти дни!

Лицо лорда стало серьезным.

— Мне тоже не хватало тебя… Но, раз мы вместе, не будем терять время!

Он бережно подхватил циркачку на руки и, словно самую драгоценную ношу в мире, понес к широкой кровати. На наволочках и простынях была вышита золотыми нитками буква «С», а в обрамлении лавровых листьев — эмблема «Сент-Луиса».

— Мы с тобой словно Антоний и Клеопатра, — шепнула Вера.

Расслабленная любовью, она была в восторге от необузданности своего любовника…

В девять утра труппа «Медрано» отправилась в Канзас-Сити.

Пока все рассаживались в автобусе, Соломон Гинзбург расплачивался за пребывание в отеле. Получив от портье конверт с бумагами, оставил ему сто долларов «на чай» и поспешил присоединиться к артистам.

Канзас-Сити принял «Медрано» так же радушно, как и другие американские города. Внимание зрителей вдохновляло артистов, и они не жалели сил.

После представления автобус отвез циркачей в мотель «Три сезона». Соломон предпочел дать отдых артистам и выбрал гостиницу за городом.

Он попросил принести себе виски с содовой, но пить не стал. Машинально поглаживая стакан рукой, долго не решался набрать номер Веры. Ему пришлось подождать, прежде чем циркачка сняла трубку.

— Ты вытащил меня из ванны, — объяснила Вера.

— Не возражаешь, если я зайду через пять минут?

Вера встретила его в голубом японском халате, расписанном хризантемами. Она была так красива, что у Гинзбурга захватило дух. Чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног, Соломон приступил к делу:

— Это, конечно, твое личное дело, но нельзя ли быть осторожнее? Если о том, что в отель «Сент-Луис» наведывался лорд Уорбертон, узнал я, значит и жене его все станет известно. А как ты уже успела убедиться, она ревнива!

Кусая губы, Вера посмотрела на Соломона. Потом спросила:

— Ты что, подслушивал у двери?

— Если бы это было так, то тебе ничего бы не грозило, — вздохнул Гинзбург. — Но о визите лорда мне сообщил портье «Сент-Луиса». А американские газетчики… Если бы ты знала, что это за люди, то никогда бы не решилась на подобное безрассудство. Связь британского лорда с русской циркачкой для них более лакомый кусочек, чем Уотергейтский скандал. Если вы попадетесь им на заметку, завтра об этом рас трезвонят на весь мир!

— Хорошо, я учту это, — сухо сказала Вера и отвернулась.

— Я надеюсь, — со значением в голосе произнес Соломон и вышел.

* * *

Ночью к Вере снова пришел лорд Генри. Нежно сжимая любовницу в объятиях, он прошептал:

— Я так люблю тебя!

— Я тоже, мой дорогой. Но сейчас тебе пора идти. Спокойной ночи!

Лорд Уорбертон надел свой темный парик, но лицо красить не стал. Низко надвинув на лоб шляпу, он прошел мимо сонного портье и, выйдя на улицу, остановил такси.

— В аэропорт, — коротко бросил англичанин.

Он отправлялся в Даллас, куда должны были прибыть артисты «Медрано». Это было последнее выступление цирка в Америке.

Германия (Бонн)

Положив на тарелку порцию картошки и сосисок, охранник, как обычно, прокомментировал:

— Похоже, все в порядке.

Яцек Михник и Войцех Куронь вежливо улыбнулись. Пока они жевали сосиски и выуживали распаренные картофелины из котелка, надзиратель уже закончил обед.

— Преснятина, — заметил Куронь, протянул руку за солонкой, посолил картофелины и сосиску. Подумав, Михник последовал его примеру.

А вот надзирателю, наоборот, на соль глядеть было тошно. Вчера к нему приезжал брат жены, рыбак с Северо-Фризских островов. Он привез в подарок бочонок свежезасоленной селедки. Охранник накинулся на рыбу и, почувствовав сильнейшую жажду, долго запивал ее пивом.

Неожиданно Куронь пробормотал что-то нечленораздельное. Яцек с удивлением взглянул на него, но тут во рту у него начало жечь, как от огня. Ему стало не хвататъ воздуха, и Михник широко открыл рот, судорожно глотая кислород. Охранник, сидевший напротив поляков, с недоумением уставился на них. Войцех облизнул губы и попытался объяснить немцу, что ему плохо, но слова застряли у него в горле. Огонь распространялся по всему телу и вскоре тело его потряс мощнейший спазм. Стул под Войцехом качнулся. Он упал на спину, ударившись затылком об пол.

Охранник, выйдя из оцепенения, бросился к Михнику. Но и Яцеку уже никто не мог помочь.

Польша (Валбжих)

Анна читала журнал для женщин и время от времени бросала слегка удивленные взгляды на Леха. Мазовецкий, только что оживленно с ней беседовавший, неожиданно замолчал и с отсутствующим видом уставился в потолок. В сельском домике Дитриха он не находил покоя. Мыслями Лех был далеко.

«Смерть Яцека и Войцеха пошла только на пользу делу, — думал он. — По всему выходит, что немцам не удалось ничего из них выжать. Поэтому канцлер и Отто фон Мольтке выглядели такими подавленными, когда журналисты атаковали их вопросами на пресс-конференции. Жалко, что нас осталось только двое. А канцлер жив! Ну ничего, ему придется заплатить за смерть моих товарищей!»

Глава IV. Охота на канцлера продолжается

Франция (Руан, Дижон, Марсель)

Когда Франсуа предложили чем-нибудь заняться, он пошел в тюремную типографию. Платили там больше, чем в столярных мастерских, а работа была не слишком утомительной. Тюренну приходилось всего лишь таскать полуфабрикаты книг и упаковывать готовую продукцию, так как на машинах работали заключенные-профессионалы: наборщики, печатники и переплетчики.

В паре с Тюренном обычно трудился высокий худой марселец Клод Перрье, в прошлом моряк, плававший на кораблях торгового флота по маршруту Марсель-Дакар. К пожизненному заключению его приговорили за убийство троих состоятельных сограждан — банкира, адвоката и владельца пароходной компании. Все трое оказались любовниками его жены, смазливой и распутной брюнетки Жозефины.

Заключенные уважали Клода за немногословность, чувство справедливости и не в последнюю очередь — за недюжинную физическую силу. Он не раз доказывал это, неотразимым апперкотом или свингом отправляя в глубокий нокаут своих соперников из числа тюремных забияк и хулиганов.

Дни быстро летели, складываясь в недели и месяцы. Однажды после душа Тюренн подошел к Клоду.

— Иногда мне кажется, что Провидение оставило меня, — сказал он, — и я барахтаюсь в грязной луже, как щепка. Но когда это проходит, я начинаю думать, как выбраться отсюда.

Клод скользнул по лицу бывшего владельца «Монплезира» ироническим взглядом:

— Щепками из грязной лужи можно назвать тех, кто обречен кончить здесь свои дни. А ты больше напоминаешь мне хороший сосновый брусок, из которого еще можно кое-что вытесать.

Тюренн сжал кисть Перрье.

— Я не шучу…

Моряк-убийца отвернулся и стал не спеша растирать свое смуглое мускулистое тело мохнатым полотенцем. До Франсуа донеслось долгожданное:

— Ладно. Я подумаю.

Уже через два дня Перрье выложил Франсуа свой план. Однако Тюренн разочарованно отмахнулся.

— Не стоит и пытаться. Слишком большой риск!

— Конечно, — согласился Перрье. — Но ведь рискуешь и тогда, когда переходишь улицу или даже просто прогуливаешься под деревьями. Впрочем, рисковать будешь ты, я сам бежать не собираюсь.

— Это безумие, — продолжал твердить Тюренн.

— Как хочешь, — недовольно процедил Перрье и отошел прочь.

Ему было жаль потраченного на обдумывание своего плана времени.

Однако на следующий день Тюренн подсел к Перрье в столовой.

— Я согласен, — коротко бросил он.

Выражение лица Перрье ничуть не изменилось. Казалось, он был уверен, что этим все и кончится. Прожевав макароны, он осушил одним глотком полкружки холодного «Карлсберга» и вполголоса произнес:

— Как ты понимаешь, без моей помощи тебе ничего не удастся. А это не делается бесплатно.

— Чего ты хочешь?

— Не шуми, — остановил его Перрье. — Нас могут услышать. — Он щедро полил макароны кетчупом и перемешал вилкой. — Покончив с владельцем пароходной компании, я отправился домой. Собирался убить Жозефину, но у порога меня схватила полиция. — Перрье выдержал паузу и добавил: — И я хочу, чтобы ты разделался с этой девкой! Такова твоя плата…

Тюренн даже не потрудился дослушать его до конца.

— Сейчас у меня, по крайней мере, есть перспектива выйти на свободу. А если я обагрю свои руки кровью, мне будет уже не на что надеяться.

— Дело твое, — равнодушно сказал моряк и отвернулся.

Тюренн долго ворочался на тюремной койке, прежде чем пришел к какому-то решению. На следующее утро, подойдя к Перрье на прогулке, он шепнул:

— Я решился.

* * *

— Запомни, — шепнул Перрье, — ее можно встретить в Марселе, форт Сент-Николя у входа в старую гавань. А теперь — пошел! Я тебя прикрою.

Он схватил большую пачку книг. Она была упакована в рыжую оберточную материю, которую моряк предварительно отпорол, и мешковина волочилась по земле, надежно прикрывая Тюренна. Франсуа, глубоко вздохнув, бросился на асфальт. Дважды перекатившись через себя, оказался под днищем микроавтобуса. Он слышал, как Перрье бухнул книжную пачку в машину и поспешил за следующей.

Через двадцать минут погрузка была закончена. По асфальту простучали ботинки шофера. Микроавтобус чуть просел на рессорах — это водитель забрался в кабину. Затарахтел мотор.

Франсуа прошиб пот. Когда шофер снял автомобиль с ручного тормоза и тот откатился на несколько сантиметров назад, Тюренн схватился руками за передние рессоры и, подтянув ноги к тросу ручного тормоза, зацепился за него ботинками. Теперь все тело его плотно прижалось к днищу микроавтобуса. Франсуа постарался провиснуть под кузовом так, чтобы не зацепить кардан, и в то же мгновение автомобиль тронулся.

Проехав несколько десятков метров, он остановился у контрольно-пропускного пункта. У Тюренна гулко колотилось сердце. Но все прошло благополучно. Менее чем через полминуты мотор автомобиля снова взревел, и Франсуа оказался за воротами тюрьмы.

Он старался не думать о том, что всего в нескольких сантиметрах под ним проносится асфальтовая лента шоссе. Было страшно. Руки и ноги свело в мертвой хватке, и Тюренн чувствовал, что долго он не выдержит.

Мысль выехать из тюрьмы под днищем микроавтобуса подал ему Перрье. И пока все шло так, как он задумал.

По изменившимся звукам Тюренн понял, что микроавтобус въехал в черту города. Теперь ему надо было дождаться момента, когда автомобиль остановится или, на худой конец, притормозит.

Минут через пять Франсуа показалось, что настало время действовать. Не мешкая, он разжал руки и, с трудом освободив ноги от троса, лег на мостовую. После того, как автобус тронулся, Тюренн быстро вскочил на ноги и зашагал по тротуару, небрежно засунув руки в карманы. В тюрьме не заставляли носить специальную одежду, и Франсуа внешне ничем не отличался от других прохожих. На нем были джинсы, рубашка с длинными рукавами и легкая серая куртка. Накануне от тщательно побрился.

Найти машину оказалось проще простого. Через четверть часа после того, как Франсуа вылез из-под микроавтобуса, он заметил брошенный возле местной школы незапертый «ситроен» с ключом, торчащим в замке зажигания.

Он проехал с сотню километров и остановился недалеко от Дижона, решив, что дальше так путешествовать опасно — владелец автомобиля мог заявить в полицию.

Франсуа подъехал к знакомому ресторанчику. Последний раз он был тут три года назад. С тех пор ничего не изменилось. Стены ресторана подпирали проститутки, преимущественно негритянки из бывших французских колоний, а само помещение заполняла публика самой причудливой внешности и разнообразных профессий. Между столиками сновали нищие. Они не только собирали сантимы и франки, но и выполняли важную роль связных между преступниками.

Франсуа заказал рюмку арманьяка и сел за столик возле окна. У соседа справа он попросил сигарету, закурил и стал ждать. Взглянув на улицу, увидел, как к «ситроену» подошел молодой человек, лицо которого не оставляло в памяти никакого следа. Уверенно сев за руль, он быстро отъехал от ресторана. Несколько мгновений спустя гул мотора уже затих в отдалении. Тюренн успокоился. Полицейским придется потрудиться, прежде чем они найдут машину. Через несколько суток «ситроен» окажется уже в Алжире, в Италии, или в Югославии. Скорее всего его перекрасят, а номера мотора и шасси перебьют.

Франсуа вышел из ресторана и пешком дошел до вокзала. Поезд, следовавший в Марсель, подошел к перрону через полчаса. Франсуа купил гамбургер, бутылочку «Кока-колы» и журнал «Пари-Матч». Удобно расположившись в мягком кресле, расслабился и стал перелистывать страницы.

Статья под заголовком: «Королева цирка превратилась в бедную Золушку. Причина — ревность жены» заставила его отложить в сторону недоеденный гамбургер и поставить на выдвижной алюминиевый столик бутылочку с лимонадом.

Репортаж был посвящен Вере Наумовой. В нем говорилось, что жена лорда Уорбертона, узнав о романе мужа, прибегла к услугам многоопытных адвокатов и добилась того, что цирк «Медрано» прогорел. Его менеджер Соломон Гинзбург уехал в Израиль, поклявшись больше никогда не заниматься цирковым делом. Впрочем, «Пари-Матч» намекал, что Аннабел Уорбертон не пожалела денег и побудила Гинзбурга бросить Наумову. Вера вынуждена была продать жеребца Альстона — подарок лорда Генри и покинуть Лондон. Циркачка обосновалась на острове Джерси, а лорд Генри уехал вместе с сыном в Индию охотиться на тигров.

«Да, — подумал про себя Тюренн, захлопывая „Пари-Матч“, — выходит, судьба не только ко мне оказалась немилостива». За окнами поезда, словно в ускоренной киносъемке, проносились пейзажи департамента Сона и Луара.

* * *

На вокзале Тюренн купил план Марселя и зашагал в сторону старой гавани. Идти пришлось недолго. Вскоре впереди замаячили Башня короля Рене и форт Сент-Николя. За ними покачивался лес мачт и хлопали паруса яхт.

Подойдя поближе, Франсуа увидел продажных женщин. Опершись спиной об обвитые диким виноградом, потемневшие от времени стены Башни короля Рене и форта Сент-Николя, они либо курили, либо пудрили лицо и красили губы, посматривая на себя в зеркало. На часах было всего шесть вечера, и торговля женским телом шла не слишком бойко. Лишь изредка к одной или другой жрице любви подкатывали автомобили. Женщины наклонялись к сидевшим в них мужчинам и договаривались. В четырех случаях из пяти машины разворачивались и уезжали прочь. Очевидно, клиентов отпугивали чрезмерные цены.

Тюренн подошел к одной из женщин — яркой блондинке в купальнике и кожаных сапогах, доходивших почти до ягодиц.

— Мне сказали, что если я хочу получить самое жгучее наслаждение в мире, то следует обратиться к Жозефине, бывшей жене Клода Перрье.

— Не меньшее наслаждение ты можешь получить, если отправишься ко мне, котик, — проворковала проститутка и, схватив Тюренна за правую руку, крепко прижалась к нему. Франсуа с трудом отодрал от себя девицу и твердо произнес:

— Мне нужна Жозефина Перрье.

Женщина потеряла к нему всякий интерес. Она демонстративно отвернулась. Постояв возле нее, бывший владелец «Монплезира» понял, что так ничего не добьется. Он подошел к другой проститутке — изящной негритянке. На ней были джинсы в обтяжку и почти прозрачная кофточка, сквозь ткань которой отчетливо просвечивали коричневые соски.

Франсуа повторил свой вопрос, однако, негритянка враждебно прошипела:

— У меня здесь не справочное бюро, понял? Я работаю! Если тебе ничего от меня не надо, отваливай!

— Кое-что мне надо!

У негритянки проснулся живой интерес.

— Двести франков за час!

— Я сейчас раскрою твою наглую черномазую рожу! — Франсуа сжал кулаки и стал наступать на негритянку. — Ему хотелось проучить ее за грубость.

— Стой, приятель, — неожиданно почувствовал он прикосновение к своему плечу тяжелой руки. Обернувшись, Франсуа увидел, что сзади стоит верзила-негр, кулаки которого были не меньше пивных кружек. — Если будешь обижать Мари, тебя отвезут отсюда прямиком в госпиталь.

Франсуа поспешил торопливо отойти от злосчастной негритянки.

Прислонившись к Башне короля Рене, он осматривался, пытаясь найти женщину, которую можно было бы спросить о Жозефине без риска получить по лицу. Наконец, Тюренн увидел проститутку, одетую хуже других. Она была очень худа, длинные черные волосы потеряли свой блеск и, судя по всему, женщина не пользовалась спросом на местном рынке живого товара. «Подойду к ней, — решил Франсуа, — может, скажет мне хоть два слова».

— Я ищу Жозефину. Бывшую жену Клода Перрье.

— Угости сигареткой, — хрипло попросила женщина.

Тюренн нехотя достал пачку «Кэмела», протянул проститутке. Увидев, что она начинает обшаривать потертую коричневую сумочку в поисках спичек, поднес к сигарете зажигалку.

— Мне нужна Жозефина Перрье. Не подскажете, где ее найти? — настойчиво повторил Франсуа.

— А кто ты такой, чтобы спрашивать о Жозефине? — мрачно взглянула на него женщина. Она дохнула на него, и Франсуа почувствовал сильный запах перегара. «Черт! — выругался он про себя. — Опять не по тому адресу обратился!» — Ты что, полицейская ищейка?

— Господи! — Тюренн проклинал Перрье, из-за которого уже битых полчаса торчал в злачном районе без всякого успеха. — Нет, конечно! Просто мне сказали, что, если я заплачу этой женщине за ее ласки, то не прогадаю!

— А у тебя есть деньги? — прищурилась брюнетка, машинальным жестом приглаживая волосы.

— Естественно! — Франсуа запустил руку в карман и вытащил пачку кредиток. Его охватило крайнее нетерпение. — Скажи мне, наконец, где найти Жозефину?

— Я и есть Жозефина…

Жена Перрье занимала небольшую однокомнатную квартиру недалеко от старой гавани. Мебель была убогая: старая деревянная кровать, накрытая розовым атласным одеялом, стул и телевизор, на котором стояла ваза с искусственными цветами. На окне висели тяжелые бордовые шторы. Тюренн заметил на них сальные пятна и следы табачного пепла. То ли о шторы вытирали руки, то ли просто использовали вместо скатерти.

Войдя в квартиру, Жозефина бросила сумочку на пол и быстро разделась. Под короткой синей юбкой и кофтой с глубоким вырезом оказалось несвежее белье.

Длинные волосы Жозефины спускались почти до пояса, но не могли скрыть ее ужасающей худобы. Ребра Жозефины выпирали так, словно она недавно вернулась из концентрационного лагеря времен второй мировой войны. Словно сознавая, что ее нагота не очень-то способна раззадорить мужчину, проститутка поспешила юркнуть под одеяло.

— Иди ко мне, котик, — хриплым контральто позвала она.

Франсуа медлил раздеваться.

— Твои приятели — матросы?

— Да, котик. Из Прибалтики большей частью. Вот, смотри, что один мне подарил.

Жозефина выскочила из-под одеяла и принесла из кухни нитку янтаря.

Словно разгадав мысли Франсуа, Жозефина сообщила:

— У меня в сумочке есть презервативы. Это бесплатно.

— Спасибо. — Даже мысль о том, что он будет обнимать это тощее тело, не боясь подцепить венерическую болезнь, не воодушевила Франсуа. — Мне сегодня что-то не хочется заниматься любовью. Может, лучше выпьем?

— А у тебя нет чего-нибудь покрепче?

— То есть? — не понял Тюренн.

— Травки. Или в ампулах…

— Не ношу с собой.

— А хочешь?

— У тебя есть?

— Здесь — нет. Но могу достать. Дай мне триста франков. Хватит на двоих.

Внимательно приглядевшись к рукам Жозефины, Тюренн заметил на них кровавые и синюшные точки — следы старых и недавних уколов. Он дал женщине триста франков, через полминуты след проститутки простыл.

На кухне Тюренн нашел небольшой чемоданчик, в котором женщина хранила свои бумаги. Там лежала пачка любовных писем, послания судовладельца, адвоката и банкира. Валялись счета за квартиру. Тюренн понял, что после того, как Перрье посадили в тюрьму, Жозефина вынуждена была съехать с прежней квартиры и снимать более дешевую. Затем последовали еще два переезда. Каждый раз квартирная плата существенно уменьшалась. Наконец, Жозефина обосновалась здесь…

В чемоданчике Тюренн обнаружил две пустые ампулы из-под наркотиков и сломанный шприц. Схема жизни Жозефины была незамысловата: она продавала свое тело, чтобы раздобыть наркотики, и опускалась все ниже и ниже. «Если я убью ее, то совершу доброе дело: она по крайней мере умрет безболезненно», — подумал Тюренн.

В эту секунду дверь распахнулась. Торжествующая Жозефина влетела на кухню. В кулаке у нее было зажато несколько ампул.

— Мне удалось купить даже не две, а четыре порции на те же деньги! — крикнула она.

Пригодный к употреблению шприц лежал в кухонном шкафу, где хранились ложки и вилки. Жозефина наполнила его содержимым одной из ампул и протянула Тюренну:

— Бери.

— Я уступаю право первого укола тебе, — улыбнулся Франсуа. — Ты же женщина. К тому же красивая.

Жозефина чмокнула Франсуа в щеку и вонзила шприц в бицепс левой руки. Стиснув зубы, давила на поршень до тех пор, пока наркотик не проник в вену. На лице проститутки появилось блаженное выражение. Она начала медленно оседать на пол.

Тюренн подхватил ее и отнес почти невесомое тело на кровать. Примостившись на краешке кровати и подперев щеку кулаком, он задумчиво воззрился на проститутку. Надо было быть последним идиотом, чтобы выполнить условие Перрье. «Бедняга Клод! — размышлял Франсуа. — Наверное, он до сих пор уверен, что его жена все такая же красивая и соблазнительная, как в то время, когда он из ревности расправился с тремя ее высокопоставленными любовниками. Если бы он увидел ее сейчас, то понял бы, что совершил самую большую ошибку в жизни».

Франсуа поправил на Жозефине одеяло и стал собираться. У него не было никакого желания марать руки. Эта тщедушная наркоманка и так должна была не сегодня-завтра отдать Богу душу. «Меня ждут более важные дела, — улыбнулся Франсуа, захлопывая за собой дверь. — Рисковать попусту я не намерен!»

Таити (Папеэте) — Новая Каледония (Нумеа, Эо)

Прожив неделю в Папеэте, Тадеуш Бальцерович обнаружил, что жизнь в этом городе далеко не дешева. К тому же из-за обилия туристов со всех концов света Папеэте утратил характерные таитянские черты. Он превратился в двойника космополитических Канн. В ресторанах Папеэте можно было заказать французские, английские, латиноамериканские, азиатские блюда. Его магазины предлагали покупателям тот же выбор товаров, что и магазины Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Таитянки расхаживали в европейской одежде и обнажались до пояса, прикрывая грудь волосами, лишь во время платных выступлений в кабаре и клубах. Тадеушу же больше всего хотелось отдохнуть от цивилизации, почувствовать себя наедине с природой, забыть о горечи, причиненной разрывом с Анной.

Посоветовавшись со старожилами Папеэте, он сел на корабль местной пароходной линии и через три дня сошел на причал Нумеа — столицы французской Новой Каледонии.

Однако Нумеа не намного отличался от Папеэте. Та же разноязыкая толпа на улицах, то же отсутствие местной экзотики. Изучив карту Новой Каледонии и наведя справки в местном туристическом бюро, Тадеуш добрался до атолла Эо. Эо имел всего лишь девятьсот метров в диаметре, и на нем не было ни одного человека. На атолле в изобилии росли кокосовые пальмы и ананасы, в примыкавших к берегу лагунах плескалась рыба.

Тадеуш быстро соорудил примитивное жилище из пальмовых листьев, сплел гамак, сделал гарпун. Из одежды на нем остались лишь шорты. Благодаря тому, что Эо был очень маленьким, на нем свободно гуляли океанские ветры, разгонявшие мошкару и москитов — главного бича тихоокеанских райских уголков. Тадеуш ловил гарпуном рыбу, собирал кокосы, ананасы, выкапывал из земли клубни сладкого картофеля, стрелял из рогатки чаек. Весь остальной мир перестал для него существовать. Поляк сознательно не взял с собой радиоприемник и отказался выписывать газеты. Он искренне недоумевал, почему ему раньше не пришла в голову идея убежать от цивилизации. На Эо Тадеуш обрел ту гармонию и внутренний душевный комфорт, которого ему так недоставало раньше. Единственное, о чем он иногда жалел, что ему не удалось захватить с собой Анну.

* * *

Отведя назад руку, Тадеуш ждал. Солнце, отражаясь от воды, слепило ему глаза, и он боялся, что в нужный момент не увидит рыбину, которая пряталась под большим камнем. Бальцерович смог разглядеть ее в самую последнюю секунду. Рыбина, виляя хвостом, уже уходила в сторону запутанных коралловых зарослей. Гарпун с шумом вонзился в воду и рассек тело рыбы как раз там, где переливался серебром хвост. Она метнулась в заросли трубчатых кораллов. Тадеуш бессильно опустил руку. Добыча ушла и приходилось начинать все сначала.

Однако вскоре он понял, что огорчался преждевременно. Раненая рыба нашла все же свою погибель. Похожие на толстые пальцы щупальца ярко-красных кораллов мгновенно обхватили ее тело. Рыба отчаянно забилась, пытаясь вырваться, но все оказалось напрасно.

Тадеуш, не мешкая, прицелился, пронзил гарпуном голову рыбины и вытащил ее на поверхность. Подкинув рыбу на руке, он убедился, что весила она не меньше трех килограммов. Перепрыгивая с камня на камень, поляк добрался до берега. Рядом с кострищем лежали давно высохшие сучья. Он сложил их аккуратной стопкой и чиркнул колесиком зажигалки.

Пока костер разгорался, Тадеуш обломком доски разгреб слой песка и дошел до жирной глины. Он аккуратно обмазал ей рыбу, отодвинул в сторону горевшие ярким пламенем сучья и положил ее на слой углей. Сверху снова набросал сучья и пошел в лес за фруктами.

Мясо рыбины оказалось превосходным. Особенно в сочетании с кокосами, бананами и манго.

В самый разгар трапезы со стороны океана послышалось легкое тарахтение лодочного мотора. Тадеуш приложил ладонь к глазам и стал напряженно вглядываться вдаль. Последний раз люди посетили «его» атолл примерно с полмесяца назад — голландский фотограф со своей подружкой, мулаткой с Антильских островов. Сделав множество снимков, которые должны появиться в амстердамском журнале, он пообещал поляку прислать несколько экземпляров журнала и отплыл.

Катер приближался. Протиснувшись в узкий проход, проделанный волнами в стенке кораллового рифа, он ткнулся тупым носом в белый песок побережья.

— А-лоха! — выкрикнул Тадеуш полинезийское приветствие, разглядев надпись на борту катера: «Порт Нумеа».

Катер качнулся, и на песок спрыгнула… Анна в белых шортах и цветной блузке. Она улыбалась Тадеушу.

Поляк на мгновение опешил и закрыл глаза. Тадеушу показалось, что у него начались галлюцинации. Но когда он снова посмотрел на море, Анна по-прежнему стояла перед ним. Бальцерович бросился к стюардессе и стиснул ее в объятиях.

— Анна! Анна! Анна!

Больше он ничего не мог произнести. Они поцеловались. На Тадеуша пахнуло знакомым ароматом духов Анны. Наконец он немного пришел в себя и, спохватившись, спросил:

— Ты голодна? У меня как раз обед готов!

Анна бросила взгляд на костер.

— Я завтракала, но… — Она явно колебалась, как видно, не слишком доверяя кулинарным талантам Тадеуша. Потом увидела связку бананов, груду кокосов и манго рядом с костром и решила, что уж от этого-то у нее желудок не расстроится, — пожалуй, пообедаю с тобой. Сейчас только принесу пиво и «Кока-колу».

…Когда Анна увидела, с каким аппетитом Тадеуш поглощает испеченную в глине рыбу, ее опасения исчезли. Она охотно разделила с ним трапезу. Пиво и лимонад пришлись как нельзя кстати.

— Как ты здесь оказалась?

— «ЛОТ» открыл экспериментальную авиалинию в Порт-Морсби на Папуа — Новой Гвинее. В счет отпуска мне разрешили остаться на несколько дней на островах Тихого океана. Самолет «Каледониэн Эйрвейз» доставил меня в Нумеа, и вот я здесь!

— На первый взгляд кажется, что в этом оторванном от цивилизации уголке можно помереть со скуки. Но лично я понял: именно здесь можно найти то, чего безуспешно ищешь всю жизнь. Спокойствие, гармонию, внутреннюю уравновешенность. Бери манго. Они здесь очень сочные. И пахнут по особому, не так, как в городе.

Анна с наслаждением лакомилась фруктами.

— А почему ты ничего не спрашиваешь про нашу организацию, про Леха?

— А, все это мне глубоко безразлично, — досадливо, словно прогоняя назойливую муху, отмахнулся рукой Тадеуш. — Борьба с Германией, защита польского суверенитета и национальных интересов — кому это, в сущности, нужно? Спроси любого местного жителя, что он думает о германо-польских противоречиях, и тот посмотрит на тебя, как на идиота. Его эти проблемы совершенно не интересуют. Живя в Европе, мы думаем, что лучше всех понимаем жизнь. Мы, мол, усвоили Библию, наследие античной и средневековой философии, новейшие учения и взгляды и точно знаем, для чего появились на свет, куда идем и к чему стремимся. А на самом-то деле плохо образованные, даже неграмотные местные жители куда лучше разбираются в этих вопросах. Я не утомил тебя своей болтовней?

— Нет…

— Туземцы считают: человек появился на свет только для того, чтобы радоваться жизни и наслаждаться ею. Другой у них нет. А это значит, что растрачивать отпущенные тебе годы на всякую бессмысленную борьбу, отстаивание каких-то святынь — это значит сознательно воровать у самого себя время, отпущенное для радостей и наслаждений. Поэтому им невозможно втолковать, что за проблемы мешают полякам и немцам жить в мире и согласии бок о бок друг с другом. Они считают нынешнее положение дел противоестественным. Если бы местного канака сделали президентом Польши, а его соплеменника из той же деревни — канцлером Германии, это было бы находкой для обоих государств! — хмыкнул Бальцерович.

Он нежно поцеловал Анну в щеку и прошептал:

— Мы созданы друг для друга. Теперь я это окончательно понял.

Стюардесса молчала. Сквозь крышу хижины, выложенную пальмовыми листьями, просвечивало прозрачное ночное небо с полной оранжевой луной.

— Мне надо кое-что сказать тебе, Тадеуш.

— Да, — обратился в слух Бальцерович.

«Сейчас она скажет, что заблуждалась. Скажет, что все наконец поняла и останется со мной на этом райском острове. Мы будем вместе ловить рыбу и собирать фрукты и любить друг друга столько, сколько захотим. Атолл Эо станет для нас настоящим тропическим Эдемом, а мы в нем — Адамом и Евой», — сладко ныло сердце поляка.

— После неудачного покушения на канцлера, немцы схватили Войцеха и Яцека. Но те не сказали ни слова и погибли героически. Таким образом, теперь организация состоит всего из трех человек — Леха, меня и тебя. Мы с Мазовецким решили: борьба должна продолжаться до тех пор, пока мы не уничтожим Фишера. Но нам вдвоем не справиться с этой задачей. Тебе придется вернуться в Европу и работать вместе с нами.

В хижине воцарилось напряженное молчание.

— Что ты молчишь? — не выдержала Анна.

— Все это… так неожиданно, — отозвался наконец Тадеуш. Голос его стал чуть хриплым. — Здесь я не получаю газет, у меня нет радио. Я ничего не слышал о смерти Яцека и Войцеха, Мне… мне надо переварить эти новости.

Поляк нагнулся и запустил руку под лежак. Нащупав бутылку местного ликера «Околехао», выдернул пробку и сделал несколько жадных глотков. Ему хотелось залить горечь, вызванную ощущением того, что красота Анны до сих пор способна причинять ему боль.

— Мы сможем убить канцлера! Но для этого нужно твое участие. — Анна всем телом прижалась к Тадеушу, обвила его руками, нежно целуя веки, нос, подбородок и в промежутках приговаривала: — Тадеуш, милый… ты должен помочь нам с Лехом!

Бальцерович повалил ее на циновку, и они снова припали друг к другу — в который уже раз за эту лунную тропическую ночь.

…Было уже пять утра, когда Тадеуш и Анна, утомленные ласками, наконец отодвинулись друг от друга. На горизонте, торжествуя победу дня над ночным мраком, разгоралась заря.

— Анна, дорогая. Вы можете полагаться на меня.

— Тогда завтра вечером отплывем в Нумеа, а оттуда — в Европу. Да, милый?

В ответ послышалось неразборчивое бормотание. Тадеуш уже спал.

* * *

На атолле Тадеуш занимался аутотренингом и медитацией. Благодаря этому он развил в себе способность мгновенно засыпать и просыпаться через желаемый интервал времени. И на этот раз Бальцерович вскочил, как только первые лучи солнца позолотили песок. Грудь лежащей рядом с ним Анны равномерно вздымалась и опадала. Она крепко спала.

Тадеуш спустил ноги с лежака и медленно вышел из хижины. Свежий ветер с океана взбодрил его. Он быстро дошел до катера, на котором приплыла стюардесса. Нашарил рядом со штурвалом портативный электрический фонарик, осмотрел кабину. В ящичке с картами и биноклем обнаружил радиотелефон. Набрав номер германского посольства в Варшаве, дождался, когда к аппарату подойдет дежурный. В польской столице было уже восемь вечера.

— Говорит Тадеуш Бальцерович, член террористической организации Леха Мазовецкого, совершившей покушение на Гельмута Фишера в Берлине. Я решил покончить со своим прошлым. Вместе с террористкой Анной Карбовской я завтра покидаю Нумеа, столицу французской Новой Каледонии, и мы летим в Варшаву. Запомните имена: Анна Карбовская, Лех Мазовецкий. И прошу учесть, что я помог вам раскрыть страшное преступление. Не забудьте мое имя — Тадеуш Бальцерович.

Спрятав радиотелефон в ящичек с картами и биноклем, Тадеуш провел ладонью по лбу и почувствовал, что она стала влажной, словно он не говорил по телефону, а таскал тяжелые мешки.

Польша (Варшава)

Перехват разговора Бальцеровича с дежурным германского посольства в Варшаве лег на стол начальника шестого отдела польского министерства внутренних дел через десять минут.

Генерал Ридигер пробежал глазами текст и отложил бумажку в сторону. Ее содержание навсегда запечатлелось в цепкой памяти человека, занимавшегося борьбой с организованной преступностью и терроризмом.

Он стал мысленно перебирать всех, кто знал об этом разговоре. Те, кто дежурил у пультов центра электронного подслушивания, не в счет. Их задача — выуживать и добывать информацию и передавать ее наверх, не заботясь о дальнейшей судьбе. Курьер вез пакет запечатанным. Оставался лишь начальник секретариата полковник Любаньский. Он ознакомился с перехватом, запечатал его в конверт и отослал домой к Ридигеру.

— Полковник Любаньский… — задумчиво протянул Ридигер.

Он помнил Любаньского еще с тех пор, когда тот учился вместе с ним в полицейской академии в Варшаве. Ридигер поступил на первый курс в тот год, когда полковник заканчивал Академию. Потом Любаньский связал свою судьбу с шестым отделом МВД и дорос до начальника секретариата. Если бы Ридигер не вмешался в естественный ход событий, Любаньский по прошествии нескольких лет пересел бы в кресло генерала Шимчака…

Начальник отдела звучно щелкнул пальцами. «Надо одним выстрелом убить двух зайцев! Как бы я ни относился к Любаньскому, он никогда не простит мне того, что я, а не он, возглавил отдел и стал генералом!»

Созвонившись с министром внутренних дел, Ридигер пригласил его поохотиться в бывшем имении графа Курнатовского близ Познани, где теперь находился учебный центр шестого отдела.

Здесь выстроили макеты домов, поставили несколько корпусов самолетов и автомобилей, на которых сотрудники отдела отрабатывали действия по обезвреживанию террористов. А самый большой участок имения Ридигер превратил в охотничье угодье. Здесь привольно паслись олени и косули, бегали зайцы, охотились за мышами лисы.

Заканчивая разговор с министром, Ридигер, словно только что вспомнив, воскликнул:

— Да, вы спрашивали, нет ли у меня человека, которого я мог бы рекомендовать для учебы на курсах повышения квалификации в полицейской академии в Риме. Такой есть. Это начальник моего секретариата полковник Любаньский.

Через минуту Ридигер позвонил Любаньскому и сообщил ему новости. «Не задерживайся. Вылетай в Италию завтра, в крайнем случае — послезавтра, — сказал он. — Секретариатом пусть пока руководит твой помощник…»

— Вы получили записку секретной почтой? — спросил Любаньский.

— Да. Я уже занимаюсь этим делом.

Теперь Ридигер спокойно вздохнул. Его руки были развязаны. Во все полицейские участки страны было разослано шифрованное распоряжение о задержании опасного террориста Тадеуша Бальцеровича. Особое внимание рекомендовалось обратить на аэропорты, морские порты и вокзалы.

Германия (Бонн)

После ухода в отставку Курта Хаусхофера, руководство секретной службой, в том числе разведкой и контрразведкой, временно взял на себя Отто фон Мольтке. Именно к нему попала запись разговора Бальцеровича с германским посольством в Варшаве.

Министр немедленно доложил об этом канцлеру.

— Кажется, птички в клетке, — с нервным смешком прокомментировал он полученную новость. — Что вы намерены предпринять?

— Немедленно потребовать от польских властей задержать террористов! И начать следствие. — Канцлер призадумался. — А может, лучше схватить их нам самим?

— Эта же идея пришла и мне в голову, господин канцлер. Но в этом случае поляки развяжут исключительно шумную кампанию протеста. Международное право будет на их стороне. Террористы — польские граждане, и арестовать их на законном основании могут только их власти. Но наши агенты будут неотступно сопровождать Анну Карбовскую с сообщником и фактически передадут их с рук на руки полякам. Так что нам останется лишь задержать последнего террориста — Мазовецкого. А это дело техники.

Польша (Варшава)

Сидя на совещании в МВД, генерал Ридигер попеременно грыз ногти и ручку с золотым пером. Он, считавший себя тонким психологом, практически безошибочным прорицателем человеческих душ, жесточайшим образом ошибся. Ридигер думал, что Отто фон Мольтке спит и видит себя канцлером Германии и ради этого готов пойти на что угодно. Но то, что именно фон Мольтке потребовал от польских властей арестовать террористическую группу Леха Мазовецкого, реально способную устранить Фишера, — напрочь перечеркивало все эти логические построения.

Ридигер был уверен, что именно фон Мольтке снабжал Леха Мазовецкого деньгами и оружием, помогая ему и его людям готовиться к покушению на территории Германии. Он ставил себя на место фон Мольтке и приходил к выводу, что сейчас, как никогда, тому следовало делать ставку на группу Мазовецкого. Осуществив покушение на канцлера Германии в Бонне, эта организация набралась боевого опыта, который в тысячу раз ценнее денег и оружия. В то же время Лех и его соратники не могли не ощущать, что кольцо вокруг них неумолимо сжимается. А это вынуждало их идти до конца.

Но ум и логика Ридигера спасовали перед реальной жизнью. Она оказалась гораздо сложнее умозрительных схем.

— Прошу вас, господа, сделать все возможное, чтобы ни один террорист не ускользнул от рук правосудия. От успеха операции зависит престиж Польши! — траурным аккордом прозвучали заключительные слова министра.

Турция — Польша (Анкара-Варшава)

Когда «Боинг‑747» польского «ЛОТа» сделал промежуточную посадку в аэропорту Анкары «Эсенбога», на борт в числе других пассажиров поднялись игроки немецкой любительской футбольной команды: шестнадцать рослых парней во главе с волевым тренером. В руках они держали объемистые баулы «Адидас».

На самом деле это были агенты германской секретной службы во главе с майором Эберхардом. Час назад они прибыли в Анкару прямым рейсом из Дюссельдорфа. В спортивных баулах лежали короткоствольные автоматы «узи» израильского производства, гранаты и пистолеты. В портативных пластиковых ножнах, искусно прикрытых одеждой, покоились отточенные кинжалы.

Перед агентами секретной службы стояла задача: проэскортировать в Варшаву двух пассажиров «Боинга» и проследить за тем, чтобы в окружении польских полицейских они были препровождены в одну из стоявших в аэропорту «Окенце» оперативных машин МВД Польши.

Анна и Тадеуш оказались в окружении «футболистов». Те пили пиво, жевали соленые орешки, перекидывались солеными шуточками и беззлобно подтрунивали друг над другом, время от времени забегая в соседний салон, где расположились летевшие в Варшаву на европейский конкурс красоты турчанки. Но если бы Анна и Тадеуш какими-нибудь действиями вызвали подозрение у майора Эберхарда, они были бы мгновенно припечатаны к полу салона и связаны по рукам и ногам.

Польша (Варшава)

Лидер оппозиционной националистической партии польского сейма Ежи Вайда вошел в просторный вестибюль варшавского отделения клуба «Ротари» и привычным движением сбросил плащ на руки подоспевшему швейцару. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, Вайда очутился в огромном зале с высокими потолками, с которых свисали искрящиеся хрустальные люстры. «Ротари» располагалось в бывшем особняке князей Понятовских…

За длинным столом Ридигер в компании работников Генштаба играл в бридж. Когда Вайда приблизился к столу, он крикнул:

— Сегодня я в ударе. Не хотите ли сразиться со мной? Ставки невелики. Всего десять тысяч злотых с проигравшего.

Вайда молча покачал головой.

— Боитесь? — в голосе Ридигера прозвучала издевка.

Кровь бросилась в лицо Вайде.

— Кто согласен любезно уступить мне место? — нетерпеливо спросил он.

Один из генштабистов поднялся со стула. Ежи сел, раскрыл веером карты. Но в этот вечер Ридигер и в самом деле был в ударе. Он не только безукоризненно играл. Казалось, генерал видит все карты в руках соперника. Вскоре Вайда признал свое поражение. Взгляд, который он бросил на генерала, поднимаясь из-за карточного стола, был полон ненависти. Вайда злился, что его прилюдно унизили.

— У меня нет с собой наличных денег, — отрывисто произнес лидер националистической партии. — Вам придется подождать несколько минут…

— Нет проблем, — весело отозвался Ридигер.

Выигрыш привел его в самое радужное настроение. Они подошли к окошку кассира. Ежи протянул свою членскую карточку и попросил выдать десять тысяч злотых.

— Крупными купюрами! — предупредил Ридигер.

— Я не меньше твоего обескуражен поведением фон Мольтке, — прошептал Вайда, когда они отошли от кассы, но это не значит, что мы должны отступиться. Просто будем продолжать борьбу своими силами. Группа Леха способна убить канцлера! В этом я уверен. Делай что хочешь, но арестовать ты должен лишь подлого предателя Бальцеровича. И дать возможность Мазовецкому и Карбовской спокойно готовить покушение.

Ридигер, казалось, не расслышал его. Засовывая новенькие купюры в бумажник, он громко спросил, так, чтобы это услышали все стоявшие рядом:

— Не хотите ли взять реванш, господин Вайда?

Тот смерил его взглядом, в котором смешались презрение, гнев и ненависть.

— Нет, благодарю.

* * *

Польские полицейские ворвались в салон «Боинга» сразу же после того, как авиалайнер замер в конце взлетно-посадочной полосы. Анна попробовала сопротивляться, но не успела поднять руки, как на нее навалились сзади два «футболиста», а один зажал рукой рот.

На террористов надели наручники и посадили в машины. Рядом с Бальцеровичем сели два детектива. Когда же дело дошло до Анны, решили, что ей хватит одного. Все-таки — женщина.

Впереди помчалась полицейская машина с сиреной, заставляя попадавшиеся по дороге автомобили шарахаться в сторону. Следом ехала машина с Тадеушем, затем — с Анной. Замыкали колонну две машины сопровождения. Они были набиты вооруженными полицейскими. Руководить перевозкой террористов из «Окенце» во внутреннюю тюрьму польского министерства внутренних дел было поручено генералу Ридигеру. Он не исключал, что Лех Мазовецкий попытается отбить своих сообщников, и приказал принять необходимые меры безопасности.

Англия (Лондон)

Герцог Лоуренс Аттенборо тщательно натер мелом кончик кия. Отступив на полшага влево, занял наиболее подходящую позицию для удара. Последовал неуловимый выпад, и шар с сухим треском вошел в лузу.

— Поздравляю, Лоуренс, — с кислой миной на лице пробормотал наследственный пэр Англии Ричард Коуард. Двадцать лет назад он был одним из тех, кто рекомендовал кандидатуру герцога Аттенборо для вступления в члены клуба «Будлз» и отстаивал его кандидатуру на общем собрании. Тогда Лоуренс относился к нему с пиететом и всячески обхаживал герцога. Ведь список кандидатов рассматривался лишь раз в восемь лет. О том, чтобы обыграть пэра на бильярде или в бридж, не могло быть и речи…

Аристократы поклонились друг другу и расстались. Герцог Аттенборо отправился в библиотеку клуба. Библиотекарь Джон, мужчина с густыми седыми бакенбардами и прической в стиле героев Диккенса, с поклоном вручил ему сборник афоризмов Бернарда Шоу. Герцог удобно расположился в старинном кресле-бержере и бросил рассеянный взгляд на висевшую напротив картину восемнадцатого века с изображением сцены псовой охоты на лисиц в окрестностях Уотфорда. Таких картин в «Будлз» было немало, так как первоначально клуб объединял любителей охоты. Если бы на момент вступления в клуб Лоуренс не умел держаться в седле и хорошо стрелять, его бы ни за что не приняли…

Больше всего герцогу Аттенборо понравилось изречение великого драматурга: «Никогда не следуйте советам. Если бы я следовал тем, что мне давали в молодости, то был бы сейчас дряхлым безработным клерком».

Герцог всю жизнь поступал именно так. Он отмахнулся от совета жениться на фантастически богатой, но столь же уродливой маркизе де Бонавентуре из Генуи, и взял в жены красивую и бедную американку Мэри Деккер, уроженку Нью-Йорка. Газеты на все лады расписывали филантропический поступок герцога, но на самом деле он не прогадал и с экономической точки зрения. Помимо того, что Мэри была чрезвычайно красива и остроумна, ее отличало исключительное честолюбие и предприимчивость. Именно она настояла на том, чтобы Аттенборо занялся бизнесом, и выдвинула ряд идей, которые их сказочно обогатили. Одна из них — превращение родового замка Аттенборо вблизи Вулвергемптона в приманку для туристов. Здание отреставрировали, обставили старинной мебелью, повесили картины. Словом, оно приобрело вид, который имело в XVI веке. Замок окружал обширный парк — тоже в стиле Тюдоров. Вулвергемптон находился в нескольких минутах езды от бирмингемского аэропорта, и поток туристов, приезжавших оттуда, превратился в золотой ручеек, попадавший прямиком в карман четы Аттенборо.

Другой плодотворной идеей Мэри Деккер стало поощрение мужа к занятиям активной политической деятельностью. Он провозгласил защиту низкооплачиваемых слоев населения и национальных меньшинств. За короткое время Аттенборо превратился в признанного друга малоимущих и обездоленных и завоевал репутацию стойкого борца за права индийцев, пакистанцев, негров из Вест-Индии и поляков. Некоторые представители старинных аристократических фамилий Англии отпускали остроты по поводу частых фотографий герцога Аттенборо, мелькавших во всех крупнейших газетах, на которых он держал на руках смуглых детей, утешал плачущих женщин в сари и индусов со священным карминовым пятнышком на лбу. Но герцогу было на это наплевать. Сумма вкладов в «Пиплз Бэнк», членом правления которого состоял Лоуренс Аттенборо, росла, как на дрожжах. Соответственно увеличивались и доходы семьи. Защита неимущих и обездоленных оказалась чрезвычайно прибыльным делом!

…Захлопнув томик Шоу, герцог оставил его библиотекарю и неторопливо отправился в отдельный номер в клубе, где за тридцать шесть фунтов член «Будлз» имел право переночевать вдали от мирской суеты и своей семьи.

Франция (Париж)

Когда автомобиль, за рулем которого сидел Франсуа Тюренн, въехал в Париж, над городом уже начали сгущаться ночные сумерки. Останавливаясь на перекрестках и перед светофорами, Франсуа низко наклонялся над рулем или делал вид, что ищет что-то на полу машины. Он не хотел, чтобы его лицо попалось на глаза полицейским.

В новом богатом квартале Сен-Жермен Тюренн приглушил мотор машины и вылез на обочину. Залаяли сразу несколько собак, и Франсуа нервно передернул плечами. После тюрьмы его неприязнь к этим животным, верным помощникам тюремщиков, еще больше усилилась.

Он быстро зашагал вперед. Лай стих. Не доходя нескольких десятков метров до виллы Вальмана, Тюренн широко расставил ноги и приложил к правому глазу миниатюрную подзорную трубу. Он сразу увидел его за окном. Склонившись над столом, банкир писал. На вид он ничуть не изменился со времени их последней встречи. Казалось, с годами банкир законсервировался и стал похож на египетскую мумию, которая могла существовать тысячелетиями.

Тюренн перевел трубу на окна привратницкой. Оба слуги банкира, выполнявшие роль телохранителей, пили чай. Между ними стояла жестянка с датским печеньем.

Тюренн, пригнувшись, двинулся вперед. Вилла Мишеля Вальмана была со всех сторон обнесена чугунной оградой. Видеокамеры и чуткие фотоэлементы служили гарантией того, что через ограду никто не сможет перелезть незамеченным. Но с обратной стороны фасада виллы никаких электронных приспособлений не было. Вальман, любивший повторять, что из сантимов складывается гора франков, не стал тратить деньги на оснащение этой части ограды системой сигнализации и наблюдения. Он решил, что это задача соседа, известного художника и скульптора Гюстава Филиппа. Но тот был так увлечен организацией выставок своих произведений и бесконечной чередой романов с молоденькими поклонницами своего искусства, что и не думал ни о какой сигнализации.

Тюренн предварительно изучил систему охраны в вилле. Он легко перешагнул через низкий бетонный заборчик, выполненный по эскизу Филиппа, подбежал к чугунной ограде и, подпрыгнув, повис, болтая ногами в воздухе. Подтянувшись, Тюренн перебросил ногу через ограду и через секунду спрыгнул на мягкий зеленый газон.

Бросившись на землю, он пополз по направлению к привратницкой. Люди Вальмана по-прежнему спокойно пили чай с печеньем. Тюренн подобрался к винному погребу.

Мишель Вальман, не будучи французом по происхождению, не любил вина. Но каждый год скупал лучшие сорта на несколько десятков тысяч франков. Часть бутылок шла для угощения нужных людей, чья помощь или партнерство были необходимы банку Вальмана. А другая — ждала того момента, когда цены на определенные сорта поднимались. Тогда Вальман перепродавал вино с выгодой для себя и покупал на эти деньги дорогостоящие сувениры — ручки с золотым пером, золотые зажигалки и запонки.

Погреб оставался единственным неохраняемым помещением виллы. Вальман здраво рассудил, что он не представляет лакомой приманки для воров, и сэкономил на сигнализации.

Взломав деревянную решетку погреба, Тюренн медленно сполз вниз. Подошвы ботинок ощутили холод цементного пола. С помощью холодильных установок здесь поддерживалась постоянная температура в четырнадцать градусов по Цельсию.

Франсуа подошел к тяжелой дубовой двери и прислушался. Ничего подозрительного. Он бросил взгляд на петли. Совсем новые, они не должны скрипеть. Тюренн медленно повернул медную ручку двери и толкнул ее вперед. Все спокойно. Он крадучись направился к лестнице, которая вела на второй этаж в кабинет банкира.

Неожиданно прямо в лицо Франсуа ударил ослепительно-яркий свет. Он инстинктивно заслонил рукой глаза. В следующую секунду в спину бывшему владельцу цирка «Монплезир» уткнулось твердое дуло автомата. На руках щелкнули наручники. Кто-то зажег свет в коридоре, и Тюренн увидел улыбающееся лицо майора Делоне, начальника охраны руанской тюрьмы.

— Мы были уверены, — удовлетворенно произнес он, что ты появишься здесь, и спокойно ожидали твоего визита!

Глава V. Ангел смерти

Польша (Варшава)

Анна, полузакрыв глаза, дремала на заднем сиденье черной «полонии» с броской белой надписью на дверцах и крыше: «Полиция». Их игра была проиграна. В этом не мог усомниться даже самый отчаянный оптимист.

Сидевший рядом полицейский не убирал палец со спускового крючка. Дуло револьвера было нацелено в грудь Анне. Он получил недвусмысленное указание применить самые крайние меры в случае сопротивления или попытки освободить арестованную.

Головная машина расчищала дорогу, и кортеж несся на скорости сто двадцать километров в час. Придорожные ели сливались в одну сизую стену. Изредка мелькали блестящие зеркальные поверхности прудов и заводей. Впереди показался широкий мост через Вислу, а за ним дома варшавского предместья.

Не снижая скорости, кортеж промчался по мосту. Неожиданно водитель машины, в которой сидела Анна, истошно закричал: «Держись!»

Шофер на огромной скорости бросил машину к ограде моста и «полония», пробив балюстраду, на миг зависла в воздухе. Ремень удержал Анну от удара, а сидевший рядом с водителем полицейский, ударившись головой о лобовое стекло, едва сумел удержать в руках пистолет. Но после резкого, как удар хлыста, выстрела водителя полицейский дернулся и навсегда замолчал. Мгновение спустя, «полония», подняв веер брызг, упала в воду.

Но в салоне по-прежнему было сухо. Совершенно спокойный водитель деловито щелкал тумблерами приборного щитка.

Огромная скорость, с которой мчался эскорт, не позволила быстро затормозить остальным машинам. И когда полицейские сгрудились у того места, где произошло несчастье, они увидели лишь лопавшиеся на поверхности воды воздушные пузыри.

Немедленно вызвали по радио несколько вертолетов и тральщик с группой аквалангистов. У места происшествия осталось двое полицейских из замыкавшей караван машины. Снова взвизгнули сирены, замигали синие маячки и кортеж помчался вперед.

Опустившись на пятиметровую глубину, «полония» наткнулась на уступ пилона моста и застряла. Салон постепенно заполнялся речной водой. Не теряя времени, водитель протянул Анне портативный акваланг.

— Кто вы такой?

— Ваш доброжелатель, — усмехнулся шофер. — Поляк, желающий своей родине счастья, независимости и процветания.

Он кинул быстрый взгляд на воду, уровень которой в салоне стремительно поднимался, и сунул в рот террористке загубник.

— Проплывешь под водой метров пятьсот, увидишь в камышах лодку.

Вода с бульканьем устремилась под потолок, и водитель едва успел воспользоваться своим аквалангом.

«Доброжелатель» помог девушке открыть дверцу. Сама она с этим не справилась бы: при ударе о воду корпус автомобиля перекосило, и здесь требовалась недюжинная мужская сила.

Вынырнув наружу, Анна попыталась сориентироваться в мутной речной воде. Она едва видела пальцы собственных рук. Маленькая рыбешка ударилась ей в лоб, отскочила в сторону и нежно провела хвостом по волосам Анны.

Стюардесса изо всех сил заработала ногами. Она понимала, что пройдет еще несколько минут — и реку в районе моста станут прочесывать так тщательно, что обнаружат даже иголку.

Течение помогало Анне, но все равно ей показалось, что она плыла очень долго, пока не увидела днище лодки. Карбовская начала всплывать. Глаза, красные от набившегося под веки песка и ила, слезились, и она едва разглядела густые заросли камышей. Напрягая остатки сил, Анна всплыла на поверхность. Из камышей с шумом взлетели утки. Утопая в густом зловонном иле, Карбовская, раздвинув упругие стебли, уцепилась обеими руками за металлический борт моторной лодки. Изможденная женщина несколько мгновений собиралась с силами. Она устала и измучилась так, словно целые дни шла по пустыне с изнуряющим грузом. Наконец ей удалось перекинуть ногу через борт.

Мощный двигатель «Ямаха» яростно взревел, едва только Анна нажала кнопку стартера. Прижимаясь к правому берегу, она понеслась вниз по течению. В голове теснились невеселые мысли. У нее хватило сообразительности догадаться, что через пять-десять минут над Вислой зависнут полицейские вертолеты, а вверх и вниз по течению заснуют быстроходные розыскные катера. Подставляя лицо упругому потоку встречного ветра, она размышляла, как избежать столкновения с полицейскими, но ничего путного придумать не могла.

* * *

Генерал Ридигер получил сообщение от доверенного лица, что Анна несется на моторной лодке одна по Висле в то время, как к мосту уже подходят тральщики и катера с аквалангистами и водолазами. Он вскочил со стула и начал в смятении расхаживать по просторному кабинету. «Не женщина, а какой-то ангел смерти!» — подумал генерал.

Англия (Лондон)

— Последний посетитель, ваша светлость, — виновато улыбнулся секретарь герцога Аттенборо.

— Делать нечего. Пускай заходит, — развел руками англичанин.

Часы пробили девять, и он смертельно устал. За день через его кабинет прошли, наверное, три сотни людей. У каждого из них было к герцогу какое-нибудь важное дело, неотложная просьба или предложение.

Последний «посетитель» оказался заплаканной женщиной с двумя маленькими детьми. Выслушав ее довольно бессвязный рассказ, герцог понял, что перед ним — беженка из Афганистана. Фатима оказалась в Лондоне с двумя грудными детьми без средств к существованию.

— Подождите минутку, — утомленно улыбнулся герцог и, вырвав листок из чековой книжки, выписал чек на полторы тысячи фунтов.

— Приходите завтра в двенадцать в отделение «Пиплз Бэнк» на Оксфорд-стрит, предъявите чек и получите деньги. На первое время должно хватить. А потом, если вновь возникнут трудности, я буду рад вас принять снова!

Фатима, мешая английские и афганские слова, рассыпалась в благодарностях. Секретарь проводил ее и вернулся в кабинет Аттенборо, ожидая дальнейших указаний.

— Завтра эта женщина придет в отделение нашего банка на Оксфорд-стрит. Организуй освещение этого дела в прессе. На сегодня — все.

Секретарь поклонился и неслышно удалился. Аттенборо вставил в рот сигару и подошел к окну. Отдернув тяжелую бархатную портьеру, посмотрел вниз.

Бонд-стрит была залита призрачным светом, лившимся из окон шикарных ресторанов и фешенебельных магазинов. По улице текла разноязыкая толпа. Умопомрачительные наряды и ослепительные драгоценности женщин сочетались со строгой элегантностью темных костюмов сопровождавших их мужчин. Мимо проносились блестящие «роллс-ройсы», «мерседесы» и «ягуары».

В дневное время на Бонд-стрит выстраивалась длинная очередь желающих попасть на прием к герцогу Аттенборо. Поражал контраст бедно одетых людей и плачущих младенцев с кричащей роскошью фешенебельной улицы. Поэтому в приемные дни возле офиса герцога частенько крутились один-два фоторепортера. Потом их снимки появлялись в печати. Ради этой дополнительной бесплатной рекламы банку герцога стоило выплачивать деньги за аренду помещения для офиса на Бонд-стрит…

После выкуренной сигары Лоуренса Аттенборо охватило неясное волнение. Он вспомнил эпизод, случившийся позавчера во время очередного приема. К нему пришла поразительной красоты русская женщина с золотой короной волос и зелеными глазами. Она мечтала поступить в балетную школу Лондона, но не имела средств на учебу. Лоуренс, разумеется, дал их, и с тех пор эта русская не шла у него из головы. Он попросил ее зайти еще раз, и женщина охотно согласилась. Аттенборо показалось, что начинающая балерина ждала лишь намека на инициативу с его стороны.

Подойдя к большому зеркалу, в котором обычно отражались неряшливо одетые посетители, герцог внимательно посмотрел на себя. Его зачесанные назад седые волосы отливали серебром и, хотя ему было уже под шестьдесят, лицо осталось гладким, без единой морщинки. Годы словно проскользнули по нему, как по стеклу, не оставив следа.

Он не мог примириться с тем, что прикован к своей супруге Мэри Деккер на всю жизнь. «Идеалом для такого человека, как я, — думал он, — было бы менять женщину раз в десять лет»

Больше посетителей не было, и Лоуренс покинул офис. Черный «роллс-ройс» прошуршал шинами по асфальту Бонд-стрит и помчался в направлении на Брайтон. Там находился один из домов четы Аттенборо, в котором они жили во время работы британского парламента.

Польша (Варшава — Гданьск)

Мотор лодки, работавший без перебоев, неожиданно чихнул и через несколько секунд заглох.

Анна озадаченно осмотрела бензопровод, проверила свечи. Все в порядке. В баке полно бензина, мотор — в идеальном состоянии.

Анна еще раз нажала кнопку стартера, мотор завелся, но, проработав несколько секунд, снова заглох.

Стюардесса кинула тревожный взгляд за спину, затем перевела его на низкий правый берег Вислы, до которого было гораздо ближе, чем до левого. Она заметила синий автомобиль «тойота-корона». Машина стояла рядом с большим ивовым кустом. Водителя и пассажиров в ней не было. А примерно в трехстах метрах впереди над кронами плакучих ив вился сизый дымок.

«Наверное, чья-то семья оставила машину и удалилась к берегу реки на пикник», — мгновенно сообразила Анна и бросилась искать весло. Под ящичком она обнаружила алюминиевый черенок и съемную пластмассовую лопасть. Через несколько мгновений террористка уже отчаянно гребла.

Анна так устала, что едва удержалась на ногах, когда выпрыгнула на берег. Некоторое время она стояла на месте, собираясь с силами. Потом заковыляла к машине.

Ключ торчал в замке зажигания. Анна упала на сиденье и повернула его непослушными пальцами. Мотор заработал, Карбовская отпустила педаль сцепления и машина потихоньку двинулась. Анна боялась, как бы шум мотора не привлек внимания уединившихся на берегу реки хозяев.

Но все обошлось благополучно. Отъехав метров на пятьсот, Анна начала плавно увеличивать скорость. Впереди мелькнула лента автострады Варшава — Гданьск. Карбовская выбралась на нее и поехала, придерживаясь второго ряда.

Надев на нос темные очки, найденные в перчаточном ящике, стюардесса несколько раз глубоко вздохнула и, стараясь успокоиться, включила радио. В салоне «тойоты» зазвучала популярная песня «Я люблю тебя всей душой» в исполнении звезды польской эстрады Марии Конопницкой.

Неожиданно песня оборвалась на полуслове, и Анна услышала: «С тобой говорят доброжелатели. Лех в безопасности и ждет тебя в доме двенадцать по улице Грабовска города Прабуты». После этого сообщения из динамиков снова зазвучал голос Марии Конопницкой.

Анна никогда не слышала про такой город. Не снижая скорости, она протянула руку к бардачку и нашла там автомобильную карту Польши. Прабуты оказался маленьким городком на озере Камры, недалеко от Гданьска.

Теперь Анна окончательно успокоилась. У нее не было оснований сомневаться в искренности незнакомых «доброжелателей». Не старались же они спасти ее только для того, чтобы в последний момент сдать в полицию! Она прибавила газу, резко увеличив скорость «тойоты».

Англия (Баллантрее)

Разъяренное море ревело и сотрясало берег. Неповоротливые громады пенистых волн ударяли о скалы с грохотом артиллерийских залпов. Валы медленно набегали один на другой, высокие, как горы, и свирепый порывистый ветер брызгами рассеивал белую пену их гребней.

Вера стояла с герцогом Аттенборо на балконе его фамильного замка в Баллантрее. Они были зачарованы зрелищем буйного северного моря.

— Лоуренс, — внезапно спросила циркачка, — ты уверен, что любишь меня?

Герцог обернулся и ласково склонился к ней:

— Милая, как ты могла в этом усомниться?

— Еще на прошлой неделе я даже не знала тебя, а сейчас, кажется, дня не смогла бы прожить одна.

Герцог внимательно посмотрел на Веру и крепко поцеловал.

Между первой их встречей в офисе на Бонд-стрит и появлением на балконе фамильного замка действительно прошла всего лишь неделя. Ни Вера, пришедшая просить герцога о материальной поддержке, в которой остро нуждалась после козней леди Уорбертон, ни Аттенборо, охотно эту поддержку оказавший, не знали, что буквально через несколько дней Наумова войдет полновластной хозяйкой в сердце сэра Лоуренса. Легкая интрижка истосковавшегося по женской ласке аристократа перешла в сильное и глубокое чувство. Даже самый пристрастный судья не посмел бы усомниться в его неподдельности.

— Расскажи мне о себе, Лоуренс.

— Ну, Аттенборо всегда отличались благоразумием и чадолюбием. Никто из нас никогда не сражался на поле брани, не занимался политикой. Мои предки мирно коротали свой век, плодясь и размножаясь, в громадном норманнском замке с бойницами, окруженном тройным рвом, который покидали лишь для того, чтобы проследить за порядком в своих владениях и собрать налоги…

— Ты отвезешь меня в этот замок? — перебила его Вера.

— Разумеется… Так вот, Аттенборо вели типичный образ жизни состоятельных эсквайров до тех пор, пока на одну молодую особу из нашего рода по имени Дженни не обратил внимания король Карл Второй. С этой Дженни произошла почти та же история, что и с сестрой Джона Черчилля — предка нашего премьера в годы войны — Анабеллой. За тем исключением, что король не сделал ее и родственников, подобно Анабелле Черчилль, герцогами Мальборо. Но Дженни сумела выйти замуж за герцога Чеширского, мечтавшего через жену приблизиться к королю. В конце концов красота Дженни и деньги Чеширского сделали свое дело. Эсквайры Аттенборо стали герцогами и наследственными пэрами Англии. Они быстро обтесались в высшем свете, стали покровителями художников и музыкантов. Владения Аттенборо-Чеширов были обширны, капиталы внушительны, а в новые индустриальные времена род еще больше разбогател. Обширные вересковые пустоши на юге Шотландии таили несметные запасы угля.

Он смолк. Они снова смотрели на беснующиеся валы, накатывавшие на шотландское побережье со стороны Северной Ирландии. В течение последующих минут никто из них не сказал ни слова, но Лоуренс чувствовал, что Вера ощущает возникшее между ними единство. Он вспомнил миф Платона о мужчинах и женщинах, которые когда-то были единым цельным существом, а затем их разделили, так, что одна половина — мужчина и другая — женщина должны постоянно искать свою утерянную частицу, чтобы слиться в единое целое.

Лоуренс Аттенборо нашел свою недостающую половину.

Польша (Прабуты)

— Выходит, мы с тобой уже покойники? — усмехнулся Лех, выключив телевизор.

Только что было передано экстренное сообщение о том, что «известный террорист Лех Мазовецкий, организовавший с целью убийства германского канцлера группу боевиков, застрелен отрядом особого назначения во время штурма его конспиративной квартиры в Кракове».

— Да. А я, по данным министерства внутренних дел, утонула, когда полицейская машина свалилась в Вислу.

Мазовецкий закурил и глухо произнес:

— Сколько нам придется сидеть в этой уютной тюрьме?

— По-моему, она намного лучше той, в которой сидит Тадеуш Бальцерович. Или у тебя что-то другое на уме?

— Насколько я понимаю, нам сохранили жизнь потому, что считают потенциальными убийцами Фишера. А это значит, что мы должны получить не вызывающие сомнения паспорта на чужое имя для беспрепятственного выезда из страны, пройти соответствующую подготовку, обзавестись деньгами. Если мы будем сидеть сложа руки, наши «доброжелатели» решат, что мы не собираемся платить по их счетам, и откажутся от нас…

— В письме, оставленном ими, есть номер телефона, по которому можно звонить в случае необходимости. Позвонить?

Мазовецкий кивнул. Анна спустилась на первый этаж, где на изящном ореховом столике стоял старомодный черный телефонный аппарат.

Через две минуты она вернулась. По ее лицу Лех догадался, что новости хорошие.

— Они сказали, что с паспортами никаких проблем не будет. Посоветовали смотреть телевизор и следить за событиями в мире.

— Телевизор мы посмотреть всегда успеем. Верно, Анна? — Лех приблизился к женщине и притянул ее к себе. — А вот на это, — прошептал он, — у меня всегда времени хватит…

Они уже направились в спальню, когда неожиданно зазвонил телефон. За десять дней, что они провели в тихих провинциальных Прабутах, террористам никто не звонил.

— Не подходи к аппарату, — шепотом произнес Лех.

Однако телефон не умолкал.

— Может быть, это «доброжелатели»? — предположила вслух Анна.

Звонки действовали на нервы.

— Ладно, возьми трубку, — разрешил наконец Лех. — Но будь осторожна!

Каблуки Анны простучали по ступенькам витой буковой лестницы. Обратно же она поднималась тяжело, как будто ей давил на плечи какой-то груз.

— Звонили «доброжелатели». Приказали перестать заниматься глупостями и смотреть телевизор…

Германия (Бонн)

Постукивая карандашом по полированной столешнице, канцлер просмотрел проект правительственного заявления. Он был подготовлен министром иностранных дел Уве Хофмайером. Сделав несколько исправлений и добавлений, Фишер передал проект фон Мольтке.

Отто лишь мельком глянул на две странички машинописного текста и вернул их канцлеру. Перед тем, как отправиться к Фишеру, Хофмайер заскочил в кабинет министра обороны и вооружений. Только под пером фон Мольтке текст проекта обрел окончательный вид. Уве понял, что военный министр доволен доверительными отношениями, которые сложились между ними сразу после того, как Хофмайер занял пост трагически погибшего Курта Шпеера.

— Я думаю, текст соответствует моменту, — сказал Отто.

— Но поляки — большие упрямцы, — сказал канцлер — Им придется раз за разом повторять, что Германия не потерпит происков против себя и своих лидеров. Уже сегодня следует подумать над текстами последующих заявлений по этому вопросу!

— Эксперты МИДа немедленно примутся за работу, — поспешил заверить Уве Хофмайер.

— Заявления — вещь прекрасная, но… не принять ли более действенные меры?

Вопрос канцлера не застал фон Мольтке врасплох.

— Генштаб уже проработал планы маневров всех родов вооруженных сил вблизи польской границы и в международной акватории Балтийского моря. Как только вы — главнокомандующий вооруженными силами страны — отдадите приказ, мы проведем демонстрацию силы. Хорошенько помашем кулаками перед носом у поляков. Бьюсь об заклад — их это отрезвит.

Польша (Варшава)

Заметив впереди бурлящую толпу, перегородившую улицу, шофер генерала Ридигера сбавил скорость. К машине уже бежал побледневший полицейский. Он козырнул на бегу и взволнованно проговорил в приоткрытое окно автомобиля:

— Три минуты назад улица была пуста. А теперь через нее не пробиться. Куда вы направляетесь?

Шофер вопросительно взглянул на генерала. Он давно работал в шестом управлении и был приучен держать маршруты своего шефа в секрете.

— В клуб «Ротари», — не стал скрывать Ридигер.

— Тогда вам придется проехать по Маршалковской и свернуть на Познанскую… Ну, а дальше вы дорогу знаете.

— Стойте, капитан! По какому поводу здесь собралась толпа?

— Пришли побесноваться перед зданием германского посольства, — ожесточенно махнул рукой полицейский. — Стоило немцам провести несколько учений возле наших границ, как люди словно с цепи сорвались…

Шофер дал задний ход. Черный «мерседес» генерала выехал на Маршалковскую и понесся вдоль дорогих магазинов и высоких офисов банков. Ридигер тронул шофера за плечо:

— Поезжай в управление.

Шофер перестроился в левый ряд, развернулся и поехал по указанному адресу.

Расчет генерала Ридигера оказался правильным. Ежи Вайда, с которым он ранее договорился встретиться в клубе, не упустил возможности выступить перед толпой, осадившей германское посольство. Пока машина стояла близ посольства, генерал увидел, как быстро появилась трибуна и многочисленные динамики, доносившие каждое слово Вайды до собравшихся, и понял: вся эта демонстрация протеста, возникшая как бы стихийно, на самом деле была организована лидером националистической партии. «Да и телевидение не случайно транслирует выступление Ежи с самого начала», — подумал про себя Ридигер.

Ежи Вайда громил правительство Казимира Пястовского за нерешительность, недостаточный отпор наглым притязаниям и выходкам немцев, призывал поляков сплотиться вокруг его партии, чтобы «вернуть Польше достоинство и самоуважение». Ридигер подумал: пора бы спасенным террористам осуществить свое намерение.

Германия (остров Фер)

За ужином фон Мольтке казался чрезвычайно озабоченным. Он выпил лишь полстакана любимого пива «Августинер» и почти не притронулся к сосискам. Кунигунда не выдержала:

— Что случилось, дорогой? У тебя неприятности?

— Ну что ты. И потом, разве женщина может разобраться в мужских проблемах? Впрочем… Скажи, Куни, у тебя нет на примете способного молодого офицера, которому можно было бы поручить ответственное задание? Но это должен быть очень надежный человек. К тому же — умный и находчивый.

— Почему ты меня спрашиваешь? — недоуменно уставилась на мужа Кунигунда. «Неужели он узнал про наши с Эриком отношения? Или ему все-таки переслали фотографии? — похолодело ее сердце. — И он издевается надо мной…»

— Понимаешь, за последний год сменилось два начальника секретной службы — Роммель и Хаусхофер. И оба оказались недостойны этого поста. А теперь канцлер требует найти ему подходящего человека…

Кунигунда нервно облизнула губы. Муж не шутил и не издевался. «Счастье робкому не дается», — пронеслись в ее сознании крылатые слова Гете. Перед мысленным взором Кунигунды мелькнуло красивое волевое лицо Эрика. «Попытка не пытка», — решилась женщина и беспечным тоном предложила:

— А почему бы не порекомендовать… Эрика Мюллера?

— Канцлер просто высмеет меня! — досадливо отмахнулся муж. — Если провалился даже многоопытный генерал Хаусхофер, чего можно ожидать от майора! Я не спорю — Мюллер прекрасно образован, он истинный патриот Германии, у него превосходное чутье, но… майор есть майор! Все эти чудесные качества недостаточны для того, чтобы претендовать на столь высокий пост.

Кунигунда хотела возразить мужу, но фон Мольтке махнул рукой:

— Ладно, давай оставим этот разговор. Кандидатура Эрика Мюллера отпадает, это ясно. Или тебе очень хочется, чтобы он стал шефом секретной службы? — подозрительно взглянул он на жену.

Во второй раз за сегодняшний вечер спину Кунигунды обдало холодком. Но у нее был сильный характер. Она сумела изящно встать из-за стола, обойти его кругом, обнять мужа, прижаться своей нежной щечкой к его небритой щеке и прошептать:

— Пошли в спальню.

— Удивительно свежая мысль, — поцеловал жену фон Мольтке. — Жалко, что она не пришла ко мне раньше.

Германия (Нюрнберг)

Меры предосторожности, принятые в связи с ежегодным балом немецкого Красного Креста в Нюрнберге, были беспрецедентны. Над замком-крепостью — Бургом — зависло два вертолета военно-воздушных сил. Они были вооружены ракетами класса «воздух-земля» и скорострельными пушками. На черепичных крышах Бурга залегло двадцать пять снайперов. В радиусе трех километров от крепости ходить и ездить на машине разрешалось лишь при наличии специальных пропусков. Всех гостей и участников бала досматривали, проверяя нет ли оружия, взрывчатки и химических отравляющих веществ. Каждую тарелку с закусками и каждую рюмку с вином придирчиво проверяли.

Опасались польских террористов. Но несмотря на гнетущую атмосферу всеобщей подозрительности, бал удался на славу. Берлинский филармонический оркестр играл увертюры Штрауса, услаждал слух собравшихся в имперском зале Бурга мелодиями Моцарта, Шуберта, Бетховена, Вагнера. В воздухе господствовал аромат дорогих духов и едва уловимый удушливый запах пудры. Смешиваясь с табачным дымом, они создавали волнующий и сладостный аромат большого бала.

Чета фон Мольтке приехала чуть позже других. Немного постояв перед громадным зеркалом, в котором отражались полированные ступени мраморной лестницы с непомерно широкими перилами, Кунигунда закрыла глаза и удовлетворенно вздохнула. Она уронила руки на платье: ладони ощутили скользящее прикосновение шелка, облегавшего ее, как перчатка. Давно она не чувствовала себя такой изящной и пленительной, никогда еще белизна рук не радовала ее так. «Я просто создана для любви», — пронеслось в голове женщины.

— Ты сегодня выглядишь… ослепительно, — заметил Отто.

Кунигунда кивнула. Особенно удалась прическа. Ее густые волосы были завиты, уложены, потом слегка растрепанны и взбиты так, что получилось настоящее чудо из непокорных и дерзких кудрей.

Отто подал супруге свою руку, и они поднялись в имперский зал. Бал был в самом разгаре. Множество пар кружилось под музыку Штрауса по навощенному паркету. Официанты сбивались с ног, обнося присутствующих мороженым и напитками.

Фон Мольтке поклонился супруге, и они заскользили в ритме вальса. Отто танцевал очень хорошо, хотя и несколько академично. А Кунигунда, наоборот, вкладывала в танец всю живость своей души.

Когда последние аккорды смолкли, они, слегка запыхавшись, отошли к стене, увешанной зеркалами и гобеленами. К фон Мольтке устремился официант с серебряным подносом, украшенным вензелями Карла IV.

В истории Нюрнберга этот император оставил особый след. Именно Карл IV в Золотой Булле 1356 года, своеобразной средневековой германской конституции, провозгласил трансформацию Священной Римской империи германской нации из централизованной монархии в федерацию относительно независимых аристократических княжеств. А в Нюрнберге, согласно Золотой Булле, каждый вновь избираемый император Германии должен был созывать свой первый ландтаг.

Отто и Кунигунда взяли по бокалу шампанского с серебряного подноса. После танца, разгорячившего их обоих, холодное искрящееся вино казалось им напитком богов.

К супругам фон Мольтке подошел Гельмут Фишер в сопровождении Уве Хофмайера и телохранителей. Канцлер потряс руку фон Мольтке и церемонно обратился к Кунигунде:

— Разрешите вас пригласить?

Фишер тоже не был новичком в танце, и Кунигунда получала истинное удовольствие.

— Вчера Отто признался мне, — сказала она, — что никак не может решить, кого рекомендовать на должность шефа секретной службы… — Кунигунда почувствовала, как напряглась рука Фишера. — Я предложила ему одну кандидатуру, но он отверг ее, сказав, что вы обязательно воспротивитесь.

— Кого же вы рекомендовали? — весело спросил канцлер.

За непринужденностью его тона чувствовалась озабоченность.

— Майора Эрика Мюллера.

— Никогда не слышал о нем…

— Он работает у Отто в министерстве. Очень толковый специалист.

Канцлер пожал плечами:

— К сожалению, его имя мне ни о чем не говорит.

В этот момент музыка стихла. Фишер передал Кунигунду на руки мужу и вместе с Уве Хофмайером и телохранителями отправился дальше. Для кого-то ежегодный бал Красного Креста — самое большое развлечение сезона, но для канцлера Германии подобные мероприятия были работой — колоссальной по объему и весьма утомительной.

В два часа ночи Гельмут Фишер вместе с ближайшими членами кабинета собрался в Зинвеллтурме — круглой наблюдательной башне Бурга, построенной в начале XII столетия. С нее открывался восхитительный вид на Нюрнберг.

Все порядком устали. Поэтому холодное пиво, украшенная пучками петрушки нежная селедка, прямо-таки таявшая во рту, поднос с печеньем и пирожными были встречены с воодушевлением.

Встав с кружкой пива из-за огромного дубового стола, сохранившегося еще с тех времен, когда в Зинвеллтурме бражничали рыцари, несшие службу в замке, Фишер позвал Отто:

— Отойдемте к окну…

Фон Мольтке встал напротив Фишера. Они оба посмотрели в окно. Несмотря на ночное время, город совсем не казался спящим. Его широкие улицы были залиты светом, на них виднелось множество людей. Усиленные полицейские кордоны не смогли замкнуть праздник в стенах Бурга. Он выплеснулся наружу, растекся по городским улицам. То тут, то там взлетали в небо яркие цветные шутихи и петарды, громыхала медь уличных оркестров. Рестораны и пивные работали с полной нагрузкой.

— Кунигунда сказала, что вы отвергли предложенную ею кандидатуру Эрика Мюллера на пост шефа секретной службы. Почему?

Прежде чем ответить, Отто несколько секунд молча размышлял.

— Не потому, что между ними существуют… романтические отношения. Просто я считаю, что Эрик не тот человек, который нужен на этом посту. Может быть, лет через пятнадцать он наберется тех качеств, которые требуются для такой должности. Пока же из Эрика может получиться хороший полковник, средний генерал, но никак не руководитель секретной службы.

— А вы довольно-таки откровенны, — заметил канцлер.

— Я же не Талейран, который утверждал, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, — пожал плечами Отто.

С минуту они помолчали, исподволь наблюдая друг за другом. Потом Фишер сказал:

— Ладно, спасибо за прямоту.

И вернулся к столу.

Канцлер налил минеральной воды в стакан, отхлебнул и мрачно воззрился на Отто фон Мольтке:

— Почему вы считаете, что мне не стоит ехать в Лондон?

— Польские террористы!

— Так что же, мне из-за них надо запереться в железобетонном бункере и вообще не показываться в свете?

— В такие крайности ударяться не стоит, но определенные меры предосторожности принять, безусловно, необходимо. В первую очередь — резко ограничить количество зарубежных поездок.

— Но ведь группа Леха Мазовецкого ликвидирована! Или… вам известно о других?

— О других — нет.

— Мне кажется, вас гложут пустые страхи.

Фон Мольтке побарабанил пальцами по столу и неожиданно произнес:

— Я подозреваю, что на самом деле Лех жив и здоров. Как и его сообщники.

— Как?! О гибели Леха сообщили все газеты! Нет, это невозможно! — Несколько успокоившись, канцлер ровным тоном спросил: — У вас есть доказательства?

— Доказательств, к сожалению, нет. О том, что Лех не убит, мне говорит предчувствие. Хотите верьте, хотите нет. А газетные и прочие сообщения о том, что он застрелен, легко инспирировать. Не мне рассказывать, как просто управлять средствами массовой информации. Давай смотреть правде в глаза, — легонько ударил ребром ладони по столу фон Мольтке. — В Польше есть вполне здравомыслящие, влиятельные люди, принимаемые в лучшем обществе и отнюдь не презренные террористы, но заинтересованные в вашей смерти!

— Почему?

— Вы олицетворяете современную Германию — мощную, уверенную в себе, знающую, чего она хочет, и не позволяющую никому себя запугать. Они рассчитывают, что, лишившись канцлера, немцы лишатся и символа своей страны. А это повергнет их в длительную депрессию, надолго подорвет моральный дух…

— Понятно, понятно, — нетерпеливо замахал руками Фишер. — Я все прекрасно понимаю, но никакого отношения к моей поездке в Лондон это не должно иметь. Если те силы в Польше, о которых вы сказали, поймут, что какие-то террористические вылазки деморализовали меня и я носа не могу показать из своей страны, они решат: их цель достигнута. Канцлер Германии превращен в политический труп. Нет, я не брошу польским собакам эту кость!

— Гельмут! Помните, после того, как поляки обстреляли президентский дворец и уничтожили большую часть членов кабинета, вы сказали, что не забудете меня. Могу я теперь попросить вас об одолжении?

— Разумеется.

— Не ездите в Лондон!

— Я подумаю, — выдавил из себя Фишер. — Извините, Отто. У меня много дел.

Польша (Гданьск)

Палящая жара угнетала Гданьск. Стеснявший дыхание знойный, тяжелый, густой раскаленный воздух словно придавил город.

Покосившись на полицейского, Лех, заметив, что тот отвернулся, перебежал улицу на красный свет. Впрочем, даже если бы полицейский и обратил на него внимание, у стража порядка, наверное, не хватило бы сил даже свистнуть. Газеты сообщали, что подобной жары не зафиксировали даже самые древние летописи Гданьска.

Возле церкви Святого Луки лениво бил фонтан. Казалось, у воды больше нет сил струиться и она тоже изнемогает от усталости. В мутной густой зеленоватой жидкости, наполнявшей бассейн, плавали клочки бумаги и листья.

Зато в церкви было прохладно. Неслышно работали кондиционеры. По узкому проходу, разделявшему, словно прямой пробор, ряды потемневших от времени скамеек, Лех прошел прямо к алтарю. Опустился на бархатную подушечку и несколько минут молча простоял на коленях с молитвенно сложенными руками.

Выпрямившись, Лех бросил в стоявший у выхода ящик для сбора подношений пятизлотовую монету и, взглянув на часы, прибавил шагу. Понял, что все равно не успеет, и заметив такси, махнул рукой.

В машине было так жарко, что Лех буквально обливался потом. Он то и дело подносил платок к разгоряченному лбу, пока тот не превратился в мокрую тряпку. Брезгливо выбросив его, Мазовецкий вздохнул. Не слишком-то удачное начало.

Наконец такси затормозило у длинного углевоза «Познань». Судно собиралось в последний рейс в своей биографии. После него ему предстояло обратиться в груду металлолома. Учитывая это, хозяева «Познани» решили сэкономить на окраске. Во многих местах сквозь лохмотья зеленой краски проглядывали рыжие пятна ржавчины. Польский флаг, обвисший на главной мачте, весь вылинял и походил скорее на половую тряпку, не раз бывшую в употреблении.

Поднявшись по раскачивающемуся трапу на палубу, Лех обнаружил, что она совершенно пуста. Он дошел до рубки, осторожно спустился вниз по очень крутой металлической лестнице с узкими ступеньками.

В нешироком коридоре тускло светились лампочки, защищенные проволочной сеткой. Их свет, казалось, не столько рассеивал, сколько сгущал темноту. Леху приходилось долго рассматривать таблички на дверях кают, чтобы разобрать номера.

Наконец он нашел десятую каюту. Вытащив из кармана ключ, Мазовецкий отпер ее. Шагнув внутрь, сразу же отпрянул назад. Каюту освещало яркое солнце, а иллюминатор был наглухо задраен, отчего она успела превратиться в подобие средневековой камеры пыток.

— Черт, — выругался Лех. — Идиоты…

Он рванулся вперед и с трудом открыл иллюминатор. Слабое дуновение ветерка слегка ослабило нестерпимую жару.

Скрестив руки на груди, Лех стал терпеливо ждать. Тем временем судно начало потихоньку оживать. До слуха Мазовецкого донеслись усиленные мегафоном команды капитана. Лестницы «Познани» вздрогнули от грохота матросских башмаков. Последние тонны угля с грохотом падали в бункер.

Лех плотно закрыл за собой дверь и присел на краешек узкой матросской койки. Ему уже был приготовлен костюм моряка и большой запечатанный пакет. Мазовецкий нетерпеливо вскрыл его. Там лежала большая пачка денег и ирландский паспорт.

Лех послюнявил пальцы и стал считать. Вышло пятьдесят тысяч фунтов. Затем он раскрыл паспорт. С фотографии смотрело его собственное лицо. Выписан паспорт на имя жителя Лимерика Патрика О’Брайена. Шевеля губами, Лех заучил наизусть сведения о себе: родился в Лимерике сорок два года назад, холост, работал всю жизнь на судах. Сейчас нанялся на «Познань» моряком-инструктором.

Закрыв паспорт, Мазовецкий весело подбросил вверх тугую пачку британских банкнот. С такими деньгами можно было горы своротить!

Прозвучал резкий свисток, заработали дизели «Познани». Корпус потрепанного углевоза задрожал, и судно плавно отвалило от причала. За открытым иллюминатором раздались крики чаек. Время от времени то одна, то другая птица резко планировала к поверхности воды. Если ей везло, она взмывала вверх с выловленной рыбешкой или хлебной коркой в клюве.

«Познань» медленно поворачивалась другим бортом к солнцу. Каюту Мазовецкого накрыла тень. Вместе с ней сюда проник свежий ветерок, порывы которого налетали со стороны открытого моря.

Лех быстро надел аккуратно сложенную на койке матросскую форму. Она была сшита словно на заказ — синие брюки и отглаженная тельняшка плотно облегали его фигуру. Мазовецкий улегся на койку и блаженно потянулся. Через несколько минут по каюте разнеслось равномерное похрапывание террориста.

Германия (Бонн)

— Ты гарантируешь, что во время моего пребывания в Лондоне не произойдет никаких эксцессов? — спросил канцлер нового шефа службы безопасности. Он-таки прислушался к мнению Кунигунды и назначил на эту должность малоизвестного майора.

— Да, господин канцлер! — отрапортовал Мюллер. — В Лондон завтра вылетят пятьсот агентов секретной службы. Как только они приземлятся в Хитроу, сразу же начнут практически отрабатывать взаимодействие со своими британскими коллегами. Англичане вот уже несколько десятилетий сражаются с боевиками Ирландской революционной армии. Как те ни стараются, им не удается проводить такие террористические акции, которые заставили бы содрогнуться весь мир. И дело тут не в отсутствии желания, а в том, что британские агенты научились нейтрализовать этих самых опасных, опытных и убежденных террористов мира. — Заметив, что канцлер нахмурился, Мюллер осекся. Он нервным движением поправил узел галстука. — Одним словом, я ставлю голову за то, что все будет в порядке.

— Твоя голова… Что она значит, когда речь идет о моей безопасности, — проворчал канцлер.

— Я гарантирую вам — в мире не существует силы, которая была бы способна навредить вам! Наши возможности таковы, что мы можем нейтрализовать армию небольшого государства, не то что банду террористов! — Мюллер поиграл желваками. — И пусть это вам не нравится, но я повторяю: ставлю свою голову на отсечение, что ни один волос не упадет с вашей головы!

* * *

Громадное здание, больше похожее на крепость феодальных времен, находилось в ведении германской секретной службы. Нет необходимости уточнять, что оно днем и ночью охранялось бдительнейшим образом. Помимо вычислительного центра, штаба и других подразделений, в нем располагался кабинет шефа германской секретной службы.

Эрик Мюллер пересек его по диагонали и подошел к книжному шкафу. Полки были уставлены тяжелыми томами энциклопедии «Брокгауз и Эфрон», роскошно изданными сочинениями Гете, произведениями крупнейших немецких философов — Гегеля, Канта, Шеллинга.

Мюллер снял с полки томик «Науки логики» Гегеля. Протянув руку, нащупал скрытую за книгой кнопку и нажал на нее. Полки беззвучно отошли в сторону и открылась небольшая железная дверь, окрашенная в серую краску.

Эрик повернул ручку и оказался в узком коридорчике. Дойдя до лифта, рассчитанного всего на двух человек, он спустился вниз, в подземный гараж, где его поджидала синяя «порше».

Мюллер сел в машину и, нажав кнопку на дистанционном датчике, открыл ворота.

— Я еду к тебе, радость моя, — проговорил он в трубку радиотелефона.

* * *

— Ты рад тому, что я для тебя сделала?

— Рад?! Не то слово! Мне трудно описать свои чувства. Я просто на седьмом небе от счастья. Шутка ли — в сорок лет оказаться в одном из важнейших кресел Германии!

Мюллер чуть отстранился от Кунигунды. Ему хотелось получше рассмотреть ее тело, белевшее на тончайших розовых простынях. Он разглядывал ее белый торс, великолепный своей гармонией и завершенностью линий, и наконец сказал полушутя-полусерьезно:

— Ты создана на радость и счастье мужчинам!

Им очень не хотелось расставаться. Когда Эрик на прощание целовал ее, Кунигунда чувствовала, что для него сейчас не существует ничего, кроме ее бледных щек, белых зубов, прохладного лба и пальцев, тихонько скользивших по его лицу. Она сделала для Мюллера больше, чем могла любая другая женщина, и привязала к себе такими узами, которые могла разорвать только гибель одного из них.

Англия (Лондон)

Лех Мазовецкий не спеша шествовал по Друри-Лейн. Наблюдая за своим отражением в витринах магазинов, он с удовольствием отмечал, что совершенно растворился в лондонской толпе. Голубые джинсы, клетчатая рубашка, легкий бордовый жилет делали террориста совершенно неотличимым от коренных лондонцев.

Это был первый визит Мазовецкого в Лондон. Накануне он в течение трех часов штудировал карту британской столицы. Увидев строгий силуэт церкви Святого Павла — творения Иниго Джонса — он повернул направо и оказался в Ковент-Гардене. Поднявшись на второй этаж этого старого рынка, пошел вдоль торговых рядов. Вскоре Лех увидел красочную вывеску — «Томз Клоутинг».

Стеклянные двери разошлись в стороны. Лех прошел в отдел, где висели джинсовые куртки. Надел подходящую по размеру и подошел к зеркалу. Критически оглядев себя, Лех подумал и вставил в кармашек куртки белый платочек.

— Вам нравится? — услышал Лех вкрадчивый голос.

Обернувшись, он увидел хорошо сложенного мужчину лет пятидесяти с коротким ежиком волос. Голубые глаза выдавали его англосаксонское происхождение, но черты лица чем-то неуловимо напоминали поляка.

— Мне хотелось бы подобрать что-нибудь более яркое.

— Такого же размера? — склонил голову набок хозяин магазина.

— Да. Я собираюсь поехать в отпуск на Барбадос. И хочу приобрести такую куртку, чтобы в ней можно было выйти вечером.

— Пойдемте. Я покажу вам другие модели.

Они прошли на склад и остановились у длинного стенда, увешанного джинсовыми брюками и куртками, жилетами, юбками. Хозяин вопросительно посмотрел на Леха. Тот поднял вверх правую ладонь и растопырил четыре пальца.

— Я вас слушаю, — тихо произнес мужчина.

— Мне нужна полная информация о циркачке русского происхождения Вере Наумофф с того момента, когда она пересекла границу России и оказалась на Западе. Я должен знать все о компрометирующих эту женщину связях — половых, финансовых, деловых, любых других.

— Завтра приходите сюда. Возьмите вот это.

Хозяин магазина протянул Леху джинсовую куртку «Леви Страусс» пронзительно синего цвета.

— В самый раз для Барбадоса, — улыбнулся Мазовецкий.

Оплатив покупку в кассе у выхода из магазина, Лех спустился на станцию метро «Ковент-Гарден» и доехал до «Ламбет-Норт». Обогнув с северной стороны комплекс зданий вокзала Ватерлоо, он оказался на набережной Темзы, на которую выходил отель «Иден Хауз». Кивнув портье, поднялся на четвертый этаж. Аккуратно повесив только что купленную куртку на вешалку, включил телевизор и усилил звук. Транслировался футбольный матч между «Ливерпулем» и «Астон Виллой». Номер сразу же стал походить на футбольный стадион. Поморщившись от невообразимого шума, который создавали выкрики болельщиков, звуки многочисленных рожков, дудок, труб, хлопушек, барабанов, Лех подошел к окну и распахнул его.

Отсюда был хорошо виден Вестминстерский мост, длинный прямоугольник здания Парламента, Биг-Бен и шпили звонниц Вестминстерского Аббатства.

Англия (Аскот)

Когда до Аскота остались считанные мили, Вера решилась спросить:

— Как… отреагировала Мэри на твое решение развестись?

— Она восприняла эту весть удивительно спокойно. Впрочем, — подумав, добавил герцог Аттенборо, — удивительного тут мало. Дети давно выросли, после развода Мэри станет владелицей одного из крупнейших в Великобритании состояний, у нее будет где жить — несколько вилл и замков на выбор. Конечно, развод — не свадьба. Но жизнь есть жизнь!

Вера тесно прижалась к Лоуренсу. Герцог взял ее узкую тонкую руку в свою ладонь и не выпускал до тех пор, пока «роллс-ройс» не остановился у трибун ипподрома.

Стоя рядом с Лоуренсом, Вера то и дело косилась направо. Там расположилась королева, принц Уэльский с женой и детьми; его брат, принц Эндрю со своей супругой Сарой и целым выводком детей; принцесса Анна. Как всегда, именно она была в центре всеобщего внимания. Вера вычитала в газетах, что репортеры «Таймс», «Дейли Телеграф» и «Дейли Миррор» арендовали вскладчину вертолет специально для того, чтобы наблюдать за Анной с воздуха, так как вход на трибуну, где находилась королевская фамилия, был возможен только по пропускам, выдаваемым Букингемским дворцом, и закрыт для журналистов.

Анна стояла рядом со своим мужем Марком Филипсом. Это было их первое совместное появление на людях после почти трехмесячной разлуки. Букингемский дворец хранил упорное молчание о ее причинах, но охотники за сенсациями до всего докопались. Анна переживала очередной роман. На этот раз — со своим телохранителем. Хотела даже разводиться с Филипсом. Но теперь все наладилось. Или вмешалась королева Елизавета?

Королевская трибуна походила на ухоженный цветник. Женщины были одеты в яркие платья и широкие шляпы. На мужчинах — черные фраки и цилиндры. У многих гвоздики в петлицах.

Вера для этого случая надела нежно-лиловое платье и бирюзовую шляпку. Мужчины откровенно любовались ею, глядя в бинокли.

Звон колокола возвестил о том, что дан старт забегу. Земля содрогнулась от топота копыт. Мимо королевской трибуны вихрем промчались сорок лошадей. Жокеи нещадно нахлестывали их, стараясь с первых же метров вырваться вперед. Вера не заметила, как ее охватил азарт скачки. Не помня себя от восторга, она изо всех сил хлопала в ладоши, поощряя жокея в зеленой куртке и белом шлеме, опередившего остальных на целый корпус. Он скакал на необычайно красивом арабском жеребце, хвост которого развевался по ветру, как полковое знамя. Маленькие уши были плотно прижаты, большие глаза с густыми ресницами смотрели прямо перед собой, ноздри ритмично раздувались. Скакун, почти не снижая темпа, вошел в поворот. Теперь жокей в зеленой куртке оторвался от остальных еще на корпус. Трибуны, притихнув, следили за перипетиями борьбы.

— Мадам, — почтительно наклонился к уху Веры одетый в синюю куртку с золотой эмблемой «Ройал Аскот» на груди служитель, — одна дама добивается срочной встречи с вами.

— Пусть подождет до конца скачек, — отмахнулась циркачка.

Трасса изобиловала крутыми виражами. Некоторые лошади, нещадно подхлестываемые наездниками, не могли вписаться в повороты. Они либо падали на изумрудную траву, либо сбрасывали седоков и неслись дальше в гордом одиночестве. Поскольку бежать без груза на спине было значительно легче, эти одиночки вырывались вперед и скакали бок о бок с лидером — арабским скакуном.

Конь и всадник слились в единое целое. Они неудержимо приближались к финишу. Остальные ездоки понукали своих лошадей, отчаянно пытаясь догнать лидера. Одному из них, в красной куртке, это почти удалось. Его длинноногая лошадь, помесь английской и арабской пород, стала настигать арабского скакуна. Трибуны разделились. Одни болели за жокея в зеленой куртке, другие — за наездника в красной. С каждым мгновением разрыв сокращался. Жокеи вовсю нахлестывали жеребцов.

Если бы финишный створ располагался в нескольких метрах дальше, жокей в красной куртке торжествовал бы победу. Но он начал разгоняться слишком поздно. Арабский скакун пришел к финишу первым, хотя преимущество его сократилось до полуметра.

Жокей-победитель принимал поздравления. Соскочив на землю, он крепко держал поводья. Жеребец, все еще переживавший перипетии скачек, нервно переступал с ноги на ногу и вздрагивал, когда неподалеку от него вспыхивали блицы фотоаппаратов.

К победителю степенно шел высокий араб в длинной белой рубахе до пят. На голове у него развевалась на ветру клетчатая косынка, перехваченная двойным круговым черным шнуром, прошитым золотыми нитками.

— Шейх Ахмад Хомуд Аль-Джабер Аль-Сабах, — кивнул в сторону араба Лоуренс Аттенборо. — Президент Олимпийского комитета Кувейта. Это ему принадлежит выигравший скачку жеребец — Саклавиа.

Двое служителей «Аскот Ройал» поднесли шейху приз — серебряное блюдо. Довольная улыбка раздвинула его полные губы. Сверкнули ослепительно-белые зубы и смешно оттопырились черные усики. Но уже в следующее мгновение лицо Ахмада Хомуда Аль-Джабера Аль-Сабаха приняло чопорно-постное выражение — маска, которую члены правящей в Кувейте фамилии носили на людях.

— Мадам, женщина, которая ждет вас, просила напомнить о себе, — услышала Вера голос служителя.

— Лоуренс, я на минуту отойду.

— Буду ждать тебя, дорогая, — кивнул герцог Аттенборо и завязал оживленный разговор с герцогом Веллингтоном и лордом Расселом.

Служитель провел Веру к выходу. Навстречу им шла длинноволосая брюнетка в шортах, блузке с короткими рукавами и в мексиканском сомбреро на голове. Пол-лица брюнетки закрывали дымчатые очки. На худой шее болтались нелепые бусы — шнурок с нанизанными на него кусочками дерева и камешками. Вера внимательно вглядывалась в лицо женщины. Где-то она с ней встречалась…

— Вы стараетесь меня припомнить? Не можете? Вспомните лайнер польской авиакомпании «ЛОТ». Рейс Кабул-Варшава-Лондон, и двое поляков — бортпроводница и ее друг — превративший вас в живой щит, — тихо сказала женщина.

Вера отшатнулась от нее, но Анна властно схватила циркачку за руку:

— Отойдемте в сторонку. Нечего здесь маячить…

Они встали рядом с палаткой, под тентом которой двое пакистанцев бойко торговали «Пепси-колой», гамбургерами, горячими сосисками — «хот-догами», пиццей и крекерами.

— Я хотела бы поставить в парламентском офисе вашего будущего мужа новый телевизор.

— Мне кажется, вам лучше обратиться по этому поводу непосредственно к нему, — покачала головой Вера. — Сейчас он занят, но вы можете зайти в приемные дни и…

— Нет. Мне нужны только вы и никто другой, — перебила ее незнакомка. — Видите ли… этот телевизор… как бы вам сказать, он… не совсем обычен. Одним словом, я бы хотела, чтобы вы сделали своему жениху подарок… и проследили за тем, чтобы его внесли в офис.

— Что вы хотите этим сказать… что значит «не совсем обычный телевизор»? — слегка побледнела Вера.

— Дорогая Вера! — задушевным тоном произнесла незнакомка. — Речь идет о дружеской услуге. Вы оказываете ее мне, а я — вам…

— Не желаю оказывать вам никакой услуги, — резко произнесла Вера. — Я вас не знаю и знать не хочу. Оставьте меня в покое и больше не подходите!

Она вскинула голову и зашагала обратно к королевской трибуне. Анна Карбовская нагнала ее.

— Не советую совершать опрометчивых действий. История вашей любви с лордом Уорбертоном действительно романтична. Но вот шашни с Франсуа Тюренном, Джованни Моруа, с Максимом Берси и столетним старцем, банкиром Мишелем Вальманом могут здорово вам повредить. Имейте в виду, у меня есть интересные фотографии. Будете упрямиться — я колебаться не стану. Тут же покажу их герцогу. Надеюсь, догадываетесь, чем это пахнет! Полагаю, припомнив меня, вы в полной мере отдаете себе отчет в том, что и на этот раз ни я, ни мой партнер не станем колебаться в выборе средств…

Вера закрыла лицо руками и несколько секунд стояла так совершенно раздавленная. Ей казалось, что, полюбив Лоуренса Аттенборо, она начнет новую жизнь — чистую, светлую, полную радости и счастья. Но прошлое властно схватило ее своими когтями. После слов незнакомки Вере показалось, что ее оплевали с ног до головы…

— Да уберите же вы руки от лица! — жестко усмехнулась Карбовская. — На вас смотрят.

Руки Веры безвольно упали вниз.

— Договорились?

Вера кивнула и заспешила к королевской трибуне.

— Я вам позвоню! — прозвучал вдогонку голос брюнетки.

Дойдя до входа, Вера обернулась. Дамы в сомбреро и след простыл. Она словно провалилась сквозь землю. Наумова добралась наконец до трибуны. От нанесенного ей беспощадного удара циркачку бил озноб.

— Тебе холодно? — заботливо спросил герцог.

Он наклонился, поднял брошенный кем-то плед, расправил его и укутал плечи Веры. Наумова с трудом изобразила на лице улыбку. Ее губы дрогнули:

— Спасибо, дорогой!

Смотреть в глаза Лоуренсу она не могла. У нее было такое чувство, словно она уже совершила предательство по отношению к нему.

— Я, пожалуй, пойду домой, — с трудом переводя дыхание, проговорила она и подумала, едва сдерживая слезы: «Я как рыба, выброшенная на берег».

— Да, дорогая, — откликнулся герцог. — А я останусь. Ты же знаешь — такое зрелище бывает лишь раз в году. А вечер мы проведем в ресторане. Хорошо?

— Да.

Вере хотелось уйти как можно скорее. Она опасалась, что не выдержит и разрыдается у всех на глазах.

— Какой ресторан ты предпочитаешь — итальянский, французский, австрийский? Или, быть может, попробуем восточную кухню?

Вера чуть было не сказала: «Мне все равно», но вовремя сообразила, что такой ответ заставит герцога перебирать различные варианты, а значит, она не скоро покинет скачки.

— Я соскучилась по французской кухне, — выдавила она.

— Ну вот и замечательно, — просиял герцог. — Отдохни, успокойся. К вечеру ты должна быть в отличной форме. Надень, пожалуйста, новое красное платье и бриллианты, которые я тебе подарил!

Вера торопливо кивнула и помчалась к выходу. У нижней трибуны она услышала робкий голос:

— Здравствуйте, мисс Вера!

Удивленно обернувшись, циркачка увидела Сесиля Уорбертона. Молодой лорд смотрел на нее восхищенными глазами.

Грудь Веры бурно вздымалась. Сесиль Уорбертон напомнил ей о тех днях, когда с позорным грязным прошлым было покончено, и перед ней раскрывалась безоблачная перспектива. Суровая действительность безжалостно насмеялась над наивными упованиями Веры, но Провидение не оставило ее, и на смену поклонению лорда Уорбертона пришла испепеляющая страсть герцога Аттенборо. Как оказалось, судьба подарила ей видимость счастья лишь для того, чтобы в очередной раз посмеяться над ней. И каждый раз разочарование становилось все более страшным.

— Вы не хотите говорить со мной, мисс Вера. Почему вы молчите? — грустно вымолвил молодой человек. — Почему?! — Он кусал губы, потом с трудом вымолвил: — Неужели потому, что я… безумно люблю вас, всегда любил и буду любить до самой смерти?

Вера в полном смятении посмотрела на Сесиля. За какой-то один час ей пришлось пережить и перестрадать столько, сколько она не перечувствовала за всю жизнь.

— Ты в самом деле любишь меня? — наклонилась Вера к Сесилю.

— Больше жизни! — горячо воскликнул сын лорда Генри. — Я знаю, отец отказался от вас из-за матери и сильно страдает. Но если бы вы полюбили меня, я ни за что в жизни не отпустил бы вас!

— Твой отец правильно сделал, оставив меня. И твоя мать — мудрая женщина, — смиренно проговорила Вера. — Я желаю тебе добра, Сесиль. Искренне желаю! А меня забудь навсегда. Я способна приносить людям — и себе самой — только несчастье. Это рок. И судьба. Ничего тут не поделаешь.

Она наклонилась, поцеловала Сесиля в лоб, круто повернулась и, не оглядываясь, побежала к выходу. «Если хотя бы этот невинный мотылек не обожжет крылышки о мой адский огонь, я буду счастлива!» — кусая губы, думала она.

* * *

Миновала неделя после встречи Анны с Верой.

Карбовская встретилась с Мазовецким на Трафальгарской площади. Она уже издали увидела плотную фигуру Леха и направилась прямиком к нему. Стюардесса надела джинсовую юбку до колен, белую кофточку в красный горошек и яркий шейный платок бирюзового цвета и ничем уже не напоминала женщину в сомбреро с нелепыми бусами.

— Ты сегодня особенно хороша! — восхищенно произнес Лех.

— Как наши дела? — пропустила мимо ушей комплимент Анна.

— Телевизор с ракетой уже в офисе герцога. Ты здорово обработала эту Наумофф. Все прошло как по маслу.

— Она меня беспокоит, — вздохнула Анна. — Глаза у нее бегали. Боюсь, как бы в последний момент циркачка не выдала нас…

— Не думай об этом! — оборвал ее Мазовецкий. — Мы сделали все, что могли. В конце концов, мы люди, а не боги. — Он отхлебнул пива. Анна взяла жестянку «Кока-колы». — Пусть будет то, что будет. Нам надо думать о другом.

— О чем?

— О себе.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, Анна, мы не международные террористы, которым некие господа пообещали положить на открытые в швейцарских банках тайные счета по несколько миллионов долларов за удачно выполненную операцию. Мы — смертники. Нам спасли жизнь, потребовав взамен устранить канцлера Германии. Торг очень выгодный, — усмехнулся он, — заказчики убийства не рискуют ничем и не платят ни копейки. Если нам не повезет, нас просто расстреляют. А если улыбнется удача, постараются ликвидировать свои же «доброжелатели».

Он выразительно щелкнул пальцами.

— Ты считаешь, они не заплатят нам и не предоставят возможность укрыться в безопасном месте? — опустила голову Анна.

— А как бы ты поступила на их месте? Кому нужны такие свидетели?!

— Что же делать?

Голос Анны задрожал от отчаяния.

— Я не вижу выхода. Если «доброжелатели» смогли уберечь нас от неминуемого расстрела, то им тем более не составит никакого труда добраться до нас в любой точке земного шара. Но не надо вешать носа! — неожиданно бодро произнес Лех. — Они — не боги, и не всесильны. К тому же, я подозреваю, после гибели Фишера в Польше заварится такая каша, что некоторое время им будет не до нас. А потом, вспомни о судьбе нацистских преступников. После войны они удачно укрылись в Латинской Америке. За ними охотилась самая могущественная разведка в мире — израильская «Моссад» — но из нескольких тысяч нацистов израильтянам удалось схватить лишь одного Адольфа Эйхмана. Сомневаюсь, что наши доморощенные разведслужбы окажутся лучше «Моссада»!

Анна задумчиво тянула через трубочку «Кока-колу». Она вступила в организацию Леха Мазовецкого, воодушевленная искренним желанием убить злейшего врага Польши — Гельмута Фишера. Она, Лех и все остальные — кроме Бронислава Герека, показавшего себя трусом и подонком — были готовы отдать за это свои жизни. А теперь им навязали совсем другую игру. Цель была та же, но правила кардинально изменились!

— Я попытался поставить себя на место тех, кто захочет поохотиться за нашими головами. И пришел к следующим выводам: в Океанию соваться не стоит. Там скрывался Тадеуш. Они решат, что и мы последуем его примеру. Южная Америка отпадает — маршрут нацистских преступников стал слишком популярным, им сейчас пользуются многие. Южная Африка тоже накрылась — там победили черные, белым преступникам путь туда заказан. Я думал о Кении — но она слишком близко от Европы, об Австралии — но она соседка Океании и опять-таки место приюта нацистов. Еще пива! — крикнул он, подняв вверх руку.

Через минуту официант поставил перед Лехом пенящуюся кружку холодного «Гиннесса».

— И все-таки в мире есть местечко, где мы сможем затаиться. Нас будут искать в трущобах крупных городов, в сельве Амазонки, на уединенных виллах в горах Швейцарии и Чили, а мы тихо затаимся, — он перегнулся через столик и шепнул на ухо Анне, — в Гданьске. Бывшем вольном городе Данциге.

— Ты с ума сошел! — Анна стукнула ладошкой по столу и смерила любовника презрительным взглядом. — Лучше сразу идти с повинной в полицию. Может быть, в награду предоставят возможность подобрать себе камеру почище.

— Я выбрал этот вариант, просчитав и отвергнув все остальные, — укоризненно покачал головой Мазовецкий. — Ты же неглупая девчонка, Анна. Должна понимать, что современный мир похож на аквариум. Через его прозрачные стенки отлично видны все барахтающиеся в нем рыбешки. Даже вскарабкавшись на Тибет, ты будешь отлично видна в Варшаве.

— А из Гданьска я там видна не буду? — саркастически расхохоталась стюардесса.

Лех отхлебнул пива.

— Как раз того, что лежит под носом, люди обычно не замечают. Сыщики не смогут отказаться от стереотипа. По их мнению, преступник сломя голову несется прочь от места преступления. Походя на извивающегося червя, он норовит забиться в самую узкую, самую дальнюю, самую недоступную щель. И пока нас будут искать в этих экзотических убежищах, мы спокойно пересидим самое напряженное время в Гданьске. Я не исключаю, что полицейская экспедиция в Тибет вернется не с пустыми руками. Возможно, им удастся отловить легендарного «снежного человека». Но к тому времени о нас совершенно забудут. С новыми паспортами и биографиями мы начнем новую жизнь. И верю, что добьемся успеха!

— Это слишком фантастично. Все рассчитано на везение. А если не повезет? А случайности? От них никто на свете не застрахован!

Лех погладил вздрагивающую руку Анны. — С подлинными паспортами, которыми я располагаю, и деньгами, которые у меня, слава Богу, остались, нам бояться абсолютно нечего. Главное — не забыть, что я — Стефан Тыминьский, а ты — Малгожата Заславская-Тыминьская. Дом в Гданьске на это имя уже приобретен. Для соседей мы — моряк загранплавания и буфетчица с того же судна. Долгие месяцы плавания в тропиках сблизили нас, но лишили здоровья. Мы решили осесть на родине — благо средства позволяют. Верь мне, Анна, — энергично воскликнул он, — все будет отлично. Ты меня поняла? — тревожно заглянул он ей в глаза.

Лех был не шутку встревожен продолжительным молчанием женщины.

— Да, — безвольно кивнула Анна и встала. — Я поеду прямо в Хитроу.

— Все будет отлично! — как заклинание повторил террорист.

Но, как ни старался он придать своему голосу непоколебимую уверенность, это у него не получилось. В глубине души сам Лех понимал: вероятность успеха ничтожно мала.

Германия — Англия (Бонн-Лондон)

Продуманный Эриком Мюллером до деталей механизм обеспечения безопасности канцлера был задействован еще в боннском международном аэропорту. Перед взлетом правительственного самолета аэропорт был оцеплен солдатами и агентами секретной службы. Возле посадочной полосы развернули зенитные артиллерийские и ракетные установки. Их радары непрерывно прощупывали воздух в поисках любых враждебных летательных аппаратов.

Черный «мерседес» канцлера в сопровождении десятка автомобилей охраны прибыл в аэропорт из президентского дворца и сразу же подъехал к самолету. Никаких предполетных пресс-конференций не устраивалось.

Аэробус канцлера был многократно проверен и перепроверен. Ни бомб, ни взрывчатки, ни скрытых дефектов систем и механизмов не обнаружили. Как только канцлер вошел в салон, заработали мощные турбины, и после короткого разбега лайнер круто взмыл в небо. Минуту спустя в воздух поднялась пятерка истребителей германских ВВС. Один полетел впереди, по два истребителя заняли свои места слева и справа от аэробуса.

В это время в воздухе уже находилось два германских самолета типа «АВАКС». Размещенные на них системы раннего оповещения и предупреждения чутко зондировали пространство в радиусе пяти тысяч километров. Десятки установок ПВО и эскадрилий истребителей-перехватчиков находились в состоянии повышенной боевой готовности. Если бы на горизонте появились враждебные самолеты или ракеты, они были бы сразу же уничтожены.

Но полет протекал благополучно. Пока канцлер обсуждал детали предстоящих переговоров с Уве Хофмайером и своими ближайшими помощниками, аэробус и сопровождавшие его истребители быстро приближались к берегам туманного Альбиона. Над Ла-Маншем к ним присоединились семь британских истребителей. Они окружили канцлерский аэробус, как пчелы свою царицу, и проэскортировали его вплоть до бетонных дорожек Хитроу.

В целях безопасности никаких торжественных встреч, короткого военного парада и обхода строя почетного караула в Хитроу тоже не было. Показавшись в окружении агентов секретной службы, прикрывавших его своими телами, на верхней ступеньке трапа, Гельмут Фишер быстро спустился вниз и сел в бронированный лимузин с пуленепробиваемыми стеклами. Взвыли сирены машин охраны и сопровождения. Миновав жидкую цепочку людей, махавших английскими и немецкими флажками, кортеж помчался по направлению к германскому посольству. На время официального визита Гельмута Фишера в Великобританию оно стало его резиденцией.

Люди Эрика Мюллера вместе с опытнейшими специалистами Интеллидженс сервис целую неделю дотошно осматривали буквально каждый кирпичик здания посольства. В поисках взрывных устройств, тайников с баллончиками отравляющих газов и другими опасными предметами были перерыты даже находившиеся за оградой посольства лужайки и газоны.

Как только лимузин канцлера въехал на территорию германского посольства, у ворот заняли свои посты двадцать пять автоматчиков. Агенты в штатском рассыпались вдоль металлической ограды, встали у деревьев. На плоской крыше посольства разместились снайперы.

Район в радиусе трех километров был оцеплен полицейскими. Накануне жителям попавших в «запретную зону» домов были выданы специальные пропуска. Лишь после предъявления их пускали в собственные жилища. Предварительно полицейские обыскивали пакеты, свертки и сумки.

Над зданием посольства постоянно висели два-три вертолета королевских ВВС. Пилоты и снайперы, разместившиеся на вертолетах, то и дело подбадривали себя чашечками черного крепчайшего кофе из термосов и специальными таблетками.

«Если хоть пушинка упадет на Гельмута Фишера, я вас вышвырну на улицу без выходного пособия», — так напутствовал их лорд Каррингтон. Все знали, что шеф Интеллидженс сервис слов на ветер не бросает.

Польша (Варшава)

Варшава бурлила. Летучие митинги возникали то в одной, то в другой части города. Выступавшие на них ораторы, люди разных политических убеждений, профессий, возрастов, сходились в одном: в нынешней сложной обстановке польское правительство не справляется со своими обязанностями. Оно должно быть заменено. Словно из-под земли, появились тысячи однотипных плакатов: «Долой правительство! Пусть к власти придут новые люди!»

Полиции было дано распоряжение разгонять подобные митинги. После того, как несколько десятков тысяч людей было «обработано» резиновыми дубинками, полито водой из брандспойтов, а зачинщики брошены в полицейские машины и увезены, на улицах воцарилось спокойствие.

Но оно оказалось обманчивым. Буквально через день тишина взорвалась еще более мощными выступлениями протеста. Стихийные митинги притягивали к себе людей, словно ульи пчел. Толпы росли на диво быстро, приобретая устрашающие размеры. Это сделало полицию нерешительной. Бороться с сотней крикунов — одно дело. Но десять тысяч смутьянов — совсем другое. Пока полиция колебалась, митингующие толпы сорвались с места и, словно по команде, двинулись к центру города.

По тротуарам рядом с ними струились потоки более осмотрительных граждан, которые оказывали митингующим поддержку оскорбительными для правительства выкриками.

Перед правительственной резиденцией десятка два рабочих сооружали трибуну. Полицейские, поддерживавшие порядок на площади, попробовали было сломать то, что успели построить, но один из рабочих угрожающе крикнул:

— Не мешайте, отойдите в сторону! Я бы на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем мешать нам! Сегодня мы строим трибуну, а завтра… завтра, быть может, наш лидер станет править Польшей! И тогда всем вам не поздоровится!

Полицейские переглянулись. Они не знали другой профессии. Если их выгонят на улицу, сами они и их семьи останутся без куска хлеба…

Стражи порядка отошли в сторону и ограничились лишь наблюдением за происходящим.

Площадь стремительно заполнялась людьми. Над головами реяли красно-белые польские флаги с орлом. Из толпы раздались выкрики:

— Долой правительство! Пусть новые люди встанут у руля власти!

Неожиданно крики стихли. У северного края площади показался автомобиль — черная «полония». Он стал медленно продвигаться по направлению к трибуне. Люди неохотно расступались. Но потом толпа окружила автомобиль так плотно, что тот был вынужден остановиться.

Ежи Вайда вышел из машины. Его губы были плотно сжаты, брови нахмурены. Вайду подхватили на руки и торжественно пронесли через всю площадь на трибуну. Взойдя на постамент, Вайда наметанным глазом понаторевшего политика внимательно оглядел толпу. Взгляд его наткнулся на маленького мальчика, пришедшего на площадь вместе с отцом. На вид ему было не больше четырех лет.

Вайда сошел с трибуны, протолкался к мальчику и, властно протянув к нему руки, поднял в воздух. Словно драгоценную ношу, донес до постамента.

Толпа притихла. Вайда высоко поднял ребенка над головой:

— Смотрите, поляки, на этого мальчика! — Голос его, усиленный множеством мощных динамиков, походил на громыхание грома. — У его родителей — работящие руки, умные головы, огромное желание сделать свою жизнь счастливой. И что же мешает этой семье жить? У каждого народа есть своя национальная идея. У нас она тоже есть. Это идея великой, подлинно независимой и процветающей Польши. Но наше правительство не способно ее выразить! — Вайда поставил мальчика на трибуну и яростно рассек воздух рукой. — Оно — вяло, безвольно, апатично. И не видит народа!

Толпа отозвалась глухим гулом. «А теперь, — лихорадочно думал Вайда, — пришла пора бросить им главное!»

— Все, что нужно полякам, чтобы жить счастливо — это патриотическое правительство, понимающее свой народ и уважающее его. То, которому вы сможете доверять! Да здравствует правительство народного доверия!

В ту же секунду активисты националистической партии, рассыпавшиеся по площади, принялись дружно скандировать:

— Долой правительство! Да здравствует патриотическое правительство народного доверия! Да здравствует националистическая партия!

Люди, собравшиеся на площади, практически не представляли, чего же они хотят. Они были просто раздражены или озлоблены жизнью. Их недовольство выражалось довольно туманно. Теперь же им объяснили, кто конкретно виноват в их бедах, и подсказали выход из кризиса. Вайда ощущал, как лозунги, скандируемые его сторонниками, постепенно подхватываются всеми остальными.

— Да здравствует правительство Ежи Вайды! Вайда, веди нас! — стали выкрикивать заключительные слова составленного накануне сценария сторонники лидера националистической партии. Разгоряченные люди охотно подхватили их. Через несколько минут от крика: «Вайда, Вайда, Вайда!» стало закладывать уши.

Звука выстрела никто не услышал. Пуля калибра 7,62 пробила навылет правое плечо Вайды. «Это — конец», — успел подумать он, прежде чем рухнуть на помост трибуны.

Англия (Лондон)

Томас Честер оказался неподалеку от входа в свой магазин в тот момент, когда в него вошел Лех Мазовецкий в своей ярко-синей куртке из джинсовой ткани.

Честер бросился к нему:

— Я смотрю, вам понравилась покупка, мистер… мистер?..

— О’Брайен.

— Да-да, мистер О’Брайен. Могу ли я чем-нибудь помочь на этот раз?

— В прошлый раз я сглупил. Мне следовало бы купить джинсовый костюм, — улыбнулся Лех. — Так что сегодня мне надо подобрать брюки в тон куртке.

— Пожалуйста, пожалуйста, — взмахнул рукой Честер.

Он работал агентом польской разведки в Лондоне вот уже пятнадцать лет. Сын англичанки Оливии Честер и офицера связи польского правительства в изгнании Казимира Косьцинского был завербован еще резидентурой Польской Народной Республики. Вместе с ее движимым и недвижимым имуществом и картотекой он перешел в собственность внешней разведки Демократической республики Польша.

— Мне нужно двести тысяч фунтов, — без обиняков приступил к делу Лех.

Томас Честер закусил губу. Полковник Витас Стягны, значившийся в официальных справочниках «собственным корреспондентом независимой польской ежедневной газеты „Жолнеж Солидарности“» в Лондоне, приказал ему оказывать «ирландцу» всяческую помощь и поддержку. Но величина суммы смутила его.

— Мне нужно запросить руководство, — поколебавшись, ответил он.

— Двести тысяч фунтов. Я жду.

Честер воровато оглянулся. Он уже тридцать лет работал на Польшу и мог десятки раз попасться в лапы британской контрразведки. Если этого до сих пор не произошло, то лишь потому, что, несмотря на вздорный характер, Честер был крайне осторожен и осмотрителен. «Из-за этого мерзавца я рискую своей шкурой, — с ненавистью покосился на Леха Томас. — Наш разговор так легко подслушать! Стоит кому-нибудь сообщить в полицию, и ребята из „Бритиш Каунтер-интеллидженс“ будут здесь через три минуты!»

— Приходите завтра. В то же самое время…

Не сумев закончить фразу, Честер захрипел. Вцепившись ему в горло своими сильными пальцами, Лех с наслаждением душил его. Лишь когда в уголках рта Томаса показалась белая пена, Мазовецкий немного ослабил хватку.

Шатаясь, Честер направился в свой кабинет. «Хорошеньких людей подсылает ко мне полковник Стягны!» — подумал он и через минуту вернулся с чеком на предъявителя. Лех скользнул по нему глазами: лондонское отделение «Бэнк оф Америка». Солидный банк! Там не будут задавать лишних вопросов.

С презрением покосившись на Честера, Лех выхватил у него из рук чек и был таков.

* * *

— Я хотел бы присутствовать на твоем последнем выступлении.

Руки Веры, взбивавшей и расчесывавшей золотистые кудри, на мгновение застыли.

— Не надо. Я буду волноваться.

— Как знаешь… — Лоуренс Аттенборо стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Тогда я вообще не понимаю, зачем это тебе надо. Все равно через неделю ты станешь герцогиней Аттенборо.

— Я отдала цирку несколько лет жизни. Хочется закончить карьеру с гордо поднятой головой.

Вера посмотрела на себя в зеркало. Овал лица в обрамлении непокорных золотистых кудрей был восхитителен. Впечатление портили лишь глаза. Десять дней назад в них прочно поселилась тревога. «Надо сказать Лоуренсу. Но не сейчас, а то он не пустит меня в цирк…» — подумала Вера.

* * *

Эрик Мюллер и лорд Каррингтон потратили более часа на то, чтобы проложить маршрут движения машины канцлера Германии от германского посольства до Даунинг-стрит, 10 и обратно. Когда они утвердили окончательный вариант, намеченная трасса была срочно оцеплена полицейскими и агентами германской и британской служб безопасности. Несколько машин, оснащенных специальными высокочувствительными приборами, медленно проехались по ней. Никаких бомб, мин, пакетов со взрывчаткой обнаружено не было.

После этого было дано «добро» на проезд. Из ворот германского посольства на улицу выскочили два «БМВ», набитых агентами, у каждого из которых в руках был либо автомат, либо пулемет. Не мешкая, следом за ними выкатился «ягуар» Интеллидженс сервис. Только после этого на улицу выпустили бронированный «мерседес» Фишера. Следом за ним, словно приклеенные, мчались еще два «БМВ».

Средняя скорость движения кортежа автомобилей достигала сто двадцати километров в час. Шоферы слегка притормаживали лишь на особенно крутых поворотах. Мюллер и Каррингтон были солидарны: чем выше скорость движения, тем меньше вероятность успешного террористического акта.

Когда до резиденции британского премьер-министра оставалось не более трех километров, по всем машинам разнеслось предупреждение: «Внимание! На улицах много людей!»

Полицейские в черных касках с трудом сдерживали тысячи людей с германскими флажками, портретами и фотографиями Фишера в руках, которые теснились по краям тротуаров.

Заметив их, сидевший вместе с канцлером на заднем сиденье «мерседеса» Уве Хофмайер довольно улыбнулся. Эти манифестации добрых чувств были целиком и полностью делом его рук. Подготовка обошлась германской казне в кругленькую сумму: пришлось устраивать бесплатные банкеты, снимать крупнейшие кинозалы Лондона для показа лучших германских

В тот момент, когда автомобиль канцлера слегка притормозил, сворачивая на Нью-Оксфорд-стрит, в ветровое стекло «мерседеса» полетела граната.

Молодого худого брюнета, метнувшего ее, одновременно заметили агенты, размещавшиеся в «ягуаре» и в том «БМВ», что следовал за автомобилем Гельмута Фишера. Они одновременно опустили стекла, просунули в окна дула пистолетов, автоматов и пулеметов и нажали на спусковые крючки.

Граната разорвалась на капоте канцлерского автомобиля. Пространство в радиусе ста пятидесяти метров наполнилось гудящими осколками.

* * *

Лех сидел в номере отеля перед телевизором и довольно потирал руки.

Порция крэка, которой оказалось достаточно, чтобы заставить молодого испанского наркомана, пробавлявшегося в Лондоне случайными заработками кинуть гранату в автомобиль канцлера, обошлась Леху в сорок фунтов. Он мысленно вычел эти сорок из двухсот тысяч. Потом прибавил к получившейся цифре те деньги, которые остались у него после оплаты работ по переоборудованию телевизора «Сони» в портативную ракетную установку и размещения ее в парламентском офисе Лоуренса Аттенборо. «Нам в Польше много денег не потребуется, — решил Лех. — Лучше положить большую часть в банк под высокие проценты. Лет через пять мы станем по-настоящему богатыми людьми!»

* * *

Несмотря на то, что тело испанца было изрешечено градом пуль, прибывшим на место происшествия криминалистам удалось склеить его разорванный паспорт. Он принадлежал Леху Мазовецкому и был выдан Варшавским полицейским отделением шесть лет назад. Штампик паспортного контроля Лондонского порта Лех вырезал из ученической резинки.

Мазовецкий полагал, что после покушения работники германской службы безопасности решат, что сгустившаяся над головой их канцлера польская гроза наконец-то разразилась. И теперь их бдительность наверняка притупится.

Меры безопасности должны быть смягчены и под напором британского общественного мнения. Вслед за экстренным выпуском новостей и интервью с польским министром внутренних дел, который клятвенно уверял, что Лех Мазовецкий был убит при попытке арестовать его на конспиративной квартире в Польше, передали репортаж с места проведения демонстрации под лозунгом: «Кровожадный канцлер — вон из старой доброй Англии!» и «Нет фишеровским охранникам-убийцам!» Стреляя в террориста, британские и германские агенты убили восемь и ранили более сорока прохожих, единственная вина которых состояла в том, что они случайно оказались поблизости от испанца…

Устроенный Лехом кровавый спектакль полностью удался.

* * *

Джон Линекер мрачно грыз ногти. Представление продолжалось уже почти час. Вскоре на арену должна была выйти Вера Наумофф — в последний раз в жизни. А Джон все еще не придумал способа посрамить ее в глазах зрителей. Его об этом попросила леди Уорбертон, с которой Линекер был связан далеко не платонически.

«Хорош же я, нечего сказать! Связался с женщиной, любить которую все равно что обнимать индийскую тигрицу!»

Волнуясь, Линекер выпил более пяти банок пива и сжевал несколько пакетиков с хрустящим картофелем, которые разносили между рядов обслуживающие цирк торговцы. Собственная судьба все больше казалась Линекеру похожей на пустую банку из-под пива — достаточно посильнее сжать ее пальцами, и она превратится в мятую лепешку.

В это мгновение на арену вышла Вера. Она выглядела божественно, и Линекер был просто в отчаянии. Чем лучше выступит Вера, чем громче будут зрительские овации, тем грознее окажется кара леди Уорбертон.

Оркестр заиграл шотландскую джигу, и жеребец с Верой в седле понесся по белому кругу арены. Неуловимое движение, и Вера встала на спину жеребца. Напружинив тело, она ловила момент, когда можно будет прыгнуть.

И тут Линекера осенило. Минуту назад сидевший слева от него мальчуган уронил банановую кожуру. Поскольку в зале был погашен свет и все прожектора освещали лишь арену, никто не заметил, как он нагнулся и поднял кожуру. Прищурившись, любовник леди Уорбертон рассчитал расстояние от своего кресла до места, где должна была после тройного сальто приземлиться Вера. И когда она взмыла в воздух, Линекер швырнул кожуру.

Зрители замерли от восторга. Трижды перевернувшись вокруг себя, Вера немного раздвинула ноги в стороны и напрягла их, готовясь выполнить четкое приземление.

В это мгновение подошва ее правой ноги коснулась банановой корки. Циркачка, как подкошенная, рухнула на арену. Линекер поспешил направиться к выходу. Его задача была выполнена. Триумфально начавшееся выступление Веры Наумофф завершилось конфузом.

* * *

Канцлер, закутавшись в китайский шелковый халат яркой расцветки, листал машинописные страницы справок и донесений. Увидев вошедшего в комнату Мюллера, отложил их в сторону и вопросительно посмотрел на шефа секретной службы.

— Господин канцлер, я долго думал, прежде чем прийти к вам. Обещайте, что выслушаете меня.

Фишер кивнул.

— Отто фон Мольтке — ваш злейший враг. Вам прекрасно об этом известно. — Эрик скользнул взглядом по лицу канцлера. Оно было бесстрастным. — Он хочет устранить вас, чтобы попытаться самому захватить верховную власть в Германии. При этом он станет единоличным правителем всех немцев наподобие Адольфа Гитлера. Все покушения, которые совершались на вас в последние месяцы — дело рук Отто. Пока ему не везет. Но я уверен, он не оставит своих…

— Чем ты можешь это доказать? — перебил Эрика Фишер.

— Прямых доказательств у меня нет. Но я готов ручаться головой за свои слова.

— Это просто смешно. — Канцлер смотрел на Мюллера чуть насмешливо. Эрик поспешил отвести глаза в сторону. — Что же ты предлагаешь?

— Немедленно арестовать фон Мольтке и заставить его дать показания, — голос Мюллера, вначале дрожавший, к концу обрел твердость.

— Я понял тебя, — покачал головой Фишер. — Иди…

Выпроводив Мюллера, Фишер стал в глубокой задумчивости расхаживать по кабинету. «Многие завидуют мне, считают, что у меня в руках — рычаги управления одной из трех могущественнейших держав мира… Все это так. Но ничего не стоит заставить похолодеть руки, которые держат эти заманчивые рычаги. Для этого достаточно вовремя подложенной в кофе щепотки цианистого калия, меткого выстрела наемного снайпера-убийцы… Впрочем, способов убить человека так много, что и перечислить невозможно».

Жестокая усмешка искривила губы Фишера. «Доказательств у Мюллера нет, их и быть не может: фон Мольтке слишком осторожен, хитер и предусмотрителен, чтобы оставлять следы своих преступлений. Ждать неоспоримых доказательств — значит дожидаться своей собственной смерти. Она и будет главным доказательством!» — размышлял Фишер.

Он подошел к телефону секретной правительственной связи. По нему можно было говорить из любой точки земного шара без боязни быть подслушанным. Система кодировки разговоров была так совершенна, что разгадать ее становилось не под силу любому компьютеру.

Главнокомандующий сухопутными войсками генерал армии Манфред Тиссен с крайним удивлением выслушал канцлера. Фишеру пришлось дважды повторить свой приказ, прежде чем он наконец услышал от генерала:

— Есть, господин канцлер. Я арестую Отто фон Мольтке.

* * *

— Пришлось пробиваться через кордоны, которые организовали демонстранты, — объяснил свое десятиминутное опоздание лорд Каррингтон. — Люди разбили бутылки с бесплатным пивом, которые выставил Уве Хофмайер. Утверждают, что их невозможно «купить».

— Чего они требуют? — спросил Мюллер. Он чертовски устал за эти дни. Пожалуй, только сейчас Эрик понял, что пост руководителя секретной службы далеко не сахар.

— Чтобы ваш канцлер поскорее убрался из Англии, — не стал ничего приукрашивать лорд Каррингтон.

— Ничего. До завтра придется потерпеть. Я и сам поскорее хочу убраться отсюда, — вздохнул Мюллер. Каррингтон понимающе кивнул. — Но предстоит еще выступление Фишера в парламенте. Это самое опасное во всей программе визита.

— Мы тщательнейшим образом осмотрели все помещения парламента. Бомб и мин не обнаружено, — нахмурился лорд Каррингтон.

— Их могут принести позднее. Парламент — огромный комплекс зданий. Протяженность одних коридоров более пятнадцати километров. Необходим тщательный контроль за всем, вплоть до системы вентиляции. Баллон с отравляющим газом может погубить не только нашего канцлера, но и ваших «представителей народа». — Мюллер протянул лорду Каррингтону красную папку. — Здесь план мероприятий, разработанный нашими экспертами. Я бы хотел, чтобы он был неукоснительно выполнен.

Лорд Каррингтон переглянулся со своими помощниками и заместителями.

— Разумеется.

— Польские террористы! — поднял вверх указательный палец правой руки Эрик. — Не забывайте о них!

* * *

— Не беспокойся, дорогая. — Наклонившись над Верой, Лоуренс поцеловал ее в холодный лоб. — Врачи сделают все, чтобы поставить тебя на ноги. Ты же знаешь — современная медицина способна творить настоящие чудеса!

Вера слабо улыбнулась. Это было единственное доступное мускулам ее лица движение. Она не могла ни говорить, ни есть. Ее кормили с помощью зонда жидкой пищей. Не могла и писать. Словом оказалась лишена возможности предупредить будущего мужа о «телевизоре», оказавшемся в его кабинете.

— Главное — не волнуйся и верь в успех!

Вера снова слабо улыбнулась. Она только что обратилась к Богу с молитвой, упрашивая его оградить Лоуренса Аттенборо от гибели. «Если так надо, Боже, причини мне любую боль, но только защити Лоуренса. — Думала она. — И если Бог выполнит мою просьбу, я буду счастлива. Даже оставшись парализованной на всю жизнь».

* * *

Скрестив руки на груди, Лех рассматривал башню Виктории — самую большую подобного типа в мире. Усмехнувшись, перевел взгляд на Биг-Бен. Недавно газеты оповестили, что он подобен Пизанской башне: отклонение от вертикали составило уже девять дюймов и продолжает нарастать.

Над башней Виктории развевался огромный английский флаг. Это означает, что парламентарии собрались в зале заседаний. Лех снова усмехнулся. Несмотря на множество войн, завоеваний и закулисных сделок, в результате которых территория Польши кроилась в течение веков, в целом историческое ядро страны сохранилось. Территория же Великобритании за последние полвека уменьшилась в несколько десятков раз. «Тоже мне, великая держава, — прошептал Лех. — Только и осталось, что огромный флаг. А территория вся разошлась по кусочкам…»

Он подошел к кровати. На ней лежал легкий чемодан поляка. Подхватив его, Лех вышел из номера.

Оплата пребывания в отеле заняла не больше двадцати секунд. На прощание Леху вручили маленькую плюшевую куколку Евы. Он повертел ее в руках и с улыбкой сунул в чемодан. В далеком моряцко-рыбачьем предместье Гданьска она напомнит ему о захватывающем времени, проведенном в Лондоне.

Сев в такси, Лех бросил шоферу:

— Хитроу.

Перебравшись на другую сторону Темзы по мосту Ватерлоо, такси медленно поехало по Чаринг-Кросс-Роуд. Свернуло на Оксфорд-стрит. Засверкали витрины дорогих магазинов — «Картье», «Ролекс», «Калвин Клейн», «Булгари».

— Включите телевизор.

Шофер нажал кнопку. Слева от него осветился плоский дисплей портативного «Сони». Такие мини-телевизоры были установлены в лондонских такси всего год назад и пользовались большой популярностью. Не глядя, шофер протянул Леху дистанционный переключатель. Поляк перебрал несколько программ и наткнулся на прямую трансляцию выступления Фишера перед британскими парламентариями.

Слева потянулись деревья и цветники Гайд-парка. Лех нащупал в кармане пиджака миниатюрный черный радиопередатчик, переданный ему Анной. Вытянув антенну, нажал на кнопку радиовзрывателя. Отсчитывая про себя секунды, стал внимательно смотреть на экран телевизора. «Один, два, три…»

Досчитав до десяти, Лех замер. Ракета не может лететь до цели больше трех секунд!

На экране телевизора живой и невредимый Гельмут Фишер говорил о необходимости крепить англо-германское взаимопонимание, повышать вклад этих двух государств в общеевропейское сотрудничество.

Германия (Бонн)

— Вы пришли арестовать меня? — криво усмехнулся фон Мольтке.

— Как вы догадались? — воскликнул генерал Тиссен.

— Подойдите сюда. — Генерал обошел вокруг стола фон Мольтке и увидел миниатюрный телевизионный экран. — Когда я увидел взвод вооруженных до зубов солдат, я все понял. Если не секрет, от кого поступил приказ о моем аресте?

— От господина канцлера.

— Так, так…

— Поверьте, Отто, для меня это самый тяжелый удар за всю жизнь! Я просто не знаю, куда себя девать. Ведь вы для меня идеал немецкого государственного деятеля…

— Сейчас я уже жалкий арестант, — оборвал его фон Мольтке.

— Я хочу вас спасти, — посмотрел в глаза Отто генерал.

— Вы?!

— Я доложу, что, ворвавшись в ваш кабинет, никого не застал. Вы скрылись в неизвестном направлении. Есть же здесь тайный выход. — Генерал бросил взгляд на дверь. — Решайтесь! Мои ребята долго ждать не могут!

Отто испытующе посмотрел на него. «Дать мне возможность воспользоваться тайным выходом, а самому выстрелить в спину и заявить, что я убит при попытке к бегству. Или приказать своим людям подкараулить меня на выходе. Пожалуй, такой план мог прийти в голову Эрику Мюллеру», — подумал Мольтке. Он не сомневался, что знает того, кто стоит за приказом о его аресте.

— Я же говорил: вы для меня идеал немецкого политика и государственного деятеля. Скажу больше. В вас, а не в Гельмуте Фишере, я вижу того лидера, который нужен Германии. Но если вам не суждено было стать им…

— Дайте мне пистолет, генерал!

— Что?!

— Пистолет!

После недолгого колебания Манфред Тиссен вытащил из кобуры свой «Вальтер» и передал его Отто.

— Вы с ума сошли? Хотите застрелиться, когда я предлагаю вам реальный путь к спасению?

— Стреляться я не собираюсь. Просто не хочу, чтобы кто-нибудь выстрелил мне в спину!

Фон Мольтке щелкнул предохранителем, передернул затвор и с пистолетом в руках шагнул к большому средневековому немецкому гобелену.

Прищурившись, Отто смотрел на гобелен. Потом ткнул указательным пальцем в правый глаз оленя, окруженного сворой яростно лающих гончих.

Гобелен отъехал в сторону, открывая маленькую железную дверь в стене. Фон Мольтке навел пистолет на генерала Тиссена и, стоя спиной к двери, нащупал ручку.

Несколько мгновений спустя гобелен вернулся на прежнее место. Тиссен выхватил из кармана радиопередатчик и заорал:

— В кабинете его не оказалось! Срочно оцепите здание министерства и обыщите все помещения!

Англия (Лондон)

Эрик Мюллер и лорд Каррингтон ехали в черном бронированном «мерседесе» в аэропорт Хитроу.

Авиалайнер канцлера уже прогревал турбины. Мюллер и Каррингтон, не отрываясь, смотрели на миниатюрный телеэкран.

— Англо-германское единство будет так же нерушимо, как и всегда, — заканчивал свое выступление канцлер Фишер.

Объектив камеры скользнул в этот момент по рядам начавших аплодировать Фишеру британских парламентариев. А в следующую секунду в возвышение, на котором стоял Фишер, врезалась ракета…

Мюллер и Каррингтон только что покинули здание британского парламента. Террористы достигли своих целей у них на глазах: канцлер скончался, не приходя в сознание.

Не желая вновь видеть и слышать крики окровавленных жертв, панические вопли и сирены спасательных служб, лорд Каррингтон выключил телевизор.

— Наверное, террористы знали о том, что «прямая» трансляция выступления канцлера перед парламентариями прошла в эфир с получасовой задержкой, — сказал Каррингтон.

— Или в зале находился сообщник террористов, который нажал на кнопку пуска ракеты.

— Ты предлагаешь мне пересажать всех тех, кто выжил после взрыва? — с иронией спросил лорд Каррингтон.

— Фишера это не воскресит…

Польша (Варшава)

— Канцлер мертв! Канцлер мертв! — исступленно скандировала громадная толпа, собравшаяся на центральной площади Варшавы. Между возбужденными людьми, словно угри, сновали люди Ежи Вайды. Они раздавали банки с датским пивом и маленькие бутылочки с вином и ликерами. Время от времени функционеры партии отходили в сторонку и передавали своим начальникам короткие сообщения. От последних информация переправлялась непосредственно в штаб-квартиру.

Наконец, Ежи Вайда, уже оправившийся после покушения, снял трубку и набрал номер президента Польши. Несмотря на то, что по конституции президент обладал лишь номинальной властью, кроме него, назначить внеочередные выборы никто не имел права.

— Я только что был на площади перед зданием правительства, — сказал Вайда, — и считаю, что властям пора прислушаться к мнению народа. — Выслушав ответ президента, Вайда рассмеялся: — Вы, как и я, давно занимаетесь политикой и знаете, что чистоплюям в ней делать нечего. Сейчас вопрос о том, кто подогрел людей, потерял смысл. Нужно адекватно прореагировать на сложившуюся ситуацию, а не выяснять, кто ее создал. И если вы не распустите парламент и не назначите срочно внеочередных выборов, последствия могут оказаться непредсказуемыми не только для всей страны, но и для вас лично.

Это была уже неприкрытая угроза.

Вайда швырнул трубку на рычаг и шумно выдохнул, адресуя свои слова столпившимся вокруг него сторонникам:

— Кажется, старик сдался…

Германия (Потсдам)

Генерал Манфред Тиссен ждал звонка фон Мольтке все утро. Не дождавшись, положил радиотелефон в легкую сумку и поехал в конюшни. Сев на горячего породистого жеребца по кличке Тор, пришпорил его и понесся вдоль кромки соснового леса. Через несколько минут он почувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим.

Сойдя с лошади, Тиссен вернулся в кабинет. Телефон звонил непрерывно.

— Генерал, у меня к вам единственный вопрос: армия поддержит мою кандидатуру, если я стану канцлером? — услышал он голос фон Мольтке.

— Не сомневайтесь.

— Тогда — до встречи в Бонне. Приятной вам прогулки…

«Правильно я сориентировался и занял сторону фон Мольтке, — подумал Манфред Тиссен. — Теперь я спокоен. Но каково другим — тем, кто поставил на противников Отто?»

Польша (Гданьск)

В полутемной комнате домика в предместье Гданьска улыбающийся диктор слегка гнусавым голосом бубнил с экрана старенького черно-белого телевизора что-то на тему о внутренней политике.

— Убери этого идиота, — брезгливо поджала губы Анна.

Лех послушно протянул руку, и экран телевизора погас.

— Хочу пить.

— Что тебе предложить — джин с тоником, виски, водку? Или, может быть, просто сок?

Анна смерила Леха недовольным взглядом и уронила:

— Джин…

Мазовецкий открыл встроенный в стену бар, сноровисто приготовил пахнущий можжевельником и лесом напиток. Сделав несколько глотков, Анна смягчилась и дружелюбно спросила:

— Где ты разместил деньги?

— В «Креди Суисс», «Объединении Швейцарских банков» и лондонском «Гриндлэйз». Правда, настаивая на анонимности счетов, пришлось пожертвовать процентами. Их мы не получим.

— Нам хватит.

Лех со стаканом в руке прошелся по комнатке и воскликнул:

— А ведь мы с тобой здесь и вправду счастливы. Нас не касаются страсти, кипящие в окружающем мире, не волнует проблема государственных переворотов, угонов самолетов, смены режимов…

— Да, — саркастически ухмыльнулась Анна, — теперь — не волнует.

Лех присел рядом с бывшей стюардессой и прикоснулся губами к ее уху. Затем залез рукой под облегающий свитер Анны и принялся поглаживать ее упругие груди. Чувствуя, как его затопляет волна страсти, Лех прошептал:

— Для меня ты всегда будешь значить больше, чем все женщины на свете…

Анна судорожно припала к Леху. Опасаясь показываться на улице, они практически целыми днями отсиживались взаперти. Секс да телевизор остались единственными доступными им развлечениями. Больше всего на свете женщина боялась, что первое надоест ей так же скоро, как опротивело второе…

Ну, а пока Лех снова и снова тянул ее в постель.

Германия (Бонн)

Заняв пост канцлера Германии, Отто фон Мольтке полностью изменил внешний вид кабинета своего бывшего шефа. Теперь его стены украшали старинные нюрнбергские гобелены со сценами рыцарских поединков, осад городов и крупнейших битв средневековья. По соседству с гобеленами висели кабаньи головы, оленьи рога, шкуры львов и леопардов — охотничьи трофеи фон Мольтке.

Отто сохранил за собой портфель министра обороны и вооружений. Министром иностранных дел остался преданный ему Уве Хофмайер.

В кабинет фон Мольтке один за другим заходили члены высшего политического и военного руководства Германии. Они рассаживались за огромным дубовым столом. Отто неподвижно сидел под огромным полотнищем германского флага, устремив взор поверх голов собравшихся. Он думал о чем-то своем.

Наконец порог кабинета переступил последний приглашенный — новый руководитель секретной службы полковник Герберт Беккенбауэр. Именно ему выпала ответственная роль координатора громкого судебного процесса над Кунигундой фон Мольтке, Эриком Мюллером и рядом министров и военачальников. Процесс завершился неделю назад. Все обвиняемые были расстреляны. Пресса и население выразили полную поддержку приговору. Особенно досталось Кунигунде. В ходе расследования выяснилось, что она стала передавать польской разведке важные сведения. И все потому, что в жилах бывшей супруги фон Мольтке текла польская кровь. Полькой была ее бабушка по материнской линии. Эпитеты «дешевая проститутка» и «проклятая изменница» были самыми мягкими, которыми журналисты награждали Кунигунду.

Фон Мольтке позвонил в колокольчик. По его приказу слуга обнес рассевшихся за столом людей хрустальными бокалами с вином. Когда с отборным сортом «Мозельвейна» было покончено, канцлер сказал:

— Как известно, три дня назад премьер-министром Польши стал лидер националистической партии Ежи Вайда. Поскольку конституция Польши оставляет ее президенту лишь номинальную власть, легко догадаться, что в руках Вайды отныне находятся все рычаги управления страной. — Он выдержал паузу. — Я хотел бы услышать, что думает по этому поводу министр иностранных дел.

— Вся предыдущая деятельность Вайды и его нынешние программы заставляют видеть в нем авантюриста, политика, от которого следует ожидать самых непредсказуемых действий. «Врагом номер один» Вайда объявил Германию.

— А что скажет генерал Тиссен?

— Вайда предпринимает отчаянные усилия по наращиванию вооружения Польши. Гигантские военные заказы размещены в Великобритании — давней союзнице поляков. По моим данным, по окончании программы модернизации и совершенствования технической оснащенности польских вооруженных сил Вайда захочет попробовать их в войне против нас!

— Так. А что думает полковник Беккенбауэр?

— Помимо того, что Ежи Вайда по натуре авантюрист, не надо забывать о том, что он пришел к власти благодаря поддержке влиятельных кругов в польской армии, разведке и промышленности. Они договорились вручить ему портфель премьер-министра при условии, что он станет выразителем их стремлений и практически осуществит их планы. А они сводятся к тому, что Польша должна занять жесткую позицию по отношению к нам и на силу отвечать силой. Абсолютно правильно замечание генерала Тиссена о том, что программа модернизации польских вооруженных сил приведет к агрессивным действиям поляков против нас. Словом, даже если Вайда и захочет проводить умеренный и реалистический курс, стремясь продлить свое пребывание на посту польского премьера, ему не дадут это сделать.

Канцлер хлопнул в ладоши:

— Мы все мыслим одинаково. Я тоже считаю, что Польша после прихода к власти Вайды становится слишком опасным соседом, чтобы не предпринимать против нее никаких мер. Но кто может подсказать, каковы они должны быть?

Генерал Тиссен снова взял слово:

— Мне кажется, мы справимся с Польшей без особого труда. Ведь уже сейчас мы можем приступить к производству ракет с ядерными боеголовками. Достаточно даже прямой угрозы, и польский вопрос навсегда будет разрешен.

— Мы солидарны в главном, господа, — заключил совещание новый канцлер. — А о деталях операции всегда успеем договориться. Но следует еще иметь в виду позиции США и России. Предстоит большая дипломатическая подготовка.

А теперь давайте выпьем за новую Германию, господа, которая забудет навсегда поражения в двух мировых войнах!

Content

Охота на канцлера

Глава I. Тяжелое похмелье

Польша (Варшава)

Франция (Париж)

Германия (остров Майнау)

Германия (Бонн)

Франция (Париж)

Германия (Бонн)

Франция (Париж)

Глава II. Приговор

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Германия (остров Фер)

Польша (Варшава)

Германия (Эрбендорф)

Италия (Флоренция)

Италия (Валломброза)

Франция (Париж)

Италия (Валломброза)

Германия (Бонн)

Италия (Валломброза)

Германия (Бонн)

Франция (деревня близ Арраса)

Польша (Варшава)

Франция (Париж)

Германия (Бонн)

Афганистан (Кабул)

Афганистан (Газни—Кабул)

Англия (Лондон)

Германия (Мюнхен)

Германия (остров Фер)

Англия (Лондон)

Франция (Париж)

Англия (Лондон)

Афганистан (Кабул)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Глава III. Неудавшееся покушение

Марокко (Касабланка)

США (Вашингтон)

Англия (Лондон)

Польша (Варшава)

Англия (Лондон)

Польша (Варшава)

Франция (Париж)

Польша (Гданьск)

Польша (Варшава)

Польша (Згожелец)

Германия (Берлин—Бонн)

Англия — США (Лондон — Нью-Йорк)

Германия (Вальхензееталь)

Германия (Бад-Эмс)

Германия (Бонн)

Франция (Руан)

Германия (Гамбург)

Германия (остров Майнау)

Германия (остров Фер)

Германия (Мюнхен)

Германия (Гармиш-Партенкирхен — Шарниц)

Польша (Варшава)

Германия (Бонн)

Германия (Мюнхен — Бонн)

Германия (Бонн)

США (Нью-Йорк, Чикаго, Сент-Луис, Канзас-сити)

Германия (Бонн)

Польша (Валбжих)

Глава IV. Охота на канцлера продолжается

Франция (Руан, Дижон, Марсель)

Таити (Папеэте) — Новая Каледония (Нумеа, Эо)

Польша (Варшава)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Турция — Польша (Анкара-Варшава)

Польша (Варшава)

Англия (Лондон)

Франция (Париж)

Глава V. Ангел смерти

Польша (Варшава)

Англия (Лондон)

Польша (Варшава — Гданьск)

Англия (Баллантрее)

Польша (Прабуты)

Германия (Бонн)

Польша (Варшава)

Германия (остров Фер)

Германия (Нюрнберг)

Польша (Гданьск)

Германия (Бонн)

Англия (Лондон)

Англия (Аскот)

Германия — Англия (Бонн-Лондон)

Польша (Варшава)

Англия (Лондон)

Германия (Бонн)

Англия (Лондон)

Польша (Варшава)

Германия (Потсдам)

Польша (Гданьск)

Германия (Бонн)