Пасынки отца народов. Квадрология

Книга третья. Какого цвета любовь?

Валида Будакиду

© Валида Будакиду, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Прошло очень много-много дней, похожих друг на друга, как кучка новорождённых хомяков в одном помёте. Конечно, если хорошенечко повспоминать, то вполне можно было найти и какие-то различия.

А этой зимой снег лежал целых четыре дня вместо двух обычных! Поэтому, если пролезть через выломанные решётки ворот стадиона, получалось кататься на санках по спуску и тормозить пяткой!

Ага! Поэтому у тебя вся обувь в таком виде, и Сёмочка заболел из-за того, что ел снег и простудился! А ты, старшая сестра, даже не видела, что он делает.

Или:

Той осенью мне подмышкой на живую ужасно больно вскрывали нарыв…

Не «нарыв», а «сучье вымя»! Диагноза «нарыв» нету! Да! Это когда ты почти неделю школы пропустила и потом не могла «догнать»? Они ушли вперёд, а ты сидела и глазами хлопала! Вот так за бортом и остаются!

В целом жизнь протекала очень странно. Казалось, что Аделаида живёт только дома, а где бы она не находилась, что бы не делала, мысль о маме и доме должна перекрывала всё. И она перекрывала. То есть – то, что вокруг – несерьёзно и временно, а мама и дом – вечно. Внешний мир – это как бы необходимое короткое общение, истинная же ценность, «начало всех начал», точка отсчёта, пуп Земли, конечный порт прибытия – это их семья и квартира. Где бы Аделаида не находилась, что бы она не делала, она обязана была думать исключительно о доме и своей семье, о том, что мама дома волнуется и может «разнервничаться». А если она «разнервничается», то ей может стать «плохо» или «очень плохо», и мама на самом деле умрёт. Сидя у кого-нибудь из одноклассников на Дне рождения, она постоянно смотрела на часы, чтоб не опоздать вовремя вернуться; если шла на школьное мероприятие, тоже надо было заканчивать как можно быстрее. А уж о том, что после сбора металлолома можно посидеть с подружками в школьном дворе и просто поболтать, не могло быть и речи! Всё это очень мешало жить. Даже школьные экскурсии не спасали, потому что Аделаида знала – как только они вернутся обратно, мама тут же будет звонить учителям и спрашивать, как она «себя вела». Аделаида вставала и ложилась с постоянным ощущением, что за ней кто-то подсматривает, как в плохом шпионском фильме, кто-то старается заглядывает ей в мозги, хочет прочесть её мысли. Она не могла остаться наедине сама с собой ни на секунду. И папа с мамой поддерживали в ней это ощущение «подсматривания» за её внутренними органами и тотального контроля с их стороны за своим поведением.

Все равно ми всэгда узнаём! – любил говорить папа. – Патаму ничово, ничово от нас ти скриват нэ можеш!

Аделаида верила. Она считала, что это действительно так. И так должно быть. Потому что мама и папа – очень хорошие родители, они за ней всё время смотрят, они её вырастили, они, как говорит мама, для неё «в лепёшку расшибаются», значит – она принадлежит им. Аделаида всё это, конечно, и знала, и понимала, и была очень благодарна своим родителям, которые, вот например, на той неделе купили ей куртку. Правда, совсем не такую, как она просила. Она просила простую, просто чтоб была красивее, чем пальто. А мама купила в очереди голубую финскую, которая, когда Аделаида застёгивала на животе, старалась сесть в нужном месте на талию. Но, за полным отсутствием таковой, скользила и поднималась вверх, от чего плечи топорщились и становились похожими на настоящую бурку. Если расстегнуть, то плечи опускались на место, но было холодно. Мама была очень довольна своей покупкой, и предупредила, что куртка финской марки «Лухта» очень дорогая, стоит пол её зарплаты, поэтому Аделаида в школу её носить не будет, потому что учителя невесть что подумают, увидев её в столь «шикарном наряде». Они могут начать Аделаиде «завидовать» и из «вредности» не ставить хорошие оценки.

Это, – сказала мама, – если пойти куда-нибудь в приличное общество. К кому-нибудь на День рожденья…

Где же взять за всю зиму столько Дней рождения, чтоб хоть чуть поносить куртку?! У них в классе тридцать человек, и у половины Дни рождения летом, когда у всех каникулы!

Конечно же, всё было понятно, мама была абсолютно права. Она, как все родители, желала своим детям «только добра» и, как она говорила:

Ну, я же лучше знаю, не правда?

Да, мама всегда всё знала лучше. Только… только это было всё как-то… как-то так… Аделаида даже не смогла бы объяснить, как. И вовсе не потому, что мама могла за провинность наказать, нет, как-то… неспокойно всё время, что ли…

Ещё мама зачем-то дала Аделаиде прочесть рассказ Чехова «Нянька Варька». Аделаида очень любила читать рассказы и очень любила самого Чехова. Рассказы она выбирала по понравившемуся названию. Много их было – разных и замечательных. Про «Няньку Варьку» она читать не хотела. Не интересна ей была «спэрва нанка, а патом лалка». (сперва нянька, а потом лялька.) Всё, что касалось слова «нанка» (нянька), она вообще ненавидела.

Мама сама открыла ей страницу и ткнула в неё пальцем:

На! Читай! – сказала она. – Видишь, чем может закончиться, когда человека каждый день, каждый Божий день мучают!

Аделаида прочла. Она прочла про несчастную девочку, которую отдали в «люди», и которая весь день работала, а как стемнеет и до утра должна была смотреть за хозяйским младенцем. Хозяйский младенец никак не хотел засыпать, постоянно плакал, и нянька Варька тоже не смыкала глаз. Так вот эта девочка поняла, что причина всех её бед – ребёнок. Точнее, она, наверное, сошла с ума и потому так подумала. Как только она «поняла», что младенец «портит ей жизнь», ей сразу стало «легче» и она, решив «освободиться» и навсегда избавиться от такой проблемы, хотела изменить свою жизнь к лучшему. Она ночью придушила этого ребёнка прямо в люльке, когда тот спал, как врага, пьющего из неё кровь и не дающего ей быть счастливой!

Почему мама выбрала для неё именно этот рассказ Антона Павловича? Что именно Аделаида должна была понять? Какой «вывод» для себя сделать? Что нельзя человека столько «мучить», а то удушит, что ли? Ну, так там был чужой младенчик, хозяйский, а тут родная мама, не нянька Варька, да и она, Аделаида, – не младенчик. Хотя, задуматься, именно у Аделаиды мама не идёт из головы! И какие те были ужасные мысли, когда она представляла себе палку, которой папа ей советовал стукнуть маму. Как он говорит? «Зачэм так кажди дэн мучаэш нешасную женщину?! Палку вазми, адин раз па галаве бей – канчай!» Сколько раз она завидовала девчонкам со двора, мамы которых вообще не работали, а сидели дома, потому что не были учительницами. Так и папы в школу по вторникам не ходили, и не «разговаривали» с «учитэлниций», потому что они не боялись, что их дети «опозорят». А её мама и папа всё время «боятся», но так и у Аделаиды от них скоро припадки начнутся!

Какая стыдоба! Всё это стыдные и отвратительные мысли! Хорошо, что мама с папой действительно не могут знать «всэ» (всего), что она думает!

Однажды Аделаида после очередного «приступа» маминой «болезни» вдруг подумала, как было бы хорошо, если бы с мамой действительно что-то случилось! Ну, она бы умерла не от сердца и высокого давления, а то правда бы стали говорить, что это из-за неё, из-за непутевой дочери, и что Аделаида – убийца. Вот если бы мама попала под машину… Но и тут мама как бы заглянула к ней в черепную коробку, и словно угадав мысли, равнодушным голосом предупредила:

– Вот ты меня расстраиваешь. Буду я идти на работу, ударит меня машина, убьёт и все поймут, что это – ты виновата! Расстроила маму, довела до белого колена. Она шла по улице, задыхалась и ничего не видела. Вот её машина и сбила! И все будут на тебя пальцем показывать: «А-а-а-а! Это та самая девочка, из-за которой несчастную мать машина сбила»!

Или мама думала, что Аделаида хочет её под машину толкнуть? Или ещё что-то другое?.. Нет! Всё равно не понятно: зачем ей было читать именно этот рассказ про задушенного ребёнка?! К чему?

Мама же, не глядя по сторонам, не оглядываясь, не заморачиваясь Аделаидиными сомненьями, жила по своему, вырезанному для себя персонально и для окружающих, железобетонному клише. Мама не меняла ничего, ни пальто, которое Аделаида на ней видела ещё на фотографиях, где мама ходит по парку с коляской; ни причёску, ни юбки, ни кофты, ничего, и делала это с таким удовольствием и самоотречением, будто мстила кому-то. Но кофты и пальто времён Первой отечественной можно было пережить, хотя Аделаида так мечтала, чтоб мама стала ещё красивей и нарядней, однако то, что мама не желала менять ни слова, ни привычки, ни мнение о чём-либо, была катастрофа! Как безудержно тоскливо заранее знать, какое выражение лица она сделает на тот или иной раздражитель. Что она скажет по тому или иному поводу. Как себя поведёт. Что устроит в начале, как выдаст финал, словно мама всю жизнь играла по давно расписанным нотам, причём как талантливый пианист-виртуоз – бегло и без фальши.

– Я тяну тебя всеми силами! Кричу, чтоб ты остановилась! Но разве ты слышишь?! Твое место – с уличными босяками в вертепе! Ты знаешь, что такое «вертеп»?

Аделаида не знала. Но слово ей напомнило «вертел», и она представила, как изо рта у неё торчит эта железная палка, и её крутят над костром, чтоб она равномерней прожарилась. Уличные «босяки», естественно, босые, сидят, в рваных штанах, связанные, под огромным дубом и ждут своей очереди.

У мамы было богатое воображение. У Аделаиды, видимо, не меньше.

Как-то раз во время очередного катания по «колее», мама вдруг, как человек, поражённый ударом молнии, протянув вперёд руки и растопырив пальцы, замерла в позе городового:

Ах! Я поняла! – она вытаращила на Аделаиду удивлённо-сочувственные глаза. – Ты – заколдованная! – вдруг прошептала она, как в сказке про спящую принцессу. – Ты заколдованная, девочка моя?! Василий! – мама уже чуть не плакала от умиления. – Василий! Наш несчастный ребёнок заколдованный! Что делать?! Василий, что нам теперь делать?!

Аделаида чуть было не захихикала, чтоб подыграть маме, хотя на самом деле было довольно жутко. Но вовремя одумалась, решив понаблюдать, что мама хочет сказать словом «заколдованная», и, как выяснилось, очень правильно поступила.

– Ну-ка вспомни, Аделаидочка, доченька, – мамин голос то поднимался, то вновь падал, – тебя кто-нибудь чем-то угощал? Да? Тебе дали что-то покушать и подмешали туда отраву! Наколдовали и дали тебе съесть! Бедная девочка и бедная её мать!!!! – мама заломила руки. – Аа-а-а! Я поняла! Я всё поняла! Приезжала твоя бабка из Большого Города и обкормила тебя какой-то дрянью! Теперь ты невменяемая! Ты заколдованная и сошла с ума! Во-о-от, вот-вот! Ты – одержимая! Бесноватая… – мама уже как бы просто рассказывала то ли о видах безумия, то ли сюжет какого-то произведения. – «Бесноватые» знаешь кто такие? Это ненормальные, в которых вселяется бес, и их раньше сжигали на кострах! Да-а-а… Жгли их прямо посреди площади. Собирался народ и фрр-р-р! Подходил палач с факелом к эшафоту… Знаешь, это место, куда поднимались приговорённые к казни, называется «эшафот». Повтори: «э-ша-фот…»

Мама ещё долго рассказывала, как жгут ведьм и «одержимых», как огонь поднимается и всё вокруг воняет «жареным мясом», как, чтоб уменьшить страдания, могут из особой милости раздуть огонь, чтоб человек сгорал быстрее…

Аделаида слушала про свою «бабку», приезжавшую из Большого Города, про «бесов», которыми одержима, стало быть, именно поэтому и, видимо, в самом скором времени должна взойти на «э-ша-фот», и не могла понять: «Какая „бабка“? Какие „бесы“? Шутит мама, что ли, или притворяется? Никто не приезжал и меня ничем не кормил вообще! Я не заколдованная! И никого во мне нет… Где „сжигают“ на кострах? Как им это милиция позволяет делать? Когда горят волосы, наверное, воняет утюгом с не переключённой на „шерсть“ крутилкой…» Одно хорошо – мама увлечённо и страстно рассказывает, как бы Аделаиду сожгли, зато за кизиловой палкой за дверь пока не лезет. Забыла, что ли? Хотя – тоже дело…

Аделаида не могла поверить, что это говорит мама. Во-первых, их ещё в школе учили, что никакого колдовства не существует, существует иллюзия. Даже которые в цирке, так и называются – «фокусник-иллюзионист». Во-вторых, зачем мама так не смешно шутит? Кто приезжал? Бабулю она не видела с того дня, как она хотела отвезти их после цирка на автобусную остановку, а папа сказал, что в машину не сядет, возьмёт Сёмочку и уйдёт «куда-нипут» (уйдёт куда-нибудь). Так Сёма уже в сборной города по плаванью, а тогда он был маленьким. Никакие «бесы» её не кормили. Что вообще означает «обкормил и заколдовал»?

Она так и не поняла ни про няньку Варьку, ни про сожжённых ведьм, на которых она похожа, а мама так и не объяснила, о чём она тогда рассказывала. Тем не менее, именно с того разговора мама ещё пытливей стала вглядываться в Аделаиду и периодически на полном серьёзе повторять, что она – «заколдованная», которую надо «как-то спасать»!

Однако, что бы ни происходило, Аделаида привыкла именно к такой жизни, это и была просто её жизнь. Просто такая жизнь, и всё. Привыкла к тому, что если Сёма ел снег и простуживался – виновата она, что она – мамин «мучитель», от которого у мамы «львиная доля её болезни», к тому, что в неё «вселились бесы, она одержимая» и её скоро «сожгут на костре». Аделаида так жила всегда, и в очень редкие минуты задумывалась, но в то же время и не верила, что может где-то далеко, может очень далеко кто-то живёт по-другому? Все эти каждодневные сюрпризы давно уже не были сюрпризами, в её жизни они были были совершенно привычными и обычными.

У нас так принято! – говорила мама.

Поэтому Аделаида уже не сильно расстраивалась, слова стали ездить по ушам.

В одно ухо влетает, в другое – вылетает, – как говорила мама.

Она теперь частенько даже не слышала половины из того, что мама говорила, потому что научилась сама себя мысленно развлекать. Вот если раньше, когда родители говорили про «борт», за которым она «останется», ей виделся потрясающей красоты белый парусник, точь-в-точь такой, как она однажды увидела, когда отдыхала с бабулей и дедулей в сказочном городе Сочи, то теперь Аделаида себе представляла самолёт «кукурузник», сыплющий сухую мочевину на колхозные поля. Такие показывали по телевизору и рассказывали про удобрения для полей с противным названием «мочевина», похожее на «мочу». И вот она – Аделаида летит в этом «кукурузнике», мочевина воняет, аж глаза щиплет. Вдруг в самый красивый момент самолёт тормозит, или делает вираж, и она вываливается прямо в открытый люк вместе с мешками мочевины, и они летят! Мочевина высыпается из развязавшегося мешка прямо вниз на головы людям. Она летит, летит вверх тормашками, крутится, крутится в воздухе, стараясь попасть в центр квадратного поля с жёлтыми початками! Она хочет вдохнуть, но не может. Холодный густой воздух отказывается лезть в лёгкие. Тело свело судорогой, и невозможно пошевелить ничем. В ушах свистит ветер. Но вдруг она огромным усилием воли отлепляет локти от рёбер и… И руки превращаются в прекрасные белые крылья. Точно такие огромные и сильные, как в сказке Андерсена про Гладкого Утёнка, когда он уже вырос и превратился в Прекрасного Лебедя. Теперь ощущение свободного полёта её совсем не пугает! Оно завораживает своим совершенством и своей лёгкостью. Оно дарит бесконечный простор и чудесно манит свободой! Ей становилось так легко и весело! Даже щекотно внутри. Она купается в блаженстве, в бесконечной радости! Ей хочется, чтоб это ощущение никогда не закончилось! Чтоб всегда, всю жизнь именно так слепило солнце, чтоб по щекам скользил свежий ветер, разогнавший слёзы, чтоб она прямо пальцами отщипывала кусочки белых, толстых облаков и снова выпускала их на ветер, и чтоб сердце замирало от счастья и упоения! А кому нравится – пусть сидит «на борту» и нюхает запах «мочевины», рассыпавшейся из порванного мешка! Ну или пусть месят ногами мамину «колею»!

Аделаида ощущала свободный полёт так явственно, что даже несколько раз увидела во сне: оказывается, если хорошенько разбежаться и быстро-быстро замахать руками, то вполне можно взлететь самому, совсем даже без «кукурузника»!

Мама тоже не теряла времени даром. Она столь же целенаправленно и чётко, как готовила для Аделаиды новые эпитеты, продолжала выбирать для неё же «круг», которого ещё никак «не было». Себе мама не выбирала никого, ни круга, ни квадрата, потому что, как она объясняла – ей никто не был нужен. «Моя жизнь – это вы! – говорила она. – Моя жизнь – в детях!» Мамин выбор подруг на первый взгляд совершенно ничем не объяснялся. Он постоянно падал на разных одноклассниц. Сперва одноклассница внезапно становилась вхожа в дом. Её «принимали», даже могли напоить чаем с хлебом и с маслом. Мама внезапно становилась уступчивой, очень доброй. Садилась с очередной «избранной» поговорить, задавала интересные вопросы, находила приятные слова, делала одобрительные замечания, всеми силами старалась поднять у «новой девочки» уверенность в себе. Но всё это длилось ровно до тех пор, пока мама в новой «подруге» не «разочаровывалась». Разочаровывалась же мама ну очень быстро! Одна была «тупенькой». «Чему ты у неё можешь научиться?! Так, ну… средненькая… умом не блещет… девочка как девочка…» – говорила в таких случаях мама. Вторая одноклассница «не умела себя вести в обществе», «подтирала нос не вот так, а во-о-от так!» – и мама показывала как именно подтирала нос претендентка на «круг». У третьей «нет отца», а мать «неизвестно кем работает», и так далее. Не понявшая тонкостей ситуации одноклассница развешивала уши и на самом деле думала, что теперь она может при маме громко разговаривать, в открытую смеяться и в целом вести себя «распущенно»! Она по своей простоте не понимала, что её своеволие будет тут же пресечено, потому как источником и радости, и переживаний может быть только мама! «Дура она какая! – мама была само возмущение. – Невоспитанная! Ничего не понимает!». Это в смысле одноклассница отказалась играть в мамину игру и продолжала ржать как лошадь в ковыльных степях, невзирая на мамино могильное выражение лица. Как только мама понимала, что «круг» снова не замкнётся, она начинала угрюмо ходить по пятам за недавней фавориткой, делая удивительно колкие и меткие замечания в её адрес по поводу того, что в своё время разжалованная «фаворитка» имела глупость ей «по секрету» сообщить. Мама безжалостно рушила планы, надежды и чаяния и Аделаиды и её несбывшейся «подруги», без всякого сожаления отправляла подругу в лучшем случае туда.

Ты не вовремя пришла! – говорила мама переминающейся на пороге дома с ноги на ногу очередной Вике, Наташе, Тамаре. – Аделаида сегодня очень занята. Ей надо «четвёрки» по нескольким предметам исправлять, и она дополнительно занимается. А ты вообще дополнительно занимаешься? У тебя есть дополнительная литература, методички всякие, пособия? Что-то ты слишком быстро уроки сделала. Твоя мама проверяет уроки? Она знает, как ты учишься?

Через несколько минут такой беседы «подруга» уже кубарем слетала вниз по лестнице, в полной уверенности, что больше никогда и никакой хлеб с маслом не заманят её туда, где спрашивают, почему её «папа убежал от мамы» и про что-то мудрёное с противным звуком «и» в середине слова «методи-и-чка».

Далее мама выбирала новую кандидатуру. Её никак не покидала уверенность в том, что она-таки найдёт «более-менее достойную подругу» для Аделаиды. Недели две проходили в исследованиях, в методах проб и ошибок. Наконец, мама, завершив тщательную селекцию, намечала очередную жертву:

Дружии-и-и-и со Светочкой Тваримия!.. – прищурив в умилении глаза, ни с того, ни с сего минимум пять раз в день начинала канючить мама. В такие минуты Аделаиде казалось, что те самые «бесы» вселялись в маму! Она так разительно менялась, становилась такой вкрадчивой, мягкой, воспылав симпатией к довольно ограниченной, но «покладистой» и «уважительной» однокласснице. – Что она тебе мешает? Приведи её к нам домой, поговори с ней…

Только зачем это всё?! Далась ей эта «Светочка Козлова»! Ведь на самом деле мама навряд ли действительно хотела с ней познакомиться и чувствовала к ней симпатии! И что? Ну, приведи она даже эту «Светочку», так это даже не на неделю. Это дня на три максимум. Она же маме сто лет не нужна. Её выставят и скучать по ней не будут.

Вообще, Аделаида точно не знала, может ли мама что-то чувствовать из того, что не касается лично её. Мама же была очень серьёзной, «сдержанной», как она говорила о себе и Сёмке, и очень не приветствовала проявление никаких эмоций вообще, если причиной этих эмоций не являлась она сама. Нигде и никогда! Ни в жизни, ни в театре, ни в кино. Мама ненавидела, когда целуются, ни в жизни, ни на экране. Или когда она, например, смотрела индийский фильм, где были дети, то в самый душещипательный момент, когда весь зрительный зал содрогался от рыданий от жалости к ребёнку, у которого «воды Ганга» унесли родителя, а маленькая, вся в заплатках фигурка стояла на берегу, протягивая свои слабые, дрожащие ручонки в сторону чёрной воды, мама, согласно кивая, поправляла очки и неизменно произносила:

Как мальчик хорошо играет, а-а-а!

Про «хорошо играющего» мальчика папа тоже мог сказать, когда особенно хотел отличиться и поразить маму своими душевными качествами. Чужого похвалить иногда можно. Ведь это был незнакомый мальчик в кино, ничей из знакомых ни сын, ни внук. Вообще чужой. Поэтому мама не могла на папу обидеться за то, что папа хвалит чужого сына, а не их. Понятно, что этот чужой мальчик в «картине» и играл, и деньги за это получал, и что его за это теперь любить, что ли? «Играет себе «хорошо и пусть играет! Мама откровенно не любила реальную Кощейку, так и оставшуюся с детства единственной подругой Аделаиды. Аделаида больше не спрашивала как дура:

Почему Кощейка не может прийти ко мне поиграть?

Она знала, что мама всегда отвечает одно и то же: Потому, что это мой дом! Что хочу – то и делаю!

Мама очень любила повторять, что дом именно её. Она и говорила, что «квартиру» государство дало ей, а не кому бы то ещё. Они все – и папа, и Сёма, и Аделаида жили, оказывается, «у мамы». И в квартире тоже всё было мамино. Всё. Ну, могло быть и ещё общее.

Не видели мою стёрку? – Аделаида ковырялась в ящике письменного стола, стараясь отыскать малиновый ластик, из которой Сёмка ещё вчера наделал шариков для плевания в бамбуковую трубочку.

Здесь «моё – твоё» нету! Здесь всё наше! Всё наше, поняла?!

Что мама скажет и как, Аделаида знала с точностью до полутона, но каждый раз надеялась, вдруг что-то изменится? Вдруг мама передумала и скажет просто и понятно, что не видела её стёрку. Нет, не говорила.

Если они с мамой проходили мимо знаменитой «пончиковой» на площади Ленина, и выедающий ноздри, сладкий запах заставлял её просить:

– Мам! Купи мне пончичка!

Мама неизменно, одним и тем же тоном строго отвечала:

– Иди домой и спеки!

Всегда одно и то же:

– Иди домой и спеки!

Ну, так пока дойдёшь и спечёшь, уже расхочется! И как их печь вообще? Там же в подвале специальные машины стоят!

Фраза:

– Я не хочу суп!

Без промедления билась козырным тузом:

– Я тебя не спрашиваю, что ты хочешь!

Мама целый день могла ходить по квартире, что-то передвигать, что-то искать, терять, снова находить, перепрятывать. Часам в трём дня, если это было воскресенье, она, как бы глядя на себя со стороны, ласково сообщала:

Вот я уже уста-а-а-ала… Моя миссия закончена…

Аделаида многие годы потом думала, что «миссия» – это выдвигание ящиков в комоде.

От маминого «клише» и в школе были одни проблемы!

Каждый год с подпиской на газету «Пионерская правда» в классе возникал конфуз. Подписка на год стоила шесть рублей. Все одноклассники приносили положенные шесть рублей и получали взамен квиточек об уплате. Мама каждый год давала три и, удивлённо пожав плечами, говорила: Зачем мне на год? Меня целое лето в городе нет! – недоумевала она, видимо, намекая на летние школьные каникулы, когда они всей семьёй выезжали куда-нибудь на месячный отдых. Да лучше бы и не ездили, чем жить в тех комнатах, которые они снимали! Аделаида хорошо помнила, как чуть не утонула в общественном туалете на краю огорода. Так ведь этот отдых длился только один месяц, а не «три»! И вообще очень хотелось опять получать «Пионерскую правду». Это же была единственная детская газета, с картинками, с новостями из пионерской жизни и кино! Некоторые одноклассники даже уже выписывали «Комсомольскую правду». Выделывались! Им же надо было показать, что они уже взрослые. Когда Аделаида приносила три рубля – на полгода, вместо положенных шести, в классе дети над Аделаидой смеялись. Учителя молча брали трёшник. Но самое обидное начиналось, когда после июня газета переставала приходить, а дети в классе как будто бы назло обсуждали при ней прочитанное, смеялись напечатанным на последней странице смешинкам, обсуждали всякие пионерские новости. Тогда Аделаида чувствовала, что теперь реально «выпала из колеи».

А ещё, хоть и редко, и папа и мама шутили. Причём, у них были общие любимые шутки, произносимые изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, из пятилетки в пятилетку. Как-то раз, очень давно, папа рассказал анекдот, который, видимо, отвечал душевному состоянию мамы, и они потом всегда говорили:

Ти сто? С ума сасёл?! (Ты что – с ума сошёл?!) – и смеялись вместе.

Мамино душевное состояние отличалось завидным постоянством. Например, никто бы никогда её не смог убедить, что нога – это человеческая конечность с костями, мясом, сосудами и нервами, что она может болеть и нельзя на неё натягивать обувь тридцать седьмого размера, если сама она (живая человеческая нога) – тридцать девятого! Что странно – тут у мамы с папой была потрясающая гармония и полнейшее взаимопонимание. Даже Аделаиде покупали обувь не тридцать седьмого размера, а как мама считала нужным – «тридцать шесть с половиной». Эта проклятая «с половина» резко портила пионерке Аделаиде и без того не розовую жизнь. Обувь давила, а ноги через несколько часов отекали от веса, от неё начинала болеть голова, появлялась усталость, всё время хотелось если не прилечь, то хотя бы сесть, но всенепременно снять туфли. Они натирали кровавые волдыри, которые потом лопались и долго не заживали. Аделаида волдыри обкладывала ватой, а вата прилипала, она отдирала вату и из болячки снова сочилась кровь… Аделаида просила покупать ей «туфли побольше», на что мама резонно замечала: А ты разнашивай дома! Одень и ходи по квартире.

Папа подключался очень вовремя: Сматри – эсли туфли нэмного жмут – они ногу дэржат, чтоб она нэ расла. Если адэт свабодна, тагда нага тоже будэт свабодна и будэт свабодна расти. Патом адэнэш эщо болшэ. Эщо вирастэт. Патом эщо, эшо, эшо и сколка ти так будэшь адэват? Да сорак пяти? У дэвочки нага далжна бит малэнки. Када балшой – это нэкрасива! Никто, абасалутна никто нэ женица! Абсалутна! Ти знаэш, в Китаэ девочкам ноги вот так, вот так перевиазивали, палци вниз заварачивали, чтоби ноги савсэм не расли. И они палучались маленки. (Смотри, если туфли немного жмут, они удерживают ногу, чтоб она не росла. Если надеть свободную обувь, нога в ней будет свободна и снова будет расти. Потом придётся покупать обувь большего размера. Нога ещё вырастет. Потом ещё большего. Потом ещё и ещё. И сколько это будет продолжаться? До сорок пятого размера? У девочки размер ноги должен быть маленьким. Когда большой – это некрасиво! Никто абсолютно потом не женится. Абсолютно! Ты знаешь, в Китае девочкам ноги вот так перевязывали, пальцы вниз загибали, чтоб ноги вообще не росли. И ноги оставались маленькими.)

Это точно! Когда Аделаида в журнале в первый раз увидела фотографии ног какой-то китаянки, которой «пальци вниз загибали, штоби не расли», она чуть не лишилась рассудка. Эти ноги были похожи то ли на козлиные копытца, то ли на ступни, изуродованные во время Второй Мировой, если бы их обладательница ненароком наступила на мину. Оказывается, именно это «красиво и прилично». То есть – если у тебя такие копытца – ты аристократка из хорошей семьи и завидная невеста. После этого журнала Аделаида стала с удовольствием носить свои «тридцать шесть с половиной» до кровавых пузырей, страшно боясь, что в противном случае ей для красоты мама с папой сломают и закрутят пальцы, как родители той китаянки.

Ещё мама ненавидела всякие, с её слов, «излишества». Как показывали в русских фильмах застолья, где в какой-то деревне односельчане «напивались водки», и потом дружно пели за столом, мама и папа старались выключить телевизор.

К слову говоря – песен ни мама ни папа вообще не знали. Они могли запомнить одну, или две строчки из какого-нибудь, особенно понравившегося им, шлягера и потом напевать эти две строчки до бесконечности. Но почему-то то, что они выбирали для напевов, опять касалось Аделаиды?! Как она ненавидела эту мерзкую песню, особенно в исполнении папы:

Я встрэтыл девучку-у-у

Полумиэсацем бров.

На попке родынка-а-а-а…

На самом деле надо было петь «на щёчке родинка», но! Но у Аделаиды на попе действительно была родинка! Как она её ненавидела! Конечно, если б не мама и папа, она бы сто лет и не помнила о её существовании. Она вообще-то давно бы выковырнула её гвоздём, если б можно было стоять перед зеркалом спиной в хоть чуть-чуть более удобной позе, а так не развернуться, не достать нормально… Её не было видно, она и не мешала, в принципе. Но, когда мама с папой были в хорошем настроении и, загадочно улыбаясь, заводили:

На попке роды-ы-ынка-а-а-а!..

Ей уже самой хотелось на костёр, на котором жгли «одержимых ведьм», потому что желание, которое в ней возникало по отношение к маме и папе, могло прийти в голову только «бесноватой»!

А папа с мамой периодически продолжали резвиться в унисон, совершенно не обременяя себя мыслями – нравится это Аделаиде не нравится…

Ещё у неё была какая-то пластинка со сказками, которые ей иногда по старой памяти разрешали слушать. Там была трогательная история про слонёнка. Его обвинили в несусветной пакости, и он сказал фразу, ставшую ужасом всей аделаидовской жизни! Её кошмаром, её статусом, её девизом. Фраза приводила в такой экстаз маму и папу, что они долгие годы в минуты редкой нежности, например, когда Аделаида получала по физике «пятёрку», вместе с надрывной репликой:

Частичка моя! – обожали припевать:

Я – слонёнок! Я ещё ребёнок!

Я совсем не виноват, что немого толстоват!

Эта простая песенка вызывала у родителей такой прилив нежности, что их глаза невольно наполнялись влагой.

У Аделаиды тоже. Но она, в отличие от мамы, отворачивалась.

Вообще, когда она была в первом классе и весила сорок два килограмма, прямо с того дня, как этот противный весовщик в парке в Муштайнде, взвесив, специально написал ей на бумажке жирными цифрами «42», чтоб она то ли не забыла, то ли радовалась, Аделаида стала ждать. Она стала ждать, когда будет весить шестьдесят. Всё потому, что никто не говорил, что она весит сорок. У неё даже не спрашивали: «Сколько ты весишь?» К ней подходили и говорили сразу: «Ты наверное весишь шестьдесят килограммов!» Но она весила на восемнадцать килограммов меньше! Вот тогда она и стала ждать, когда вырастет. Но самое противное было в том, что когда она правда стала шестьдесят, эти отвратительные дети стали говорить: «Ты наверное весишь восемьдесят килограммов!». И она была в четвёртом классе. И её одноклассники весили тридцать.

Хотя про слонёнка мама пела не очень часто. Она вообще редко бывала так благодушно настроена, чтоб напевать. Но не только по отношению к Аделаиде, а в целом. Она любила напоминать: «Я уже не человек! Я – комок нервов!» Интересно – где это она вычитала? Но навряд ли в любимой «Медицинской энциклопедии». Да она и по отношению к папе вела себя странно…

Они очень редко покупали мороженое, потому что «готовила» его сама мама. Хотя, если спросить Аделаиду, то, что получалось, было больше похоже на холодный заварной крем – очень сладкий и очень жирный, потому что мама туда бросала пачку сливочного масла. Потом она этот заварной крем обкладывала «солёными кусочками колотого льда», как говорилось в книге «О вкусной и здоровой пище», и это была такая гадость! А когда всё-таки изредка покупала магазинное, то всегда брала не четыре, а три, и говорила:

– А папа не хочет! Васили-и-и-и! – обращалась она к нему. – Ты что, мороженое хочешь?

– Нэ-э-т! – папа даже отворачивался для пущей правдивости, хотя любил сладкое.

Когда они куда-нибудь ехали всей семьёй, мама всегда покупала три билета на поезд. Она говорила:

Я лягу с Сёмочкой, и всё!

Но она никогда с Сёмочкой не ложилась. Аделаида помнит, как один раз проснулась ночью и увидела, как папа сидит в спящем купе один перед столом, положив голову на руки, и дремлет. Папино тело болталось в такт движению поезда, и это было очень неприятно. Ей стало папу очень жалко, но она тут же уснула снова.

Вообще-то мама обычно называла папу «дебильчик», то есть, когда звала, так и говорила: Э-э! Дебильчик, глухой, что ли?

Она его так называла не из вредности, просто так, ласково, в шутку.

Кроме совместных шаблонных слов и стандартных тем воспитания Аделаиды, были вещи, априори принадлежащие исключительно или маме, или исключительно папе. Так сказать – «запатентованные». Вот папа считал, что у «дэвучки», оказывается, не только «плэчи дальжни бить кругли» (плечи должны быть круглыми), «нага малэнки», но и рот «малэнки», в который при самом большом открытии входит только одна ломанная макаронина! «Балшой рот стидно!» (Иметь большой рот стыдно!) «Чёрт возьми, стыдно перед кем?!» – всегда хотела понять Аделаида.

По поводу большого рта у папы был любимый анекдот, рассказываемый им в разных тональностях несметное число раз. Он был с национальным колоритом и папе ну о-о-о-чень нравился!.. Простому постороннему человеку понять его практически невозможно, но Аделаида жила с папой, поэтому понимала.

В одной семье девочку должны были отдать замуж. У неё, оказывается, был «балшой рот» (большой рот). Поэтому, чтоб скрыть недостаток, родители девочку предупредили:

Когда вечером придут сваты, ты им предложи: «Кушайте изюм!» И губы твои сложится трубочкой, и никто не увидит, что ты некрасивая, что рот у тебя большой, и тогда тебя возьмут замуж.

Девочка переволновалась, потому что знала, что она из-за большого рта «очэн нэхароши», и когда сваты привели к ней «такова малшыка» (такого мальчика), растерялась, забыла слово «изюм» и сказала:

Пожалуйста, кушайте киэш-ми-эш! (кишмиш)

Рот её от слова «кишмиш» растянулся, – тут папа растягивал руками свои губы, показывая как именно он растянулся, – все увидели, какая она «нэкрасиви», и какой у нэво балшой, страшни рот (какой у неё большой и страшный рот), и все встали из-за стола и «убэжали»!

Это было очень смешно!

Папа всегда, когда хотел сделать замечание и сказать, что Аделаида очень громко смеётся, вместо того, чтоб «улибнуца», говорил:

Кушаитэ киэш – ми-эш!

И все смеялись! И Сёма, и мама. Это значило, что у мамы опять минута хорошего настроения, папа любит маму и он сострил, Сёма заливается и сквозь смех тоже тянет: Киэш – ми-эш!

Папе не нравилось, что она смеётся, выставляя напоказ все свои зубы, вместо того, чтоб скромно «улибаца», прикрыв рот ладошкой, как девочке из порядочной семьи и положено. И папа делал ей замечание. Мама бывала довольна. Каждый раз, когда в принципе незлой папа приводил на жертвенный алтарь Аделаиду, он ей напоминал кота-крысолова, мечтающего выслужиться перед хозяином. Кот, даже если был совершенно сыт, просто так, от любви к искусству душил серого зверька, нёс его в зубах и гордо клал у ног Хозяина окровавленную добычу, в ожидании хоть малой похвалы. Так как с воображением у папы было совсем не густо, он тщательно примерял ситуацию на вкус жены и интуитивно находил беспроигрышные ситуации. Так было с «кишмишом», с дурацкими пластмассовыми вишнями. Но до вишен сперва были значки. Там Аделаида папе подпортила возможность обрадовать маму, просто не обратившись к нему с просьбой. Вот зато вишни-и-и-и…

В школе, где училась Аделаида, одно время было страшно круто носить на одежде значки. Не привычные «Ударник коммунистического труда», и даже не «Универсиада», а настоящие довольно крупные круглые значки с изображением настоящего Микки Мауса – чуждого мультиковского персонажа, из ещё более чуждой и враждебной Америки. Уж как эти значки тогда могли попасть в СССР, для Аделаиды осталось загадкой на всю жизнь. Но их «доставали из-под полы», по каким-то совершенно немыслимым каналам. Те, у кого на воротнике под названием «апаш» – огромном и висячем – был такой значок, считались «блатными». Аделаида совсем не думала о том, чтоб казаться «блатной». Ей нравился яркий, красивый мышонок сам по себе. Она мечтала о таком украшении. Даже хотела срисовать у кого-нибудь, приклеить на картон и приделать булавку. Правда, булавку никаким клеем, наверное, приделать будет невозможно… Один раз она даже попросила клей у расклейщика афиш. У него было целое огромное ведро и в ведре ещё плавили куски макарон. Аделаиду это не удивило, потому что она знала, что клей, точнее, клейстер варят из макарон и муки. Так делала Кощейкина мать, когда они ремонтировали квартиру. Они на это клеили обои на стенки. Аделаиде клей понравился. Он выглядел аппетитно, и если бы она хоть на секундочку осталась в квартире одна, то обязательно вытащила и съела хоть одну макаронину. Она хотела этим клеем попробовать, приклеится ли железо к бумаге. Старый дядька в клетчатой рубашке положил ей немного в спичечную коробку. Она его не съела и честно принесла домой. Конечно же, булавка к бумажке не приклеилась. Тогда она решила починить раздавленную катушку от ниток. И тут не получилось. Одним словом – клей кроме бумаги ничего не клеил! Значит, значок сделать не получится. Остаётся или попросить, чтоб мама или папа «достали» ей такой, или пытаться самой что-то сделать. Тогда Аделаида решилась на последний и самый дерзкий шаг!

В школу она ходила мимо газетного киоска и иногда, когда были деньги, покупала там открытки. Всякие разные там поздравительные, «С праздником!», «С Днём рождения!». Аделаида их собирала в небольшую коробочку от конфет. Не в ту, где фантики, а в другую, с огромной бордовой розой. С продавщицей она раньше никогда не здоровалась. Они просто знали друг друга в лицо, и всё. Аделаида сперва решила не беспокоить папу, мама всё равно бы ей не купила, сказала бы, что это «мещанство». Она решили пойти к газетному киоску и попросить тётю-продавщицу, если она получит такие значки, чтоб ей один оставила. Это было очень дерзкое решение! Аделаида никогда ничего и ни у кого не просила. Мама говорила, что просить – это «унижаться», и это отвратительно. «Это низко! – говорила мама. – Надо не унижаться перед кем-то, а наоборот, контролировать мысли, чувства и действия других людей, потому что они – источник опасности и неприятностей! Что ты думаешь – кто-то кому-то нужен? Никто никому не нужен абсолютно! Никто никому ничем не обязан! Вот!»

Да, тётя из киоска ей, конечно, никто, и, как говорит мама, она мне «не обязана», но очень хочется значок! Кажется, никогда и ничего в жизни так сильно не хотелось…

Через несколько дней Аделаида подошла к киоску. «Ну и пусть унижение!» – решила она. – Перетерплю!..»:

Здравствуйте! – очень вежливо сказала она. – Вы бы не могли мне оставить такой вот красивый большой значок… вот такой… – она смутилась и опустила голову.

– С Микки Маусом? – тётя продавщица дружелюбно улыбалась и кивала головой.

– Да!.. – ой как стыдно… между лопатками по спине противная холодная струйка,

Конечно, оставлю! – тётя упорно делала вид, что правда может что-то сделать для Аделаиды. Хорошо, что мама этого унижения не видит!

– Приходи послезавтра! Может быть, что-то получится!

Аделаида не поблагодарила тётку. А чё? Ради значка такое унижение! Да ладно! Хорошо, что они не знакомы.

Послезавтра пришло быстро.

Помните, я вас просила оставить мне значок. Вы… случайно… не… не оставили? – Аделаида просто так пришла к киоску.

Продавщица, не ответив, слегка улыбнулась и из своей сумки вытащила что-то завёрнутое в огрызок газеты и протянула ей.

Это был он – настоящий, белый, круглый значок с приделанной булавкой и замечательным Микки Маусом посередине!

– Одиннадцать копеек! – Тётя продолжала смотреть на неё и глаза её были как две светлые щёлочки с морщинками по бокам…

Аделаида вынула дрожащей рукой из кармана деньги… Незнакомая тётя почему-то захотела её обрадовать. Это было непонятно и нехорошо.

С тех пор она перестала ходить в школу по той дороге. Ей было жутко неудобно перед продавщицей зато великое одолжение, которое она ей сделала. Она чувствовала себя в страшном долгу, за который никогда в жизни не сможет расплатиться. Душевный покой нарушен. Вот она – расплата за подаяние!

Потом, после значков, в Городе в моду вошли «вишни». Это была такая пластмассовая брошка – гроздь ярко-красных вишен на зелёной ветке и с зелёными же листьями. У некоторых вишен листья были настоящего зелёного цвета, у некоторых синюшные. У Аделаиды не было ни тех, ни других. Это украшение цеплялось на куртку, на жакет, на пальто, даже на школьный фартук. В школе кто куда хотел, туда и цеплял. Это было безумно круто! Вишни были большими и тяжёлыми, со следами клея по экватору. Настоящая шикарная брошь! Да, брошь – это не значок за одиннадцать копеек, которые, если постараться, в принципе можно собрать за несколько дней. Если сдашь бутылку от лимонада из подвала – вообще сразу. Брошка стоила целых три рубля сорок копеек. Таких денег не то что у Аделаиды никогда не было, такие деньги она видела только у Ирки из их класса. И были они у неё потому, что с ними жили и бабушка и дедушка, и они, по Аделаидиным подозрениям, Ирку и баловали – давали ей много денег и покупали специальные обёртки для школьных учебников. Они были такими красивыми – голубыми и прозрачными, с золотистыми буквами, и сквозь них была видна обложка учебника. Аделаида свои книжки оборачивала калькой. Калька – это почти непрозрачная бумага для выпечки печенья в духовке, чтоб оно не прилипало. Зато Аделаида делала закладки из тесьмы и кружев с приклеенными к ним открытками, и это класс!

«На „вишни“ надо просить у родителей, или всё же собирать по двору пустые бутылки от пива? – Аделаида долго размышляла на этот счёт, но, подсчитав, к ужасу своему поняла, что альтернатива равна нулю. – Таких денег я не соберу и за год!» У мамы просить не стоит. Она два Аделаидиных прекрасных маленьких колечка, одно с ярко-красным стёклышком, второе – с зелёным, которые ей подарил деда, очень насмешливо называет «драгоценностями» и «бриллиантами». Да, драгоценности! Они такие красивые! Стёклышки так и светятся! Прямо блестят на солнце! Мама скажет, что «вишни» – «безвкусица», «мещанство», «уродство» и попросит, чтоб Аделаида её не «позорила перед людьми».

– Ты и так ходишь как босячка! Самая настоящая босячка! Теперь ещё эти пластмассовые абрикосы на себя прицепи!

– Вишни!

– Какая разница?!

– Все девочки так ходят, и никто не говорит, что это «мещанство»!

– Какое мне дело до каких-то «девочек»?!

То мама говорит «девочки так носят!», то «какое мне дело до других?!».

Мама вообще не разрешала ни салфетки стелить под сахарницу, ни картинку повесить на стену. Она говорила, что это «убожество» и «пошлость», что «стены портятся». Что раньше было такое сословие – мещане, у которых не было достаточно ни образования, ни вкуса, ни фантазии, ни денег. Они вместо настоящих украшений «как перепёлки носили поддельные стеклянные бусы, позолоченные цепочки». Почему «перепёлки»? Разве перепёлки носят бусы? А как здорово было тогда на стенах у тех девочек дома, где она ночевала в Большом Городе, когда деда… Там у них все стены были обклеенными их рисунками с росписью в нижнем правом углу.

А ей так хотелось быть мещанкой! Стеклянные бусы – это так красиво! Блестят, переливаются от света! Очкрасиво! У них в Городе все женщины носят только золотые серьги, и они у них всё время в ушах и всё время маленькие такие и одни и те же. Да и очень глупо носить постоянно одни и те же украшения только потому, что они из настоящего золота! Понятно, если женщина взрослая, идёт вечером куда-то в театр, или на свадьбу, конечно, в пластмассовых серьгах будет нехорошо. Тогда можно надеть и высокий каблук и золотые серьги. А вот если, как её одноклассницы, или девчонки с бассейна вставили себе в уши небольшие серьги, похожие на пять муравьиных пальцев, держащих все вместе блёклый розовый камешек, и ходят с ними и день и ночь, не снимая, и на занятия, и на тренировку, и по улице, и в бассейне. Кажется, что они всё время грязные. Разве такие серьги – украшение только потому, что они из золота?!

Да ладно, серьги! Это всё магазинное. Вот Аделаиде всегда хотелось самой сплести из тряпочек накидку на стул, из кукурузных листьев такую вот интересную корзиночку, и поставить туда бумажные грибы. Аделаида знала, как надо делать грибы из жатой бумаги, а если нет жатой, можно сделать из туалетной, только потом придётся красить акварельными красками, особенно красивыми получаются мухоморы, потому что… потому что… какая разница – почему? Всё равно это – «страшная безвкусица»! Ну и ладно! Всё равно: вот можно сделать куклу из тряпочек и посадить её на диван, можно на занавесках сделать такой шикарный бант и самой из проволочек сплести такую держалку вроде как зажим, можно…

Одним словом – деньги на «вишни» надо просить у папы.

Пойманный в коридоре папа просьбу выслушал внимательно и серьёзно, казалось, даже с душой. Он не стал ничего говорить о «драгоценностях», потому как скорее всего, о существовании «мещанства» как класса даже не подозревал.

– Ти палажениэ в школе исправила? – задумчиво произнёс он.

Аделаида не поняла: о котором из «положений» в целом идёт речь, но ответила как можно уверенней:

– Исправила!

– Харашо, – сказал папа не менее задумчиво, – тада сдэлаэм так: я тэбэ куплю этат штучка, чтоби ти нэ думала мнэ денги жалка. Мнэ нэ жалка. Всио, всио, что у нас эст – эта ваша, твая и Сёмичкина. Пуст лежит дома. Ти по химии пока нэ принэсла ни одын «пиат». Када принэсёш «пиат» – тогда вазмёш и адениш, харашо?

– Хорошо! – Аделаида была на седьмом небе! Тогда она ещё не знала, чего ей вскоре будут стоить уроки химии от Алины Николаевны Белкиной – дамы принципиальной и строгой во всех отношениях. Алину Николаевну не смущали ни ежевторничные посещения папы с душеспасительными беседами об «успехах» Аделаиды, скорее даже нравились – ведь можно было себя почувствовать настоящим трибуном, около которого паршивый Цицерон просто отдыхает. Не смущали и ледяные взгляды мамы, которыми она обычно во время беседы окидывала собеседника. Алина Николаевна гордо гордилась своей гордостью и очень быстро дала понять Аделаиде, что все её прошлые заслуги в учёбе «яйца выеденного не стоят». Потому что на самом деле все её «пятёрки» – это не от «больших способностей» к учёбе, а «зубрёжка», замешанная на нежелании школьных учителей «вступать в дебаты с её родителями». Алина Николаевна Белкина довольно быстро дала Аделаиде понять, что ей по химии четвертная отметка «три» или «четыре» красная цена. Ни о каких «пятёрках» речь идти не может. Она так же беззастенчиво сообщила, что с такими «очень средненькими умственными способностями» Аделаиде «подошла специальность парикмахера при каком-нибудь банно-прачечном комбинате». Аделаида, конечно, не совсем ей поверила, она всё-таки считала, что банно-прачечный комбинат вовсе не предел, которого она может в жизни достигнуть… Но Алина Николаевна, скорее всего, как и мама, «лучше знала» и считала своим прямым партийным и просто человеческим долгом указать каждому ученику номер его жизненной ниши.

Так и пролежали эти самые бесконечно замечательные «вишни» с синюшными листьями в ящике письменного стола, пока совсем не вымазались чернилами и не выцвели… зато мама папину воспитательную методу очень одобрила.

Глава 2

Сёма продолжал ходить на плаванье, показывал совершенно фантастические результаты. Это было так странно! Такой ленивый, флегматичный и, казалось бы, совершенно без азартный Семён возглавлял сборную города! Его начали возить на соревнования, спортивные сборы. Иногда он не появлялся дома по две недели, а то и больше. Он неожиданно для Аделаиды стал исчезать и так же неожиданно появляться. Дома никто не говорил, не обсуждал, не заострял внимание, дескать, вот Сёма завтра уезжает или послезавтра. Приходишь со школы, а его дома нет – это означало, что он опять уехал. Казалось, он живёт в параллельном мире, по одному с ней адресу, но, как учили по геометрии, оказывается, две параллельные прямые действительно не пересекаются… Последнее их общение было полгода назад, когда Аделаиде вдруг страшно захотелось о младшем брате заботиться, ну, типа как Ирка, у который были и бабушка, и дедушка, и красивые обёртки на учебниках, заботилась о своей младшей сестре Вике. Вот захлестнула Аделаиду то ли зависть к Ирке, то ли внезапная нежность к младшему брату, который не так давно слюнявил ей корочки от булок и сморкался в её кофты. Захотелось ей вылить на него всю свою нежность, как маленькие девочки от избытка чувств целый день могут носиться с шелудивым котёнком на руках, целуя его и выковыривая из глаз козявки. Но ни обниматься, ни ковырять у Семёна в глазах было нельзя. То есть даже смешно! Во-первых бы и сам Семён не дался. Он бы подумал, что сестра сошла с ума. И потом – мама с папой! Это же было бы разговоров на несколько лет! «А помнишь, как ты братика обняла, и он испугался?! Ха-ха-ха!!!». Мама всегда говорила, что надо «скрывать» свои чувства, «надо быть сдержанным всегда и во всём!». Аделаида долго думала и не смогла ничего лучше придумать, как разнообразить Сёмкин пищевой рацион, таская ему со школы разные вкуснющие «сюрпризы».

В школьном буфете продавали по десять копеек ломтик серого хлеба с маленьким кусочком варёной «ткацуны» – сосиски в настоящей кишке, которая при откусывании издавала хрустящий звук «ткац!», и за двадцать копеек можно было приобрести довольно большой кусочек такой кишки. У серого каравая в середине была дырочка, и этот хлеб, похожий на небольшое колесо, резался очень ровно, без крошек, с кругленькой горбушкой. Если такую красоту с ткацуной немного украсить горчичкой, то бутерброд получался похожим на мечту. И эта мечта так реально пахла, что на голодной переменке можно было потерять сознание или вообще захлебнуться собственной слюной. Казалось, весь пролёт, даже стены вокруг буфета пропитаны запахом ткацуа с горчицей. Элементарно пройти мимо входной двери буфета, не обернувшись и не заглянув внутрь, совершенно не представлялось возможным!

Школьный буфет, если бы не был украшен таким неземным ароматом, в принципе, производил довольно тоскливое впечатление. Это было обычное классное помещение, разделённое вдоль стеной на две половинки. В одной стояло несколько столов и стульев, которые просто занимали место. За них никто никогда не садился потому, что в буфете было слишком темно и неуютно. Там полностью даже очередь за ткацунами не помещалась. Все всегда ели на ходу – в полных коридорах, в школьном дворе, в классных комнатах, туалете. Во второй половинке перегороженной классной комнаты за малюсеньким окном раздачи маячила лохматая буфетчица тётя Нази. Перед ней стояла огромная цинковая кастрюля с кипятком, в которой в мутной воде плавали эти самые ткацуны и большой тазик с уже нарезанным хлебом. Не успевали дозвонить последние ноты звонка на переменку, а перед окошечком уже стояла огромная визжащая и дерущаяся толпа страждущих. Страждущие принципиально не становились друг за другом. И главное – зачем?! Ведь так гораздо веселее!

Школьная форма мальчиков в целом позволяла принимать участие в потасовках. Упал, ну и упал. Умопомрачительно! Были даже весельчаки, которые с разбегу прыгали на сотоварищей, потом специально по ним сползали на пол и падали, чтоб было смешнее. Клёво! Пацанам всё можно! У них же брюки выше головы не задерутся! Дамам было сложнее. Школьные платья, не прикрывавшие даже колен, могли остаться отдельно, а голое девичье тельце – отдельно! Тут, чтоб не остаться голодной, было три пути. Первый – протянув деньги, попросить кого-нибудь из одноклассников, чтоб «взял» «что-нибудь». Кстати – это был один из методов протестировать, питает ли к тебе что-нибудь лохматый красавец в серых штанах с клёшами от колен. Если он улыбнулся, взял деньги и с ещё большим усердием кинулся давиться – точно питает! Если оглядел с головы до ног и буркнул: «Самому мало!», – значит, даме выпал фаул. Но так бывало редко. Обычно, даже если дама и не нравилась, было делом чести и принципа помочь девочке. А уж если вообще улыбнулся и сказал: Не надо! У меня есть деньги! Булочка тебе подойдёт? …Тут уж весь буфет понимал, что они вынесли свои отношения на всеобщее обозрение. Значит, это серьёзно… Второй способ добыть пищу, очень опасный и чреватый, – всё же лезть самой в визжащий, накрывающий друг друга с головой водоворот из человеческих тел. Лезть самой в теловорот. Это делали только очень беспринципные и некрасивые девочки. В основном злющие, которые детдомовские. У которых ни ума, ни фантазии. И третий, самый верный – остаться голодной! Ну, или носить завтрак из дома. Так делали только аристократки. Они не бегали ни за ткацунами, ни за мальчиками. Они чинно подпирали стенки коридоров и, маленькими кусочками откусывая от своих пакетиков, медленно, без аппетита пережёвывали пищу. Но никакой холодный бутерброд не мог заменить ткацуну с горчицей, и уж если кто-то из ребят «преподносил» даме сердца такой подарок, она никогда не отказывалась и съедала его, но тоже тщательно пережёвывая пищу и откусывая новые маленькие кусочки!

Аделаиде мама каждый день с первого класса продолжала из дома выдавать на завтрак яблоко. Аделаида уже видеть не могла даже на картинках эти самые яблоки. Её тошнило от одного их вида. Но из-за райского аромата ткацун, проникающего в самые потаённые места школьных закоулков, есть, особенно после второго урока, хотелось ужасно! Казалось, что в кишках кто-то сидит, совершенно живой и реально злющий, дёргает за них, кусает желудок изнутри. И весь этот неуправляемый ливер беснуется, грозя большими разрушениями и даже выходом на свободу. Тогда Аделаида, превозмогая отвращение, с хрустом откусывала куски от зелёной кислятины. Мама объяснила однажды обмолвившейся Аделаиде, дескать – нельзя ли мне иметь для школы десять копеек в день? – что она «брезгует буфетную грязь. Неизвестно как эта Нази моет кастрюлю. Может, она ходит в туалет, а потом грязными руками режет хлеб! А может, вообще ноги в ней моет! – негодовала мама. – Она на учениках деньги делает, ты не понимаешь? Покупает за два рубля эти сосиски, а потом продаёт вам в десять раз дороже! Делать мне нечего, вашу Нази кормить!»

Перекусывай яблоком, – сказала тогда мама, – придёшь домой и хорошенько покушаешь!

Аделаида на каждой «большой перемене» молча «перекусывала яблоком», вдыхая трепещущими ноздрями совершенно неземной аромат горчицы с серым хлебом. После яблока есть обычно хотелось ещё сильнее и кишки раздувались так сильно, что их бурчание страшно отвлекало на уроке соседа по парте. Он пересел от неё на последнюю парту. Тогда Аделаида стала таскать из подвала под домом пыльные бутылки и регулярно сдавать их по дороге в школу в «Сергееву Будку». Старый дядя Сергей ругался, что бутылки грязные, но каждый раз всё-таки выдавал Аделаиде заработанные десять копеек.

Оказалось, это бешеные деньги, на которые можно доставить себе гораздо больше удовольствия, чем долгое сосание «конфетки», сделанной во рту из кусочка ароматной ткацуны.

Всё началось с того, что Ирка, та самая, у которой Аделаида однажды видела настоящие три рубля целой бумажкой, не доев бутерброд, стала заворачивать его в двойной тетрадный листик и засовывать в портфель.

Ой, что-то я уже наелась! – сказала она. – Лучше домой отнесу, Вике.

Из этой фразы Аделаида не поняла практически ничего. Что означало слово «наелась»? Как можно ткацуной «наесться»?! Ткацун можно съесть всю цинковую кастрюлю тёти Нази и ещё хотеть. Едят для того, чтоб был приятный вкус во рту, и едят до тех пор, пока станет трудно дышать. Пока станет трудно дышать, можно съесть очень много! И что означали слова «отнесу Вике»?

Вика – это Иркина сестра, которая учится на несколько классов младше. Смены их не совпадали, поэтому, когда Ирка ещё была в школе, Вика уже бегала по двору, и потом наоборот. И ничего в этой Вике хорошего не было. Она даже не здоровалась. А вот Ирке, скорее всего, Вика нравилась. То она с ней ходила куда-то, то домашнее задание по рисованию ей делала. Теперь вот решила угостить. «Счастливая Вика! Приятно, наверное, когда тебе со школы вот просто так принесут домой настоящую сосиску, без Дня рожденья и без ничего! – подумала Аделаида с тоской. – И не седьмое ноября, вообще ничего, а вот просто так! Вот возьмут и принесут!». Однако вдруг её осенила другая, не менее неожиданная мысль, прямо-таки открытие: «Но… но, может быть, ещё приятней вот просто самой взять и принести что-то кому-нибудь?! Была бы у меня кошка, я бы ей сосиску принесла! Сама бы залезла в очередь, никого бы просить не стала и принесла. И она бы ластилась ко мне, и хвостиком гладила! Но кошки нет… Никого нет… Только мама, но она «брезгует» грязные сосиски… папа… папа ест то, что даёт мама… А Сёма? Сёма – это мысль… он, пожалуй, съест… ой, как это я про него всё время забываю! А так здорово можно сделать! Вот буду я идти со школы домой. Сёма, наверное, будет во дворе играть с ребятами. Я его позову.

Говори, что надо? – скажет он сердито, совсем как мама, но это потому, что я его отвлеку от игры. Он-то ведь не догадывается, зачем я ему мешаю. Я его подзову к себе и… достану из портфеля такой сюрприз! Конечно, он схватит ткацуну прямо грязными руками, мама бы сильно поругала, но с каким удовольствием будет её есть! А с какой завистью будут смотреть на него «дворняги»! Конечно, у них у всех старшие братья, только у Сёмы сестра. Да, ещё которая его… его… как бы это сказать… наверное, любит…» Аделаида вдруг удивилась, что можно думать с такой нежностью о своём брате. Да, можно думать свободно самой, то есть совсем не потому, что родители каждое мгновенье вдалбливают:

Это твой единственный брат! Больше у тебя никого на свете нет и не будет. Ты должна его любить! Он должен быть тебе дороже всех!

Скорее всего – родители правы. Только не надо говорить, что любить надо а что-то, за то, например, что он – единственный на свете брат. Любить можно просто так. Не задумываясь, почему. Любить можно потому, что она помнит, как они с папой и детьми со двора играли напротив дома около стройки, срывали одуванчики, делали «парашюты» и бегали за ними, и ловили уносимые ветром пушистые семена. На Сёмке были голубые вязаные ползунки и беленький жакетик. У него была большая голова и белые волосы, торчащие ёжиком. Он хлопал в ладоши и заливался счастливым смехом, когда пушок пролетал мимо него и ему ни разу не удалось его поймать. Аделаида отдала ему свою семечку. Сёмка сжимал парашютик в пухлой, влажной ладони, потом раскрывал её, и от зонтика почти ничего не оставалось, кроме чёрной точки. Так он сидел с парашютиком от одуванчика в руке, раскачиваясь из стороны в сторону, потом вдруг подавшись вперёд, стал на четвереньки, потом на ноги и, шатаясь во все стороны, сделал два шага почти вперёд!

Ходыт! Ходыт! – закричал тогда папа, схватил Сёму и стал подбрасывать. Сёмка визжал от восторга, и изо рта его капали слюни…

С того дня он стал её тенью. Он ходил за ней молча. Скорее всего, даже не видя, просто по запаху, как ходят маленькие козлята. Он не мог произнести её полное имя и когда хотел что-то сказать, то по нескольку раз повторял:

– Аида! Аида! Аида!..

– Что?

– Аида…

– Что?

– Ницово!

Ему не нужно было сообщить ей ничего весомого и сверхъестественного. Ему просто каждый раз хотелось убедиться, что старшая сестра, такая большая, сильная и умная, рядом – значит, всё в порядке!

Ткацуну на десять копеек! – Аделаида, зацепив за чьи-то ноги свои толстые тёмно-синие колготки, всё-таки пробралась к заветному окошечку в буфете.

Тётя Нази работала как слетевший с катушек робот-автомат. Она за одну секунду отпускала троим или четверым жаждущим, работала обеими руками и каким-то непостижимым образом ещё отсчитывала мелочь.

Выстраданные хлеб с сосиской были в руках, и пять копеек сдачи в кармане. Что до порванных колготок – конечно, влетит, но ведь не впервой! Чтоб влетело, маме-то повода и не нужно!

Дальше день тянулся как начинка от сливовых карамелей.

Аделаида сидела на последних уроках ещё более рассеянная, чем обычно. Она не слушала рассказ учителя, потому что уже рисовала картины двора, и от нетерпения так елозила ногами под партой, что ей сделали строгое замечание. Тут уже самой ещё сильнее захотелось есть. От ненавистного яблока во рту поминутно собиралась слюна и вообще казалось, что оно просто грызёт желудок изнутри. А завёрнутая в два тетрадных листа сосиска – зараза, несмотря на прекрасную упаковку, продолжала страшно пахнуть! От неё кружилась голова, слюни перестали проскальзывать в пищевод. Тогда Аделаида накрутила сверху ещё и носовой платок. Это помогло мало, но и школьные уроки уже подходили к концу.

А в кармане была сдача с удачной покупки – пятачок. Жёлтый, круглый и большой. Самая большая деньга, если не считать юбилейного рубля. Аделаида пол-урока тёрла его под партой об юбку, и он заблестел, заискрился, как настоящее золото. На него, если постараться, тоже что-то можно купить. Тогда получится как за обедом – и первое и второе, только без ненавистного супа!

На последней переменке Ирка ела варёную кукурузу. Её прямо около школы каждый день продавали бабушки. Она покоилась горкой в коричневых эмалированных вёдрах. Бело-жёлтые початки с прожилками пестиков, похожих на волосы блондинок. «горку» в ведре прикрывал мутный целлофан, или клеёнка со стола, а сверху ещё прикручивалось большое банное полотенце. Когда бабушка приподнимала эту шапку, поднимался густой пар.

Мама с папой никогда не покупали кукурузу на улице. Они говорили, что в эти вёдра бабки ночью и писают. Говорили, что бабки грязные, от них можно заразиться какой-то «холерой» и умереть в «страшных муках». Все одноклассники эту кукурузу у бабок ели, и никто из них от холеры не умер.

Несколько раз мама с папой сами дома варили кукурузу. Аделаида никак не могла дождаться, пока она сварится, тыкала её вилкой и громко хлопала крышкой. Потом перестала хлопать и стала красть из кастрюли полусырые кочаны и, обжигаясь, глодать с них кукурузу, спрятавшись в туалете, а из кочана высосала всю воду, и он стал сухим.

Кукуруза у бабушек стоила десять копеек. У Аделаиды осталось только пять.

Ир! – Аделаида решила провернуть дельце. – Продай мне пол кукурузы! Я тебе дам пять копеек!

Ирка недолго торговалась. Она подравняла зубами серединку и разломила початок пополам, обдав Аделаиду солёными брызгами.

Аделаида домой летела! Ощущение радости наполняло её всю, как если бы… ну как если бы… ну, она даже не знает что!

Сёма действительно играл во дворе перед домом. Всё вышло почти так, как и рисовала себе Аделаида. Завистливые взгляды «дворняг» провожали в Сёмкино горло каждый миллиграмм ткацуны. Сёмка специально ел медленно, слизывая с грязных пальцев горчицу и крутился во все стороны. «Ну и ладно!.. – Аделаида не расстроилась. – У них есть братья, пусть они за ними и смотрят!»

С того дня Аделаида решила «ухаживать» за младшим братом и стала сдавать бутылки почти каждый день, благо их в подвале была целая куча. Один из соседей сверху мучался печенью и в неимоверных количествах поглощал нарзан. На вырученные деньги она стала приносить Сёме съедобные «подарки». Сёма уже поджидал её после школы. Он с аппетитом ел, и снова убегал играть. Она была счастлива. Оказывается, что можно иметь смысл жизни, даже не имея кошки!

Длилась, однако, эта идиллия совсем недолго. До тех пор, пока мама, наконец, не заметила Аделаидиного подозрительно счастливого выражения лица. Она потребовала объяснений. Как это так? Что-то доставляет Аделаиде несомненное удовольствие и это «что-то» исходит не от неё! Потом мама снова потребовала объяснений – откуда у Аделаиды деньги, если они ей не дают. Но больше всего её рассердило именно само действо:

– Что ты таскаешь домой дрянь всякую?! Что ты позоришь меня перед людьми?!

Что, у нас дома кушат ничаво ниэт?! – папа был вне себя! – Сасэды думают, что ми ребйнка нэ кормим! Што мой жена не гатовит! А что тагда мой жена делает, а-а-а-а?! Может крэм на своё лицо дэлаэт?! (Что моя жена не готовит дома кушать?! И чем тогда она занимается?! Может крем на лицо мажет?!)

– Оказывается – носит и носит! Носит и носит! – продолжала сердиться мама. – А я-то, глупая, не пойму: почему ребёнок стал так плохо кушать?! Давай, давай, отрави его! От тебя всё можно ожидать! Ты же ненормальная!

– Взаместатаво, чтоби на пэрэмэнэ павтарит уроки, пригатовица, сидыт в буфэтэ! У тебя яблок нэту?! Кушай, ну, сиди! Сматри, чтоб эта болше не било! Извинис сечаже пэрэд мамай!

– Но за что?!

– Как «что»?! Ти иво апазорила перед лудми! Значит мама дома ничаво нэ гатовит, плахая хазяика, ми вам нэ кормим, капуто ти иво кормиш! Скажи сечаже: «Извини, мама!», скажи: «Эта больше нэ павтарица!» Тиш то принэсла? По матэматикэ спрашивали?

– Э-эх! Останешься за бортом! И все будут плевать в твою сторону! – мама делала вид, что уходит в кухню, но топталась на одном месте и ждала извинений.

Сёма стоял рядом и тоже с интересом ждал развязки. Он как бы даже и не расстроился, что больше ему не будут приносить сосиски. А, ну и что! Большое дело! Он маме скажет, она пошлёт папу и папа купит ему! Зато сейчас то, что происходит, гораздо интересней!

– Извини, мама! Я так больше никогда не буду! – Аделаида смотрела в пол.

– Даёш чеснаэ слово? – папа, спасая поруганную честь жены, никак не мог уняться.

– Даю! – голоса Аделаиды почти не было слышно.

– Нэ слишу! Что ти сказала?

– Сказала: «Даю!»

– Что за тон?! – мама, почти ушедшая на кухню, снова развернулась обратно. Она прямо на глазах оскорблялась всё больше и глубже. – Ты посмотри, как ты со мной разговориваешь! Смени тон! Посмотри – как ты со мной разговариваешь и как ты с чужими разговариваешь! Я тебе не какая-нибудь там твоя дебильная подруга! Ты забываешься. Ты с матерью разговариваешь, а не с кем-нибудь на улице! Не «сказала даю», а говори нормально! Как тебя учили?!

– Мамочка! Извини меня, пожалуйста! Я так больше никогда не буду! Я даю честное слово исправиться.

– Хорошо! Чёрт с тобой! Поживём – увидим. Говори: что принесла? – как обычно все беседы начинались или заканчивались вопросами о школьных успехах.

– Меня не спрашивали.

– Что значит «не спрашивали»?! Значит, была не готова! Была бы готова, подняла бы руку, тебя бы спросили! Значит – не занимаешься. Опять дурака валяешь. Сказала я тебе – останешься за бортом! Потом локти будешь кусать, но будет поздно!

И снова слово «борт» подействовал на Аделаиду магически…

Она летит к земле, раскинув руки и улыбаясь ощущению чудесной радости от свободного полёта… Хрустальный воздух смахивает с её лица слёзы… И вот руки превращаются в огромные сильные крылья…

Да она меня не слышит! – мама готова была сорваться на крик и из последних сил сдерживала себя. – Василий! Эта дура даже не слышит, о чём я говорю!

Слышу! Мамочка! Извини меня, пожалуйста! – белые крылья за спиной исчезли. Аделаида снова в коридоре с круглыми часами на стене с золотистыми цифрами, стоит навытяжку перед мамой. – Я так больше никогда Не буду! Я даю честное слово исправиться и приносить только «пятёрки». Я сейчас переоденусь и сяду готовить уроки.

Иди сперва жри! – мама начала «успакаиываца», но пока нельзя было сдавать так сразу позиции, то есть надо было пока дать понять Аделаиде, что её «обида» пока не «отпустила».

Горелая вермишель была похожа на тот клей, который ей подарил расклейщик афиш в спичечной коробочке, и которым она хотела склеить деревянную катушку, только с чёрными прожилками… Клейстер из «вермишол» (вермишели) расползался по нёбу и при глотании лез обратно. Аделаида залила «клей» томатной подливкой. Так получалось монолитней и скользило лучше.

Она ушла в свою комнату переодеваться.

Почему ей нельзя за кем-то ухаживать? Животных в доме держать ей не разрешают ни за что. Даже за «пятёрку» по химии. Правда, один раз, когда была помладше, Аделаиде так сильно захотелось кого-то приласкать, поцеловать, понюхать, что она пошла в курятник и выманила оттуда свою курицу Белку. Она подмышкой приволокла её домой, зажимая клюв пальцами, чтоб Белка не орала на весь двор. Дома Аделаида сперва сколько хотела целовала курицу в белые, жёсткие перья, потом посадила её с собой на диван. Белка тут же накакала жидкой зелёной кучкой прямо на ковёр, потом всё-таки вырвалась и начала метаться по квартире, скользя по красному крашеному полу и практически садясь на шпагат на поворотах. Белка отражалась в лакированной мебели, и казалось, что от Аделаидиной нечеловеческой любви пытается спастись бегством целое подворье. Так прошёл Аделаидин первый опыт по выражению чувств… Потом ещё Аделаида вспомнила, что хотела заботится о человеке, что очень много лет назад, когда деда умер и бабуля осталась совсем одна с кошкой, которую звала Котик, она очень переживала за бабулю и стала собирать для неё деньги в баночку от сметаны. В «овощном» за школой покупала длинные, как палочка, белые конфеты под названием «нуга». Аделаида сама их страшно любила. Ей даже нравилось, что они клеились к зубам, и рот потом невозможно было открыть. Тогда, давно, у Аделаиды даже два молочных зуба остались в этой самой «нуге». Было так смешно и совсем не больно! Так вот, она себе представляла, как к ней приедут бабуля с дедулей и у них не будет денюшек, а тут она достанет свою копилку из стеклянной банки из-под сметаны, полную денег, и как они обрадуются! Она, конечно, отдаст им все! Пусть делают с ними, что хотят! И потом ещё конфеты впридачу.

Однако баночка оказалась такой большой, а монетки так редко попадали ей в руки! Она всё не наполнялась и не наполнялась, и это было так обидно!

«Нугу» Аделаида аккуратно заворачивали в газетную бумагу и прятала на дно холодильника. Однажды, когда мама убирала холодильник и выгребла из-под завалов этот размякший и совершенно расползшийся конгломерат, вот когда был скандал! На вопрос: «Как ты смела от меня что-то прятать в моём же доме?!» Аделаида так и не нашлась, что ответить.

Потому, что это дом – мой! Поняла? Заруби себе на носу! И холодильник деда мне покупал на мои деньги! И в моём доме скрывать от меня деньги, вещи и устраивать тайники я не позволю! Вот когда у тебя будет свой дом, тогда делай что хочешь! Хочешь – прячь, хочешь – доставай что хочешь! И вообще – это что за манера прятаться?! И от кого, спрашивается?! От матери?! Что ты постоянно от меня скрываешь? Так знаешь до чего можно докатиться?!

Какое это самое «другое», Аделаида не задумывалась, да ей и не было интересно, потому что скрывать-то она ничего не собиралась! И сейчас можно ответить честно. Что в этом плохого, если она хочет помочь?

Потому что я жду, когда снова приедут бабуля и… – она запнулась, – и де… дедуля… и я бы им помогла… то есть – хотела угостить…

Послушай, сволочь! – у мамы побелело лицо, но она не дала Аделаида пощёчину, а собрала волю в кулак и обратилась с торжественно-разъяснительной речью. Она упёрла руки в бока и стала слегка раскачиваться:

Деда умер! Он не приедет больше ни-ког-да! – раздельно по слогам, доходчиво и твёрдо резала ножом мама. – Эта дрянь продала весь дом за шестнадцать тысяч и квартиру ещё за три. Пока деньги были, она вонючие билеты на ёлку купила. Как деньги прожрала – даже не позвонила ни разу. Эта сволочь тебе – дуре постаралась внушить, что любит тебя. Конечно! Любит! Ты ей нужна, как собаке пятая нога. Она плевать на тебя хотела. Ты ей нужна была только для того, чтоб ходить с тобой по улице, как с собачкой, ну, понимаешь, ходить с готовым, красивым ребёнком, чтоб на неё побольше внимания обращали. Она же всю жизнь только о себе думала, как получше пожрать и побольше погулять. Она загнала деду в гроб… сволочь, которая, которая… – маму всё же несло. Губы её дрожали, и в их углах пузырилась белая пена. Она сопела, как если б пробежала стометровку без тренировки. Мама тогда ещё много чего говорила об «этой женщине», о том, какая она «мразь», а Аделаида «глупый ребёнок», которого «обмануть – раз плюнуть» и что её приручили как «вонючую уличную кошку» и «игрались» с ней от скуки. «Книг-то она не читает, – уже почти ласково объясняла мама. – Интеллекта-то нет! А ты, ду-у-у-ра, поверила!» – мама в упоении никак не могла остановиться. Она взяла на себя грязную работу по открытию Аделаиде глаз на жизнь и, судя по всему, получала от этого безграничное удовольствие.

Запомни – ты без меня никто! Ничтожество! Никому не нужное дерьмо! Меня не будет – сдохнешь в подворотне! Поэтому ты будешь такой, как я хочу тебя видеть! Ты создана мной. Ты – детище моего таланта, моих трудов. А ты специально что ли хочешь от меня избавиться? Хочешь, чтоб я умерла, а ты стала уличной? Ты же неуправляемая! Ты же никого не слушаешь! Я тебе объясняю, а ты – бабка твоя, да бабка твоя…

Что я просила тогда?.. – мама снова перешла в минор. Она стала с надрывом ломать руки. – Что?! – в трагическом экстазе вопрошала мама, воздев влажные очи к небу. Упиваясь своим «горем», она читала как на сцене свой монолог, по силе воздействия достойный обращения минимум к спорткомплексу «Олимпийский», чего уж ей внимание раскрывшей от удивления рот глуповатой Аделаиды! – Магнитофон попросила её отдать как память! Чтоб детские записи слушать! Когда мои дети были маленькими! Стихи рассказывали, песни пели… Что, я мать и не имею права слышать их голоса?! Но почему?! Кто ей дал право отбирать у меня-голоса моих детей?! Не дала мне в тот раз магнитофон… Привезу, говорит, сама, привезу, вы же без машины. Не унизит – сдохнет! Ей надо было подчеркнуть, что мы – бедные, у нас нет машины. А она теперь богатая! Мужа в гроб загнала, всё! Теперь машина её. И деньги её, и машина её, всё её, а человека уже нет! И где магнитофон? Где он?! Где, я спрашиваю?! Ни сама не привезла, ни мне не дала! Ведь выбросит же, дрянь такая, мои дети там поют… такие хорошие стихи о маме декламируют…

Аделаида помнила тот магнитофон: квадратный, довольно забавный ящик, похожий на их радио «Аккорд» с деревянной крышкой и железной подпоркой. Магнитофон назывался «Днипро-11» и на нём были большие, квадратные, похожие на куски рафинада переключатели: «быстрая перемотка», «стоп» «воспроизведение» и другие. Кода деда был жив, они с Сёмой «записывались в микрофон». Сёма читал Чуковского:

Ехали медведи на велосипеде… и дальше до конца:

Шишка отскочила прямо мишке в лоб,

Мишка рассердил и ногою топ!

Маленький Сёма на ленте особенно выразительно произносил слово «Топ!». Папа смеялся от всей души, как не позволял себе смеяться никогда. И вот сколько раз он перематывал это самое «топ!», столько раз заливался безудержным, счастливым смехом. Но сама Аделаида не любила прослушивать эти записи. Потому, что, во-первых, тогда это ещё было до операции на гландах и она когда говорит, то задыхается и голос глухой и грубый, во-вторых – потому, что это было тогда, в том Большом Городе, в тёплой квартирке с облупленной входной дверью. Три ступеньки вниз… вот мы и дома! Живая ёлка в углу комнаты, вокруг неё детская почти настоящая железная дорога. Рельсы, мостик, крошечные картонные домики с красными крышами. В них, наверное, живут маленькие люди. И, конечно же, когда все вокруг ночью спят, они выходят из своих домов, поливают нарисованные цветы, украшают свои ёлочки…

Да, действительно, Аделаида после той встречи в цирке бабулю больше не видела. Это тогда, когда папа кричал, наверное, чтоб понравилось маме, потому что на самом деле ему было всё равно:

– Я ви эту праклятую машину нэ сиаду! Я вазму Сёмочку и уйду. А ви что хатитэ – дэлайте!

Аделаида никогда не задумывалась ни о длине, ни о переплетении ветвей генеалогического древа. С родственниками они теперь практически перестали общаться, и вопрос хитросплетений браков и фамилий её даже не интересовал. Степень родства и такие названия как «тёща», «двоюродный брат», «сводная сестра» ей совершенно ни о чём не говорили. Она даже путала термины «вышла замуж» и «женился». Но… Не так давно Аделаида совершенно случайно выяснила, что бабуля и дедуля у других людей – это родители или папы, или мамы. Папиного отца, который один раз приезжал с родственниками из деревни, она всё ещё помнила. Это был другой дед. Значит, бабуля и дедуля – мамины? Деду мама любила и всегда отзывалась о нём хорошо. Плакала, когда он умер. Хотела на память его магнитофон «Днипро-11». Но маму, то есть бабулю, она, кажется, совсем не любила, иначе – как она может свою маму называть «эта женщина»?! Наоборот – они должны дружить. Папа же говорит «Ви дальжни бит как самии близкие падруги»! (Как самые близкие подруги.) Так это я со своей мамой должна, а что ж мама со своей не такие уж «самии»?! У них в домах всё-всё одинаковое. И дома такая вся спальня и кровать, и у бабули, и всякие гардеробы, трельяжи, ковры, холодильник и вообще всё. Значит – они всегда всё вместе покупали. И даже если они поссорились! Ну, и что? Вон сколько раз они с мамой и ссорились и мирились, ну и что? Всё это понятно, если только… если только… может это… вообще не её мама?!

Аделаида не раз видела, правда, не в реальной жизни, а в кино, что некоторые мужчины могут остаться жить в доме, где у женщины уже есть свой ребёнок, но без отца. Чужой мужчина остаётся там, и вроде как у ребёнка снова есть отец, но другой, новый. Но тогда получалось, что бабуля – мама её, а деда – папа не её! Однако этого не могло быть! Значит… Значит так: всё наоборот. У маминого папы, то есть у деды, уже была дочка, когда к ним пришла жить бабуля. Так что ж получается: у мамы была не мама, а мачеха?! Бабуля, конечно, хорошая, но она – не родная мама?! Мама жила в доме с мачехой? Но мачехи хорошими не бывают! Есть даже такое растение – мать-и-мачеха. У него там, где пушистая и ласковая сторона – мать, то есть мама, а там, где холодная и жёсткая – мачеха. Так бабуля – мать или мачеха?! Тут Аделаида внезапно вспомнила настолько часто повторяемые слова папы, что смысл их её никогда не волновал, они словно скользили по ушам и падали на землю:

– Знаэш какой у мами била тяжёлое дэтства, а ты ево ещо мучаэшь! Она из-за тэбя бальная! Зачэм долго мучаэшь?! Вазьми одын раз палкай па галове бэй, канчай! Как тэбэ нэ стидно! Такой тажёлая дэство, ти ешо дабавляэш! (Знаешь, какое у мамы тяжёлое детство было, а ты её ещё мучаешь! Зачем долго мучаешь? Возьми, один раз палкой по голове ударь и заканчивай. Как тебе не стыдно?!)

Ох, знала бы сейчас мама, о чём она думает, сидя над раскрытым учебником…

Аделаиду стали душить рыдания. Ей действительно стало страшно стыдно, что всё мамино горе и все её несчастья – это она! Она вдруг совершенно ясно увидела перед собой несчастную маленькую Золушку, которую замучила злая мачеха. Она била её и наказывала, ставила в угол и трепала за волосы. А она плакала… Золушка, медленно меняя черты, перетекала то в мамуленьку, то возвращалась в Золушку. Ей захотелось броситься маме на шею, и целовать, целовать её! Захотелось утешить её, сказать что-нибудь нежное, ласковое, тем более и папа всегда говорил «ви дальжни бить падругами!». Так кто ж пожалеет и приласкает, если не самая близкая подруга?!

– Мамочка! – поддавшись сильнейшему душевному порыву, кинулась Аделаида к наклонившейся над стопкой тетрадей спине, к такой родной клетчатой шали. – Мамочка! Как я тебя люблю!

– Ты чего? – мама несколько секунд дала себя пообннмать и отстранилась. – Что случилось? Что-нибудь случилось? Что это за наскоки такие?! «Мужик и ахнуть не успел, как на него медведь насел» – из-под очков на Аделаиду смотрели строгие холодные глаза. – Ты что, белены объелась? А-а-а, понятно! – На маму нашло озарение. – Сегодня вторник и папа был в школе. Небось, «четвёрок» нахватала? Теперь подлизываешься? Тебе это не поможет. Я тебя, предупреждала… И вообще – как ты стоишь?! Как стоишь, я тебя спрашиваю? Убери волосы со лба. И не сутулься! Посмотри, посмотри на себя в зеркало! На кого ты вообще похожа?! Слушай, ты не понимаешь, что заставляешь меня выходить из себя?! Тебе не стыдно?! Тебе не стыдно, я тебя спрашиваю?! Так нахватала «четвёрок»? Отвечай. С тобой же разговариваю!

Не нахватала… – Аделаиде уже не так сильно хотелось кинуться к маме на шею, но сочувствие и желание узнать хоть что-то из жизни мамы, чтоб выяснить: действительно ли только Аделаида виновата в её болезни, или может ещё и злая мачеха, было столь велико, что она пошла на хитрость.

– Мам! А что такое «крёстная»? – издалека начала она.

– Какая?! – маму уже не интересовали тетради её учеников. Она отодвинулась от стола и, повернувшись к Аделаиде, выключила настольную лампу. – Ты где таких слов вообще набралась?! Где ты этого нахваталась?!

Совесть Аделаиды была совершенно чиста, потому что «нахваталась» она прямо в классе во время урока.

– Да сегодня нам задали придумать задачу по математике и Наташка Курица…

– Это которая Курилова, что ли? – мама никогда не теряла случая продемонстрировать свою осведомлённость.

– Да. Так вот, Курица придумала в задаче, что у папы в руке было четыре розы, а у её «крёстной» то ли больше, то ли меньше. Только ей договорить не дали, дети стали смеяться и потом учительница вызвала директора. Наверное, завтра вызовут и Наташкину мать в школу, потому, что хотят узнать – откудова…

– …не «откудова», а «откуда»!

– Да! Откуда Курилова такие слова знает. Я вот подумала, – Аделаида задумчиво посмотрела в сторону, – раз уж я это слово всё равно услышала, то можно у тебя спросить: бабуля не настоящая твоя мама? Она наверное твоя крёстная? То есть мама, но не совсем.

Впервые в жизни Аделаида увидела, что мама сидит с открытым ртом и не знает, как себя повести. Сперва она сделала глубокий вдох, чтоб накричать на неё и в очередной раз напомнить о её прямых обязанностях – учиться. Однако, если же всё это происходило прямо в классе и большая часть вины лежит не на Аделаиде, а на Куриловой. Кстати, надо Аделаиде строго-настрого запретить с ней общаться, потому, что Курилова не из благонадёжной семьи, если не сказать больше. Вероятно, на этот раз ей, как учителю, надо что-то хоть поверхностно, но разъяснить… и эти вопросы про «мать» – «не мать»… Ужас!

– Хорошо!.. – строго начала мама. – Раньше, когда люди были ещё очень тёмные и верили в бога, они «крестились» в церкви и «крестили» своих детей. Этих маленьких детей раздевали и клали в холодную воду в церкви прямо в специальное ведро, А потом им обстригали волосы, и это называлось его «постригли». Но это не парикмахерская стрижка, а специальная. Так вот, кто всё это делал, и назывался «крёстный» или «крёстная».

– «Крёстная» что? Мать?

– Мать у нормального человека одна. Просто «крёстная»!

– Бабуля твоя неродная мать, она просто твоя «крёстная»? – Аделаида выпалила эту фразу и сама испугалась. Но было поздно. Как говорится – слово не воробей, вылетит – не поймаешь! Она стояла молча рядом, боясь заглянуть матери в лицо, опустив голову, и ожидая крика или удара.

Мама не любила, когда с ней заговаривали. Она могла заговорить сама, когда считала это нужным и исключительно на тему, которая нравилась ей. Мама исключительно сама могла породить бурную радость или погрузить в отчаяние. Было совершенно недопустимо, чтоб кто-то испытывал радость или какое-то другое чувство, не относящееся к маме. Никто не имел права затевать беседы, заранее зная, что маме эта тема может быть неприятна! Однако на этот раз, как ни странно, мама не швырнула тетради на пол, не затопала ногами и не схватила Аделаиду за волосы. Она даже каким-то радостным голосом произнесла:

– Да-а! Она мне не мать! И деда мне был не отец! Деда – просто дядя, младший брат моего отца! Я – си-ро-та! Поняла? Нет у меня и не было ни отца, ни матери! Деда меня пожалел и не отдал в детдом. Они мне вообще-то никто! Но деда был очень хороший человек и любил меня, а эта сволочь убила его! Будь она проклята и чтоб она сдохла! Моя так называемая мать бросила меня и сбежала, когда мне было всего два года. Мой папа женился на её подруге и привёл в дом мачеху. Я росла с мачехой. Знаешь, какое у меня тяжёлое детство было! Да! Я росла с мачехой! Мой папа знаешь, какую должность большую занимал? И ещё был красавец! Когда он проходил по улице, на него все женщины оборачивались! Ещё такая красивая форма военная на нём была! Он работал в НКВД, а потом стал парторгом целого завода! Ты знаешь, что такое НКВД?! Это был такой партийный аппарат, который выявлял внутренних врагов Советской власти и наказывал их. А потом на него настоящие враги народа написали донос, его арестовали и расстреляли! Прямо ночью пришли и забрали! Поняла?! – мама снова входила в раж. – А моя настоящая мать – стерва и шлюха! Бросила меня и сбежала куда-то. Смотри, смотри, – мама кинулась к шкафу, где в белой сумочке лежали документы, – на, на… – мама хватала все подряд, раскрывала и швыряла на кровать. – Вот смотри: моё свидетельство о рождении. Метрика! Смотри – в графе «мать» стоит прочерк! Ни имени её, ни фамилии, ничего нет! Потому что нет у меня матери и никогда не было! И имени ни знать, ни слышать не хочу! Потаскуха, стерва, дрянь такая! Бросила меня! Бедный мой папа женился, чтоб привести в дом женщину, которая бы ухаживала за мной! Я росла с мачехой, ни ласки, ни любви не видела! Как в поле травиночка! А ты на всём готовом! Чего только у тебя нет, что только я для тебя не делаю – разрываюсь на куски! Разбиваюсь в лепёшку. Ты же ничего не ценишь, как будто всё так и должно быть! Тебе на всё наплевать! Львиная доля моей болезни – на тебе! Ты – наглый, мерзкий потребитель. Всё тебе, тебе и тебе. А от тебя никакой отдачи! Никакой! Всё, что в тебя вложено, как в прорву, в бездонный колодец. Тебе всё мало. Я десять лет лечилась, чтоб тебя родить! Каждый день уколы, уколы, уколы! Я так устала! Чтоб ты сдохла, Аделаида, а! Как ты меня мучаешь! Вот если б ты росла, как я, с мачехой! – мама плавно перетекла в привычное русло. Финал Аделаида почти не слышала. Слишком много одномоментно и без подготовки свалилось на её голову.

«Си-ро-та! Си-ро-та, – стучало в её мозгу, – бедная моя мамочка си-ро-та! И деда, оказывается, не папа. Значит – не родной деда. Но это значение не имеет, и совсем не потому, что его больше нет. Потому, что невозможно было бы любить его больше, если б он был даже сто раз маминым папой, а не просто папиным братом». Мама всё говорила что-то. То кричала, то понижала голос. Вдруг у Аделаиды в голове зашевелились какие-то воспоминания, словно она поняла что-то, что-то давно сказанное, и, казалось, совсем забытое. Она почувствовала, как в её коленках «заиграл нарзан». Именно такое ощущение у неё бывало, когда она случайно во дворе видела у кого-нибудь разбитую в кровь коленку. Она прямо сама почувствовала, как расширяются её глаза. Она читала, что человек, когда удивляется, его глаза расширяются и как бы становятся выпученными. Обычно в книгах гак и описывали удивление или испуг: «Он стоял с выпученными глазами». Но как это бывает на самом деле, и что при этом чувствуешь, Аделаида поняла только сейчас: Так вот о чём хотел сказать мне деда тогда на пляже, когда подарил книжку! Вот что он имел в виду, когда сказал «я не совсем твой»! Вот она – тайна и раскрылась… Совсем случайно и неожиданно. И очень грустно… Тогда понятно, почему бабуля – «эта женщина». Потому что она нам вообще никто! Просто дом продала и магнитофон «Днипро-11» не отдаёт!

Но эти мысли занимали Аделаиду не очень долго. С совсем недавних пор её стали занимать совсем другие мысли и она научилась быстро на них перескакивать, когда начиналось что-то неприятное.

Глава 3

С возрастом оказалось, что проблемы вовсе не начинаются и не заканчиваются уроками и успехами в школе в целом. Оказывается, есть вещи, ну, если не гораздо более страшные, чем четвертные оценки, то, во всяком случае – вовсе не уступающие им по своим моральным ценностям.

Когда Аделаида была маленькой, существование двух, как выяснилось позже, «противоположных» полов её не очень интересовало. И тем более её не интересовало, чем уж эти «полы» или «пола» были так уж сильно «противоположны»? Ноги у этих «полов» есть и у тех и у этих, руки есть, одна голова, «полы» работают, едят, женятся. Почему, однако, и «те» и «противоположные»?! В её понимании всё различие сводилось исключительно к относительно свободному выбору одежды у мужчин и гораздо более ущемлённому у женщин. А во всём остальном в Конституции СССР сказано: «Права мужчин и женщин равны». И в школе по истории именно так и проходили: «Великая Октябрьская социалистическая революция сравняла права мужчин и женщин», хотя Аделаида не полностью понимала, почему это, собственно, тема для беседы? Ведь и мужчины и женщины – люди!

Но раз так в школе проходили, значит, были какие-то другие, дореволюционные времена, когда женщинам всё-таки жилось туго. «А не то ли это время, – глубоко вдумывалась Аделаида, – когда женщин сжигали на кострах, а участковые милиционеры закрывали на это глаза?! Это когда эти «бесноватые» заходили на «э-ша-фот» и их там сжигали. Да, пожалуй, то время! Но как хорошо, что произошла революция и женщин, скорее всего, уже не жгут, и зря мама тогда её пугала! А может, не пугала, а шутила? Ну, не важно! Важно, что в их Городе женщин точно не жгут. Ну, по крайней мере, Аделаида этого не видела. И всё-таки, если присмотреться и подумать, получается, что различий всё-таки больше, чем в одежде.

Равные права, как обещано в Конституции СССР, на деле оказались не только «не равными», а диаметрально противоположными!

Мужчины могли позволить себе выходить во двор в облезлых спортивных подштанниках без майки или рубашки. При этом их висячии, покрытые седоватой шерстью животы никого не смущали. Но ни в какую жару мужчина бы не надел шорты! Мужчину в шортах могли бы сдать в психиатрическую больницу. Выходило – с обнажённым торсом и сиськами можно, а с обнажёнными икрами – нельзя! Почему? А женщины вообще продолжали подметать уличную пыль подолами суконных чёрных юбок. Никакая мода не работала в их Городе. Аделаида лично о моде знала очень многое, потому что мама выписывала журнал «Работница», и там в каждом номере были замечательные вкладыши, они назывались «бесплатное приложение». Так вот в этих «бесплатных приложениях» к журналу «Работница» были совершенно замечательные выкройки: то юбок-«восьмиклинок», то «годэ», то предлагалось сшить на лето «весёленький сарафанчик» с открытой спиной… А ведь действительно – где-то же жили люди, то есть женщины, которые шили себе по этим выкройкам именно такие «весёлые летние сарафанчики с открытой спиной»! Или был вообще маразм – «юбка-брюки». Ага! Женщина и «брюки!». У них в Городе, чем юбка была длиннее, тем женщина была уважаемей. Стриженная женщина тоже не производила благонадёжного впечатления. Волосы должны были быть натурального цвета, – чёрные, так чёрные, седые так седые, длинными, стянутыми на затылке в тугой пучок-«дулю». Но именно в этом аспекте с волосами женщины всё-таки выигрывали, потому что мужчины практически все были лысыми и носили тёмные кепки. Маленьким девочкам вместо настоящей «дули» не возбранялось носить «конский хвост». Такая затягивающая волосы конструкция на голове, оканчивающаяся резинкой, нарезанной из лопнувшего «баллона» от велосипедного колеса. Когда снимаешь резинку, волосы в ней путаются, прилипают и потом надо её выдёргивать вместе с ними.

У Аделаиды тоже был тугой «хвост». Хоть очень жидкий и ломкий, но был. Она его каждое утро сооружала себе на голове. Но потом приходила мама, снова распускала ей волосы, снова причёсывала, заодно контролируя – нет ли в волосах непрочёсанных участков, а если были – она их выдёргивала прямо гребнем и затягивала «хвост» как можно туже. Кстати, место прикрепления «хвоста» было постоянным! «Хвост» не имел права располагаться ни справа, ни слева, ни ближе к основанию черепа. Он должен был быть строго на макушке. Если «хвост» был ниже, то волосы могли рассыпаться по плечам, и у кого-то могла возникнуть мысль, что они вовсе не собраны, а распущены. Конечно же, ключевое слово здесь было «распущенность».

В среду утром мама, уходя из дому, строго-настрого приказала: Мне надо идти. Сама причешешься. И смотри, чтоб аккуратно! Поняла?

– Поняла!

Урр-ра! Мама уходит!

Когда мамы не бывало дома, Аделаида расслаблялась до безобразия! За те курьи какашки на ковре, когда она притащила домой Белку из курятника, ей сильно досталось! Но эти приступы любви к курам и Сёме были в далёком прошлом. Теперь в голову лезло совсем другое. Нет, не то, чтобы новые мысли совсем не давали ей покоя. Она вообще меньше всех из класса думала и обсуждала «эту» тему. Она понимала, что тема совершенно неприличная и нехорошая. К счастью, она Аделаиду и не очень-то интересовала. Не то, что других девчонок! Хотя, конечно, если постоянно кто-то долдонит о мальчиках, то хочешь, не хочешь – заинтересуешься, начнёшь прислушиваться и обнаруживать у жизни очень тёмные стороны. Даже темнее математики с Малиной.

У Ольки, которая сидит на предпоследней парте, есть старшая сестра. Та вообще учится в школе плохо и только собой и занимается. С ушей какие-то спирали свесила, и про неё говорят, что это «локоны». Во-первых, нет слова «локоны», а есть «коконы», то есть «кокон» – это такой домик, в котором ночует всю зиму гусеница, а летом выползает бабочка. Да, то, что свисает у неё с ушей, на коконы похоже по цвету, но так ли это красиво на самом деле? И все эти коконы, оказывается, Олькина сестра делает, чтоб, как говорят, «понравиться мальчикам»! Зачем? Зачем ей надо всем мальчикам нравиться?! Когда кто-то захочет жениться – и без кокона женится. Так ведь нет! И вот он, результат! Теперь Олька сама стала приходить в школу в какой-то серой юбке с красной «змейкой» впереди, которая застёгивается на красную пуговицу. Ужас! Из всей тёмной одежды на Ольке только эта красная «змейка» в глаза бросается. Ни за что бы такую себе не приделала! Хотя… хотя, возможно, это красиво, и если б у Аделаиды была такая юбка с красной пуговицей, она бы её тоже носила. Всё та же самая Олька, когда к её сестре приходят в гости одноклассницы, сидит вместе с ними в комнате и слушает все их разговоры. Действительно, правильно говорит мама: куда их родители смотрят? Если они там о чём-то шушукаются, значит, у них двери закрыты? Ещё Олька говорила – иногда и мальчики приходят! Обалдеть! На той неделе у сестры был День рождения, и Олька говорит, пришёл весь её класс! Не как к Аделаиде, по приглашению и по списку девочки, а все, кто хотел. Когда у Аделаиды был день рождения, они с мамой составляли «список приглашённых лиц», потом Аделаида надписывала «приглашения» и вот по ним в назначенный день одноклассницы тонкой струйкой текли к её крыльцу. А тут весь класс! Так куда они все уместились? У них комнат в два раза меньше, чем у мамы с папой! И Олькина сестра устроила танцы с мальчишками! Они танцевали «медленный танец», и мальчишки клали руки им на талию! Да, Олька сама рассказывала! И, ой, вообще кошмар – Ольку тоже пригласил танцевать какой-то Славик Ивановский по кличке Спец, от которого все девчонки в школе были без ума, и Олька на следующий день вся румяная от восторга всем хвасталась, что танцевала со Спецем! «Да, я бы ни за что и не пошла танцевать ни со Спецем, ни с Мишкой Хохловым, ни с кем вообще! – Аделаида рисовала в уме картины своего парного танца, и у неё под носом потела верхняя губа. – Сто лет мне это не надо! „Руки на талию“ кладут… а на одной талии целых три жировые складки. Три на одной! И как после этого танцевать, зная, что какой-нибудь „Спец“, чтоб не упасть, держится за одну из них?! Ну, уж нет! Ни за что!»

В своё время именно Олька и просветила одноклассниц, откуда берутся женщины с огромными уродливыми животами, медлительные и тупые, как бегемотихи в Ниле. Они все ходят по городу и то складывают руки на свои животы, как если б это были парты или столы, то поглаживают их по меридианам и параллелям. У них у всех сальные волосы и очень некрасивые толстые лица. Им уступают дорогу и место в автобусе. Такое чувство, что существуют не мужчины и женщины, а мужчины, женщины и человекообразные «беременные»! Эти самые «беременные» не носят трусов и у них вырастают огромные сиськи. Так вот, нормальные женщины, как выяснилось, становятся беременными после того как поспят со своими мужьями всю ночь в одной постели. «Не обязательно с мужем, – шёпотом вещала Олька, – она может переспать просто с мужчиной, который живёт отдельно, и тоже забеременеет». То есть – «забеременеть» можно от любого мужчины, даже не выходя замуж! И Олька, совершенно не стесняясь, в раздевалке на физкультуре всем девчонкам рассказала, как именно это делается… Что там есть у мужчин под животом, где заканчивается внутри то, что есть у женщин… «Так вот почему та женщина оставила в садике того ребёнка, по которому ползали мухи! – Аделаидин мозг напряжённо заработал. – Потому что она переспала не со своим мужем, а с другим, и её собственный муж, скорее всего, того ребёнка и заставил положить в садике под куст, чтоб его тот другой мужчина забрал себе! Но тот мужчина, скорее всего, его не нашёл, и потому ребёнок умер. Может, он вообще в другом садике искал своего ребёнка?!» – от этих мыслей голова шла кругом, казалось, что выпачкался в говне и хотелось побыстрее от просветления отделаться.

Аделаида, конечно, различала «симпатичный мальчик» и «не симпатичный». Только, собственно, зачем? «Симпатичные» и «не симпатичные» были ей одинаково неприятны. Это они потом вырастали и не хотели забирать себе детей, которых женщина могла принести от другого мужчины домой. Не дразнились бы «жир-хоз-комбинат» эти «симпатичные – не симпатичные» и ладно! Хотя… хотя на «симпатичных» хотелось иногда посмотреть. Они, в отличие от «не симпатичных», дразнились гораздо реже. Как будто были больше заняты. На них можно было смотреть. Не то, чтобы хотелось им понравиться, с ними просто можно было разговаривать. Вот разговаривая с «симпатичным», возможно, и где-то и самой хотелось выглядеть получше. Воротничок там чистый пришить к школьной форме, или гольфы надеть с рисунком. Но, чтоб выглядеть немного получше, прежде всего надо было себя изучать. Смотреть в зеркало и оценивать, что на себе можно такое изменить, чтоб «исправить палажении», как говорил папа? Пуговицу на чёрном фартуке заменить с большой белой от наволочки хотя бы на тёмно-серую, застирать на школьной форме подмышками белые разводы, ну или ещё что-нибудь такое сделать. Но изучать себя так пристально можно исключительно в те минуты, когда дома никого нет. Если б папа или мама увидели, как Аделаида стоит несколько минут кряду перед зеркалом, ей бы это так просто не прошло. Зато в те редкие минуты, когда они куда-то уходят, можно себе позволить даже посидеть перед зеркалом с распущенными волосами, разглядывая с интересом своё отражение. Однажды она вот так сидела-сидела, а потом вообще учудила: накрасила маминой помадой себе щёки и губы! Было очень красиво!

Пришли родители. Она вместо того, чтоб кинуться всё это смывать, стала рассекать по квартире, страшно себе нравясь и как бы призывая маму с папой разделить её преображение. Однако усталые от забот мама с папой вместо того, чтоб оценить всю красоту макияжа, ударились в панику:

Василий! Посмотри, какая она красная!

Аделаида, пока не чувствуя нависшей над ней опасности, продолжала ходить по квартире с загадочным видом.

У неё температура! – мама паниковала всё сильнее. – Давай, ставь воду, надо ей почистить желудок! – в маме ничего не менялось. Безобидное на первый взгляд «почистить желудок», естественно, означало переход к маминому универсальному методу лечения от всех болезней – к тёмно-синей резиновой клизме с длинным, тощим шлангом. Только тут Аделаида поняла, что она сотворила, но предпочла выдержать омерзительно пахнущую ромашкой клизму, чем сознаться в такой «распущенности», как помада на лице! Гораздо безопасней было выдержать мамину истерику по поводу того, что она уже «взрослая девочка», но «так и не научилась за собой смотреть», что «всё время простуживается» и у мамы «все силы уходят только на её лечение»:

Ва-си-лий! Вода не идёт хорошо! Подними выше! Подними, я тебе сказала! Ты же вентиль не открыл! Открой вентиль!!! Убиваешь ты меня, убиваешь!.. Сейчас мне самой станет плохо! – нет, клизма ближе и роднее, чем неизвестно сколько месяцев выслушивать о роли «скромности и целомудрия» в развитии «порядочной, домашней девушки».

Аделаида очень хорошо запомнила тот случай.

Только, сколько раз можно лупасить себе по лбу одними и теми же граблями?!

Так вот в ту среду, оставшись один на один со своим отображением в зеркале, Аделаида принялась за старое. Она уселась перед трельяжем, снова распустила по плечам волосы, надела очки и стала разглядывать давно надоевший образ. Ба! Однако, на ней появилось и кое-что новое! «Ох! Только бы ничего с собой не сделать, как в прошлый раз, а то снова будут лечить клизмой! Или будут как в позапрошлый!..»

Она вдруг вспомнила, что «позапрошлый» был ещё страшнее, чем «прошлый».

К своим, как положено «девучки», «круглим» плечам, прыщавому лбу и трём складкам там, где по логике должна была находится талия, она увидела не совсем приглядные новшества. Кстати, как интересно! Талии как не было никогда, так и нет. Даже больше стало!.. Вот они в зеркале, толстые стёкла очков… Правда, это ничего? Говорят, близорукость можно вылечить. Когда вырасту, обязательно вылечу! Лоб… лоб… да, прыщи на лбу не скроешь! Их, кажется, стало меньше? Или больше? Ну, во всяком случае, они уже не такие сильно красные… Или сильно красные?..

Аделаида в задумчивости пожевала нижнюю губу. Тут её вдруг осенило:

Если нельзя закрасить прыщи, то ведь чёлкой-то их прикрыть можно!

Не долго сомневаясь, она притащила из кухни ножницы, опустила клок волос на глаза и вслепую оттяпала себе чёлку.

Она вышла кривой и почему-то оказалась гораздо короче, чем хотелось бы, но бордовые прыщи с белыми головками вполне прикрыла!

В классе все заметили Аделаидино преображение.

По неписанному закону, если у что-то было не как всегда, надо подходить, бить по голове и поздравлять:

Первый день!

Бить не обязательно сильно, кто как хочет.

«Первый день!» – это традиция всей школы. Он отмечался по любому поводу. Если это были туфли – вместе с криком: «Первый день!» на ногу необходимо было наступить. Если брюки или юбка – дать пенделя под зад. То есть – каждый ученик должен был ещё хорошо подумать – готов ли он прийти в школу в чём-то новом? К последним урокам «поздравили» уже все, и Аделаида почти забыла о своих попытках по устранению своих внешних недостатков. Шла домой она очень смело, потому что получила две «пятёрки» и на радостях совсем забыла о чёлке на пол лба.

На этот раз у мамы дежурная фраза:

Что принесла? – так и осталась не произнесённой.

– Я тебе сказала причесаться, а ты чёлку отрезала?! – мама стала тщательно обтирать руки об фартук.

Мама вообще очень любила это резкое слово «отрезать». Она с таким удовольствием произносила сразу две звонкие гласные «р» и «з»! Про крой материала она говорила «поррррреззззала», чёлку тоже «поррррреззззала», палец при любой травме тоже был исключительно «порррреззззан». У неё вообще был свой язык. Мама в разговорной речи употребляла исключительно те слова, которые именно она считала нужным, совершенно не заботясь о том, действительно ли они раскрывают смысл сказанного. Все простые электрические лампы и лампочки были «плафонами». Смерть по любой причине человека, которому она относительно симпатизировала, «гибель». Мама так и говорила об умершем в больнице от инфаркта: «Он погиб!».

– Мама, почему «погиб»?! Его же не застрелили из-за угла?! Он болел и умер!

– Нет, погиб! – мама, как всегда «лучше знала». – Его довели до инфаркта, и он погиб! Вот и я из-за тебя погибаю! Скоро и у меня будет инфаркт и я погибну, а ты останешься без матери! Ну ты же этого хочешь?!

Посуда у мамы ни в коем случае не «разбитая», только «поломанная». И никто во всём мире не смог бы её заставить сказать: чёлку «постригла», юбку «покроила», палец «прищемила», человек «умер», посуда «разбилась», лампа – просто «лампа»!

Как ни странно, но от вида «отрезанной чёлки» мама потёрла руки фартуком и довольно быстро успокоилась. Всё могло бы закончиться гораздо хуже. Конечно, она провела интенсивную профилактическую беседу, но в конце объявила:

– Раз так, пошли в парикмахерскую! Я устала подбирать с пола твои волосы! Падают и падают. Падают и падают! Волос меньше станет, может, и перхоть вылечится!

А вот на такой хеппи-энд Аделаида совсем не рассчитывала! Стричься она совсем не хотела! Она хотела «отпускать» волосы.

Под «мальчишку»! – приказала мама молодящейся парикмахерше в «Салоне красоты», с оранжевыми волосами и синими тенями над и под глазами.

Парикмахерша чуть не задушила её простынёй, которая была вся в разноцветных ошмётках волос, и стала железной гребёнкой поднимать прядки, зажимать их между указательным и средним пальцем и острыми ножницами с удовольствием оттяпывать. Волосы, как осенние листья, бесшумно опадали сперва на простынь, а потом грустно по складкам скатывались с неё на пол.

– У неё волосы очень тонкие и жидкие. Посмотрите! – рыжая парикмахерша ткнула Аделаиду пальцем чуть повыше лба. – Посмотрите! Она лысеет! Давайте сделаем «лесенкой», так будет как будто волос больше!

– Ну, давай «лесенкой», – равнодушно согласилась мама.

В школе на следующий день на Аделаиду пришла полюбоваться даже завуч по воспитательной части – Лилия Шалвовна. Она молча посмотрела на совершенно круглое, как блин, лицо Аделаиды с выпирающими щеками и как бы засосанным внутрь щёк носом, покачала головой, и, сделав вид, что заходила по каким-то пионерско-комсомольским делам, удалилась, полная дум и печали. В классе, как ни странно, никто не захотел воспользоваться правом «первого дня». Только в течение всех занятий Аделаида ловила на себе сочувственно-недоуменные взгляды одноклассников.

Конечно, отсутствие длинных волос у девочки в «высшем» обществе Города не приветствовалось, зато теперь мама совершенно спокойно могла объяснять каждому встречному и поперечному, что остриг произведён вовсе не в целях «придания красоты», а исключительно по медицинским показаниям.

Ну, ты же знаешь, – говорила мама извиняющимся тоном очередной своей «приятельнице», – у неё же такая перхоть была! Никак не могла я избавиться! И всё на школьную форму, прямо на плечи сыплется и сыплется… такой неаккуратный вид! – мама тыкала Аделаиду указательным пальцем в плечо, как если б это было не живое плечо, а пальто на вешалке.

Так вот, глядя внимательно на себя в зеркало, Аделаида вдруг, к своему вящему ужасу, обнаружила, что у неё на верхней губе появился чёрный, довольно густой и плотный пух! Мало того! Такой же пух, только длиннее, располагался по обеим сторонам щёк! Это было так страшно и обидно, что Аделаида расплакалась. Она шмякнулась на свою кровать, и, продолжая плакать, ударилась в воспоминания, как тогда, увидев в унитазе кровь, испугалась до смерти. Когда она, еле передвигая ноги от боли в животе, наконец доползла до кровати, к ней явилась мама. Мама была какой-то просветлённой и торжественной. Оказывается, Аделаида забыла слить воду в унитаз и мама сама всё увидела.

Мама присела на краешек кровати. Немного пожевала губами, как бы подбирая нужные слова, начала так:

Это называется «мен-стру-а-ция». Она бывает у всех женщин, не только у тебя. Теперь она будет приходить каждый месяц. Это не заболевание. Ничего сверхъестественного! Это нормально. Ты в эти дни будешь и в школу ходить, и в институт. Менструация значит, что девочка уже выросла и может родить ребёнка. Ты мне каждый месяц должна об этом сообщать. Однако это очень длинное слово, и чтоб никто не понял, ты будешь говорить: «Мама! У меня тра-ля-ля». Поняла? Вот тебе «Медицинская энциклопедия». Дальше читай сама.

Она всучила корчившейся от боли Аделаиде огромную зелёную книгу с большой буквой «М» на обложке и пошла в другую комнату, как бы позволяя Аделаиде насладиться своим новым «положением девочки», могущей «родить ребёнка».

«Какая школа?! Какой институт?! – думала Аделаида. – Как туда надо ходить, если болит всё тело и страшно тошнит?! И так, оказывается, будет каждый месяц до самой моей смерти?! Это ж невозможно! Лучше умереть! Да будь он проклят, этот идиотский ребёнок, которого я зачем-то должна родить! Да зачем он вообще нужен, если жизнь превратится в сплошное мучение?! Это каждый день надо ждать, что всё начнётся снова? Жить в постоянном страхе? Ой! До чего больно! Не нужен мне вообще сто лет никакой ребёнок! Ни потом, ни вообще!» Она лежала на кровати, поджав колени почти к подбородку, ничего не видя перед собой. Казалось, когда давишь коленями живот, становится немного легче.

У Аделаиды никогда ничего не болело. Могла только надень-два подняться температура, и всё. Она вообще не знала, что существуют таблетки, от которых боль проходит. О маминых лекарствах знала: маленькое красное – мама предупреждала его никогда не трогать, «а то сразу умрёте, и ты и твой брат»; другое, белое и пахло мятой – «валидол» от сердца, и ещё похожее на имя Гитлера «Адольф» – «адельфан» от высокого давления. Раньше у них дома ещё была плохо пахнущая бутылочка, которая называлась «настойка валерьяны», но мама её кому-то подарила и сказала: «Такие слабые лекарства мне уже не помогают!». А других лекарств Аделаида не видела.

В школу она всё-таки не пошла. Неимоверно повезло – у неё поднялась температура. Температура для мамы была единственным оправданием для непосещения уроков.

Так Аделаида то лежала, то ходила по квартире, то присаживалась, то прямо в середине дня укладываясь на диван отдохнуть все четыре дня, пока снова не стала «писять жёлтым».

Но главным оказалось совсем другое!

Чтобы Аделаида не запачкалась, мама нарезала из своих старых трусов тряпок. Прокладки постоянно съезжали то на живот, то ползали по нижней части спины, иногда поднимались и выше. Они доставляли массу неудобств. Тогда мама принесла из аптеки специальный «женский пояс», который надо было надевать под трусы. У него в нижней части была жёлтая клеёнка, как раз такая, которой в смотровых кабинетах поликлиник застилают диваны. Из неё торчали петельки, а на лямке, тянущейся вдоль живота вверх, были две огромные белые пуговицы. Надо было эти «тряпки» туда пристёгивать и отстёгивать. Когда Аделаида увидела, к чему она должна прикоснуться, чтоб расстегнуть пояс, она не сдержалась и её вырвало прямо на пол в туалете.

– Возьми себя в руки! – строгим голосом приказывала мама. – Что, ты лучше всех? Все женщины так живут!

Оказалось, что это «тряпки» вовсе не одноразовые и их надо ещё стирать и кипятить для «обеззараживания» Как объясняла мама «для стерилизации». Чтоб они лучше отстирывались, Аделаида их по несколько штук замачивала в мыльной воде. Потом, засунув голые руки в это кровавое месиво, тёрла до отбеливания. Мама стояла рядом и внимательно следила, чтоб Аделаида делала всё правильно. Тёплой водой стирать было нельзя потому, что как объяснила мама, «кровь от горячего свернётся, и тряпочка не отстирается!».

Аделаида закрывала глаза от отвращения и тёрла свои тряпки. Тошнота стояла в горле комом, живот болел нестерпимо, голова кружилась… Но она должна была гордиться своей «женской» тайной. Это означало, что она «взрослая девушка», уже «не ребёнок», что теперь надо менять своё отношение к окружающему миру, означало, что она больше не может быть столь беззаботной и весёлой и не может так легкомысленно разговаривать со своими одноклассниками, как раньше. В ней должна появиться «какая-то загадка», «женская стыдливость», «девичья скромность и гордость», какое-то непонятное «целомудрие» и ещё куча всякой разной дребедени. В обмен на этот самый настоящий ужас с болью и кровью, она должна «многого лишиться», «многое в себя переделать», «работать над собой», иначе… иначе можно «опозорить всю семью» и «прослыть»… да, мало ли кем можно прослыть!

– Я не поняла! – мама снова и снова заглядывает в ванную комнату и, видя гримасу отвращения на лице Аделаиды, пожимает плечами. – Не поняла! Что тебе не нравится? Всё твоё! Ты что, сама себя брезгуешь?!

Иногда Аделаида забывала сразу спрятать грязную тряпку. Мама всегда сразу после неё заходила за ней в туалет. Если она находила такую тряпку, то никогда не убирала, чтоб Аделаида «запомнила» и ей «было стыдно перед братом и отцом»!

«Так это у всех женщин такой ужас?! – Аделаида знала, но всё равно никак не могла поверить в такую страшную, дикую несправедливость, созданную самой природой. – Всем больно, все кипятят тряпки?! Даже та самая Ася, про которую писал Тургенев?! Которая сидела „залитая солнцем“?! И тот Гагин про это знал?! Тогда как он мог её любить?! Или он всё врал, просто чтоб с ней погулять? Врал, конечно! Потому что, зная всё это, любить женщину невозможно! Действительно – если всё это так сделано на самом деле, то женщина правда грязное и вонючее существо! Она как животное сперва корчится от боли с этими мерзейшими „траля-лями“, потом, когда она спит с мужчиной, у неё растёт это уродливое брюхо, и она становится ещё грязнее, потому что не может лишний раз помыть себе ни голову, ни ноги! Она просто до них не достанет! Фу! Так ещё Олька говорила, что эти „беременные“, когда ходят без трусов, то всё время писают! Ужас!!!!»

Так Аделаида поняла, что мужчины отличаются от женщин не только правом на ношение упрощённой одежды.

Какой ужас быть женщиной! Конечно, если она – Аделаида – такая, то мама с папой стесняются людей, потому что люди тоже знают, что у Аделаиды бывают «тра-ля-ля»! А за Сёму не стесняются! Чего за него стеснятся? Он не вонючий! А раз они за него не стесняются, то, конечно, и любить его будут больше, потому что он не приносит им неприятностей. Мда… угораздило меня…

По логике вещей получалось, что всё самое мерзкое, постыдное, неприличное, ужасное связанно именно с принадлежностью к женскому полу. Женщина – не всегда нужный, нечистый придаток мужчины. Как женщина, ну, или девушка должна оправдать само своё существование на этой Земле, как должна компенсировать свои недостатки, приносящие окружающим столько хлопот? Конечно же, «хорошо учиться», чтоб поступить в институт, чтоб получить диплом и своим самоотверженным трудом сгладить хотя бы часть проблем для своих близких!

Да, Аделаиде было стыдно, что у неё есть «тра-ля-ля», которые Сёме и в страшном сне не снились, что у неё выросли волосы подмышками. Мама ей их брила в ванной безопасной бритвой и приговаривала:

– Грязная ты! грязная! Ждёшь, чтоб все унюхали, как от тебя воняет? Если мать к тебе не прикоснётся – вся освинеешь!

Аделаида ненавидела этот голубой идиотизм под названием «лифчик» с большой чёрной пуговицей на спине, пришитой крест накрест белыми нитками. Так ведь ещё ей внушали, что она должна носить чулки! Особенно отвратительно об этом говорил папа:

– Привикай насит чульки! На твой размер калготки ниэту!

Она видеть не могла похожие на больших червяков цвета колбасной шкурки капроновые изделия, которые постоянно сползали и натирали ноги вверху! Но выхода-то по-любому не было! Не пойдёшь же на улицу с голым задом! Тогда она стала пришивать верхи чулок к трусам и получалось что-то относительно удобноносимое.

Одним словом, всё, называемое в городе «дамским», стало вызывать в ней отвращение, омерзение и стыд.

И вот теперь, как у большинства женщин и девушек в их Городе, у неё усы с бакенбардами выросли на собственном лице!

Наревевшись вдоволь, пока всё ещё всхлипывая, Аделаида со страхом глянула на круглые часы в коридоре, умылась и села за уроки.

«Однако, мама сказала, да и в книге написано, что эти самые «тра-ля-ли» бывают строго «периодически»» каждые двадцать восемь дней!.. Но это ведь оказалось неправдой! Они то идут, то по три месяца не идут, что, несомненно, большое счастье. Может быть, и с усами и бакенбардами тоже что-то произойдёт, и они выпадут, как у всех мужиков в Городе волосы с головы выпадают? Я буду хорошо учиться и поступлю в Медицинский институт! Сколько тогда я смогу наделать чучел! Ведь есть же у них, наверное, отделения, где этому учат. Медицина всегда сперва работает с животными, только потом с людьми. Да, я стану, как говорят в школе, «полезной обществу», потому что я стану… я стану… судмедэкспертом! И буду работать в морге! Потому, что там… там тихо и спокойно. Там прохладно, немножко темно, хорошо и очень интересно. Там другой мир. Другая планета».

Аделаида давно знала, где морг. Они не раз с «дворнягами» залезали через забор на территорию больницы и ходили смотреть на мрачное одноэтажное здание, похожее на средневековый барак для чумных больных. Окна были забиты фанерой. Но в ней кто-то до них проковырял дырочки, и вовнутрь вполне можно было заглядывать!

Обзор был совсем не большим. И самого вида постройки, и осыпавшейся кафельной плитки на стенах в комнате с двумя длинными железными столами было вполне достаточно для того, чтоб однажды дворничиха закатила её маме с папой скандал за то, что «Лия уже три ночи не спит!»

Ваша дочь сказала, что будет врачом и ей надо ходить в больницу! Она обманула ребёнка и повела её в морг!

Аделаида больше никогда не брала с собой Кощейку. Воровать луковицы тюльпанов в соседнем дворе брала, а в морг – нет. Кощейка и не просилась. Морг стал чем-то вроде Аделаидиного убежища. Возле него всегда было прохладно и очень тихо. Ей нравилось одной сидеть прямо на траве, подперев спиной стенку с белой штукатуркой, или на крайней скамейке аллеи, совсем недалеко от загадочного приземистого здания. Во-первых, там, даже если сидишь одна, можно сидеть совершенно спокойно, не боясь, что какой-нибудь дядька с тобой заговорит, начиная приставать вроде бы с детскими расспросами, при этом в упор рассматривая твою грудь, как обычно делали почти все дядьки в Городе, завидев на улице одинокую фигурку в юбке. Во-вторых, она знала, что в морге и около него нечего бояться, потому что все, кроме врача и старой санитарки, мёртвые.

К смерти у Аделаиды сложилось двоякое отношение.

Саму смерть Аделаида уважала, хоть сделать настоящее «вскрытие» кому-нибудь или чучело кошки ей всё же пока не удалось. В школе Лилия Шалвовна и другие учителя во время уроков говорили, что смерть – это прекрасно! Что не надо её бояться! Смерть – это замечательно! Смерть на благо Родины. Или смерть во имя спасения колхозного имущества, например, при тушении загоревшегося сеновала, чтоб скот на зиму не остался без кормов. Сначала даже Аделаида мечтала о пожаре, чтоб самой жакетом тушить сено и сгореть вместо него. Потом она себе представила, как будет жарко, как можно больно обжечься, и ей стало страшно. Но Лилия Шалвовна продолжала говорить, что «все мы должны быть готовы в любую минуту отдать свою жизнь за нашу социалистическую Родину, за коммунизм во всём мире и за товарищей!». Однажды они даже вместо уроков по расписанию тремя объединёнными классами «разбирали» художественный фильм про какой-то завод, где на 7-е Ноября один рабочий, чтоб сделать приятное своим сотоварищам, залез на самую высокую заводскую трубу, чтоб «поднять вверх и водрузить на самой высокой заводской трубе красное знамя! Чтоб взвилось оно высоко-высоко назло всем капиталистам и эксплуататорам!». Но передовой и очень сознательный рабочий сорвался с трубы, упал вниз и разбился насмерть! Как все его зауважали! Он стал героем! Его портрет повесили навечно на Доску Почёта и имя вписали, тоже навечно, в отделе кадров. Что такое этот загадочный «отдел кадров», Аделаида точно не знала, но слово «навечно!» её очень впечатлило!

Конечно, погибнуть на войне, защищая Родину – почётно! Однако если давно уже мир во всём мире и мы удержали завоевания социализма в нашей стране, разбив внутренних врагов в лице «кулаков» и Белой гвардии, то какая необходимость лезть на заводскую трубу? Хоть мама и не раз говорила, что жизнь стоит дёшево. Это она, скорее всего, о чужой жизни, потому что сама вон сколько таблеток пьёт! И в окошко какого пролетающего мимо советского завода самолёта должны увидеть «реющее на ветру алое знамя – символ победы Революции», проклятые эксплуататоры и капиталисты? границы-то у нас вон как охраняются! Все знают, какие там стоят пограничники с овчарками! Если смерть так прекрасна, то почему никакой такой красоты она в морге не углядела? Смерть обезображивала даже молодых и симпатичных. Вот недавно там лежал мальчик, которого она знала, и его на стадионе ударило током. Он там залез купаться, а когда хотел вылезти, то схватился за какой-то провод высокого напряжения. Чего этот провод в воде делал? Приезжала «скорая», все вокруг стояли и смотрели, как ему делали и массаж сердца, и искусственное дыхание, но ничего не вышло. На следующий день Аделаида уже смотрела в дырочку в фанерном щитке на заднем окне. На улице было яркое солнце, а внутри, казалось, темно и сыро. Она долго всматривалась в знакомое лицо, но ничего «прекрасного», как обещала Лилия Шалвовна, не увидела. Правда, она как-то и не переживала за него, ей казалось, что всё это не всамделишнее. Мальчик сейчас полежит немного, надоест ему и встанет. И вообще, ей всегда казалось, что на каталках, закрытых простынёй, просто брёвна; что все эти голые тёти и дяди на столах с кранами лежат, притворяются, и страшно мёрзнут голые. И знакомый мальчик тоже мёрзнет. Она боялась, что эти с каталок сейчас увидят её глаз в фанерной дырочке и со словами: А ну, иди отсюда, бесстыжая! – как швырнут в неё какой-нибудь банкой!

Эта часть больничного комплекса с концом аллейки и моргом была для Аделаиды воротами в другой мир, о котором никто всерьёз даже не заговаривал. Если смерть и обсуждалась, то только героическая и прекрасная, которой погибали на войне. Но, как выглядит сам труп, как навсегда заканчивается присутствие этого человека на земле, не говорили никогда. Аделаида, да, собственно, и никто из её ровесников даже не задумывался, что тот рабочий-герой, который упал с заводской трубы, больше никогда ни к кому не пойдёт в гости, никто его не увидит за станком, он не будет есть, не будет пить, и его дети будут сами по себе, без папы, только с мамой. А тот, который упал, интересно, будет знать, что делает его семья? Он будет за ними наблюдать? Но ведь не может быть, ну никак не может, что вот только что он был, упал, и всё! То есть – морг что-то вроде проходной аэропорта, когда всего мгновенье разделяет состояние «он жив» и чего-то иного, вроде полёта «за бортом» всё того же «кукурузника».

Она видела, как после автомобильной аварии в морге стояли четыре каталки и там был её злейший враг – сосед, который больше всех дразнил Аделаиду; и его очень красивая сестра. У сестры были длинные светлые косички и совершенно немыслимой белизны бантики. Аделаида тоже хотела такие. Но сколько она свои ни тёрла, они так и не стали такими белоснежными, как у неё. И их родители… они все вчетвером ехали из деревни домой в город и теперь вот лежали здесь под окровавленными простынями. Всякие были, разные… Но однажды, привычно проскользнув мимо входной двери с облупившейся надписью «Городской морг и судмедэкспертиза», она, примяв свежую траву с одуванчиками, заглянула в фанерную дырочку. Всё было по-старому. И полумрак, и пустые железные столы с кранами и длинными шлангами. Только в полуметре от стола стояло грязное помойное ведро, в котором лежало что-то, длиной всего в полметра, завёрнутое то ли в наволочку, то ли в белую марлю. Аделаида замерла. Потом она хотела разжать пальцы, чтоб отлепиться от подоконника. Но заледеневшие руки почему-то не слушались, они стали неметь и в них появился привычный «нарзан с газиками», точно так же, когда мама её ругала за «двойку» по директорской работе и ещё несколько раз, снова стало трудно дышать. Она не могла отвести взгляда от маленького свёртка в ведре. Ей стало казаться, что он слабо шевелится, хотя Аделаида умом понимала, что этого не может быть! Не может, потому, что… потому что она знала, что в этом свёртке! И что в том свёртке было «прекрасно»?!

Глава 4

Да, жить в Городе, где родилась и росла Аделаида, было действительно труднейшей дисциплинарной задачей, до конца разрешенной далеко не каждому!

Раз у Аделаиды начались «тра-ля-ля», и её полностью можно отнести к женскому полу, со всеми вытекающими отсюда последствиями, мама решила удвоить своё усердие по воспитанию «настоящей, порядочной и образованной девушки из хорошей семьи». С того дня, как Аделаида пошла в туалет и, увидев в унитазе кровь, поняла, что очень больна, прошло довольно много времени. Почти забылось, как мама всучила ей «Медицинскую энциклопедию», зажатую пальцем на нужной странице, и велела прочесть «вот этот абзац». Аделаида тогда мало что поняла, но слава Богу, девчонки в школе довольно доходчиво объяснили, что к чему. Мама, в свою очередь, расширила и углубила все те познания, которыми делилась с одноклассницами Олька. И всё оказалось совсем не так просто, как Олька говорила. У Ольки была очень примитивная, то есть – упрощённая позиция. Не всё соответствовало формуле: девочка – замужество – ребёнок – семья. Чтоб эту простую формулу воплотить в жизнь, иными словами – исполнить основное предназначение женщины, надо было прежде всего соответствовать основным параметрам при искусственном отборе на всех этапах жизненного пути. Если один из этапов был пропущен, или «не соответствовал» «принятому», то девочка вполне могла и не выполнить «своего истинного предназначения»! Видимо, поэтому мама решила не рисковать с такой «несобранной» дочерью и рьяно принялась строить в Аделаиде «будущую женщину». Она начала тщательно ей помогать в становлении. Красной строкой любых маминых внушений было:

– Самое дорогое у девушки – это её честь!

– Береги платье снову, а честь – смолоду!

И как альтернатива:

– Лучше смерть, чем бесчестите!

Причём слово «честь» сводилось исключительно к какому-то заумному, как мама говорила, «целомудрию». Короче, у каждой девочки между ногами есть девственная плева, то есть, такая кожа, как плёнка, которая должна порваться, когда девушка впервые «бывает» с мужчиной. Оказалось – это и есть тот самый «цветок», который надо «донести» до мужчины, это про который Аделаида тогда не понимала, зачем мужикам дарить цветы! Так вот, задача девочки – сохранять эту самую «плеву», похожую на кожу, во что бы то ни стало, чтоб выйти замуж «нетронутой девушкой». Девочка, которая до замужества позволяет себе общение с противоположным полом – растлевается, становится «доступной», так сказать «портится».

В этом месте мама обычно выразительно махала рукой, – девочка идёт по рукам…

Чтоб доказать и обосновать свою правоту, мама приводила множественные примеры из собственной жизни, один из которых звучал так:

– Со мной в школе училась девочка, которая встречалась с сыном генерала. Встречалась, ну, понимаешь? Они ходили в кино, целовались, наверное…

– Точно целовались! – Аделаида вспоминала уроки Ольки в раздевалке спортзала.

– А ты откуда знаешь?! Не перебивая меня! Целовались, целовались, и тут у неё вдруг начал расти живот! Растёт и растёт! Растёт и растёт! И мы у неё спрашиваем:

– Марта, ты чего так поправилась?

Она говорит:

– Сама не знаю! Вот растёт живот и растёт!

Да, ещё она сказала:

– Мало того, что растёт, иногда внутри всё вдруг так затрясётся, что страшно становится! Я думаю, что заболела.

Тут ей кто-то сказал, что так бывает при диагнозе «блуждающая почка».

О! Наверное, у меня блуждающая почка! И все ей верили! Потом оказалось, что она беременная! Представляешь?! Оказывается, как было дело: однажды она с этим мальчиком на Новый год где-то остались вместе, ночевать, ну. Новый год не дома она встречала, а где-то в другом месте на всю ночь осталась. И они там с этим самым мальчиком – сыном генерала «игрались». Игрались – это не когда делали по-настоящему, а когда немного делают, чтоб она девочкой осталась. Так вот, моя дорогая! Она, оказывается, осталась девочкой, но забеременела!!!! Доигралась! И вот я помню, в школе говорили, что её потом забрали в больницу, она действительно ещё была «девочкой». И чтоб не повредить девственную плеву, ей разрезали живот вот так! – и мама на себе показывала, как именно разрезали ей живот. – И достали у неё ребёнка. Это называется: сделали «кесарево сечение», по имени Кесаря, которого мать именно так и родила… И оставили этого ребёнка в больнице… И вот такая произошла история, видишь? Иногда не обязательно, чтоб девственная плева порвалась, чтоб забеременеть!

«Точно! Мама права! И Олька говорила, что „играться“ можно не только с мужем, и женщина из нормальной превращается в беременную!»

Мам! – Аделаида по своей дотошности иногда злила даже саму себя. – А что с ребёнком потом было? – Ладно, беременная-то беременная. Но потом-то это заканчивается, и появляется ребёнок, и женщина опять из нильской бегемотихи превращается в нормальную. – Мам! Как его назвали, когда забрали? Это мальчик был или девочка? – Аделаида улыбается, представив себе лысое, смешное существо, точь-в-точь как у соседки напротив.

Слушай, ты ненормальная?! – мама удивлённо смотрит на Аделаиду. – Говорят тебе: чтоб спрятать, или смыть позор с семьи, ребёнка оставили в роддоме! Откуда я знаю, мальчик – девочка?! Потом, говорят, его усыновили богатые люди.

Кто позор? Ребёнок позор? – Аделаида во все глаза смотрит на маму.

Чтоб ты сдохла: ты – мой позор, поняла?! Позор то, что она, не выйдя замуж, забеременела! Значит, уже была с мужчиной. Родила! Кому она теперь докажет: девушка она или нет?! Кто на ней женится?! Как её родители должны людям в глаза смотреть?! Над ними бы всю жизнь смеялись и говорили бы, что они не смогли воспитать нормальную дочь! Им бы плевали вслед! А так они переехали в другой город и она там, говорят, вышла замуж, родила детей…

Интересно, про которого она оставила в роддоме вспоминала? – Аделаида спросила больше у себя, чем у мамы.

Ты специально хочешь меня разозлить?! – мама была на грани и сдерживалась из последних сил. – Я тебе о чести и достоинстве, о женской скромности, целомудрии, а ты мне о каком-то ребёнке! Я тебе о порядочности, ты спрашиваешь «мальчик или девочка»! Всё, ладно, разговор окончен. То ли совсем дура, то ли притворяешься… Давай, пошла отсюда!

Вообще-то, мама, как всегда, была права! Никто не хотел в семье иметь недостойную невестку. Буквально ещё совсем недавно весь двор обсуждал происшествие, поднявшее на ноги и старую часть Города и новые микрорайоны.

Прямо по соседству с Аделаидой жила семья, в которой единственный сын в свои тридцать пять никак не мог жениться. Наконец, ему кто-то из родственников, или просто знакомых сосватал «хорошую девочку», но с «46 квартала», как назвали новостройку. «Хорошая девочка» понравилась и «хорошему мальчику» и родителям. Сыграли большую свадьбу. Прямо посередине двора натянули огромную брезентовую палатку. На двух грузовиках привезли столы, похожие на досчатый пол, только с раскладными ножками. Огромные лавки. Там, где не хватило лавок, обернули бумагой для колбасы простые доски со стройки и перевязали их верёвками. Потом привезли живого телёнка и двух барашков. Свадьба гуляла дня три или четыре. Молодые сидели на наскоро сколоченной сцене, бледные и очень взволнованные. Ещё через неделю «хорошая девочка» со двора исчезла, как будто её и вовсе не было, как не было и большого кровавого пятна от недавно съеденного телёнка, если носком туфли поковырять землю под спиленной акацией. Сперва подумали, что «хорошая» оказалась «нехорошей».

Все соседки во дворе перешёптывались, ломали головы в поисках истины повсеместно и ежечасно. Говорили разное: то ли будто бы её мама заболела, и ей срочно пришлось уехать «на тот берег». Но с «того берега» доходили слухи, что мама здорова, стали говорить, что она не только оказалась «нечестной», а что в Большом Городе у неё трое детей от председателя профкома, где она работала. Наконец, тётя Тина, видно, устав от непрекращающихся вопросов, и от страха лишний раз выйти из дому, решила пойти в народ и рассказала всё без утайки.

Сперва всё шло нормально. «Хорошая девочка», культурная и воспитанная, вставала рано, в кровати не залёживалась, «неплохо готовила» и прибиралась в квартире. И вот, «буквална через нескако дней после свадбы» (буквально через несколько дней после свадьбы) мать жениха, соседка тётя Тина, «савсем слючайна» зашла в ванную, когда молодая невестка купалась:

…и ви преставляете! – кричала во дворе обманутая тётя Тина, размахивая руками и вертясь как пропеллер. Она старалась повернуть на себе кофту, кофта выскальзывала из дрожащих рук, она снова её хватала, кофта снова выскакивала:

Представляете – неё огромный шрам вот отсюда, – она всё интенсивней крутила несчастную кофту, ловя её за шов на спине, – и вот досюда! Досюда, я говорю! – Тётя Тина с силой тыкала себя указательным пальцем в грудину. – Я говорю ей: «Эта-а-а чтоо-о-о?!» Она мальчит! Я опять говору: «Эта что-о-о-о?!» Она началь плякать и гаварит: «Вот мне, когда я была маленькая, операцию на лёгких делали… Это было давно… теперь у меня всё хорошо…» Ах, ти суволочь такая, а! Откудава я знаю: харашо, нехарашо?!. Я что, своего эдинственного си на растила, чтоби мнэ болную женщину в дом дали?! Я тоже думаю: почему ей ужэ двадцать два, и никто замуж нэ брал?! И говорят – никогда ни с кем не встречалса! Говорят: домашняя дэвочка, харошая дэвочка!!! Я тоже думаю: почему из Другова раёна?! Оказывается, там всэ просто всё знали! Всэ знали и апериция и маперция. И харошая и марошая… Какие она дэти может ражат, кто знаэт! Я этим сватам!.. Я этим сватам… Я даже пака нэ знаю, что сдэлаю! Каких детей рожает, а?!

И может ли вообще нарожать, неизвестно… – соседка сверху, полуприкрыв веки, понимающе раскачивалась в такт словам, как если б вслушивалась в музыкальную композицию Шуберта.

Ох-ох-ох! Господи, сохрани от такого! Господи, сохрани!

Так они проторчали во дворе до вечера. В центре – тётя Тина, обиженная и оскорблённая. В три ряда вокруг неё – лохматые, седые соседки в чёрно-серых длиннющих одеяниях. Часть из них соболезнующее, в полнейшем понимании вопроса, молча, согласно трясла головой. Вторая, стараясь перекричать друг друга, приводила подобные очень красочные примеры из анналов своей, богатой на подобные случаи, памяти.

Всё это разыгралось во дворе. В школе проходили русского писателя Тургенева. И темой домашнего сочинения была «Тургенеская девушка» – собирательный образ.

«Сначала она дичилась меня, но Гагин ей сказал:

Ася, полно ёжиться, он не кусается!

Она улыбнулась и немного спустя уже сама заговаривала со мной. Я не видал существа более подвижного. Ни одно мгновение она не сидела смирно; вставала, убегала в дом и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась, и престранным образом: казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, приходившим ей в голову. Её большие глаза глядели прямо, светло, смело, но иногда веки её слегка щурились, и тогда взор её внезапно становился глубок и нежен».

Это что ж это такое?! Мама устала рассказывать о «целомудрии девушки», тут невестку выгнали даже не потому, что она была «испорченная», а потому, что у неё шрам на спине. Кстати – если б у неё была юбка не до пола, так её бы вообще «не взяли», а не то, что «выгнали!» Так чему же в школе учат?! Всё совсем с точностью наоборот! Мало того, эта самая Ася ходила одна гулять на «развалину», остаток феодального замка, находившегося верстах в двух от города. Ещё и… Нормально, да?.. Брат сам приводит домой случайного знакомого – какого-то мужика. Они вообще даже не знают – из какой он семьи? Кем его родители работают? Здоровый он, или больной? Может, у него туберкулёз и он заразный, или может ему тоже операции на лёгких делали?! Сестра этого главного героя стесняется с ним общаться, девушка не хочет, так он сам подталкивает её к разговорам! Это, типа, она должна с ними сидеть и с этим незнакомым разговаривать, что ли?! И правильно ещё тогда Аделаида подумала – как он вообще мог с ней в лодке кататься и ухаживать, если знал, что все женщины грязные и у них бывают «тра-ля-ля»!

В Городе, где жила Аделаида, «брат» ещё бы сто раз подумал – можно ли приводить к себе в дом, где есть ещё и незамужняя девушка, неженатого друга. И не дай бог, чтоб тот, хоть краем глаза, хоть краем уха повёл в сторону его сестры! Скорее всего, если бы он привёл в дом мужчину, она бы вообще изначально не вышла из своего угла, даже поздороваться. Или бы вышла по приказу брата, принести чем-нибудь подкрепиться типа пучка зелёного лука, белый сыр и откушать стакан домашнего вина. Значит так – принесла, оставила – свободна! И не дай Господь, чтоб «брат» втихаря заподозрил «неладное», типа того, что его сестра понравилась! Большего оскорбления быть не может! Тут сюжет раскручивается только по двум сценариям: либо гостя за подобную хамскую выходку избивают и вышвыривают из порядочного дома, либо он тут же на коленях просит прощения и, договорившись с братом, бежит за папашей и сватами!

У Тургенева вообще разврат получается – «она улыбнулась и сама заговаривала!» Ха! Этот же гость в тот же день раструбит на весь город, какая у его знакомого «сестра»! Тут позора не оберёшься! Ославит так, что в жисть не отмоются ни «друг», ни его бесстыжая «сестра», ни их родители! Всё это понятно и просто. И мама так говорит и на самом деле так и есть. Только как это может быть, как в книге?! Зачем всё такое проходить по литературе в школе, чтоб потом путаться и думать, а вдруг Тургенев не совсем всё придумывает?! А вдруг и вправду где-то есть другая жизнь? Есть же в журнале «Работница» в бесплатном приложении посередине на шершавой бумаге выкройки для «сарафанчиков с открытыми спинами»! Если есть, значит, кто-то такие шьёт и потом носит!

Нет! Иван Сергеевич Тургенев реально издевался над Аделаидиным разумом!

«Она не сидела смирно, вставала, убегала, прибегала, смеялась своим мыслям, глаза смотрели прямо, светло и смело! Взор становился нежен!»

Как можно «убегать и прибегать»?! Это значит – насильно привлекать к себе внимание! Гость сидит, ест сыр с луком и пьёт вино, а она – «убегает и прибегает»! Брат молчит и даже не крикнул на неё ни разу! Совсем, что ли, дебил?! Можно не «бегать», а в широкой длинной одежде скользить, как тень вдоль стены и желательно не поворачиваться задом к посетителю. Это верх неприличия! Что она ему сзади показывает? И в лицо смотреть не надо! Надо пересчитывать носки туфель. Ага! Ещё не хватало, чтоб посетитель поймал её взгляд! Порядочная девушка должна смотреть в пол, не поднимая глаз; скромно улыбаться, прикрыв ладошкой рот. А уж эти «гулянья по развалинам»! Если бы девушка, или даже замужняя женщина была бы найдена одна в парке, а вовсе не за «две версты» от населённого пункта, совершенно убитой и расчленённой на куски для шашлыка, весь Город её бы осуждал:

А чего её туда понесло?! Сама виновата! Зачем пошла?! У неё дома дел нету?

Если б это была женщина с детьми, то говорили бы:

Вот что бывает, когда человек только о себе думает! Захотела гулять – вот пошла! И теперь что будет?! Бедные её дети! Ей что?! Уже убили, уже умерла, похоронили – всё закончилось! А что дети теперь должны делать?! Как они будут жить?! Как детей жалко! Сиротами остались! Что она наделала, а?!

Аделаида напрягалась, всё пыталась представить себе, гуляющую в Городском парке по аллеям из битого кирпича, Асю. Совсем одну и с «мечтательным выражением», как пишет И. С. Тургенев, в «светлом и смелом взоре». Ей становилось так смешно! Она сразу же рисовала себе толпу неряшливых, кривоногих «женихов», лысых и в кепках, с дежурной фразой:

Тевушка! Падари мне твой имя!

И сколько бы эта Ася там прошла? От входа и до карусели «чёртово колесо»?! Всё?!

Не только молодую и незамужнюю Асю было невозможно представить. Сложно получалось даже с пожилой женой «комиссара Жюва» из фильма «Фантомас». Комиссар её называл:

Козочка моя!

И эта блондиночка Николь из французского фильма в свои пятьдесят действительно была похожа на козочку в разноцветном оранжево-жёлто-зелёном открытом сарафанчике до колен. Ой! Николь у них во дворе поливает кипятком и щиплет кур! Руки красные, мокрые перья воняют и клеятся к пальцам. Веселья не оберёшься! Ещё её родной муж, этот самый комиссар Жюв при других мужчинах жену «козочкой» называет! Ага! Вот это потеха: выносит тётя Тина, которая недавно невестку со шрамом выгнала, все свои законные двести килограммов во двор, подмышкой тазик с зелёной фасолью, которую она будет чистить и ломать на кусочки, а за ней муж – дядя Вася. Он лукаво улыбается и кричит ей:

Козочка моя!

За такие «милые шалости» с ним бы соседи совсем здороваться перестали. Тётю Тину женщины бы возненавидели и перестали уважать, а мужчины наоборот стали бы теперь всё время с головы до ног тётю Тину рассматривать и щёлкать на неё масляными глазами!

В «Фантомасе» было вообще столько неприличного, что вся мужская половина двора ходила смотреть каждую серию бесчисленное количество раз.

Так же в Аделаиде прямо в классе, во время урока вызывало разные недостойные мыли описание И. С. Тургеневым общения двух противоположных полов.

«Но мне было не до рассказов. Я глядел на неё, всю облитую ясным солнечным лучом, всю успокоенную и кроткую. Всё радостно сияло вокруг нас, внизу, над нами – небо, земля и воды; самый воздух, казалось, был насыщен блеском».

Позорище-е-е!!! Интересно, кого бы выбрала тётя Тина: больную невестку со шрамом или здоровую, но которая сидела «облитая ясным солнечным лучом»? Пожалуй, с двумя шрамами. Даже всю полосатую от шрамов как зебра. Зачем они это проходят в школе? Ещё они уже несколько раз писали сочинения. Да, и Аделаида писала. И «пять» получила… Но ведь обманывать нехорошо! Все так говорили и так всегда учили в школе. Как же может «она» сидеть непонятно где с человеком, который ей не только не муж, он даже не жених! Так, конечно, бывает, только мама говорит, что лучше потерять голову, чем честь! Какая она после этого «честная» девушка и как она потом должна доказывать, что он её не трогал?! Или бывают люди, которым не надо доказывать? Не надо потому, что им неинтересно, что ли? Как может быть неинтересно? Вдруг у неё венерическое заболевание? Вон их сколько в вендиспансере лечится около Пятой школы! Кто неправ? Мама или Тургенев? Ведь не может быть двух правд! В школе – одно, в Городе – другое! Зачем это всё? Тургенев – русский писатель. В Городе немного русских, они стараются не отличаться от местных, чтоб не нажить себе проблемы, и всё равно их видно и над ними смеются и про них разное говорят. Так что именно правильно: оставаться наедине с чужим мужчиной – неслыханная дерзость и позор на всю жизнь, или всё-таки хорошо, когда «всё радостно сияет вокруг нас»? Интересно, а этот друг её брата, когда смотрел в её глаза, на небо, воду, думал, что у неё тоже бывают «тра-ля-ля» или какой у неё лифчик? Кто его знает! Вот в Городе мужчины все думают про лифчики и даже не ходят по улице рядом со своими дочерьми. Девочка ходит только с женщинами, и даже если эту девочку рассматривают, женщина не видит, потому что смотрит под ноги. Так удобней всем. И всё же: думал или нет Гагин, что Ася тоже носит лифчик, потеет и воняет? Хотя, может быть, воняет не так сильно потому, что у нё нет коричневой школьной формы, на которую пришивают сменные воротнички, чтоб стирать раз в год в конце сезона.

Именно летнюю форму, придя со школы, она не успела переодеть, когда однажды во дворе раздались громкие голоса и крики. Папа, прежде чем открыть входную дверь, всегда выглядывал в маленькое окошечко около двери. Раз он всё-таки вышел на порог, значит, происходило что-то неординарное.

– Да! Говорю, прямо на траве лежит совсем голая! – Кощейкин младший брат размазывал по лицу грязные потёки пота. Вокруг него стояло человек пять. Они с интересом слушали рассказ и о чём-то спорили.

– Кто лежит голый?! – папа не выдержал и спустился по ступенькам вниз.

– Ребёнок маленький! – пацан обернулся в сторону папы.

– Какой ребёнок?

– Не знаю! Голый и маленький!

– Живой?

– Да, живой! У него руки шевелятся.

– Плачет?

– Не-е. Когда мы его нашли – плакал. Сейчас уже не плачет. Может, спит?

– Ты когда спишь, руками шевелишь?

– Откуда я знаю? Я же сплю!

– А, может…

Василий! – мама шла к многоуважаемой публике. – Что случилось?

– Не знаю! Говорят, что какого-то ребёнка нашли голого!

– Большого?

– Не знаю! Я же не видел!

– А кто видел?

– Вот он! – и папа кивнул в сторону Кощейкиного брата.

– Где ребёнок?

– В посадке! Просто лежит в кустах и шевелит руками.

– Ну, давайте пойдём и посмотрим! – подала идею мама. – А ты марш домой! – обратилась она Аделаиде.

– Почему?

– Не твоего ума дело на голых детей смотреть! Хотя… – тут мама, видно, что-то передумав, скомандовала, – ну, если тебе так хочется – пошли!

Они всей толпой двинулись в лесополосу прямо за домом.

Пройдя по тропинке буквально пять метров, Кощейкин брат внезапно остановился и раздвинул кусты:

– Вон он! – показал он на что-то почти чёрное, похожее с первого взгляда на большой камень.

Дворовые столпились вплотную и стали внимательно рассматривать действительно совершенно голенькое тельце с макарониной, вставленной посередине живота.

– Это новорождённый! – со знанием дела приступила к исследованиям тётя Тина – Вон пупок ещё не отвалился! Это девочка! Интересно, почему она тут лежит?

– О! Мало ли какая испорченная его нагуляла и вот теперь тут родила!

– Э-э-э! Знаете, сколько таких вот так рожает и выбрасывают!

– Мама! – Аделаида впервые видела такого маленького и сухого ребёнка. Казалось, что ручки и ножки у него как у лягушонка – маленькие и тощие. – Мама! Может, его накрыть надо? Может, ему холодно?

– Кому холодно? Лето на дворе! Надо «скорую» вызвать – пусть заберут к себе. Или в больницу отвезут! Так, идите с отцом домой и вызывайте скорую. Я скоро приду.

– Мама! – Аделаида мялась, боясь выговорить, но вдруг как выдохнула. – А… а, может, мы его себе заберём?

– Кого?!

– Ребёнка!

– Ты что, ненормальная, что ли? Ему врачи нужны! Его надо в больницу!

– Хоть пока «скорая» приедет!

– Иди, слушай, глупости не говори! Нет, я с вами тоже домой пойду и сама позвоню, чтоб скорей приехали.

– Послушай, дура! – не успев отойти от соседей, мама приступила к воспитательной беседе. – Сколько раз тебе говорила: думай, потом говори! Думай, потом говори! Язык твой – враг твой! Что не скажешь – то глупость! Кто тебя спрашивает, что с ним будет?! Ага! Какая-то проститутка его сперва нагуляла, забрюхатилась, от кого-то родила, потом бросила под кустом, а я его домой должна забрать! Это такая грязь, такая мерзость. Фу! А, может, у этого ребёнка какие-то заразные болезни?! Бациллы на нём! Может, у него врождённый сифилис?! И вообще, что должно вырасти из ребёнка проститутки и какого-нибудь пьяницы?! Вот, видишь, как бывает, когда женщина не знает себе цену! Видела? Нравится? Пошла, с кем-то время провела, потом под кустом родила. Да, а я его заберу домой, чтоб потом весь город узнал, что я его на руки брала! Зачем, спрашивается, брала?! Хорошо, ты маленькая и Сёмочка пока маленький и на вас никто не подумает, что вы в этом замешаны! А если скажут – это один из племянников Василия сделал? Или ещё кто-нибудь, кто вхож в наш дом?! Какой-нибудь друг или знакомый сделал, или ещё «лучше» – знакомая! Соображаешь теперь, во что это может вылиться?! А зачем ещё я его забрала, а не Паша, не Оля и не другие соседи? Значит, люди скажут, что-то там нечисто! Что потом я людям скажу?! Вот пусть приедет «скорая» и сама разбирается.

«Скорая» действительно скоро приехала. Аделаида видела из окна, как в зелёных кустах медленно двигались белые халаты. Потом врач с фонедоскопом уселся на переднее сиденье машины возле водителя, толстющая, толще беременной медсестра и паршивенький санитар с ящиком залезли в салон. Машина дала круг и уехала. Но толпа почему-то не расходилась.

– Аделаида! – голос мамы прервал тяжёлые мысли. – Давай накрывай на стол! Будем ужинать!

Вечером Аделаида встретилась с Кощейкой. Она, конечно, всё знала.

– Её увезли? – спросила Аделаида.

Кощейка тоскливо смотрела в сторону:

– Не-е! Когда приехали, она уже умерла. Зачем они её в больницу бы повезли? Они уехали, и приехала милицейская машина и «Судмедэкспертиза». Они тоже побыли полчасика, поговорили и уехали.

– Как «уехали»?! Оставили ребёнка и уехали? – Аделаида не верила своим ушам! Она думала, что Кощейка сама ничего не знает и фантазирует! Она всегда фантазирует, дура потому что!

– Говорю тебе – он там так и лежит, как лежал!

Аделаиде страшно хотелось тот час же сбегать в лесополосу, чтоб убедиться в том, что Кощейка врёт. Но в такое время суток со двора отлучаться было запрещено строго-настрого!

Она еле дождалась утра. Но и утром слетать в лесополосу удалось не сразу. Маме надо было помочь «потянуть» бельё. Это чтоб пододеяльники лучше гладились, их два человека должны были тянуть в разные стороны и потом складывать. Мама тянула, Аделаида тянула, и это было похоже на школьную игру «перетягивание каната». Потом вытирали пыль, потом ещё надо было что-то сделать. Она попала в посадку только к полудню.

Что её поразило – дикая вонь. Воняло страшно, хуже мусорной кучи. Аделаида зажала нос, потому что ртом запах не чувствуешь, и раздвинула кусты.

Она действительно всё ещё была там – маленькая, полуметровая высохшая девочка с торчащей вверх пуповиной. Она была «плохой», потому что её мать не была замужем и спала с мужчиной. Она стала совершенно чёрного цвета, живот вздулся, это было ненормально и поэтому девочка воспринималась не как реальный человек, а как плохо сделанная кукла. В углу её глаза копошилась большая зелёная муха. Рот застыл полуоткрытым в последнем крике, а между худых, как щепки, разведённых ножек торчала обычная спичка. Именно там, где мама говорила, что у девочек «девственная плева» и «целомудрие», у неё торчала обычная спичка. Видимо, это кто-то из настоящих мужчин так удовлетворил совершенно естественное для жителя Города половое желание. Конечно, лежит голая, без трусов, с расставленными ногами… мёртвая… или тогда она была ещё живая?..

Через день новорождённая девочка пропала. Может, какая-то добрая душа её там же под кустом и закопала? Там в окне морга тоже лежало что-то неживое, завёрнутое в белую ткань. Но та ли это девочка, которую видела Аделаида, или уже другое «отродье испорченной женщины», которая «не смогла сдержать свою страсть», как говорила мама, – она не знала. Да, говорила же тогда Олька: чтобы забеременеть, не обязательно спать с мужем, можно просто с мужчиной. И вот эту девочку бросила та женщина, которая скорее всего спала не с мужем, а тот мужчина её не нашёл.

Ей потом часто снилось, что свёрточек в ведре шевелится, тянет к ней руки и просит его спасти.

«Я должна была умолять маму! Броситься при всех перед ней на колени! Плакать, обещать сделать всё, что она захочет, только бы не оставлять эту девочку там под кустом. Может, она пить хотела? Хотела, наверное, ведь на улице так жарко! Надо было никого не слушать, самой схватить её и бежать, бежать! Но куда?! Мама бы домой всё равно не пустила. Врачи не пустили в больницу…»

Интересно, если б тургеневская Ася без мужа родила, как настоящая испорченная, потому что она и есть испорченная, она бы бросила своего ребёнка одного в лесополосе? Она же «распущенная»! Смеялась во весь рот, бегала туда-сюда! Бросила бы? Или брат разрешил бы принести его домой? Или бы даже разрешил принести и эту чужую девочку?..

Глава 5

Время летело быстро.

Сёма оказался ну очень талантливым! Он уже плавал за сборную республики, и тренеры возлагали на него большие надежды. Сёма колесил по всей стране. Он совершенно неожиданно для Аделаиды то появлялся в квартире, то исчезал. Когда они не встречались несколько дней, она спрашивала у мамы:

– Мам! А где Сёма?

Мама очень удивлялась:

– Что, разве ты не знаешь?! Его же на сборы в Ужгород забрали!

Откуда она это могла знать? Разве Сёма когда-нибудь посвящал её в свои дела? Рассказывал что-нибудь о себе, о своих трудностях, о своих успехах? О нём говорили в команде, во дворе, потому что пол двора тоже ходило на плавание, родители дома говорили. Она слышала от одноклассников, что он уже улучшил свой результат на несколько секунд и скоро сделает первый разряд, что для его возраста очень и очень! Иногда соревнования проводились в их бассейне напротив дома. Аделаида в обязательном порядке их посещала, иногда даже пропускала уроки, и страшно любила запах сырой штукатурки, смешанный с запахом хлора. Медный купорос уже давно заменили хлором, и долгие годы потом именно этот запах ассоциировался у Аделаиды с чистотой и праздником. В такие дни все на неё смотрели с уважением, потому что знали, чья она сестра! И было так смешно, что именно тот Сёмка, который в голубых ползунках и белой жакетке ловил пухлыми пальчиками одуванчиковые парашюты, всё время промахивался, визжал и сердито топал ногами, теперь стоял на старте и все заранее знали, что он придёт первым!

Поболеть за сына в бассейн через дорогу мама иногда раньше ходила. Потом, видно, её стали утомлять крики болельщиков, шум воды. От выстрелов стартового пистолета она вздрагивала. Ей не нравился воздух в спорткомплексе, она говорила, что «задыхается». Мама даже и не «болела» особо. Она просто сидела в первом ряду с каменным лицом и сбрасывала с юбки капли, если кто-то её забрызгивал. Потом мама вовсе перестала ходить на соревнования. В соседний Большой Город за двадцать пять километров мама так ни разу и не попала. Когда у неё спрашивали: не поедет ли она, или как она относится к успехам своего сына, мама неизменно отвечала:

Ох! Подумаешь, занятие! Это так, для развлечения! Просто, чтоб ногами подрыгать! Разве мой сын не знает, что спорт – это развлечение?! Это же не может быть специальностью, не правда?! Как к этому можно серьёзно относиться?! Ну, плавает себе и пусть пока плавает, если ему нравится! Он окончит школу, поступит в институт…

– В физкультурный? – собеседник явно не ориентировался в ситуации.

– Ну-у-у!.. – мама мило и снисходительно улыбалась наивной недогадливости собеседника. – Ну, что вы! – говорила она в таких случаях. – Физкультурный институт я вообще вузом не считаю! Тренер – это что, специальность?! Мой сын будет инженером или врачом! – мама делала изящный жест.

– Но ведь ваш муж окончил Физкультурную академию! Разве это плохо?

– Ни-ээт! – гордо объявляла она, мотнув головой – Вы не в курсе! Мой муж сперва окончил «Физкультурный», но он понял, что всё это несерьёзно, выброшенные из жизни годы, и окончил ещё один институт!

– Так ведь он же по своей первой специальности работает?! Он же физкультуру преподаёт! – знакомый никак не мог уняться! Мама уже откровенно нервничала:

– Слушайте! Я вижу, вы не понимаете, когда с вами нормально говорят! Вам нравится – вот пусть ваш сын и поступает в «Физкультурный» или как он там называется! Ему там самое место!

– О! Если б я мог надеяться! Если б он показывал такие же результаты, как ваш сын!.. Я только делаю, что могу… Вот я его и вожу на машине два раза в день на тренировки за тридцать километров, а то пока он на автобусе доедет! И к шести утра подвожу, и к шести вечера. Вы знаете, иногда не получается с работой, приходится отпрашиваться…

– Извините, мне пора! – в маме явно зрела досада от такой одноклеточной примитивности чьего-то родителя.

Ещё у Сёмы прорезался прекрасный музыкальный слух. Несмотря на то, что аккордеон, на который он ходил, был давно продан, Сёма раздобыл где-то старую гитару и, приезжая домой, с переборами подбирал на ней всякие модные песни. Как Аделаиде хотелось попеть с ним вместе! А сколько песен она знала! У-у-у! И про «Стынут белые метели», и «Песня, моя песня». Только Сёма никогда, ни разу в жизни не сыграл ей то, что она просила Он мог сыграть всё, только не то, что просила Аделаида.

В один из приездов Сёме купили огромный бобинный магнитофон «Комета». Сёма у кого-то взял второй магнитофон и переписал себе кучу бобин групп с разными интересными названиями: «Назарет», «Дип пёпл». Безусловно, это были хорошие группы, но Аделаида не могла их много слушать. Это было слишком много, слишком громко и слишком резко. Она попросила Сёму записать ей ну очч-ч-чень популярную группу «АВВА». И вовсе не потому, что они были такими популярными, высокими, ухоженными. Было в их музыке что-то такое, от чего Аделаида замирала и совершенно терялась. Песни «АВВА» наполняли её изнутри не только самой прекрасной музыкой, но пространством, живыми красками, светом, которых в её родном сером Городе так не хватало. Особенно ей нравилась «Танцующая королева»! Конечно! Это она сама – танцующая королева! Лёгкая, нежная, почти воздушная. И нет в ней ни страшных килограммов, ни очков, ни перхоти. Совсем наоборот – стройная, длинноногая, со светлыми, прямыми волосами, почти как у Агнес из этой АВВА. Это она сама, почти не касаясь пола, раскинув руки летит навстречу…

Аделаида рисовала в своём воображении умопомрачительные картины, как она внезапно исчезает из школы и из Города вовсе и появляется снова, когда ей исполнится семнадцать лет, как королеве из песни. Почти как в её самой любимейшей сказке на свете – «Гладкий утёнок» Андерсена. Там Гладкого Утёнка тоже не любили, его дразнили, издевались над ним, «птичница била его ногой», в общем, никто его не любил и не хотел с ним играть. Сколько ему пришлось пережить горя! Сколько он страдал в одиночестве! А что потом стало, а?! Он превратился в «Прекрасного Лебедя», перед которым все другие лебеди склонили головы! Вот когда ей исполнится семнадцать лет, она снова вернётся в Город и все вообще склонят перед ней головы. И где-то, например, в огромном спортзале возле стадиона будет бал. И она придёт на этот бал, и все на неё будут смотреть и восхищаться ею. Но никто, ни один человек даже со школы её не узнает. Вот тогда она выйдет и станцует под «Танцующую королеву»! И все упадут от восторга. И к ней подойдёт руководитель вечера и спросит у неё:

– Как вас зовут, прекрасная Королева? Вы получаете первый приз за свою красоту и за лучший танец на сегодняшнем балу!

И тогда она скажет:

– А разве вы меня не помните? Я – та самая, которую вы дразнили: «Жирная камбала, тебя кошка родила!»

Сперва никто не поверит, потому что этого не может быть! Но потом, потом она расскажет, как получила «двойку» по Директорской работе по математике и все сразу поверят. И как им всем станет стыдно! И они попросят прощения за то, что так к ней относились. Но она давно всех простила, потому что всё прошло, всё изменилось и всё у неё прекрасно теперь!

У тебя дурной вкус! – Сёма был краток. – Я не собираюсь тратить плёнку на всякие «Абы – бабы»!

Сёма больше не боялся испортить с ней отношения. Ему больше не нужна была её поддержка. Он стал взрослым. Он в сборной республики. На него смотрят с восхищением и восторгом. Он давно не головастик в голубых ползунках, который ходит за ней хвостом, не глядя, просто на её запах и бормочет:

Аида, Аида, Аида!..

Семён теперь почти в открытую тяготится её присутствием. Даже хуже! Аделаида стала его ахиллесовой пятой в борьбе за выживание, его слабой точкой. У него – умницы, музыканта, надежды национальной сборной, не было бы ни косточки скелета в шкафу, кроме как она – толстая и неуклюжая Аделаида. Его сестра, которую ни занавеской не завесишь, ни громкость не прикрутишь. Это значило, что при любом выяснении отношений с «коллегами» со двора или по сборной Аделаида становилась козырным тузом оппонента… Само её присутствие в жизни Семёна ставилось в укор, и звучало приблизительно так:

– Ты вообще заткнись! Сперва посмотри, на что твоя сестра похожа, а потом выступай!

– Не твоё дело!

– Твоя сестра мясожиркомбинат! Понял?!

Сёма по привычке огрызался. Даже дрался пару раз. И дело было даже не в любви к Аделаиде. Однако со временем он почувствовал, как это всё стало его утомлять. Он и так понимал, что девочка в семье – лишняя головная боль. В его душе совершенно законно зрела досада и неприязнь к ней, ибо она часто являлась причиной его поражений и расшатывала авторитет. И ладно бы сидела дома тихо и молча, так нет! Она же, не стесняясь своего вида, вечно лезет на рожон, постоянно перечит и всё норовит выбиться из-под контроля! В Семёне пробуждались злость и раздражение против неё. А однажды ему в голову пришла совершенно законная, логическая, вынашиваемая годами мысль:

Как было бы хорошо, если б Аделаида была не моей сестрой, а чьей-то другой. Ещё лучше, если б её поблизости вообще не было!

В какой-то момент Сёма совершенно отчётливо и ясно понял, что Аделаида его тяготит, мешает ему нормально жить, раздражает одним своим внешним видом. Он вырос, ему больше не надо было, как в детстве, просто чувствовать её запах, ковылять за ней, не выговаривая имени, и монотонно бормотать под нос:

– Аида! Аида! Аида!

– Что?

– Ницово!

Когда же исполнится семнадцать лет…

Что же делать, пока исполнится?

Она собирается станцевать соло. Конечно, это когда-нибудь произойдёт, но в данное время на школьных вечерах её не приглашала танцевать ни одна живая душа! Может быть, вовсе не потому, что она никому не нравилась, просто часть её насмешек автоматически перешли бы на кавалера. Всех развеселил бы смельчак, не побоявшийся, что Аделаида наступит ему на ногу или, как говорили в классе, «переедет, как каток».

Всё это, однако, можно было бы спокойно пережить, дожидаясь своих семнадцати лет, несущих с собой прекрасное превращение. Однако мама никак не желала ждать! Мама вообще не понимала, «как можно так жить, не имея ни чувства собственного достоинства, ни гордости?!». Мама принципиально не понимала: почему Аделаида на школьных вечерах не настаивает на роли ведущей!

Ты должна быть ведущей! – говорила мама, гордо подняв голову и тряся ею. – Что ты всё время сутулишься? Что ты жмёшься?! Кто такая эта несчастная эта… ну как её? Эта, ну, которая в прошлый раз вела вечер выпускников? Эта, с кривыми передними зубами… Посмотри, как она держится! Как будто самая красивая! А на самом деле, на кого она похожа?! Настоящий крокодил! Длинный крокодил «тётенька, достань воробышка!». Зато с каким апломбом! А ты сама себя недооцениваешь! Выпрями спину, расправь плечи, убери волосы со лба, чтоб взгляд был открытым, гордым! Выйди на сцену, объяви что-нибудь! Ты всегда и везде должна быть первой! Самой главной, незаменимой! Если тебя нет, всё должны отменить! Выпрями спину, я тебе сказала!

Аделаида выпрямляет спину, которая в ту же минуту начинает нестерпимо ныть.

Дай честное слово, что сама подойдёшь к Лилии Шалвовне и попросишь, чтоб тебя назначили ведущей!

Аделаида даёт честное слово, что всенепременно «подойдёт и попросит» завуча, чтоб ей дали роль «ведущей» на первом же школьном торжестве. Потом она садится за книгу, и, делая вид, что читает, рисует себе картины своей роли «ведущей», одна несуразней другой: вот открывается занавес, вот она через школьную сцену делает первый шаг в сторону микрофона. Аделаида так пугается своих мыслей, что роняет книгу и закрывает себе уши, как будто на самом деле она не дома в своей комнате, а уже слышит свист, хохот и гиканье, в котором может различить отдельные голоса:

Жиртрест комбинат!

Свинья – депутат!..

Однако самым ужасным было то, что Аделаида втайне действительно любила сцену! Эту слабость она скрывала даже от самой себя, боясь и думать на эту тему. Когда такая крамольная мысль просто посещала её голову, Аделаида начинала одёргивать юбку, или поправлять волосы, как если б на неё действительно кто-то смотрел и она суетилась под взглядом. Она любила театр намного больше, чем кино, потому что там все были в живую. Любила концерты. А ещё – и это было так ужасно – она любила… балет! Какие там все были красивые! Прямо воздушные с ровненькими-ровненькими ножками и открытыми тонкими шеями,

В школе постоянно на добровольно-принудительной основе продавали театральные абонементы и водили детей сперва в ТЮЗ – театр юного зрителя, потом на настоящие спектакли. Даже возили на автобусах в Большой Город за двадцать пять километров. Как это, однако, было замечательно – входить вместе с одноклассниками в такой знакомый и любимый театр Оперы и Балета! Вот они родные старые платаны у входа, с тёмной, раскидистой кроной, и в одном из них небольшое вечно мокрое дупло; вот голубые скамейки вдоль театральной стены и по краям ровных, как струночка, аллей Александровского сада! Сколько раз они с дедой гуляли около этого сказочного, поросшего зелёным, влажным плющом, знаменитого здания! Ого, как она уже выросла, и гуляет без деды с одноклассниками. Деда был таким красивым, в белом кашне! Он садился на скамейку, закинув ногу на ногу, и разворачивал любимую газету «Вечерний Город». Именно от слова «вечерний» Аделаиде становилось так спокойно и радостно. И весь Александровский сад благоухал то ли запахом влажной осенней листвы, то ли дедушкиным одеколоном. Она собирала и приносила ему рыжие листья, тонкую, похожую на бумажный свиток кору, делала маленькие травяные букетики. Было так здорово! На дворе осень, а из-под сухих листьев опять остренькая зелёненькая травка торчит! Потом они могли пойти на «спектакль», как говорил деда; потом он ей покупал пирожное «корзиночку» с бубликом на верхушке, которое она терпеть не могла, но ради деды ела с преувеличенным наслаждением. И весь мир был прекрасен, и вся жизнь была счастьем! Тогда казалось, так будет всегда.

Автобус останавливается на обочине, прямо перед круглым афишным столбом с надписью «Анонс». Из-под афишной бумаги торчат сгустки клея, сваренного из макарон. Аделаида знает, что они невкусные, потому что такие же, как ей давал тот дядька в спичечную коробку. Одноклассники, довольные, выскакивают из автобуса и рассыпаются кто куда. Аделаида очень удивляется: откуда в них столько энергии? Ведь проехали же столько километров, неужели им не хочется отдохнуть? Поспать… Хотя бы просто присесть. Она же так устаёт во время переезда, её так тошнит, что единственным внятным желанием остаётся не сидеть в обитом синим бархатом кресле, а вернуться домой и лечь на диван. Но она честно отсиживает положенные часы, пытаясь насладиться арией, и потом едет обратно всё на том же, пропитанном запахом бензина, автобусе. Аделаида знает, что именно тогда надо перетерпеть, пока ездишь туда и обратно, зато потом, через несколько дней можно очень долго вспоминать о замечательной экскурсии. И это ощущение недавнего праздника почти не портило даже присутствие в этих поездках её родителей, даже мамино прямо в ухо:

Убери волосы со лба! – в момент кульминации на сцене. – Слышишь! С тобой разговариваю!

Были и ещё некоторые неудобства. Даже не неудобства, а, как бы это сказать? Наверное – неловкие моменты. Один из них – это то, что Аделаиде вечно не в чем было идти. Нет, были какие-то старушечьего покроя несколько платьев «не кричащих расцветок». Это были платья-катастрофа. Какие-то бесформенные мешки, то ли из под картошки, то ли для сахара, но без английских надписей. Она привыкла к себе в синем толстом спортивном костюме зимой, в фиолетовом тонком летом, а все вокруг – к её школьной форме. Остальные ипостаси становились очередным новым раздражителем для окружающих. Аделаида безостановочно набирала вес. От одного культурного мероприятия до другого она ухитрялась набрать ещё несколько килограммов, поэтому любая, даже несколько месяцев назад сшитая вещь становилась узкой, она натягивалась по швам, и из них просвечивали нитки.

Вот так! – говорила мама всегда одну и ту же фразу. – На охоту идти – собак кормить! Вчера надо было примерить, чтоб отнести к тёте Тане и расставить по швам! Что я теперь могу сделать?! Теперь иди как хочешь!

Аделаида первую часть фразы вообще не понимала: она никогда не была на охоте и поэтому не знала, когда и чем нужно кормить собак. Если не нужно, то почему? Но факт в том, что «надо было померить вчера» её добивал ещё больше! Ведь вещь «сшили на заказ» совсем недавно. Она её и надеть-то успела всего разок! Значит, если вещь лезет по швам – Аделаида стала ещё толще! Чем осознать, смириться и принять этот догму просто как очередные происки судьбы, Аделаиде легче было совершенно не дышать в течение всего представления, или за «День-рожденским» столом! Одна мысль, что платье «увеличат» по швам, её резала без ножа. Ага! И по бокам останутся дырки в ткани после выдернутых ниток. И всем будет понятно, откуда именно эти дырки. Аделаида мечтала о вязаных вещах, потому что, говорят, они очень хорошо растягивались. Вон у Ирки были вязаные юбка с кофтой. Ирка говорила, что ей бабушка связала. Вот если б у Аделаиды были такие юбка с кофтой… Но мама вязать не умела.

Узкая одежда, из которой вываливалась в принципе половина Аделаиды, вызывала живое восхищение одноклассников:

Боча! Тебе платье не большое? – совершенно серьёзно интересовался Пашенька Середа, даже не боясь, что она может пожаловаться маме. Паша знал, как знали и все вокруг – она никогда, никогда этого не сделает. Если ей даже на спине выжечь калёным железом и большими буквами «жиртрест».

Не твоё дело! – фыркала Аделаида. – А тебе гитлеровский чуб не жмёт?

Настроение, в принципе, не портилось. Аделаида привыкла к этому законному ритуалу в фойе театра, когда все снимали пальто и сдавали его в гардероб. Ничего нового не происходило. Так было всегда и всегда так будет. Нет, не всегда, конечно, а до тех пор, пока она не станет «Танцующей королевой». Её мучило совсем другое! Гораздо более серьёзное, чем придурошный Пашенька Середа. Эти мучения она ощущала в конце каждого спектакля, когда зал взрывался аплодисментами, когда актёры снова становились простыми людьми и выходили на поклон. На сцене стояла вся труппа. Актёры кланялись, показывали друг на друга, на зрителей и снова, приложив руку к груди, кланялись. Тут на сцену, на глазах всего зала один за одним начинали подниматься люди, восхищённые и растроганные игрой. В их руках светились от ярких прожекторов огромные букеты цветов. Они дарили эти букеты актёрам, выражая им свои чувства восхищения и благодарности, признательность за те минуты счастья, которые они смогли подарить зрителям в этот вечер. За то, что каждый, сидящий в зале, смог хоть на полтора часа стать лучше и добрее, чем он был. Зато, что в ком-то зародились новые чувства, доселе совершенно ему неведомые и непонятные.

Аделаиду всегда во время этой феерии смущала одна, но очень навязчивая мысль. Она хотела знать: есть ли в зале ещё хоть один человек, так же страстно жаждущий обнять актёра, как она?! Засыпать его цветами, постоять рядом с ним на сцене и просто сказать: «Спасибо вам за всё!». «Засыпать цветами»? Ха! Если даже со всеми вместе постараться незаметно подняться вверх на сцену, её непременно увидят! Увидят круглую спину, платье, похожее на старый чехол от танка и лезущее по швам. Прыщи на лбу, возможно, издалека и не заметят. Если хорошо всё взвесить, то зрелище под названием «Аделаида на сцене», пожалуй, развлечёт зал гораздо больше самого представления… Те, кто поднимался на сцену к актёрам, казались ей настоящими героями. В такие минуты она с тоской и мукой вспоминала мамины слова:

Ты должна быть ведущей! Ты должна вести все концерты! Выходить на сцену, объявлять этих, ну, которые принимают участие!

«Интересно, как бы повела себя мама, если б она сидела в зале, а я бы просто поднялась на сцену и начался бы полный переполох? – спрашивала себя Аделаида. – Мама же должна что-то сказать, как-то объяснить вой в зале?» Аделаида тут же сама себе отвечала:

Мама бы сказала: «Какая ты дура! Они же от восторга, от радости кричали и свистели! Они тебя приветствовали! А некоторые от зависти! А как ты думала? Тебе всю жизнь будут завидовать! Привыкай!»

Их класс ещё возили во Дворец Спорта на «Балет на льду».

Аделаида долго потом не могла забыть, как плавно и притом показывая разные замечательные позы, летели по зеркальному-зеркальному льду фигуристы! И всё это под музыку! У девочек были такие короткие то ли кофты, то ли платья, что когда они поворачивались и ехали спиной, то они задирались и на попе оставались одни не прикрытые трусы! Такое, ну, или почти такое Аделаида видела только очень давно, когда папа брал их с Сёмой с собой на соревнования по гимнастике. Притом, за фигуристами развевались какие-то пёстрые, воздушные шарфы, ленты! Аделаида сперва не понимала, как в их Городе с женщинами, все как одна похожими на вдову Гоголя в старости, вообще могло кому-то прийти в голову даже в их русской школе, где проходили вольнодумца Тургенева Ивана Сергеевича, показать им живых фигуристок? Ладно Тургенев – хочешь верь, хочешь не верь, что такие «испорченные» Аси бывают, зато тут все они живые и все налицо! И как такие люди вообще существуют, такие изящные и совсем не стесняющиеся своего тела. Она только потом поняла, что эти люди с Луны, или с какой другой планеты. Она и себя представляла инопланетянкой, скользящей по льду в красивом купальнике. Хотя, наверное, такая юбочка была бы для неё действительно коротка, а вот если бы подлиннее, например, до колен, как у другой балерины – то вполне можно! И можно ехать только вперёд, совсем не поворачиваясь спиной, чтоб юбка не задралась выше поясницы. Может, попросить у папы, чтоб купил коньки? Дать честное слово, что всегда, всегда, всю жизнь будет получать одни «пятёрки»? И по алгебре, и по химии… Вдруг купит?

После «Балета на льду» они в тот день всем классом поехали в планетарий.

При виде звёздного неба Аделаиде вдруг стало невообразимо грустно. Она вспомнила, как они с дедой сидели на влажной гальке на берегу моря и загадывали желание на падающую звезду. Вспомнила и про Маленького Принца. Деда тогда так рассказывал про него, что ей казалось, что он где-то тут, рядом с ними. Только побежал куда-то на минутку. Может, чтоб угостить всех мороженым? Как деда ей тогда показал Большую Медведицу?

Вон, – говорил он, – видишь, во-о-он она, похожа на большую ложку!

Аделаида врала, что видит, на самом же деле искала на небе алюминиевую ложку для супа. Ей было немного смешно и немного обидно.

Вечером дома Аделаида призналась маме: Мне так нравится смотреть на небо! Оно такое живое и всё время меняется!

Что? – не расслышала мама.

Мне нравится смотреть на небо! Интересно, почему?

Дура потому что! Совсем отупела – вот и нравится! Смотришь в книгу – видишь фигу!

Мама была очень романтичной, но вот именно небо ей не нравилось. В последнее время отношения их совсем не клеились. Нет, Аделаида всю жизнь жила так и не думала, что они могут быть и другими. Просто ей теперь хотелось чего-то большего, она даже не смогла бы объяснить, чего именно. Она так жалела Маленького Принца, у которого не было не только мамы и папы, у него не было даже одноклассников! У неё же всё было хорошо, у неё есть и мама, и папа, и Сёма, и друзья, чего жалиться? Просто родители теперь сами от неё постоянно требуют каких-то особенных отношений, каких-то откровений, бесед, вопросов, и именно из-за этого она иногда стала задумываться о происходящем.

Ви дальжни бит как падруги! – продолжал нести ахинею папа. – Ти всио, всио дальжна мами гаварит! Мами всио можно гаварит! На свэтэ нет такой разгавор, чтоб мама не знал. С ним можно гаварит обо всё-всё. Саветоваца, делица, спрашиват, пример брат.

Пару раз Аделаида сделала такую попытку – рассказала маме страшную школьную девичью тайну, что Гийка Филонов «встречается» с Танькой Козловой из «Б» класса.

Что значит «встречается»? – переспросила мама.

Нуу-у-у, – потянула Аделаида, совершенно не готовая к тому, что мама может не знать, что такое «встречаются парень с девушкой», – «встречается» – это значит она ему нравится. Они вместе ходят со школы домой и иногда делают вместе уроки. Все об этом знают, и поэтому никто их не дразнит «жених и невеста».

– А-а-а. А эта самая Танька ещё что-нибудь рассказывает?

– Рассказывает. Говорит, что он ей тоже нравится, и что он ей подарил на 8-е марта зеркальце.

– О-о-о! Хороший подарок!

– Только ты никому не говори, ладно?

– Кому я скажу?! Делать мне нечего, кому-то что-то рассказывать!

В тот же вечер Аделаида сама слышала, как мама по телефону рассказывала Анне Васильевне, маме Пашеньки Середы, что в «школе творится полнейший бардак, что надо что-то с этим делать!». Что у них в параллельном классе какая-то Козлова крутит любовь с Филоновым:

Да-да-да, Анна Васильевна, – говорила мама, – куда только её мать смотрит, я не понимаю?! Я знаю, что она на заводе в три смены работает, но всё равно: если девочку в таком возрасте оставляешь без присмотра, потом хлопот не оберёшься! Откуда я знаю?! Пусть сама об этом думает! Мне своих забот хватает! И с другой стороны – моя дочь тоже в этой школе учится! Как я могу быть уверена, что эта самая Сидорова, или как там её, эта Козлова не рассказывает, что они именно делают с этим Филатовским, или как там его, вместо уроков! У меня дочь – девочка-подросток. Им в таком возрасте всё интересно… Да-да-да… просвещает их… воо-от именно – просвещает! Нет! Конечно, я завтра же пойду в школу и скажу им, чтоб этот вопрос обязательно был поднят на педсовете! Родители пустили на самотёк, пусть школа примет какие-то меры! Нельзя же учебное заведение превращать в дом терпимости! Если этот процесс не приостановить, то школа превратится в настоящий вэртэб!

«Вэртэб»! – именно так, делая ударения на оба «э» произнесла мама.

Через день Аделаида на переменке столкнулась прямо лицом к лицу с Танькиной мамой в рабочем комбинезоне. Она была некрасивая и вся в потёках краски.

– Девочка, где у вас «учительская»? – спросила Танькина мама.

– Вон! – неопределённо махнула рукой Аделаида вглубь коридора. – Везёт же некоторым! – с удивлённым восторгом подумала она. – Козловой мать даже не знает, где кабинет директора и где «учительская». О том разговоре, когда она с мамой «делилась» школьными секретами Аделаида, давно забыла.

Через одну переменку к ней подошёл Филонов и, ничего не объясняя, с размаху засветил в левое ухо. Ещё через урок все девчонки класса объявили ей бойкот. Они не то что не разговаривали с ней, они даже не видели её. Это было в сто раз хуже, чем когда мама порвала ту самую чужую «Тетрадь» с вопросами. Теперь, когда Аделаида просто шла по школьному коридору, делали вид, что идёт пустое место. Зато Козлова оказалась в центре внимания. Она сидела в классной комнате заплаканная и с красным носом. Ирка ей подарила свой носовой платок, а Олька одолжила расчёску. Ей все сочувствовали и угощали после школы конфетами. Говорят, она потом с Филоновым задружила ещё сильнее.

Мама ничего не имела против Козловой лично. Она просто презирала людей с не очень высокими моральными принципами… Мама любила порядок во всём, полностью отвергая вольность и распущенность. Маме мало кто нравился. Точнее, никто не нравился вообще… Если даже у кого-то мама видела действительно положительные черты, она бы всё равно никогда бы не похвалила этого человека, потому что тогда бы он мог сметь поравняться с мамой в достоинствах, или ещё глупее – мог стать лучше в своих глазах. Открытый человек обвинялся мамой в хитрости, лживости и в «своём бубновом интересе». Человек, умеющий трезво оценивать ситуацию – в бездушии, эгоизме. «Плохими» были все! Ну, может, кто-то немного лучше… кто-то немного хуже… Прежде всего мама презирала внешние проявления аккуратности и женственности.

Самое главное у женщины в голове! – говорила она. – Женщина должна быть гордой и недоступной! Эти бигуди-мигуди, всякие кремы-мемы ни до чего хорошего не доводят! О чём может серьёзном думать женщина, если на её лице пудра?! У женщины должна быть естественная красота! Блеск в глазах, интеллект!

В каждой, особенно более-менее ухоженной женщине она старалась найти недостаток:

Посмотри, какие у неё кривые ноги! – говорила мама, увидев женщину не в заскорузлых кирзовых сапогах, а в чём-то более достойном женской ноги.

– Посмотри, какие у неё зубы страшные!

– Вуй! Какой рот кривой!

– Какая толстая!

– Какое безумное выражение лица!

– Посмотри, во что она одета!

Как-то раз Аделаида вообще усомнилась в маминых принципах, она не смогла поверить, что мама действительно так думает, а не говорит наоборот, чтоб произвести на кого-то впечатление.

С недавнего времени Аделаида попыталась шить. Она категорически отказалась ходить к портнихам, примерять при них платье и каждый раз выслушивать, что той пришлось «переделывать весь крой из-за нестандартной фигуры». У них дома была ручная швейная машинка «Подольск», и Аделаида стала стараться решать вопросы своих туалетов сама. Сшить простую юбку оказалось большого ума не надо, то есть – покупаешь метр ткани, делаешь три шва: один внизу – подол, один сзади – спина, один – наверху и продеваешь туда резинку. Всё! Юбка готова! Потом она начала добавлять карманы, потом шлицу. Она стала придумывать сама, переделывать и комбинировать выкройки, благо что подписка «Работницы» лежала дома, перевязанная коричневым шпагатом. Высшим пилотажем оказался журнал «Бурда» на русском языке. Он и сам был потрясающе красив и ярок. Это был маленький кусочек странной, богатой, – придуманной жизни. Были рецепты печенья, куда надо было добавлять какую-то загадочную корицу; какая-то блестящая бумага, из которой можно было склеить «новогодний сюрприз». Какая «блестящая бумага», если у неё и клея-то никакого не было! Только у папы в сером тюбике казеиновый, воняющий потными ногами. Там в журнале ещё был такой вкладыш с выкройками – не журнал, а подарок судьбы! Эти заграничные модели, правда, приходилось очень сильно переделывать, а некоторые детали были ну, совершенно неприемлемы не только для Аделаиды, но и для всех жителей Города. Вот как можно носить такие бриджи до колен, или такую ярко-красную «кричащую» кофту! Зато если постараться и на выкройке продлить линии, то из бридж получатся брюки Сёме, например. И кофту можно связать вовсе не красную или оранжевую, чтоб ни одна машина на улице мимо не проехала, а серенькую, коричневую, тёмно-коричневую.

Аделаида просмотрела журнал и просто поразилась количеству замечательных идей! Прямо растерявшись от предложений и решений, она сунула маме «Бурду» под нос, прямо между глазами и журналом «Семья и школа»:

– Мам! Смотри какие платья красивые! Вот ты бы какое выбрала?

Мама, брезгливо выпятив вперёд нижнюю губку, опустила журнал вниз:

– Убери, ну, из-под носа! Ничего не вижу! Подожди, сказала… Что посмотреть? – медленно перелистывала страницы мама, словно в её руках была не мечта всех женщин – красавица «Бурда», а «Капитал» Карла Маркса на уругвайском языке.

– Мам, какое ты бы себе платье выбрала? У меня прямо глаза разбегаются!

– Оно и видно! Мне здесь ни одно не нравится! Уродство какое! Ну, вот посмотри, посмотри! На что это похоже?! Здесь висит, здесь торчит… вот это к чему, спрашивается?.. И пояс какой-то дурацкий, затягивает всё! Чем дышать?!

В Городе пояски считались «вызывающими». Они пошло подчёркивали женские формы.

– Ладно, – вдруг мама смягчилась, – если всё-таки выбирать из всего этого барахла, я бы вот это выбрала, с белым воротничком, строгое, тёмно-синее, – мама провела рукой по груди.

Аделаида подскочила и зыркнула через мамино плечо, чтоб увидеть, на чём мама задержала пальчик.

– Мама… – Аделаида не знала, смеяться или обалдеть, шутит мама или говорит правду, – мам, это же фотография швейного цеха, который пользуется выкройками «Бурды»! А это – швея в спецодежде. В рабочем платье…

– Ну, что? – мама совсем не растерялась. – Мне нравится! Всё остальное – уродство!

– Из всего журнала мод только рабочая одежда?! Ты специально это говоришь, или шутишь?! – Аделаида уже сто раз пожалела, что вообще стала что-то показывать.

– Да-а-а! Делать мне нечего! Хочу на тебя впечатление произвести! Нужна ты мне! Оно выглядит элегантно! Белый воротничок, отворот…

Глава 6

Прошло ещё несколько лет.

Аделаида вполне научилась и вязать и строчить себе «наряды», как презрительно называла мама её прекрасные вещички, сделанные на домашней швейной машинке «Подольск». Всё это Аделаида проделывала довольно прилично и уже без выкроек. Она запарилась переводить с выкроек на кальку, потом увеличивать, потом склеивать, потом ещё что-то и ещё что-то. Она каким-то непостижимым образом сама предполагала, как надо кроить, чтоб вещь в готовом виде выглядела именно так, как она её задумала. Естественно, мама и папа были далеко не в восторге от её увлечений, поэтому, чтоб обзавестись новой очень нужной вещью, шить приходилось по ночам, дождавшись, когда из спальни донесётся мирный храп, плотно притворив дверь в свою комнату и ещё снизу подоткнув её паласом. В «детской» комнате она теперь жила одна, и ночью можно было даже ощутить себя свободной! Эдакая иллюзия принадлежности себе… Сёма, даже когда приезжал на несколько дней, спал на диване в гостиной. Кроить, правда, необходимо было при дневном освещении и на столе в столовой, ткань разложить в её комнате абсолютно негде. Комнатка – она и не комнатка вовсе, а бывшая кухня. Прежде, чем взять в руки ножницы и приступить, право на «пошить» ещё надо было заслужить своим многодневным примерным поведением: не получить за неделю ни одной «четвёрки» в школе; чтоб никто из учителей не пожаловался; чтоб не было «замечаний», чтоб дома «вела себя хорошо» и ещё много-много всяких разных условностей надо было соблюдать за разрешение «разложиться» на «мамином» обеденном столе в «маминой» столовой, в «маминой» квартире, мешая маме заниматься «мамиными» же делами, потому что «стол в столовой» нужен маме «именно сейчас». Если же всё-таки срасталось всё и выпадали «тройка, семёрка, туз», это ещё не значило, что в конце не выпадет пиковая дама… В самый отвественный момент практически виртуозного движения ножницами по копеечному ситчику без выкройки, появлялась мама:

– Опять режешь?

– Крою.

– А где это, что в прошлый раз резала?

– Пока не дошила…

Мама опять была права. У Аделаиды действительно была одна неисправимая черта: если она видела, что не получается именно так, как она задумала, у неё опускались руки, и никто на свете не смог бы её заставить переделать, или хотя бы изменить «фасон». Она заталкивала «несчастный случай» куда-нибудь подальше в ящик, закладывала дорогу к нему разными тряпками, лишь бы «несчастный случай» больше не попадался ей на глаза, а потом долго обманывала свою совесть, что якобы дошьёт позже. Потом, где-то через месяца два, когда было уже не так горько, все эти лоскутки могли пойти на отделку чего-то другого, на аппликации и ещё много разных интересных вещей. Но для обновки, которую можно носить в «чистом» виде, эти куски уже не годились. Через некоторое время, чтоб быстрее забыть об очередной неудаче, она задумывала новый очередной «шедевр».

– Так где, что в прошлый раз порезала?

– Говорю же: пока не дошила.

– Взяла материал, порезала, бросила. Взяла, порезала, бросила! Порезала – бросила!

– Покроила…

– Учить она меня будет! Только деньги на свои развлечения спустила! Я работаю – она выбрасывает! Я работаю – она выбрасывает! Чтоб через десять минут на столе ничего не было! Иди, делай уроки! Ты что, завтра должна это одеть?

– Кому должна?

Я спрашиваю: ты завтра это должна одеть? Не огрызайся и отвечай, когда тебя спрашивают. Выпрями спину, не сутулься! От твоего резания ещё больше согнёшься! И волосы со лба убери! Смотри, совсем на глаза повесила. Так ослепнешь скоро!

Аделаида молча сворачивала полу раскроенную вещь и прятала её к себе в нижний ящик письменного стола. С мамой спорить было бесполезно, рассказывать, что её размер одежды продаётся только в отделах для бабушек, к портнихам она не пойдёт больше никогда, но носить что-то надо! Спорить бесполезно, равно как и объяснять, и доказывать, и убеждать. Мама всё равно не захочет понять отличие глагола «резать» от глагола «кроить», потому что всё, на что была сама способна – это пришить пуговицу и «подрубить подол».

Папа тоже старался помогать в воспитании «порядочной девочки». Он, когда видел Аделаиду со спицами, болезненно морщился и говорил неизменно одно и то же:

– Перестан это виазат! (Перестань это вязать!)

– Почему? – неизменно вопрошала Аделаида, смотря папе прямо в лицо.

– Завтра в школе «четире» палучиш!

– Вот когда получу, тогда поругаешь! Мне ходить не в чем. Мне юбка новая нужна! Все жмут, а вязанная тянется.

Папа не слышит.

– Сматри, скора вторник!

– Я в курсе!

– Я приду в школу и буду гаварит с учитэлями.

– Всю жизнь только с ними и говоришь. Больше не с кем. Друзей-то не нажил.

Раньше такие словесные перепалки могли продолжаться до бесконечности, если дома не было мамы. Если она была, Аделаида насаживала клубок на спицы и запихивала в шкаф. Если мама была дома, такие «пререкания» закончились бы появлением кизиловой палки из-за кухонной двери. Мама продолжала бить Аделаиду, плеваться, кусаться, щипаться, орать, биться в истерике и в конце падать «в обморок», потому что для маминого полного удовлетворения ей уже недостаточно было прямого и полного подчинения. Для мамы был важен сам процесс разрушения любой самостоятельности, любого проявления независимости и суверенности и мужа и Аделаиды. Именно в «процессе» мама проверяла и подтверждала свою абсолютную власть и свою гениальную способность влиять на чувства и мысли своих придворных. Аделаида устала стараться понравиться собственным родителям, стараться «держаться на уровне», «не подводить», «не скомпрометировать», «быть на высоте»! Она устала и в какой-то момент почувствовала, что ей стало лень даже отбрехиваться от отца, который ничего не желает ни видеть, ни понимать. К своему ужасу, она начала осознавать, что может называть мужчину, проживающего с ней под одной крышей, «отцом» с большой натяжкой. В момент страшного озарения до неё дошла преступная истина: никогда, ни при какой погоде «отец» ей не будет ни опорой, ни каменной стеной, ни хотя бы просто «жилеткой», в которую можно поплакаться, всё рассказать и просто облегчить душу. «Жилетка», если не сможет дать совет, то, по крайней мере, выслушает и успокоит. Папа, может, и выслушает, покивает головой. А потом скажет:

– Ти винавата!

И она была виновата всегда и во всём. Она давно поняла, что для неё этот человек никогда не будет никем! Может, и сделает, конечно, что-то, если ему прикажет мама, но это будет единичный, сиюминутный поступок, как бы «выполнение приказа», и всё. А что делать? Душа его к Аделаиде никак не легла, а сердце… есть ли оно у папы вообще? Больше всего на свете папа и мама боятся не того, что Аделаида «блёха учица» (плохо учится) и будет учиться ещё хуже, а боятся они, что с ней вдруг «что-то слючица» (случится)! В их Городе это называлось «кто-то обидит». Оооо! Вот это действительно трагедия! Не «попала под машину», не «на головй свалился кирпич» – это просто «несчастный лучай» и «с кем не бывает»! Тут физическое воздействие твёрдого предмета. Тут и пожалеть и поохать можно. Зато если кто-то «обидиии-и-и-ит»… Тут всё – жизнь окончена! Это несмываемый позор для семьи на всю жизнь. Родители из-за неё, будут вынуждены переехать куда-нибудь, где их никто не знает, не выпускать больше никогда Аделаиду из дому и никого к ней не пускать. Хотя, по законам Города, если «слючилось», отец должен «смывать кровью позор семьи»! А папе это надо? Хотя, возможно, и пошёл бы из опасения, что кто-то, кто «нахтя его нэ стоит» (ногтя его не стоит), над ним и «мамам» посмеет «пасмеяца»! Если посмеются, то «мами будэт пилёха» и «он» – мама «забалээт». Аделаида была для папы даже не дочкой в общепринятом Городском понятии, а мелкой разменной монетой в папиных отношениях с женой, в его «положении в обществе», и в целом в его взаимоотношениях с Городом. То, что папа довольно странный тип, совершенно не вписывающийся по её понятиям в кодекс чести, тем более мужской, Аделаида уже поняла. Ей сложно было обобщать и делать выводы, она пока была слишком маленькой для того, чтоб понять такие сложные детали папиного образа, но некоторые его поступки вгоняли её в шок! Она всматривалась, искала ему оправдание, пыталась понять мотивы, но… к своему ужасу, не могла…

Для папы не существовали такие человеческие понятия, как «дал слово», «пообещал». Соврать папе было всё равно как поздороваться. Даже когда Алелаида его уличала во лжи, он совершенно не смущался, ёрничал и любую значимую для Аделаиды тему переводил в шутку:

– Папа! – она была близка к слезам. – Ну это же не так! Зачем ты смеёшься?!

– А что слючится? Не-е-е! Давай тогда все плакат будэм! Сказали – кончили! Всё!

Да, папа очень боялся, что что-то «слючица» (случится) и Аделаида их «семю апазорит» (семью опозорит), это, как мышь из-под плинтуса, выглядывало в каждом его предложении, в каждом слове, обращённом к Аделаиде. Сам он делал вид, что старается «соответствовать» и «придерживаться». В то же время папа бегал по двору с маминым пояском от крепдешинового платья – тёмно-синим в белый горох – на шее, на котором были нанизаны прищепки, и на глазах у всех соседей вешал бельё! Там было и постельное, и мамино исподнее… Папу это абсолютно не смущало! Зато он всей душой ненавидел кошек. Он не мог пройти мимо, если какой-нибудь пушистик беззаботно грелся на солнце. Если б Аделаида тогда была знакома с булгаковским «Собачьим сердцем», она бы подумала, что Шариков удрал от профессора Преображенского и, женившись на дочери Швондера, осел в Городе. Папу, казалось, смущала и раздражала сама беззаботность кошачьей жизни, её спокойствие, которого он лишился со дня знакомства с мамой. При виде кота или кошки он издавал какой-то звук, похожий на: Вш-вшв-вш-вич!

И не дай Бог, чтоб животное не испугалось и вовремя не сорвалось с места, обезумев от ужаса! Тогда папа подходил твёрдой походкой и просто отфутболивал его ногой в живот. Когда оно улетало с диким криком: «Мяу-у-у!», папа смеялся как ребёнок и потом долго ходил в хорошем настроении. Вообще папа любил веселиться, когда был уверен, что мама его не видит. Кроме кошек, его не равлекало ничего, ни телевизор, ни радио, ни книги. Папа веселился сам по себе. В телевизоре для него изображение не соединялось в целое, в фильм, например. Он видел каждый кадр отдельно, как плоскую картинку на плакате. И у последующего кадра с предыдущим для него не было никакой связи. Некоторые кадры ему очень нравились сами по себе. В фильме про Вторую Мировую войну папа прыгал от восторга вокруг стола, когда пытали пленного партизана. Папа сначала внимательно вглядывался в лица фашистов на экране. Пытали партизана и требовали у него данных о количестве людей в лесу, о их вооружении. Пленный молчал. Его и били, и кости ломали. Потом вывели и поставили мокрым на морозе. Он всё молчал. А папа всё вглядывался. Аделаида с замиранием сердца наблюдала за папой. Вот они, высокие чувства на высоком папином лбу! Он напрягся и понял трагедию момента. Она ждала, что вот-вот из леса выскочат «наши», отобьют пленного и спасут его. Эх! Сколько таких фильмов о Войне она видела! Сколько читала о героях! И каждый раз её охватывал трепет и гордость за весь Советский народ, выигравший эту страшную Вторую Мировую войну. Пленный в телевизоре всё молчал. Тут фашисты, видимо, устав ждать, схватили «русского» за ноги и погрузили до пояса в прорубь на реке.

– А-ха-ха-ха! – папа засмеялся так заразительно и так от души, как бы не смог бы даже невинный младенчик. Даже заразительней и громче, чем когда футболил кошек.

– Ты чего, пап?! – Аделаида от неожиданности даже не сразу смогла спросить.

– Дядю в воду бросили! Аха-ха! Как смэшно, правда?

– Да. Правда. Смешно безумно…

Папа случайно услышав песню о декабристах:

Метелью белою, сапогами по морде нам,

Что же ты сделала со всеми нами, Родина?! – хохотал не меньше:

– Ха-ха! Па мордэ! Сапагами па мордэ!

И было неясно, может, папа не понимает, что происходит, потому что плохо говорит по-русски? Мама сказала, что папа на всех языках говорит одинаково и так называемого «родного» у него вообще нет.

«Значит, если б фильм был на другом языке, папа бы всё равно смеялся?! – Аделаиде всё казалось, что это какие-то нереальные совпадения, что папа дурачится, что скоро всё это пройдёт и он станет самим собой, она не могла поверить, что так вообще бывает. – И, собственно, с чего ему плохо понимать по-русски? Он-то больше двадцати лет живёт в Городе, вместе с мамой, которая говорит с ним на русском! Окончил два института тоже на русском. Может, он просто делает вид?»

При чём здесь фильм?! – презрительно фыркнула мама. – Это уровень такой, понимаешь? Он видит, как мужика в воду бросили, и всё! А кто он там, свой, чужой – какая разница? И что такое «свой», «чужой»? Сам факт важен – бросили в воду!

– В прорубь, мама.

– Заткнись! Надоела уже!

Вообще папа был большим шутником. Видно, два высших педагогических образования на него никак не повлияли, и он был неутомим в своих научных изысканиях, как будто и не спустился в Большой Город из своей высокогорной деревни обменивать пшеницу на штаны. Он мог спящему щенку засунуть в ухо осу, а потом кататься от смеха, когда щенок падал на спинку, ёрзал по земле, бил лапой себя по морде и жалобно скулил.

Когда Лидиванна со второго этажа просила папу, чтоб они на первом этаже не открывали воду, потому что «падал напор», газовая колонка тухла и её дочь не могла искупаться, папа немедленно открывал все краны в доме, хоть никогда в жизни с Лидиванной не ссорился и всегда культурно говорил ей: «Добри утра!».

Папе почти никогда не бывало скучно. Даже если они уезжали куда-нибудь, он и на новых местах находил себе развлечения. Когда они очередной раз всей семьёй поехали отдыхать на «курорт» с вонючим дощатым «удобством» на краю огорода, туда же приехала семья с маленькой девочкой и волосатенькой болонкой. Болонка вызывала умиление окружающих. У неё был розовый язычок, похожий на карамельку, и бантик между ушами. Она была такая смешная, почти как игрушечная.

Вот нэнормалниэ! – папа никак не мог примириться с присутствием во дворе «сабаки»! – Сами поэхали одихат, ещо сабаку взиали! Сабака должен бит в теревне в будке на цепи! (Вот ненормальные! Сами поехали отдыхать, ещё собаку с собой взяли. Собака должна быть в деревне в будке на цепи!)

Так если дома никого не осталось, кто ж её дома кормить будет? – Аделаида от зависти к девочке, хозяйке болонки глотала слюни! Как ей хотелось подержать в руках такое же маленькое пушистое тельце! Чтоб оно извивалось и лизало ей пальцы! Конечно, эта болонка не идёт ни в какое сревнение с её курицей Белкой, которую она притащила тогда домой и зацеловала так, что та перестала нестись. И бантички можно менять сколько хочешь! Можно даже два приделать. Как она смешно бегает, как шарик с ножками. И сперва долго обнюхивает кусочек курочки, а потом так высунет язычок, так его…

Через два дня собачка пропала Она не отзывалась ни на свист, ни на имя. Девочка плакала и оббегала даже всех соседей в округе. Все подумали, что болонку украли. Потом, через день её случайно нашли в кустах смородины. Она лежала совсем одна и даже не скулила, только часто дышала. Когда девочка попыталась взять её на руки, она передними лапками как-бы попыталась оттолкнуть её руку, а задние безжизненно свесились под прямым углом вместе с переломанным позвоночником. Что потом с ней стало, Аделаида не знает, но та семья через несколько дней уезжала уже без болонки.

Но, как оказалось, ещё больше чем кошек, папа ненавидел армян. Не просто кого-то, знакомого там, нет, он ненавидел эту национальность в целом. Не потому, что они что-то ему сделали. Он с ними никогда и не общался. На то были разные другие причины. Вот сам папа рассказывал, что у них в деревне никто никогда не видел толстых. Раньше все были худыми.

Патамунгга садылис, одын раз харашо кушали, вставали, патом харашо работали!

А к ним в деревню из Большого Города два раза в год приезжал один толстый мужчина, и тогда всё село бросало работу и сбегалось на него смотреть. И смотрело до тех пор, пока он снова не уезжал. Говорили, что этот мужчина называется армянин. Вся деревня понимала, что он «харашо кушаэт», но… но не «работаэт»!

Оказывается, много десятилетий назад папин дед любил рассказывать, что когда турки устроили «армянскую резню» в своей стране, то есть, армянский геноцид, эхо сведения счётов с армянами докатилось и до их высокогорной деревни, где жили вперемешку армяне с греками. Греки женились на армянках, гречанки выходили замуж за армян. Жили там и азербайджанцы, и грузины. Так вот, когда пришли турки, дед говорил, и папе эта история очень нравилась, что «всё село согнали в какие-то два сарая и заперли там». Потом турки начали людей выпускать по одному. Каждого, кто выходил, они задерживали в дверях, чтоб он сказал по-турецки:

Дадирмян даши харланер фарланер (мельничные жернова крутятся – вертятся).

– И вот, прэставлаэшь, – папа ёрзал от удовольстия и возбуждения, – армяне нэ хатэли признаваца, что они – армяне, хотэли спрятаца, убэжат и обманивали, что азербижанци. Им салдат тагда гаварит: «Тогда скажи: дадирмян даши харланер фарланер!» – и ани гаварили эти слава, а букву «я» гаварит нэ могут! И букву «ф» гаварит нэ могут! Всэ сразу панимали, что ани нахално врут! Они говорили «парланер», представляешь?! И тут все сразу панимали, что они – самие настаящие армяне! И сразу – р-р-аз! – тут папа проводил по своему горлу указательным пальцем, имитируя лезвие, – вот так рр-раз! И кинжалом горло резали и всех в одну кучу бросали!

– Так при чём здесь армяне, если именно армян турки резали?! – Аделаиде казалось, что всё это – «комната смеха» с кривыми зеркалами, которая была в парке.

– Ну-у-у, нэ знаю! Букву «ф» гаварит нэ магли и гаварили «парланер»! – папа укоризненно качал головой. – Других же нэ резали?! Ну… значит они им дэлали! (Значит армяне туркам что-то сделали!!)

Аделаида рисовала себе глухую тихую деревню, высоко взметнувшиеся языки пламени и мечущихся в этом аду межу каменными постройками пока живых людей. Обезумевших женщин с цепляющимися за их подол малолетками и младенцами на руках; немощных тощих стариков, которые не могут удержаться на слабых, подкашивающихся ногах. Все они задыхаются от дыма и падают прямо в пыль. Неуправляемая, остервеневшая толпа затаптывает их и несётся дальше. Крики, слёзы, стоны, горы окровавленных трупов около сараев и страшная вонь от горелого мяса – запах горелой человеческой плоти. Это трупы людей, которые «хотэли спрятаца», а сами букву «ф» выговаривать так и не выучились!

– Думать надо было сперва, а потом армянами рождаться! Не стали же турки просто так людей трогать? «Значит – что-та била?» Ведь ни грузин, ни греков не трогали! Значит – армяне сами виноваты!

На самом деле папа был совсем не кровожадным. Он очень любил своего сына Семёна. Он купал его с рождения. Казалось, так будет вечно: Сёма вальяжно возлежит в ванне. Папа, в упоении напевая, трёт ему спинку, осторожненько поворачивает и снова трёт.

– Папа! – Аделаиде от этой картины становилось муторно: совершенно атрофированный Сёма лежит в воде, напоминая средних размеров бегемота, спасающегося от летнего зноя. – Папа, разве он сам не может купаться?!

Сёма не удостаивает её взглядом.

– Удоволствие получаю! – «улибается» папа, сопя и стирая со лба пот.

***

Мама в последнее время завела манеру восклицать, рассматривая Аделаиду:

– Как ты жить будешь дальше – я не знаю!

Вот и Аделаида не знала – как ей дальше жить?! Так, как жила, она уже не хотела. Что там они проходили по истории? Что означает «назревание революционной ситуации»? Это когда «низы не могут, а верхи не хотят» жить по-старому! Хорошо «верхам»! Они – «верхи»! Всё в их руках. Они могут изменить, заменить, и так далее. А что могут «низы»?! «Да, я – низы, – говорила себе Аделаида, – бесправные, ущемлённые, убогие низы, да ещё ко всему уродливые и толстые, которые не могут рыпнуться, потому что в этом проклятом Городе даже уйти из дому невозможно! Поэтому, надо как можно больше отвлекаться чем-нибудь, а то ведь можно расстаться с „крышей“. Ещё одна история типа „армянского геноцида“, или просмотр с папой ещё одного фильма – и можно спокойно искать адрес психушки!»

Чтоб чувствовать себя хоть кем-то, хоть просто живым человеком, Аделаида стала всё больше себя обшивать. Это как в фашистских концентрационных лагерях человека ещё при жизни считали мёртвым, когда он начинал понимать бесцельность своего существования. Однако и тут были проблемы. Аделаиду категорически не устраивали ни цвета тоскливых тканей, в которых щеголял весь Город, ни покрой – «скромной, но элегантной повседневной одежды». Она наоборот покупала самые яркоокрашенные «отрезы», на которые только была способна отечественная промышленность, и шила себе совершенно беспрецедентные обновки… Каждая юбка должна была быть не просто юбкой, а чем-нибудь заухабистым и с прибамбасами, отделанным какой-нибудь аппликацией, или вышивкой, или лучше и тем и другим. Да хоть крашеной бельевой верёвкой! Своими поступками она и не собиралась выражать хоть какой-нибудь маломальский протест, не хотела никого злить, не намеревалась выказать своё недовольство и продавливать городским обывателям глупые революционные идеи, тем паче она не мечтала выделиться из толпы и обратить на себя внимание. Ей этого сто лет не было нужно. Она из неё и так выделялась невооружённым глазом, как ландыш на блюде. Просто Аделаиде так нравилось. Нравилось, и больше ничего! То, что было у всех, казалось удивительно скучным и неинтересным. И вообще, ей было скучно и неинтересно. Неинтересная жизнь в Городе, неинтересные люди. Аделаида ни с кем не общается! Практически полное одиночество заставляло её по возможности развлекать саму себя. Однако даже это вызывало бурную реакцию окружающих. Казалось, она в своих новых юбках с вышитыми карманами бросает вызов обществу, оскорбляя таким образом каждого, кто живёт в этом Городе и гордится его законами. Каждый прохожий и прохожая просто считали своим гражданским долгом смерить Аделаиду презрительным взглядом, чаще всего громко засмеяться. Каждый Божий день она всё равно ходила по улице, одетая в свои «новшества моды». Она каждый день проходила по улице как сквозь строй, не оборачиваясь на колкости и не фыркая на замечания, и ничего на свете не смогло бы её заставить поменять свой облик. Она его уже меняла, когда превращалась из стеснительной, толстой девочки в дерзкого, независимого подростка. Она поняла, что «сорвалась с цепи». Это мама придумала такое классное выражение:

– Ты с цепи сорвалась!

Да, сорвалась! И хорошо сделала! Я только начала. А кто сказал, что это мой удел? Сперва на маминой, потом мужниной и свекрови, стоять в центре двора и натирать кастрюли смесью помёта с песком, чтоб блестели, а там, глядишь, и новые «цепи» появится…

Она навсегда и окончательно поселилась в своём мире, в который не собиралась пускать никого, до которого не могли долететь ни брань, ни насмешки, ни папин запрет на «виазат» (вязать). Это была её параллельная Городу жизнь. Здесь она была и градоначальником, и обывателем, и гостем Города в одном лице.

Однако и мама умела всей кожей чувствовать ситуацию. Она вдруг сменила роль трагической примы на короля Лира. Теперь вместо истерик мама брала на жалость. Она теперь не орала, она увещевала. Она стала интуитивно находить слова, чтобы сказать Аделаиде что-нибудь приятное, делала одобрительные замечания, которые, наверное, должны были поднять её самооценку. Она начала во всём винить себя, всю свою критику облекала в такую форму, что можно было маму даже поцеловать. Она стала «входить в положение» и «понимать», что у Аделаиды «переходный возраст», что она «взрослеет»:

Ты гибнешь! Я вижу, как ты на моих глазах гибнешь! Мы должны тебя спасать! Ты катишься, ты катишься на самое дно! Не позорь меня перед людьми! Очнись, Аделаида! Что ты со мной делаешь?! Пожалей меня! Посмотри, как люди живут и как ты живёшь! Ты моя смерть! Что я тебе сделала?! – при этом она тихо закрывала лицо ладонями и медленно опускалась на табуреточку в углу.

Но всё это перестало Аделаиду пугать. Аделаида – сама большой каменный замок, окружённый со всех сторон рвом с покатыми влажными краями, почти полностью наполненный водой. А раз вода со всех сторон, значит, она совершенно не обязана ни перед кем отчитываться, она категорически отказывается играть по правилам ненавистного Города и вообще ни по чьим правилам. Пусть по правилам играет тот, кто эти правила или сам писал, или для кого они написаны. С сегодняшнего дня она желала учиться быть самой собой. Она отказывается быть засосанной Городом в его нутро – в болотную, вязкую жижу, которая проглатывает и переваривает всё, что только с ней соприкасается. Но как это трудно! Город не хочет выпускать её из своих холодных объятий! Он кусает и рвёт куски кожи вместе с мясом. А ей плевать! Она объявила Городу войну. И плевать она хотела на «за бортом»! За бортом, так за бортом! Посмотрим ещё, кто взлетит выше!

А вскоре её ждал сюрприз!

Всё началось очень просто. К ним в класс пришёл новый ученик. Нет, он не поразил её своими чисто мужскими качествами, и не забегали пробудившиеся от вида античного торса женские гормоны. Это было совсем другое чувство, но гораздо более крутое, чем откровенная надпись на парте «Филонов+?=Любовь до гроба».

Глава 7

Манштейна к ним перевели с третьей школы.

У них в Городе был самый большой в республике металлургический завод. И при нём функционировал металлургический техникум. Туда брали после восьмого класса и после десятого. Когда кому-то светила переэкзаменовка или повтор, школьный пасынок давал клятвенное обещание, прижав одну ладонь к сердцу, а второй упираясь в «Комсомольский устав», что «уйдет в техникум». Ему тогда под «честное слово» дарили «трояк».

Понятно, в «Металлургический» никто особо не рвался. Кому была охота учиться три года, чтоб становиться бригадиром ночной смены в горячем цеху? Ясный день – никому! Но «честное комсомольское» надо было держать. Стало быть, смыться с глаз учебно-преподавательского состава представлялось необходимым. Выход оставался один, переводиться в другую школу. Поэтому в Городе практиковались пост-восьмиклассные передислокации. То есть – с первой школы переводились в седьмую, из седьмой – в третью, из третьей – в первую, тем самым подтверждая закон сохранения вещества, открытый родоначальником всей русской науки М. В. Ломоносовым.

Той осенью произошёл обмен учениками на мосту, раскинувшемся через Реку. Чем обзавелась седьмая школа Аделаида не помнит, но их учебно-преподавательский состав получил в длительное пользование лохматое рыжее существо с невнятным сооружением в центре лица, очевидно, выполняющим функции аналогичного органа австралийского утконоса. Маленькие голубые глазки, облепившие переносицу, казалось, не видели, а ощупывали предметы. Одним словом, он всем чертовски не понравился.

Девчонки делали «фи!», а сильная половина классного «обчества» строила рожи. Самый весёлый из всех, «краснобай и баламут» Чапа всунул в ноздри пол носового платка, отчего орган неимоверно расширялся, и страшно скосил бельмы к переносице. Получилось ужасно смешно, но и похоже!

Почётная роль классного шута за новеньким закрепилась надолго и обжалованию не подлежала.

Но самое занимательное, оказывается, было впереди!

По сложившейся веками традиции, в начале урока преподаватель поднимал новичка, ставил перед всей аудиторией и устраивал допрос с пристрастием в стиле «Фамилия, имя, отчество, национальность, год рождения, из какой школы прибыл, за что тебя так и т. д. Новую веху в жизни рыжего подкидыша открывал урок химии. Худосочная, перезревшая Белкина, с явными признаками тотального гингивита, устало повела плечами:

Здравствуйте! Садитесь. У нас новенький? – она скорбно поджала губки и обвела класс тоскливым взором. – Иди, молодой человек, к доске. Будем знакомиться. Фамилия, имя, отчество. Национальность. Год рождения. Чипидзе! Не паясничай!

Чапа громко фыркнул:

– Мадмуазель! Не «Чипидзе», а «Чапидзе»! – огрызнулся он, делая упор на неопределенность семейного положения химички. – Третий год не можете запомнить мою фамилию!

Класс радостно засопел и, переглядываясь, заелозил ступнями по полу в сладостном предвкушении чего-то бепредельно забавного. Чапа снова сделал «рожу» и замер в позе гипсового бюста, вздёрнув подбородок. Это отвлекло класс на несколько секунд, поэтому некоторые чуть не пропустили начало праздничного шоу.

Манштейн Игорь Моисеевич из третьей школы… – новенький стоял у доски лицом ко всему классу. На губах его играла загадочная полуулыбка-полуухмылка. Такую учителя называли «наглая». Совершенно не смущаясь ни глаз одноклассников, ни двух белкинских буравчиков, он засунул руки в карманы штанов, тем самым демонстрируя свою беспечность, полное спокойствие и независимость.

В аудитории повисла густая, вязкая тишина. Сперва никто ничего не понял. Начали переглядываться с лицами «не показалось ли мне?». Но нет! Не показалось.

Вся поза и выражение лица новенького настолько не вязались с создавшейся ситуацией, что казались нереальными. Однако поистине жеребиное ржание Чапы говорило, что это всё-таки реальность, а не весёлый сон. Через секунду в страшных судорогах уже корчился весь класс. Поднялись дикий вой и переполох. На задних партах сорвали две крышки.

– Манштейн! Перестань ерничать! – Белкина понимала, что медленно теряет контроль над ситуацией. Она подобралась и судорожным движением поправила на носу очки. – Говори нормально! Не успел прийти в школу, а уже паясничаешь. Не пищи. Тебе это не идет, – преподавательница была основательно раздражена началом учебного года. – Всё, я сказала – успокоились! Давай, рассказывай о себе: национальность, год рождения… Замолчали, я сказала! – Белкина сама шлёпнула по парте хрупкой ладошкой.

– Хорошо, замолчим, – Чапа-таки смог сделать вдох и закончить фразу, – только пусть он ещё раз скажет, как его зовут! У него такой… такой голос… и-иии! – одноклассник снова повалился на парту, не в силах противостоять дикому приступу веселья.

Аделаида не сводила с новенького глаз. Она поверить не могла, что впервые в жизни класс смеётся так сильно – и не над ней! Мало того! Было совершенно неправдоподобно видеть, что выставленному на обозрение всего класса новенькому вовсе не страшно, и даже как-то радостно, что ли… Он не конвульсировал в безумных муках оскорблённого самолюбия, как должно было соответствовать действию, а делал всё с точностью наоборот! Казалось, ситуация его вообще безумно забавляет и доставляет огромное удовольствие столь буйное внимание к его персоне! Он за спиной Белкиной то выкатывал, как шары, глаза, то надувал щёки, то поднимал вверх руку с двумя пальцами на растопырку, типа: «Виктория! И миру – мир, войне – пиписька!».

Класс визжал и плакал! Новенький явно начинал нравиться!

Да, Чапа был прав. Если новенькому смогли бы когда-нибудь простить его странную шевелюру и трехместный нос, то голос… Голос Манштейна напоминал то крики кастрированного моржа, то скрип огородной калитки. Голос скрипел, визжал, ломался и, внезапно переходил на бас. Голос занимал полные две октавы.

Аделаида внезапно перестала смеяться и задумалась, лихорадочно стараясь догадаться: какую же кличку прилепят новенькому? И кто же первый назовёт его новое имя? Утконос? Рыжий? А может Харахура?

Однако то, что произошло дальше, отвлекло её от мыслей.

Повтори фамилию нормально! И имя скажи ещё раз. Если сам не можешь – повторяй за мной… – Белкина практически никогда не выходила из роли бесчувственного ментора. Наверное, поэтому и сидела в старых девах. – Манштейн… год рождения, национальность…

Манштейн Игорь Моисеевич! – новенький беззаботно скалилися и с интересом разглядывал класс в упор. – Национальность – еврей!..

Вот тут-то всё веселье и закончилось на корню. В классе зависла могильная тишина. Даже общепризнанный заводила лишился дара речи, Чапа тупо выкатил на Игоря Моисеевича свои серые глаза с белыми ресницами.

Что он сказал?! – не поверила ушам Аделаида, ткнув сидящую перед ней Ирку карандашом в спину. – Он что сказал? Я не услышала.

Ирка дёрнулась, но даже не обернулась.

Манштейн! Ты… ты что?! Ты, может, ненормальный?! – Белкину конвульсивно трухануло как на электрическом стуле, она уронила на пол журнал. Кажется, она переставала владеть собой, и у неё впрвые в классе проскользнули истерические нотки. – Что вы такое говорите?! Вы отдаёте себе отчёт?! – от раздражения она перешла с учеником на «вы». – Национальность я спрашиваю! Неужели трудно просто ответить?!

Так я же ответил: еврей! – рыжий глубоко засунул обе руки в карманы школьных штанов и стал раскачиваться всем телом с пятки на носок и с носка на пятку, своим видом давая понять: «Я кинул информацию. Она вас застала врасплох. Ха-ха! Ничего! Привыкнете! Я даю вам время на переваривание, а потом продолжим, если пожелаете! У вас мноо-о-ого чего впереди!»

– Манштейн! Я поняла! – Белкину осенило. – Вы пытаетесь сорвать мне урок! Ничего у вас не получится! – Белкина не хотела ляпаться лицом в грязь, чтоб в её классе велись антисоветские беседы, то есть поднимался еврейский вопрос?! Она из последних сил старалась спасти ситуацию и свой многолетний авторитет. – Выйдите сейчас же из класса! Что значит «еврей»?!

– Как что? Не конфеты, конечно! Национальность такая – «еврей»!.. Кстати – не редкая! А вы о такой, судя по всему, не слышали? – Игорь Моисеевич наконец пе – ревёл взгляд на Белкину.

И что? Что мне теперь в журнале писать?! – Белкина совсем растерялась. – Так и писать «еврей»?! Нет! Лучше выйдете вон из класса!

– Так и пишите. И не надо на меня смотреть! Не выйду я никуда! Мама дорогая, о чём вы говорите, Алина Николаевна! Я вас умоляю! Кому интересны эти мансы?.. – Манштейн действительно, к всеобщему огромному удивлению, не смутился, не перестал улыбаться и из класса не вышел. Медленно прошествовав через всю комнату, он сел за последнюю парту и раскрыл книгу.

«Еврей!» – шёпот прокатился от стенки до стенки, отражаясь рикошетом, и забился в ушах. «Еврей…» – все, включая Аделаиду, впервые услышали, как звучит это слово, сказанное живым голосом. Странное, непонятное, но благозвучное, оно заставляло, как в театре, понижать тональность и озираться по сторонам.

Все знали, что у всех людей есть национальность. Гивка – Чапа – сокращённое от Чапидзе – грузин, несмотря на совершенно серые глаза и соломенный чуб, Витька – Шекел, Шекеладзе – вроде тоже грузин, хотя слово «шекель»… Мамиконян – оканчивалось на – ян, наверное, армянка? Аделаида, Олька и ещё две девочки – гречанки, остальные русские. Вот как бы никого не интересовало, русский или француз Буйнов, лишь бы списывать давал!.. И он давал, и Слуцкий давал, и Маяцкая, и Болотин давал. Да все давали! Все друг у друга списывали. И не спрашивали друг у друга потому, что интересно не было. Только однажды кто-то спросил у Эрики Фишман, кто она по нации. Мама-мия! Что тут началось! За доли секунды созвали Комсомольское собрание, устроили педсовет, обвинили весь класс во всех смертных грехах, и затребовали у Фишман из дома свидетельство о рождении, где синим по жёлтому было написано «русская». А потом завуч по воспитательной части ли-и-ично подошла к каждой парте и показала пропись, чтоб больше ни у кого, ни у кого вопросов к Фишман не возникало! А за учительским столом сидела поруганная Эрика и выла в голос.

В окна лилось горячее солнце. И было душно то ли от его жёлтых с пылинками лучей, то ли от двух новых слогов: ев-рей.

Эй, ты, еврей Мойша! – Чапа развернулся к последней парте Манштейна всем корпусом. – Слышь, не садись там. Эта, – он мотнул головой в сторону химички, – на контрольных стоит сзади, фиг спишешь. Если хочешь, тащись ко мне.

Вот, кажется, и кличка для новенького! «Еврей Мойша»!

Уже через несколько дней Мойша вдруг начал показывать неповторимые чудеса изобретательности и ловкости. Ему ничего не стоило списать сочинение у сидящей на первой парте отличницы, потом вдруг в его тетради оказывался дубликат решения тестов соседа через парту. Но вершиной мастерства было, конечно же, списывание у сидящих на соседнем ряду. «Домашнее задание» он делал буквально за 5 минут до начала занятий, просто одалживал несколько тетрадей и аккуратно перерисовывал ответы в свою.

Алгебру и геометрию уже давно вёл Позов Глеб Панфилович, сменивший Малину на пути эволюции старшеклассников. Аделаидин папа считал его своим другом. Кем считал его Глеб, никто не знает.

Глеб был очень строгим, но и очень справедливым. У доски под его взглядом Аделаида вяла. У неё и так начались проблемы с учёбой. Не то, чтобы она не читала, она читала, но материал совершенно не воспринимался. Там, где Пашенька Середа мог прочесть один раз, или вообще не читая послушать объяснения учителя на уроке и всё запомнить, ей приходилось возвращаться к написанному четыре-пять раз. Казалось, её мозг был настроен на совершенно другие частоты. Аделаида пока, по старой памяти, числилась в «отличницах» и «сильных» ученицах, но держать планку становилось всё труднее.

Ещё у неё начались головные боли. Если даже утро было не очень загруженным, от полудня голова всё равно обязательно становилось тяжёлой, а к вечеру болела нестерпимо! Весна и лето были особенно тяжёлыми временами года. От жары голова раскалывалась, и Аделаида больше ни о чём не могла думать, кроме как о мучительном желании прилечь.

Весна и лето и так были самыми нелюбимыми временами года. За зиму Аделаида набирала ещё килограммы, а весной надо было понемногу расчехляться, снимая пальто и колготки. Пальто не так сильно её заботило. Сняла, да и сняла. Жакетом можно прикрыться. Вот с колготками дела обстояли хуже! В носках ноги наверху оставались голыми, очень тёрлись друг об друга, иногда даже до крови, и болели. Весной и летом она всегда особенно уставала.

– Апят лэжиш?! (опять лежишь?!) – возмущался папа, когда она после школы, не в силах сесть за уроки, заваливалась на диван.

– У меня голова болит!

– Глупасти нэ гавари! Какой тэбэ время балет! Ленишса, ведош нэпадвижни образ жизни – вот и глупасти гавариш! Встан, хады нэмнога, сдэлай что-нибуд! Павес Карту Мира, вазми геаграфию читай! Эта же экскурсия! Эта интэрэсна!

Вот как объяснить папе, что ей «нэ интэрэсна»?! Ей интересно просто почитать Чехова, Толстого… И не школьную программу, а просто так…

Одно хорошо, что эти проклятые «тра-ля-ля» приходят вовсе не каждый месяц, как обещала мама, а только раз в три-четыре! Что бы было, если б живот болел так же часто, как голова?! Хотя, мама сказала, что потом всё-таки они будут каждый месяц. Потому что она по телефону спросила у своей подруги-гинеколога, и тётя Анна сказала, что всё нормально, что так бывает, и потом пройдёт.

Хоть бы вообще прошли эти «тра-ля-ля», чтоб не мучиться! – мечтала Аделаида. – Хотя, может, и не всё так просто? – думала она. – И почему мама не повела её к врачу, а только спросила между делом по телефону?

Ты что, ненормальная?! – мама продолжала восхищаться её тупостью. – Может, тебя ещё в поликлинику к гинекологу отвести?! У меня там куча знакомых! Чтоб весь Город за две минуты узнал, что я тебя туда приводила? Зачем, спрашивается, мне это понадобилось?! Или что-то случилось, или ты больная! Разве ты больная?! Нет! Значит – что-то нехорошее с тобой произошло! Поняла?! Тётя Анна сказала, всё нормально – значит, нормально! Замуж выйдешь – всё от мужа наладится!

И теперь вот головные боли, постоянно ощущение какое-то такое… как если б съела много селёдки и потом всю ночь пила воду.

Э-эх! Звание «хорошей ученицы» начинало блекнуть. А она так мечтала попасть в «Артек»! Из её класса уже туда ездили Буйнов и Клокова. Ладно, Буйнов, он-то отличник с первого класса. Каким образом Клокова попала туда, было неизвестно. Может, специально всё сделали? У Аделаиды были такие подозрения, потому что когда она просилась у родителей в пионерский лагерь поехать одной, они даже слушать не хотели. Они, конечно, ездили в пионерлагерь, но всей семьёй. Папа, мама, Сёма и она. Родители там работали преподавателями, и они с Сёмой были в их отряде. Спать в палатах со всеми им не разрешали, и они жили вместе с родителями в выделенном всей семье помещении. Почему её не отпускали одну в пионерский лагерь?

Ладно, в простой лагерь нельзя, но в «Артек» – то, если мне дадут путёвку, вы же меня пустите? Это же самый знаменитый пионерский лагерь! Там отдыхают дети коммунистов со всего мира. В «Артек» я смогу поехать, правда?

– Поживём – увидим! – говорила мама. – Ты сперва заслужи!

– Я столько лет хорошо учусь!

– А надо не «хорошо», а «блестяще», чтоб заслужить путёвку!

– Что ти думаэшь? – говорил папа. – Ти паэдыш и всо? Да, ми нэ можэм ат путовки атказаца патамушта он пианэрская. Ми там рядом комнату снимэм и будэм всио время сматрэт: «Э-э! Аделаида, ти гдэ? Ми тэбя видым!»

Но папа зря так переживал – путёвку ей так и не дали. Хотя родители её и проработали всю свою жизнь в образовательной системе, и «отличницей» она была с первого класса. Позже Аделаида подумала, что родители, чтоб ни на секунду не выпускать её из-под контроля, просто договорились с директором школы, и в «Артек» поехала Клокова, восходящая звезда физики.

Учёба медленно, но верно становилась проблемой. Особенно сложно было с математикой. И так не имея никаких к ней способностей, Аделаида её и не любила и страшно боялась нового преподавателя. Как только Глеб вызывал Аделаиду к доске, её бросало в пот и жар, она терялась и хранила гробовое молчание.

Глеба Панфиловича почти все боялись и тоже терялись у доски. Один Мойша спокойно шёл к голгофе, улыбаясь своей улыбкой-полуухмылкой, и, что самое невероятное – что-то писал, доказывал какие-то теоремы!

Однажды Глеб не выдержал и устроил Игорю Моисеевичу шмон:

Манштейн! Выверни все карманы, покажи белую рубашку и засучи до локтя рукава. Я давно наблюдаю за тобой и чувствую, ты списываешь! Только не могу понять как?! – тут Глеб Панфилович, гроза всех времён и народов, рассмеялся тихим мягким смехом: – Слушай, Манштейн, что ты за фрукт такой?

Фрукт Мойша стал брендом класса: рыжий новенький, без году неделя, отбил у Аделаиды практически половину «болельщиков»! Над ней иногда даже забывали посмеяться, если она выходила к доске и у неё из кармана сыпались шпаргалки! Фрукт был вещью в себе, всегда с загадочной ухмылкой на тонких губах и пытливым взглядом глаз-бусинок. Фрукт обладал какой-то сказочной, магической притягательностью. Над ним хохотали до упаду, тыкали пальцем, орали как бешеные:

Мойша – еврей!!!!

И тут же ссуживали ему мелочь на буфет, подсказывали на уроках, кто на что был горазд; давали откусить булочку с колбасой – предмет неимоверной роскоши, доступный только для избранных. На физкультуре Гивка-Чапа приписывал ему лишние сантиметры при прыжках в длину, а на волейболе стоял колом около него и страховал под сеткой. Фрукт, засовывая за щеку подаренную барбариску, лез обниматься, чем безумно смущал девчонок. Он, не моргнув глазом, скрипел своим кастрированным фальцетом:

Карина! Я женюсь на тебе!

Карину передёргивало от радости и ужаса. Теряясь и не зная как себя вести, она пыталась перевести стрелки:

Слушай, Фрукта, женись лучше на Аделаидке!

Карина! Не могу на Аделаидке! – Фрукт прямо всем видом показывал, что сожалеет, но действительно не может «жениться на Аделаидке». – Не могу, Карина! Она толстая. Её жалко, на диету посадить придётся, хоть имя у неё аппетитное – «Аделька-сарделька»! А ты, Карина, худая. Я тебя, Карина, кормить буду! – и Мойша делал волшебное движение руками, словно хотел подарить Карине весь мир.

Однажды на переменке Фрукт шарнирной походкой выплыл к доске.

Э, – скрипнул он, – завтра мои предки уезжают на два дня. Кто хочет – заваливайте!

– Еврей, а у тебя хавка будет? – поинтересовался Пупынин по кличке Пупок, большой любитель всякого рода тусовок, потому что он ещё год назад обзавёлся постоянной партнёршей, которую везде таскал за собой и с самого начала вечера орал, чтоб «врубили музон» и «вырубили свет».

– Пупок! Хавки пусть не будет у твоего врага! – Мойша весело закудахтал и совершенно счастливый на радостях кинул в Пупка мелом. – А у нас всё кошерное! Мать обещала сделать форшмак из селёдки и спечь торт. Нормалёк?

Завались! – класс орал дружным хором, хотя имели о фаршмаке весьма туманное представление.

У Аделаиды от интереса внутри всё аж засвербило! А как же! Не День рождения, не 7-е Ноября, не тебе даже 8-е Марта, а просто так! Вот просто так – без всяких причин на хате у Фрукта собирается класс. И чего они там будут делать?

Не зная, как отпроситься у мамы в гости, Аделаида долго ходила вокруг да около. Оказалось, что мама хорошо знает родителей Мойши и, отозвавшись о них весьма сдержанно, но с толикой явного уважения в голосе, она согласилась на «посещение одноклассника», и сказав, что папа в девять часов за ней зайдёт, отпустила Аделаиду под клятвенные обещания «вести себя сдержанно». Ха! Если б только мама знала, что его родителей не будет дома!

Назавтра явился весь класс в полном составе и попозже Пупок со своей пассией. Как ни странно, но Пупок на этот раз не стал орать с порога «гасите свет». Он, держа пассию подмышкой, беззастенчиво продефилировал по комнатам с открытым ртом.

Мда…

Дом Мойши показался чем-то сродни Эрмитажу. Никто, естественно, в Эрмитаже не бывал, но в их представлении царские хоромы могли быть и скромнее. Комнаты, комнаты, комнаты, плавно перетекающие одна в другую, ковровые покрытия, переливающийся всеми красками радуги хрусталь, и книги, книги… Книги были повсюду – на книжных полках, стеллажах, на письменном столе. Именно этот огромный стол, с аккуратной стопкой чертежей и расчетов вверг Пупка в бездну уныния. В классе все знали, что Пупок если делает уроки, то делает их на кухне. Поэтому его тетради всегда воняли килечной подливкой.

Внезапно сама по себе открылась дверь в какую-то маленькую комнату. Из неё бесшумно выскользнула и тихо села поодаль огромная чёрная туча.

– Ого! Фрукт! У тебя ещё и собака в доме есть?!

– Это мой друг Лорд! Чистокровная восточно-европейская овчарка. Прошу любить и жаловать! Лордик, – обратился он к безупречной красоты животному, – ты пришёл знакомиться? Ну, давай, можно! Это мои одноклассники!

Лорд медленно с достоинством поднялся и направился в сторону Чапы.

– Почему «Лорд»? – пассия Пупка никогда не блестала догадливостью. – Имя какое-то буржуйское! Собачку можно было Баррикадой назвать! – в полном презрении выпятила она нижнюю губёшку.

– Разве мой Лорд похож на Баррикаду? – недоумённо пожал плечами Фрукт, и все громко засмеялись.

«Надо же, – думала Аделаида, – как ему мать разрешила собаку держать, да ещё в квартире?! Мама даже котёнка завести не дала, говорит, что это такая антисанитария, такая грязь – животные в доме! А ещё считается, что Манштейны интеллигентные люди! Когда я просила зайчика, мама сказала, что дом не хлев, а папа всех собак называет одним именем – то ли «Барсик», то ли «Марсик», и говорит, что «балшая» собака должна сидеть на цепи в будке, служить хозяину и караулить двор. А «маленки» надо вообще истребить «патамушта ничево нэ дэлают!»

– Фрукт, – Чапа водил пальцем по корешкам многотомника на книжной полке, – чьи это книги по психиатрии?

– Матери.

– Да? А где она работает?

мВ Заводской больнице. А сейчас в Военкомской призывной комиссии.

– Еврей! – это опять пришёл Пупок. – Что у вас в середине кухни на полу?

– На кухне? Погреб, конечно! Знаешь, приспособление такое, чтоб, когда придут устраивать очередную «Хрустальную ночь»… Как в кино про фашистов. Пупок, тебе это в принципе не грозит! Но, если интересно – пошли, покажу!

Они все вместе двинулись за Манштейном на кухню.

– Смотри! – Фрукт нажал на белую, почти незаметную кнопку на стене, и полкухни поехало вниз. – У нас там кладовка. Пахан сам сделал.

– А в кладовке что?

– Ну ты, Пупок, козёл! Что обычно бывает в кладовке?!

– А я чё, знаю? У нас нет «кладовки»! Мы на втором этаже живём!

– Давайте, поедем и посмотрим! – Каринка, именно та, которую Фрукт обещал осчастливить своей женитьбой, свесила вниз любопытную кудрявую головку и следом чуть не завалилась туда вся.

Нехилая оказалась кладовка! Тут можно было не «Хрустальную ночь», а всю Ленинградскую Блокаду пересидеть! Чего там только не было, в этой самой кладовке! Красивые болгарские шампуни на полке пугали своим заграничным великолепием; целые клетки яиц по тридцать штук в каждой; какая-то загадочная самостирающая машина «Вятка-автомат» и… маленький такой автомобильчик. Блестящий, с настоящими окнами и дверками, совсем как живой, но все-таки игрушечный, прекрасный маленький «Жигулёнок» на двоих.

– Нифига себе! – Чапа перестал жевать солёные огурцы, удачно выловленные им из деревянного бочонка. – Вот это номер! Дай-ка глянуть!

– Это тоже пахан сам сделал. Собрал своими руками, – Фрукт забрал у Чапы недоеденный огурец и громко, с хрустом откусил от него кусок. – Мы когда переезжали сюда к вам в Город, я ещё был маленький и катался в «Жигулёнке» по двору. Вот тут поднимается стена, и выезжаешь во двор. А чего теперь? Я в него не помещаюсь.

– Ну, может, как-нибудь попробуем! – Чапа аж зачесался от нахлынувших чувств.

– Пробуй сам! – Фрукт снова откусил огурец. – Мне мои ноги без синяков больше нравятся.

– Пупок тихо присвистнул, потом втянул носом воздух, задумчиво пожевал его:

– Мойша, поехали наверх. Давай яйца жарить. Я так жрать захотел!

И они жарили яйца, ели фантастический форшмак из селёдки с тортом, выпили всё пиво, потом стали крутить пустую стиральную машину «Вятка-автомат», чтоб увидеть, как она засасывает воду. Одним словом, устроили настоящий еврейский погром. Чтоб после них привести квартиру в порядок, скорее всего, понадобилась бы бригада профессиональных уборщиц.

Аделаида была более чем уверена, что после всего этого родители Фрукта запретят им даже ходить по их улице, как ни странно, до конца учёбы одноклассники ещё несколько раз приглашались «на субботу», и каждый раз погромы повторялись…

У Аделаиды в доме гости бывали нечасто. К её родителям практически никто не приходил. Или приходил, но очень ненадолго.

Когда какая-нибудь знакомая случайно забредала к маме на полчасика, Аделаида была в восторге! У мамы менялся голос, становился мягче, вкрадчивей. Мама в это время не заглядывала постоянно в её комнату, называла «доченькой» и совсем не делала замечаний. Могла, конечно, ласково позвать на кухню:

– Поздоровайся! Это Людмила Павловна. Ты её помнишь?

– Не-ет, – Аделаида медленно качала головой и опускала глаза.

– Ну, как не помнишь! Мы раньше в одной школе работали!

– Не помню!

Людмила Павловна тем временем с удивлением и любопытством рассматривала Аделаиду со всех сторон и всё время отворачивалась, как бы делая вид, что я вовсе не на неё смотрю, а мимо.

– Ну, хорошо! – говорила мама. – Не сутулься! Волосы со лба убери! Руки из карманов достань! Ты что там делаешь? Читаешь? Что читаешь? Дополнительную литературу? Ладно, ладно, иди, доченька, делай уроки!

От мысли, что почти полчаса она не услышит окрик на полувыдохе-полувдохе: «Хаделаида-а-а!» – внутри становилось уютно и спокойно.

Она давно по шороху платья, по дыханию, по звуку маминых шагов на лестнице и по шуршанию, с которым мама в коридоре переодевала обувь, научилась определять её расположение духа. Вот она тяжело поднимается по лестнице, толкает дверь; молча, не проронив ни слова, с грохотом снимает туфли. Она сопит и сопит. Сопит громко и прерывисто. Значит, мама устала и очень раздражена. Нельзя подавать голос. Надо, чтоб она первая заговорила. Надо держать паузу. Мама в пальто заглядывает к ней в комнату:

– Ты дома?

– Да.

– Как дела в школе?

– Нормально…

– Что принесла?

– Ничего не принесла.

– По математике спрашивали?

– Нет.

– Почему руку не подняла?

– Я подняла!

– Не ври! Я вечером Глебу Панфиловичу позвоню!

– Позвони!

Тут надо натянуться как нерв самой, чтоб войти с маминым настроением в резонанс. Не дай Бог всем своим ливером не почувствовать, что маме надо. Будет ли она есть, приляжет ли, можно ли с ней пошутить или надо быть «сдержанной». Тогда, в принципе, можно сохранить мамино «дыхание», чтоб оно не ушло. Откуда у гостей столько такта и знаний?! Да они запросто могут с мамой и поспорить, доказывая своё! Мама, конечно, долго спорить не будет. Она не будет «связываться», потому что «выше этого», но когда гость уйдёт, мама останется «разнервированная», и тут уж по счетам платить Аделаиде! Нет! Уж лучше вообще без гостей!

Мама обещала вечером Глебу позвонить? Не верит, что Аделаида поднимала руку. И правильно делает, что не верит, потому что руку она действительно не поднимала. Она сидела на последней парте, тщетно стараясь спрятаться за спиной у Бекаури! Ей вообще хотелось раствориться, умереть, превратиться в пыль, только не выходить к доске! Позвонит и будет снова…

А вот тут-то Аделаида нутром, каким-то внутренним чувством понимала: страшный, ужасный Глеб её не выдаст! Он – такой большой и серьёзный – почему-то соврёт ради неё. Почему?., она ведь ему никто. Просто так, посредственная ученица, чтоб не сказать больше. А папа считает его своим «лючим» другом, значит, Глеб должен сам звонить и говорить, какая она «рассеянная», что «у неё математическая голова», что она «может, когда хочет», «что она просто лентяйка»… Он никогда не звонит. И по вторникам, кажется, старается из кабинета вообще не выходить. Папа часто искал его в учительской, но его там не было. Странный он какой-то, этот Глеб Панфилович… Странный, необъяснимый и совсем не такой, как все другие учителя. Даже иногда ей кажется, что он – Глеб Панфилович – как-то… как это сказать… ну, жалеет её, что ли… Это, конечно, очень некрасиво – людей жалеть. Надо всем и всегда в глаза говорить правду. Мама говорит, что жалость унижает человека, что жалеть можно сирот и больных, и то, если их не уважаешь.

В гости к своему «другу» – Аделаидиному папе он тоже так ни разу и не пришёл.

К Аделаиде каждый год продолжали приходить приглашённые гости на День рождения. Дни рожденья были целым событием! «Оно справлялось». Мама так и говорила:

Возьми ручку, сядь и пиши, кто к тебе придёт!

Чего было писать – непонятно, ведь из года в год приходили одни и те же!

Когда они учились в младших классах, приходили гости, все садились за накрытый стол, ели, потом играли во дворе, или смотрели диафильмы на белой простыне. Читала текст всегда Ирочка Маяцкая, потому что считалось, что у неё «хорошая дикция», и она «говорит с выражением». Когда повзрослели – стали включать музыку и танцевать «быстрые» и «медленные» танцы именно, так, как рассказывала Олька про свою старшую сестру, только тогда не верилось, что так бывает… Мама в комнате для гостей находилась постоянно. Когда кушали – то салфетки приносила, то стаканы уносила. Слушала разговоры, вступала в них, исправляла «ошибки речи», высказывала своё мнение. Как только гости вставали потанцевать, мгновенно начинала убирать со стола. То есть, если кто встал, то сесть больше не мог. Мог, но есть уже было не с чего. Мама ловко уворачивалась от конечностей танцующих, останавливалась и говорила как бы в шутку:

Э! Пропусти меня! А то наступишь – убьёшь!

И все останавливались, пропуская маму, убирающую посуду со стола. Но, кроме Аделаиды, никто не понимал, что мама чувствует сейчас себя жертвой и они, эти «оболтусы» должны ей быть благодарны за то, что их пригласили, за то, что мама за ними ухаживает как прислуга. Они «поели, попили, встали – пошли»! Они действительно не понимали, что мама приносит себя в жертву, потому что у них тоже были свои мамы и никто так не «мучался». Вскоре наступал момент, когда маме эта неблагодарность уже начинала надоедать. Она её раздражала. Аделаида видела, что «пиршество», как мама называла застолье, маму утомило и ей всё и все действуют на нервы. Она всё громче стучала тарелками, роняла стаканы с лимонадом, они разбивались, она тёрла шваброй пол, потом рассыпались фрукты.

Аделаиде передавалась эта нервозность. Она понимала – мама устала и ей все надоели. Ей становилось тоскливо, а ничего не понимавшие и не чувствовавшие одноклассники веселились, как будто это у них День рожденья. Её больше не радовали ни музыка, ни шутки. Ей хотелось только одного, чтоб они поскорей ушли. Мама ходила между ними, сжав рот в ниточку, с выражением лица Святой Шушаники – мученицы.

Наконец, часы выкукукивали девять. Тут, как по мановению волшебной палочки в дверях появлялся папа:

Харашо ви пришли Аделаидочку нашу дочку паздравили Днём ражденя!.. Тэпэр всэ могут дамой ити!

Потом вперёд выходила мама, кланялась в пояс и, в надежде, что все поймут её сарказм, надрывно декламировала:

– Спасибо вам! Спасибо вам всем за то, что пришли в мой дом! Что поели, попили!

Одноклассники смущённо улыбались, топтались в коридоре, гордые и довольные, что доставили маме такое удовольствие.

– Пожалуйста! – отвечали они.

– О! Вы так добры! – заходилась мама. – Захаживайте!

– Спасибо!.. – они всё ещё не понимали… они всё ещё не чувстовали…

Аделаида готова была провалиться не сквозь землю, а куда-нибудь в жерло вулкана и желательно пролететь до самого ядра Земли.

Ребята шумно вываливали в коридор, смеясь и болтая, натягивали пальто и куртки, опять почти не обращая внимания на стоящую тут же в виде надгробья маму. Лицо её становилось застывшей посмертной маской так почитаемого ею поэта Александра Сергеевича Пушкина – столько боли и скорби было в нём! Наконец, закрывалась дверь за последним посетителем. Аделаида сжималась, как спираль от раскладушки. Сейчас самым главным было ни духом ни словом не спровоцировать маму, иначе это могло закончиться глобальной катастрофой.

– Я буду посуду мыть, а ты вытирать, – строго говорила мама.

Так напор упал, колонка уже не включится, – у Аделаиды смертельно болела голова и ей хотелось лечь.

– Поставь чайник. Это нельзя оставлять назавтра! Всё провоняет! Буду мыть в тазу.

Чайник закипал. Аделаида протирала непромытые, жирные тарелки и каждый раз давала себе честное слово, что больше никаких Дней рождений справлять не будет. Потом мама шла в гостиную и звала Аделаиду:

Иди сюда! Эй, тебе говорю, сюда иди! Что-то мне совсем плохо! Давай, измерь мне давление!

Давление бывало почти всегда немного повышенным, и как только мама о нём узнавала, ей становилось «ужасно плохо». На следующий день она тоже не вставала, вызывала участковую Лолу и брала «больничный». Аделаиде казалось, если б Лола дала, то мама взяла бы «больничный» до её следующиго Дня рождения.

Как-то раз Аделаида попробовала изменить сценарий: попросила маму с папой пойти погулять, пока у неё будут гости:

Сходите к тёте Эмме с дядей Мишей. Они же ваши друзья. А мы с девчонками всё сами уберём и посуду помоем, так что вы придёте вообще в чистую квартиру и ты, мама, не будешь две недели болеть…

Мама согласилась и они ушли. Вернулись родители ровно через час в самый разгар веселья:

– Мам! Вы уже пришли?! Ты же обещала!

– Что я обещала?! Ещё не хватало, чтоб меня из собственного дома выгоняли! Это ещё что такое?! Когда хочу – тогда уйду! Когда хочу – тогда приду! Тебя я забыла спросить!

«А, может, они поссорились с тётей Эммой? – подумала Аделаида. – Может, тётя Эмма догадалась о том случае, когда они с дядей Мишей очень сильно поссорились. Он кричал на неё, что она хочет его убить; а она кричала, что зарабатывает как может, кормит семью, и громко плакала».

Тётя Эмма шила на заказ, и у неё везде валялись нитки, булавки, иголки, лоскутки. Дядя Миша, конечно, ругался изредка на жену, но изменить ничего не мог. Это у неё было и для души и для финансовых прибавок к небольшой учительской зарплате. Папе очень не нравилось, что тётя Эмма шьёт. Однажды, когда никого в комнате не было, вытащил из клубка иголку и воткнул её ушком в кресло:

Миша! – позвал он. – Иды, в шахмати паиграэм!

Иду! – дядя Миша, осторожно поставив на стол две пиалы с узбекским чаем – для себя и для друга, и в предвкушении наслаждения с разгону шмякнулся в кресло.

– Аа-а-а! Ах, ты!.. Эмма! Сколько раз говорил: «Смотри за своими иголками и нитками!»

Дядя Миша вертелся, тщетно пытаясь увидеть свой зад и то, что в него воткнулось.

Папа кинулся помогать:

– Пакажи! Пакажи! Что слючился?

Сто раз говорил – не бросай иголки на кресло! Вот видишь – воткнулась! Сейчас соберу и выкину всё в мусорный ящик!

Они долго прямо при папе переругивались. Потом дядя Миша часто напоминал тёте Эмме о её проступке.

Так, может, тётя Эмма догадалась, что это сделал папа, и они рассорились? Потому мама с папой вернулись так скоро?! Да нет… не похоже… Они, скорее всего, вообще туда не ходили, а весь час стояли и заглядывали в окна!»

У Фрукта всё было не так. И гости к ним ходили когда хотели, и родители оставляли его одного по нескольку дней. Так они и готовили кучу вкусных вещей, чтоб ему было чем угощать одноклассников. Они не заперли сервант на ключ и не заклеили в нём стёкла, за которыми хранился чешский сервиз «Мадонна» – предмет беспредельной гордости Горожан и бессрочный пропуск в «приличное» общество. Возможно, родители Фрукта себя сами не причисляли к «приличному» Городскому обществу? Иначе как можно было объяснить отсутствие у них внимания в сыну? А вдруг, пока их нет, что-то нехорошее «слючица»? Во! Вдруг Мойша тоже будет с кем-то из девочек «играться», как та мамина одноклассница, и она, как та девочка, «испортится»? Разрежут ей живот и, чтоб «скрыть позор», как и те, оставят ребёнка в роддоме!

Однако, как ни странно, сервиз никто не разбил, «играться» никто и не пытался. Фрукт в понедельник приходил в школу в прекрасном настроении, без следов родительских «внушений».

«Почему Мойше можно всё, а мне ничего?! – ломала голову Аделаида. – Конечно, родители должны смотреть за своими детьми, но когда они даже не разрешают закрывать дверь в свою комнату, как это называется?! Когда только от одних звуков от длинно-протяжного на полувдохе-полувыдохе: „Хаделаида-а-а-а!“ – немеют руки и ноги, и ведь даже нельзя в пионерский лагерь, чтоб побыть хоть несколько дней без родителей!»

Нет! Она их очень-очень любила! Просто… Ну, например, просто были такие минуты, когда хотелось о чём-то в одиночестве подумать, подытожить что-то, поразмышлять.

О чём ты думаешь? – благодушный тон мамы не мог её обмануть. Мама бесшумно вошла в её комнату и очень насторожилась, заметив, что Аделаида не читает, не пишет, а просто сидит и смотрит в одну точку. Но мама сегодня была в хорошем настроении, видно, пока под действием «хороших успокоительных» Елизаветы Абрамовны. – О чём думаешь, спрашиваю? А, мечтаешь? Ну, помечтай, помечтай немножко!

Ура! Мама разрешила помечтать!

Иногда Аделаида хотела, чтоб произошло землетрясение, чтоб они остались без дома, чтоб жили в бараке со всеми людьми вместе, чтоб ели из ведра и ходили в общий туалет. Тогда взрослые будут отдельно, маленькие дети отдельно; им же, наверное, предоставят брезентовые палатки для девочек и для мальчиков. Они будут в подростковой. О! Как девчонки будут шушукаться перед сном, рассказывая друг другу свои секреты, и никто, в семейных трусах со словами: «Спат! Спат!», не будет выдёргивать телевизионный провод из розетки сразу после прогноза погоды в программе «Время».

Обязательно будут ходить общественные начальники, которые будут сами всем руководить, и она уже будет подчиняться и принадлежать не маме с папой, а Партии и Правительству. Или если б война началась… Тогда бы они точно вообще уехали из этого города и, может быть, мама с папой стали другими…

«И всё-таки: как живёт этот Фрукт? Может, он знает что-то такое, о чём я даже не догадываюсь? – как не крути, но мысли Аделаиды продолжали возвращаться к новому однокласснику. – Чего, собственно, я думаю да гадаю? – вдруг решила она. – Ведь Фрукт вроде пацан ничего. Может, просто подойти к нему при случае, ну, когда ещё раз к нему пойдём, и спросить? Вот просто подойти и спросить, как он живёт?»

Глава 8

Брошка – ярко-зелёные пластмассовые листья и склеенные посерёдке вишнёвые ягоды – так ни разу и не надёванная, в ящике стола вымазалась пастой, поблекла и запылилась. Надежды папы, который купил Аделаиде брошку в качестве аванса за будущую «пятёрку» по химии, так и не оправдались. Высшего балла всё не было и не было. Не то, чтобы Аделаида мнила себя непризнанной Склодовской-Кюри, она читала учебник, старалась запомнить симпатичные формулы. Когда сама занималась дома и потом репетировала ответ на бумаге, вроде всё шло гладко, без подсказок. Вроде всё и поняла и запомнила. Однако, как только она попадала к доске, и формулы, и способы получения и разложения куда-то вылетали из головы, и она превращалась в чистый лист. И даже не потому, что школьное платье было меньше, чем по размеру, и не потому, что Аделаида стояла у доски как на мушке у исполнителей расстрельного приказа, просто возникало такое ощущение, что мозг стал похож на сосуд с двойным дном. Первое было похоже на решето: когда она читала, то вроде как всё оседало, но потом просачивалось сквозь дырки в дне на более низкий уровень. Зато потом оттуда, со второго уровня вытащить необходимое было очень трудно. Иногда даже невозможно. Особенно, когда её вызывали внезапно. Если б её предупреждали:

Аделаида, следующей пойдёшь отвечать ты!

Она бы за две минуты собралась, и всё бы выглядело гораздо лучше. Или если б ей сказали ответить письменно на листочке из тетради. Именно эта внезапность и неожиданность совершенно выбивали её из обоймы. Она отвечала, но, видимо, не так, как хотела Алина Николаевна.

– Отвечает неуверенно, – жаловалась она папе по вторникам удивительно писклявым голосом, – медленно… Надо чтоб от зубов отскакивало:

Ана не занимаэца? – подозрительно интересовался папа.

Учит… наверное, занимается, может быы-ы-ыть… – Алина Николаевна уходила на высокие ноты и зачем то сама тянула слова, – но, видимо, недостаточно… как говорится – на скорую руку, очень поверхностно. Надо, чтоб она была усидчивей, внимательней. Она рассеянная и несобранная. Нет! Я не могу ей за такие ответы ставить «пятёрку». Я слышала – она даже в мединститут собирается? Там на вступительных химию сдают. И сдают преподавателям вуза. Если б мне так отвечали Пупынин или Дорогонов, я бы, естественно, поставила им «пять». Они учатся средне. В Мединститут поступать не хотят. Им химию не сдавать! Они меня не опозорят. Но вашей дочери… Не знаю, не знаю… пусть ещё позанимается.

Спраситэ эво на следущэм урокэ. Пуст эшо пазанимаэца, атветит и исправит!

Я вам объясняю: она собирается поступать в медицинский институт, куда на вступительных сдают химию. Её уровень знаний и способности в целом не соответствуют Мединституту. Ну, не знаю… не знаю… Я спрошу её, когда посчитаю нужным!

Папа беседы с химичкой вёл каждый вторник, и каждый раз ни к какому компромиссу они не приходили. Казалось даже, что химичка и папа соревнуются, кто кого возьмёт измором. «Решение вопроса» каждый вторник неизменно оставалось открытым. Конструктивных предложений никто не выдвигал. Белкина принципиально считала, что Аделаида со своим «багажом знаний» и «способностям» слишком высокую планку себе поставила, а папа считал, что Аделаида «лэнтаика» и «бэзделница», хотя в глубине души считал, что Аделаиде можно уже прямо сейчас выдать диплом врача. Папа в деталях передавал разговор маме. Когда у мамы было лирическое настроение, она просто говорила:

Э-э-х! Останешься за бортом! Все поступят в институт, а ты будешь палец сосать! Никто с тобой из одноклассников здороваться не будет. Пройду-у-ут мимо и сделают вид, что не знают тебя! А всё потому, что вместо того, чтоб готовить предмет, который ты должна знать как свои пять пальцев, который ты будешь сдавать на вступительных экзаменах, ты по гостям ходишь! К Манштейнам, Энштейнам, всякая шваль у тебя в друзьях. Все-е-е они поступят! Только ты в дурах останешься! И Манштейн твой поступит куда-нибудь в престижный вуз, в Институт Международных Отношений, например, или в Московский университет. И что ты хочешь сказать: если ты не поступишь в Мединститут, он с тобой через пять лет здороваться будет?! Да он забудет, как тебя звали! Он с тобой на одном гектаре срать не сядет!

Так до поступления ещё два года! Я же готовиться буду! И к Манштейнам я больше не ходила! – Аделаида пристально рассматривала узор на ковре позади маминой головы. Она сама это придумала: оказывается, можно смотреть чуть правее, или левее от лица, а маме будет казаться, что у Аделаиды «волосы со лба убраны», «открытый взгляд», и она смотрит ей прямо в глаза. Нет, мама не любила, когда ей смотрели в глаза, она и сама отворачивалась, когда разговаривала. Но в такой ситуации она считала. что взгляд должен быть открытым. Это говорит о том, что помыслы Аделаиды честны и она ничего не скрывает, что готова «начать жизнь сначала» и «всё изменить».

«Два года»! Что такое «два года»?! Пролетят так, что не заметишь! И потом, откуда у тебя это за манера – на охоту идти – собак кормить?! Столько можно бегать в гости?! Хорошо хоть семья интеллигентная, может быть, что-то у них возьмёшь. Кстати, мне мать этого мальчика приветы не передавала?

– Конечно передавала! – у Аделаиды подкашиваются ноги от мысли, чего будет, если мама случайно узнает, что когда они праздновали своё «просто так», родители Фрукта вообще выезжали из города.

Снова и снова Аделаида учила химию, поднимала руки, но Белкина её не замечала. Она величественно прохаживалась между партами вдоль рядов, иногда бросая равнодушный взгляд в сторону Аделаиды. Потом, словно вдруг что-то вспомнив, резко оборачивалась к ней:

Иди к доске, Лазариди! – тоненьким фальцетом цедила она. – Продолжай после Буйнова одиннадцать способов получения солей! Пять он уже сказал, давай шестой… Ты должна это знать назубок! Тебе химию на вступительных в институт сдавать!

Аделаида цепенела. Плелась к доске, мучительно пытаясь вспомнить шестой, седьмой, восьмой… Отвечала тихо, «неуверенно», путалась, делала ошибки, стирала, снова писала… Эх… всё каждый раз снова и снова, как та «Директорская работа» по математике.

– Садись, Лазариди! Я тебе натягиваю «четвёрку». Считай – это подарок. Сядь, сядь на место!

– Алина Николаевна, пожалуйста, не ставьте мне вообще ничего! У меня уже и так много «четвёрок»! Я до конца четверти не успею их исправить! Можно, я на следующем уроке всё снова отвечу?

– Что значит «не ставьте»?! – Белкина удивлялась так искренне, так по-детски доверчиво, словно кто-то неожиданно признавался ей в любви, и она просто не верила своему счастью. – Это что ж, я тобой одной должна заниматься на каждом уроке? – тоненький голосок Белкиной становился ещё тоньше и переходил в третью октаву. – «Четвёрка» хорошая оценка!

– Но меня ж дома убьют! Можно, я всё снова выучу и отвечу хоть после уроков? Хотите, даже несколько уроков сразу!

– Надоели мне ваши «завтраки»! «Четыре» ей не нравится! А кто сказал, что у тебя должно быть «пять»?! Если б у всех были только «пятёрки», то зачем тогда пятибалльная система оценок? Давайте поставим всем «пятёрки» и разойдёмся!

Белкина, страшно довольная собой, и в особенности своим содержательным монологом, резко разворачивалась на каблуках спиной к Аделаиде и уходила в сторону доски. Вот так сзади, в накинутом на плечи суконном пиджаке, она ещё сильней напоминала тощей спиной непоколебимую комиссаршу, командующую расстрелом, из какого-то фильма о войне, где «белые» стреляли в «красных», а «красные» в «белых».

Но вот, как-то раз Алина Николаевна на радость всего класса внезапно заболела. ОРЗ – это кашель, чихание, насморк и плохое настроение. Диагноз вполне позволял отлежаться дома несколько дней. Как ни странно для «комисарши», ни при какой погоде не покидавшей свой пост, Белкина на этот раз «больничный» всё-таки взяла.

Почему сегодня так рано? – спросила мама, не отрываясь от замечательной «Семьи и школы».

– Нас раньше отпустили, химии не было, – Аделаида снимала с распухших ног туфли. К концу занятий от сиденья в классе ноги всегда отекали и ныли. Они становились похожими на подушечки. Аделаида с нескрываемым удовольствием поставила ногу прямо на холодный пол.

Не стой босиком! Тапочки одень! Простудишь свои яичники, и воспаление придатков начнётся! Знаешь, что такое простуженные придатки для девушки?!

Аделаида знала, кто такие «придатки» и «что они для девушки», но от одного только менторского тона, каким мама о них говорила, она готова была вырвать их из собственного живота без наркоза своими руками! Аделаида медленно встала и пошла в коридор за тапочками. Чтоб раздутые, горящие ноги хоть немного отдохнули, она надела папины.

У неё последнее время всё чаще и чаще стало возникать ощущение товарно-денежных отношений, как учили они по новому предмету. Товаром, конечно, была она. Товар необходимо было продать. И чтоб его продать подороже, надо было придать ему максимально товарный вид, чтоб на него был спрос. Разрекламировав качество товара, вполне можно было устраивать аукцион, то есть свободный рынок. Под словом «продать» подразумевалось «отдать» в богатую, уважаемую и «хорошую», «интеллигентную» семью. Поэтому и папа, и мама любили повторять:

О-о-ф! Какое тебе время болеть?! – как бы убеждая всех вокруг, и себя, прежде всего, что их «товар» «экстра» – класса!

Исключительно для возможности попасть в будущем в «харошую семью» Аделаида должна была быть очень здоровой, образованной, умной и воспитанной девочкой, как гипотетически выражался папа – «кристаличэскои» (кристально чистой). Странно и удивительно, когда Аделаида объявила родителям, что будет поступать в Мединститут, мама, хоть ничего и не сказала, но по её лицу явно поползло выражение удовольствия. Единственное, что маму ошарашило – большое и корявое слово «судмедэкспертиза».

Это ещё что за глупости?! – удивилась мама. – Ты что, в мёртвых кишках ковыряться будешь?! Чтоб надо мной смеялись?! Спросят: «Кто твоя дочка по специальности?» Я скажу: «Врач!» А они спросят: «Какой врач?» Что я людям отвечу?! Ты подумала о том, что я людям отвечу?!

Аделаида чувствовала, что когда «о ней» «будут спрашивать» представители «той», пока неопределённой «харошей семьи», первым и очень весомым доводом «за» будет словосочетание «диплом мединститута», что, по большому счёту, является синонимом слова «не вертихвостка». «Здоровая»! Конечно, здоровая! Чтоб сидела дома и каждый год рожала по поросёнку. Вон какая здоровая, что все платья только на заказ сшиты, потому, что её размеров вещи не продаются. Правда, мама как-то обмолвилась, что ей сказали, дескать в Большом Тороде есть специальный магазин «Богатырь», где продаются вещи огромного размера. Видно, маме очень понравилось название, так как она действительно была уверена – её дочь – «богатырь», и она даже собралась было поехать поискать этот магазин вместе с Аделаидой, чтоб потом рассказывать: «Моя дочка покупает вещи в магазине „Богатырь“»! Только при мысли о возможности такого позора Аделаида бы на всю жизнь готова была отказаться от любых нарядов и согласилась бы ходить в пододеяльнике, проделав дырку для головы посередине. Или вообще в ватно-марлевой повязке ходила, или голой, чем «одеться» в магазине «Богатырь»! Быть «здоровой» было ещё обязательней, чем умной. Вон тётя Тина так вытолкала невестку, у которой обнаружила шрам от операции, что она вообще из Города исчезла! Если б она была даже полнейшей дурой, не отличавшей гайморит от геморроя, её бы ни за что не выгнали! Жила бы у тёти Тины и жила, родила бы пятерых детей, а все вокруг были бы счастливы. Поэтому, босыми ногами не надо становиться на пол, а то можно «простудить яичники и придатки». Тогда она не сможет родить, и вот тогда её саму вытолкают взашей. А на родителей-то на всю жизнь «ляжет пятно» и будет «стидно» за то, что свой «червивый товар» рекламировали как «прекрасный», и как им после всего этого людям на глаза показаться! Поэтому, чтоб у Аделаиды не возникло каких-нибудь дурацких мыслей о болезнях, папа любил повторять:

– Какой тэбэ время балет?! (Какое тебе время болеть?!)

Мама, если б у Аделаиды даже началась проказа, так сказать – цветущая лепра с «львиным лицом», ни за что бы не обратилась за помощью ни к кому, параллельно доказывая окружающим:

– Ни-эт! Что вы?! Она очень здоровая! Это лёгкая аллергия на авокадо!

«Балная» у нас только мама, и это её святая привилегия. Всех остальных болящих папа тупо презирал.

– Тебя спрашиваю: что значит «химии не было»? – мамин голос возвращает к действительности. – Вообще не было? И не было замены?

– Химия по расписанию последний урок. Алина Николаевна заболела и взяла больничный, – Аделаида рапортовала чётко, кратко и полно.

– На бюллетени, ты хочешь сказать? – Мама не могла слышать, когда кто-то употреблял слова не из её лексикона. Начало рапорта было хорошим, но мама всё же нашла, где подправить. Она делала вид, что не понимает, что такое «больничный» и вынуждала собеседника сказать именно так, как говорила она.

– На ней, – Аделаида кивнула, – на бюллетени.

– И в какой она больнице? – Мама тоже говорила чётко и внятно.

– Она не в больнице, она дома. У неё что-то вроде гриппа. ОРВИ..

Вот и хорошо! – Непонятно чему обрадовалась мама. Может она тоже не любит Белкину? – У тебя есть возможность с ней встретиться, поговорить. Пойди и навести её. Ей будет приятно!

– Мы пойдём её навещать? – Аделаида не поняла: как это мама, которая синела при одной только мысли, что Аделаида хочет выйти из дому, вдруг воспылала неукротимым желанием навестить больную коллегу.

– Не «мы», а ты! Чего это я пойду? Это твоя учительница, вот ты и иди.

– Так она ж вирусная…

– А что: человек обязательно должен умирать, чтоб о нём позаботились? – мама проявляла поистине чудеса кротости и душевного тепла. – Подумаешь, «вирусная»! Близко к ней не подходи, и всё! Возьмёшь апельсины, вон папа недавно купил конфеты, печенье и пойдёшь! – мама выказывала неимоверное сочувствие Алине Николаевне Белкиной, обнаруживая в себе целые кладези нерастраченной нежности. – Ты знаешь, где она живёт?

– Нет! – Аделаида не врала. Она правда не знала адреса.

– Ничего! Я сейчас Береговой позвоню, она где-то в их районе живёт.

Береговая оказалась дома, но адреса не знала.

Людочка! – пела мама. – Ну, я вас очень прошу! Просто умоляю: найдите для меня адрес! Понимаете, Алина Николаевна очень тяжело заболела! Вы же знаете – она живёт одна, у неё никого нет. Стакан воды подать некому! Аделаидочка бы сходила, супик бы ей сварила, или ещё чем помогла. Мы же коллеги! Мы должны поддерживать друг друга!

Когда через полчаса позвонила Береговая и, растроганная почти до слёз маминой добротой, продиктовала адрес, свет померк в Аделаидиных глазах. Последняя надежда рассосалась, как хвост у головастика! «Как это я пойду навещать Белкину домой?! – думала Аделаида. – Что ей скажу? И вообще – о чём с ней говорить?! Она ж меня терпеть не может. Да, хотелось бы, чтоб она ко мне относилась совсем по-другому. И вовсе не из-за оценки но химии. Она вроде и сама ничего… Только какая-то странная, как робот…»

Учителя периодически болели, и они всегда всем классом ходили их навещать. Во-первых, это было интересно – всем классом, вместе идти куда-то пешком, или на автобусе. Поорать по дороге, повеселиться. Вот они недавно навещала в больнице учительницу географии Наталью Владимировну. Так она лежала такая бедненькая в палате, так искренне обрадовалась, что они все к ней пришли, что аж расплакалась от умиления и подарила им все свои конфеты, которые ей принесли другие навещатели. И они от радости шли домой пешком через весь Город, ставя друг другу «подножки» и старались попасть друг другу в маковку жёванной конфетной обёрткой. Весело вышло, прямо как целая экскурсия. Но идти одной? Сходить в Наталье Владимировне или Нине Левановне, учительнице национального языка, Аделаида могла даже без подсказки. С ними было интересно. Они умели рассказывать, умели слушать, шутить. Они даже по-своему любили Аделаиду.

Алина Николаевна жила очень далеко от их дома, туда ходил единственный автобус, и то нерегулярно. Аделаида, даром проторчав на остановке битый час, решила пойти пешком. А что? Была в этом походе своя какая-то прелесть. Идёшь себе один, думаешь о чём хочешь, вспоминаешь что-то.

Ветер поднялся неожиданно. Небо стало чёрным, как ночью, и пошёл крупный, тяжёлый дождь. Прятаться под балконы или навесы было противней и хуже, потому что под ними уже стояли какие-то дядьки, а это значит, что они начала бы приставать и противно спрашивать всякую ерунду. Лучше было идти дальше, хоть сильный ветер и колол лицо. «Ничего! – решила Аделаида, пряча глаза от ветра и стараясь подставить спину. – Ещё всего один квартал, и я на месте!» Но пришлось немного покружить и по микрорайону. Дома стояли не друг за другом, а как-то странно. Были корпуса «32А», просто «32», были дома с двумя цифрами, то есть «34–36». Это было вообще чем-то немыслимым. Аделаида привыкла, что на их улицах в Старом районе просто чётные и нечётные дома идут друг за дружкой.

Лифт, засыпанный мусором, скорее всего, под завязку до девятого этажа, не работал уже несколько лет. Так, это нам знакомо! Ничего страшного! Значит так, сперва надо сделать вид, что идёшь только на третий этаж. Это ж не высоко?! Потом ещё на третий… и ещё… и все дела!

Аделаида долго не могла отдышаться. Третий, третий и ещё раз третий не помогли. Очень высоко. Наконец, дыхание пришло в норму.

Алина Николаевна открыла не сразу. Видно было, что она внимательно разглядывает силуэт в дверной глазок. Наконец, загремели ключи, и дверь с шорохом приоткрылась.

– Аа-а… это ты… – разочарованно протянула она, – как ты здесь оказалась? Что-то случилось?

Аделаида подумала, что учительница не узнаёт её в полумраке подъезда, и поэтому не приглашает войти.

– Здравствуйте, Алина Николаевна! Это Аделаида!

– Я вижу! Что-то случилось? – Белкина говорила так спокойно, словно Аделаида жила на соседней с ней площадке, или этажом ниже, и они встречались три раза на дню у заколоченных дверей лифта. Словно на улице вовсе не было грозы, а Аделаида не стояла перед ней вся мокрая, со слипшимися волосами.

– Ничего не случилось. Сказали, что вы заболели, и я пришла навестить. Вот я вам и покушать принесла, – от бесстрастных глаз химички Аделаида растерялась так, что забыла слово «гостинцы».

– Не надо мне ничего! – Алина Николаевна продолжала разговаривать, просовывая тонкий, как клюв нос в приоткрытую дверную щель.

– Да тут ничего особенного нет… – она совсем смутилась и не знала, как вести себя дальше, о чём говорить. Аделаида никак не ожидала, что кто-то может не пригласить войти, не взять гостинцы, – вот мама положила вам апельсинов, печенье… – Аделаида протянула химичке целлофановый пакет, сквозь который просвечивали оранжевые апельсины и большой бумажный фунтик, в каких в гастрономе взвешивали конфеты. Казалось, Алина Николаевна не видит ни протянутого ей пакета, ни то, что с разлохмаченной головы её ученицы по шее стекают противные капли.

Капли же между тем стали забегать прямо между лопаток. Аделаиду начал бить озноб. «Неужели, – с удивлением подумала она, – неужели моя учительница не угостит меня чаем?! Блин! Ну, холодно же!».

Белкина продолжала в щель наблюдать за «слабой ученицей», не тянущей даже на «четвёрку» прозрачным, рыбьим взглядом:

– Передай маме большое спасибо и скажи ей, что я не голодна. У меня всё есть, – видно химичке надоело рассматривать мокрую Аделаиду, – ты извини, но у меня кружится голова и мне надо прилечь!

Дверь захлопнулась. В замке захрюкал ключ.

Аделаида в который раз за всю свою недолгую жизнь отказывалась верить тому, что происходило. Органы чувств, конечно, могли обманывать, но только по одному! Глаза видели закрытую дверь, уши услышали, как звенела связка ключей, и на ощупь дверь тоже была заперта. Однако…

Самое странное – ей совсем не хотелось плакать и даже не было обидно. Она поймала себя на мысли, что в глубине души чувствовала, знала – всё будет именно так. Вот только что ещё будет дождь и ветер, предположить никак не могла. Она снова развеселилась. Вообще-то, если говорить честно – под дождём было гора-а-аздо лучше, чем на холодной кухне химички и её твёрдыми пряниками в коробке из-под чешских туфель… «Это даже хорошо! – Аделаида бодро обходила большие лужи в незаасфальтированном микрорайоне. Не то, чтоб микрорайон был очень новым, ему явно было не менее семи-восьми лет, но в Городе просто не принято было класть асфальт за ненадобностью. – Точно! Это хорошо, что она меня не впустила. В сто раз лучше идти теперь мокрой домой, чем сидеть с Белкиной на кухне и толочь воду в ступе, типа „ты должна подтянуться“, „надо быть серьёзней!“, „тебе химию на вступительных сдавать!“, „ты, наверное, можешь, когда хочешь“, „посмотри, как хорошо учится Андрюша Буйнов“ и другие обороты речи из кладезя учительской мудрости. Я сходила? Всё! Маме не к чему будет придраться. Уж это не моя вина, что она меня не впустила. С другой стороны, – почти весело размышляла Аделаида, – неужели найдётся какая-нибудь, хотя бы одна причина, по которой можно не впустить в дом человека? Чего испугалась Белкина? Может быть, подумала, что назавтра весь прогнивший насквозь Город узнает о моём приходе и о даче „взятки“ в виде апельсинов с „барбарисками“? Наверное, так. Она, как и все в этом Городе, не хочет „опорочить своё честное имя“! Как там мама учила? „Лучше потерять голову, чем честь!“ Вот Белкина потерять „честь“ и побоялась. Нормально… Белкину никто не осудит за то, что она меня не впустила к себе „в дом“! В „хороших“ домах Города совсем наоборот – её будут уважать ещё больше за „принципиальность“, „честность“, „строгость и владение собой“! Ну, да… в их глазах она с честью несёт имя гордое учителя! Зато в „неприличных“ домах, в „неблагополучных“, как называет их мама, скорее всего не поверят, что учительница не впустила в дом свою ученицу. Но, с другой стороны, и мама меня послала „найти общий язык со своим преподавателем“. Кто же теперь прав? Мама, приказавшая „найти язык“ при помощи апельсинов, или Белкина, не захотевшая играть по маминым нотам? Опять ничего не понятно… Интересно – когда я вырасту, я научусь делать такие же финты или это ещё не у каждого получается?»

Ох! Подумаешь: не впустили тебя! – мама ни капельки не расстроилась, когда чихающая, но подсохшая по пути Аделаида возникла на пороге. Мама даже ни в лице не изменилась, не стала говорить про «плохих» и «хороших» учеников, которых «пускают в дом». Она неопределённым жестом лениво махнула рукой:

Большое дело! Может, это и к лучшему… У неё заразное вирусное заболевание! Правильно сделала, что не впустила! Ты сделала то, что надо, и твоя совесть чиста: ты пошла? Пошла! Навестила! Она это поняла? Поняла! Всё!

Глава 9

В жизни Аделаиды школа играла две совершенно противоположные роли.

Несмотря на то, что она, несомненно, была основным источником Аделаидиных горестей, всё же именно школа и являлась единственной отдушиной в её жизни – отпрыска «известных в Городе» родителей. В старших классах контакты во дворе свелись на нет. Кети, которая те несколько лет, пока Аделаида ходила к Алине Карловне, помогала ей заниматься музыкой, переехала в другой город. Говорили, что у неё обнаружились большие музыкальные способности, и родители отослали её к родственникам в Большой Город, чтоб она могла продолжить учёбу. Аделаида даже не представляла себе, как можно у родственников жить постоянно? Засыпать и просыпаться в чужом доме. К ним раньше приезжал папин брат Янис, но только переночевать. Несколько раз приезжали двоюродные братья, но тоже на несколько дней. Вот и все контакты! Нет, они, конечно, всей семьёй по праздникам ходили в гости к знакомым, на несколько часов.

– В гостях хорошо, а дома лу-у-учше! – всегда говорила она, ворочая ключом в замке входной двери.

– Да, – отвечала Аделаида, снимая с отёкших ног туфли.

– У каждого человека должен быть свой дом! – Продолжала развивать тему мама. Она снимала с себя «выходные вещи» и облачалась в старый байковый халат.

Мама любила штопать. Они никогда просто не зашивала дырки, а натягивала вешь на лампочку и начинала делать иголкой ныряющие движение по ткани. Потом поворачивала вещь и снова делала то же самое. Нитки никогда по цвету не подходили. Если это была красная ткань, мама могла штопать розовыми нитками, оранжевыми. Когда нитка становилась короткой, мама не меняла её. Она просовывала иголку и при каждом стежке снова и снова продевала огрызок нитки в ушко. Так на месте маленькой-маленькой, почти не видной дырочки образовывалась огромная яркая латка.

Дом – это где человек чувствует себя комфортно, спокойно. Может отдохнуть. Разве где-нибудь может быть лучше, чем дома?

Ну… ну, дома, конечно, неплохо, особенно если мама на работе, а в принципе, Аделаида и в гостях ещё посидела бы немного! Очень даже интересно. Все сидят за столом, разговаривают. Угощают друг друга. И мама, и папа, и их друзья в хорошем настроении, шутят, улыбаются. Лучше всех в гостях у тёти Анны, у маминой подруги. Она работает главврачом Женской консультации. «Именно поэтому она накрывает такие столы! – объясняет мама. – Конечно! Если ей целую индюшку дарят, постоянно то конфеты приносят, то взятки дают! А у нас откуда все эти вещи?! Всё, что у нас в доме есть, мы с папой наживали своим трудом! Мне когда дали квартиру, у нас только четыре стены было, и спали мы на раскладушке вдвоём! Ей что?! Ей несут и несут, несут и несут! Поэтому говорю – поступишь в Мединститут – всё у тебя будет! Не поступишь – останешься у разбитого корыта!». Но Аделаида вовсе не из-за шикарных столов любила бывать у тёти Анны, а потому, что её дочка, старше Аделаиды на пять лет, была очень мила с ней. Никогда не обзывала, всегда что-то дарила и очень хорошо играла на пианино. Не как Аделаида, усевшись бетонной стеной, негнущимися пальцами выводила: «Си-ля-соль-фа-ми-ре-до-о-о-о», а очень быстро, с душой, раскачиваясь от удовольствия, доставляемого самой себе. Играл замечательно и её папа, муж тёти Анны. Играл только весёлую музыку и прямо подпрыгивал на стуле. Как-то раз Аделаиде папа сказал, что дядя Вова не знает нот и играет сам просто так. Не то, чтобы папа был удивлён, или восхищён. Отнюдь! Так он принципиально называет мужа тёти Анны не Кижнер, а «Гижнэр». «Тиж» на турецком ненормальный.

– А што?! – говорил папа. – Брэнчает и пригает как нэнармални. Во-о-т!

Мама мило улыбалась. Ей иногда нравилось, как папа шутит.

Ещё у тёти Ани всегда было что стащить. Это было так приятно…

Сперва выбираешь себе вещь. Хоть какую! Хоть большую конфету из вазы в серванте. Хоть карандаш с письменного стола. Можно даже прекрасное перо от попугая в клетке, висевшего всё время вниз головой, как дурак. Вещи эти, конечно, никакой ценности не представляли, но было так щекотно внутри сперва наметить себе цель, потом выжидать мгновенье, чтоб остаться незамеченной, потом, прикусив зубы и удерживая во рту выскакивающее сердце, прятать трофей в карман. Так никто ж карманы обшаривать всё равно не будет! Мы ж в гостях! Дома все эти вещички можно спокойно достать, красиво разложить и любоваться на них сколько хочешь! Дома точно никто не поймёт, где ты их взяла. И вообще, можно их так рассматривать хоть несколько дней кряду, вспоминая, как было в гостях весело, уютно. Значит, мама права, всё-таки дома хорошо!

До чего же должно быть страшно жить у кого-то из родственников, которые вообще чужие?! Точно, хуже смерти! И тёте и дяде явно хочется, чтоб им не мешали, не мотались под ногами, и тем более – они не могут дать чужому ребёнку всё то, что ему необходимо, что могут для него сделать родители! В принципе, родственникам-то должно быть всё равно, что из этого ребёнка вырастет. У них же свои дети есть! Вот папу абсолютно не интересует, какие дети у Яниса, у Йоргоса. Детей Йоргоса папа в лицо не знает. Яниса знает, но «нэнавидит». Каждого человека интересует только то, что принадлежит исключительно ему. Вот если дяди Яниса жена заболеет, да или он сам – почему папа должен переживать? У него своя семья есть!

Папа по этому поводу очень любил рассказывать притчу, как «адын мущина» (один мужчина) приехал к своей родне. В первый день все очень обрадовались. Накрыли столы, стали угощать гостя. На следующий день уже меньше угощали. Ещё через день перестали для него на стол накрывать, только один раз дали «кусочек хлэба».

Он ужэ всэм надоэл, панимаэш? – улыбаясь, говорил папа.

По сути беседы получалось, что в самом-самом конце родня человеку перестала давать даже хлеб! И это понятно! Потому что к вечеру, по-хорошему, чужой человек в доме уже всем замылил глаз, он начинает действовать хозяевам на нервы, потому что у каждого свои дела, а приход или тем более приезд родственника отвлекает их от чего-то серьёзного и личного. Так сказать, «выбивает из колеи»! «Поо-омнишь рассказ Чехова про Ваньку Жукова? – говорила мама. – Его же отдали к дальним родственникам. Поо-о-омнишь, чем это закончилось? Ванька написал дедушке, что если он его не заберёт, то он умрёт! Вот она – жизнь с роднёй! Это тебе не мама с папой, которые и обуют, и приласкают. Вот умру я – найдутся какие-нибудь родственники, и тебя им отдадут. Или им, или в детдом. Вот тогда ты будешь знать! Поэтому, пока мы живы – цени нас! И Сёмочка, конечно, единственный человек на свете, которому ты нужна. Мы уйдём – останетесь вы вдвоём на целом свете!»

Мама заводилась с полоборота, просто так, для души. В последнее время она могла это делать прямо на улице. Папе, в принципе, на всё было наплевать, но когда он чувствовал, что жена «разнервировывалась», то есть – начинала сопеть громче обычного, у неё бегали глаза, губы сжимались в курью попку, она тяжело переминалась с ноги на ногу, движения её становились порывистыми и почти спазматическими. Именно тогда раздражение перекидывалось и на папу, и причём гораздо быстрее, чем коклюш в детском саду. Папа тоже начинал ёрзать, слух его обострялся до тигриного. Он крутил головой по сторонам, внимательно, с пристрастием высматривая: кто же или что могло нарушить такой хрупкий покой дражайшей «Наны»?!

Что это за глупость – поселить Кети у родственников? Ага! Нужна она там сто лет! А вдруг ещё «што-та слючится»?! Кетькины родители должны будут родственников убить, потому что папа сказал – родители больше всего на свете любят своих детей, а не родственников, и они – родственники скорее всего «спецално» от зависти за ней плохо смотрели, потому что у них «свая дочка балшая и э-э-э-э… нэ хатели ево, ну!»

Пройдя такие жизненные уроки, Аделаида хорошо усвоила, что человек человеку волк, крокодил и медведь! И только их «дружная, крепкая семья» достойна любви и уважения, как во внешних, так и во внутрисемейных связях. Поэтому в семье все должны друг другу соответствовать. То есть – стоять на высочайшем уровне. Они – мама, папа и Семён – стояли. Мама и папа – само собой стояли, и очень давно. Сёма был талантливым спортсменом, но самое главное – хорошо учился. Одна Аделаида несколько портила картину. Поэтому её надо было всё время «держать в ежовых рукавицах», как любила повторять мама.

Никто на светэ твой ногта не стоит! (Никто на свете твоего ногтя не стоит!) – любил говорить папа, принося фронтовые сводки со школы. – Кто такой этот быйвол?! Я эго за чэловека не считаю толко пасматри как учица!

– Не «быйвол», а Буйнов! Это фамилия такая. Буй-нов!

– Какая разница?! Разница в то, что у него «пиат», у тебия – «четире»!

– Чего удивляться? – так Аделаида позволяла себе говорить только с папой. – Так он с первого класса хорошо учится! Он же всегда был отличником!

– Ну что! Всэ равно дурак! У тэбя матэматычэская галава, разве ти не понимаэшь?!

«Интересно, – с тоской, доходящей до тошноты, думала Аделаида, – если б к нам приехал папиного брата сын, что бы папа говорил? Он учится уже на первом курсе института. Он – студент. Или, несмотря на то, что он отличник, тоже её „нагта нэ стоит“? Да, папа может его не любить, но ведь надо же рассуждать честно – „не люблю, но он не дурак“! Ведь всё-таки сын старшего брата! Или всё-таки „дурак, не дурак“ – не играет роли, всё равно нечего приезжать». Мама почему-то мгновенно «устаёт», раздражается и нервничает от того, что надо «уделять внимание» ещё и племяннику, наблюдать, кормить, следить, ухаживать.

Да… – иногда задумчиво вглядываясь внутрь себя, с нотками ущемлённого достоинства жаловалась она, – я в вашем доме стала и прачкой, и кухаркой, и уборщицей. Прислуга, одним словом. Не хватало мне ещё кого-то на шею вешать!

Правда, мама никогда и ничего не делала самостоятельно, то есть одна. Она начинала стирать – папа таскал кипящие выварки, крутил в них палкой и выжимал бельё; она начинала убирать – папа лазил под шкафы, стулья, кровати; она начинала готовить – папа чистил картошку, перебирал рис. Мама надевала на нос очки и внимательно смотрела, чтоб папа не халтурил. Шил и вязал тоже папа.

Но родители, видимо, и в этом были правы: значит, если приедет двоюродный брат, им обоим придётся больше стирать, готовить и убирать. Так чего ради? У каждого есть свой дом и свои родители! И, естественно, чужие дети не могут быть хорошими, потому что, во-первых: они неизвестно в какой семье воспитывались, вот даже пусть дядя Янис – папин брат, так ведь у него же есть ещё и жена! Он же не один родил своих детей. А кто его жена? Необразованная, деревенская дура, которая вместо росписи ставит крестик. Да, дядя Янис «нэплахой», как говорит папа, а «жинаа-а?!» Во-вторых – все дети вообще, если и воспитывались общественными организациями типа школы, то всё равно не известно, что «они впитали с молоком матери»?! Мама обожала пользоваться этим выражением: «впитать с молоком матери». Она его произносила то с небывалой нежностью, то агрессивно, то насмешливо, в зависимости от ситуации. «Молоком» называлось то, что позже стало зваться «генофондом». Мама хотела сказать: может у них дед шизофреник, или бабушка с гемофилией?! То, что гемофилией женщина не может болеть, мама не желала запомнить. В её голосе было столько омерзения именно к «женщине», которая «передаёт гемофилию», как будто это не несвёртываемостъ крови, а цветущий сифилис.

В Городе, в принципе, никто к чужим детям слабости не питал. Даже родные отцы старались как можно меньше обращать на них внимания, никогда не хвалить и не ласкать, особенно на людях. А то вполне можно было прослыть «слюнтяем» и «бабой». Они, конечно, гордились наличием в семье «продолжателей рода», но исключительно в рамках поголовья, часто даже не ведая, какой класс посещает его персональный отрок. Любой взрослый по доброте душевной, так сказать, в воспитательных целях вполне мог влепить чужому ребёнку оплеуху, обругать, но не матерно! Матерно считалось величайшим позором, ибо если принять дословно, то реально получается, что кто-то «имел интимную связь с матерью младенца»! А кто такая мать сего младенца? Законная супружница сего отца! Стало быть, эту супружницу кто-то имел! Значит – она испорченная?! Воо-о-от! Это уже позор и для мужа и для всей семьи, от которого не отмыться вовек, то есть – смертельная обида. Поэтому побить соседского ребёнка для его же блага можно. Хорошие родители за это ещё и «спасибо» скажут! Дескать, спасибо, что вы не прошли мимо и сделали моему ребёнку замечание, когда он был неправ и вёл себя нехорошо. Значит, он вам не безразличен. Но «маму заругать»! Хотя слова об интимной связи очень даже употреблялись, когда кто-то давал честное слово. То есть, он не говорит: «Клянусь честью!» или «Даю слово!». Он говорил просто и понятно: «Если я совру – я свою маму е. л!». И все в Городе понимали, что человек этот честный и порядочный и говорит правду. На английском это звучит как «мазафака».

Раз уж все родители любят исключительно своих детей, то Аделаида, пытаясь понять, почему если папа «тока» (только) их любит, то почему всегда и во всём она виновата: «тивинавата!» (ты виновата!). Почему папа никогда не брал её сторону?! Ведь не бывает, чтоб все всегда были правы, а она – никогда? Папа на такие «кисли» (кислые) вопросы не отвечал, тем не менее – она всё же вытянула его на разговор. Двухсекундный, но очень ёмкий:

– Неужели я такая плохая, что всё делаю не так и постоянно неправа? Этого же не может быть! Все люди то правы, то неправы! Тебя спросить – не права всегда я одна!

– Нэт, канэшна, инагда права! Редка бивает.

Тогда почему ты никогда, ни разу в жизни меня не защитил?!

– Ты развэ не знаэш, кагда син Иосифа Виссаронича Сталина папал в плен и немци хатэли эво паменят на фердмаршала Паулюса, что Сталин нэмцам сказал? Што, знаэш?! Он сказал: «Я салдата на гэнэрала нэ менаю»! Он эво што, нэ любил?!

Нормально… Всё понятно. Ей объяснили на хорошем примере. Кратко и доходчиво. Как можно хорошо относиться к племянникам, или совсем чужим детям, если своих «на гэнэралав нэ менают»?!

И опять, опять, опять несостыковкаа-а-а! Кто пишет эти проклятые книги, в которых всё наоборот, в которых всё с ног на голову?! Если они врут, зачем тогда их вообще читать?! Кто прав? Кто неправ? Зачем русские подсовывают нам свои провокационные «произведения»?! От них только мучаешься, тратишь огромные силы, чтобы что-то понять, в чём-то разобраться. Ведь хочется поменьше делать в жизни ошибок, но надо хотя бы знать, что хорошо и что плохо, как у русского Маяковского!

Вот что это?! «У меня сохранился снимок обоих мальчиков, сидящих на парапете террасы. Г» видо (сын знакомых) сидит лицом к камере, но взгляд его устремлён чуть вбок и вниз, руки сложены на коленях, выражение лица и вся поза исполнены задумчивости и сосредоточенной серьёзности. Гвидо как раз пребывает в том отвлечённом состоянии, в какое он погружался даже в разгаре смеха и игры, – совершенно неожиданно, целиком, как будто вдруг решил уйти и оставил тут безмолвную прекрасную оболочку дожидаться, как пустой дом его возвращения. А рядом маленький Робин (сын автора) смотрит на него снизу, отвернув от камеры голову, но по линии щеки видно, что он смеётся; одна ручонка поднята вверх, другая держит Гвидо за рукав, как будто он тянет его, уговаривая пойти поиграть. Ножки, свисающие с парапета, проворный аппарат схватил в миг нетерпеливого рывка – сейчас он соскользнёт вниз и побежит в сад играть в прятки».

Или очень глупо, или всё это просто придуманное враньё, что скорее всего!

Значит, фотографировавший навёл резкость не на своего сына, смотрящего снизу вверх, как будто он «второй сорт», а на чужого мальчика. В центре снимка этот самый Гвидо – сын их знакомых, который мало того, что не играет с ребёнком, а ещё заставляет его просить поиграть, типа «он задумался». О чём это, интересно, может задумываться соседский сын?! Папа ни за что бы не стал так фотографировать, чтоб лицо Сёмочки было не видно, а видна была только «линия щеки»! Что это ещё за «линия щеки»?! Когда папа их фотографировал, то они оба с Сёмой должны были смотреть именно в объектив и «улибаца» (улыбаться). Если с чужими детьми, то они, как правило, вообще не попадали в кадр. «Он оставил тут прекрасную безмолвную оболочку»! У кого «прекрасная»?! У Кощейкиного брата?! Или у Феди?! А может, у Кости?! До чего смешно, аж противно! Зачем так людям врать?! Вон Тарас Бульба убил своего сына Андрия за то, что тот вроде как предал свой народ и женился на вражеской княжне. Так ведь это же дурацкая сказка! И у Горького его произведения раннего периода потому и названы «романтическими», то есть дурацкими, написанными в молодости, когда мозгов нет! Поэтому это тоже всё враньё и выдумка! Какая мать «залезет» в стан врага и тем более убьёт своего родного сына только за то, что он перешёл на чужую сторону?!

– Теперь ты понимаешь, что романтика – это глупости!

Так ведь Горький – буревестник революции? – недоумевала Аделаида. – Как он может быть дураком?

– Ни-э-э-т! – разочарованно тянула мама. – Он сперва был романтиком, потом многое понял, исправился и стал буревестником, поняла? Он изменился!

Ну, ладно, чужих любить, конечно, не за что, свои – частная собственность, со всеми потрохами… И всё-таки эту любовь ни в коем случае нельзя показывать! Нельзя, чтобы кто-нибудь о ней догадался и рассказал другим, что «Василий почти готов поменять солдата, но только в лице Сёмочки, на генерала!» Вот это – позорище! Это значит – Василий – слабак, вовсе не мужчина, а подкаблучник! Хотя, возможно, желание папы и мамы, чтоб она была «кристалличэской дэвучкой» вызвано вовсе не любовью к ней, а элементарным желанием «быть на высоте», выглядеть «недосягаемыми»? Тут если ещё племянники приедут, которые скорее всего вообще невменяемые, они же всю картину испортят. Будут отвлекать Аделаиду и вообще – маме не нужно их «влияние». Не простое, не хорошее! Как мама говорит? «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!». А вот она, Аделаида, конечно, отдала бы очень многое, чтоб папин брат Янис пожил у них хоть несколько дней. Или его взрослые красивые сыновья. Как бы она, надув щёки, ходила с ними гулять по улице! И все бы на них смотрели с интересом и завистью. И никто, ни одна скотина не смогла бы обернуться на неё и засмеяться вслед! Это её братья!

После отъезда Кети осталась одна Кощейка. Аделаида продолжала любить Кощейку, единственную свою подругу детства, но чем дальше, тем больше расходились их дорожечки. Кощейку, как уже достигшую половой зрелости, стали готовить к замужеству. Она даже сама не ведала – будет ли заканчивать десятилетку, или родители примут сватов после восьмого класса. Аделаида же знала, что именно после восьмого класса её и отправят к «репетиторам». Кощейку замуж, а её на подготовку в институт. «Значит, – говорила мама, – между вами не может быть ничего общего!». Под элитным словом «репетитор» камуфлировались всё те же школьные учителя, которые набирали учеников на дом, создавая рабочие группы, и занимались с ними дополнительно во внеурочное время за определённую плату. На самом деле часто практиковать вне работы было противозаконно. Поэтому, начиная урок, накрепко запирали двери; заслышав незнакомые голоса, затаивали дыхание; в свою очередь ученики в школе на вопрос преподавателей «занимаются ли они дополнительно по тем предметам, которые будут сдавать в вуз?» должны были отвечать:

– Да. Я занимаюсь с тётей!

И все понимали, что шифруется под домашним словом «тётя».

На самом же деле это было очень даже мило и аристократично – тайно посещать частные уроки, например, по химии, по биологии или физике. Это было престижно – значит, все понимали: чадо потенциальный абитуриент Мединститута! Отрок или отрочица очень гордились собой и навесом тайны, окутавшей их. Они чувствовали себя посвящёнными и даже выработали специальный язык с кодовыми названиями, который постороннему было не понять. Весь Город знал, чей сын или дочь, где и по какому предмету занимается, и весь Город называл это «пошла к тёте».

Кощейка в свою очередь перестала носить платья без рукава и изменила свой искристый, весёлый смех на кудахтающее хихиканье, как и положено, в ладошку.

У Аделаиды в жизни, по большому счёту, ничего не изменилось. Проблемы, связанные с учёбой, стали вроде мелких доз мышьяка, которые с детства принимали венценосные особы, чтоб организм привык к этому веществу и при попытке отравления он бы на них не подействовал. Всё было по-старому: «чёрные вторники», папин рапорт генералиссимусу в лице мамы. Обстановка в течение учебного года, натурально, была военизированной, и выписки оценок напоминали сводки с фронта.

Видыш! Видыш што ти апят надэлала?! Извинс перэд мамом сечасже! Какое палажениэ в школе! Кода ти исправиш палажэние?! Извинис сечас же перэд мамом, тэбэ гавару! Мама хочит чтоб ты был блестащая, всю дюшу тебе даёт!

Мама в свою очередь продолжала сперва бить Аделаиде морду, потом громко стенать, что её-таки добили, что она расшибается в лепёшку, и никто это не видит, что она умирает, что ей не хватает воздуха: «дыхания нету-у-у-у!»; потом она кричала, что утопится, и что в её смерти будут винить Аделаиду и плевать ей вслед, желать ей, чтоб она сдохла! Высказавшись по полной, мама впадала в сумеречное состояние, бросалась на кровать, или заваливалась прямо на пол, пускала пузыри из слюны, закрывала глаза, «теряла сознание» и делала губами: «Бу-бу-бу…»; потом приезжала вызванная отцом «скорая», делала маме успокоительный укол и уезжала. За столько лет все водители скорой хорошо выучили их адрес, и карета подавалась без опозданий в течение нескольких минут. Заслышав в трубке папин голос, все уже знали, куда ехать, и адрес можно было и не говорить. Потом, когда мама «приходила в себя», то есть – открывала глаза и чистым взглядом только что вернувшегося с того света великомученицы обводила квартиру, надо было бесшумно войти в комнату, где она возлежала на постелях, молча, с убитым выражением лица сесть возле неё. Она медленно переводила взгляд с одного предмета на другой, подолгу задерживалась на каждом, как бы давая понять, что она не узнаёт ни квартиру, ни домочадцев, что она изучает всё, как наивный ребёнок – умиротворённо и по-детски доверчиво. Потом, как бы невзначай взгляд её цеплялся за Аделаиду; мама с гримасой боли устало прикрывала глаза, и тихий стон срывался со скорбно поджатых губ… Дальше по годами утверждённому сценарию нужно было тоже вздохнуть, ещё немного помолчать как бы в мучительном раскаянии, не рискуя приоткрыть рот, и, осторожно поправляя уголочек маминого одеяла, медленно и печально начинать извиняться…

Зато в остальном, не считая оценок, школа была спасительным архипелагом, где можно проявить свои прикладные способности и вдоволь наобщаться с друзьями. И потом, была куча кружков, факультативов, всяких дополнительных занятий. Конечно, почти ничего из них Аделаида не могла посещать, потому что мама считала – факультативы для «тупых» и «плохих учеников», чтоб они «подтянулись на несчастную «троечку», а Аделаида – выше среднего, поэтому, если что-то не знает – должна сама дополнительно заниматься дома. Или можно снова позвонить Береговой, чтоб она ей объяснила по телефону. Зато Аделаида пришла в неописуемый восторг, когда наконец её призвали ходить на ШБК – школу будущего комсомольца. Она три раза в неделю стала на час задерживаться после уроков. Домой Аделаида возвращалась с каким-то новым, совершенно неведомым до этого чувством безнаказанности и своей правоты. Она знала, что мама сейчас мечется по квартире совершенно взбешённая, растворившаяся в единственном желании дождаться Аделаиды и, сдерживаясь из последних сил, ровным тоном спросить:

– И где ты была? У меня внутри всё клокочет! Вот так вот! – и мама показывает руками, как именно её кишки внутри «клокочат».

На что Аделаида, выкатив честные глаза и ликуя в душе, ответит:

– Школа будущего комсомольца.

– Ты что, не могла предупредить, что задержишься?! – мама пока не сдаётся.

– Извини, но мне надо учить «Устав». Я не могу терять время, потому что не успею. Я прямо сейчас начну учить наизусть «Устав», правда?

– Бессилие! Что может быть страшнее его?! Ещё более полное бессилие!

Мама бледнеет и уходит на кухню, откуда долго доносился грохот складываемой посуды и шум воды. Она ничего не может сделать! Потому что Аделаида учит «Устав» и готовится стать комсомолкой! Мама никогда не посмеет сказать, что уроки главнее «Устава»! Теперь мама будет ждать папу, чтоб громко выяснить какие-нибудь старые отношения с ним.

Так было каждый понедельник, среду и пятницу. И каждый раз мама в блаженном ожидании с брезгливо-презрительным выражением лица медленно, с расстановкой произносила:

– «Ще-бе-ка…» что такой?

И каждый раз Аделаида, уверенная в своей неуязвимости и правоте, отвечала:

– Школа Будущего Комсомольца!

«Против линии Партии и Комсомола не попрёшь! Ты не сможешь мне запретить ходить на ШБК! Комсомол – это выше всего, это защита, это оружие, в конце концов, даже помощнее чем тот ядерный взрыв в Пятой школе на пожарном стенде с треугольным ведром! Так что, мамочка, умойся!»

Она сидела и часами читала нужные, патриотические книги. Она знала, что, в принципе, ей всё спишут, если даже она получит «четвёрку», потому что «не смогла достаточно хорошо подготовиться», так как наизусть учила «Комсомольский Устав»! Она возлюбила «Устав» даже больше, чем датского сказочника Андерсена, который обещал, что скоро она превратится в Прекрасного Лебедя!.. Она наслаждалась «Комсомольским Уставом», как её ровесницы романами о любви, каждый абзац заучивала, как самое красивое, самое проникновенное стихотворение:

Я – Аделаида Лазариди – вступая в ряды Всесоюзной Комсомольской организации, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…

Ах! Аж мороз по коже!

Аделаиде очень нравилась и сама «общественная» жизнь. Когда она была пионеркой, то мечтала, чтоб её хоть разок выбрали Председателем Совета отряда. О месте Председателя Совета дружины она и не мечтала. Выбирали всегда совершенно незаметных и блёклых, ничем не выделяющихся учеников. Никто из них даже не был «отличником»! Сколько она не анализировала, сколько потом не перебирала в голове явные достоинства и недостатки новоиспечённых «председателей», так никогда и не поняла, по какому принципу именно «он, или она, а не я»?! Её же почему-то с завидным постоянством из года в год выбирали то в редколлегию, то редактором школьной газеты. Это, конечно, была замечательная должность. Общественная газета это тебе не тентель-вентель! Назначенные общественностью художники находились под командованием редактора, то есть Аделаиды, но они разбегались после школы, как тараканы, потому что у них и вне школы была куча дел! Был прекрасный парк, который без них бы, конечно, засох, Река с рыбой и соревнованиями по прыжкам с моста, да мало ли дел у художников?! Как только звенел звонок с последнего урока, совершенно не представлялось возможным их снова собрать и упросить нарисовать большими красивыми буквами хоть заголовок газеты. Зато Аделаида никуда после школы не спешила. Рисовала, писала статьи и подписывала их именами своих одноклассников. Она заменяла одна всю редколлегию. Она обожала шуршание, с которым разворачивался лист ватмана, и кисловатый запах гуаши. Она выучилась делать заглавия широкими плакатными перьями, вырезать огромные трафареты и писать зубной пастой лозунги на красных полотнищах – транспарантах. Она стала задерживаться после школы. Несколько раз мама звонила в учительскую и просила кого-нибудь из учителей, у которых «окно», то есть нет урока, подняться и посмотреть в «Пионерской комнате», чем её дочь занимается. Несколько раз присылала после работы папу. Он поднимался на второй этаж в «Пионерскую комнату», садился, не снимая плаща, рядом на стул и сперва молча наблюдал за тем, как Аделаида выводит «Слава КПСС». Потом рассеянно оглядывал стены с барабанами, горнами, «Переходящими вымпелами» за звание «Лучшего звена» и красными знамёнами. Через минут пятнадцать полнейшей тишины, в которой улавливался только скрип плакатного пёрышка, тоскливо, с большой осторожно интересовался:

– Эшо долго надо?

– Не знаю! Как получится. – Она от удовольствия аж высовывала кончик языка.

– Э-э-э… А уроки успеэш дэлат?

Аделаида с вызовом смотрела в лицо папы:

– Через несколько дней годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции! Стенгазета пока не готова. Что, по-твоему, важнее – уроки, или сдать газету в срок?!

– Э-э… Пачэму адна? Что памоч никто нэ можэт? Тэбэ дамой тоже нада! Нэ кушала!

– Так Лилия Шалвовна пошла кого-то звать. Придёт, тогда посмотрим.

Папа со вздохом поводил плечами и оставался на стуле ждать, пока Лилия Шалвовна «кого-нибудь приведёт». Так и сидел он на стуле в «Пионерской комнате», пока у Аделаиды не затекали ноги, и она действительно не начала умирать с голоду. Папа явно готов был лопнуть от злости за то, что его дочь не дома и не «пишит матэматику, нэ занимаэца», а ему самому приходится здесь сидеть и дожидаться, пока это всё закончится. Но, самое ужасное было то, что он при всём желании не мог брезгливо сказать: «Пэрэстан это виазат!».

Ставить под сомнение необходимость выпуска нового номера стенгазеты к годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции, как любил говорить сам папа, «ужэ плёхо пахнэт!». Посему он, не вставая, сидел на стуле, вместе с Аделаидой, дожидаясь прихода Лилии Шалвовны, ведущей за собой случайно пойманного художника, клятвенно пообещав ему, что если он не пойдёт сейчас же с ней в Пионерскую комнату, то «удовлетворительного поведения» ему в четверти-то не видать!

Обожала Аделаида и «Коммунистические субботники», это когда отменяли уроки, и они всей школой мыли стёкла, красили парты, убирали двор, чинили забор. Конечно, было ужасно жаль, что делались именно «субботники», а не «понедельники», потому что в субботу всегда были лёгкие уроки. Субботники были для неё настоящим праздником! Иногда даже в школьном радиоузле включали музыку, и она со страшным шипением и помехами разносилась по двору, подбадривая лентяев, демонстративно играющих на открытой площадке в баскетбол вместо прополки школьного огорода. Вот тогда под «Взвейтесь кострами, синие ночи!» работать становилось особенно весело!

А ни с чем не сравнимый «локоть товарища» по сбору макулатуры?! Они с «товарищем» ходили по знакомым и незнакомым, можно было звонить в любые двери и разговаривать со всеми, не стесняясь, что о них плохо подумают. Им открывали чужие люди, и тётьки, и дядьки, и они с гордостью просили ненужные, старые журналы и газеты, потому что «между классами соревнование», кто больше принесёт бумаги. Они тащили эти тяжеленные кипы, поминутно останавливаясь, чтоб передохнуть, болтая и смеясь всю дорогу. И на них на улице оборачивались, и Аделаида гордо и с вызовом смотрела на любопытных. Некоторые дети, чтоб добавить килограммов своему классу, выносили из дома целые библиотеки, пока их родители были на работе. Всю бумагу со всех классов взвешивали, сваливали кучей в школьном дворе, потом приезжал грузовик и всё это увозил. На следующий день на «линейке» Лилия Шалвовна объявляла результаты соревнования и при всей школе поздравляла победителей.

Макулатуру собирали исключительно русские школы. Макулатура не смогла бы заставить родителей из национальных школ позволить своей дочери таскаться как неприкаянной по улицам и звонить в чужие двери. Аделаида это знала точно, потому что Кощейка очень удивилась её желанию забрать у них все старые газеты. Она подумала, что бывшая подруга шутит, но даже когда Аделаида забрала весь этот тюк, никак не могда понять – зачем в русской школе национальные газеты?!

Вот и пусть сидят по домам, как крысы! Всё равно их наша Советская власть вытащит оттуда! Всё равно наша Партия, наше Советское государство признает только тех людей, для которых общая польза выше личной выгоды. Всё равно ощущение «я» перейдёт в ощущение «мы», каждый поймёт и почувствует верность долгу и ответственность перед обществом. Как там писал Багрицкий? «О себе не думай, думай о друзьях!» И женщины и девочки тоже не будут принадлежать папе, старшим братья, дядьям и мамам, как у них в Городе, они станут принадлежать нашему Советскому государству как к высшей и самой мощной форме личности! Что там мама говорит? Люди, окружающие меня – источник опасности? «При каждой неудаче давать умейте сдачи, иначе вам удачи не видать!» Ха-ха-ха! И что мама скажет про линию Партии? Про то, что у нас у всех единое сознание, едная воля! Она скажет: «люди не достойны уважения и любви»?! Скажет, что моего «ногтя никто не стоит»?!

Мы создадим человека будущего – вот на таких массовых мероприятиях, собраниях, торжествах, шествиях преображается сама сущность человека, он покоряется и дисциплинируется. Наше Советское государство захватит его полностью, будет контролировать его дух, волю, сердце, разум и формировать в его сознании высокие стремления! Как там написано в газетах? «Первая обязанность каждого гражданина государства – трудиться духовно и физически ради общего блага! Ведомые и вожди должны совместно трудиться для выполнения производственных задач на благо народа и государства». Как красиво! Аж плакать хочется! А что говорит мама: «Ты должна быть лучше всех!». Да, я буду лучше всех, вот похудею и буду, потому что я буду человеком будущего, отдающим всю жизнь на благо государства! И все должны так жить! И в их Городе и мужчины и женщины тоже… А то, понимаешь ли… что они все делают? Даже не знают, что такое макулатура!

Собирали и металлолом. Ржавый рельс тащить было не в пример труднее, чем связки книг, но ведь тащили же! И радовались пыли, грязи и порванной одежде. Потому, что все знали, если у туфли отлетела подошва во время сбора металлолома, тебя не имеют права дома ругать, потому что ты выполнял ответственное

Комсомольское задание. Чувство полнейшей свободы, вседозволенности, безнаказанности, внимание к их персоне лично пьянило всех участников. Аделаида с товарищами считали себя ни дать, ни взять именинниками, полноправными хозяевами этой Земли. Это были те редкие дни, когда они себя ощущали сильными, значимыми и наравне со взрослыми…

Только одна проблема в эти дни мешала Аделаиде быть бесконечно счастливой. Надо было вечно думать, что надеть. Во двор, в школу и даже в театр можно было как-то приноровиться. Но в чём именно собирать металлолом, она не знала. Вообще у неё была ещё одна мечта: ещё она мечтала об одежде, про которую не надо ни думать, ни выбирать, что лезет и что не лезет, ни гладить, просто открыть гардероб, вытащить оттуда вещь и натянуть на себя! Просто взять и просто надеть! Задача на данный момент практически неразрешимая. Потому что официально существовали только школьная форма и «дворовая одежда». «Дворовая» была очень удобная, но совсем некрасивая. Зашитая, заштопанная, без нескольких пуговиц. В ней Аделаида была копия Махновец, который только что вынес награбленные трофеи из хаты, где они хранились в старом деревянном сундуке с железными застёжками. Ничего! Вот когда ей будет семнадцать лет, это произойдёт. Она будет, танцевать и кружиться на глазах всего зала. Она будет в узких брючках и приталенной кофте. Можно даже с вышивкой по воротнику. Или с аппликацией. Это будет чуть позже, уже мало осталось ждать, а пока, чтоб выйти через двор даже в гастроном, надо что-то из одежды почистить, погладить и всё равно выглядеть как дурак в «элегантном» платье, сшитом у портнихи, с заказными пуговицами, сделанными из той же ткани в Доме Быта. Стоять в этом платье в рыхлой очереди за хлебом, и стоять боком, потому что сзади пристраиваются разные уродливые дядьки. Они трутся об тебя чем-то, а когда поворачиваешься, то очень внимательно смотрят куда-то вдаль, делая вид, что напряжённо рассматривают прохожих на другой стороне улицы. Как сходишь за хлебом – надо снова переодеться, потому что мама говорит, что «без старого у тебя никогда не будет и нового!» То есть – в чём ходят по улице, дома не носят. А чтоб было и удобно, и не жарко, и не давило, и не мялось и не «жалко» – такое Аделаида себе даже представить не могла! Поэтому поход за хлебом, в принципе, приравнивался к походу в театр, а поход в театр – к военным действиям. Хорошо было только в школьной форме. Однако в школьной форме на общественные мероприятия не пойдёшь. Некоторые одноклассники ходили, но это те, которые были «плохими учениками» и из «таких» семей.

Металлолом надо собирать в штанах, потому что надо нагибаться и присаживаться, а когда нагибаешься, всё видно. Никаких штанов, кроме спортивных, у неё не было. Она и на физкультуру до шестого класса носила спортивные штаны прямо под платье. В шестом классе пришла Линоида и заставила всех не только снять школьные платья, из-под которых торчали синие спортивные штаны, но и надеть мужские трусы и майки. Когда в каком-то классе проходил урок физкультуры во дворе, за решёткой, отделяющей школьный двор от улицы, собиралась толпа зевак в кепках и папиросами в углах рта. Они стояли и рассматривали девочек не менее внимательно, чем совершенно развратное кино «Фантомас». На субботник по сбору металлолома многие девчонки надевали старые штаны своих братьев. На Аделаиду Сёмкины поднимались только до колен. В обтягивающих спортивных не придёшь. Школьное платье пачкать нельзя, а своих ни старых, ни новых штанов, чтоб спокойно собрать металлолом, не было. Зато Ирка, у которой три рубля уже выросли до пяти, обещала прийти в «бриджах».

А я приду в бриджах! – вызывающе выступала она на весь класс. – Вот возьму и приду! Вот увидите!

Что такое эти самые загадочные «бриджи», Аделаида не знала. Помнила что-то из журнала «Бурда», но живьём не видела. Раз уж Ирка столько раз грозилась и всё никак не приходила, значит, что-то неприличное? Бриджи Аделаида представляла себе каким-то верхом развязности, чем-то вроде «дэкольтэ», только ниже пояса. Наконец настал день, когда Ирка появилась в тех самых обещанных «бриджах». У Аделаиды захватило дух!

Да, они надевались на задницу и были декольтированы, но не сверху, как ожидала Аделаида, а снизу. Ярко-морковного цвета потрясающие штаны, у которых ниже колен вообще ничего не было! Да ещё и с маленькими разрезиками по бокам, в которых видна Иркина ровная кожа, покрытая светлым пушком! Все поняли, почему Ирка столько обещала в них прийти и не приходила: страшно вульгарно, полноги видно, но… но до ужаса красиво! Ирка старательно делала вид, что ничего не происходит, и, перебирая своими длиннющими ногами, так и ходила по школьному двору, светясь оранжевой попой и белыми кедами. И от неё невозможно было оторвать глаз! Такое Аделаида видела только в кино, или когда ездила отдыхать на море. Но чтоб вот так запросто, надеть короткие штаны и майку и от дома до школы по улице прийти на субботник?! Ирку никто не дразнил и не показывал на неё пальцем, хотя на весь Город навряд ли бы нашлись хоть ещё одни штаны такого цвета! На неё смотрели и прохожие за школьной оградой, переходили на другую сторону, когда она тащила по улице железяку, машины притормаживали, и водители провожали её взглядом. Это был вызов всему обществу.

В Городе люди знали себе цену. Они свято чтили законы и обычаи. Их кровно оскорбляло всё, что не входило в привычный жизненный уклад. Например, провожали взглядами и репликами Аделаиду потому, что она была непривычной взгляду, и всех, на ком было надето что-либо «неправильное». Например: девушка в юбке до колен, а не до земли; девушка в ярком платье, а не в сером или чёрном. Вид русской командировочной в брюках вообще являлся провокацией и приравнивался к хождению без кожи. Если б эту командировочную затащили в кусты прямо в центре города, около площади Ленина, то считалось бы, что это она «своим видом спровоцировала бедного человека». Для мужчин были другие «обычаи». Мужчина обязан был передвигаться или пешком, или на машине. Если на велосипеде, то вполне мог получить камнем в лоб. Сзади велосипеда бежала толпа мальчишек и пыталась его догнать, чтоб в колёса воткнуть палку, или железку, или просто схватить за багажник, чтоб резко велосипед остановить. Если не получалось, они пробегали между домами по дворам и выскакивали наперерез, чтоб ещё раз попытать счастья – сбить велосипедиста. Все знали, что «наши мужчины» на велосипед не сядут. Значит – или приезжий, или «дурак». Так что ж им за дурака будет?!

А вот Ирку не тронули. Смотрели, смотрели как-то мрачно, не говорили ей ничего и не трогали. Казалось, что атмосфера вокруг Ирки медленно накаляется, а прохожие на улице просто затаились…

Глядя на бесстыжую Ирку, Аделаида вдруг со всей ясностью поняла, что никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах у неё не будет таких «бриджей» и таких ног внутри них! Она будет всегда в «мышиного цвета элегантном» платье или «костюмчике» с поддетым под него «стройнящим» бандажем и чулками на резиновых подтяжках! Она летом от жары всегда будет потеть и уставать, у неё всегда между ногами будут потеть ляжки, и это очень больно. Лифчик – отвратительное атласное сооружение – у неё тоже будет всегда из плотной ткани, а не как у Ирки или Ольки из кружева, потому что мама ей объяснила, что такую «фикцию» надевают именно на «прыщики», как у Ирки или Ольки, а «настоящую женскую грудь надо поддерживать»! У Аделаиды уже есть «настоящая мышца», то есть грудь, которую надо «поддерживать», чтоб она не «висела и при ходьбе не болталась». Мама же ей притащила и «пояс для чулок», тот самый инквизиторский «бандаж». Как только Аделаида его увидела, то поняла, что гораздо раньше мамы утопится в Реке или умрёт от «разрыва сердца». Этот карательный «пояс» представлял собой резиновые трусы, на которых болтались толстые резинки, на которых были застёжки «для чулок». Он «скрывал живот». Оказалось, что «все культурные и ухаживающие за собой женщины», как истинные «аристократки» должны носить «бандаж».

– Мама! – Аделаида держала в руках этот ужас и чувствовала как петля-удавка натирает ей шею. – Худеть ведь надо, а не «прятать» живот!

Мама недоуменно пожимала плечами:

– Ну, худей! Кто тебе не даёт?! Тебя кто-то держит?! Вот, сперва носи, потом худей!

Это была война за право существовать. Но, когда Аделаида, страшно устав от маминых «женских секретов», поддалась и натянула на себя этот самый «пояс» с болтающимися подтяжками, то, вопреки маминым обещаниям, жир с живота вовсе не исчез и не растворился. Он просто плавно выдавился на верхнюю часть бёдер, и на спине выше талии. Аделаида смотрела на себя в зеркало, как она превращается в монолитную колонну, без впуклостей с одними выпуклостями, и от ужаса ей хотелось завыть в голос. А когда она натянула на себя протянутые мамой дедероновые чулки, то ноги стали похожи на столбы с искусственно приклеенными в верхней части круглыми колбасками, которые оставались голыми.

– Ма-аа, – Аделаида от шока затруднялась правильно произносить слова, – так ведь ещё сильнее тереться будет! Больно!

– Ничего страшного! – говорила мама. – Все девочки так ходят! А сверху, где кожа голая, чтоб ноги не тёрлись, надо одевать длинные трусы!

«Ирка… Ирка в бриджах и белых кедах, а я… а я… в голубых с начёсом трусах до колен, которые носят бабушки…» – Аделаида грызла кожу на кулаке, чтоб не разрыдаться в голос. Она всегда прокусывала кожу на костяшках пальцев до крови, чтоб не разрыдаться в голос. Никогда, никогда она не будет выглядеть, как та «испорченная» тургеневская Ася, от которой пахло весной и розами. И плевать, что это «вульгарно и пошло»! От неё всегда будет пахнуть соляркой, которой натирают школьные полы, и жареными баклажанами, как в их квартире. Никогда она не сможет «лукаво улыбнуться и быстро взлететь по ступенькам»! Только при одной мысли, как это будет выглядеть, что она в «банда-жжжже» ползёт по ступенькам, её стошнило. Она может в ответ на чей-то взгляд вызывающе ухмыльнуться, тяжело подняться по ступенькам, и дальше как танк давить развалины Рейхстага! Медленно, уверенно и целенаправленно! Да! Вот так она может! Надо вести себя соответствующе, не забивать голову идиотскими мыслями о морковочных «бриджах». И морковочные «бриджи» и всякие белые рубашки с вышивками – всё это явно для того, чтоб мальчишки смотрели. И чтоб все вокруг поняли – у меня в жизни другие интересы! Не то, что у других! У меня – принадлежать Партии, как учила Лилия Шалвовна, – «вся моя жизнь война, война, война!» Потому что на самом деле только война высшее героическое и облагораживающее направление человеческих сил. Некоторые вообще зациклились на своём внешнем виде и на «нравлюсь – не нравлюсь». Да зачем оно мне нужно?! И все-таки очень бы хотелось знать – может, «бандаж» не навсегда, может, надо просто перетерпеть до семнадцати лет?

Глава 10

Аделаиде очень хотелось попасть в гости к Фрукту хоть ещё разочек. Ей почему-то казалось, что именно он – рыжий, скрипучий Еврей что-то знает. Знает – врёт ли Тургенев вообще или Город его пока просто не читал, поэтому и живёт как живёт? Будут у неё всю жизнь «элегантные» платья «мышиного цвета» и «жаккардовые терракотовые одеяла», или она себе купит в магазине жёлтое платье в оранжевый горох? Это было очень странное желание – снова прийти в гости – потому что между ней и Фруктом никогда не было сказано ни слова, не относящегося к школьной программе, они даже здоровались вяло. Только ей почему-то казалось, что они давно начали разговор и просто руки не доходят его закончить.

Она очень хотела в гости, но посетить Фрукта оказалось довольно проблематично. То он приглашал – Аделаида с родителями шла в другие «гости»; то он с родителями ездил на, смешно сказать, рыбалку. Аделаида пыталась нарисовать себе его маму – врача, председателя Медкомиссии в военкомате, с изогнутым прутиком в руках, извивающегося дождевого червячка в консервной банке, и получалась совершенно идиотская картина, очень напоминающая «Сон разума» Гойя. Красный мост, где рыбачила семья Фрукта, Аделаида не раз видела на фотографиях и полотнах местных художников, но ни разу там не была. Она бы сама с преогромным удовольствием посидела на природе с удочкой, свесив вниз голые ноги с закатанными до колен штанами, на действительно красном кирпичном мосту поза-поза-позапрошлого века. Самым же ужасным было то, что из всего перечисленного не мог бы сбыться ни один пункт! Женщина, тем более с такой фигурой как у неё, у Аделаиды, так называемая «польни девучка» (полная девушка), не имела права даже помышлять о брюках, которые она бы ещё и закатала до колен, обнажив голые икры, почти как Ирка в своих бриджах на сборе металлолома. Ну, да, ну, да и при всём этом ещё и села бы, положив свой зад на кирпичи, и сидела бы одна, никуда не торопясь, и молчала, видимо, о чём-то думала! И всё это за пятьдесят километров от Города, ну как у Тургенева в «Асе» – «она ходила гулять на развалину за две версты от города»! Однако что-то опять не клеилось, опять сомненья и противоречия рвали на части душу. И виной в этот раз была книга, а самые настоящие события, происходящие в семье её одноклассника. В совершенно реальной жизни; не клеилось то, на чём воспитывали и чему учили Аделаиду. Не клеилось то, что она наблюдала вокруг себя в Городе, с его первобытными обычаями и законами. Ни внешний вид, ни поведение горожан не клеилось с образом жизни её собственного одноклассника Манштейна Игоря Моисеевича, по прозвищу Фрукт. По всем параметрам и мама и папа Фрукта не то, что не вписывались в рамки, они вообще были чем-то из ряда вон выходящим. Они были ну уж очень странными. Нет, не странными, скорее ненормальными. Интересно, а мама, когда спрашивала про приветы, знала, что мама Игоря ездит на рыбалки? И что б она сказала, если узнала?

И всё-таки Аделаида попала к Фрукту домой ещё раз. Это вышло почти под Новый год.

К тому времени Аделаиде совершенно разонравились предновогодняя людская суета и радостные приготовления к празднику. Всё казалось искусственным, придуманным и ненастоящим. В конце декабря как раз заканчивалась вторая четверть. Окончание четверти было чем-то сродни финишной прямой, когда надо выложиться по полной, но редко когда что-то удаётся наверстать. Обычно зрители смотрят старт и с первых же мгновений определяют, кто в фаворе. Никогда середнячок не выбьется в лидеры, хоть изорви он себе жилы. У учителей якобы «предварительные» оценки обычно бывали готовы и выведены за неделю до окончания учёбы. Под занавес спрашивали только тех, кто поднимал руку и хотел «исправить» с «троечки» на «четыре», или, как говорилось, «подтвердить отметку». «Исправлять» «четыре на пять» бывало уже поздно, потому как учителя считали, что «учиться и показывать себя надо в течение учебного года». Как говорила Малина – «перед смертью не надышишься». Ах, как она была права! Окончание каждой четверти с «четвёрками» было «смертью» для Аделаиды, хотя и каждый вторник тоже можно было назвать «репетицией к похоронам». Но папа считал своим долгом именно в конце полугодия приходить в школу ещё чаще, практически каждый день. До самой последней секунды самого последнего урока он ходил в мрачнейшем настроении с лицом грубо кастрированного кота. В такие дни мама громче обычного грохала посудой и ещё чаще хваталась за «бедное сердце». Она говорила, что её гипертония «стала хуже». Без того скудные два часа Аделаиды перед телевизором в канун Нового года аннулировались окончательно. Все посторонние беседы прекращались. Говорить можно было исключительно на темы уроков, оценок, «исправлений положений» и «оставании за бортом». То есть считалось, что вроде как Аделаида была обязана «мобилизовать все силы» непосредственно на «исправление положения» за последнюю неделю. Мобилизация напоминала военное положение, вставать предназначалось в шесть утра и повторять перед школой на свежую голову. «Повторение – мать учения», – немного не в рифму, зато отражает суть дела. Аделаида как «положено» ставила будильник на шесть утра. Она часто его засовывала под подушку, потому что он звонил так резко и так противно, разрывая на клочки самый сладкий сон, что у неё от неожиданности сердце подскакивало куда-то в область горла и билось именно там. «Свежая голова» в ту же секунду начинала нестерпимо болеть. Аделаида дёргала за верёвочку, чтоб зажечь над кроватью «бра», затаскивала прямо в постель учебник химии и в сотый раз рассматривала специфическую реакцию на кислоту с лакмусовой бумажкой. От этих «повторений» во рту тоже становилось кисло, а лакмусовая бумажка расползалась и троилась.

Оценки за полугодие уже были выставлены, папой из журнала аккуратно выписаны, генералиссимусу доложены, Аделаида выпорота. Это другие родители узнавали об успехах своих чад на родительских собраниях, когда бывало уже «поздно». А мама и папа не нуждались в оповещениях. Они всегда были в курсе всего и знали не только о своих детях, но и о чужих. Ни мама, ни папа принципиально не ходили на родительские собрания.

Кого я там не видела? – удивлялась мама. – Я всё знаю! И про всех и про тебя – тем более! Мне кто-то что-то новое может сказать?! Да! Как же!

Ну, я же лучше знаю, не правда же! – любила повторять она. И неважно, о чём шла речь: о правилах ли правописания в русском языке, о методах удаления «остеобластокластомы с последующей пластикой встречными лоскутами кожных дефектов», или об получении «каменного угля путём пиролиза». Мама всегда знала лучше. И мама была полностью уверена, что её дочь, несомненно, «самая лучшая», однако в этом должны были ежедневно, ежечасно, ежеминутно убеждаться все.

Как ты легко скатилась на «четвёрки», – кричала мама, – так же легко ты скатишься на «тройки», потом на «двойки» и пойдёшь в ПТУ! Только там твоё место! Все твои одноклассники, которых я за людей не считаю, станут студентами, а ты останешься за бортом! А я тебе добра желаю и хочу, чтоб ты была блестящая! Чтоб тебе завидовали! А ты, как можешь, позоришь меня!

Если в табель всё же попадали «четвёрки», мир становился чёрно-белым. Точнее – серым. В старших классах эти самые «четвёрки» стали там появляться всё чаще и чаще, каждую четверть. Обенно обидно было за вторую четверть, так как приходилось начинать каникулы с испорченного Нового года.

Мама с папой 30 декабря молча, с остервенением убирали квартиру. Они скребли углы, неврастенически и судорожно снимали занавески. Занавески за что-то цеплялись, они их рвали на себя, образовывались дырки. Мама их тут же бросала в ванной на пол, чтоб дождаться вечера, когда пойдёт вода, и начать их стирать. Тридцать первого же декабря, прямо в канун Нового года папа сам наряжал ёлку. В такие дни ни в коем случае нельзя было не только громко смеяться, но и улыбаться не стоило, потому что «дело плохо». Наряжать ёлку Аделаиде не разрешали, потому что она опять «отвлекалась», только от чего, было не понятно. На ёлку пала вешал стеклянные игрушки, вату вместо снега, и вниз ставил небольшого пластмассового Деда Мороза. Елка получалась красивая, очень красивая, а от этого особенно грустная и трогательная.

В центре Города, в парке около Горсовета тоже ночью наряжали тощую, длинную сосну. С неё клочьями свисала грязная вата, видимо, из разорванных очень давно больничных матрасов, и две-три мокрые бумажные гирлянды. Их почти всегда к вечеру утаскивали местные весельчаки то ли для того, чтоб украсить ёлку у себя дома, то ли просто для потехи. Обычные лампочки красили масляной краской в красный и зелёный цвета, и такая цепочка разноцветных огней бросала на облезлые ветки с длинными иголками тусклый холодный свет. В парке на площади Ленина, прямо напротив Горсовета, как, собственно, и везде, где росли деревья просто так гулять без дела было особенно небезопасно. Через него старались не проходить, чтоб срезать дорогу, когда нужно было сходить в гастроном. Женщины и особенно девочки предпочитали ходить в обход, а мужчины ходили. Под Новый год же, когда все «випимши», даже приближаться к этому району было страшно. Поэтому очумевшая от столь невиданного к себе внимания и ощущения собственной значимости одинокая сосна гордо стояла в центре парка, стараясь не поддаваться мокрым порывам ветра, ничего не слыша и не видя, кроме себя, стояла как живой памятник влюблённому в себя Городу.

Ожидание неземного Новогоднего волшебства у Аделаиды сменялось столь же неземной тоской, когда часов в одиннадцать вечера, повесив не глаженные занавески на место, чтоб они «отвиселись», мама начинала «накрывать на стол» и вместе с праздничным винегретом клала мелко струганную квашенную капусту с морковкой в эмалированной оранжевой миске. Она нарезала туда лук и поливала подсолнечным маслом. Аделаида ненавидела подсолнечное масло, эту старую миску с отбитой эмалью и мелко рубленную капусту заодно. Аделаида любила другую капусту – красненькую, солёную с бураком, когда кочан резали только на четыре части. Но, сколько она не просила маму хоть разочек засолить для неё такую красненькую, мама неизменно отвечала одно и то же:

А мне так нравится! – и ударение она делала на слово «так».

Потом они втроём, тихо, как если б в доме кто-то умер, садились за стол. Мама первым делом накладывала себе в тарелку любимую капусту с морковкой. Когда капуста начинала хрумкать на маминых зубах, Аделаиде хотелось, выскочив из-за стола, зажать уши руками и бежать куда-нибудь, не разбирая дороги, куда-нибудь на край земли, где нет ни родителей, ни новогоднего стола с битой оранжевой миской, и вообще нет никого! Или попасть в Сказочный город, где спокойно живут добрые люди, лица которых то и дело освещает улыбка. Они проходят мимо друг друга, раскланиваются, весело смеются и идут дальше, покупая по дороге сладкие пряники и леденцы в блестящих обёртках. Ей самой хотелось вот так же беззаботно гулять по ярко освещённым улицам, вдыхать запах свежей выпечки и кофе. Гулять просто так, а не быстрым шагом, глядя под ноги, не спешить куда-то с топорным лицом, а именно просто гулять по нарядным проспектам в ожидании чуда. Неужели ей хотелось чего-то нереального? Огромных бриллиантовых подвесок, или личный экипаж? Да нет же! Всего-то заглядывать в витрины гастрономов, где красуются ровненькие горки из трюфелей и на подносе пирожные «корзиночка» с бубликом на макушке. И чтоб шёл снег! Чтоб на ветру ловить языком снежинки! Чтоб небо окрасилось, как тогда в Большом Городе, в оранжевый цвет! Чтоб в углу столовой стояла настоящая, пахучая ёлка, а вокруг неё бегал по рельсам, как настоящий, маленький чёрный паровозик; чтоб хотелось заглянуть в окошко сказочных крошечных железнодорожных станций и спрыгнуть с почти каменного моста. Чтоб было очень тепло, и пахло лимоном и ванилью. Чтоб услышать, как деда ввалился с порога прямо в комнату:

– Десять ситро хватит? – слышит Аделаида его весёлый голос. Она знает, что он сейчас, гремя бутылками, протискивается в узкую дверь и отряхивая снег с чёрного пальто. Она слышит его голос, слышит знакомые интонации, но деду не видит…

– А ну, иди отсюда! – набросилась бы на него бабуля. – Только-только пол протёрла, а тут ты со своими ножищами и снегом вдобавок! Иди, сказала, на улице обтрусись! Кашне не урони! – и бабуля заходит в комнату, держа в руке его белый шарф.

Сидя дома за траурным родительским столом, Аделаида даже не поняла, как она попала в Большой город, в старую квартирку – три ступеньки вниз и коричневая дверь с облупившейся краской. Она же думала совсем о другом…

Аделаида чувствовала, что замерзает. Она сидит за столом, где рядом её мама и папа и замерзает. Они оба за высокой, толстой стеной, вполне довольные своей жизнью, своим, обдуваемым со всех сторон ледяными ветрами вигвамом, который считают уютным, тёплым домом. Мама ест квашеную капусту, которая нравится «ей», папа делает вид, что смотрит телевизор, на самом деле очень хочет пойти спать. Потому что папа смотреть фильмы просто не может. У него отдельные кадры остаются отдельными картинками, каждая сама по себе, и вовсе не складываются в фильм. Ему смешно, если «дядю в воду бросят», он не может пересказать сюжет ни одного фильма, ни одного рассказа. Папа не знает ни одного литературного героя, не знает ни имён, ни фамилий актёров, ни ведущих, ни спортсменов, ни Аделаидыных друзей. Он не знает Аделаиду. Он не знает никого. Ах, нет! Он любит «Наночку» и «Сомочку». Но «Сомочка» на сборах и папе скучно. Папа сидит за столом, потому что сидит мама, потому что надо сидеть из-за того, что какой-то «идиот» придумал праздник – Новый год!.. На самом деле папа бы с «удаволствиеэм» пошёл спать. Мама в байковом халате и порванных тапочках зевает и наливает в стакан лимонад. Она не пьёт спиртное.

– Давай вино нэмножка налю! – предлагает папа.

– Ну ты же знаешь – я не пью!

– Нэмножка!

– Оо-о! Ты ведь хорошо знаешь, что я не пью!

Это ритуал: папа просит, мама пить отказывается. Так всегда – на Днях рождения, на Первое мая, всегда. Зачем каждый раз делать одно и то же? Может быть, для наглядного примера «чокнутой» Аделаиде, чтоб она научилась, как должна себя вести порядочная женщина?

Да, и папа и Аделаида хорошо знают – мама не пьёт. У мамы левая нога больше правой. Мама ненавидит запах рыбы… «Ой, так хочу рыбу, но не могу её кушать! Вот хочу, но не могу и всё! Я же не выношу запаха рыбы!» Все всё это давно знают. Знают, потому что это повторяется мамой всякий раз, когда кто-то просто упоминает рыбу, или произносит слово «туфли».

Мама идёт заваривать себе чай. Делает бутерброд. Папа тупо смотрит в телевизор и тоже пьёт чай.

Кажется, родители специально, из какого-то чувства мести хотят продемонстрировать, что никакого «праздника» вовсе нет. Всё как обычно. Праздником может быть любой день, когда захочет мама. Или не захочет. Мама умеет вызывать в людях именно те чувства, которые хочет видеть в данный момент. Захочет – вызовет бурную радость и будет праздник, а захочет – погрузит в полное отчаяние. Просто недопустимо, чтоб дома было хорошо от чего-то другого, от мамы не зависящего. Да хоть от Нового года, например. Такое своеволие мама пресекает моментально, и источник радости будет опорочен моментально. Если б со сборов приехал Сёма, всё было бы иначе. Вот настоящий праздник! И не важно, что не Новый год! Каждый радуется, когда считает нужным. Вот для них «праздник» – это приезд Сёмочки.

Ох! Подумаэшь, «Нови гёт»! – папа специально говорит «гёт» потому, что «гёт» по-турецки – жопа. Папе кажется, что это очень смешно. – Кто-то придумала и что тэпэр?! Давай, садыс, кушай, нэмного пасматри тэлэвизор и спат-спат!

Мама, однако, ближе к двенадцати немного расшаливалась и начинала напевать фальцетом каждый раз, из года в год, одно и то же:

– Новый год, Новый год! Каждый год Новый год! Каждый год Новый год!

И потом:

– Будем пить, будем пить, будем веселиться! – и доливала в оранжевую миску с кислой капустой постного масла.

А по телевизору шла «Карнавальная ночь», где летали серпантины, пили шампанское и Людмила Гурченко с умопомрачительно узкой талией, стоя вполоборота к телезрителям, пела «Пять минут! Пять минут!». Конечно, интересно, но на самом деле отвратительное зрелище! У порядочной женщины не может быть такого обтягивающего платья, когда всё выделяется и ещё она совсем не стесняется, что у неё есть грудь, и она, вместо того, чтоб как-то скрыть это, делает так, что она торчит! Прошлась бы ты у нас по улице в таком платье! Ей бы из её же муфты кляп сделали, чтоб не орала громко, когда её в кусты тащить будут!

На её просьбы пойти втроём на всю ночь к кому-нибудь в гости встречать Новый год мама отвечала:

– Ты что, ненормальная?! Куда я среди ночи пойду?! Я что, бездомная?! Новый год – семейный праздник! Приду, скажу: «Ага! Здрасти! Можно, мы у вас будем сидее-еть? На черта мне это надо?! Когда захочу – лягу! Когда захочу – встану! Кому чужие люди в доме нужны?!

И всегда будет так… всю жизнь – мама будет придвигать к себе эмалированную миску и есть свою кислую капусту. Если только… если только удастся выйти замуж, то есть её «возьмут в хорошую семью». Но и тогда будет сидеть свекровь, или как это называется, мать мужа, есть такую же капусту; ещё какой-нибудь лысый его старший брат, замужняя сестра без мужа с малолетними детьми, которые за всё хватаются и всё переворачивают… Аделаида готова была разрыдаться!

Первого января, сразу после «бессонной ночи» можно было отдохнуть. Потом «сесть за уроки» и делать их все каникулы: «повторять пройденное», писать диктанты, изложения, потому что «положение было очень плохим» и за время каникул надо было «войти в колею», чтоб не «остаться за бортом».

Ну, так что? – Фрукт стоял посреди класса, засунув руки глубоко в карманы школьных брюк, расставив ноги и ритмично покачивался на них. Он всегда стоял именно так. – Кто желает отметить конец года? Мои сваливают в субботу днём! – Рыжая шевелюра раскачивалась в такт ногам и полуулыбка, полуухмылка опять блуждала по его наглому лицу.

– Да кто ж не желал отметить?! Все желали! И конец года, и четверти, и и-и-и… Мало ли кто чего желал отметить!

Аделаиде на этот Новый год необычайно повезло. В табеле стояли одни «пятёрки». Поэтому у неё появился вполне реальный шанс попасть к Фрукту на праздник.

Лорд принимал гостей довольно сдержанно. Он подходил к каждому, обнюхивал, но хвостом не вилял. Все тут же расползлись по комнатам. Пупок жрал за троих. Казалось, он специально дома неделю не употреблял пищу, или пил слабительные, чтоб очистить желудок, в надежде попасть в гости. На этот раз была рыба «фиш» и сладкий «штрудель». За роялем умастился Витька Шекеладзе по прозвищу «Шекел», на его коленях сидел Пашенька и они вдвоём страшно барабанили по клавишам и называли эту какофонию «Собачьим вальсом». Девчонки на диване рассматривали разноцветные, скорее всего импортные журналы, но на русском языке.

Улучив момент, Аделаида вышла в лоджию, где светились огоньки двух сигарет.

– Жиртрест, ты куришь?! – Чапа выкатил на неё участливые глаза. – Если что, я тебе оставлю два напаса!

– Не твоё дело! – фыркнула Аделаида. – Докуривай сам!

– Чапа, ты не прав! С дамами так нельзя разговаривать, – хмыкнул Манштейн. – Всамделе, мать, тебе чего? – обернулся он к ней.

– Ничего! На Пупка смотреть не могу! Хоть бы раз пришёл без своей сумки подмышкой. Да она ещё такая тоскливая! Двух слов связать не может, зато гонору-у-у!!!

– А, ну да… – изрёк Фрукт.

– Да ладно! – Чапа был в явно благодушном расположении. – Лишь бы Пупку нравилась, а нам-то чё?!

Пупку нравится всё, что в юбке и шевелится, – Фрукт загасил маленький, почти до фильтра докуренный «бычок» в мокрой крышке от солёных огурцов, – у него гормоны бегают.

– Что бегает?! – Аделаида не верила ушам. Слово «гормоны» она знала, знала, что они бывают «мужскими» и «женскими», но, что это знал Фрукт и, ни капельки не стесняясь, говорил о гормонах вслух, было очень неожиданным!.. Да ещё в её присутствии, в присутствии «девочки из хорошей семьи»! Он её совсем не уважает? Она ведёт себя как-то не так? Может, не надо было входить к ним – двум пацанам на балкон? Вот теперь во что это выливается! Говорить о мужских гормонах Пупка – это верх неприличия!

– Гормоны бегают! – Манштейн стряхнул со штанов упавший пепел. – Ты чего ёрзаешь? – Он состроил свою знаменитую ухмылку и поправил на шее белый шарф. В свете уличного фонаря улыбка-ухмылка казалась особенно кривой и противной.

«До чего он всё таки некрасивый!» – в очередной раз удивилась про себя Аделаида. Но ещё более странным было то, что ей хочется поговорить именно с этим непонятным типом, произносящим слово «гормоны», как будто он рассуждает о блюде зелёного горошка!

– Можно подумать, ты о гормонах слышишь впервые! Или ты удивилась, что о них слышал я? – Фрукт потянулся к пачке за новой сигаретой. – Так прости, у меня мама врач. Гормоны бывают не только половыми. Гормоны – это продукт функции желёз внутренней секреции, и говорить о них совсем не порочно.

«Ишь ты! Слова-то какие знает!» – Она вдруг без причины неожиданно разозлилась.

– Тебе в целом ничего не стыдно! – В Аделаиде вдруг возопила «женская гордость», и пришли на ум всякие разные, годами вдалбливаемые, мысли о «целомудрии» и «девичьей непорочности». Видела б её сейчас мама на веранде в темноте одну с двумя курящими папиросы одноклассниками.

– А почему должно быть стыдно? – Фрукт сделал неопределённый жест рукой. – Гормоны иметь можно, а говорить о них нельзя? Что-то я не совсем понимаю…

– Я пошёл, потанцую, а от ваших медицинских бесед меня на сон потянуло! – Чапа лениво поднялся со стула и направился в комнату.

– Так почему стыдно? – Фрукт явно был настроен на дискуссию.

«Что теперь было рассказывать?! Что „самое дорогое у девочки – это её честь“, а такими разговорами эта самая „честь“ оскорбляется?! Что „береги платье снову, а честь смолоду“ и так далее, всё то, на что её натаскивала мама? Ведь явно он всё знает сам, просто прикидывается! А зачем прикидывается? Хочет выяснить, что по этому поводу думаю я? А-а-а! Скорее всего он хочет проверить на вшивость!» – Аделаида вспомнила, как мама ей рассказывала всякие случаи, когда мальчик устраивал девочке разные «проверки», чтоб узнать – порядочная ли она на самом деле, или только притворяется?

Аделаида впервые в жизни столкнулась с реальным интересом к своей персоне и очень затруднялась его расценить. «Чего это он? – прокручивала в голове Аделаида. – Какое ему дело до того, что я знаю и чего не знаю! Может, хочет кому-то про меня сказать, чтоб опозорить? Или… или… вдруг… а… вдруг он влюбился в меня?! В меня?! Нет, этого не может быть! Так ему вроде Карина нравится?..»

Аделаида сама пока ни разу не «влюблялась», но по простоте душевной думала, что тот, кто её не дразнит и не подшучивает над ней – влюбился! Как же иначе объяснить это поведение? Как только она замечала, что кто-то «влюбился», она сама начинала присматриваться к мальчику, находить в нём какие-то положительные черты и уговаривала себя, что он вроде как «ничего», что если не обращать внимание на овечье выражение лица и совершено кривые ноги, то он очень даже «симпатичный»… Она смотрела на него другими глазами, на переменках чаще проходила мимо его класса, пришивала свежие воротнички к форменному платью, которые сама шила, по утрам аккуратней причёсывалась. Вся эта «любовь», однако, продолжалось до тех пор, пока очередной любовный «объект» не произносил где-нибудь на очередной линейке:

– Эй! Слышь, хозобочка! Иди быстрее! Шевели булками!

И вот тогда в ту же секунду всё возвращалось на круги своя. Аделаида, конечно, переживала очень, но уже через неделю выбирала себе новый объект для влюбления. Ей чтобы утром вставать, чистить зубы, учить уроки постоянно, всё время чисто физически надо было пребывать в состоянии постоянной «влюблённое™». Но это всё было так, мимолётно и по чуть-чуть. А вот чтоб влюбиться по-настоящему, как все другие девчонки – такого пока не было…

Пауза стала затягиваться.

– Ты чего, спишь, что ли? Почему стыдно, спрашиваю?

«Совсем как Маленький Принц, – неожиданно, так же как и разозлилась, успокоилась Аделаида, – он тоже если задавал вопрос, всегда хотел ответа!»

От мысли, что она сравнила Манштейна с Маленьким Принцем, ей стало неловко даже перед самой собой, и она покраснела. Но в лоджии было темно, и Манштейн краски, залившей Аделиадины щёки, не заметил.

– Потому, что есть вещи, о которых вслух не говорят! – единственное, что нашлась сказать она.

– Так я и хочу понять, почему!

– Некрасиво!

– Иметь эти вещи – красиво, а говорить о естественном, значит, некрасиво?

– Чего пристал?!

– Я не пристал! Это ты пришла поговорить! Кстати, Адель, я смотрю – ты же неглупая баба, а…

Аделаида, совершенно не отреагировав на «бабу», дёрнулась:

– Как ты сказал?!

– «Баба»?

– Нет! «Адель»!

– Да! А что? По-моему, очень красиво! И ни с кем не спутаешь, на всю школу – всего одна Адель! Наташ, Свет, Ир сколько хочешь. Лишь одна с редким благозвучным именем «Адель»!

Аделаида тихо офигела! Она никогда не задумывалась, что её никогда ни с кем не спутаешь, можно спутать кого угодно, только не её… Как ей не приходило в голову при знакомстве говорить «Адель»! Сколько она терпела за свою нестандартную внешность, так ровно столько же приходилось выносить и за длинное, непонятное и напыщенное имя «Аделаида», которым зачем-то назвала её мама. Как она мечтала быть какой-нибудь простой Таней, или несчастной Олей! Как она завидовала простому, привычному для слуха, человеческому имени! От имени «Аделаида» проблемы только утраивались. Может, её и не заметили бы лишний раз, внимания лишний раз не обратили, но когда кто-то звал: «А-де-ла-и-да!», то тут уж все вокруг оборачивались, чтоб взглянуть: что это там за «Аделаида» такая? Вот она – большая и мощная! И имя у неё такое же толстое и длинное! Действительно! С этого дня она будет «Адель»! Это тоже необычно, но, по крайней мере, не так накручено.

– Так вот, говорю, как-то странно себя ведёшь…

– Что значит «странно»? – Аделаида совершенно искренне не понимала, что Фрукт имеет в виду.

– Чего ты жмёшься по стенкам? Чего ты постоянно прячешься? Тебе что, в облом, что на тебя обращают внимание?

Аделаида во все глаза смотрела на одноклассника.

Если б это говорил не Фрукт – предмет всеобщих насмешек и любви, она бы просто подумала, что он над ней издевается! Однако Фрукт, в отличие от Аделаиды, был именно этими двумя объектами, она же – только одним! Мама тоже говорила, что она должна быть «лучше всех», «ведущая» и ещё много всяких мерзостей. Но мама говорила не так, как Фрукт. Она старалась внушить Аделаиде, что та «выше всех», что она «очень красивая», а дразнят её из какой-то «зависти», хотя чему тут было «завидовать»?!. Манштейн же философствует со знанием дела, как бы изнутри. Поэтому вовсе не обидно и даже интересно, хотя и очень грустно:

– А тебе не в облом?! – у Аделаиды защипало глаза!

– Мне-е-е?! Ты знаешь, нет! Мне очень весело! Я живу в свой кайф. А тебе всё время плохо.

– Много ты понимаешь! На тебе вон всё болтается!

– При чём здесь «болтается»?! Не о том разговор. Ты ведёшь себя так, что вызываешь желание дразнить, подкалывать, издеваться! По тебе же видно, что тебе это по меньшей мере неприятно, а в целом, скорее всего, очень больно! Ты работаешь на толпу. Толпа, она же и есть толпа! Стая гончих будет гнаться за самым слабым и больным волком. Причём, именно вся стая! Даже самый последний шакал. За здоровым и сильным волком пёс ещё подумает, стоит ли ему бежать! Так если слабый волк не побежит, а сам развернётся к псу мордой, да ещё щёлкнет клыками, будь уверена – всё желание и радость погони у псов пропадёт! Тебя дёргают по поводу и без повода.

Да-а-а… Пожалуй, такого она не слышала ни от кого и никогда! Мама не видела её чёрного пуха на щеках и под носом, прыщей, толстых очков, широкой спины. То, что спина широкая – мама не видела, а что сутулая – её раздражало!

Ты должна быть ведущая! – вспомнились мамины слова. – Ты должна быть блестящая! Ты должна быть лучше всех! Тебе должны завидовать!

Как могло произойти, что новый одноклассник, проучившийся с ними без году неделя, совершенно чужой человеку видел её больным, затравленным волком, а родная мать требовала от этого растерзанного волка-одиночки «блеска»?!

Аделаида прикусила губу, не зная, что делать: обижаться? Гавкнуть? Просто расплакаться? Или Фрукт всё знает, и он прав? Если он такой сильно умный и действительно прав, то пусть скажет, что делать?

В лоджию заглянул Чапа:

– О! Вы ещё не закончили?

– Чапа, пойди, погуляй, – Манштейн снова начал задумчиво разминать в пальцах «Ту-134», – кстати, притащи мне сюда гитару. Она у меня в спальне висит.

– Ладно! – светлый чуб Чапы исчез так же резко, как появился.

– Фрукт! Ты что, гонишь?! Какую гитару?! Ты ещё и поёшь?! – вот это сюрприз! Аделаида забыла всё: и про волков и про гончих. Фрукт своим писклявым голосом, похожим на ржавую калитку, ещё и поёт?!!

– Ты от разговора не уходи! Говорили вроде как о тебе! – Манштейн засунул сигарету обратно в пачку и теперь ковырялся в карманах в поисках чего-то.

– Так и что ты предлагаешь? – Аделаида с тоской вспомнила, что говорили действительно о ней. И вовсе он не влюбился, мрачно констатировала она, просто очень странный тип… очень странный… и довольно противный.

– Это не я предлагаю, а психиатры. Вон, мамины книжки предлагают, – кивнул он в сторону двери в комнату, – и всё правильно предлагают! Представляешь? – засмеялся он кудахтающим смехом. – Так вот, у тебя, Адель, только два выхода. Выход номер один: прими ситуацию, скажи: «Да! Это я! Я такая – толстая, неуклюжая, ну и ещё какая уж не знаю. Но я такая одна. Я уникальна! И я имею права на все радости жизни! Я глухой, но желаю петь! Я слепой, но желаю рисовать! Я буду делать всё, что мне заблагорассудится, я хочу научиться всему, что делают другие! И пусть все смотрят»! И обязательно у тебя появятся сторонники и даже болельщики. И новые друзья тоже появятся, потому что люди увидят в тебе личность, сильную и независимую, а не толстую тень ободранного волка. Поняла?!

Аделаида вовремя прикусила язык, чтоб не сказать:

Много ты знаешь! Тебе хорошо рассуждать…

Она начала со второй части вопроса:

– И как ты это всё себе представляешь?! Как я должна бегать на уроке физкультуры в мужских трусах, которые ненормальная Линоида заставляет носить на уроки?! Как, я тебя спрашиваю, если вся школа бросается к окнам и липнет к ним, отталкивая друг друга. А те, кто не боятся учителей, в один голос кричит: «Жирная камбала, тебя кошка родила!» Ну, скажи, как?!

– Адель! Ты меня восхищаешь! Адель, ну посмотри в зеркало! Мать, ну ты же действительно жирная! Это, кстати, второй выход! Тебе не нравится, как тебя называют, – сделай что-нибудь!

– Как это? – опешила Аделаида. – Что я могу сделать?!

– Худей, тётка! – ржаво заскрипел Манштейн. – Сядь на диету, пойди на какой-нибудь спорт! Займись собой!

«Знал бы ты про мой спорт! – с тоской подумала Аделаида. – Про „вихади ва двор, бегай – пригай“! Или про мамино – „жри, тебе сказала, а то мозги работать не будут!“ Эх! Уважаемый Игорь Моисеич! Были бы вы в курсе, какова женская жизнь в этом Городе на самом деле… Хотя, конечно, в ваших умозаключениях много разумного. Всё-таки странный вы какой-то, товарищ Манштейн. Совсем не такой, как многие. И родители ваши, Игорь Моисеич, скорее всего, должны быть странными. Увидеть бы их хоть в пол глазика. Поговорить».

– Фрукт, вы откуда-то переехали? – помолчав, спросила Аделаида.

– Из Кривого Рога. Три года уже стараемся вжиться в тутошнюю действительность. Нас же сюда, наверное, насовсем прислали.

– Что значит «прислали»?

– Партия и правительство! Слышала такие слова? Так вот, они и прислали папана работать на вашем заводе, как высококвалифицированного специалиста. Квартиру дали, матери должность нормальную.

«Более чем нормальную! „Председатель медкомиссии в военкомате“. Классно Фрукт устроился! Даже если в вуз не поступит, армия ему не грозит!»

– Ну и как тебе наш Город?

– Город как город… – задумчиво произнёс Фрукт.

Дверь тихо приоткрылась. Но вместо Чапы с гитарой в лоджию проскользнул Лорд.

– Всё нормально, брат! – Фрукт потрепал его за шкурку между ушами.

Аделаида тоже протянула было руку. Лорд глухо зарычал и оскалился. Она резко дёрнулась и чуть не свалилась с раскладного стула.

Лорд! – голос Манштейна впервые показался ей не таким писклявым. – Тебе не стыдно?! Это же моя подруга! Извинись сейчас же!

Лорд безропотно подошёл к Аделаида и, прикрыв глаза, положил ей морду в колени.

Шерсть его была гладкая, как шёлк и в то же время жёсткая и упругая…

– Сказать тебе про Город?

– Скажи!

– Кстати, а куда ты будешь поступать? – он опять спрашивал, а не отвечал.

– Хочу стать судмедэкспертом. Кстати, куда это Чапа пропал? Может, он забыл про гитару? – Аделаиде не так, чтобы очень хотелось услышать, как Манштейн будет «петь». Ей тупо надоел этот неприятный разговор. Надоел и очень расстроил. Оказывается, над собой надо работать?

– Придёт, не заблудится, – Фрукт отмахнулся, – эта специальность, мать, называется «врач-прозектор». А «судмедэксперт» – это должность. Тебе действительно нравится работа в морге? – Фрукт почему-то не удивился, не испугался, как будто речь шла о Политехе, или педиатрии.

– Да, очень! – ответила Аделаида с вызовом.

– Ты чего задёргалась? Ждала, что я упаду в обморок? Значит, тебе хочется ошарашивать, хочется быть не такой как все!

– Мне хочется работать в тишине, и чтоб было поменьше людей!

– Ну, так иди ночным сторожем в библиотеку! Чего ты сама себя обманываешь? – вредный Фрукт явно издевался! – Ладно, ладно, я пошутил!

– Короче, мы пошли! – в дверь просунулся Пупок в куртке и туфлях. – Там снег пошёл. Пойдём, погуляем на свежем воздухе.

– У нас в Городе праздник, когда идёт снег. Гуляют все, некоторые даже до утра.

– Что ли все идёте? Ну, ладно! А куда Чапа запропастился? Я его за гитарой послал, а он куда-то делся. Давай, давай… тебя, товарищ, только за смертью посылать! – Манштейн протянул руку и взял у Чапы гитару. – Вы там сильно нагуляли?

– Ну, да… есть немножко… Но девчонки прибрали, всё нормально. Ты с нами? – обернулся Пупок к Аделаиде.

– Нет! Она не идёт. За ней её пахан должен прийти! – Фрукт врал с совершенно непробиваемым лицом. Вот именно сегодня папа и не должен был её забирать! Её отпустили под «честное слово», и не как обычно до девяти, а до десяти вечера по случаю на «отлично» оконченной четверти, и под «честное слово», что её «обязательно проводят все вместе» прямо до порога.

– А-а-а, – понятливо протянул Пупок, – тогда мы пошли. Всё, пока!

– Пока! Лорд, проводи гостей!

Лорд с достоинством встал и направился к двери.

В квартире осталось трое: он, она и овчарка по кличке «Лорд».

– Может, ты хотела пройтись? Я как-то не подумал, – Фрукт медленно перебирал струны на гитаре, то подкручивал, то снова отпускал их.

– Ага! Очень хотела! У меня всю жизнь все сапоги промокают. Они же ещё снежками кидаться начнут. Терпеть не могу такую погоду! У нас в Городе, как только две снежинки выпадут, все выскакивают на улицы «играть в снежки» и кидаются льдом, замороженными шишками. Кто кому в глаз попал – тот крутой! Эти ненормальные и на крыши залезают, оттуда кидаются, и из-за углов! Вон мимо Дворца Культуры металлургов пройти невозможно. Знаешь, сколько их там на крышах сидит?! И кидают на головы что в руки попадёт.

– В кого? В знакомых, в друзей, что ли?

– Да, счас! На улицу выйти невозможно! И так скользко, тут тебе как засветят куском льда с ёлочной шишкой в центре, ни одна больница не примет. И никто их не ругает, типа, юноши радуются, развлекаются и в снежки играют.

– Нормально! Это как раньше гульбища устраивали?

– Вроде того! Только на гульбищах за женщинами по улицам не гнались и в угол их не загоняли. А у нас в Городе всё нормально, если череп проломят – только веселее будет!

– Да, ладно, не бери в голову! Так ты хочешь песню?

– Что за манера менять тему разговора?! Но песню хачу-у-у! – огрызнулась Аделаида.

Манштейн, наконец, настроил гитару, резким движением прижал ладонью струны…

Рыжий клок волос сполз на лоб. Но Фрукту он не мешал. Он совсем не смотрел на гитарный гриф. Наконец Аделаида увидела у него в руке то, что Фрукт искал по карманам. Это был медиатор. Фрукт зачем-то сунул его в рот.

У-у-у-у, – стал он скулить себе под нос тоскливым голосом, – ми-ми-мии-и-и…

– Всё! Готово! «Старый дом»! – вдруг, как бы приготовившись к старту и вспомнив об Аделаиде, объявил он. – Посвящается тебе, Адель!

– Ну скажи, твоё? – Аделаида чуть не захрюкала от умиления.

– Куда нам! Заимствуем!

Что за дом притих,

Погружён во мрак,

На семи лихих Продувных ветрах,

Всеми окнами Обратясь в овраг,

А воротами – На проезжий тракт?

Ох, устал, я устал, – а лошадок распряг.

Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!

Никого, – только тень промелькнула в сенях

Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь как Всё равно в кабак,

А, народишко – Каждый третий – враг.

Своротят скулу,

Гость непрошенный!

Образа в углу – И те перекошены.

««Образа»?! – ошарашенно подумала Аделаида. – Как это «образа»»?! Иконы церковные, что ли?! Так про них говорить вслух нельзя! За это же можно и из комсомола вылететь!»

И затеялся смутный, чудной разговор,

Кто-то песню стонал и гитару терзал,

И припадочный малый – придурок и вор

– Мне тайком из-под скатерти нож показал!

«Кто ответит мне – Что за дом такой,

Почему – во тьме,

Как барак чумной?

Свет лампад погас,

Воздух вылился…

Али жить у вас Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.

Кто хозяином здесь? – напоил бы вином»

А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути

– И людей позабыл, – мы всегда так живём!

Траву кушаем Век – на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели,

Да ещё вином Много тешились, – Разоряли дом,

Дрались, вешались…»

У Аделаиды по спине бежали струйки. Очки с толстыми стёклами почти упали с кончика носа. Но она этого не замечала. Не заметила она и того, что голос Фрукта, столь некрасивый и немузыкальный, совсем не услышала. Она видела песню, живую песню, как если б ехала и смотрела в окно поезда. И даже нет, даже больше, она сама была в этой песне. Она в ней жила. Она в ней давно жила… В маминой квашеной капусте на Новогоднем столе из оранжевой миски с отбитой эмалью; в папиной родне из «теревни» (деревни), обдирающей шкуру с полуживого барана, подвешенного за задние ноги к ветке дерева; в самом папе, футболящем кошку ногой и трущем мочалкой Сёме волосатые ножки, потому что сам «палучаэт удаволствиэ» (получает удовольствие); жила в очереди за хлебом, где дядьки с безразличным выражением лица чем-то прижимаются к детской попке; жила с неразговорчивыми женщинами в тёмном, похожими на тени…

Кошмар! Это ж который час?! Все давно ушли, а она одна сидит наедине с мужчиной, пусть и одноклассником, но в пустой квартире без родителей, потому что они уехали! Она ни разу не вспомнила ни о доме, ни о маме с папой, словно воспитывалась не в хорошей, добропорядочной семье, а как будто мать её была безграмотной алкоголичкой. Так ведь назавтра об этом будет знать весь Город, и к ней теперь на всю жизнь пристанет кличка «испорченная»!

Я коней заморил, – от волков ускакал.

Укажите мне край, где светло от лампад,

Укажите мне место, какое искал, – Где поют, а не стонут, где пол не покат».

«О таких домах Не слыхали мы Долго жить впотьмах Привыкали мы.

Испокону мы – В зле да шёпоте Под иконами В чёрной копоти».

И из смрада, где косо висят образа,

Я башку очертя гнал, забросивши кнут,

Куда кони несли да глядели глаза И где люди живут, и – как люди живут.

…Сколько кануло, сколько схлынуло!

Жизнь кидала меня – не докинула.

Может, спел про вас неумело я,

Очи чёрные, скатерть белая?!

Песня закончилась резко и внезапно, так же как началась. Фрукт снова придавил ладонью струны и, откинувшись назад, прислонился затылком к холодной стене, как смертельно уставший человек, проделавший огромную работу.

– Ну, что, Адель, перекурим?

Она так и не рискнула посмотреть на часы. Она молчала и кусала губы.

– Не… не курю… говорила… А ты так много куришь, чтоб голос стал грубее, да? – Аделаида не улыбалась и не шутила. Всё наоборот, ей ещё никогда не было так… так страшно, что ли… так страшно от того, что всё так серьёзно. На секунду ей показалось, что она – какая-то бескрайняя чёрная пашня, по которой идёт Фрукт с огромной лопатой, вонзает её в мёрзлую землю, выворачивает пласты кусок за куском и разбивает их на части, Разбив, выворачивает новый. Вокруг нет ни души, только вороньё кружит, садится на бескрайнюю пашню, топчется, что-то клюёт и вновь взлетает с омерзительным карканьем.

Аделаида, не в силах отойти от ночного кошмара, с трудом поднялась со стула и подошла в окну.

Снег шёл всё сильней. Огромные, с орех рыхлые хлопья хотели лечь на землю, покрыть её белым саваном, но слабые, полуживые, таяли, не успев прикоснуться к асфальту. Ей всегда было жалко, что снежинки тают. Пролетают такое огромное расстояние с неба и тают. «Если бы люди спасли бы хотя бы две или три и положили их рядышком, то другие уже бы сели на маленький сугроб. Те, что опустятся, снова прирастут к своим друзьям и тоже не растают. А если хоть кто-нибудь не положит начало, то так будет длится час, год, вечность…» – неоновая лампа бросала неяркий свет на сосновые ветки, и казалось, что они запутались в паутине.

– Фрукт, чья это песня? – не оборачиваясь, тихо спросила Аделаида.

Она знала много композиторов, поэтов, Лебедев-Кумач, например, знала много песен. Знала «Край родной, навек любимый», комсомольские и пионерские песни, которые пела вся школа и она сама с преогромным удовольствием. Были песни из кинофильма «Песни моря». Ну, эти были вообще почти заграничными, как и весь фильм – сказка про красивую любовь:

От зари, до зари От темна до темна О любви говори,

Пой, гитарная струна!

Ещё ей рассказали по большому секрету, что есть «блатные» песни на бобинах, по сто раз переписанные и затёртые магнитофонными головками, которые все чистили одеколоном. Там много плохих слов, есть даже матерные. Эти песни слушали с большим интересом, потому что, как оказалось, все, кто сидит в тюрьме, – безвинно пострадавшие. Они очень хорошие, умные, честные, их бьёт конвой, а они очень любят своих старушек-матерей. Хотя Аделаида и не совсем понимала, если они так любят матерей, почему они совершают всякие преступления. Конечно, эти песни слушают втихаря, потому, что они «запрещённые». То, что пел Фрукт, не похоже ни на одну из них.

– Окна настежь у вас

А душа взаперти…

То, что он рассказал, просто страшно… Страшно всё – от первой до последней строки. Страшно всё, что происходит вокруг. Что её мама, считающая себя аристократкой и «выше всех», может избить её до полусмерти, и сама же потом грохаться в обмороки и обещать утопиться; что папа скачет у мамы на побегушках и способен только засунуть щенку в ухо пчелу, а потом веселиться, когда щенок воет и мечется. Страшно, что когда Сёма изредка звонит домой, она берёт трубку и не знает, о чём с ним говорить? Страшно, что по городу спокойно ходят только «вольнохожденцы» – условно осуждённые, все же остальные обязаны им нравиться. Страшно, что женщины не умеют смеяться. Страшно, что в морге в ведре лежал маленький белый свёрток, и в кустах напротив дома у мёртвой засохшей девочки между ножек торчала спичка…

– Это Высоцкий, Владимир Семёнович, – Фрукт говорил тихо, почти шёпотом, – он живёт в Москве и работает в театре на Таганке. Моего отца старший брат с ним хорошо знаком. Он нам привозил записи. Такое даже по почте пересылать опасно.

«Конечно! – Аделаида и не удивилась. – Где ж ему ещё жить?! Конечно, в Москве! Не у нас же на улице Строителей!»

– Фрукт, а кто он, этот Высоцкий?

– Известный актёр, а вообще – поэт.

– У тебя есть его записи? – Аделаида повернулась всем корпусом и посмотрела Манштейну в глаза.

– Да, есть.

Вдруг Лорд, лежавший на полу, нервно приподнялся, прислушиваясь к посторонним звукам.

Открой сейчас же! Открой, кому сказала! – от внезапного стука в дверь и голоса мамы почти в коридоре у Аделаиды подкосились ноги. – Я сейчас милицию вызову! Караул! Караул! – мама барабанила что было силы. Скорее всего, она пинала дверь ногами, и если б дверь не была дорогой и прочной, то точно бы снесла её с петель.

– Фрукт, мне труба! – в ужасе прошептала Аделаида, почему-то хватаясь за его белый шарф на шее. – Откуда моя маман узнала, где вы живёте?!

Да ладно тебе, уймись! – Фрукт старался не показывать волнения. – Большой секрет, где мы живём! Не дрейфь, я что-нибудь придумаю!

– Не открывай! – Аделаида схватили Манштейна за рукав. – Не открывай! Она меня убьёт!

Да отпусти ты! – Фрукт выдернул руку. – Давай, прячься за дверью и не высовывайся вообще!

Аделаида, щёлкая зубами так, что сама испугалась – как бы мама не услышала этот звук – полезла в стенной шкаф.

Манштейн, казалось, был совершенно спокоен. Он подошёл к двери и повернул ключ. Дверь немедленно распахнулась.

– Где моя дочь?! Что ты с ней сделал?! – мама произвела боевое движение, и, подпрыгнув, с визгом вцепилась Манштейну в грудки. В ту же секунду из-за его спины огромной тенью показался Лорд и угрожающе зарычал.

– Добрый вечер! – Фрукт аккуратно взял маму за запястья и опустил вниз. – Простите великодушно, не имею чести быть представленным! А кто ваша дочь, которая в столь поздний час должна осчастливить меня своим присутствием?

Аделаида не ожидала, что он так умеет, и от восторга чуть не вывалилась из шкафа.

– Ты не знаешь, кто моя дочь?! – мама совершенно отказывалась понимать. Она была просто уверена, что весь Город «обязан знать её и её дочь»! Мама, снова собравшись с силами, было предприняла ещё одну попытку оттолкнуть Фрукта, чтоб ворваться в комнату, однако Лорд, устало зевнув, равнодушно улёгся прямо в дверях, как будто там и только там его законное место. Теперь, чтоб пробиться в квартиру, надо было сперва перешагнуть через него. К такому подвигу мама, видимо, пока не была готова даже ради спасения чести и достоинства собственной дочери. Она беспомощно оглянулась назад. Там в пролёте лестницы маячил пуховый платок Анны Васильевны, Пашенькиной мамы.

«Так вот как она сюда попала! – догадалась Аделаида, пристально вглядывающаяся в замочную скважину, стараясь разглядеть как можно больше в маленький тоннель, соединяющий её с внешним миром. – Анна Васильевна решила не оставлять подругу одну и пошла в слякоть на улицу, чтоб оказать посильную помощь в поисках заблудшей дщери! Мало ли какие пикантные подробности можно увидеть?! Ну, а завтра, конечно же, с первыми лучами солнца новость о том, как они вместе спасали „блудницу“ разойдётся как световое излучение при ядерной атаке». И потом даже те, кто доселе не знал ни Аделаиды, ни её семьи, просто будут приходить к ним во двор, как японцы в Лувр, чтоб самим взглянуть на щекотливые экспонаты – несчастных отца, мать, и «испорченную» дочь.

– Я новенький и пока не со всеми родителями одноклассников знаком, – Фрукт в открытую и с удовольствием блефовал, проявлял актёрские способности. – Меня зовут Манштейн Игорь Моисеевич, а вас?

– Послушайте, – вкладывая в слова как можно больше сарказма и боясь перешагнуть через огромного пса, застывшего в дверях, мама решила воззвать к совести Фрукта, – тебе не стыдно врать?! Ты хорошо знаешь – мою дочь зовут Лазариди Аделаида! Вам это имя о чём-нибудь говорит?! Ты ведь сын уважаемых родителей…

– Безусловно говорит! Это моя одноклассница!

– Так где она, эта «твоя одноклассница»?! – терпение мамы иссякало.

– Послушайте! – Фрукт, видно, затруднялся назвать маму «мадам», а имени и отчества, скорее всего, действительно не знал. – Вы задаёте весьма странные вопросы, тем самым ставите меня в неловкое положение: почему вы среди ночи ходите по городу и ищете свою дочь? И ещё непонятней, почему вы ищете её у меня? Я имел неосторожность когда-либо дать вам повод? Или она моя кузина, чтоб со мной в кулуарах шептаться?!

Аделаида, сидя в шкафу, просто заслушивалась! Откуда Фрукт, их классный Фрукт, взял такие манеры?! Всё происходящее было каким-то сюрреалистичным, как в кино. За сегодняшний вечер вышла перегрузка. Красная кнопка зажглась. Её мозг отказывался понимать и воспринимать происходящее как реальное действо: Манштейн кокетливо любезничал с мамой; Анна Васильевна маршировала, как на настоящем плацу, потому что мёрзла; Аделаида – сидела в платяной, пахнущей нафталином нише у Манштейна дома; Лорд делала вид, что спит…

– Конечно, она ко мне заходила ненадолго с ребятами, я этого отрицать не смею, – тем временем продолжать скрипеть Фрукт, – но, как вы изволили заметить, пошёл снег, и они всем классом решили прогуляться, – Фрукт расщаркивался так, что было одно заглядение! – Зря вы так волнуетесь! Адель наверняка давно уже дома, а вы здесь мёрзнете… Вы когда будете от меня обратно идти, справа дом обойдите – там лучше освещение, слева-то все фонари побиты и асфальта нет.

– Хорошо! Я уйду! – с достоинством произнесла мама. – Но завтра тебя вызовут к директору школы!

– Да хоть к светлейшей госпоже Голде Мейер! – лучезарно улыбнулся Фрукт и, щёлкнув пятками, отвесит поклон. – Завсегда к вашим услугам! За сим разрешите откланяться!

– Хам! – бросила мама с силой хлопнув дверью.

– Где? – удивлённо обернулся назад Фрукт.

– Ну ты клоун! – Аделаида выскочила из шкафа. – Ну, ты даёшь! Они ушли?

– Смотрю в глазок, их не видно, значит, ушли.

– Слушай, я такого цирка от тебя не ожидала! Ну ты мою маман и заболтал! Она даже не сообразила спросить: где твои родители?

– Да, а я бы докладывал ей по форме, где они! Я ж не спрашиваю, где её родители? Имеешь понятие о личном пространстве?

– Ну, Фрукт, ты даёшь! Ты, видать, сильно маминых книг начитался! А моя читает только журнал «Семья и школа»! Такой мерзкий, ты себе не представляешь! Вычитала в нём, что копить деньги дети ни в коем случае не должны, и выбросила мою копилку!

– Да ладно?! Ничего, потом сама себе купишь. Но тебе правда домой пора. Смотри: я посетившим нас дамам посоветовал идти направо, а ты обойди слева и напрямки через лесопосадку. Ты целых минут пятнадцать выиграешь, если пошевелишься.

– Через лесопосадку?! Да я там днём никогда не хожу! Там ведь всё что хочешь с тобой могут сделать! И закопают, и даже никто не найдёт!

– Ничего не бойся. Лорд тебя проводит. Я бы и сам мог, но, – Манштейн захихикал, – не могу вас компрометировать! Вдруг кто-нибудь увидит?! Сейчас на улице много народу снегу радуется. Давай, брат, – обратился он к собаке, – собирайся! Пойдёшь провожать нашу гостью!

Аделаида действительно вернулась домой раньше мамы. Она тихо открыла своим ключом.

– Гдэ мама? – папа дремал на диване перед телевизором.

– Дома, – равнодушно ответила Аделаида, – разве нет?

– Он за табой пашла! (она за тобой пошла)

– Куда пашла?

– Нэ знаю!

– И я не знаю!

До маминого прихода Аделаида успела залезть в кровать и притвориться спящей.

Глава 11

Зима кончилась быстро и незаметно. Прямо с тёплого пальто перешли на свитеры, а через неделю уже надо было снимать колготки.

Аделаида так и не смогла полюбить весну. Зимняя одежда несомненно лучше скрывала недостатки фигуры. Да и горожане зимой по холоду только и думали, как быстрее добраться до пункта назначения, и уж только самые-самые любопытные могли обратить внимание на Аделаиду, остановиться и смотреть ей вслед. Весной же всё было наоборот: пробуждённые от зимней спячки жители при первых же лучах солнца выползали из убежищ, как улитки, чтоб пройтись по улице и взад и вперед, и ещё раз и взад и ещё вперед, чтоб посмотреть на мир вокруг себя, подышать полной грудью. Они прогулочным шагом дефилировали по крупным улицам целыми семьями, вяло переговариваясь, некоторые даже улыбались. Молодухи гордо несли на руках нажитых за зиму младенцев, беременные выставляли вперёд надувшиеся животы. Рядом семенили отпрыски постарше, научившиеся нетвёрдо стоять на слабых ножках. Все видели – в каждой семье зима не прошла даром! Колясками никто не пользовался, не потому, что их не было, а просто было принято носить детей, как украшения, на груди, чтоб окружающие сразу отмечали прибавление в семействе. Знакомые останавливались и подолгу беседовали, восхищались приплодом, тайно сравнивая его со своим. Прохожие, внимательно разглядывая, такие кучи аккуратно обходили и шли искать своих знакомых. Тут уж никуда не спрячешься! Люди для того и вышли, чтоб себя показать, но, главное – на людей посмотреть. Именно весной на свежий глаз

Аделаида и получала по полной. За зиму от неё успевали отвыкнуть. Равнодушно мимо не проходил практически ни один человек. Но она за всю жизнь привыкла, и как только она возвращалась домой, сразу же всё забывала.

Весной, но только очень ранней, она попала на знаменитый Красный мост, где к Дню рождения Владимира Ильича Ленина устроили Комсомольский слёт нескольких школ братских советских республик. На тот самый Красный мост, где матушка Манштейна любила посиживать в выходные с удочкой в руках. Ужасно интересно было на него живьём посмотреть, потому что Аделаида о нём так много слышала. Говорили, что там самая хорошая рыба, красивая природа. Красный мост являлся символом братства трёх ближайших республик.

Мама воскресное утро всегда представляла словами:

– Утро на-а-а-ачалось!

«Утро на-а-а-ачалось» был обычный воскресный скандал – ни из-за чего, ни к чему и без резюме. Просто скандал. Как поддерживающая гимнастика, чтоб держаться в форме. Объём «утро на-а-а-ачалось» бывал разным. От десяти минут до падения мамы на пол и очередной «скорой». В этот раз был со «скорой». Аделаида бы в другой день и не вышла из дому, потому что-то на этот раз уже ей самой было плохо. Снова у неё немели руки и ноги. Она, всё ещё всхлипывая, помыв нос холодной водой, чтоб не был таким красным, поплелась в школу, потому что надо ехать на политическо-патриотическую экскурсию.

А-а-а-а! Как меня разнервировала с утра а-а-а-а! – в ушах до сих пор звенел мамин голос. – Тебе плевать, ты через пять минут всё забудешь, а мне сейчас плохо будет! Пальто одень, сволочь! – крикнула в дорогу мама, вся погружённая в заботу о здоровье Аделаиды. – Там лес и река – значит, будет холодно!

Сколько раз в жизни Аделаида потом пыталась проанализировать причину маминых хотя бы воскресных истерик, но никогда, ни разу не смогла докопаться до истинной причины. Она никогда не могла найти или вспомнить ту искру, с которой всё начиналось. Ни в своём поведении за столом, ни в своих словах она не находила ничего крамольного. Ну вообще ничего! Не видела никакой причины. Все были здоровы, сыты, квартира государственная, которую никто не отбирал, зарплата ежемесячная, муж на коротком поводке. Чего надо-то? После какой секунды у мамы перемыкало и с чего оно перемыкало – навсегда осталось загадкой. Словно утреннее воскресное солнце вставало на определённую высоту и давало толчок, типа: «Пора! Начинай своё сольное выступление! Члены семьи заждались!»

Аделаида в тяжёлом зимнем пальто шла в школу. У Лии мать – дворник! Подумаешь… Если у дворников дома никто никого не трогает, как у Кощейки, так лучше даже обоих родителей иметь дворниками. А тут – «дочь учителе-е-е-ей». Было очень горько… Единственное, что Аделаиду успокаивало: когда мама будет падать на диван и дрожащими руками демонстративно просыпать на пол таблетки, она будет уже далеко! Пусть папа один на неё любуется. А может, мама всего этого вовсе и не делает, когда её нет дома? Но Аделаида об этом узнать не могла. Она же не может спросить у папы или Сёмы:

Сём, мама падает в обмороки, когда меня нет дома? Или всё это делается исключительно для меня?

Около школы уже стоял зелёный «Лазик» с большой буквой «Л» на капоте и грязными, треснувшими стёклами.

Не опоздать не можешь! – Лилия Шалвовна с высоты своего величия окинула Аделаиду брезгливым взглядом. – На слёт едем! На ответственнейшее мероприятие! Едут лучшие ученики школы! Нет, чтоб прийти на пять минут раньше, помочь разобрать транспаранты! Хорошо, что вообще пришла! Спасибо! – Лилия Шалвовна присела в шутливом книксене. – Мы никого ждать не собираемся! Зато кто не пришёл, очень об этом пожалеет. Я ему это обещаю! Мы будем разбирать его поведение на комсомольском собрании! Давай, давай, поднимайся в автобус! Отъезжать пора!

Аделаида влезла почти последней. Все места были заняты, поэтому ей пришлось идти на задние сиденья, из которых как вывернутые кишки торчала жёлтая губка, во многих местах выщипанная до фанеры.

Значит так, – говорила тем временем Лилия Шалвовна, перекрикивая завывание мотора и весёлые голоса, – чтоб по приезду не вздумали разбегаться! Я вас искать не собираюсь! Если кого-то не увижу в радиусе двадцати метров – будем вызывать в школу родителей! Я всё ясно сказала?!

Да-а-а! – хор нестройных голосов утонул в надрывном стоне автобуса.

Пыльный «Лазик» был, скорее всего, не очень стар, потому что кожа на сиденьях там, где не было порезов, пока не потрескалась, а была ровной и гладкой. Просто он дико вонял, потому что ежедневно работал на деревенских перевозках и весь пропитался смесью запаха куриного помёта с крестьянским потом. И страшно воняло жжёной резиной, бензином и выхлопными газами. Скорее всего, сама система вентиляции автобуса изначально была неправильно сконструирована действительными «врагами народа» в конце пятидесятых. С первых же минут работы двигателя, салон автобуса наполнялся сизым туманом – смеси выхлопа с запахом удушающих газов, используемых ещё в Первую Мировую. «Как мы там проходили по истории? – вспоминала с ужасом Аделаида. – От этой немецкой газовой атаки ещё сколько человек погибло?» Если «Лазик» лез в гору, то к ароматам примешивалась вонь от горящих тормозных колодок. Лилии Шалвовне явно повезло с окнами – открывался только один маленький люк на крыше, поэтому ей не приходилось всё время кричать, как обычно:

Болотин! Закрой окно! Мамиконян! Не высовывайся!

Она сидела прямо сзади водителя, рывками перелистывала «общую» тетрадь, что-то вычёркивая и делала новые пометки.

Аделаида, стараясь не думать о бензине, развлекала себя видами природы. За окном действительно было чем полюбоваться. Густо поросшие деревьями горы, зеленоватая река, то бегущая рядом с автобусом, то снова исчезающая за очередным пригорком. Весна здесь ещё почти не вступила в свои права, поэтому небольшие участки склонов, поросшие кустиками свежей, ярко-зелёной травы снова сменялись влажной, жирной землёй, и деревья махали вслед автобусу ветками с набухшими почками…

Аделаида всегда плохо переносила дорогу, и когда ездили на автобусах на экскурсию в Большой Город, и даже когда была совсем маленькой, и они возвращались всей семьёй от бабули и дедули домой на такси. Иногда папа жалел её, садился на переднее сиденье и сажал её на колени, мама с Сёмочкой сидели сзади… Хотя, если машина была старая, всё равно приходилось несколько раз останавливаться по дороге и выходить. Тогда она, стараясь сдержать судорогу в желудке и подступившую рвоту, с жадным удовольствием глотала свежий, прохладный воздух.

Сегодня в автобусе творилось что-то невероятное. Пол автобуса пело одну песню, пол автобуса, перекидываясь конфетами, затягивало другую, чтоб было и веселей, и кто кого перекричит.

Ну-ка! Давайте нашу: «Песню дружбы запевай!» – Лилия Шалвовна, наконец, убрала тетрадь и, встав с сиденья, повернулась спиной к водителю. Она решила неуёмную комсомольскую энергию направить в правильное русло.

Песню дружбы запевай, молодёжь! Молодёжь! Молодёжь!

Эту песню не задушишь, не убьёшь! Не убьёшь! Не убьёшь! – с особым удовольствием выкрикивая «не убьёшь!!!», заголосил хор бодрых голосов.

«Неужели никто, кроме меня, не задыхается от этой вони?! – с тоской думала Аделаида. – Скорее всего все, кто сидит в автобусе – это прямые потомки солдат, не погибших в Первую Мировую, выживших после той страшной газовой атаки. Поэтому сейчас в автобусе эти газы ни на кого и не действуют!»

Пока проезжали через населённые пункты, было ничего, но когда выехали на трассу и водитель, стараясь выжать из стальной антилопы вместо положенных сорока километров в час хотя бы пятьдесят, мотор завыл, сделал: «Гы-гы!», захлёбываясь в своих же оборотах, Аделаида почувствовала, что потеряет сознание. Её давно страшно мутило и было такое чувство, что всё внутри переворачивается. Она сперва старалась хоть немного себя отвлечь видами из окна, разглядывая первобытные глиняные постройки высотой полтора метра от земли, с затянутыми рваным целлофаном окнами. В этих постройках, судя по всему, до сих пор жили люди. Вскоре, однако, как Аделаида ни старалась забыть про тошноту, пейзажи перестали помогать. От вида убогости и нищеты её замутило ещё больше. Она представляла, как в этих жилищах без кухни, прямо в комнате хранительница очага жарит рыбу, и зажимала свой нос пальцами. Она почти в полном изнеможении закрыла глаза и приложили голову к прохладному стеклу. Вдруг Аделаида почувствовала тяжесть внизу живота. Минут десять она старалась внушить себе, что всё это ей кажется. Однако тяжесть противно усиливалась и стала болью.

Не надо было завтракать, если не ешь, то наверное нечем и рвать? – Аделаида уже нюхала воротник пальто, который пах чуть лучше автобуса. Кощейка говорила, что на пустой желудок ездить ещё хуже. Она однажды, когда ехала в деревню, не поела, чтоб не было рвоты, но оказалось, что тошнило сильнее, всё в животе прыгало, но рвать было нечем и ничего не выходило. Это оказалось ещё мучительней. «Может, я отравилась? – перебирала Аделаида причины своего состояния. – Чем? Хлебом с сыром, что ли? Или чаем? Может, сарделька была старая?» – тут Аделаида вспомнила, как однажды действительно отравилась сарделькой, как ей было плохо, как её рвало, как болел живот и три дня от одного прикосновения одежды вся кожа покрывалась пупырышками. Тогда она лежала дома в кровати и ничего не ела.

Лазариди! – голос Лилии Шалвовны застал врасплох. – Я минут пятнадцать смотрю на тебя и не перестаю удивляться твоей наглости! Сперва ты опаздываешь на мероприятие! Потом в автобусе, когда все поют песни о Родине – спишь, словно тебя всё это не касается! Ничего! Отец придёт в школу во вторник – он всё узнает! Обратно будем ехать – сядешь на переднее сиденье, чтоб я тебя всё время видела!

«Слава богу! – подумала про себя Аделаида. – Впереди, скорее всего, не так воняет!»

Конечно, можно было сказать, что ей нехорошо. Но тогда об этом узнает весь автобус, начнут у неё спрашивать, обсуждать, советовать. Она и так не может говорить, а тут ещё пристанут с беседами, вроде как «отвлечь» будут пытаться… Она устала быть в центре внимания, так зачем привлекать его к себе лишний раз?! Она вообще не любил страдать, она любит, когда у неё всё хорошо. Ей бывает стыдно, когда мама ломает ноготь и стонет так, что можно подумать, она сломала всю руку, и не в одном месте. Стонущая мама выглядит так ужасно, от неё так муторно, что Аделаиде лучше умереть насовсем, чем хоть на секунду стать на неё похожей.

– Я с тобой разговариваю, Лазариди! Ты слышишь меня, нет?! Нет, я не могу! Эта девочка сведёт меня с ума! Ничем её не возьмёшь! Ничего не понимает!

– Слышу, – Аделаида боялась открыть рот, чтоб из желудка ничего не выскочило.

Автобус, наконец, остановился. Оказывается, они уже приехали. Аделаида практически не могла даже встать, чтоб из него вылезти. Но желание вдохнуть свежего воздуха без запахов заставило её пересилить распирающую боль в животе.

Так! – Лилия Шалвовна, несмотря на подвиг переезда, приравниваемый Аделаидой к перелёту лётчиков-полярников через Северный Полюс, была свежа и энергична: – Чтоб не вздумали разбегаться! Сейчас все вместе поднимемся на гору, где уже установлена сцена, послушаем выступающих, кстати, вы знаете – даже парторг нашего родного Металлургического завода должен приехать, который является нашим самым главным шефом! Потом посмотрим концерт лучших коллективов наших трёх братских республик, далее немного посидим на нашей природе вместе с нашими шефами, съедим то, что взяли с собой и поедем обратно.

При слове «съедим» Аделаида, больше не в состоянии сдерживаться, зажав рот рукой, кинулась в сторону кустов.

Её рвало. «Чёрт! – ужасалась она в промежутках между судорогами, скрючивавшими всё её тело. – Хоть бы вода была где-нибудь!»

Но рвота облегчения не принесла. Аделаида совсем обессилила. Она больше не могла стоять на ногах и легла прямо в сырые, колючие кусты ежевики. То ли от боли внизу живота, то ли ещё от чего всё тело покрылось холодным липким потом. Но внезапно стало жарко и душно, как бывает в летнем поезде. И это было так омерзительно – умирать от жары! До ужаса хотелось разорвать на себе одежду в клочья, хотелось не чувствовать, как по всему телу бегут нескончаемые тонкие струйки. В ушах зазвенело. На мгновенье показалось, что на неё натянули плотный скафандр, совершенно изолирующий всё её существо от внешнего мира. Она под оболочкой из кожи и костей ощутила себя внутри огромным как вселенная миром, таким же безграничным и чёрным, как омут. Через секунду в глазах стало совсем темно, и вместе с пришедшим мраком исчезла боль. «Как приятно! – почти успокоившись, обрадовалась Аделаида. – Оказывается, терять сознание очень приятно! Так спокойно и хорошо… Меня не волнует, что я лежу в кустах, я знаю, что я в кустах… мне ничего не видно… значит – ничего и нет, я одна… Я пока немного слышу! Значит, человек перед смертью, вместо того, чтоб видеть, начинает по-другому слышать… Неужели я правда умираю?! Но разве умирать так приятно? Приятно, только всё равно немного страшно… Хотя и хорошо… очень хорошо… Я пока не хочу умирать… Пусть лучше опять поболит… Только, наверное, надо что-то сделать, наверное, чтоб снова видеть?.. Меня будут искать, или вдруг забудут и бросят тут? Фрукт бы обязательно поискал… Надо напрячься, наверно… надо укусить свою руку… Пусть, пусть болит, зато я не умру! Наверное, надо чем-то шевелить, потому что если шевелишь – то не умрёшь! – она собрала всю волю и, как лежала в ежевичных кустах, начала вяло сучить ногами, чтоб окончательно не потерять связь с окружающим миром. – Страшно… хотя и приятно… боли нет, никого нет… очень спокойно и уютно здесь в лесу… уже прохладно, уже не так жарко… уже не задыхаюсь… только теперь холодно от мокрой одежды… она пропиталась потом… воняет рвотой … отползти бы… Нет! Я не встану… я никуда не пойду… я посплю… потом отползу… Холодно… ну… очень холодно!.. – она чувствовала, как дрожит подбородок, отбивая дробь зубами. – Если б не так холодно, лежала б тут вечно… Что-то давит руку внизу… неприятно… плохо… – Аделаида застонала, силясь высвободить кисть из-под чего-то тяжёлого, – нет, это не предмет, это кто-то тёплыми пальцами сжимает её запястье… пальцы тёплые, мягкие, но Аделаиде они всё равно не нравятся… Теперь от них снова душно, жарко… снова жарко, место, где чужие пальцы, горит, и опять немного болит живот…

Не открывая глаз, Аделаида снова застонала и сделала резкое движение рукой, как если б ей на запястье попала озёрная тина и она бы попыталась её смахнуть.

Не бойся, не бойся! Я только пульс пощупаю, – приятный мужской голос, совершенно без национального акцента слегка удивил Аделаиду. Ей вдруг захотелось взглянуть на обладателя такого голоса, но для этого надо сперва открыть глаза. Нет уж! Дудки! Глаза она не откроет ни за что! Достаточно того, что она слышит и чувствует. Вот если б незваный дядька додумался принести ей какое-нибудь одеяло и накрыть – она бы была ему очень благодарна. А пульс щупать не надо… трогать её вообще не надо…

Ты меня слышишь? – голос, видимо, сейчас начнёт что-то дурацкое спрашивать, как все уродливые дядьки в этом Городе!

Ты на слёт приехала? Ты из какой республики? Как фамилия вашего директора школы? Как город называется? – Голос спрашивал слишком быстро и много, чтоб Аделаида могла осмыслить, что он говорит. Единственное, что её слабо обрадовало, что Голос спрашивал про директора школы, значит, он не будет хватать её за ноги и мерзко дышать.

– Как называется город?! – Голос был ещё и настойчив.

– Первая школа, – Аделаиде казалось, что она ответила очень громко и разборчиво, как на линейке отрапортовала. Даже громче. Как ни странно, Голос ничего не расслышал и почти вплотную наклонился к её рту. Она быстро отвернула лицо, но успела ощутить свежий запах лимона и сигарет. Он перебил чудесный аромат мокрой земли, однако от нового запаха её почему-то не стошнило. Он был приятен, и ей опять стало хорошо и спокойно!

– Скажи ещё раз! – Голос был до неприличия навязчив! – Я не расслышал!

– Очки… Первая школа! – снова очень громко повторила Аделаида. Так громко, что в пустой голове гласные звуки стали отражаться от стенок внутри черепа и это было так смешно! Эхо в голове! А голова внутри похожа на надутую камеру для кожаного мяча, такая же пустая, чёрная и с гладкими резиновыми стенками, и звуки по ним съезжают, как если на санках…

– Ты сказала «первая»? Не волнуйся, у меня твои очки! Вот они… Сейчас я подгоню машину, и поедем в больницу! Я тоже живу в Городе.

«Какая на фиг больница? – вяло стекало по стенке камеры для кожаного мяча. – Никуда я не поеду. Одеяло принесли бы… Холодно…»

– Давай, вставай! Ты встать можешь? – назойливый голос, оказывается, отлучался совсем не надолго. – Попробуй подняться…! Если нет – я тебя на руках отнесу. Вон машина стоит. Ваша Лилия Шалвовна уже на трибуне, она должна говорить речь. Не переживай, мы с ней давно знакомы. Встречались как-то в одном «казённом доме». Я сказал, что ты заболела, а я тоже в Город еду и тебя отвезу. Мы тут рыбачили с друзьями на Красном мосту… ничего не поймали… Так встанешь, или тебя поднять?

Мысль о том, что замечательный Голос, который был так к ней добр и так пахнет, поднимет её на руки и тут же обнаружит, сколько она весит, для Аделаиды была столь невыносимой, что она, собрав все свои силы, приоткрыла глаза.

Как ты? – Голос расплывался и не фокусировался. Она хотела рассмотреть его лицо, но кроме больших очков в роговой оправе ничего не различала. – Давай, поднимайся! Держись за меня и поднимайся. У меня в багажнике есть минералка, умоешься. Что произошло, можешь мне объяснить?

«Действительно, а что произошло?» – равнодушно думала Аделаида, размазывая по лицу пузырящиеся «Ессентуки». Что рассказывать? Затошнило в автобусе, потому что воняло?

Затошнило в автобусе, потому что воняло!

– И всё?

– И всё…

– На, вытрись. Садись вперёд, я отодвинул сиденье. Давай, поехали! По дороге расскажешь. Ложись, не бойся.

Она чуть было не села на переднее сиденье, и тут вдруг вспомнила всё, о чём её предупреждала мама! И какой кошмар – дважды за последнее время ей приходится оставаться наедине с мужчинами! То Фрукт, то этот Голос…

Она вспомнила, что когда в Городе про кого-то хотят сказать, что она «испорченная» и или ещё хуже – она с ним «гуляет», то самым железным доводом было «её видели у него в машине»! Именно это «виденье в машине» было последней степенью распущенности и разврата. На девушке, которую хоть раз в жизни «замечали в машине», которая принадлежала не отцу и не брату, ставилось клеймо на всю жизнь. К слову сказать, «присесть» в машину предлагали все и всегда! Просто ехали за тобой по улице, ты идёшь себе, а эти с машинами по проезжей части за тобой едут и едут, что-то там сами себе бурчат, предлагают, расхваливают… Идти по тротуару просто так, по своим делам было большим испытанием! Ни одна проезжающая мимо машин& не «проезжала» мимо! Водитель каждой задрипанной мясорубки на колёсах считал своим почётным долгом и в зной и в стужу держать правое окно открытым, чтоб можно было, завидев юбку, высунуться до пояса наружу и шаловливо заигрывать с проходящей дамой. Тут уж для сюжета имелись несколько сценариев, один второго парадоксальнее, совершенно лишённых логики. Вариант номер один. Девушка идёт, делая вид, что ничего не видит и не слышит, но идёт, явно довольная вниманием к себе. Водитель может ехать так за ней до дома и узнать где она живёт. Тут два подварианта: если у него намерения серьёзные – он не будет с ней разговаривать, а просто наведёт у соседей справки и, возможно, зашлёт сватов. Или будет зазывать к себе в машину и ехать за ней до дому. Тогда все соседи увидят, что её сопровождала машина, и мнения разделятся – часть соседей скажет, что она же с ним не разговаривала, а вторая, что если б ей не нравилось – она могла бы оторваться от преследователя. Следующий вариант: дама явно недовольна и чтоб оторваться от преследователя сворачивает в переулок, куда машина въехать не может. Даме приятно, что её выход в свет не остался без внимания, а мачо едет дальше с открытым окном навстречу новым приключениям. Ещё один вариант, но это уже замужняя женщина постарше – она останавливается и начинает отчитывать ухажёра, грозясь «обо всём рассказать мужу». Тот начинает выяснять, кто её муж, и оказывается, что они или друзья, или родственники. И только самые-самые гулящие могут усесться в машину к мужчине, чтоб он их подвёз. А уж если на переднее сиденье около водителя! Около водителя женщины из Города не садились даже в такси.

«Да лучше я снова под куст лягу!» – решила Аделаида и не отходя от багажника замотала головой, дескать «не сяду!» Ну его всё на фиг, чем потом несколько лет подряд от мамы выслушивать о девичьей скромности и целомудрии!

Я не поеду! – Аделаида встала в позу, одной рукой держась за дверку машины с приспущенным стеклом, второй запахивая полу пальто и прижимая её к животу;

Почему? – Наконец черты лица Голоса начали медленно фокусироваться.

Прямая, упрямая линия рта. Немного вздёрнутый вверх, квадратный подбородок.

Высокий, очень высокий и выпуклый лоб. Брови вразлёт. Большие очки скрывают пол лица. Довольно толстые стёкла уменьшают, но не портят светло-карих глаз – добрых и холодных одновременно. Аделаида никогда раньше не встречала такого странного взгляда. Казалось, эти глаза не видят, а крутят, переворачивают и ощупывают предмет, внимательно изучают в подробностях, не упуская из виду ни одной детали. Потом ненужное равнодушно отбрасывают, нужное складывают в копилку и вытаскивают тогда, когда понадобится.

Так ты едешь со мной или нет? – он сел в машину и стал изнутри протирать лобовое стекло. – О! Я понял! Когда было совсем плохо, тебе было всё равно. Значит, стало лучше, раз у тебя появились мысли, надо ли принимать моё предложение. Стесняешься, что ли? Или чего-то боишься? Уж не меня ли? – и он впервые негромко засмеялся. – Не волнуйся, я – врач и мы едем в больницу. Я ж не кататься тебя приглашаю, правда?

В больницу я вообще не поеду! – Аделаиде на глаза навернули слёзы. Было почти не слышно, что она там бормочет. Она боролась с собой, боролась со своим желанием не только уехать с чудесным Голосом в больницу, она вообще еле сдерживалась, чтоб не повиснуть у него на шее, и не зарыдать во всю глотку, зарыться носом в его белый, пушистый шарф, а потом, путаясь и перебивая саму себя, рассказывать, рассказывать о всех своих злоключениях: о том, что она не понимает алгебру, а папа говорит, что у неё «матэматичская галава»; что Сёма всегда продаёт её всем, и маме тоже, даже наговаривает, когда нечего сказать, потому что ему нравится, как мама её ругает; что Алина Николаевна её даже в дом не пустила, когда мама послала её навещать, что сейчас плохо и болит живот… Аделаида боролась с собой, не в силах принять тяжёлое решение – поддаться уговорам Голоса и здравого смысла и ехать чуть ли не целый час вдвоём с незнакомым мужчиной в больницу, или, помня мамины уроки нравственности, ждать окончания комсомольского слёта, садиться снова в похожий на газовую камеру, где душили людей, «Лазик» и Но одно только мимолётное воспоминание об автобусе чуть не вызвало у неё новый приступ рвоты.

– Мне надоело тебя уговаривать! – Голос вышел из машины, обошёл её, открыл шире переднюю дверь и подтолкнул Аделаиду в спину.

«Ну и ладно! Всё равно!» – подумала Аделаида. Она легла на бок и поджала под себя колени. Ей показалось, что так болит меньше. Она устала от необходимости принимать решения, от целомудрия, от боли. Снова начинало знобить.

– Так тебя зовут Аделаида? Мне ваша завуч сказала, – несмотря на то, что она почти не соображала, Аделаида заметила, что Голос старался вести машину удивительно мягко, объезжая кочки и дырки в асфальте, потому что его «Жигулёнок» ни разу не подпрыгнул, тем самым не причинив ей ещё большие муки.

«Какой-то он странный, – думала она, – и такое чувство, что я его уже видела. Да, точно видела… эти очки… оправа, наверное, дорогая… белый шарф… в машине пахнет лимоном с ванилью и ка-а-а-апельку сигаретами… Видела, не видела… какая разница… лежи, блин, молча…»

– Так сильно болит? – Голос бросил беглый взгляд на Аделаиду. Ему, в отличие от неё, видно, было жарко. Он, не останавливаясь, стянул с себя пальто и шарф и бросил всё это на заднее сиденье.

– Тошнит!

– Ты же держишься за живот! У тебя месячные?

Аделаида чуть не открыла дверь, чтоб выпрыгнуть из машины на полном ходу.

«Ненормальный! Совсем дурак! Ну я вляпалась! Вот это позорище! Мама, моя собственная мама это слово вслух не может произнести, и мы между собой это называем „тра-ля-ля“, потому что это грязно и противно, а чужой мужик!.. Да как он смеет?! Ему самому не стыдно?!»

– Ты чего подскочила? Послушай, у меня в бардачке есть «Пенталгин» и «Баралгин». Он тебе снимет боль минут за десять-пятнадцать. Сама найди, а то тут дорога такая… Открой «бардачок»…

«Он – псих ненормальный! Разве я сказала, что у меня эти самые „месячные“?! Я не знаю, а он откуда знает?! Хотя, когда они у меня были в последний раз? В конце декабря, что ли, почти под Новый год? Тогда, может, и они».

– Я не знаю, что у меня… «Пенталгин» хорошо бы… – прошептала Аделаида.

– Как это «не знаю»?! – Голос оторвал взгляд от дороги и теперь в упор взглянул на неё. – Ты чего такая красная? Была бледная, теперь красная.

– «Не знаю» потому, что «они» приходят когда захотят. У меня были перед Новым годом… – Аделаиде было уже всё равно – говорить на «эту» тему, не говорить, чего уж там…

– Сегодня День Рождения Ленина! 22 апреля! Ты с ума сошла? Может ты… – Голос запнулся.

Она не поняла его настороженного взгляда:

– Не сошла. У меня всегда так – то через два месяца, то через три. Один раз пол года не было.

– Твоя мама об этом знает?

– Знает, наверное! Правда, я стараюсь ей никогда ничего не говорить!

– Почему?

Она не любит когда у меня «это». У неё выражение лица становится таким брезгливым, и такое ко мне отвращение, как если б я ей в тарелку с супом положила дохлую лягушку.

– С тобой не соскучишься! Вот мы и заговорили как нормальные люди. Бери «Баралгин», или что ты там выбрала, открытая бутылка нарзана с твоей стороны стоит.

Минут десять они ехали молча. Всё прошло. Как будто кто-то неведомый смилостивился и снял со всего тела железные, смертельно давившие тиски. Можно было даже возвращаться обратно.

– Тебе не холодно? – Голос, принявший совершенно ясные очертания, продолжал оставаться Голосом. Он успокаивал, завораживал, почти гипнотизировал. Он был похож на чёрный, переливающийся серебром бархат, или очень дорогой мех.

– Теперь, когда глотаю, горло щиплет.

– Ты, наверное, простыла. Возьми шарф на заднем сиденье. Я специально оставил окно открытым, чтоб тебе в лицо дуло. Сейчас закручу… шарф на шею намотай, тебе сказал!

– Да не надо ничего! Скоро ведь доедем!

– Тебе лень обернуться? Когда доедем, тогда снимешь, если захочешь.

Он, не обернувшись, нащупал на заднем сиденье то, что искал.

– На, прикручивай.

Аделаида взяла у него из рук белый вязаный шарф и закопалась в него по самые глаза. Шарф пах так странно, что у ней снова закружилась голова.

Она стала в него дышать, и по щекам поползла тёплая волна, а ворсинки стали сырыми.

Голос снова обернулся:

– Слушай! До чего тебе подходит мой шарф! Это мой любимый. Я его ношу со студенчества, – тут Голос, видно, вспомнив что-то приятное, замолчал и улыбнулся своим мыслям.

«Где я его могла видеть?! Где?! Где?! И не один раз! Мы встречались! Мне знаком и этот запах – смесь ванили с лимоном. Я видела и этот шарф. Эти светло-карие внимательные глаза за толстыми стёклами очков. И не раз слышала этот голос… Ласковый, насмешливый и серьёзный… Но где?! Он такой взрослый. Когда этот дядька был студентом – я ходила в детский сад! Не был же он воспитателем в нашем детском саду!»

– Ты не сказала мне: почему мама ничего не предпринимает?

– В смысле чего? – Аделаиду безжалостно возвращали в мир дел и проблем. Спрашивали о маме, сейчас спросят про школу. – Что она должна предпринимать? Мама сказала, что девочек к врачу не водят. Это и некрасиво, и позорно, и всё равно их посмотреть невозможно. Она один раз спросила про меня у своей подруги-гинекологини, и та сказала, что всё нормально, когда выйду замуж – всё наладится. Оказывается, чтоб было «всё нормально», надо быть замужем. Ну, нормально так нормально. Мне что – больше всех надо?

– Тебе надо, кому ж ещё! – Голос вильнул рулём в сторону, чтоб объехать очередную ямку, заполненную дождевой водой на трассе. – Тебе, прежде всего, надо, конечно! Вообще-то тут никакой связи нет. Это значит, если кто-то замуж вообще не выйдет, тот за собой смотреть не должен, так? Твоё здоровье прежде всего должно волновать тебя, твоих родителей, конечно, уж потом всех остальных!

– Ну-у, наверное! – Аделаида согласилась просто так, просто из уважения. На самом деле, у неё прямо-таки чесался язык, чтоб рассказать про тётю Тину. Если б она была уверена, что Голосу это может быть интересно и он будет её слушать, то рассказала бы про свою соседку, которая увидела у невестки шрам на спине и выставила за это из дому! Значит – здоровье порядочной девушки прежде всего принадлежит матери её мужа, уж потом ей самой и… и вообще!

– Так тебя водили к этому врачу?

– К тёте Анне?

– А-а-а! Это мамина подруга? Ладно: водили к тёте Анне?

– Не, мама по телефону спрашивала.

– И тётя Анна по телефону отвечала, да?

– Да!

А все эти мамины подруги в курсе, что месячные раз в полгода – это ненормально? Прыщи на лбу, ты только не обижайся, бакенбарды, усы и такой вес у девочки в твоём возрасте тоже ненормально?! Весь твой внешний вид говорит о ненормальной работе яичников, в результате какого-то заболевания. Тебе нужно полное обследование, лечение и тогда всё будет хорошо! И вес у тебя нормализуется, и волосы на голове станут гуще… Кем твои родители работают? Они, наверное, простые очень люди? Хотя гинеколог Анна Исааковна с «простыми» не якшается…

– У моей мамы подруг нет, есть «приятельницы», вроде тёти Анны, и не поведёт она меня никуда. Если мы придём к тёте Анне, весь Город узнает, что меня водили к гинекологу…

– А к гинекологу порядочных девушек не водят! – закончил Голос её мысль.

Аделаида кивнула.

– Я понял, – Голос оглянулся на неё.

Они помолчали.

– У тебя часто такие боли бывают?

– Всегда, но так сильно и со рвотой – первый раз.

– Может, ты из-за чего-нибудь перенервничала, у тебя был стресс? Такие спазмы, от которых теряют от боли сознание – это уж нечто из ряда вон выходящее. Тебя совершенно необходимо обследовать. Что за сверхидиотизм – «замуж выйдет – всё наладится!» Это ж надо такое сообразить! Да нет! Она знающий врач, видно, не захотела из-за чего-то связываться.

«Запросто! Запросто не захотела! Вон тётя Надя тоже мамина подруга, так она со мной точно как Белкина через цепочку в двери разговаривала. Я не уверена, что точно знаю, что такое „спазмы“, – подумала про себя с тоской Аделаида, – но „нервничать“ у нас имеет право только мама. Стресс… стресс… стресс – это мой образ жизни. Я живу в состоянии постоянного, хронического стресса».

– А у вас дети есть? – она предпочла не отвечать.

– Трое.

– Счастливые! – даже не подумав, брякнула она. – Вы тоже гинеколог?

Боже упаси работать гинекологом в нашем Городе! Я – хирург, работаю патологоанатом в городском морге. Знаешь, где горбольница находится? Смотри, мы, кажется, приехали? Это же твоя улица, да?

Только сейчас Аделаида заметила, что они давно проехали Военкомат, Кожно-венерический диспансер, «Серго-будку», – и почти подъехали к дому.

Это – твой дом? – Голос внимательно смотрел на нумерацию двухэтажных, почему-то выкрашенных в поросяче-розовый цвет, коттеджей. – Ты точно без мамы не поедешь в больницу? Хорошо, хорошо, я понял, не дёргайся! Тогда обещай мне, что вы сами обратитесь к врачу. Кстати, у нас в больнице есть хорошие врачи… ах, да, я забыл – незамужних девушек к ним не водят, хотя… – тут Голос осёкся, словно испугавшись, что сейчас скажет о «невинных девушках» Города, посещавших больницу исключительно ночами и на несколько часов.

«Ой, да кому это надо?! Мне и самой так хорошо!» – хмыкнула про себя Аделаида.

Я бы тебя пригласил к себе на работу, – продолжал Голос, – но когда люди узнают о моей специальности, на них нападает столбняк! Они впадают в ступор! А ты, если надумаешь – заходи. Буду рад. Ты – неглупая девочка, мне нравится, что у тебя такое чувство юмора. Кстати, куда собираешься поступать?

Аделаида стала внимательно рассматривать ногти на руках.

– Ладно, не хочешь говорить. Ну, пока! Выздоравливай! – он повернул ключ в зажигании.

– Как… как вас зовут? – Аделаида, наконец, вспомнила, что неплохо бы узнать имя такого странного, и такого знакомого незнакомца.

– Владимир Иванович.

– Спасибо большое, Владимир Иванович!

– За что?!

За всё…

Она распахнула дверь и быстро выскочила из машины, пока на балкон не выскочил кто-нибудь из соседей. Ей не хотелось думать, как объяснять маме, почему «Пашенька пока не приехал», а она «приехала», почему пальто грязное и ещё слишком много разных «почему». «Где я его видела?! Где я его могла видеть?! – казалось, это единственный вопрос, который теперь будет её интересовать. Это ж можно совсем замучиться, если не вспомнить, где! И только поднимаясь по лестнице домой, она вдруг поняла. Поняла и поэтому от неожиданности чуть не завалила горшок с цветком, стоящий на полу у входа: «В морге! Конечно, я его видела в морге! Когда подглядывала в дырочку. Это он стоял около стола, обитого жестью, стоял точно так же, как ещё со средних веков стояли в Анатомическом театре его коллеги-хирурги над распластанным, мёртвым телом!» Так вот почему она помнила только светло-карие глубокие глаза за стёклами очков и всё время выбивающийся из-под хирургического колпака чубчик с еле заметной проседью! Потому, что остальное лицо всегда закрывала марлевая повязка! Но… а голос? Откуда такой знакомый голос? И белый шарф…

– Что, уже приехали? – мама лежала в столовой на диване, укрытая папиным пальто, и читала любимый журнал «Семья и школа».

– Нет. Это я приехала, – Аделаида надела тапочки и прямо в пальто направилась в себе в комнату.

Повезло, что мама не встала и не увидела пальто! Это её избавило от половины «почему».

Что значит «ты приехала»?! – мама возникла в двери совершенно бесшумно и стала внимательно рассматривать Аделаиду. – Я тебя спрашиваю, что значит «ты приехала»?! Эй! Я с тобой разговариваю! Где все остальные?! И на чём это, интересно, ты приехала? Что это ты в пальто завалилась на кровать?! Это где ты так пальто вымазала!.. Встань, встань сейчас же, я тебе сказала! Где ты валялась?! Ты упала?!

Аделаида не успела ответить, как мама отогнула воротник пальто и увидела белый шарф. От такой сверхнаглости, как явиться в дом в чужой вещи мама опешила. Мама строго настрого запрещала давать свои вещи, а тем более брать чужие! Они же все грязные! Вот так Аделаида и заражается от других чесоткой, а мать должна её лекарством обмазывать и потом стирать за ней простыни. И глисты тоже от чужих вещей!

Она вцепилась в шарф мёртвой хваткой бультерьера:

– А это ещё что такой?! Что такой, – я тебя спрашиваю?! – мама уже топала ногами, и её тёплая слюна противно летела в лицо. Она пыталась содрать с Аделаиды шарф, но он затягивался на шее всё туже и туже.

Каким-то невероятным усилием, схватив шарф прямо под подбородком двумя руками, Аделаида выдернула голову из петли.

– Так ты же не слушаешь, что я говорю! – по щекам её ручьём текли слёзы. Было очень больно и обидно. Она села на кровать вся мокрая и красная, стараясь отдышаться.

– А что ты мне говоришь?! Что ты мне можешь сказать?! Ну, давай, говори, говори! Я слушаю, – мама сделала рукой жест, более всего присущий Элен Безуховой, и присела на самый краешек стула, как если б ей предложили беглый просмотр пьесы в захудалом театре заснеженной глубинки. – Ну, давай, давай, я тебя слушаю!

– Мы были на Красном мосту всей школой. Но мне там стало плохо…

У мамы вытянулось лицо. Она чуть приподняла голову, показывая тем самым, что вся во внимании. Сарказм сменился лёгким удивлением. Она даже как будто озадачилась от неожиданности.

– Да, мне стало плохо…

– Что значит «плохо»?! Почему тебе должно быть «плохо»?! У тебя что – болезнь какая-нибудь?! Ты что, худая и малокровная?! Ты совершенно здоровая девочка! Что ты наговариваешь на себя?! Что значит «плохо»?! – повторила мама.

– В автобусе воняло бензином и, когда приехали, у меня закружилась голова!

– Ох! Подумаешь! У меня всё время она кружится, и что теперь?! Ты это называешь «плохо»?! «Плохо» бывает мне, когда ты меня изводишь, когда мучаешь. У меня поднимается давление и сердцем становится плохо. Вот это «плохо»! А то, что тебя тошнит в автобусе, так тебя всю жизнь в них тошнило! «Плохо» ей!

Маме, казалось, доставляло удовольствие произносить слово «плохо». Она его жевала, сосала как карамельку, повторяла на разные интонации и меняла голоса. То на распев и жалостливо, то резко и сердито, то пискляво и просительно.

– И что мне теперь делать, чтоб тебе было «хорошо» и не было «плохо», я тебя спрашиваю?! Не езди! Сиди дома! Что я тебе могу ещё сказать? Ну, так и что было дальше? Тебя там тошнило и… и что?

– И я не могла обратно ехать домой на том же автобусе и меня домой привёз… привёз один врач!

– Ка-а-акой такой «врач»?! – мама снова стала оживляться. Затихший было интерес к Аделаидиному путешествию вспыхнул с новой силой. Возникла тема для воспитательной работы. – Откуда взялся там «врач»?! Тоже с вами на слёте был?! Что ты со мной делаешь, а?! Уходила из дому – довела меня, я чуть не умерла, еле отдышалась! Пришла – снова мне сейчас плохо станет! Ты специально это делаешь, я не понимаю?! Испытываешь моё терпение? Что, он там был один такой «врач» и не могли вызвать «скорую»?!

– Откуда в лесу «скорая»?

– А откуда в лесу врачи?! – мама опять встала со стула и приблизилась к Аделаиде. – Ты подло врёшь! Я тебя знаю – что ни скажешь, то соврёшь! Ты с ним в машине в лес поехала! Ты сидела у него в машине, я тебя спрашиваю?! Сидела?! И он тебе за это шарф подарил! Ах, ты уличная!

– Да плохо мне стало там, понимаешь?! – Аделаида уже сама кричала во весь голос. – У меня начались твои проклятые «тра-ля-ли»! Это знакомый Лилии Шалвовны, нашего завуча, и она попросила человека меня отвезти в больницу! Я в больницу не поехала! Я её боюсь, боюсь эту больницу, понимаешь – бо-юсь!!! Шарф надо вернуть! Он мне его одолжил, не дарил, потому что я замёрзла!

– Да? Так если тебе было так «плохо», как ты говоришь, почему он тебя сам не отвёз в больницу?

– Одну?! Да-а-а?! – Аделаида вдруг сама поняла, какой ужас мог бы выйти из её прибытия в больницу, и почему Владимир Иванович не настаивал… Она вспомнила, что когда в Турции после землетрясения под завалами находили женщин, то спасатели-мужчины не смели к ним прикасаться, чтоб вытащить из-под обломков. Они только раскапывали и потом звали членов их семей, или женщин-спасателей, чтоб они «прикасались к женщине», поднимали этих пострадавших и клали на носилки.

– Что тут такого?! – мама внезапно сменила фронт наступления. – Лилия Шалвовна его, говоришь, знает! Миллион людей лежат в больнице одни – и ничего! Позвонила бы оттуда, или я или папа бы пришли.

– В гинекологию?!

– Ну, ладно, ладно, – разочаровавшись в разговоре, перевела тему мама – и он теперь знает, где ты живёшь? Значит, все соседи видели, что ты выходила из его машины? Он тебя до дома подвозил, или чуть дальше остановил?

– Чуть дальше.

– Сколько ему лет? Он молодой?

– Мама! У него трое детей!

– Воо-о-о! Вот именно таких и надо бояться, у которых по трое детей! – Мама снова мыслила привычным образом. – Глупая ты, глупая! Я спрошу у Лилии Шалвовны, что это за знакомые такие? Конечно, увидел в лесу молодую, красивую школьницу, совсем юную, и подвезти захотел! Кто бы не захотел?

Аделаида готова была умереть. Голова раскалывалась, голос мамы звенел в ушах и приносил неимоверные и физические и моральный муки.

«Она, наверное, надо мной издевается, – или действительно ничего не желает ни знать, ни видеть, ни понимать! Меньше всего по отношению ко мне подходят слова „юная школьница“! Я, когда не видно лица, больше похожа на многодетную мамашу, причём опять беременную. Это же невозможно, чтоб нормальный человек не понимал, как мне плохо, и вместо того, чтоб помочь, все его мысли были не „опозорила“ ли я семью»?

– Он тебя в машине трогал?! – Мама сделала агрессивно-испуганное лицо, как если б её кто-то собирался насиловать, а она бы этого сама хотела.

«Нет! Эта пытка никогда не кончится! Какое сегодня число, чтоб запомнить?! День рождения Ленина-22 апреля! Да я бы этот день и так никогда не забыла! Да, лучше б я сейчас с ним рядом в стеклянном гробу и лежала!»

– Мама! Ты про что?

– Ну-у-у, – мама плавно перевела взгляд на шкаф, – я имею в виду, ну, там, делал вид, что фонедоскопом слушает, пуговицы тебе на груди расстегнул, или живот там смотрит, юбку поднял… щупал… или ещё что-нибудь? Откуда я знаю, как это делают?!

«Не знаешь, зато, поди, полжизни бы отдала, чтоб узнать!» – Аделаида готова была не только самой лечь в гроб к Ленину, а ещё и огреть чем-нибудь маму по голове, чтоб она тоже к ним присоединилась.

Аделаида, закусив костяшки пальцев, отрицательно помотала головой.

– И ничего не говорил, не рассказывал?

– Очё-ё-ём!

– Не ори! Подумаешь! Боюсь я тебя! Оо-о-й, как страшно! Дура ты дура! Дурой родилась, дурой сдохнешь! Тогда зачем он тебя подвозил, скажи пожалуйста?! Кто кого просто так подвозит?! Он хотел узнать, где ты живёшь! Понимаешь?! Значит, ему это было надо! Ты меня в могилу сведёшь! Вставай, иди, жри! Потом поговорю с Лилией Шалвовной, посмотрим, чем это всё закончится! Сволочь ты, Аделаида! Позавчера педсовет был, я так там разнервничалась, так разнервничалась, думала, один выходной отдохну, отдышусь. Какой там! Больше никогда, никуда одна не поедешь! Сидишь себе дома, и сиди! Ох, как сердце опять закололо… Вот опять приступ начинается… Вызывай, сволочь, «скорую», пока я не умерла. Вызывай, может, ещё успеют…

Вечером Лилия Шалвовна позвонила сама. Мама, несмотря на то, что этот «врач» знакомый именно Лилии Шалвовны, не кричала на неё, а разговаривала на редкость культурно, и даже не держалась за сердце правой рукой и не делала громких, глубоких вдохов, какие делала, когда хотела показать, что «дыхания нету». Завуч удовлетворила мамино любопытство, это было ясно, потому что мама к этому вопросу больше не возвращалась. Только сказала:

Шарф этот вонючий не забудь отнести! Фуф! Вся квартира от него табаком провоняла!

Глава 12

Значит так: я ухожу ко второму уроку, тебе ставлю вот здесь на табуретке боржом с молоком. Начинай пить прямо сейчас, а то потом остынет. Пусть немного горло обжигает, это хорошо, чтоб микробы погибли. Папа сегодня в две смены. Я к двум уже вернусь. Всё. Лучше поспи. Смотри, не вздумай включить телевизор, пока вылечатся, ещё неделю читать не сможешь, совсем выйдешь из колеи и останешься за бортом! Потом в колею или войдёшь, или не войдёшь, догонишь, или нет – не известно. Все над тобой будут смеяться и говорить: а-а-а! Это – та самая Аделаида, которая так легко скатилась на «четвёрки», потом на «тройки» и теперь на «двойки»! Всё, я побежала. Встань, закрой дверь!

У них в доме была огромная амбарная задвижка. Чтоб каждый раз не запираться изнутри на ключ, вся семья пользовалась именно задвижкой. Зрелище было, конечно, не очень эстетичное, но надёжно!

В первый раз в жизни у Аделаиды столько дней не падала температура. Она всё помнила до мельчайших подробностей, но как-то издалека и не всерьёз, как будто в кинотеатре показали очень страшный фильм, даже страшнее, чем «Миллион лет до нашей эры» с гигантскими черепахами и динозаврами, а теперь сеанс закончился и можно идти домой. И вот она дома, со своей температурой, боржомом с молоком и невыученными уроками. Мама ушла. Сразу стало очень тихо и неприятно. Аделаида очень редко оставалась дома одна. Она прислушивалась к незнакомым звукам, и ей было странно, что она их раньше не замечала. Она никогда даже не думала, что часы в прихожей могут так оглушительно тикать, что холодильник включается так громко и неожиданно. А в соседней комнате, как в далёком детстве, кто-то ходит, и половицы под ним скрипят и стонут. Столько лет прошло, как она отрезала себе «немножечко материалов» на платья куклам из маминого узла, спрятанного на дне шкафа, а всё словно было вчера: и тряпочки на дне коробки из-под китайского термоса, и перекошенное от злости мамино лицо, и кизиловая палка для взбивания шерсти.

«Нее-ет, – решила она, – на этот раз в шкаф я не полезу! Мне до сих пор папа очень жизнерадостно напоминает: „А помныш как ти мамини атрезы парэзала?“ Папе теперь это смешно, Аделаиде до тошноты мерзко. Правильно, нечего лезть в шкаф, если я туда просто не помещусь! Но почему-то страшно… очень страшно… Как будто кто-то рядом в спину дышит. И шевелится. Может, мне встать и походить по квартире? И всё равно страшно… Ходить тоже страшно. Может, что-нибудь съесть?» – но есть не хотелось совсем.

Она села. Голова была пустая, как круглая коробка от торта, под которую она раньше мечтала поймать воробья. При мысли о торте её затошнило. Особенно эти сладкие маргариновые розочки – бр-р-р! Подошла к зеркалу. Странно… лицо стало как будто уже и длиннее… Кожа какого-то землистого цвета… Растрёпанное толстое, зелёное пугало… Как странно – родиться один раз и всю жизнь видеть в зеркале одну и ту же картину! Дурацкая байковая ночнушка почти до пят. Она в ней похожа на бегемота в чехле. Ничего! Надо привыкать! Этот Владимир Иванович, он вроде посоветовал обратиться к врачу и что-то там женское обследовать… Как противно! Как мерзко и гадко звучит слово «женское»! Бывает человеческое – это почки, лёгкие, зубы, – и «женское». Даже в разговорах, когда говорили про женские болезни, никогда не произносили вслух её название, как в открытую говорили, например, «воспаление лёгких», «грипп», а произносили едким шёпотом: «Не знаю! Что-то там по-женски!». Неприличное, грязное и постыдное… Так что он говорил? Доктор из морга. Вроде как у неё какие-то проблемы, и вроде как если их вылечить, то вроде как она похудеет. Ну то, что этой самой маминой «тра-ля-ли» не бывает по нескольку месяцев, это, конечно, замечательно. Ведь при одном воспоминании о боли и тряпках, которые надо замачивать, а потом стирать, можно рвать собственным кровавым ливером неделю. Но, а вдруг правда, что если что-то там подлечить, то не будет усов и такой волосни на руках? Какая тут связь – волосы на руках и вес? Или он что-то путает? Он же сам сказал, что не гинеколог, а хирург. Ну, и откуда он про женщин знает? Странный, очень странный этот Владимир Иванович! Разговаривает не так, как все, вид у него тоже… Вот интересно: почему всем стыдно, а ему не стыдно? Почему он даже не пытался заигрывать? Конечно, он старый, у него волосы на висках седые, однако всё равно: у нас в Городе даже самые старики рассматривали девочек с головы до ног раздевающим взглядом, задерживаясь на груди, начинали топтаться на месте, противно и часто дышать, рассматривали всегда и везде, совсем не стеснялись, что кто-то ещё заметит, как они смотрят на девочек… Владимир Иванович не смотрел. Он даже разговаривает по-другому. У него совсем нет акцента! Ведь те, кто родился и вырос в Городе, даже русские, совершенно не знающие национального языка, говорили «акая» и вместо «ы» произносили «и»: «машина», «пачэму?», «каторий?». Они все гордились тем, что неправильно говорят, некоторые даже старались ещё сильней коверкать язык. Может, Владимир Иванович нездешний? Тогда откуда? Что он тут делает?

«Ах! – Аделаиду вдруг вспомнила. – Стыдоба какая! Ведь его шарф до сих пор у меня! Как неудобно! Мама-то его упаковала в целлофановый пакет, потому, как она сказала – он „вонял сигаретами“, но мне казалось, что и в машине, и сам шарф пахли лимоном с ванилью и может капельку сигаретами. Теперь этот белый шарфик лежит в коридоре на дне шкафа! Надо же его вернуть хозяину!.. То есть – если захотеть, можно сейчас сходить в больницу. Одеться и сходить. Чего дома одной лежать?! Звуки разные слушать. И… и заодно можно спросить, откуда Владимир Иванович приехал! Нет, это дело десятое – откуда он приехал и всё такое. Мне это вообще не интересно. Главное – отдать чужую вещь хозяину».

От такой замечательной мысли Аделаида воспряла духом.

«Чего тут идти – два шага! А чтоб мама не позвонила – отложу трубку. Если спросит, скажу, что она сама плохо положила! У-у-у! Класс!»

Она подошла к шкафу. Целлофановый пакет с шарфом внутри был завален вещами. Она разгребла завалы, вытащила шарф из пакета и приложила к лицу. Белый, нежный и пушистый, как снег! Он всё ещё пахнет, но теперь только лимоном. Вот так бы и стояла всю жизнь, и прижималась бы к этому шарфу горящими от температуры щеками!

За пять минут Аделаида была готова. Она нацепила на себя школьную форму, вылила в унитаз боржом с молоком и захлопнула за собой дверь.

Больница, больница! Знакомая дыра в металлической сетке, которой изнутри обтянута железная решётка, чтоб посетители не лезли во внеурочное время к своим больным в большие промежутки частокола. Её именно миллиард лет до нашей эры прокусили то ли кусачками, то ли собственными челюстями местные умельцы, чтоб не ходить в обход через проходную. Гораздо легче или пролезть между кольями, или проползти по земле под забором: пять секунд, ты весь в репейнике и пыли. Зато ты на нужной территории быстро и со вкусом, а чего смотреть на часы и ждать, пока начнутся часы приёма, для которого вообще надо идти в обход на пропускной пункт. Высокие акации по всему двору. Вот и знакомая аллейка! Сколько уже Аделаида тут не была? Новые дырки в асфальте, из клумбы выдрано несколько кирпичей, плоские ирисы разрослись до неузнаваемости, а так, в основном, всё как было! В трещины асфальта пролезла трава и ещё лезет в дырочки, похожие на кратеры. Видно, уже перестали полоть, как раньше, выдёргивая огромные нитки пырея. Скоро совсем зарастёт. Вот и оно – любимое знакомое здание с сеткой и дырявой фанерой на окнах. С шелушащейся надписью золотом «Городской морг. Судмедэкспертиза». Другая страна… другая планета…

Это кто такой к нам пожаловал? – весёлый голос за спиной заставил Аделаиду от неожиданности вздрогнуть. – Ты чего? Испугалась? – Владимир Иванович стоял сзади от неё и улыбался. – Я сразу как вышел из «приёмного покоя», тебя заметил. Только не узнал. Думаю: это что за редкий гость к нам пожаловал? Ко мне обычно ходят по четыре-пять человек, все в чёрном и смотрят под ноги. А твои белые воротнички и школьное платье меня весьма удивили. Не ожидал, право, не ожидал! Я думал, что ты никогда не зайдёшь. По какому случаю? Что-то произошло?

Аделаида стояла и внимательно разглядывая кратеры с пучками зелени, почему-то растерявшись и не зная, что сказать. Ей вдруг показалось очень страшным произнести банальную фразу, типа: «Здравствуйте, доктор! Какая сегодня хорошая погода!», или брякнуть какую-нибудь глупость, типа: «Шла мимо и вот решила с вами обсудить новые решения Пленума ЦК КПСС». Надо же, с тихой завистью думала она, какие слова – «пожаловал», «по какому случаю», «весьма» и ещё всякое там. Такие слова Аделаида слышала как произносятся только в кино и когда Фрукт тогда вечером ёрничал с мамой. Она привыкла к простой, стандартной речи. Даже мама, преподаватель русского языка, особым красноречием не блистала. Она знала значение этих слов только потому, что неоднократно встречала в русской классической литературе, но ими не пользовалась. В Городе любой малознакомый мужчина при встрече с девочкой должен был спросить так:

– Ты чия? Ты с кем прышла? Атец гдэ?

Обычный же врач сказал бы просто:

– Что ты здесь делаешь? Твои родители знают, где ты? Быстро иди домой!

«Интересно, – думала Аделаида, – где он научился так говорить? А ещё интересно: можно ли мне этому научиться? Потрясающе! «Пожаловал»! Вот при случае бы воспользоваться, когда надо кого-нибудь отбрить. Ну, невозможно же постоянно, когда обижают, драться! А сделать-то что-то надо! Как говорит мама, «при каждой неудаче уметь давайте сдачи! Иначе вам удачи не видать».

– Ты почему не здороваешься?! Не ожидала меня увидеть? – Владимир Иванович всё стоял перед ней, улыбаясь и слегка раскачиваясь на пятках. – Что ж, девушка, судя по вашему сосредоточенному выражению лица, вы по делу. – Владимир Иванович зачем-то перешёл на «вы». – Проходите в нашу скромную обитель, располагайтесь! Не желаете ли отведать чаю? Я страсть какой вкусный умею заваривать. Хотя, возможно, вас смущает надпись у входа? Так здесь несколько помещений. При отсутствии желания вы можете не свидетельствовать своего почтения моим клиентам. Не хотите – не надо! Они навряд ли уже смогут обидеться. У меня сегодня не так много работы. Можно и поговорить. Итак, чай будешь? – подвёл итог своей речи странный доктор.

– Буду! – Аделаида сама не ожидала, что так решительно примет предложение чужого дядьки.

– Ну, так заходи!

Ну так уже зашла!

– Чем могу быть полезен? – Владимир Иванович набрал полную колбу воды из-под крана и поставил на круглую электрическую плитку.

Спираль моментально нагрелась и покраснела.

– Как твои дела? Что нового?

– Ничего!

– Так не бывает! Каждый день несёт что-то новое! Ты чего такая хмурая и бесцветная какая-то? Ты случаем не болеешь? – Владимир Иванович протянул было руку, чтоб приложить Аделаиде ко лбу. Она дёрнулась и отшатнулась в сторону: «Вот оно! – со злостью прокомментировала она. – Вот об этом мне мама говорила – делает вид, что хочет посмотреть, есть ли у меня температура, а сам, наверное, просто потрогать меня хочет!» Но, как ни странно, Аделаиде почему-то очень хотелось, чтоб он прикоснулся к её лбу тонкими, бледными пальцами. Было страшно, непривычно, всё внутри холодело, а сердце запрыгало, как если б сошло с ума. Было и страшно и интересно. Как если б стоять над обрывом.

Ты мне не доверяешь, чего вертишься? – Владимир Иванович опустил руку. – Думаешь, что если человек работает с мёртвыми, то у живых температуру определить не может? Ладно, не хочешь, не надо. Болей, если тебе нравится! – по-своему расценив панику Аделаиды, он немного помолчал. – Ты так и не ответила: кем твои родители работают? Кем ты хочешь стать? – доктор уселся за письменный стол и стал вертеть чернильную ручку. Аделаиде этот жест тоже показался очень знакомым. У неё самой была привычка, когда задумывалась – сперва крутила в пальцах карандаш. Потом находила огрызок какой-нибудь бумажки и начинала на нём рисовать разные геометрические фигурки. Причём она совсем не разбирала, что это за бумажка перед ней, и пару раз ей ну очень сильно влетело за мамин испорченный журнал «Семья и школа». Там вообще было где разгуляться! Пририсовать «Учительнице года» бороду и рога. Ученикам – очки, копыта, подписать что-нибудь под фотографией, типа: «Ваш класс – козлы! Наши – чемпионы!»

Но писать Владимир Иванович не стал. Так и продолжал крутить ручку в нервных, изящных, как у скрипача, пальцах. Синий колпачок мелькал у Аделаиды перед глазами, от этого она ещё больше терялась и сбивалась с мысли.

Я же должен знать, с кем имею честь? По крайней мере, чтоб выбрать интересную для вас, леди, тему разговора. Судя по всему, навряд ли вам будет интересна беседа о профессии маникюрши или парикмахерском деле?

Я не специально так стригусь, – Аделаида при напоминании о парикмахерской почти обиделась и резко сняла очки, – это мама заставляет «под мальчишку», говорит, чтоб «шея была открытая». Мои родители школьные учителя, и они говорят, что лучше знают, что мне нужно.

– А-а-а, мама и папа учителя… ну, разве что! Серьёзное окружение. Маму всенепременно надо слушаться! Хотя, я совсем не это имел в виду. Поверь, мне всё равно, какая у тебя стрижка. Главное совсем не то, что на виду. Глаза слепы. Правда, для девочки твоего возраста внешний вид совсем немаловажный фактор. Как раз сейчас и появляется интерес к противоположному полу, новые мысли, новые чувства… желание понравится…

– У меня не появится! И чувств тоже никаких!

– Аделаида, ангел мой! Что вы такое несёте?! – пальцы Владимира Ивановича остановились.

Аделаида замерла. Она никогда не слышала такого бархатного «а», как в слове «ангел»! Да и где он его вообще взял – это слово?! «А» прозвучало как в церковном хоре, который она слышала в старом чёрно-белом фильме про одного художника-иконописца. Чёрный бархат с серебряным отливом…

Появится, дорогая, уже появился, – Владимир Иванович покачал головой, – но ты его спрятала за видимой ненадобностью. Ты приняла для себя совершенно неверное решение и теперь, так сказать, претворяешь его в жизнь. Всем, включая себя, ты стараешься доказать, что не эстетикой единой жив человек. Что есть вещи и поважнее. Только это далеко не так, поверь мне. И чем больше ты будешь стараться уходить от действительности, тем больше тебе её будет не хватать. С природой не поспоришь и её не переделаешь. Люди, даже достигнувшие огромных высот в науке, или искусстве, если их личная жизнь потерпела фиаско, глубоко несчастны… Вода, кажется, закипела!

В прозрачной колбе действительно со дна начали отрываться меленькие пузырьки воздуха и очень красиво поднимались вверх. Колба всем телом стала гудеть и раскачиваться на плите. В пустом помещении этот гул казался особенно громким и зловещим. Владимир Иванович, взяв за самый верх горлышка, снял её с печки и поставил на стол.

– Смотри, какой у меня чай! Мне его из Сухуми родственники присылают. Они его сами вручную собирают. Три верхних листочка и кусочек мягкого стебля. Умеешь собирать чай?

Он бросил горсточку сухих комочков в колбу, и они, медленно раскачиваясь в воде, опускались вниз, оставляя за собой коричневые размытые дорожки, похожие на сигаретный дым.

– Ты не торопишься?

– Нет! – она безбожно врала! Ведь если придёт мама, увидит, что её нет дома, и ко всему ещё обнаружит отложенную телефонную трубку, то это… это Третья Мировая обеспечена!

Кстати, почему ты не в школе? – Владимир Иванович вдруг выдвинул ящик стола и извлёк оттуда пластилин. Оторвал от брусочка небольшой кусочек и начал ловко разминать его.

– Я типа болею. У меня была температура.

– А сейчас типа прошла?

– Типа да.

– Родители, конечно, считают, что ты дома в кровати и лечишься? – тёплый кусочек пластилина начал на глазах менять очертания. Он вдруг стал похож на продолговатую сосиску, чуть утолщённую к одному краю. Верхняя часть опустилась под углом и в одно мгновенье превратилась в жирафью шею! Аделаида не верила глазам – ещё не было даже ушек, а в пальцах Владимира Ивановича уже жила миниатюрная самая настоящая длинношеяя голова! Аделаида снова не могла отвести взгляда от его тонких, аристократических пальцев. Он прикасался к пластилину, словно музыкант к инструменту.

«Что за фигня! Если много думать, – решила она, – то можно сойти с ума… Только как человек науки может быть так же замечателен и в искусстве? Или между наукой и искусством вообще нет границ? В конце концов, и Леонардо да Винчи был гениальным механиком», – вспомнила Аделаида. Рядом с жирафом внезапно появился маленький ёжик. Он вполне мог сбежать, стуча по столу лапками, не будь он таким маленьким…

До болезненности чувствительные пальцы Владимира Ивановича не останавливались ни на секунду.

Аделаида вдруг совершенно ясно представила себе, как он в той холодной комнате с обитыми листовым железом столами и шлангами, с острым скальпелем в руке склонился над неподвижным телом; или как в гончарной мастерской его пальцы отсекают от грубого куска мёртвой глины всё лишнее. И он, вдохнувший энергию пальцев, превращается в живую плоть.

– Ты типа находишься в процессе излечения?

– Типа нахожусь, – Аделаида скривила гримаску, – пью совершенно гадкий нарзан с молоком.

– Какая сказочная мерзость! Кто придумал употреблять эту смесь при простудных заболеваниях? Она никакого благотворного воздействия не оказывает. Надо пить апельсиновый сок и есть грейпфруты. В них содержится много витамина «С».

«У нас так принято»!» – строгим голосом мамы фыркнула Аделаида, с удовольствием отхлёбывая крепкий чай из гранёного стакана.

Это точно! В вашем Городе столько разного «принято» и не «принято», что иной раз начинаешь сомневаться в здравом рассудке его обитателей! Уже пять лет живу здесь, а всё никак не могу вникнуть в самую сущность этого постулата. Как могут люди, не рассуждая, совершенно не задумываясь, придерживаться правил, которые кто-то продиктовал? Мало того, выдавая за неукоснительную истину, очень методично внушать их и младшему поколению, при этом тщательнейшим образом производить тотальный контроль над безукоризненным выполнением этих правил!

– А вы откуда переехали?

Из Чимкента. Это Казахстан. Точнее, в Чимкент нас в своё время выслали. Моего отца через несколько лет после Великой Отечественной арестовали по доносу и расстреляли. Он всю войну прошёл, Берлин брал, и вдруг «враг народа». Слышала о таком? Были в стране так называемые «тяжёлые годы репрессий». В 1949 году нас с Черноморского побережья, в одночасье запаковав в товарные вагоны, вывезли в Казахстан. Но, скорее всего, ты об этом не слышала. Откуда тебе знать про «неблагонадёжность», про «врагов народа», сталинские лагеря ГУЛАГ?! У нас в стране национальность «грек» принято произносить шёпотом, хотя «грек» несколько лучше, чем «еврей», и всё это потому, что в СССР пятнадцать «союзных братских республик и, соответственно, пятнадцать национальностей». «Грек» – это который из «капиталистической страны», значит вражеской или в лучшем случае старающейся бороться за пролетарские интересы, но пока не понявшей социалистического счастья. Иной раз у нас даже «болгарин» или «чех» произносить не стоит, хоть и Болгария и Чехословакия относятся к социалистическому лагерю. Лучше узбек, киргиз, таджик. А ещё лучше говорить: «Я – русский!». А тут вообще – «грек»! Не по-советски как-то! «Не по-нашему»! Мы медленно, но верно идём к торжеству коммунизма, а посему в школьной программе истории все эти нелицеприятные вехи, связанные с красным террором, не упоминаются. Ганевц?

А я знаю про террор… – Аделаида смотрела в упор на Владимира Ивановича. От слов «красный террор» у неё на верхней губе выступили капельки пота, – знаю! – повторила она. – Мне деда рассказывал!..

Правда? – пальцы Владимира Ивановича на секунду замерли. – Что ж это получается? Как у Киплинга в «Маугли»: «Мы с тобой одной крови: ты и я»? Вы тоже переехали из Казахстана?

Нет. У нас наоборот: бабуля с дедулей и моей мамой переехали с побережья в Большой Город, а всех других родственников выслали в Казахстан. Но деда сказал, что никто оттуда из наших не вернулся. Я точно не знаю, мои родители никогда об этом не рассказывают. Только мама говорила, что её отца репрессировали и расстреляли. У нас дома есть бумажка – свидетельство о смерти. Но там написано, что он сам умер, а мама сказала, что расстреляли.

Сейчас очень трудно восстановить истину. Где правда, где ложь, разве можно разобрать? Как говорится: история о многом умалчивает. Кто посмертно реабилитирован, кто наоборот через столько лет осуждён… Ты мне позволишь выпить рюмашку? Ничего? – Владимир Иванович поставил на стол очередную пластилиновую зверюшку и вышел из-за стола. – Когда я вспоминаю некоторые страницы своей биографии, страшно хочется выпить! Не обидишься, правда?

И опять Аделаида поразилась его странности. Да когда хоть один мужик у них во дворе бы спрашивал разрешения на выпивку, хоть домашнюю водку с пивом, хоть тебе ацетон, и потом в придачу на пьяные песни и громкие беседы, не утихающие далеко за полночь?! Это у мужиков все должны были спрашивать разрешения на всё!

– Я сейчас. Подожди меня здесь, – сказал он и вышел в соседнюю комнату.

Аделаиду обуревало здоровое любопытство: а чё там, в той самой соседней комнате? Она совершенно забыла про маму, про свою температуру, но ни на секунду не забывала, где находится. Казалось, даже сам воздух морга щекотал ей нервы. Она знала – справа, через коридор те самые столы и то место, где тогда стояло то ведро с белым свёртком внутри. А что рядом, куда пошёл Владимир Иванович? Он пошёл в совсем другое помещение.

«Я сделаю вид, что ищу туалет!» – решила она, распахивая дверь.

Владимир Иванович стоял к ней спиной напротив металлического шкафа с растворёнными стеклянными створками, точно такого же, как стоял у них в стоматологической поликлинике. Она этих прозрачных шкафов страшно боялась, когда была маленькой, потому что внутри лежали зубы на розовых дёснах, и никто её тогда не смог убедить, что это – не вынутые изо рта челюсти мёртвых людей. И сейчас было не по себе…

Большая стеклянная банка цвета йода с надписью «Медицинский спирт» в руке Владимира Ивановича не так поразила Аделаиду, как стеклянные цилиндры с каким-то странным серо-чёрно-бежевым содержимым, громоздящиеся за прозрачными дверями шкафа. На каждом их них снаружи была наклеена бумажка с надписью. В первое мгновенье она не поняла, что это плавает и покачивается в жидкости. Только узнав кисть руки, стала догадываться, что там в других.

– Что, девушка, не усидели на одном месте? Только не надо мне рассказывать, что вы искали туалет, ладно? – Владимир Иванович был уверен, что она обязательно сюда войдёт.

– Не искала и не собиралась! – буркнула под нос Аделаида, не сводя глаз с замечательного шкафа…

– Я не хотел тебе ничего показывать, дабы не травмировать вашу детскую психику, – переходя с «вы» на «ты» и наоборот, произнёс Владимир Иванович, – однако, раз уж вы изволили посетить мою скромную обитель… может, желаете взглянуть?

И опять Аделаида позавидовала его умению говорить! Ведь, оказывается, за изысканностью речи вполне можно скрыть даже смущение!

…так вот! Эта комната – мой анатомический театр. То, что в шкафу, называется «учебные препараты». Эту коллекцию создал я. Тебе нравится?

– Очень… – Аделаида не могла прийти в себя от неожиданности и восторга. Глаза её загорелись, словно у гончей, учуявшей запах добычи. Она вспомнила о своей несбывшейся мечте убить Гиичку или сделать чучело голубя, и, видя всё это великолепие, ей стало даже как-то неудобно за скудость и примитивность мыслей. Какой дурацкий голубь, когда бывает такая красота!

– Шутить изволите, барышня?

– Очень… – Аделаида не лгала. Ей действительно тут нравилось. Ей нравился деревянный, местами прогнивший пол, остывший чай в колбе, пожелтевшие плакаты с указательными линиями вскрытия человеческого тела, препараты в шкафу, – мне тут очень нравится… – прошептала она, – я тоже так хочу. Вы тогда спросили, кем я буду. Я просто постеснялась вам сказать правду… я, знаете… я буду поступать в Медицинский. Только не туда, куда хочет мама. Она хочет, чтоб я, как все врачи в нашей поликлинике, ходила по коридору, полному больных, в не застёгнутом на животе белом халате, с фонедоскопом на шее; со мной бы здоровались, а я бы свысока кивала, или вообще не кивала, как если б не слышала вовсе. И чтоб ко мне под дверью стояла очередь, а я бы её не замечала и делала что хотела. Захотела – пошла в гости в соседний кабинет, захотела – вышла в магазин. А больные сидят, и сидят. Даже никто не пикнет, потому что тогда хуже будет. Щекотится, да? Мне интересно всё, что происходит с человеческим телом, как оно работает, но сидеть в поликлинике, полной народу я не хочу. Я хочу, как вы, стать прозектором…

– Патологоанатомом.

– Мне очень нравится эта специальность! Иногда мне даже кажется, что она какая-то мистическая. Совсем необычная. Хотя, когда я маме сказала, что мне нравится, она сперва надо мной смеялась, а потом страшно разнервничалась. «Ты, – сказала она, – ненормальная! Люди мечтают быть первыми, мечтают быть лидерами, хотят зарабатывать деньги, мечтают о признании и уважении. Тебе же втемяшилось спрятать свой диплом в гроб?! Что я людям буду говорить, когда они меня будут спрашивать, кем моя дочь работает?! Гробовщицей?! Или в морге?! В трупах ковыряется?! На меня пальцем весь Город показывать будет! Здороваться перестанут! Для чего мёртвым врач, я тебя спрашиваю?!» Только я думаю, Владимир Иванович, какая разница – живой человек или мёртвый? Он имеет право расскрыть свою последнюю тайну… В морге как на суде: «Подсудимый! Вам предоставляется последнее слово!» Может, он в жизни был одинок и никто про него ничего не знает, а ему бы не хотелось так уходить… Владимир Иванович, я, кажется, говорю совсем непонятно, но я так чувствую, только не могу объяснить…

Да, детка… ты не знаешь, насколько сейчас права, – доктор устало опустился на стул, – понимаешь, я же действительно – последняя инстанция. Высший суд на Земле, если хочешь. Как бы тебе это объяснить?.. Я последний, кто может обвинить или оправдать человека, который в свою защиту больше никогда не сможет произнести ни слова. Мёртвые со мной разговаривают, рассказывают мне свои истории. Не словами, конечно, а по-другому. Я обязан восстановить честное имя или обвинить в преступлении. Например, самоубийство есть одно из самых страшных преступлений, смертных грехов, если хочешь. Раньше самоубийц хоронили за кладбищенской оградой, как страшных богоотступников. Я есть последнее звено, или связующее звено между этим миром, который суетится за окном, и Господом Богом.

Ке-е-ем?! – ну, уж этого Аделаида услышать здесь совсем не ожидала! – Каким «Богом»?! Бога нет! Вы что, правда думаете, что там на небе кто-то сидит и всё видит?! Там же наши космонавты и Юрий Гагарин летали и никого не видели!

Ты очень неглупая девочка. И Гагарин здесь ни при чём. Бог в душе каждого человека, у которого есть что-то святое. Если же ничего святого нет, если у него нет табу, то, конечно, нет и Бога! Только природа пустоты не терпит, и туда, где нет Бога, вселяется дьявол! В женщине, убивающей своего ребёнка, может быть Бог? Человек, написавший много лет назад донос на моего отца, был его близким другом. Говорят, он часто бывал у нас в доме, приносил презенты, дарил моей маме цветы. Как ты думаешь: у него могло быть что-то святое? Был ли у него в душе

– Бог? Почему он мог по растерзанным трупам, утопая в крови по колено, наступая на простреленные головы, идти к своим целям?! Эх, Аделаидка, я ещё рюмку выпью! – Владимир Иванович повернулся к ней спиной.

– Там написано «спирт»!

– Ха! В нашем Дворце Страдания только спирт и пьют!

Они помолчали.

«Спросить, не спросить? – мучительно взвешивала про себя Аделаида. – Страшно показаться дурой и испортить впечатление». С ней так жёстко и откровенно в жизни никто не разговаривал! Только Фрукт открыл ей несколько истин. Все разговоры папы сводились к тому, что он во вторник придёт в школу и выпишет все «четвёрки», чтоб потом показать маме. Мамины беседы сводились к тому, что Аделаида её «мучитель» и мама скоро утопится!

«Как утопится? – Аделаида вдруг оторопела от страшной мысли. – Ведь Владимир Иванович только что сказал, что самоубийство – страшный грех?! Что только человек без Бога в душе может совершать такие поступки! Получается, что если мама утопится, то у мамы его, что ли, нет?! – Аделаида уже плохо соображала, – видно, у меня снова поднимается температура», – подумала она. Ей стало душно. Она понимала, что давно пора домой, что, может, Владимиру Ивановичу с ней уже скучно и ему надо работать. Но она сама «поднесла ведро» к своим губам. Она пила, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир. Вода это была непростая. Она родилась из долгого пути под звёздами, из скрипа ворота, из усилий рук.

Аделаида совсем растерялась, не зная, что предпринять. Уходить? Но у неё не было сил оторвать губы от родниковой прохлады. Молчать, чтоб не показаться глупее, чем он обо мне думает? Но как уйти, заранее зная, что всё это больше не повторится?! Спросить? Ведь больше никто не захочет ни с ней разговаривать на такие темы, ни ничего объяснять. Да, наверняка лучше спросить: как мы живём, зачем мы живём?..

Владимир Иванович! – Аделаида позвала негромко, но в помещении, таком далёком, что, казалось, весь мир по одну сторону океана, и только они вдвоём по другую, голос прозвучал неприлично раскатисто и резко:

– Вот тогда скажите мне: в нашем Городе есть Бог? У всего Города есть?

Он вздрогнул и опустил глаза.

– Не мне судить. Хотя я каждый день вижу столько, что мне уже кажется, здесь сама земля пропитана ядом. Ты знаешь, что современный Город третий на этой местности? Он построен на кладбище.

– Знаю.

– Когда меняли трубы парового отопления, на глубине полутора метров разрывали могилы. Видела? Этот Город стоит на костях. Что может быть большим вандализмом, чем разорение могил? Глумление над себе подобными?

– Я не знаю, что такое «вандализмом», а если трубы надо проводить?!

– Здесь вообще строить было нельзя! Нет же! Отгрохали десять заводов, кучу фабрик и четыре лагеря с заключёнными, которые на этих же заводах и работают. Зато теперь это их вотчина, их тёплый и сладкий дом, где всё уютно и тепло. Скажи мне сама: кто может быть счастлив в городе, стоящем на костях, где царят произвол и насилие? Где нет законов? Где каждый гордится тем, что украл, ограбил и даже убил! Здесь считается, что место настоящего мужчины в тюрьме. Раз сидел, значит, он гордый и независимый! Для него закон не существует, он никому не подчиняется. Безнаказанность порождает преступление. Если же всё-таки случилось невероятное, то есть, его посадили, и преступник отбыл срок, так это ещё почётней! Посмотри, с каким видом в компании произносят: «Я с ним знаком, а он сидел!» Как будто речь идёт об академике Павлове или Вавилове! Весь Город гордится своими связями с преступным миром, как раньше гордились тем, что их представили персоне, приближённой к императору! Преступность в этой республике всегда была в цене. А ещё после сталинской амнистии 1953 года, чтоб навести «порядок» в стране, выпустили на свободу всех бандитов, оставив париться на нарах только политических. Именно здесь, в этой южной республике он создал максимально удобные условия для их существования. Только в Большом Городе поселилось более двухсот воров в законе…

– В «законе» – это которые воруют по закону?

– Ох! – Владимир Иванович, казалось, обрадовался, что Аделаида его перебила. – Это я тебе потом как-нибудь объясню. Каждый человек сам себе судья. Даже то, что может простить ему Бог, он сам себе не прощает.

– А женщина и мужчина одинаково бывают виноваты? – Аделаида сознательно избегала странного слова «грех», потому что ей всё равно было смешно – какой «грех», если Бога нет! – Я хотела спросить: почему то, что женщине нельзя, мужчине можно? Почему они разные?

– Слушай, ну и вопросы та задаёшь! Весьма странные для молодой леди.

– Не-е-е! Я про общество. Почему, когда рождается мальчик – все радуются, а когда девочка – некоторые даже стесняются об этом говорить! В человеке, который не пускает жену домой из роддома, потому что она родила третью девочку, тоже есть ваш Бог? Или он просто дурак? Я не была в других наших республиках, но в книгах же всё совсем по-другому! Почему Ася у Тургенева может смеяться сама себе, а в Городе нельзя надеть даже красное платье?! Почему у нас в Городе всё для мужчин? Почему они пьют и едят во дворе, потом горланят песни, ходят до пояса голые с волосатыми грудями, детей не всех по имени знают, им позволено даже… – тут Аделаида прикусила язык. Ей стало страшно просто упомянуть, что она недавно видела, потому что хорошо понимала: этого ужаса она не сможет пережить никогда в жизни! – Почему так стыдно и неприлично быть женщиной? Эти уродливые чёрные длинные юбки до земли и под ними до колена трусы с начёсом! Почему нельзя громко смеяться, не прикрывая ладошкой рот?! Почему сперва родители ходят смотреть невест и потом на панихидах показывают их своим дебильным сыновьям?! Они сами не могут найти, что им нравится? Или им никто не нравится – это от утончённого вкуса, или наоборот все равно, потому что гормоны в башку стучат! Почему девочке начинают собирать приданое до того, как она научится устойчиво сидеть на горшке?! Разве больше из жизни маленького ребёнка родственников ничего не волнует, кроме как подготовка к его продаже? То есть, у родителей ответственность перед обществом за качество предложенного товара? Единственный смысл – вырастить тупую здоровую самку и выгодно сбагрить её родителям самца?! – Аделаида чувствовала себя замечательно! Это было одно из состояний блаженства, которое у неё возникало, когда поднималась температура. Она как бы со стороны наблюдала за собой, слышала звуки своего голоса, сама удивлялась своей смелости. Это состояние называлось «всё равно». Она уже никуда и не торопилась. Говорили легко и свободно, восхищаясь своим красноречием и находчивостью. Владимир Иванович отвечал, спорил, доказывал, объяснял. Слова его очень хорошо воспринимались и оседали в глубине серого вещества. Её мозг, не отягощённый богатой информацией и жизненным опытом, воспринимал всё жадно и быстро. Дорожки серого вещества, как чистая магнитная лента, записывали на себя всё и надолго. Владимир Иванович, казалось, тоже был рад столь непритязательному, но благодарному обществу. Казалось, он её даже не видел. Она только задавала направление, а он, находясь в привычной для себя обстановке, самозабвенно рассуждал сам для себя.

Когда Аделаида ввалилась в квартиру, мама лежала с закрытыми глазами на её кровати, папа стоял на кухне и заливал в грелку кипяток. Вся квартира воняла валерьянкой.

«Семи смертям не бывать, а одной не миновать! – подумала про себя Аделаида и молча стала стягивать с себя школьную форму, делая вид, что не замечает, как мама ждёт её появления с покаянием в своей комнате, – А это что? – вдруг вспомнила она, ставя на пол пакет. – Нифига себе! Это ж я шарф притащила обратно!» Белый, длинный, замечательный, пропахнувший сигаретами шарф! Из-за которого она, собственно, и ходила в болницу.

Уже потом, когда отчалила мамина очередная «скорая», лёжа в своей постели и горя от температуры, она с наслаждением потягивала совершенно омерзительный «боржом с молоком». Аделаида снова и снова прокручивала в уме фантастический фильм с патологоанатомом Владимиром Ивановичем в главной роли. Он цитировал наизусть Аристотеля (это имя Аделаиде было знакомо. Аристотель – древний грек, но Аделаида не знала, что он был таким бесстыжим!), какого-то Фрейда, ещё кого-то. Всё это было настолько же интересно, насколько и безумно!

Оказывается, всё было гораздо хуже, чем думала Аделаида.

До шестнадцатого века всё шло нормально. Само по себе различие полов е было особой темой для обсуждений великими мужами, ибо все точки над «ётой» давно и, казалось, бесповоротно были расставлены. Суть многочисленных течений, беря за основу учение Аристотеля, сводилась к следующему: женщина – это просто прах, чья единственная сущность – кровь, вытекающая из неё раз в месяц. Кровь – неочищенная, нечистая, аморфная, инертная, зловонная жидкость. Только у слабого (по причине болезни, старости, или наоборот молодости) мужчины может родиться девочка. Мужчина же, сильный во всех отношениях, воспроизводит исключительно себе подобных. Именно мужчина несёт в своём соке дух личности, её форму, то есть – вселяет «движение», которое создаст из вещи живую материю. Мужчина – это именно тот, кто даст неживой материи душу. Семя несёт движение, которое сообщает ему его родитель. В идеальных условиях, то есть, если отец достаточно силён, будущее существо должно стать его копией. Сущность души неизменно мужская. Мужчина даёт творческое начало.

Женщина же даёт всего лишь материю. То есть, говоря грубо: женщина всего лишь тара, типа бутылка, коробка, ящик дивана. Если мужчина не положил в ящик золото и бриллианты, которые дают жизнь, то ящик сам по себе ничего не стоит – дешёвая упаковка, и всё! Причём её можно и постоянно менять. Состарилась газета, завернул в свежую, и так далее.

Именно в средние века женщины, постепенно открыв глаза на мир, решили вдруг, что им надо расширять свою область деятельности, до того ограниченную сладостью домашнего очага, монашеской общиной, панигиром публичных домов. Однако сильным мира сего, то есть государству и служителям культа, это было совершенно невыгодно. Надо было каким-либо образом эту битву полов обуздать! Гораздо большую власть, чем все армии мира, над мужчиной имеет женщина. С какими бедствиями столкнётся аппарат управления государством, если добрыми и в меру податливыми мужами овладеют приверженцы дьявола?! Тогда же женщина и была объявлена «нечистой»!

Как только мужчина предпринимает что-нибудь особенное – экспедицию, охоту, военные поход, – он должен держаться вдали от женщины, особенно же он должен воздержаться от всего, что касается разницы полов, в противном случае его сила будет парализована и он потерпит неудачу. И в обычаях повседневной жизни открыто проявляется разделение полов. Женщины живут с женщинами, мужчины с мужчинами. У некоторых народов разделение полов идёт так далеко, что лицам одного пола запрещено даже произносить собственные имена лицам другого пола, что у женщин развивает свой язык, непонятный мужскому полу.

Чем примитивней человек, тем больше запретов он устанавливает. Он боится опасности. Избегание женщины – это принципиальная перед ней боязнь. Эта боязнь объясняется тем, что женщина другая, непонятная, таинственная, чужая и потому враждебная. Женщина табу не только в её особых положениях, таких, как всё те же «тра-ля-ля», беременность, роды, она табу сама по себе! Мужчина боится быть ослабленным женщиной, заразится её женственностью, типа как заражаются глистами, и поэтому оказаться неспособным ни на какие дела, кроме семейных обязанностей. Расслабляющее действие всего, что касается отношений мужчины и женщины, приводит к возникновению влияния, которое женщина приобретает над мужчиной. Какому государству или какой религии это надо, чтоб мужчина вместо того, чтоб стать воином, сажал бы после ночи с дамой своего сердца цветы на её клумбах! Чтоб он больше прислушивался к словам своей возлюбленной, чем к слову, преподносимому как «слово Божье»?! Полное избавление мужчины от тлетворного влияния женщины – залог полной золота государственной казны! Отсюда и знаменитая «охота на ведьм» в средние века, когда инквизицией было сожжено на кострах и просто уничтожено больше половины самых красивых и молодых женщин Европы. Устранение женщины как источника влияния на мужчину – это бесконечные войны, расширение государственных границ и ещё очень много полезных аспектов, в частности, таких, как деньги, деньги, деньги для сильных мира сего…

Чем примитивней и менее цивилизовано общество, тем более чужда и враждебна женщина. Держа женщину в неведении и темноте, это общество ханжески притворяется, что придаёт большое значение слову «целомудрие». Там, где примитивный человек устанавливает табу, он боится опасности.

Желание, чтобы женщина, выходя замуж за одного мужчину, не имела воспоминаний о другом, не представляет никаких других целей, кроме как развитие права обладания этой женщиной, вроде как зубной щёткой индивидуального пользования, в полной подчинённости мужу. Боязнь потерять собственную ценность и привлекательность на фоне воспоминаний о «том другом» определет выбор стерильного интеллекта и столь же стерильной жены – спутницы жизни. Чтоб ничто не могло омрачить втирание мужем чёрного за пятнистое, а пятнистого за голубое в жёлтую полосу. Если девушка ничего и никогда не видела и не слышала, её персональным Колумбом с простёртой вперёд рукой станет муж! А чего уж он ей там покажет – его сугубо личное желание!

Невозможно жениться на опытной и умной женщине, если основными чертами характера горожан являются тщеславие и чванство по поводу и без повода. Как иначе можно объяснить, что при зарплате в девяносто рублей они неделю ели фасоль, но другу на День рожденья дарили семьдесят рублей! Гордыня, чувство собственничества, страсть к подавлению и власти.

Если же присовокупить ко всему сказанному ещё и грехи Евы, то получается совершенно ясная картина маслом.

Аделаида прекрасно понимала, что мир вокруг себя она изменить не в силах. Но и безоговорочно принимать законы этого мира, даже наступив себе на горло, она в данный момент не может. Стало быть, надо стараться менять себя!

Аделаида категорически отрицала своё пособничество Еве в краже яблок из Райского сада! Она больше не желала каждый день, каждую секунду извиняться за своё существование! Она не считала нужным ни спрашивать разрешения по любому поводу у сильной половины человечества, ни оправдывать перед ними принадлежность свою к женскому полу. Она не будет нянькой! У неё свои дела, свои мысли, свои проблемы. И это её жизнь. И никто никогда не будет больше ей диктовать, что надеть, как сесть, как встать, как себя вести! Она категорически отказывается от всего, что называется словом, похожим на блеянье овечки «де-е-е-вичье», и уж тем более от пахнущего мокрыми подмышками и приторными духами «Красный мак» – «женское»! Она отказывалась от трусов до колен, уродского атласного лифчика, натиравшего большой пуговицей вовнутрь спину и всего-всего вообще, что могло хотя бы отдалённо напоминать о принадлежности её к женскому полу!

Глава 13

Весь девятый класс Аделаида носилась от одного репетитора к другому, при этом ухитряясь не потерять ни одного грамма веса. Спецпредметы, которые она должна была сдавать на вступительных экзаменах в вуз, шли более-менее прилично. С алгеброй и геометрией была полнейшая катастрофа! Глеб Памфилович, который заменил ушедшую в декретный отпуск Малину, совсем перестал вызывать её к доске и закрывал глаза на то, что контрольные и по алгебре и по геометрии она аккуратно срисовывает у Бекаури. Аделаида уже была далеко не отличницей. Алина Николаевна продолжала ей ставить «четыре», делая вид, что не знает о том, что Аделаида три раза в неделю занимается дополнительно с частным преподавателем. Зато по физике и «русскому» у неё было «пять», но только на этих предметах далеко не уедешь! В Мединститут надо предъявить или «Золотую медаль» по окончании школы, или хотя бы пятибалльный аттестат! «Пятибалльным» назвался аттестат только с двумя «четвёрками», потому как средний балл округлялся до пяти. Нет, конечно, можно попытаться пролезть в Медицинский и с «трехбалльным» аттестатом, но проходные баллы обычно были очень высокими, а балл аттестата приплюсовывался к сумме оценок за вступительные экзамены.

Последние два года ты должна приложить максимум усилий, чтоб получить «пятибалльный» аттестат, – говорила мама, – а то потом будешь кусать себе локти! Все поступят и будут учиться, а ты останешься за бортом!

«За бортом, за бортом, – думала про себя нараспев Аделаида, – за бортом в свободном падении без парашюта! „Над полями, над лесами, над велики горами“… – вспоминалась ей строчка из детской сказки, – в лучах восходящего солнца и сквозь белую пену облаков!»

Ты что, не слушаешь меня?! Я с тобой разговариваю, дура! Слышишь меня?! Тебе надо взять себя в руки и войти в колею!

Ия со второго этажа, из-за которой мама и решила, что Аделаида тоже должна просыпаться ни свет ни заря, продолжала вставать в шесть утра и очень громко бубнить на весь двор. Весь двор относился к Ие с огромным уважением. Никто не говорил про девочку в линзах и с огромным носом, что она мешает им по утрам спать, хотя её «бу-бу-бу» в полной тишине и в первых же лучах восходящего солнца разносилось громче камнепада в горах.

Ия занимается! – констатировали соседи, почтительно понижая голос, и кивали на балкон.

Маме пример Иямзе, видимо, очень импонировал.

Видишь, как ведёт себя человек, который действительно чего-то хочет добиться? – говорила она. – С завтрашнего дня ты тоже будешь вставать в шесть часов и повторять вслух уроки. Но не в конце четверти, как было раньше, а каждый день.

Оказалось, в предвыпускном классе Аделаида просто обязана «мобилизоваться» и каждый день вставать в шесть утра, чтоб «ещё раз повтроить пройденный материал». Хорошо, хоть ей разрешили не сидеть на балконе, как бубнящая Иямзе, а проделывать всё это в помещении, закрыв плотно дверь в свою комнату.

С тех пор, как Сёма практически перестал появляться в доме, «детскую» вообще отдали ей и переименовали в «её» комнату, поэтому, если бы Аделаида встала с утренней звездой, она бы никому помешать не могла.

Сёмины успехи будоражили умы и вызывали зависть. Он несколько лет подряд был Чемпионом республики в своём году рожденья, а не так давно побил рекорд и стал Чемпионом республики в общем первенстве. Его результаты висели на стендах во всех спорткомплексах, где были плавательные бассейны, и фамилию произносили с придыханием. Когда соревнования проводились в Большом Городе, Аделаида с папой всегда ездили болеть за Сёму. Они сидели на трибунах и ловили на себе любопытные взгляды. Они сидели такие гордые и ни с кем не разговаривали.

Звание «Мастер спорта СССР» Сёме присвоили, когда ему было всего 14 лет!

– Ну, как ты? – с восторгом кинулась к нему Аделаида в один из дней, когда он в короткую передышку вернулся домой.

– Нормально…

– Так «Мастер» же!

– Ну и что? – равнодушно ответил Сёма. – Я раньше тоже смотрел на других и думал: «О! Мастер Спорта идёт!» А теперь сам сделал, ну и что?

Мама тоже делала вид, что ничего не происходит. Когда у неё спрашивали о Сёме, пренебрежительно отвечала:

Оф! Подумаешь! А я знаю, что он там делает? Ходит в своё удовольствие, дрыгает ногами! Большого ума не надо!

Аделаида, когда ходила на плавание, однажды очень хотела похвастаться, что у неё, наконец, начало получаться сальто-поворот. Она очень, очень долго пробовала его сделать. То лбом врезалась в бортик, то наоборот лишний гребок выходил, и тогда стукалась локтём. И вот, наконец, получилось! Как она была рада! Получился настоящий поворот-сальто! Она, рванув, чуть не высадила входную дверь, забыв, что та всегда на амбарной задвижке. Папа и мама ужинали на кухне. У папы одна щека торчала, как если б он за ней спрятал шарик для пинг-понга. Папа всегда ел так, чтоб, как он объяснял, «бистро садица кушат – встават» (быстро сесть, покушать и встать), и ещё потому, что с другой стороны у него болели зубы, а к стоматологу он идти очень боялся. Мама задумчиво черпала суп из тарелки и привычно насаживала чайной ложкой сливочное масло на хлеб.

У меня сегодня получился повороо-оот! – завизжала Аделаида с порога, вся сияя, как медный таз.

Какой ещё «па-ва-рот»? – мама медленно повернула голову. – Обувь сними! Не видишь, в квартире убрано!

Поворот! На плаванье! Когда кролем плывёшь, чтоб выиграть время, можно не просто поворачивать, когда дотрагиваешься до бортика, а если делать сальто в воде, то оттолкнёшься только ногами и…

Савсэм мне это нэ интересна… что салто-малто… – папа только что проглотил своей теннисный шарик, – паварот-маварот… вот если ти палучила «пиат» па химии – эта уже интерэсна! Да? – и он взглянул на жену, уверенный в своей полнейшей правоте.

Ну, конечно… – мама делала новый бутерброд.

Новый год с оранжевой миской и квашеной капустой продолжался и в феврале, и в марте, и в апреле… «У нас праздик када ми хатим»! Када Сома приижаэт, када ты пиат палучаэш…

Подумаешь, поворот! А как Аделаида радовалась из-за него! Такие результаты, как у Сёмы, Аделаиде и не снились. Спортсменки из неё не получилось, дальше абонементной группы с пенсионерками на одной дорожке она не пошла, а посему надеяться на льготы при поступлении, как перспективной спортсменке, ей не приходилось. Она каждый день молча ставила будильник на шесть утра и носила терновый венец «абитуриентки Мединститута»… Будильник звенел. Она просыпалась. Отправлялась в туалет, умывалась холодной водой, но это совершенно не помогало! Ей до ужаса хотелось спать, поэтому и она, как соседка Ия, садилась за стол и что-то читала вслух, чтоб ненароком не заснуть. От звуков собственного голоса спать хотелось ещё больше. Он её прямо-таки убаюкивал, её родной глуховатый и шепелявый голос. Естественно, в голову ничего не лезло. Даже то, что она вроде как заучила с вечера, вылетало напрочь! Мало того, от отвратительно резкого звонка будильника она вздрагивала, и потом у неё весь день болела голова. Но она хорошо усвоила папины уроки «какой твой время балет?!» (какое тебе время болеть?), поэтому весь день, не жалуясь, стоически переносила муки. Именно папа ей сообщил, что к «лэкартво нэлзя привикат!» (к лекарству нельзя привыкать), и поэтому, чтоб выклянчить таблетку «анальгина», приходилось за полчаса морально готовиться…

– Я готовилась в юридический, – любила говорить мама, – но тогда время было такое, и у меня документы не приняли. Пришлось вот париться в педагогическом. Надо же было куда-то поступать? Я же не могла на улице остаться!

– Что значит «на улице»? Почему «не приняли документы»? Таких подробностей Аделаиде не рассказывали.

– У меня, знаешь, какое тяжёлое детство было? – продолжала мама тем временем. – Это ты живёшь на всём готовом! Никаких у тебя проблем. Ты потребитель. Растение – паразит. Ты сосёшь соки из дерева, сама дерево губишь! Неблагодарная! Потому я и хочу, чтоб ты была блестящая, раз уж ты меня почти в могилу загнала! Чтоб тебе завидовали! Чтоб все шептались: «Чья это дочка? Чья это дочка?» Понимаешь?

Аделаида хоть и выросла, однако всё ещё очень многого не понимала. В её голове не состыковывалось: почему, если не берут в юридический, надо поступить в педагогический? Как она при таком весе и прыщах на лбу может «блестеть», да так, чтоб «все завидовали»? Почему должны смотреть на неё, и кто должен смотреть, и зачем? Занимался бы каждый своим делом и своими детьми… Но она согласно кивала, лишь бы мама не разнервировалась.

– Я буду…

– Что «будешь»?

– Буду стараться блестеть…

Мама продолжала болеть, только теперь её приступы носили более затяжной и глубокий характер. Так она давала понять всему миру, что её дочь уже взрослая, что она – абитуриентка, она же, как мать, очень «волнуется» за неё и никак не может справиться со своим волнением. Всем должно было быть понятно – её жизнь – в детях, ей всё время «плохо» от нервов; у неё больное сердце и скачет давление. Мама продолжала биться в истерике из-за каждой «четвёрки», падать на пол, кувыркаться, пускать из угла рта слюну. Потом, вдоволь накувыркавшись, медленно «возвращаясь к жизни», приходить в себя, никого «не узнавая» часа по два. Все вокруг, включая запарившихся врачей «скорой помощи», должны были сочувствовать ей и понимать: она «выздоровеет» только тогда, когда увидит в руках дочери «студенческий билет» Мединститута. Одним словом, она кладёт жизнь на алтарь устройства дочерней судьбы, и это убивает её! Но она, в надежде на лучшее, приносит себя в жертву тяжелейшим обстоятельствам. Мама теперь подолгу была на «бюллетени», Анна Васильевна её аккуратно подменяла. Мама никогда не рвалась на работу. Очевидно, её не очень интересовали собственные выпускные классы с чужими абитуриентами.

Сейчас, – любила повторять мама Аделаиде, – ты на повестке дня! Больше ничего и ничто не важно! Поняла?

Первая четверть девятого класса прошла весьма тускло. После лета трудно было «брать себя в руки и входить в колею», потому как до середины октября стояла страшная жара. Аделаида задыхалась и постоянно потела на уроках, особенно во второй половине занятий, когда солнце поднималось высоко и падало прямо на её парту. Пересесть не разрешали, что ж это из-за солнца весь ряд поднимать, что ли? Когда стало попрохладней, начались «маршировки» и подготовка к параду на День ГЪдовщины Великого Октября. Для «маршировок» ученики снимались с уроков, и с одной стороны это было замечательно! Они ходили колонной по шесть человек в ряду, кидали друг в друга шишками, или клеили на зад хвосты из репейника, что, естественно, всех веселило до ужаса! Зато «исправить» нахватанную кучу «четвёрок» уже не получалось, за что Аделаида была сурово наказана и дала очередное «честное слово», что «всё исправит» во второй четверти.

Однако и вторая четверть выдалась ничуть не успешней первой. Аделаида чувствовала приближение неминуемой беды и от этого медленно, но верно замыкалась в себе. Во что именно всё это может вылиться – она пока не знала, объём проблемы ей предположить было трудно. Она назревала как большой прыщ с белой головкой.

Как-то в конце декабря на переменке к ней развинченной походкой подвалил Фрукт со своим неизменным белым шарфом на шее:

– Адель, давай смоемся с любимой «Новейшей истории»!

Аделаида действительно не любила этот предмет. Кроме раздела об истории Государства Российского, её ничего не интересовало: ни древнейший мир, ни средние века в Европе. Ей становилось скучно только при одной мысли о том, что в огромных роскошных платьях с корсетами и зашнурованной талией дамы-аристократки лишний раз не могли сходить пописать. Там было ещё очень многое, что представлять вообще не хотелось. Например, как европейцы должны были вонять от грязи, потому что мылись раз в месяц и платья носили по полгода как минимум. Ответить же быстро на вопрос, что в целом изучает предмет «Новейшая история», Аделаида вообще не могла. Она только помнила, что большевики постоянно то съезжались, то разъезжались. То у них тайный Партийный съезд в Брюсселе, то в Лондоне. О том, где они брали деньги на свои турпоездки и экспедиции по красивейшим городам мира, в учебнике истории не говорилось ни слова.

– Куда смоемся?! – она сморщила рожу. – Папаша в школу опять притащится, мне потом голову снесут!

– Ой! – Манштейн как всегда веселился. – А так не снесут, да?

– Ну, в принципе, ты прав…

– Я не в принципе, я просто прав! Так идёшь со мной?

– Куда?

– На школьный чердак. Я ключи ещё с прошлого года подобрал.

– Ну, ты блин, даёшь! Чего только не прокручиваешь!

Представив себе урок, где опять будут разбирать очередные решения, принятые очередным съездом КПСС, Аделаида не сдержавшись, плюнула на пол. «Уж лучше с Фруктом на чердак!». Она, конечно, совершенно не волновалась, что останется с ним наедине. Если даже их кто-то застукает, ведь никому же в голову не придёт, что они, например, целовались! Фрукт был одним из самых умных в школе и лучше всех остальных мог объяснить «заблудшему», что он – «в корне ошибается». А Аделаиду кто видел, тот понимал, что сами слова «флирт» и «кокетство» её просто оскорбят. Даже если б нашёлся какой-нибудь недоделанный и обвинил Аделаиду в желании поцеловаться, он стал бы надолго всеобщим посмещищем.

На неё, кстати, не распространялись и многие другие из существующих школьных запретов. То, что позволено было ей, не позволялось больше ни одной из девчонок! Например, она одна из всей школы имела право заговорить с самым симпатичным парнем, или вообще подсесть к нему на лавочку на переменке – ей за это ничего бы не было! Ни выяснения отношений от девчонок, которые имели на него виды, ни драк за углом с его официальной «подружкой», ни насмешек одноклассников. Наоборот! Очень часто одна из сторон просила её выступить в роли парламентёра. Девицы передавали записки. Ребята умоляли разведать, согласится та или иная девчонка хотя бы просто выслушать предложение «дружбы». Это была, так сказать, приобретённая большими жертвами относительная свобода, полученная в обмен за своё многолетнее жёсткое отрицание принадлежности к женскому полу. Как её любила стыдить Лиля Шалвовна? «Ну, ты же де-е-е-евочка!»

– Бери портфель! Я свой уже закинул, – Манштейн повернулся в сторону лестницы, – смотри, пока не прозвенит звонок на урок, даже близко не подходи. Как рассосётся толпа, так и лезь. Лады?

– Лады!

И всё же она сомневалась – правильно ли поступает? Звонок на урок прозвенел удивительно быстро, как если б бабка Соколова – по кличке «Соколиха» – наивреднейшее существо, по статусу уборщица, а по формуляру в отделе кадров «техничка» прознала об этих муках и сомнениях Аделаиды и добралась до звонка гораздо раньше чем положено. Просто так.

– Открывай, блин! – Аделаида беспрерывно стучала и уже минуты две находилась в подвешенном состоянии на пожарной лестнице, а Манштейн всё не открывал. – Ты чё, блин, Фрукт?! Обалдел, что ли?! Повезло, что Лилия не прошлась по коридорам?!

– Всегда должно «просто везти»! – Фрукт деловито застилал какое-то бревно, видимо, исполняющее роль скамейки, рваной газетой. Вокруг было страшно пыльно, и висели огромные куски паутины. В дальнем углу виднелось что-то чёрное и круглое. Было плохо видно, то ли чья-то вязаная шапка, то ли кто-то накакал, но уже высохло и не воняло. – Чем меньше думаешь о разной херне, – Игорь Моисеевич покрутил на шее шарф, – тем реже она с тобой случается! Ну, прости, засмотрелся с крыши на небо. Оно сегодня такое красивое, тяжёлое, как свинец.

– И что?! Мы тут сорок пять минут до следующего урока на небо, что ли, будем смотреть?! Шутишь, что ли?

– Шучу, конечно… – Фрукт замолчал и задумчиво опустил голову. – Я тебе хотел кое-что сказать.

– Ну, говори! – Сердце, несмотря на всю уверенность в своей половой неуязвимости, заколотилось, как бешеное, – неужели он все таки?…

– Скажу! Сложно начать… – он запустил руку в свою рыжую шевелюру и, собираясь с мыслями, нещадно скрёб затылок. – Короче, я в школе последнюю неделю.

– Как это?! – опешила Аделаида. – Что значит «последнюю»?! И куда ты потом деваешься? Умереть, что ли, собрался?

– Папана снова переводят в другой город, и мы переезжаем. Только никому не говори. Вообще не говори. Это должно обнаружиться после каникул.

– Почему?

– Сам не знаю, я лишнего у родителей никогда не спрашиваю. Мне сказали молчать, я и молчу. И ты молчи.

– Я умею.

– Знаю, что умеешь. Не знал бы – не сидел сейчас с тобой на чердаке в этой пыли! – Сделав резкое движение рукой, как будто ему вдруг стало душно, Фрукт ослабил на шее белый шарф. – Я тебе кое-что хотел подарить на память. Каждый подарок должен что-то символизировать: когда женщине даришь цветы – значит, она тебе нравится; свою любимую вещь – значит, ты человека ценишь.

Аделаида внезапно ощутила, что внутри её всё напряглось. Она какими-то клетками организма почувствовала, что это уже когда-то было. Да! Всё было именно так, и эти слова она тоже слышала.

Вообще с ней давно стали происходить какие-то странные вещи. Как будто то, что происходит с ней, уже однажды было. Какие-то предметы, слова, запахи словно напоминали ей что-то, но что – она никогда не могла вспомнить. Или это бывало похоже если не на повторение того, что она уже однажды проживала, то на состояние, как если б она наблюдала за собой со стороны. Вот она я… вот мой портфель… моя нога… Как это называется в науке? Дежавю?

– Смотри, – Фрукт прервал её мысли. Он вытащил из кармана медиатор для гитары, – это моя любимая вещь. Я её сделал сам из пластмассовой мыльницы. Я дарю его тебе. Когда я стану знаменитым бардом, ты будешь гордиться, что я тебе его сегодня подарил.

– А ты решил стать бардом?! – Аделаида именно в последнюю секунду вонзила себе зубы в язык, чтоб не добавить «с такой внешностью и таким голосом?!», от чего глаза её почти выкатились из орбит.

– Ты хотела сказать: «С такой внешностью и с таким голосом»? – угадал Манштейн. – Ха! Глупая ты, Аделька! И похожа на сардельку! – срифмовал он в шутку. – Конечно стану! Ты даже не сомневайся! При чём тут внешность?! Главное то, что не увидишь глазами, разве ты не знала?

И опять у Аделаиды странно засосало под ложечкой. Теперь она была больше чем уверена: всё это с ней уже происходило. Если б она верила в реинкарнацию, то подумала, что в прошлой жизни. Но память отказывалась помогать. «Значит, я видела это во сне!» – решила она.

– Я, когда вернусь из армии, поступлю в Музучилище.

– Вот если б вы не уезжали из города, и твоя мама по-прежнему была Председателем Медкомиссии в военкомате, не пришлось бы тебе ни в какую армию идти.

– Ты чего, Аделька?! – Манштейн уже откровенно смеялся своим кудахтающим смехом. – Неужели ты думаешь, что мать бы стала меня от армии отмазывать, и если б и отмазала, я бы туда сам не пошёл?! Ты чего?! Армия – это большой жизненный опыт! Вроде опасной экспедиции на Антарктиду или в Гималаи. Иногда ещё опасней. В экспедиции люди тоже бывают лишены всех привычных им благ. Вот так-то. Это ещё не всё. Помнишь, я тебе спел одну песню, и ты у меня тогда спрашивала о Высоцком. Я не смог тебе одолжить бобины, потому что они из дома невыносные. Родители не разрешают, и я не хочу делать что-то за их спиной. Но я тебе сделал ксерокопии его стихов. Получились, правда, не фонтан, некоторые буквы плохо видны, но разобрать можно. Ты читай пока стихи, потом когда-нибудь услышишь его голос. Зато стихи уже будешь знать наизусть, тогда ты сможешь ему подпевать, если захочешь. Ты нормальная девчонка. Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? Твоё раскатистое «р»! Как будто в слове не одна эта буква, а минимум три! А Высоцкий так и поёт: «Над обрр-р-рывом, по над прр-р-ропастью, по самому покр-р-раю!». Жёсткая «р», между прочим, говорит о твёрдости характера! Ты и он одинаково её произносите. Ладно, вот тебе листы, смотри, осторожно! Так ты помнишь, о чём мы тогда говорили?

– Помню.

Манштейн теребил бахрому белого шарфа и смотрел в упор на Аделаиду:

– Смелее, Адель! Смелее! Всё будет нормально. Придёт время, и всё встанет на свои места. Ты поймёшь, что к чему. Поймёшь, что нет вещей, о которых неудобно говорить! Есть люди, с которыми вообще говорить нельзя, потому что они просто не понимают человеческой речи. А есть другие люди, с которыми говорить надо. Скучно жить в вашем Городе, Адель! Потому что «окна настежь у вас, а душа взаперти». К чему недомолвки, к чему какой-то ложный стыд? Ты знаешь, что происходит вокруг тебя? Мужики хотят постоянно ежедневно, ежеминутно доказывать всем подряд своё «мужество». А дамы… а дамы, делая вид, что повёрнуты на своём «целомудрии», такое вытворяют! А я тебе скажу: все делают всё, что им заблагорассудится, однако втихаря, и платят потом за это золотой, звонкой монетой. Пока моя мать работала в больнице, я такого наслушался и навиделся!

«Да! Да! Да! – хотелось не сказать, а заорать Аделаиде. Она была счастлива, что не ошиблась во Фрукте, и разговор идёт на очень серьёзную, не касающуюся „стыдных“ вопросов тему. – Я тоже видела ведро в морге! Я тоже видела маленькую, брошенную в кустах девочку, которую мать не рискнула нести домой, чтоб не опозорить семью, и потому на ней сидели зелёные мухи!» – но горло сдавил спазм, и Аделаида молча слушала, опустив голову.

– Ты-то почему постоянно наступаешь себе на горло?! Боишься, что кому-то не понравишься? Так ты и так не нравишься! Боишься «получить замечание»?! Так ты и так по вторникам, когда твой папаша приходит, за весь класс отдуваешься. Всё потому, что другие родители в школу не ходят, а учителям надо же на кого-то наехать! Тебя выставили на линейке перед строем? Чего переживать-то? Не бери в голову! Они смеются, так ты им язык покажи! Или дулю! И сама смейся! Смейся, понимаешь?! Всем мил не будешь. Обязательно, что бы ты ни делала, найдутся люди, которым ты будешь не по душе. Ты слышала о знаменитой балерине Майе Плисецкой? Знаешь, что о ней писали? «Вместо того, чтоб заняться настоящей работой – Плисецкая ляжками трясёт»! Значит, ради кого-то, кто не любит балет, она должна перестать ими «трясти»? Нельзя прогибаться ни под кого. Кстати, если надумаешь худеть, то только тогда, когда сама этого захочешь и только ради себя, а не для того, чтоб тебя оставили в покое. Не оставят! Найдут что-то новое. Помнишь, я тебе говорил про гончих? Они будут гнаться, пока ты бежишь!

– В вашем Городе эти бабы юбками своими идиотскими метут тротуар, там где он есть, конечно. Глазки вниз, разговор шёпотом. Все друг другу врут, всё поставили с ног на голову. Так если этот национальный колорит ещё и перевести на строгое «советское воспитание»!.. Как тут все ещё живы?! «Девственность» какую-то втыкают во все дырки куда надо и не надо! Об этом «принято» говорить, об этом «не принято»! Ты знаешь, что из этого всего вытекает?! Я тебе скажу: тупое непонимание ситуации и дорогая за это расплата. Вот ты, к примеру, знаешь, что СССР занимает первое место по числу криминальных абортов, абортов вообще, искусственных родов на поздних сроках беременности, по детоубийству – это когда мамаши закапывают новорождённых живьём, кидают в помойные ямы, чтоб скрыть своё «бесчестие» от всяких «поборниц морали», которые «состязаются в эрудиции». Вот как наша завучиха, например, Лилия Шалвовна. Ты представляешь вообще, что она устроит, если узнает, что какая-нибудь школьница беременная?! Именно благодаря своей «глубокой эрудиции» бабы элементарно не умеют защититься от нежелательной беременности. Ты знаешь, что они потом выделывают?! Тебе бы это не приснилось ни в каком кошмаре! Они сами себе прокалывают матки вязальной спицей, тащат с биофабрики лекарства для прерывания беременности у крупного рогатого скота, вводят себе и истекают кровью. Ты знаешь, сколько детей топят в туалетах по деревням на краю огородов?! Мама мне говорила, что на территории нашей Горбольницы под каждым деревом по три-четыре младенца закопано… Неужели не лучше дать минимум знаний и культуры человеку, чтоб он по крайней мере знал, как защитить себя?!

– Прости, Адель, я не собирался тебя так грузить, но я уезжаю и поэтому должен был тебе всё это сказать. Читай, Адель, будь любопытной, старайся о жизни узнать побольше. Не знаю, почему, но мне за тебя страшно. Ты не такая, как все. У тебя мир не кривых зеркал, а симметричного отражения. И это очень опасно, потому что такой человек беззащитен. Я бы потом всю жизнь бы жалел, что не поговорил с тобой. Раз никто не считает нужным это сделать, то хотя бы я. Может, ты захочешь что-то изменить в своей жизни. Аделька, ничего не бойся, всё будет нормалёк! Я старше тебя и знаю о чём говорю. Мир не изменишь, поэтому делай что-то с собой. А ещё лучше, уезжай отсюда как можно побыстрее и подальше. Заживёшь своей нормальной жизнью, по своим правилам. Здесь тебе ничего не светит. Кстати, хочешь, я тебе потом напишу? Или нет, я передам письмо через Чапу, потому что твоя маман явно вскрывает твою почту.

– У меня нет почты…

– Тем более вскроет. Ладно, Адель, клади листики со стихами в портфель и не выпускай его сегодня из рук. Через пять минут звонок, – сказал Фрукт, мельком взглянув на часы, – давай, лезь вниз первая, а я запру чердак. Ха-ха! И ключ можно выкинуть. Отдавать кому-нибудь опасно: мало ли кто залезет курить и подожжёт школу! Ну, давай, Аделька – жирная сарделька, лестницу не развали!

Фрукт через полтора года действительно прислал ей письмо.

Глава 14

Десятый класс оказался ещё ужасней девятого.

Мама вообще перестала слышать, что Аделаида говорит. Кроме как об выпускных и вступительных экзаменах, она ни о чём не могла рассуждать. «Останешься за бортом» и «войди в колею» подавались как соль к обеду. Аделаида же пыталась жить как все девчонки её возраста – смотреть вокруг и видеть, иной раз стараясь что-то разобрать и сделать выводы, иной раз без рассуждений. Как она ни старалась, всё равно ухитрялась «разнервировать маму» любым, даже совсем невинным вопросом.

– Как ты меня умеешь вывести, а-а-а! – говорила в таких случаях мама. – Никто так не умеет, как ты! Аа-а-а!

Мама говорила что-то совершенно непонятное. Иногда казалось, что она специально показывает Аделаиде, что она одно, а Аделаида – совсем другое.

Однажды Аделаида слушала в очередной раз песню Муслима Магомаева «Свадьба». Песня была знакомая, но почему-то именно сегодня глубокий, проникновенный голос певца так растрогал её, так запал в душу, что Аделаида расслабилась, потеряла ощущение реальности и решила пофилософствовать, чего обычно с ней не бывало. Она умела держать себя в руках и строгости, но сегодня её умилили слова:

Ах, это свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,

И крылья эту свадьбу унесли.

Широкой этой свадьбе было места мало

И неба было мало и земли-и-и! —

потом ля-ля-ля и:

А я остался снова неженатый…

Аделаида вдруг примерила чужое счастье и чужое одиночество на себя и ей стало так грустно. Аделаида себе представила «настоящую» свадьбу, как видела в кино по телевизору. Не в огороде под солнцем с тёплым лимонадом, а в шикарном ресторане… С официантами, крахмальными салфетками; не гранёными, заляпанными с прежнего торжества двухсотграммовыми стаканами, а высокими фужерами, или бокалами, вечером или ночью, с запахом петуньи… с белыми, тяжёлыми, похожими на театральный занавес занавесками на окнах, с вокально-инструментальным ансамблем, как в сочинском ресторане, или хотя бы с магнитофоном и современной музыкой, электрогитарами какими-нибудь, танцами под модные песни!.. Одним словом, свадьбу красивую, весёлую и торжественную.

И вот именно такая свадьба в её понятии «пела и плясала» у Магомаева, и потом «крылья эту свадьбу унесли». Кстати, у них во дворе один сосед так гулял на свадьбе сына, что на следующий день умер. И у них сразу после свадьбы были похороны. Даже заказные столы не увозили. Ну, эта песня была про другую.

Наслушавшись этой песни, страшно зажалев себя, которой скорее всего замужество не светит, и ещё больше певца, который так и «остался снова неженатый», Аделаида дрожащим от чувств голосом, тихо всхлипнув, произнесла, обернувшись к маме:

– Мам! Правда, Магомаева жалко, что он опять остался один и неженатый?

Мама от такой Аделаидыной тупизны прямо расстроилась:

– Дурой ты была, дурой ты и останешься! Ты знаешь сколько у него денег?!

Через несколько дней к ним пришла знакомая с дочкой лет шести. Девочку отпустили погулять на детскую площадку в трёх метрах от крыльца с другими детьми. Мама и её знакомая остались сидеть на балконе и, попивая чай, вяло беседовали… Аделаида посидела с мамой и её «приятельницей» ровно до вопроса:

– Что ты тут сидишь? Тебе нечем заняться?

Она взяла книгу и ушла в дом.

Девчушка «приятельницы» игралась, игралась, потом ей, видно, надоело ковыряться в песке, и она влетела на балкон, радостно запищав: «Мамочка! Мамочка! Я шильно шашкучилась!» – кинулась на шею своей маме.

И внезапно это простое, выученное ещё в шестимесячном возраста слово, но словно услышанное впервые, резануло её по сердцу острой бритвой. «Мамочка! Мамочка!» – с какой лёгкостью эта девочка звала свою маму! Розовое, как крем, платье от всей души прижалось к небольшой костлявой груди, вымазывая её песком и наступая на ноги. Так ведь и мама обняла дочку! Она не отстранилась и не сказала: «Посмотри на себя – какая ты грязная и на что ты похожа?! Вся в песке! Куда ты такими руками хватаешься за светлое платье?! Почему ты опять шепелявишь? Как мы учили? Не позорься перед чужой тётей! Повтори чисто: „Соскучи-ла-сь!“. Не шепелявь, не сюсюкай, говори нормально! Убери волосы со лба! Не сутулься! Выпрями спину! Сперва помой руки, потом прикасайся к вещам!» А девочка не боялась громко кричать, тем более – в чужом доме, тереться об неё и размахивать руками, и в придачу – самое жуткое – над её глазами действительно красовалась самая настоящая густая чёрная чёлка до самых бровей!

«Никогда, никогда в жизни я за свои шестнадцать лет не впорхнула с такой лёгкостью в дом и не позвала с порога: «Мамочка! Мамочка!». Я вхожу тихо, как тень, напряжённо прислушиваюсь к шорохам в квартире. Если очень тихо – значит, мама спит. Тогда надо ходить на цыпочках и стараться ничего не задеть. Если слышен скрип половиц, надо всеми своими нервами прислушаться к маминому дыханию, чтоб знать, с какой ноты начать разговор. Если мама сильно сопит – значит, на что-то сердится, у неё плохое настроение, и надо появиться перед ней с опущенной головой. И всё равно, даже если не сопит, лучше с опущенной головой и виноватым видом на всякий случай.

А песни? Вот сколько песен всяких например:

Поговори со мною, мама!

О чём-нибудь поговори!

До долгой полночи до самой.

Мне снова детство подари!..

Не надо!!! Не надо со мной говорить! Иди спать, мама! Иди! Уж так наговорились! Всё равно, что не скажи – мама всё поймёт по-своему, а утром скажет:

Ах! Всю ночь я не спала! У меня такое давление! Мне из-за тебя всю ночь плохо было!

Но мама не всегда была такая строгая. Когда она была в хорошем настроении, могла и песенку спеть, и стишок рассказать. В основном для Аделаиды она декламировала Чуковского:

Ай да брюхо!

Что за брюхо!

Замечательное брюхо!

– и тыкала Аделаиде в живот пальцем. Папа от души смеялся!

Как после этого «замечательного брюха» можно слышать такую мерзкую, лживую, нестерпимо гадкую песню:

В мыслях я навещаю домик наш над рекой.

Как живёшь ты, родная,

Сыну сердце открой.

Нежной, ласковой самой

Письмецо своё шлю.

Мама, милая мама, как тебя я люблю!

«Вообще-то, это должен петь мужчина. Может, поэтому мама „нежная и ласковая самая“? Вот Сёма бы вполне и спел, – она уселась за письменный стол, но сосредоточиться и думать ни об уроках, ни о заданном репетитором материале не могла, – а я… скорее всего, если б даже была мальчиком, не смогла бы спеть. Нет! Точнее, смогла, или бы смогла как-то спеть, но совсем не так душевно, что ли… Во всяком случае, даже мысль, что никак не можешь прочувствовать задумку автора в словах этих песен, а от них возникает глухое раздражение, как если б поэт над тобой издевался – ужасает!» – у Аделаиды защипало в глазах. Так захотелось плакать! Что-то последнее время с ней происходит, и она теперь очень часто хочет поплакать. Гораздо чаще, чем в детстве. Но плакать тоже нельзя! Потому что мама скажет, что вместо того, чтоб думать о серьёзном, то есть об «дисциплинах, которые надо готовить», она «забивает башку всякой дрянью и ещё не хватало, чтоб она в таком возрасте стала истеричкой и неврастеничкой»!

Сделав вид, что с пола поднимает какую-то ниточку, ухитрилась пройти мимо пыощих чай, не показать лицо:

– Я пойду за дом. У меня с балкона упала герань. Расыпалось там всё…

– А я тебе говорила, не ставь на подоконник! – мама не могла упустить случая сделать замечание или просто показать кто в доме хозяин». – Говорила тебе – горшок большой! Так ты же никого не слушаешь! Теперь бросай уроки и подметай как дворничиха! – однако мама не особо была расстроена падением герани. В данный момент её гораздо больше занимала беседа с «приятельницей».

Она посидела на траве за домом, пог рызла кулак. Она всегда так делала, когда старалась не заплакать. На коже костяшек отпечатывались зубы, но это было совсем не больно. Больно бывало внутри. Там всё разрывалось на кусочки, на тряпочки. Наконец, вдоволь наглядевшись на посетителей бассейна и немного успокоившись, она с горшком герани в руках, сделанного из металлической очень красивой консервной банки из-под болгарскою зелёного горошка, вышла из-за угла к родному крыльцу. Мамы с гостями на балконе уже не было. Столик с чашками недопитою чая был пуст. Аделаида услышала в доме шум воды из открытого крана и поняла, что мама моет посуду, и почти в ту же секунду, в ту самую секунду в конце их длинющего двора… в самом конце двора… она увидела уходящую мамину «приятельницу», которая вела за левую ручку дочку, а в правой руке у девочки была… была её, Аделаидина Большая Кукла! Девочка старалась поднять её повыше, но кукла снова сползала, и ноги её бились об асфальт «др-р-р-р».

Её большая кукла! Её собственная! Которую покупал ей деда! У которой отламывалась нога и он её возил к куколыцику, чтоб ногу починили. И её починили. И на детских фотографиях она сидит с огромным белым бантом и рядом эта самая Большая кукла! И волочила та девочка её по асфальту с этим звуком «др-р-р-р-р» почти так же, как и она в тот самый день в марте, когда бабуля её подвела к оконным решёткам их маленькой квартирки, где кто-то с люстры снял и спрятал её пластмассового Буратмно.

И эта картина так никогда и не стёрлась из памяти Аделаиды: на выходе со двора два силуэта со спины; белые, похожих на пропеллеры банты на детской голове и три пары ног – женские на толстом каблуке, детские, пухлые, в сандалиях и из-под длинного розового платья пластмассовые кукольные ножки.

За десять минут, пока Аделаиды не было дома, мама, совершенно не склонная дарить никому подарки, с каким-то болезненным удовольствием отдала Большую Куклу, как если б это было нечто, от которого давно надо было отделаться, да всё руки не доходили. И теперь с удовлетворением человека, сделавшим нужное и хорошее дело, она тщательно мыла и перетирала посуду. Мама, словно из какого-то чувства мести, отдала незнакомой девочке с чёлкой её подружку! Подружку родом из детства, которую всеми правдами и неправдами где-то раздобыл деда, чтоб тогда, в прошлой жизни её обрадовать. Он посадил куклу на подушку, чтоб, когда Аделаида проснётся после операции, сразу её заметила. Конечно. Аделаида её сразу заметила и полюбила, и с тех пор она спала с ней, когда Аделаиде удалили гланды, когда Аделаида стояла около тех страшных окон в Большом Городе, когда смотрела на деду в последний раз сквозь эти гнутые крашеные оконные решётки. Теперь мама отдала чужой капризной девочке единственную наперсницу всех Аделаидыных секретов и тайн, столько лет одиноко просидевшую на шкафу и смотрящую добрыми глазами на всех вокруг. Значит, больше некому будет шептать: «Всё будет хорошо, всё очень скоро изменится! Ты полюбишь, и тебя полюбят. Ты обязательно станешь Танцующей королевой и выйдешь замуж за принца!».

И никогда потом Аделаида так и не смогла себе объяснить – почему она не кинулась вдогонку, не выхватила из чужих рук свою подружку, а стояла и смотрела, словно заворожённая, как они втроём, счастливые и весёлые, выходят со двора.

Совсем перед окончанием школы произошло одно очень важное событие.

Позвонил Чапа. Аделаида страшно удивилась, потому что они и в школе-то разговаривали через слово, а уж чтоб звонить… Он ей никогда не звонил.

– Тебе тут письмо, – вяло процедил он.

– Какое письмо?! – Аделаида то ли правда не поняла, то ли поняла, но не могла поверить. Какое письмо? Кто ещё ей должен письма писать?

– Фрукт прислал из армии на мой адрес для тебя.

– Из какой «армии», Чапа?! Он же пока в школе учится!

– Боча! Фрукт старше нас. Он чем-то там в детстве болел, потому у него и голос такой был, его позже отдали в школу. Так вот, он не пошёл в десятый класс, а пошёл работать. Зачем ему это надо было – я не понял.

– Да при чём здесь армия?! Работает себе и пусть себе пашет!

– Не пашет он! Его в ноябре в армию загребли!

– А мать чего? Не могла отмазать?

– При чём тут его мать, если он сам хотел?! Между прочим, он сам понял, что начал спиваться, ну и подумал, наверное, что в армию лучше, чем в наркодиспансер. Такие как Фрукт всю жизнь с собой и с миром не в ладу. Там, куда они переехали, почему-то все пили, и причём с самого утра, там клей нюхали, дискотеки, девчонки всякие…

– Откуда ты это всё знаешь? Он тебе звонил?

– Позвонил, когда повестку получил. Минут пять поговорили, не больше. Привет тебе передавал.

– Так ты ж мне не сказал! – Аделаида сейчас готова была Чапу удавить.

– Забыл!

«Скот!» – подумала Аделаида.

– И куда его забрали? – она старалась говорить равнодушно, но внезапно прорвавшаяся хрипотца противно выдала её с головой.

– В Афган… Забрали в Афган…

– Ты дурак и козёл! – выдохнула Аделаида. – Этого не может быть!

– Может… – до неё донёсся непривычно слабый, как шелест голос Чапы, – у нас всё может…

Десятый, выпускной класс вышел на финишную прямую. Истерия в Городе, подогреваемая телефонными звонками и встречами родителей абитуриентов, накалилась до предела. Элиту Города, в том числе папу и маму Аделаиды, била лихорадка. Никто не желал прямо отвечать на вопрос:

– А куда ваша дочь будет поступать?

В случае провала равнодушно можно было заявить:

– Так она и не пытался в этом году! Мы пока выбираем МГУ, или МГИМО…

Если же абитуриент, скрываемый родителями от общественности, чтоб «не сглазили», проходил по конкурсу и зачислялся в политех где-то недалеко, к примеру – в Большом Городе, то это было нормально. Считалось, что лучше «студент Политеха», чем «абитуриент МГИМО». Однако, уж если не прошёл по конкурсу, так называемое «не добрал полбалла», то непременно в МГИМО или МГУ Никак не меньше. Но не поступить в вуз в Большом Городе за двадцать пять километров приравнивалось к средней степени умственной отсталости:

Мало того, что не в Москве пытался, так ещё и не поступил! Совсем тупой!

Аделаида вставала в шесть утра, но дни стали длиннее, и это уже было не так мучительно.

Фрукт давно уехал, и зимой Аделаида несколько раз вспомнила про него. Потом забегалась, почти забыла, только изредка доставала медиатор, сделанный из зелёной мыльницы, и рассматривала его. Края, где Фрукт тёр наждаком и маминой пилкой для ногтей, выцвели и стали совсем прозрачными. «Интересно, как они там устроились на новом месте? Как Лорд?» – иногда думала она. Фрукт сказал, что это очень хороший медиатор, его любимый, но несмотря на всё, он этот медиатор подарил ей! Аделаида носила его с собой в портфеле, в отделении для ручек. Иногда клала в ящик письменного стола под газету. Глупости всё это, и про письма, и про воспоминания. Вот есть у неё медиатор, и приятно. «Наверное, все барды делают медиаторы сами. Не все, конечно, из мыльниц, но сами обязательно! Потому что музыкант должен его чувствовать кожей, каждым нервом своих пальцев. Да, скорее всего магазинные жёсткие, или наоборот – слишком мягкие. Короче, не такие, как нужен. А, это – такой! Надо же, просто маленький кусочек пластмассы, а от него так много зависит! Высоцкий тоже, скорее всего, сам себе их делает. Может, и не из мыльниц… Интересно: когда он делает паузу тоже кладёт медиатор в рот? Неужели я никогда в жизни так и не услышу, как Высоцкий поёт?! Стихи давно выучила наизусть, но как их петь? Там, то не в рифму, то строчка лишняя, то наоборот не хватает. Каким может быть его голос? Вот интересно! – в сотый раз с досадой спрашивала сама себя Аделаида. – Ах, да какая разница?! Он всё равно знает, как даже писклявым голосом сказать: «Купола в России кроют чистым золотом…» – да сказать так, чтоб у слушателей горло спазмы свели, а по всему телу мурашки побежали.

Голос никогда роли не играет! Так говорил Фрукт и это, скорее всего, действительно так!

«Высоцкий скорее всего очень высокого роста. Красивый. Наверное, блондин и любит ходить на охоту», – она поймала себя на мысли, что думает о каком-то неведомом и неизвестном певце Высоцком так, словно бы он живёт в квартире дяди Вано за стенкой. Однако Фрукт был абсолютно прав: этот поэт оказался гораздо ближе, чем сосед дядя Вано через стенку. Он давно жил прямо в её комнате, в её вещах, в её делах, поступках.

Аделаида хорошо помнила, что она ощутила, когда с трудом разбирая на серой бумаге ещё более серые буквы, прочла первое на выбор стихотворение. Это было чувство обидного, недоумённого удивления. Ведь всё, о чём говорил Высоцкий, было так просто, так до примитивности элементарно, всё было очень понятно и она сама соглашалась с каждой его буквой. Оставалось только удивляться – как она сама до этого не додумалась! Точнее, даже в глубине мозгов додумалась, очень давно и додумалась и знала, но высказать с такой точностью, стройностью, логически завершённо, почти как математическую формулу эти чувства, эти мысли всё равно никогда бы в жизни не смогла! А Высоцкий мог! Нет, он даже не сказал. Он так выдыхал. Это была его среда обитания. Он так жил, а не выссказывал для кого-то что-то. В его запрещённых стихах не было ничего заумного, как на уроке литературы говорили, о совершенно непонятных стихих и непонятно как рифмованных и чем заканчивающихся. И тогда учительница объясняла, что «поэт даёт возможность читателю додумать самому его мысль». Но иной раз Аделаида была просто уверена, что у того «поэта» никакой особой мысли-то и нет! Он просто затруднился в подборе рифмы, сунул чёрти какое слово, которое более-менее в конце строфы подошло, а ты должен на уроке делать «разбор произведения», типа «что он этим мог хотеть сказать»? А ничего не хотел! Кроме Сергея Есенина, совсем не обласканного Союзом невнятных писатетей, ей вообще не были понятны ни мысли, ни чаяния «поэтов современности». Чего-то там заумного накручено, накручено…

В целом, то ли Аделаида читала невнимательно, то ли не очень любила поэзию, но всё, что она до этого встречала, только рисовало в её воображении красочные полотна. Конечно, написанные классиками жанра, великими художниками, но они уже были доработаны и закончены. Они уже лежали перед ней на книжной странице ровными столбиками – в деревянной позолоченной раме, иногда массивные, иногда лёгкие, абсолютно готовые и покрытые защитным слоем. Читай, смотри, восхищайся. Или страдай. Это когда стихи особенно про несчастную любовь. Хочешь – радуйся – это когда про нашу Советскую страну, её великие достижения, счастливую любовь и про колхозников, засыпавших в элеватор много тонн зерна, потому колхоз и передовик. Хочешь – гордись и радуйся одновременно, когда про нашу опять страну и счастливую любовь. Высоцкий вёл себя совершенно не так, посему странно и непонятно. Он подходил к тебе – высоки блондин с крупными выразительными чертами лица и длинной прядью волос на газах, присаживался рядом с тобой на кухонный табурет, клал руку тебе на плечо, и, отхлёбывая горячий чай из огромной чашки, неторопливо рассказывал о себе, о своих друзьях, о мире. Он делал это с таким доверием, с таким чувством, как умеют только самые близкие. Он не боялся остаться непонятым, он не боялся быть осуждённым, не выдавливал из себя подходящую рифму. С ним могли только не согласиться, но не понять не могли. Устав, Высоцкий говорил: «Вот я и открыл тебе сегодня, что успел. Если хочешь – возьми карандаш и сделай на листе маленький набросок; а хочешь, выбери для себя масляные краски и пиши на холсте!». И надо было думать, очень много думать, прежде чем начать рисовать: какой он – его иноходец? Гнедой, белый или в яблоках? Или это не играет никакой роли, главное, что он не может себе изменить! Он даже сбрасывает жокея и мечтает бегать вольным в табуне, но «не под седлом и без узды»! С другой же стороны – мало ли куда может ускакать этот необузданный конь?! Если на него нет команды и управы, если все так будут делать, то к чему мы придём?! С одной стороны – соседки, натирающие во дворе около крана алюминиевые кастрюли до состояния серебра, чтоб выглядеть «хорошими хозяйками»; с другой – стенгазета, сбор макулатуры с «товарищем» и всей школой, тут же Ирка в оранжевых бриджах с голыми ногами, опять же мамино вечное «ты обязана быть лучше всех!» и «не сутулься! Я тебе сказала!». У Высоцкого – ветер, никому не подвластный иноходец. Это всё параллельные миры? Цель жизни – научиться безболезненно переходить из одного в другой? А если ты не хочешь? Почему нельзя иметь свой, собственный мир? Почему это наказуемо всеми сторонами одновременно?

Как ни странно, но Аделаида стихи Высоцкого запоминала с потрясающей лёгкостью. Это то, что задавали по литературе на дом, она начинала заучивать за три дня вперёд и всё равно, когда её вызывали к доске, запиналась и пропускала куплеты. А Высоцкого она могла цитировать до бесконечности. И каждый раз она восхищалась тем, как он умел отсекать лишнюю пыль с мыслей – алмазов, отсекать лишнее с чувств и шлифовать из всего этого бесценные бриллианты! Эта серая стопка потрескавшейся по краям бумаги, лежащая далеко-далеко за учебниками, была не чем иным, как безумной цены россыпью самых дорогих на Земле бриллиантов чистой воды, красивых и ярких, похожих на радугу после грозы и в то же время сверхпрочных, не подвластных ни времени, ни катаклизмам. И точно так же, как невозможно на отполированном алмазе подправить или поменять одну грань, точно так же невозможно ни вставить, ни заменить ни одного слова в его песне. Хотя для Аделаиды это пока были стихи… Но ведь стихи можно читать по-разному! Фрукт говорил, что Высоцкий – бард, то есть сам исполняет свои песни. И ещё Фрукт сказал, что она произносит твёрдое, раскатистое «р-р-р-р» прямо как он! Как будто там не одна буква, а три! До чего же интересно услышать! Ну, ужас как интересно! Себя-то не слышишь! Фрукт же тогда так и не смог ей одолжить бобины с записями. Зато ему везёт – его собственный дядька знаком с таким человеком! Аделаида представляла рвущее уши, грубое и раскатистое «р-р-р!», и ей хотелось рвануть себя за ворот платья.

Кто знал, что вскоре она его услышит и увидит одновременно…

Чапа жил около афишного столба. Каждые день перед школой он останавливался перед этим шедевром монументализма и внимательно ознакамливался с содержимым. Афиши вырисовывались от руки, толстыми плакатными перьями, в аккурат какими умела писать Аделаида красной гуашью на белом фоне. Афиши обычно меняли по средам и по воскресеньям вечером. Все знали, что односерийные фильмы есть на три, шесть и девять часов. Двухсерийные – только на шесть и девять. На девять Аделаида никогда в жизни не ходила. Они всё продолжали с мамой и папой ходить в Дом Культуры на простые полуторачасовые художественные фильмы и с «журналом» о съезде КПСС и трудовых подвигах людей будущего. Чапа всегда внимательно ознакамливался с плакатами и потом, придя в класс, подробно уведомлял общественность о новинке недели. Самые крутые ученики могли, не дожидаясь конца недели, попасть на просмотр в тот же день, то есть сходить на вечерний сеанс, на семь, некоторые даже на девять вечера. Кто попроще – ждал субботы или воскресенья. Аделаида вообще не могла понять: как это взять и припереться в кино, например, во вторник. Это когда папа в школу приходит!

Поэтому она всегда ждала субботы. Субботу она любила больше воскресенья – полдня свободны, а впереди был ещё и целый выходной. Воскресенье же пролетало быстро за маминым: «Утро на-а-а-ачалось!!!», как булка к завтраку, к полудню уже пузыри с грелками менялись на маме беспрерывно, «скорая» подъезжала, вкалывала обычный «димедрол» с «анальгином», чтоб она заснула, и благополучно уезжала. После этого воскресного ритуала вечером можно было спокойно по привычке садится за уроки.

В тот день Чапа влетел в класс как всегда с шумом и треском, громко хлопнув дверью и подметая своими «шляксами» по сорок сантиметров каждая, натёртые бабкой Соколихой солярочные полы:

– Репца-а-а! Там повесили афишу настоящую! Нарисованную. В «Химиках» новый фильм «Сказ о том, как царь Пётр арапа женил»! Давайте в субботу сходим всем классом! Там Золотухин играет и Высоцкий. Я не знаю, кто такой Высоцкий, но Золотухин мне нравится!

«Играет Высоцкий?! Сам?! Почему „играет“? – Аделаида была уверена, что Чапа что-то путает. – Почему „играет“? Он же певец! Аа-а, он наверное в фильме на гитаре играет, а Чапа не так выразился. Нет, вообще-то так. Он же и сказал „играет“. Неужели правда играет и можно вот так запросто пойти, взять билет за тридцать пять копеек, усесться в кинозале и послушать, как он поёт?!».

До начала уроков ещё было восемь минут. Аделаида, забыв все мамины наставления, «с места в карьер сорвалась» и побежала через дорогу к Чапиному дому смотреть афишу.

Чапа не врал! Действительно, вот он – свеженакленный лист бумаги! Его даже пока не успели изорвать местные «хозяева земли», вырезая себе на память голову Петра Первого, или просто проделав пальцем дырку в области груди у исполнительницы главной роли. Им как бы и невдомёк, что хоть пальцем между сиськами на афише дырку проткни, хоть платье с неё сдери – под ним всё равно нету женского тела молодой актрисы, а огрызок старой и ещё более старой афиши с линялыми буквами. Ха-ха! Так, где оно… Вот оно – сказано: «Владимир Высоцкий, Ирина Мазуркевич, Алексей Петренко в фильме Алексанра Митты»! «Ур-р-ра! Ур-р-ра! Ур-р-рра!!!! Значит это правда! Только он не блондин… он какой то тёмный… фу! Так ведь в гриме же!» – Аделаида неслась к школе, еле сдерживаясь, чтоб не заорать вслух, – неужели она действительно увидит его живьём?! Его, который за Аделаидиной никчемностью, к счастью для неё же крадёт её мысли, её чувства и перекладывает всё это на совершенно конкретные и нужные слова, и её непонятная головная кашица превращается в стихи, или даже песни.

– Можно, я с классом в субботу на три часа дня пойду в кино? – сделав по возможности равнодушное лицо, спросила Аделаида у мамы в тот же вечер.

– Что хорошая картина? – мама всегда кино называла «картиной».

– Не знаю. Какой-то новый фильм. Исторический. Про Петра Первого.

– Вообще-то я люблю некоторые исторические фильмы, – задумчиво изрекла мама, – про Петра Великого, говоришь…

Аделаиде стало досадно, и она в порыве чуть не брякнула, типа, тебя ж никто вроде и не приглашает, но вслух кротко проговорила:

– Очень серьёзный и поучительный. Весь класс идёт!

– Сто раз тебе повторяла: меня не интересует, что делает «весь» класс! Меня интересуешь ты! Поняла?! И заруби себе на носу! А из учителей кто-нибудь идёт?

Оп! К этому вопросу Аделаида явно не была готова.

– Ну… – уклончиво начала она, – я точно не знаю…

– Значит, не идёт! – резко перебила мама.

У Аделаиды сердце готово было выпрыгнуть из горла:

«Не отпустит! Не отпустит! – колотилось в голове. – Что потом?! В воскресенье сменят фильм и всё! Высоцкий – не гордость советского кинематографа, как Крючков, уберут фильм и больше нигде не покажут!»

Однако маме то ли лень было её сегодня воспитывать, то ли она просто решила сделать ей подарок. Но мама, как бы делая огромное одолжение всему классу, медленно и с чувством собственного достоинства выговорила:

Ладно! Поживём – увидим! До воскресенья ещё много времени. Если никакого ЧП не произойдёт – иди!

«ЧП», однако, были маминым приоритетом. Что могло быть гарантом, что оно, это самое «ЧП» не произойдёт?! Мама их устраивала себе на ровном месте когда хотела, где хотела и в объёме, котором желала. Значит – надо было вести себя максимально осторожно, ходить по одной половице и все вопросы разрешать, мило улыбаясь, со словами «Сейчас, мамочка! Ах, как это я могла…»

Не сутулься! Убери волосы со лба! Причешись! Не опаздывай! Не вздумай к кому-нибудь зайти после сеанса! – полный набор наставлений для настоящей леди выслушивался все четыре дня с восторгом и был выслушан с контрольным восторгом в последний раз в воскресенье днём… Всё равно теперь никто и ничто не сможет Аделаиде испортить настроение! Её отпустили с классом в кино! И она уже в пути! Как раньше ходили с плакатами? «Мы идём смотреть Чапаева!» Ну, кому Чапаева подавай, а кому Высоцкого! Я иду смотреть Высоцкого!

Класс договорился собраться в садике на лавочках перед кинотеатром.

Давйте все возьмём пятый ряд! – Гивка-Чапа был, как всегда, практичен и мудр. – Это почти середина В самом переду плохо видно, надо сильно голову задирать. Давайте, скидывайтесь! Билет стоит двадцать пять копеек. Дневной сеанс со скидкой!

Одноклассники завозились в карманах. Послышался звон отсчитываемой мелочи.

Ирка, как всегда, отличилась! У неё оказался целый рубль! Ей отсчитали сдачи. Но Ирка, взяв с собой Ольку, на глазах у всех гордо направилась «попить газированной водички»: к голубому лотку со стеклянными трубками разноцветного сиропа и с толстой продавщицей в крахмальном кокошнике на причёске.

– Мне двойную! – ох, Ирка, зараза, опять оригинальничала! Аделаида смотрела на Ирку около тележки с сиропом и улыбалась.

– Ты уже отдала деньги? – Аделаида с дурацкой улыбкой блаженства на устах так и обернулась, думая, что у неё от счастья снесло крышу, и у неё начались слуховые галлюцинации.

Деньги на билет отдала, спрашиваю? Забери обратно! Папа пошёл брать билеты, – перед ней на самом деле стояла её родная мама. Совершенно реальная и осязаемая, из мяса и костей, какая была… Именно та, которую Аделаида оставила дома полчаса назад за чтением «Семьи и школы». Её можно было даже потрогать…

– Как им родители разрешают на улице газировку пить?! – даже не насладившись произведённым на Аделаиду эффектом удивления, как ни в чём не бывало продолжала мама. Она презрительно глядела вслед Ирке с Олькой и делала гримаску. – Там же стаканы нормально не моются! Чёрт его знает, кто из них пил! Ты, надеюсь, не покупаешь себе газировку на улицах? – мама строго посмотрела на Аделаиду.

Та отрицательно помотала головой, не в силах даже промычать.

– Ну, забрала деньги? Давай их сюда. Воо-он папа рукой машет. Пошли, пошли сядем, а то потом, когда все заходят, об других людей тереться я брезгую!

Они медленно, прогулочным шагом, как «две подруги», зашагали к кинотеатру. Папа стоял на ступеньках и смотрел взглядом с поволокой, как воплощается в жизнь его голубая мечта:

– Ви с мамай должни бит падругами! – Всегда говорил он.

Папа так часто это говорил, что у Аделаиды в пследнее время стало возникать подозрение, что ему самому просто захотелось несколько облегчить собственную участь, подсовывая свою законную «Наночку» Аделаиде хоть на часик в «подружки». Видно, ему очень захотелось от неё отдыхать хотя бы в то время, пока Аделаида с ней «дэлица».

Класс остался стоять перед кинотеатром возле лавочки и передавать друг другу два стакана с остатками сладкой газировки.

Мама, папа и Аделаида вошли в кинозал. Нашли свой ряд и свои места. Мама, посмотрев внимательно сперва на соседей слева, потом справа, как бы скрупулёзно следуя правилам уличного движения, усадила Аделаиду в середине, а они с отцом расположились по бокам. Это тоже было одним из городских правил: девочка всегда должна сидеть посередине. Выглядело это довольно нелепо, зато безопасно. Ведь никогда не знаешь, что в фильме могут быть за сцены, а может, там, как в той серии с французским «Фантомасом», где женщины показывали модели платья всякие и были совершенно голыми, только в лифчиках, подтяжках для чулок и трусах. А все говорили: «Комедия! Комедия!». «Вот тебе и комедия!» – тогда сказала мама. И мало ли кто сидит рядом с девочкой? Вот сидит он, смотрит на экран и видит вовсе не кино, а представляет себе, как это в лифчике и подтяжках для чулок стоит эта девочка, которая рядом с ним в кинотеатре сидит! А ещё страшнее – он может ногой на полу «задевать» её ногу!

Кстати, выход из кинотеатра после сеанса был не менее трудоёмким занятием, чем весь просмотр, когда надо всё время быть начеку, наблюдать, так сказать – не сменилась ли соседка справа на какого-нибудь соседа, и не положил ли сосед сзади голову на спинку твоего стула. Вот именно выход из кинотеатра, а не вход! Мама даже Аделаиде рассказывла такую страшную историю, как и все истории, которые она рассказывала, такую страшную, что трудно было поверить.

Такая обычная была картина, понимаешь, – говорила она проникновенным голосом, – кто-то там смертельно заболел, и вот все думали – умрёт – не умрёт. А дочка их знакомых, она твоя ровесница, сидит, смотрит на экран и плачет, и плачет… прямо рыдает вся… Мама ей говорит: «Что ты плачешь?! Не такая ведь ужасная картина! Не переживай так! Может, в конце фильма он выздоровеет!» Только потом, когда картина закончилась и они вышли из зала, и девочка маме рассказала, что, пока они сидели в кинотеатре, оказывается, около неё мужчина, который сидел, так своей ногой её ногу прижимал. Она отодвинет, он придвинется! Она отодвинет – он придвинется! Так она уже почти на краешке стула сидела! А все думали, что она из-за этой картины плакала. Что переживала очень за главного героя. Её мама потом так рассердилась, говорит: «Почему ты мне раньше не сказала?! Я бы ему показала!» Представляешь?!

Аделаида представляла…

Чтоб из зала выйти более-менее прилично, не толкаясь и не прижимаясь, надо было вставать за десять минут до конца фильма и медленно, но настойчиво продвигаться в темноте по шаткому ковру ног, дойти до конца своего ряда и через весь зал направиться к красному огоньку – входной двери… Часто разгадка сюжета и весь смысл были спрятаны именно в десяти последних минутах. Однако у Горожан не было ни времени, ни желания ждать. «Чем кончилось» вполне можно было спросить во дворе в тот же день. Или вообще самим придумать. Вообще то, Горожане не заморачивались смыслом «картины». Сидят, смотрят, ну сидят и смотрят. Ну и ладно. Кто-то всё же оставался в зале до упора и потом вполне мог рассказать, да и показать, «что было». Именно те, что оставались в зале до конца сеанса, должны были все вместе и одновременно протиснуться в дверь размером с небольшой средневековый курятничек, когда размах и масштабы строительсва не развратили человеческий разум, и всё было маленьким и аккуратненьким… Некоторые выходящие из кинотеатра даже нагибали головы, чтоб не испортить проём. Если ещё принять во внимание отвращение жителей ко всему упорядоченному, то в такой давке вполне могли затоптать не хуже, чем в очереди за стиральным порошком. Толпа представляла собой огромный чёрно-серый треугольник, острым углом обращённый к двери. Молодые люди передвигались парами-тройками, локтями пробивая себе путь к свежему воздуху, с удовольствием догрызая оставшиеся в карманах семечки и громко обсуждая свежеувиденное. Девицы же шли по одной, а сзади них, вроде живого щита выстраивались их ближайшие родственники, как бы защищая им тыл. Они держали дистанцию в полметра, чтоб девушка, никем не тронутая, могла беспрепятственно, как по зелёному коридору выйти на свет, где уже не было опасно.

Аделаида вспоминала, что, кроме всего прочего, впереди через полтора часа ещё выход из зала, и сидела, грызя кожу на костяшках пальцев, между абсолютно готовыми к просмотру мамой и папой.

Мерзкий, мерзкий журнал! Хотя, наверное, должно быть стыдно, что чёрно-белые хлопкоробы Таджикистана, перевыполнившие план, не будили в Аделаиде никаких возвышенных чувств, кроме сочувствия. Металлолом собирать раз в год один день в неделю это нормально! А вот хлопкоробы… – по такой жаре да по полю, да обеими руками весь день хватать шершавые коричневые коробочки, да ещё если на тебе не лёгкая майка с коротким рукавом, а огромные цветастые балахоны. На мужиках вообще ватные стёганные халаты и тюбетейки. Как они там в такой жаре живут?! И каким бы жизнерадостным голосом не вещал диктор о «новых победах Социалистической отчизны», Аделаида ловила себя на мысли, что счастлива потому, что она не «Таджикский хлопкороб». Всё познаётся в сравнении. Ходить по хлопковому полю гораздо тоскливей!

Перерыв в пять минут, чтоб могли войти опоздавшие к началу сеанса. Мама, пользуясь случаем, внимательно оглядела Аделаиду:

– Волосы со лба убери. Ты не причёсывалась?

– Господи! Ну как же не причёсывалась?! Да ведь каждый раз, когда я выхожу из дому, ты, лёжа на диване, возвращаешь меня обратно, чтоб удостовериться, «причёсывалась» ли я, «не причёсывалась» и в целом выгляжу ли я прилично!

Ведь буквально час назад ты сама, «выпуская» меня из дому, проводила техосмотр с госприёмкой. Так что могло всего за час измениться в мой внешности?!. Ты постоянно бубнишь мне под руку: «Не ходи, ничего не получится!» И оно действительно не получается! «Не пей газировку, заразашься аскаридами!» – я ими действительно заражусь, хотя весь класс только что пустил по кругу всего два стакана воды с сиропом! Каждый отхлёбывал понемножку, и никто, уверяю тебя, никто из них и не заразится, и аскарид у него не будет! «Не покупай – это сейчас же испортится!» И оно действительно моментально портится! Кажется, что если я возьму в руки бутон, ты скажешь: «Он завянет!», бутон, так и не распусившись, действительно завянет!

– Причёсывалась! Просто на улице ветер, может, растрепались…

– Ну, так пригладь рукой!

Мама сама, не дожидаясь Аделаидыной активности, плюёт себе на три средних пальца и клеит ей клок волос на бок. Хорошо, что плюнула себе на руку, а могла ж и в лицо!.. Слава богу, гасят свет, и скорее всего не все одноклассники это видели.

– Оо-о-о! Это мультфильм? – разочарованно тянет мама.

– Нет! Просто пока не началось. Это обычный фильм.

– Ну как же не началось?! Вон написано: «В главных ролях»…

– Так ведь пока действие не началось!

– Ну, посмотрим, посмотрим. Если что – встанем, уйдём, да, Василий? Я мультфильмы не люблю.

– Как ти хочэшь, – соглашается папа, вообще не понимающий, зачем его сюда привели, – мнэ всэравно.

Аделаида глубоко вдыхает от нетерпения и негодования и от того, что не может сосредоточиться…

– У тебя насморк? – мама поворачивается к ней.

– Да! Насморк! – Аделаида чуть не плачет.

– Не ори! Говорила я тебе – не пей из холодильника молоко! Говорила, пей кипячёное!

– Я больше не буду! – Аделаида готова пить кипящее молоко, кусать раскалённое железо на наковальне, лишь бы мама замолчала.

– На платок! У тебя явно своего нету! Это что за девочка такая! Сидит и хлюпает. Носовой платок в карман положить не может! Я до сих пор за ней трусы стираю! Вышвырнет тебя свекровь на следующий же день, как увидит, кого в дом пустила, и опозоришься на всю Ивановскую!

– Василий! – мама вдруг что-то вспомнила, обернулась к отцу. – Ты вот когда я тебя туда послала…

Аделаида узнала его сразу! Она уже не слышала маму и не видела папу, потому что она узнала его… Не блондин! Не с длинными волосами, нет! Но это был он! Он ещё не сказал ни слова, но она поняла – это он – её Высоцкий! Вовсе не рослый, как она раньше думала, в парике, в чёрном гриме, в дурацких французских панталонах и туфлях на каблуке с бантиком. Но, несомненно, это был именно он!

– Давно у тебя насморк?

– Нет у меня насморка!

– А что ты кричишь?! Посмотри, как ты со своими одноклассниками только что разговаривала и посмотри, как ты сейчас со мной разговариваешь!

– Мам! – не выдерживает Аделаида. – Ну дай ты кино посмотреть!

– Это ещё что такой?! Ещё ты мне будешь указывать! Тебя спросили – отвечай! Подумаешь – кино она смотрит! Простите, пожалуйста!

Аделаида всё равно опять не слышит, что говорила мама. Она как завороженная смотрит на экран.

Эх, жаль всё же, что не первый ряд! Тогда прямо изнутри в фильме находишься.

Он на экране уже минут десять, но пока не проронил ни слова.

«Голос… голос… хочу услышать голос! Сколько ж можно! То хлеборобы или как их там – землепашцы, то…»

– Я тебе вчера сказала пыль вытереть. Ты вытерла?

– Вытерла.

– А почему сегодня на пианино опять пыль была?

– Потому, что оно чёрное.

– Значит, надо чаще там вытирать!

– Батюшки! Да ты русский! – при звуке этих первых, сказанных Им слов, Аделаида всем телом откинулась на спинку стула, словно ей начали зачитывать приказ о помиловании.

Нет! Этого не может быть! Она ждала громкий, грубый голос, раскатистую, командную «р». Ну, не мат, возможно, а нечто близкое по смыслу и удачно его заменяющее. Похожее на немецкие марши. А как иначе? Запрещённый певец, бард!

Как бы она описала его голос? Аделаида чувствовала его совершенно физически. Он был похож на дедын ласковый клетчатый плед, который так и остался в Большом Городе; на тёплую воду, которой можно промывать раны, на волшебный бальзам, которым эти раны можно смазать. Он остановит кровь, он успокоит боль, он…

Пыльную тряпку бросила в стиральную машину? Она уже несвежая была…

Мама, какой у него голос… – прошептала Аделаида.

– У кого? Мда-аа. Неплохой тембр… так положила?

Да… Я такого голоса никогда не слышала… Он как… он как музыка. Он в одном слове может подняться и спуститься на несколько тонов! То ля, то ми… я не знаю, как сказать… Он… он… он цветной, понимаешь?

Кто? – мама не улавливала смысл разговора.

Голос!

Глупости не говори! Голос как голос! Если такая умная, надо было ходить к Алине Карловне, а не бросать пианино! Сидит мне тут «до-ре-ми!». Закрой рот, хватит болтать! Мало того, что смотрю из-за тебя всякие глупости, так ты ещё и рот свой закрыть не можешь! Что это за ерунда, я тебя спрашиваю?! Тоже мне «исторический фильм»! Ни Пётр не похож, ни этот… кстати – это кто – Меныциков что ли чёрный? Почему он чёрный? Вот я же ничего не говорю про картину «Звезда пленительного счастья» о декабристах. Хорошее кино! Сам Бондарчук в главной роли! У меня было такое чувство, как будто я со своими старыми друзьями встречаюсь, Анненков там, Бестужев-Рюмин… Ты же знаешь, это знаменитые дворянские фамилии, с ними дружил Пушкин… а это что за пошлость?!

Мама рассуждала, доказывала, Аделаида всё равно не могла её слышать! Она сидела заколдованная, зачарованная, под гипнозом, в другом мире, в другом летоисчислении, на другой планете! Этот голос вливался прямо в кровь и тут же смешивался с ней.

О чём был фильм? Аделаида и не следила за сюжетом. Это было не важно! Важно было ещё и ещё раз услышать его! Это было наваждением: сидеть и ждать с минуты на минуту, когда этот голос снова зазвучит…

Говорил же Высоцкий в фильме, как назло, очень мало. Большие молчал. И это было невыносимо и мучительно.

«А петь?! Интересно, он будет петь?» – вдруг вспомнила Аделаида.

– Василий! Кажется, когда мы шли, собирался дождь, – мама через Аделаиду наклонилась к отцу, – ты бельё на улице собрал?

– Я собрал, но в квартире не повесил. Пуст нэмнога мокри будэт. Так погладит лехче. Не знаю, ти не сказал повесит, нэт? (Я собрал, но в квартире не повесил. Пусть немного будет влажным, так легче гладить. Я не знал как поступить, ты же мне ничего не сказала.)

– Ничего! Придём, я сама повешу.

А голос на экране жил своей жизнью:

– Наталья Гавриловна! Я люблю вас всей своей израненной душой! Вас неволят выйти за меня замуж? Не надо!..

Голос создавал ощущение напряжения, тревоги, беспокойства и тут же через доли секунды успокаивал, дарил жизнь, вселял надежду.

Аделаида с удовольствием поймала себя на мысли, что Высоцкий, скорее всего поёт и в церковном хоре! Действительно, она в церкви всё ещё ни разу не была, но в чёрно-белом фильме про одного иконописца, должно быть, именно такой голос поддерживал высокий и чистый «голос ангела», словно хранил его и показывал ему дорогу к свету. «Значит, прав был Владимир Иванович, когда говорил, что каждый человек сам начинает понимать, когда ему искать дорогу к Богу. Если есть такой голос, значит, есть и Бог, который им наградил. Если действительно в церкви так поют, то, может, стоит сходить, послушать? – Аделаида уже совсем потеряла сюжетную линию. – Конечно, если увидят – будет что-то страшное! Даже представить невозможно! Комсомолка, дочь члена Партии – и припёрлась в церковь, как безграмотная старуха. Но если я хочу послушать хора, это же совсем не значит, что я верю в Бога! Но как без Бога человек сам по себе может родиться таким?! Не после же Комсомольского слёта?!

– Да чем же я вам не подошла, Ибрагим Петрович? – премиленькая Наташка на экране полуоткрыла ротик.

– Ни в чём, ангел мой, ни в чём я не нашёл в вас изъяна!

– Как он ей сказал? «Ангел мой»? Ангел мой… Я уже слышала эти слова. Кто-то так же проникновенно их произнёс… ну если не так же, то очень похоже… Но кто? Мужчины в нашем Городе так не говорят…

Василий! – мама опёрлась локтем об Аделаидино колено. – Я забыла тебе сказать: вчера, когда тебя не было, заходил Миша, он сказал, что у него есть такое «колено», которое нам нужно в кухню под раковину. Ты потом к нему зайди, забери.

– Мама! – не выдерживает Аделаида.

Маме скучно, жутко скучно и обидно, что около двух часов она не привлекает к себе никакого внимания! И Василий, и Аделаида смотрят на экран. И, на что, спрашивается, смотрят? Пётр «Великий», мама не называет его «Первый», она всегда говорит «Великий», на Петра не похож!

– Мама! Пошли домой! Мне этот фильм не нравится!

– Да, ты знаешь, очень примитивный и скучный какой-то!

Он на полтора часа отвлёк от тебя мужа и дочь, твоих верноподанных, твою прислугу?! Конечно, теперь надо Его возненавидеть! Тебе то ли действительно не дано понять, то ли ты сама испугалась единственного на всей Земле голоса, потому что он переворачивает душу и сажает ростки у кого её вовсе нет. Поэтому, мамочка, ты стараешься сделать вид, что перед тобой серая посредственность, вроде как ваш директор школы на линейке кого-то «чистит». Но Он выше этого! Если бы Он даже был перед тобой вживую, ему бы было всё равно. Так ты унижаешь только себя! А я больше не могу этого вынести! Я услышала Его, я увидела Его! Большего мне и не нужно! Оказываеся, есть на свете мужчины не в кепках и спортивных штанах с лакированными туфлями! И они обращаются к женщине не «тэвучка, катори час?» (девушка, который час?), а они говорят «Ангел мой!». Вы не желаете этого мне показывать, чтоб мысли дальше оценок и «братыка Сомачки» (братика Сёмочки) не шли? Не надо! Я сама не желаю при вас при всех на это смотреть! Ни на Высоцкого, ни на красавицу Наташку и её любовь к взрослому и прекрасному арапу Петра Первого – Ганнибалу Петровичу!

Как папа в прошлый раз мне – «целомудренной девочке» разъяснял сюжет «Анны Карениной»? Рассказывал, что такое на свете «любовь»?

– Видыш, у нево нэту братыка, патаму он эту диадю палубил! (Видишь, у неё нету братика, поэтому она этого мужчину полюбила).

– Все вокруг лгуны и притворщики! Ненавижу всех! Ненавижу этот Город, клепающий уродов, как бракованный конвейер! Ненавижу!..

– Вот и ладно! Хорошо, что идём домой…

Дождь так и не пошёл. Папа снова развесил во дворе бельё.

Раз на земле есть такие мужчины, как Высоцкий, тогда всё решено!

Всё равно Аделаида скоро станет просто Аделью, потому что будет жить по-другому.

Она сама себе сошьёт такие же штаны, как у Ирки, и будет в них ходить! Только вот где купить оранжевый материал? Ничего, она подождёт! Может, когда-нибудь «выбросят» в «магазине на углу», тогда и «возьмёт»! А пока она себе сшила из коричневого материала, который мама держала на брюки для Сёмочки. Когда никого не было дома, Аделаида вытащила из давно знакомого узла отрез и за час сварганила на своём «Подольске» замечательные брючки. За них мама, естественно, устроила истерику, но Аделаида, не дожидаясь финала, ушла из дому, хлопнув дверью. Чем уж там папа маму отмачивал, она не знала. Да ей уже это и не было столь интересно, как раньше. Она прятала на ночь штаны под крышку пианино, боясь, чтоб мама их не нарезала на пыльные тряпки, и каждый день снова и снова натягивала их на себя. Теперь она с удовольствием стриглась «под мальчишку», «чтоб шея была открытая».

Аделаида! – Мама хотела у неё выяснить что-то, как обычно, «весомое». Аделаида перестала сразу нестись на звуки голоса, перепрыгивая препятствия и врезаясь в прикрытые двери, потому как не так давно у неё возникло сомненье по поводу необходимости её наличия по «первому зову». Ей иногда даже казалось, что мама периодически вскрикивает «Аделаида!» не когда ей что-то надо, а просто то ли по привычке, то ли чтоб убедиться: «Есть контакт!».

– Аделаида! – Мама уже стояла за спиной. – Ты что оглохла? Целый час тебя зову!

– Адель! – повела плечом Аделаида.

– Чегоо-о-о?! – мама неловко звякнула тарелками в руках, но не заметила этого и удивлённо обошла её спереди, чтоб взглянуть на дочь обоими глазами.

– Меня зовут «Адель»! Я не хочу быть больше Аделаидой!

– Что значит «не хочу»?! – мама никогда не спрашивала, чего Аделаида хочет, а уж тем более, её меньше всего в жизни интересовало, чего Аделаида не хочет. Она так удивилась, что даже присела на стул.

– Или вообще можете называть меня «Адик».

– Ты гермафродит? – в вопросительно-утвердительной форме сказала мама нежным голосом, именно тем, которым она после истерических припадков, открыв глаза, по-детски доверчиво интересовалась: «Где я?».

– Называй как хочешь! – Аделаида стояла, засунув руки в карманы.

– Достань руки из карманов! Они оттопыриваются! – мама, растерявшись от неожиданности, крутила в руках тарелки, мучительно стараясь выбрать тональность. Она чисто по привычке повторяла давно ставшие пустым звуком и уже ни к чему не обязывающие наборы слов. – Убери волосы со лба! Блузку сверху положи!

– Не хочу и не достану! Зачем на одежду шьют карманы? Чтоб в них совали руки! И я не гермафродит! Просто мне так удобно – у меня ноги вверху в штанах не потеют и не трутся!

– Смени сейчас же тон! Посмотри, как ты со мной разговариваешь!

Адель знала, когда мама затрудняется ответить, она начинает говорить про тон, про волосы на лбу, про «не сутулься!», чтоб потянуть время.

– Нормально разговариваю!

– А-а-а! Я поняла! Я такое читала! Во-во-во! – Мама гордо приподняла подбородок и, закинув ногу на ногу, изящно положила левую руку себе на колено. Она откинулась на стуле, как в театральной ложе. – Я вспомнила! Как раз в рассказах про Древнюю грецию есть одна женщина, которая, когда родила сына, стала мужчиной! – мама очаровательно улыбнулась. – И её стали пускать даже на Олимпийские игры, потому что все поняли: она – мужчина! Её звали Ференика! Ты тоже хочешь стать Ференикой?! Ференика! Ференика! Василий! Василий! – Вдруг вспомнив о более знакомой роли, заголосила мама. – Василий! Я тебя поздравляю: это не девочка, а гермафродит! Её теперь будут звать Ференика! Её надо показать врачу! Пусть её лечат! – Мама почувствовав, что свет рампы направлен в её ложу, решила не ударить в грязь лицом и выступить по полной.

Однако Адель вовсе не желала слушать про Ференику и уж тем более ждать, пока папа найдёт ту картинку в Медицинской энциклопедии, где уродливые гермафродиты, развернувшись на пятках в сто восемьдесят градусов, шагнула к входной двери.

Домой она явилась ровно через полчаса, в замечательном расположении духа, с совершенно лысой и блестящей как глобус головой. Мама возлежала на высоких подушках, и по квартире плыл ненавистный запах мяты. Глаза мамы были закрыты. Но, видно, на одного зрителя – мужа Василия – играть было неинтересно, поэтому она, услышав хлопанье входной двери, мобилизовалась. Мама сделала вид, что ещё плотнее зажмурил веки, но по выражению лица и напряжённому развороту головы было видно, что она внимательно прислушивается. Адель прошла в комнату и, расставив колени, уселась перед мамой. В окно светило солнце. Адель с удовольствием щурилась на него и на душе у неё было удивительно легко и покойно. Мама, хоть и невыносимо страдала от приступа своей персональной «болезни», решила, однако, как она говорила, «вернуться».

Диск «валидола» выкатился изо рта и упал сперва маме на живот, а потом на пол.

– Я подниму! – сказала Адель. – А то кто пройдёт и наступит! По ковру размажется…

Мама села молча, с открытым ртом и в упор, не моргая, смотрела на Адель.

«Ой, и в правду бы не „ушла“, как она это называет!» – подумала Аделаида, даже испугавшись маминого тупого взгляда. Она подняла таблетку с пола и, задумчиво что-то мыча себе под нос, покрутив в пальцах, засунула её в карман штанов. А мама всё сидела с открытым ртом и из правого угла губ потянулась слюна.

– Мам! Каплю слизни! – Аделаида улыбалась и гладила себя по зеркальной глади черепа. Ладошке было так непривычно и щекотно! – Они белые, как с мелом, от «валидола»! Запачкаешься!

Мама, издав какой-то странный звук, напоминающий сток воды в раковине, словила каплю в самый последний момент, но упала на подушки и щёки её задёргались.

«Теперь точно потеряла сознание!» – Взглянув ещё раз на мать, констатировала Аделаида и, взглянув ещё раз внимательней, пошла к телефону.

Глава 15

Сёма вымахал в замечательного Семёна. Он приезжал раз в месяц на несколько дней и снова уезжал… Он давно и многократно подтвердил своё звание Чемпиона и рекордсмена республики и был зачислен в Олимпийский резерв СССР. Поговаривали, что если так продолжится, то Сёма войдёт в сборную СССР по плаванию и летом его можно будет увидеть на экране телевизоров, потому что Омипиада-то будет в Москве!

Адель ходила страшно гордая, потому как на неё очень даже конкретно падала тень знаменитого брата! И не беда, что они не успевают поболтать, мама ему наверное рассказывает об Адель, хотя ей похвастаться особо и нечем! Ну, наверное, жалуется иногда. Правда, когда Сёма увидел её совершенно лысой, ничего не сказал. Как будто он всю жизнь ходил по их Городу и наблюдал именно шестнадцатилетних десятиклассниц гладкими, как кастрюли тёти Тины! Вон когда Олежка за мандаринами полчаса в очереди стоял, купил две сетки, а она ему сказала: «Хочешь Фантомазину покажу?» – и приподняла шапчонку над лбом, тут у Олежки обе сетки упали и мандарины разбежались по всей улице.

Я думал, у тебя какая-то фотография Фантомаса, или журнал какой. А ты сама лысая!

Она тогда ползала с Олежкой по асфальту, ржали до упаду и собирали расыпавшиеся мандарины. Сёма же прошёл мимо, как если б ничего не происходило. Ой, чего голову ломать, сказал – не сказал, заметил – не заметил! У него своих дел много. Вон мама говорит, что у Сёмы через четыре дня в Большом Городе отборочные соревнования. Так надо поехать и посмотреть. Как раз выпадают на субботу. В субботу репетиторов нет. Приду со школы и поеду.

Четыре дня пролетели так, словно в сутках вовсе не двадцать четыре часа, а просто четыре.

Папа не смог поехать. Мама не ездила никогда, с чего бы её, как она сказала, «сейчас понесло с места в карьер»? Адель одна, гордая до ужаса, уселась на сиденье междугороднего «Икаруса».

От конечной остановки междугороднего автобуса до Дворца Спорта было не очень далеко. Можно было поехать на метро, а можно было и на троллейбусе. На метро быстрее, зато на троллейбусе интересней! В метро Адель страшно боялась этих железяк на турникете, когда бросишь пятачок, и надо подгадать, когда проходить. Замешкался, не успел – получил по бокам, поторопился – опять по бокам. Нет, Адель пока ни разу не доставалось, но страшно всякий раз, когда приходилось входить в небольшой павильон со светящейся красной «М» на крыше. Поэтому Адель старалась без большой надобности в «М» не лазить. Тем более, что Большой Город был так прекрасен, и так приятно было ехать в троллейбусе, среди опрятно одетых людей, смотреть в окно на красивые витрины с настоящими манекенами. На некоторых участках маршрута открывался замечательный вид на горы, и тогда у Адель возникало жгучее желание распластать крылья и лететь, лететь через эти горы до края Земли, где её, конечно, никто не знает. Конечно же, во время этого полёта она наконец-то из Гадкого Утёнка превратится в Прекрасного Лебедя. Прямо в небе у неё за спиной вырастут белые, сильные крылья, которые никогда не устают, и поэтому полёт может продлиться вечность. Там, на краю земли её никто не знает. И даже не подозревает, что ещё совсем не так давно она была Бочей, Пятитонкой и Жиртрестом. Поэтому они все очень обрадуются, устроят праздник и возьмут её к себе. Все будут улыбаться.

«Вот-вот! – тут же начинал прикалываться внутренний голос. – А потом мордой в асфальт хлоп!»

У Адель внутренний голос появился невесть откуда и совсем недавно. Можно сказать, в десятом классе. Потому что она не помнила, чтоб в её голове хоть когда-нибудь копошилась какая-нибудь захудалая мысль. Она практически всегда обязана была рассуждать вслух. Однажды к ней вошла мама и, увидев, что она просто лежит на диване и не читает, и не смотрит телевизор, утвердительно спросила: «Мечтаешь?» И милостиво разрешила: «Ну, хорошо! Помечтай немного!». Адель сперва показалось, что её голой выставили на стадионе перед матчем. Мама желала проникнуть даже в мысли, даже в мечты, хотя таковых у Адель на самом деле и не было, потому как «мечтать» она вообще не умела. Ну, разве что о том, как уже скоро сама превратится в Прекрасного Лебедя. Просто думала стать врачом, но не «мечтала» вожделенно. Получится – хорошо бы, не получится, да и ладно. Везде можно работать. Вон десять заводов на один маленький город. И что? Кто-то из них плохо живёт? Все живут хорошо, радостно и весело, потому что они не учителя и не читают перед настольной лампой журнал «Семья и школа». Мама с папой давно ей нарисовали картину её будущего:

Ты будешь работать врачом. У тебя будет много знакомых, но ты должна быть лучше всех. Ты должна быть блестящая. Все тебе должны завидовать.

Всё по нотам, всё расписано, и мечтать, собственно, уже не о чем.

Там, где её сверстники Мечтали, она очень Надеялась. Надеялась похудеть и отрастить длинные, до плеч волосы. И всё. Вот и все мечты, пожалуй…

Внутренний голос появился скорее всего после знакомства с Владимиром Ивановичем. Он так много интересного и непонятного ей рассказал, что всё это, в общем-то, необходимо было переварить и осмыслить. Так он и появился, этот самый внутренний голос. Пришёл сам по себе и остался жить. Иногда внутренний голос был дружественно настроен, иногда шутил, но чаще всего был совершенно несносен и действовал на нервы. Он был совсем не дурак. С ним было интересно спорить. Иногда он мог обозлиться и не появляться несколько дней, даже недель. Тогда Аделька начинала по нему скучать. Он возвращался, они мирились, и всё начиналось сначала.

«Поеду-ка я на троллейбусе!» – решила Адель.

Вот и правильно! – согласился внутренний голос. – Посмотришь афиши, витрины за елями вдоль проспекта, тем более будешь проезжать мимо Александровского сада, мимо Дома пионеров – бывшей резиденции русского царя, мимо театра Оперы и балета… Кра-со-та! Сколько замечательных воспоминаний.

Она, уютно устроившись на последнем сиденье, с удовольствием в окно рассматривала прохожих, как будто могла увидеть среди них маленькую, очень толстую девочку, которую ведёт за руку седой мужчина в длинном чёрном пальто, с белым кашнэ на шее. Девочка делает большие шаги, потому что хочет попасть с дедом в ногу.

«Как всё-таки это может быть, – Адель не могла налюбоваться на Старый Город, – всего двадцать пять километров от дома, а такое чувство, что на другой планете! И люди какие-то счастливые, и женщины в разноцветных платьях, девчонки какие-то… идут себе вместе с мальчишками, смеются, болтают, толкаются. Мужчины проходят мимо и на них не оглядываются, ничего не говорят вслед. В парке на лавочках молодые женщины с детишками. К ним тоже никто не подсаживается… Светло, солнечно, тепло, красиво, чисто… я тоже так хочу…»

Она просто так для себя, потому что ей нравилось, провожала глазами разные названия магазинов, кафе, афиши с театральными анонсами, и вдруг… Нет! Этого быть просто не могло! Надо вылезти тут же из троллейбуса и подойти поближе, вдруг ей кажется?! Может это уже было, просто афишу забыли снять? Адель вскочила с сиденья и, растолкав стоящих перед задними дверями, протиснулась к выходу. А троллейбус всё ехал и ехал. «Ну, где же остановка?! – ёрзала она. – Ого, сколько возвращаться!» Наконец, троллейбус остановился. Она первая соскочила с подножки, наступила сама себе на ногу, при этом чуть не потеряв туфлю. Возвращаться на самом деле оказалось вовсе не так далеко, просто ей от испуга показалось целым километром. Она подошла вплотную к афише. Зачем-то потрогала её. Даже возникло желание оторвать кусочек бумажки и посмотреть на свет. Нет, всё было именно так, как она увидела из троллейбуса. Стоял столб с анонсами, а на нём висела афиша: «Валерий Золотухин. Александр Градский. Владимир Высоцкий». Дворец спорта. Они приезжали на гастроли через неделю!

Адель потёрла указательным пальцем буквы из красной гуаши. Палец стал красным. Она потёрла его об большой. Он тоже стал красным.

– Ну, что, дорогая, – внутренний голос был тут как ту т, – разворачивай обратно на остановку и думай, дорогая, думай, как тебе всю неделю дома себя вести, а самое главное, где достать билет на концерт?

К началу соревнований Адель не опоздала. Прямо над кассами Дворца спорта висела такая же афиша, как и на столбе, с приклеенной прямо посредине радостной вестью «Билетов нет!». «Кто бы сомневался!» – хмыкнула Адель.

Сёмку до начала соревнований повидать не удалось. Она прошла на трибуны, выбрала удобное местечко и села. Разминка уже началась.

Программа соревнований была интересной – заплывы на короткие дистанции. Если дистанция «тыща пятьсот», то это больше пятнадцати минут! Пока они плывут, плывут, уже и к кафетерию сходить можно, и вернуться к финишным ста метрам. Именно на «стометровке» вольным стилем и был королём Сёма. От старта до финиша не проходило и минуты, и это было захватывающе. Резко, быстро, круто! Решают всё доли секунды, тут не нагонишь ни «потом», ни на повороте.

Ей нравилось тут всё: и что у большинства волосы были светлые и от медного купороса зелёные, что кожа у всех гладкая, красивая, совершенно без волос, что они надевали спортивные костюмы прямо на мокрые плавки и купальники, что у некоторых были настоящие фирменные знаки «Адидас» и «Спидо». Это было очень круто! У некоторых девочек купальники были пошиты дома из чёрной «комбинашки», потому что эта ткань была очень лёгкой, не впитывала в себя воду, а потому и не набухала, и её тут же можно было вытереть насухо полотенцем. Но самый крутой зелёный купальник «Арена» был у Ирки Омельченко, потому что её брат Игорёк привёз его с настоящей Олимпиады. Из Монреаля. И все об этом знали и Ирке завидовали.

«Вот бы Сёма попал в сборную Союза! – думала Адель. – Он бы мне тогда с Олимпиады привёз купальник! И шапку! И очки! И не обязательно в таком купальнике на бассейн ходить! Можно и на море плавать. К тому времени я уже похудею. Классно будет!»

На старт выходили знакомые по другим соревнованиям лица и плавки. Она многих знала по фамилии, знала, из какого они города. За кого-то болела, кто-то совсем не нравился и хотелось, чтоб он утонул.

Лазариди Семён! Третья дорожка! – Голос из динамика был жёстким и торжественным.

«Третья дорожка – это хорошо!» – Адель давно знала преимущества и недостатки каждой дорожки. В середине плыть лучше всего.

Сёма лениво разделся последним. У него не было ни фирменной шапочки «Адидас», ни очков. Только чёрные короткие плавки и резиновые допотопные вьетнамки.

На старт! – От этих слов у Адель всегда учащалось дыхание и сердце стучало с перебоями.

Пять оставшихся дорожек терпеливо ждали, когда Сёма влезет на «тумбочку».

Внимание! – Сёма последним подошёл в краю «тумбочки» и опустил руки к ступням.

Судья на старте иногда «передерживал», и выстрел звучал на доли секунды позже. Многие срываются на фальшстарт. Они прыгают в воду и проплывают несколько метров, чтоб снять напряжение. Тогда надо всё делать сначала. Но, если всё-таки кто-то уже прыгнул раньше времени и коснулся воды до выстрела, то лучше и всем остальным прыгнуть, как бы «стереть» старт, а то во втрой раз можно наоборот замешкаться. Но есть и ещё один секрет: если подгадать выстрел и оказываться в воздухе на доли секунды раньше, и войти в воду вместе с выстрелом, то это не считается фальшстартом… Доли секунды – это очень много! Доли секунды для спринтера – это как для обычного человека полдня.

Сёма всей своей кожей научился ловить этот момент. По каким-то колебаниям душного воздуха, по какому-то электрическому разряду в нём, но он неизменно отрывался от земли за мгновения, до выстрела и касался воды одновременно с ним. Два гребка со старта и он почти на середине бассейна! Было ощущение, что он не плывёт усилиями рук и ног, а змеёй скользит по воде, влекомый посторонней силой. Сёма был идеальной машиной, созданной для плавания…

Конечно, Сёма пришёл первым! Кто бы сомневался?! Но когда стали объявлять результаты заплыва, она хорошо знала нормативы времени на дистанции сто метров вольным стилем, это была прямая дорога в Олимпийскую сборную СССР! На нём висели, сидели друзья, они все орали как резаные, толкались, бросали друг друга в бассейн. Счастливые! Адель не могла спуститься с трибуны, чтоб тоже обнять брата. Выход был только через раздевалки. А кто ж её пустит без сменной обуви, да и вообще?! Она заметалась по трибуне. Нет, сегодня слишком много приятных сюрпризов, можно сказать столько счастий одновременно свалилось на неё! Адель, совершенно забыв, кто она, вскочила ногами на сиденье, сорвала с головы вязанную шапку и завизжала, срывая голос:

Сёма-а-а-а! Сёма-а-а-а! Браво-о-о-о! Браво-о-о-о! Уделай их всех! – Казалось, она переорала всех: микрофон, воду, болельщиков, потому, что Сёма, вдруг увидел её, бесновавшуюся на трибуне, с лица его сошла кривая ухмылка, которую он носил вместо улыбки. Он вдруг нахмурился, и, обвязав бёдра полотенцем, не одеваясь пошёл в раздевалку. Больше он в её сторону не взглянул, ни на награждении, ни на закрытии.

Адель ждала его в вестибюле. Он вышел последний, когда все уже разъехались и разошлись.

– Сёмка! – она подскочила к брату.

– Слушай, ты!.. – Сёма еле сдерживал себя. Казалось, ещё секунда – и он её ударит, – Ты себя в зеркало видишь, хоть иногда?!

– Я…

– Ты специально пришла, чтоб меня опозорить?! Мало того, что припёрлась в каких-то уродских штанах, так ты ещё в этих штанах имеешь наглость влезать на сиденье, показывать всему спорткомплексу свою огромную задницу, ещё и орать, как ненормальная?! Лучше б не волосы себе на голове сбрила, а всю голову отрезала! Ты себя вести не умеешь!

– На соревнования для того и ходят, чтоб болеть… – Адель хлопала своими глазами за толстыми линзами очков и пока не понимала, что всё это всерьёз.

– Теперь надо мной должны смеяться, мало того, что моя сестра совсем не Эсмеральда, скорее Квазимодо, так ещё и лысая и совершенно ненормальная!

Прости! – Адель, казалось, начала понимать, что Сёмка вовсе не шутил. Она посмотрела на него в упор: – Значит, человек имеет право выражать свои чувства, и быть самим собой только если он соответствует общепринятым стандартам? Если б я всё-гаки была Эсмеральдой, то мне можно было визжать на трибуне?

– Я вот к чему всё это: чтоб я тебя больше на соревнованиях не видел! Свободна!

«Свободна, свободна, как птица в полёте», – внутренний голос Аделаиды напевал на разные мотивы эту песенку, пока она ехала домой на другом красном «Икарусе». Ей не было ни обидно, ни горько. Казалось, что это то ли уже было, и не раз, то ли она к этому была готова. Ничего ни нового, ни сногсшибательного не произошло… Даже нельзя сказать, что она недоумевала. Каждый волен поступать, как он хочет. Каждому может проститься какая-то погрешность в поведении. Но только не ей. Почему? Папа, хоть ему и всё по барабану, он старается ради жены, но тоже иногда становится ужасно нудным, качает права и выражает своё мнение. Почему Сёма считает, что может говорить то, что считает нужным, мама делать всё, что хочет, и они все втроём решили выставить козлом отпущения Аделаиду? Почему самое главное для них – «что о них подумают» какие-то невнятные совершенно чужие люди? Будут ли эти люди «над ними смеяться?», будут ли уважать? И их совершенно не беспокоит, что думает сама Адель. Как будто они втроём перед всем миром в неоплаченном долгу, а Адель своим существованием мешает с этим долгом рассчитаться, то обоз под косогор пустит, то мельничные колёса зубами перекусит. Вывод: с таким задом и прыщами на лбу нельзя рассуждать о творчестве Чайковского! Надо для начала привести в порядок свой внешний вид, в данном контексте «зад», а потом открывать рот. Хорошо. Я так и сделаю. Хотя Фрукт говорил совсем другое. Он говорил, что каждый человек уникален и ценен сам по себе. Может, мне написать на бумажке небольшой плакатик и повесить на шею эту фразу? Ведь весь Город, то есть, для меня – весь мир – считает совсем по-другому! Где он сейчас, этот Фрукт? Посидели бы у тебя в лоджии, ты бы мне ещё какую-нибудь песню спел. Высоцкий, Высоцкий… Он приезжает со дня на день всего на два дня, а где взять билет на Высоцкого?! – Адель вдруг позабыла и про Эсмеральду и про её козла. «Билет, билет…» – звенело в голове. Она лихорадочно стала перебирать в мозгу всех своих знакомых, кто бы пожелал помочь с билетом. Ведь скорее всего билеты распределят по организациям. Конечно, мама и папа ни за что не возьмут. Это же не «Лебединое озеро»! Что они потом скажут своим знакомым, если их кто-то увидит? Тут Адель вдруг зачем-то вспомнила, как над папой смеялась мама, из-за того, что однажды они отдыхали на море в Сочи, и один учитель из их же школы увидел, как папа «ходил по городу в трусах с голыми ногами». Скорее всего это были шорты, но тот учитель не знал таких названий. Он вернулся в Город и рассказывал каждому встречному и поперечному, что «он сам видел, как там Василий Ильич ходил в трусах!». И мама смеялась над папой и говорила: «Видишь, каким нужно быть осторожным!» Родители ей билет на «блатного барда» не возьмут, если его им даже подарят. Ну, кто же, кто же тогда может помочь?! Что нужно для человеческого счастья?

«Думай, Адель, думай!», – несмотря на то, что внутренний голос подстёгивал как мог, Адель буквально до пятницы не могла ни до чего додуматься! – Может, подъехать прямо к концерту и у кого-нибудь спросить лишний билетик? – но только представив себе, что надо будет идти сквозь строй, просить о чём-то незнакомых людей, которые, возможно, не будут слышать, что она говорит, потому что гораздо интересней её рассматривать со всех сторон, Адель совсем расстроилась. Надо же что-то делать! Может, Высоцкий больше никогда не приедет! Может, я его больше никогда не увижу! Во что бы то ни стало надо услышать как он поёт!

– Слюшай, дэвочка, – Глеб Панфилович стоял около её парты, – ты совсем не слишиш! Я три раза назвал твою фамилию. Ты где?

«Мамочка! Этого мне только не хватало! Мне труба! – у Адель в ногах появился знакомый предательский нарзан. – Меня к доске вызывали, что ли?»

– Иди, витри с доски… – голос Глеба Панфиловича был удивлённо-дружелюбный, но она его боялась, просто боялась, и всё!

– Что-то ти сегодня совсем странная какая-то.

Адель схватила тряпку и понеслась к двери.

– Лазариди, это у вас последний урок? – Глеб Панфилович взял у неё тряпку и сам стал стирать с доски. – Останса, останса после звонка, поговорим.

«Всё! Это даже не труба! Это – вилы! Интересно, он папашу вызовет в школу? Бли-и-ин! Сегодня только четверг, это значит, папаша только позавчера в школе был!» – Адель мечтала, чтоб урок никогда не заканчивался и чтоб в следующий раз ей пришлось под краном отмывать тряпку для доски от масляной краски, чтоб она липла к рукам и не отмывалась до конца жизни!

Звонок съездил по ушам, как боксёрская перчатка.

Староста, остав журнал, я выставлю оценки и сам в учителскую занесу. Предупреждаю – завтра контролная! – Глеб Панфилович обрадовал до безобразия. – Рахлин! Прикрой после себя двер! – бросил он застрявшему в дверях ученику. – Ну, что, Лазариди, садис! Рассказывай, где ты париш?

– Я больше не буду! Извините!

При чём «буду – не буду!». Что за глупости ты говориш?! Что-то произошло? У тебя неприятности? Может, дома что-то?

«Что сказать чужому человеку, преподавателю алгебры и геометрии, заменившему в своё время бедную Малину, которую папа чуть не сожрал с потрохами? Что ответить человеку, которого папа почему-то считает другом, о моих делах? Сказать, что меня собственно нет дел, а одни разные глупости, и всё это вместо того, чтоб подгонять предметы? Дескать: десятый – выпускной класс, что надо „работать на аттестат“, а я бездельница, трачу время на ерунду… Не могу больше произносить эти фразы… как заклинания, блиин…! Так он скажет: „Я сто раз сказал – выучи, подними руку, чтоб я тебя перед всем классом спросил и ты бы хорошо ответила“. Он, наверное, всё ещё думает, что я не учу. Но, какой ужас – я учу, но ничего, ничегошеньки у доски не помню! Что сказать? Что толстым нельзя рассуждать о Чайковском, Бебеле, Бабеле, Гегеле, Гоголе потому, что толстые не такие как все, они не имеют права что-то „считать“?! Им нельзя обривать головы и кричать на трибунах? Они не заслужили от природы права на мнение, на чувства, они паноптикумы, которых надо за деньги показывать людям в цирке! Сказать, что я ненавижу этот Город?.. Ах! Совсем забыла – не место красит человека, а я должна украсить этот Город! Что ещё? Что мама обещает каждый день утопиться и до сих пор не утопилась? Зачем ему всё это надо? У него своих дел много».

– Я же жду! – Глеб Панфилович заполнял классный журнал. – Ти меня задерживаеш!

– Мне нужно достать билет на концерт Владимира Высоцкого! – сказала Адель и от своей же безграничной наглости смутилась и покраснела.

Учитель отодвинул от себя журнал и закрыл его.

– Откуда ты знаешь кто такой Висоцкий? – Глеб Панфилович очень удивился. – Ты слушаешь его записи?

– Нет! У меня есть только ксерокопии его стихов, – Адель с промокшими подмышками внимательно рассматривала надписи на парте.

– А-а-а! Только читала и не слишала, как он исполняет свои песни? Это большой пробел в твоём воспитании. Он – балшой мастер! – засмеялся Глеб.

Адель была в полнейшем замешательстве! Мало того, что Глеб Панфилович даже не спросил, знает ли её папа, вроде как его друг, чем она занимается во внеурочное время, что она читает Высоцкого, так он ещё над ней смеется!

– Глеб Панфилович! Если даже мне кто-то даст бобины, я не смогу их дома послушать!

– Ну, это я зна-а-аю! – Глеб Панфилович, гроза и ужас всей школы снова улыбнулся. Он вдруг замолчал и зачем то снова открыл классный журнал. Адель тоже молчала, не в силах дождаться, когда же закончится этот разговор.

Глеб повернулся к ней, несколько секунд подумал и приготовился что-то сказать.

– Хочешь билет? – вдруг совершенно серьёзно спросил он.

У Адель от ужаса зачесалось всё – голова, ладони, шея.

«Проверяет?! – пролетело в голове. – Я отвечу „да“, и он скажет директору, и папашу потом в Горком вызовут и ой, что будет! Вон узнали, что Пивоваров с Филипповым каких-то „Битлов“ слушали – скандал был на всю школу! Но у них родители не учителя и не Члены Партии, поэтому им только выговор по комсомольской линии вкатили. А мне лично крышка!» Она, не отвечая, вся мокрая и красная продолжала скрупулёзно рассматривать парту.

– Малчиш? Не малчи! Умей отвечать за свои слова и поступки. Хочешь билет, говорю? – Глеб Панфилович продолжал пытать.

– Да-а-а!

– Молодец! На, вазми! – он немого покопался в обоих карманах пиджака и извлёк на свет мятую бумажку. – Нам в месткоме доброволно-принудително раздавали, но я не думаю, что твой папа тоже взял. Бери, бери, не стесняйся!

Три рубля… – прошептала Адель, уставившись на билет, – у меня нет с собой таких денег!

Она врала. У неё не было ни «с собой», ни «ни с собой», ни в перспективе. Странно, но когда она мечтала достать билет, то совершенно не думала, что за него надо платить! Словно это должно было произойти каким-то волшебным образом, как, в принципе, и произошло!

– Какие «три рубля»?! Успокойса, девочка! Всё? Твои проблемы решены? Ты болше не улетиш во время урока? Будеш внимательно слушат? У меня есть его записи. Я их часто кручу… Хочеш скажу, какая моя любимая песня? В ней есть такие слова:

Словно капельки пота из пор Из-под кожи сочилась душа.

Такие слова человек сам не может говорить. Они приходят к нему свыше.

«Свыше» – это откуда? – Аделаида, чуть наклонив голову, внимательно взглянула на учителя, который вёл у них уже три года, а она бы никогда не могла подумать, что он в свободное время может включать магнитофон. У него цифры, цифры, цифры, и иногда буквы. – «Свыше» – это от Бога?

– Так ты же знаешь, что Бога нет! – Глеб Панфилович то ли шутил, то ли проверял на политическую подкованность.

– Конечно, нет! – радостно согласилась Адель.

– Паслушай, человечество ещо слишком примитивно и необразованно, чтоб с такой хамской уверенностью утверждать, что есть, что нэт…

Адель, чтоб скрыть смущение, стала интенсивно пихать билет в портфель между учебниками.

– Ладно, ладно, это всё такие шутки. Не стесняйся, – Глеб Панфилович встал и медленно направился к металлическому шкафу в углу классной комнаты, – иди домой, мне ещё два класса контролные проверить надо!

И она попала на концерт! Она бы попала туда, если б даже знала, что надо просверлить в крыше Дворца Спорта дыру, что надо ногтями прорыть подземный ход, что её за всё это не убьют, а заживо похоронят, или замуруют в стену! Пройдя сквозь тройную охрану вокруг Дворца Спорта и держа заветный билет двумя руками, Адель оказалась прямо напротив микрофона, лицом к лицу и в третьем ряду!

Огромный спорткомплекс был набит под завязку.

«Не хило! – восхитилась Адель. – Оказывается, очень даже многие знают, о ком разговор. Хотя возможно, что пришли смотреть на Валерия Золотухина. Он вроде как знаменитый актёр, хотя я его и не люблю… Ой! Ну когда уже начнётся! Хорошо, что хоть тут „журналов“ с хлопкоробами нет!»

Сперва выступал именно «знаменитый актёр». Он смешно рассказывал, как приехал поступать в Московский институт из далёкой провинции, типа, вышел в Москве с поезда в широченных штанах и пёстрой рубашке. Зал веселился и радовался такому рубаха-парню. Потом пел Александр Градский. Пел прикольные песенки, смешные и разные. Но до Золотухина Адель уже видела сольные выступления Андрея Миронова, Владимира Этуша. Они приезжали в ним в Город и давали концерты в Доме Культуры Металлургов. Зал взрывался аплодисментами. Адель тоже хлопала. Сейчас, казалось, в воздухе назревает какое-то напряжение, которое возникает в толпе, когда она ждёт появление настоящего короля, такое, как между электродами разного заряда. Ожидание висело в воздухе и было совершенно осязаемым.

Взял последний аккорд Александр Градский и объявили перерыв.

Адель до конца перерыва даже не шевельнулась. Она сидела на своём месте как приклеенная, словно боясь, что её место кто-то займёт. Свет постепенно начал меркнуть. На поле упал луч прожектора… Сердце забилось как ненормальное, лысая голова под шапкой замёрзла от испарины. Адель одним резким движением сдёрнула её и засунула в карман. «Плевать! Да пусть хоть вся Москва видит, что я лысая!»

Он вышел упругой спортивной походкой. Короткая, совершенно обнажающая лоб чёлка; чёрная водолазка под горло и белый шарф.

Добрый вечер, дорогие друзья! Я очень рад встрече с вами!

Волшебство началось. Вот он, совершенно живой и недоступный на расстоянии почти вытянутой руки. Голос, интонации, тембр меняются на каждом слоге песни…

Он то рвал нервы своим надрывом, то рычал, то рокотал, кому-то угрожал, и вдруг внезапно становился похожим на хрупкую водяную лилию, и тогда в душе Аделаиды звучали слова: «Ангел мой!».

«Да он же врач-прозектор! – вдруг отшатнулась Адель. – Он не певец, и не актёр, и даже не поэт! Он – прозектор! Его работа – это препаровка, это вскрытие человека живьём, чтоб, как сказал Владимир Иванович, помочь людям отличить правду от лжи, спасти обречённого и помочь заблудшему. У него нет идиотских „запретных тем“. Он певец свободы и проповедник нравственности, которая так проста и так сложна, а для многих даже совершенно неприемлема, потому что не каждому посчастливилось иметь совесть. Для него нет мелочей. Для него важно всё».

Высоцкий пел. Рвал струны, рвал душу. Невысокого роста, очень складный, он виделся Адель какой-то гигантской электростанцией, несущей свет в миллионы душ…

Перед началом каждой песни он сперва зрителям о ней рассказывал. Рассказывал, почему ему дороги те или иные циклы его стихов. Ни на одном концерте, ни один певец на расстёгивал так свою душу.

Адель сидела как во сне… Ей казалось – всё, что сейчас происходит – это только для неё одной. Давно за полночь. Большой Город спит. В лапах елей, высаженных стройными солдатиками вдоль проспекта, застряли рыжие листья. Льётся оранжевый свет на каменный вход в подземку. Там, внизу, в подземке, прямо около входа в метро стоит старый дед в национальной шапочке. Он продаёт букетики фиалок. Много фиалок… У него их целый мешок… Купите букетик – двадцать копеек шгучка… Но в подземном переходе давно никого нет. Фиалки никому не нужны.

Дворец Спорта пуст и тёмен. Аделаида одна сидит на трибуне. Перед ней на растоянии вытянутой руки луч прожектора слепит невысокую, спортивную фигурку по имени Душа и Совесть. Она не может уйти, потому что должна перелистать только для неё, для Адель хрупкие страницы Тайной Книги о чести, добре и милосердии. Адель хочет встретиться с ним взглядом хоть на секунду, чтоб выхватить этот кусочек света, завернуть в него своё сердце, и оставить его с собой навсегда.

Хорошо бы зажечь свет в зрительном зале, я хочу видеть глаза… – прикрыв ладонью струны, просит Высоцкий.

Дворец Спорта шарахнул всеми своими свечами по серебряным струнам, одиноко сверкающим на огромном хоккейном поле. Казалось, световое цунами вот-вот захлестнёт и унесёт поэта с гитарой. Но он остался стоять, только снял с шеи свой белый шарф и положил рядом с собой.

Вот и славно! – сказал он, улыбнувшись. – Значит так: следующая песня называется просто «Я не люблю». Во многих письмах, которые я получаю, часто задаётся один и тот же вопрос: не воевал ли, не плавал ли, не шоферил ли, не сидел ли я – в зависимости от того, какую песню человек услышал. У нас есть такая странная манера отождествлять образ, который создан на сцене, или на экране, с тем человеком, который его создаёт. Вот так же меня осуществляют с героями моих песен, что бывает, честно говоря, даже обидно! Слушателей, очевидно, вводит в заблуждение, что я все свои песни пою от первого лица. Так вот, песня «Я не люблю» отличается от других песен именно тем, что она действительно о том, что я не люблю и не приемлю никогда, что бы ни произошло!

Итак:

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда весёлых песен не поют.

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, – и ещё —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я так же против выстрела в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или – когда всё время против шерсти,

Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, —

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, что слово «честь» забыто И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье, —

Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более – когда в неё плюют.

Я не люблю манежи и арены:

На них миллион меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены —

Я это никогда не полюблю!

Всё так! Всё именно так и есть! – Адель была счастлива. Она больше нигде не жила. Ей, как и ему, больше не нужен был дом, потому что настоящий дом человека – везде. Теперь только хорошо бы разобраться в настоящих истинах, и тогда всё будет: – Чего из всего перечисленного у меня не в избытке? Кислых лиц вокруг, читающих через плечо не предназначенные для них письма, живущих исключительно чужой жизнью?

Что это ещё за тайны такие?! – как говорит родная, собственная мама. – Секретов мне ещё не хватало! Всё равно мы всё про тебя знаем! Сейчас не знаем, так потом узнаем!

Мама, скорее всего, не догадывается, что я «не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в неё плюют!» Или кто-нибудь из добрых людей мне попытался объяснить значение слова «честь» не в контексте «девушка должна беречь девственную плеву», а в контексте понятия о долге, о совести, о выполнении обещанного? Да, возможно, в школе на уроках литературы. Там говорили о смелом Данко, который вырвал из своей груди сердце, чтоб осветить людям дорогу. Но… но в Городе наоборот специально бьют все фонари, чтоб было темно…

Когда я вижу сломанные крылья Нет жалости во мне и неспроста Я не люблю насилье и бессилье…

О, да! Самое страшное на земле – это ощущение бессилия! Это когда оно тебя обволакивает, как болотная, вязкая тина, парализует твою волю и медленно тянет ко дну. Ты хочешь что-то сделать и не можешь. Не можешь даже закричать, потому что грудь сдавило и не получается сделать вдох. Если же произойдёт чудо, и поток воздуха попадёт в слабые лёгкие – не надейся! – тебя никто не услышит! Не услышит просто потому, что тебе всего два года, а тебе бьют морду, потому что маме – жарко, она раздражена и в плохом настроении. А ты в свои два года не любишь окрошку и не ешь её, несмотря на то, что мама именно для тебя её приготовила! Тебя хватают за руку, выдёргивают из-за стола и ставят в угол. Бессилие давит тяжёлым кованным сапогом на грудь, когда ты в четвёртом классе первый раз в жизни получаешь «двойку» по «директорской работе» по математике, и тебе легче прыгнуть под автобус, или залезть в петлю, только бы не видеть мамино перекошенное лицо! Но и под огромные колёса автобуса тоже страшно! Они такие чёрные и тяжёлые. Что же делать?! Ты тянешь время после уроков, долго застёгиваешь пуговицы на пальто, долго собираешь портфель. Но время идёт. Пора именно домой. Тебе всего-навсего десять лет от роду и тебе больше некуда идти. Бессилие заставляет тебя прокусывать кожу на костяшках пальцев до крови. Пять лестниц вверх, белая дверь и рядом смотровое окошечко во двор. Это – твой дом, это – твоя крепость, твоя семья: мама, папа и Сёма. И что бы они не решили, согласна ты с этим, или нет – будет так, потому, что ты – ничтожество! Ты – продукт женского рода родительской жизнедеятельности, а посему обязана быть благодарной за своё появление на свет и молча находится там, где тебя отложили. Ну-у-у, Сёма живёт и всегда будет жить по-другому, потому что он – мальчик.

Бессилие… В Городе любят наблюдать бессилие. Когда насилуют или убивают, чаще всего собираются зрители. Грабёж в Городе – это как за хлебом сходить – даже говорить скучно. Причём именно действо доставляет неземное удовольствие, а не результат. Это как публичные казни в средние века. Как демонстрация силы и могущества инквизицией. Век другой, страна другая, строй социалистический, то есть – самый совершенный, а нравы те же. Даже круче. Народ в итоге страсть как полюбил наблюдать бессилие!

Какими серыми и обычными показались Градский и Золотухин! Они очень, очень талантливые, но… обычные… земные. А Высоцкий – совершенно необъяснимая межгалактическая плазма, не имеющая разгадки, не поддающаяся подражанию.

«Я это никогда не полюблю!» – Три резких аккорда в конце, и на поле к ногам певца, на перекрест прожекторов падает бордовая роза.

Пора! Кто знает время сей поры?

Но вот она воистину близка:

О, как недолог путь от кобуры

До выбритого начисто виска!

За все свои шестнадцать лет Адель никогда не была в таком отчаянии: она хотела, она мечтала, она рвалась выйти сию минуту, да, сию минуту, на газах у многотысячной толпы, выйти, выбежать, вырваться на это огромное хоккейное поле и преподнести ему цветы! Огромный букет тёмно-бордовых, почти чёрных роз. Таких же, как лежат сейчас у его ног. И ей совершенно всё равно, что целый Дворец Спорта будет на неё смотреть! Вот сейчас, вот сейчас она перелезет через бордюр… Но… но у неё нет даже плюгавого цветочка! «Что ему подарить?! – звенит в висках. – Что?! Ведь должно же у него остаться что-то моё на память!». Она от ужаса закрыла лицо руками. Предательски захлюпал нос.

«Сейчас всё закончится! – с ужасом думала она. – Сейчас он допоёт и уйдёт! Вдруг это последняя песня! Вдруг он уйдёт и я его больше никогда не увижу! Я должна ему что-то подарить! Он не может просто так исчезнуть!» – в газах всё начало расплываться. Она полезла в карман за платком. Медиатор! В кармане, прямо с платком лежит подаренный Фруктом такой замечательный медиатор! Такой любимый и дорогой. Но подарок и ценен именно тогда, когда даришь свою любимую вещь. Что толку с магазинной вазы?!» Она вскочила со своего места и кинулась на сцену. Чуть не наступив на белый шарф около ног певца, она подгадала паузу и, забыв обо всём на свете, подошла к нему вплотную. Единственная мысль, поразившая её была: «Какой он рыжий! Он совсем не чёрный, как в кино, а совсем тёмно-каштановый!». Адель, совершенно ослепшая от софитов, на ощупь нашла его руку и вложила в неё медиатор. Певец разжал пальцы, только мельком взглянул на свою ладонь, снова сжал их. На нём висела гитара, но он сделал шаг вперёд и обнял, совершенно потерявшую ощущение реальности Адель. Потом присел, поднял розу и протянул ей…

«Он понял, понял! Он всё понял! Или даже всё знал!» – Адель сидела в «Икарусе», прижавшись носом к холодному стеклу. За окном хлестал дождь и ничего не было видно. Потоки воды сходили с гор, неся с собой камни, брёвна, ещё какой-то мусор. Вдоль трассы стояли легковые машины. Около них копошились полуголые люди, стараясь подтолкнуть машину и сдвинуть с места, чтоб селевым потоком её не сбросило в обрыв, от которого дорогу отделяли всего три метра, усаженных жидкими кустами. В автобусе вода поднялась выше щиколотки. Пассажиры поджимали под себя ноги, а кто умел, садился на сиденье «по-турецки». Почему-то совсем не было страшно. Абсолютно. Даже не думалось, что можно слететь с горы в вышедшую из берегов реку. Было всё очень всерьёз, торжественно и необычно. Адель вдруг поняла, как она рада тому, что едет одна. Адель было удивительно хорошо одной. Приложив к щеке прохладную свежесть цветка, она прикрыла глаза с ощущением полного счастья.

Глава 16

«Последний звонок»! Во всех уголках страны, во всех школах это называлось именно так и ассоциировалось с какой-то романтической грустью. По установленной традиции сей день должен запомниться на всю жизнь, как нечто чудесное, как завершающее и открывающее новую веху в жизни одновременно. «Прощай, счастливое детство! Здравствуй, новая жизнь!». Девочки в коричневых школьных формах с неимоверными бантами на голове. Молодые люди в суконных брюках и белых рубашках. Все веселы и счастливы, но с оттенком грусти… Должен звучать вальс «Школьные годы чудесны!». Учительницы прямо на линейке вальсируют со своими учениками, и те даже ухитряются наступать им на носки туфель. Первоклашки дарят выпускникам цветы. Выпускники дарят первоклашкам книжки и шарики. Лучший выпускник года сажает на плечо самую красивую первоклассницу. Он проходит через всю линейку, она сидит на его плече и громыхает в колокольчик, имитируя «последний звонок», при этом нещадно лупасит десятиклассника по голове. Море роз, голосов и профессионально срывающийся от волнения в динамике голос директора школы, из года в год начинающий своё воззвание со слов:

Дорогие мои малыши!

В этот момент Наталью Георгиевну должны прервать бурными аплодисментами.

Она очень горячо говорит, как ей жаль с ними расставаться, как она их любит. Потом пожелает «светлого и ясного будущего». В этот момент хорошо бы всплакнуть в носовой платочек, но потом утереть слёзы и как бы пересиливая себя, так сказать, взяв себя в руки, вновь счастливо улыбнуться.

Однако всё это неимоверно утомительно! И линейка в конце мая на самом солнцепёке, и школьный двор с уже погоревшей от жары жухлой травой, и удушающие полушерстяные школьные формы, и нескончаемые речи, и суета и нервозность окружающих.

У Адель отекли ноги, от такого количества крепких запахов – духов, цветов, сигарет, захотелось поскорее вернуться домой, снять с себя это дурацкое толстое платье, завалиться на прохладный диван и закрыть глаза! Но надо стоять, делая печально-умильную физю типа тебе о-о-очень жаль, что твоя десятилетка наконец закончилась, и внимать беззубой первоклашке, монотонно декламирующей что-то на понятном одной ей языке.

Через несколько дней пылал всеми красками шифона «Выпускной бал».

Адельке сшили на заказ платье, «чтоб не на одну ночь какое-то там белое», как сказала мама, чтоб «можно было и потом одеть и в город выйти». Оно было розовое с огромными сиреневыми цветами. А ещё надо было сходить в парикмахерскую и сделать первую в жизни причёску. Эта причёска – тоже неизменный атрибут в торжественном переходе из беззаботного детства во взрослую, настоящую жизнь. «Причёска» состояла из накручивания прядей волос, предварительно смоченных обычным пивом, на алюминиевые бигуди с дырочками и резинкой от трусов с одного боку. Они, эти волосы, так брались прядками, накручивались, а потом надо было тянуть резинку и закреплять её на втором конце бигудюшки. Парикмахерша страшно тянула за волосы, а когда прикручивала бигуди к голове, то цепляла соседние волосы, выщипывала их, и это было так больно! Потом Адель полчаса задыхалась под пластмассовым колпаком, похожим на аэродинамическую трубу, в которой испытывают новые самолёты на турбулентность и ламинарность. Когда пиво высохло, парикмахерша стала снимать с неё бигуди. Она опять цепляла соседние волосы и опять выдёргивала их. Это тоже было больно. Пряди, накрученные на пиво, стали железобетонными. Они торчали, похожие на множество труб среднего диаметра: труба – залысина – труба – залысина и так по всей голове. Парикмахерша разлепляла трубы пальцами, и они хрустели. Потом она всё это расчесала мелкой расчёской и облила лаком.

Когда Адель наконец через полтора часа колдовства увидела в зеркале свою причёску для «взрослой жизни», она страшно пожалела, что в тот день, когда ездила на концерт Высоцкого, автобус всё-таки не упал в пропасть! Под огрызками выросших волос сиротливо лоснилось совершенно детское растерянное лицо. Оно было круглым и беспредельно несчастным. Даже не вспомнив о маминых трёх рублях, оставленных в парикмахерской, Адель, судорожно зачёрпывая чайной кружкой воду из ванной, не успев переступить порог родного дома, тут же вымыла голову холодной водой! Она вытерла волосы полотенцем, расчесала, что имела, на косой пробор и, в принципе, была готова с таинству «Выпускного вечера».

На родительском собрании прощальную гастроль было решено провести у Тимошки, потому что его папа занимал какой-то ответственный пост на заводе, они жили в достатке, и не в квартире, а в собственном доме. Тимошкина мама, кажется, сама предложила этот вариант, и все с радостью согласились. Класс пребывал в состоянии концертного ожидания, как будто на гастроли ждали саму «Лед Зеппелин», отчего мир вокруг казался цветным и шумным. Правда, впереди были ещё выпускные экзамены, но, казалось, этот вопрос, кроме Адель, никого не занимал. Все веселились на полную катушку и тайком пили за Тимошкиным домом вино.

Праздник, наверное, удался. «Наверное», потому, что Адель сложно было судить. После того, как она хозяйственным мылом смыла в головы куски сухого пива и лака Для волос и дала себе «честное комсомольское» больше никогда в жизни, ни по какому поводу, не давать себя удушить в аэродинамической трубе, к ней пришло умиротворение и от счастья захотелось есть. Она дома вытащила из холодильника и сварила себе толстую сардельку. Сарделька оказалась странной, вместо того, чтоб благополучно опуститься и лечь на дно желудка, каким-то немыслимым образом застряла в пищеводе и при каждом резком движении грозилась снова вырваться на свободу. Это было очень мучительное ощущение!

Вечером на выпускном застолье столы ломились от яств! Тимошкина мама, субсидированная папой, натащила столько и такого дефицита, что всем вокруг казалось, будто они смотрят заграничное кино о мировом конкурсе поваров-виртуозов. Всё это сказочное изобилие надо было вкушать до утра, а рассвет, опять же по традиции, необходимо было встретить у памятника Ленина, недалеко от той сосны, которую наряжали на Новый год. Там собирались все школы Города, и русские и национальные. Однако, в отличие от русских школ, к памятнику вождя мирового пролетариата из национальных школ приходили встречать встающее из-за горы солнце исключительно представители сильного пола. Дамы к выпускным вечерам вообще никакого отношения не имели. Вот уже потом, после всеобщего Городского шабаша, вдоволь поорав, посмеявшись и потеребив друг друга, вполне можно было рассасываться по домам.

Сарделька в пищеводе после полуночи, прямо в разгар праздника стала предательски перемещаться вверх. Адель с грустью, сидя за шикарным столом, не смогла не только попробовать что-либо, а её мутило от самого запаха и вида пищи. Чуть лучше стало, только когда эта бесконечная ночь закончилась и они всем классом пошли в парк. Она вяло плелась, замыкая собой весёлое шествие, и собирала на свой вечерний туалет репейник и ещё какую-то дрянь, вызывающую страшный зуд. Новые босоножки на танкетке натёрли кровавые мозоли, которые болели нестерпимо. Адель дико устала. Ей было душно, она невероятными усилиями удерживала сардельку в пищеводе и не давала ей выскочить наружу. Голова раскалывалась. Она привыкла ложиться спать в десять часов вечера, и эта бессонная ночь надолго врезалась ей в память, как самая бездонная, утомительная и отвратительная во всей её жизни.

Она пришла домой и, не раздеваясь, повалилась на кровать.

Ну и что, что у тебя отравление! – сказала на следующий день мама. – Не надо было всё подряд жрать на своём вечере. Говорила тебе: не ходи! Не-е-ет! Куда там! Зачем, спрашивается? Кого ты там не видела? Теперь никто тебе не виноват! Отравление – это не страшно! У тебя же нет температуры и глаза хорошо видят. Лежи себе, готовься к экзаменам.

Она так и делала: лежала себе, читала и в промежутках между рвотой готовилась к экзаменам.

Первым надо было сдавать геометрию устно. Она учила, готовилась, но когда вытащила билет, сразу всё поняла… Это они уже проходили… в четвёртом классе… по математике… когда засыпали с колхозниками зерно в элеватор,

Она вяло вышла к доске. Явственно чувствуя неотвратимое приближение катастрофы, медленно, как на плахе, пыталась сказать последнее слово. Доказательство простой теоремы совершенно вылетело из головы. Стало скучно и тоскливо.

Ей подарили «трояк». «Трояк» за выпускной экзамен по геометрии, который будет всю жизнь уродовать её аттестационные баллы, и без того не бог весть какие красивые!

«Ничего уж не поделаешь! – думала она всю дорогу домой, – главное: как сказать об этом? Это тебе не „извините, мама с папой, такого больше не повторится! Я получила, я же выучу, подниму руку и исправлю!“. Это аттестат – основной документ при поступлении в институт! Его средний балл приплюсовывается к проходному баллу. И исправить тут ничего нельзя! Л чего ждать прихода родителей? – подумала вдруг Адель. – Чего тянуть кота за всё? Ведь чем раньше они об этом узнают, тем быстрее казнь и всё закончится!» – Адель наоборот ускорила шаг.

Дома никого не оказалось. «Вот! Ещё лучше! – смекнула она. – Позвоню-ка я им школу, прямо на работу и сообщу по телефону! Пока они домой дойдут, может, поостынут, встретят там кого по дороге, пообщаются, отвлекутся. И опять же – по телефону не видишь маминого выражения лица, а только догадываешься!»

Мама была на экзамене. Позвали папу.

– Папа! – ровным голосом выговорила она. – Я по устному экзамену по геометрии получила «три»…

Трубка несколько секунд молчала.

– Папа! Ты там? Ты меня слышишь? – Адель подумала, что прервалась связь, и папы там вовсе нет.

– Ти шутыш! Ха-ха-ха!!! – папа казался очень весёлым. – Я поныл: ты получила «пят» и так шутыш! Маладец, мамам-джан! Маладец!

– Нет, папа, я правда получила «тройку»!

– Ну-у-у-у! Нэ дэлай так! Ужэ нэ смэшно! Одын раз смэшно, патом ужэ нэ смэшно!

Вот такого Адель не ожидала…

– Так правда «тройка»! – Аделька даже растерялась! Она не знала, как дальше себя вести. Папа принципиально не желал принимать действительность. «Честное слово» снова давать, землю есть и клясться, что правда «три», или чего делать-то?!

– Сечас пайду мами скажу. Ох! Как она обрадуицая! Маладец, мамам-джан, маладец! Я веэгда знал, что у тэбя матэматичэская галава! Ты на меня похожа!

Аделаида медленно опустила трубку на рычаг.

Получив в аттестат ещё три «четвёрки» – по алгебре, русскому письменному и своей любимой литературе, Адель высчитала средний балл – четыре с половиной. В Мединститут проходные баллы колебались от двадцати трёх с половиной до двадцати четырёх. То есть, чтоб точно пройти по конкурсу с таким аттестатом, Адель должна была получить на вступительных экзаменах в институт все четыре пятёрки, что в принципе было немыслимо. Однако она продолжала вставать в шесть утра и повторять, повторять, повторять… чтоб получить все четыре «пятёрки»…

Документы принимали до конца июля, а экзамены начинались в августе. Мама решила, что Адель с папой поедут, как вся элита Города, в Россию сдавать документы за две недели до экзаменов. Посему Адель сидела, бубнила, что-то чертила и записывала с одной мыслью: «Какая она, эта самая Россия? Интересно: как все вокруг говорят только по-русски? Какие они, эти самые русские? Мама говорит, что они пьяницы и женщины и мужчины. А по-моему, – рассуждала Адель, – они должны быть красивыми. У них светлые волосы и белая кожа. И глаза, если верить писателям, голубые. Интересно до ужаса: как они одеваются? Что едят?» Это предчувствие чего-то нового, каких-то изменений в жизни вселяли в Адель надежды и радость открытий чего-то совершенно нового, незнакомого и очень желанного. Столько о себе, наверное, не знали даже сами русские. Она прочла дома всю библиотеку и с удивлением убедилась, что кроме русской классической литературы её больше не интересует никакая другая, особенно переводы с иностранного. Если б она не была комсомолкой и верила в бессмертие души или реинкарнацию, то с уверенностью могла сказать, что в прошлой жизни она точно была русской! «Пьяницей» или «рожала без мужа», но всё равно русской. Больше всего сейчас ей хотелось увидеть настоящие живые берёзы и васильки – это, говорят, самые распространённые растения в России. Она тосковала по веточкам с серёжками, как если б слизывала с них капельки дождя всё своё такое замечательное и любимое детство. А у них в Городе вдоль улиц росла только акация, от запаха которой у Аделаиды раскалывалась голова, а босоногие соседские дети во дворе с удовольствием ели бело-жёлтые цветы.

Приближалась Олимпиада. Вся страна считала дни до её открытия. По всем каналам и республиканского и центрального телевидения вещали только о ней. Показывали, как тренируются наши сборные и брали интервью у спортсменов. Адель всё ждала, когда покажут олимпийскую сборную по плаванию. Сёма уже несколько лет был в Олимпийском резерве СССР, а теперь, когда официально вошёл в «десятку союза», день и ночь готовился к самым крупным соревнованиям на планете. Дома он теперь вообще не появлялся, только звонил иногда. Хоть Сёма и объяснил сестре популярно, что его жизнь – это его жизнь и Аделаиде нет в ней места, но это был её брат, и ей, конечно же, страстно хотелось увидеть его по телевизору. И чтоб весь Город увидел. Даже не потому, что в Городе все знали, что она – Сёмына сестра, вот самой очень хотелось! Вот сидит она перед их домашним чёрно-белым «Горизонтом» на космических ножках, а там на экране Семён рассекает в фирменных плавках «Арена»!

До этого из их республики ездили в составе сборной по плаванию на Олимпиаду в Монреаль два человека – Омельченко и Кушпилёв. Их фотографии висели во всех спорткомплексах рядом с их тренерами. Они были гордостью республики, и народ знал своих героев в лицо. В истории Города не было ни одного участника Олимпиады. Если кому сказать, так никто и не поверит, что можно попасть на Олимпиаду из их задрипанного маленького городка, где никогда не было даже тренажёров. Были длинные, тонкие резинки, которые стоили в аптеке сорок пять копеек пара. Их все покупали и нарезали себе для рогаток. Были верёвки, протянутые через блок с регулироемой натяжкой, заканчивающиеся двумя фанерками. Фанерки надеваешь на кисти и регулируешь в блоке натяжку. Стоя полусогнувшись, можно с меньшим или большим усилием эту верёвку вытягивать то правой, то левой рукой. Вот и вся Олимпийская база Города. И вот теперь все вокруг знали, что сын простого преподавателя физкультуры в школе – Василия Ильича – Семён Лазариди будет представлять Советский Союз на Олимпийских играх! Адель всей поверхностью кожи чувствовала вокруг себя брожение. Ловила взгляды, то любопытные, то косые, то восторженные, то завистливые. Она понимала, что интерес к ней самой утроился, удесятерился, и всё потому, что республика отправляла на Олимпиаду своего спортсмена. О нём говорили, о нём писали в газетах, его имя произносили как давнего знакомого совершенно чужие люди. Точно так же как Омельченко и Кушпилёва.

Папа ходил страшно гордый в приподнятом расположении духа, но бесед о своём сыне и его членстве в сборной не вёл. Казалось – чувства его распирают, но он стесняется их показать, то ли боясь, что ему кто-то скажет, как он любил сам говорить: «Нэ хвастайса!», то ли боясь сглазить. Но было видно, что в его жизни что-то происходит, хотя он всеми силами и пытался это скрыть.

Только мама делала вид, что ей нет никакого дела ни до ваших сборных, ни до дурацких Олимпийских Игр. «Всё, что происходит вокруг – это несерьёзно. Я снисхожу до выслушивания комплиментов в адрес моего сына. Да, он неплохо плавает, но это не даёт вам право считать его вашим спортсменом! „Спортсмен“ – это тупой неудачник, который ничего не добился и поэтому пытается воспользоваться последним шансом – продемонстрировать свои мускулы. А кому нужны эти мускулы, если головы нет на плечах?! Вот, в „Кабачке 13 стульев“ все видели пана Спортсмена? Во-о-о! Что, моего сына так и будут потом дразнить: „Пан Спортсмен! Пан Спортсмен!“. Мой сын будет инженером. Или врачом. Он будет интеллигентным, образованным человеком, который умеет себя „держать“, с которым есть о чём поговорить. Как вы все хорошо устроились! Мой сын, я в него столько вкладывала, а вы пользуетесь чужой вещью. Интересно, а чего вы своих сыновей не гоняете?! Аа-а-а… своих жалко! Мальчик работает на вас не покладая рук! Ну, ладно, пока пользуйтесь! Конечно, если вы сильно попросите, я наверное отпущу его на Олимпийские Игры.» Когда маму кто-то из знакомых останавливал на улице и начинал поздравлять, она, снисходительно улыбаясь, делала брезгливую гримаску и, переходя на доверительный тон, как бы открывала душу:

– Ой, знаешь, меня это соверше-е-ено не интересует! Пусть немного подрыгает ногами, что я могу сделать, если ему нравится купаться? Главное, он по математике в школе очень хорошо идёт. Вот его же месяцами не бывает, он приезжает и Глеб Панфилович говорит – оо-очень хорошо идёт, представляете?!

В то же время – ей льстило такое внимание. Она гордо рассекала по двору и улице, зная, что на неё смотрят и за спиной перешёптываются:

– С кем это ты поздоровалась?

– Это же её сын Семён Лазариди в сборную Союза попал и едет на Олимпийские игры!

Раза два к ним домой приезжали тренеры из Большого Города. Они о чём-то говорили в столовой, но о чём, Адель не слышала.

Мама была очень недовольна! Приезжали, сидели. Во-первых, она их не знает, во вторых – Аделаида за стенкой сейчас явно не уроками занимается: или прислушивается к их разговорам, или читает постороннюю книгу.

На несколько дней приехал Сёма. Адель слышала, как он задумчиво говорил отцу:

Наверное, для нас зафрахтуют отдельный самолёт. Из республики много спортсменов вошло в Сборную Союза. Там штангистов много, борцов…

Ну-у-у, нэ знау, – уклончиво ответил папа.

Сёма улетел. Его, как обычно, никто не провожал.

Адель сидела в своей комнате и в сотый раз читала о млекопитающих в учебнике «Зоология» за шестой класс, когда вошла мама:

Когда Сёмочка прилетит из Ташкента, напомни мне, чтоб я отвела его в парикмахерскую, а то с такими волосами ходит – смотреть страшно!

«Из Ташкента»?! Какого «Ташкента»?! Мам, ты что-то путаешь?! Какой «Ташкент»?! Они же должны лететь на Олимпийские игры!

Ни на какие игры он не улетает! Тоже мне – пришли и в открытую мне заявили: если мы хотим, чтобы наш сын попал в Сборную Союза, надо «им» дать взятку! Деньги попросили, представляешь?! Пользовались, пользовались ребёнком, а теперь ещё взятку просят, у них на него какие-то там «расходы»!

И ты не дала?! – Адель почувствовала, что готова прямо здесь, прямо сейчас придушить свою мать, разодрать ей грудь руками, вырвать сердце и зажать его в ладони, чтоб оно навсегда перестало биться. – Он же всю жизнь просидел в воде! Столько лет работы! Чемпион республики, и теперь – финал! Ты понимаешь, Олимпиада – это финал! Это – подведение итогов! Господи, ну как тебе объяснить?! Ты же всё равно ничего не понимаешь!

Всё я понимаю! Они на моём сыне заработали и имя себе сделали! Вот что я понимаю! Делать мне нечего, деньги я им буду давать! – Мама презрительно пожала плечами. – Зачем мне соревнования, чтоб что-то узнать про своего сына?! Я и так знаю, что мой сын лучше их плавает! Он вообще лучше всех! За что я взятку должна давать?! Кто не умеет плавать – пусть тот и даёт! Какой у него результат? Самый лучший! Ещё этого не хватало: им нужно, а я деньги плати! Вот, полетел в Ташкент на Игры Доброй Воли и ладно! Какая разница: и там бассейн и там бассейн!

Сёма через некоторое время вернулся из Ташкента. Мама отвела его в парикмахерскую, и Сёму коротко постригли. Всё шло, как обычно, по расписанному сценарию. Хотя уроков уже не было, мама с папой пока ходили в школу, потому что у них были педсоветы, составление планов и ещё чего-то. Сёма снова исчез в неизвестном направлении. Адель готовилась к вступительным экзаменам в институт. «Нови год какой празник?! Када хачу – тада празник!»

Олимпиада цвела на экране телевизора всеми возможными чёрно-белыми красками… Адель под стоны и ежедневные «умирания» мамы ухитрилась посмотреть только открытие Олимпиады. Соревнования же посмотреть не удалось. Только по утрам немного, когда у мамы с папой бывал очередной «педсовет». Правда, программу «Время» в доме продолжали уважать несколько больше других программ, папа неизменно, каждый Божий день очень внимательно прослушивал «погоду на завтра», как будто был или геологом, или главным агрономом страны. Именно из этой программы Адель и узнавала об очередном восхождении на пьедестал кого-нибудь из Советской команды. Дни Олимпийских Игр почему-то были для неё какими-то тяжёлыми, словно в ожидании чего-то нехорошего.

Это «нехорошее» имело реальный облик и представлялось ей свинцовой тучей, похожей именно на ту, что закрыла небо, когда она ехала домой из Большого Города после концерта. Сперва задул ветер и начался ураган. Ливень был такой силы, что «дворники» старенького красного «Икаруса» не успевали расчищать воду на стёклах и водитель ничего не видел. С гор стали спускаться селевые потоки, но останавливаться было нельзя, потому что тогда автобус смыло бы в пропасть. «Самое ужасное, – думала потом Адель, – что всё это происходило на участке пути, который лежит мимо кладбища, где похоронен деда. Может быть, там размыло могилы? Или сорвало ограду?» Мама с папой давно не ездили туда посмотреть. Только первые два года, а потом перестали. Мама говорила, что ей «трудно». А сама Адель одна не могла – там очень безлюдно и очень страшно!.. «Нехорошее» должно было произойти то ли с ней, то ли просто должно было произойти.

Адель было душно в квартире, казалось, стены давят её со всех сторон. Так, наверное, человек чувствует себя в склепе. Она постоянно ощущала за спиной присутствие кого-то постороннего, словно была в доме не одна. Адель бестолку шаталась из комнаты в комнату, не способная сосредоточиться. Иногда она доставала из-под газеты, выстилающей ящик письменного стола, совершенно пожелтевшие и ободранные стихи, которые ей подарил Фрукт, но они оказались песнями. Она их знала наизусть, но ей нравилось читать, потому что в тексте были совершенно невозможные знаки препинания, которые не мог бы передать ни один голос, кроме автора. Она доставала розу, засушенную между страниц «Новейшей истории», за что в своё время была жестоко наказана. Мама по своей наивности посчитала, что роза – подарок какого-то «ухажёра», и что Аделаида, мало того, что благосклонно принимает его ухаживания, так ещё и испортила учебник.

Ты не понимаешь! – Кричала тогда мама, – Ты – отвратительная мещанка! Это они сушили цветочки на память и писали в альбомы друг другу всякие глупости: Алая роза упала на грудь Милая Маня меня не забудь!

Моя дочь как настоящая уличная, принимает ухаживания непонятно кого, кого не принимали у меня в доме, и портит учебники! Ты чудовище, Аделаида, чудовище! Посмотри, что ты со мной делаешь, а-а-а!

«Она издевается надо мной, эта сука, – молча думала Аделаида, закусив до крови костяшки на руке, – ничего не видит, или не желает ничего видеть?! Неужели она действительно допускает мысль, что мне какой-то, даже самый захудалый ухажёр может подарить цветок?! Мне, у которой юбки в ширину гораздо больше, чем в длину; которая уже даже не сутулится, а медленно, но верно становится горбатой; мне, у которой на голове волосы растут плохо, зато хорошо бакенбарды и усы; мне – практически бесполому существу; мне – … так можно полдня перечислять! И если даже некий извращенец по непонятной причине взглянет на меня другими глазами, он никогда не посмеет ни подойти ко мне, ни подарить розу, хотя бы потому, что об этом мгновенно узнают все и его засмеют! А мама считает, что заботится о моём „целомудрии“! Да нет на свете такого самца, который без денег согласился бы меня пригласить в кровать!»

Пока Адель слизывала кровь с прокушенных пальцев, отвернувшись к окну, мама схватила розу с ясным намерением громко завыть и, выпучив глаза, раскрошить её прямо на пол, чтоб Адель потом подметала. На Аделаидиных глазах и прямо перед ней же на пол! Этого Адель допустить точно не могла! Она одной рукой мёртвой хваткой вцепилась матери в запястье так, что её собственные пальцы побелели, а второй молниеносно выхватила у мамы самый дорогой подарок в её жизни и неожиданно даже для самой себя, приблизившись к её уху, громко прошипела:

Не твоё собачье дело! Поняла?! Это не «поклонник»! Это не «утрата целомудрия»! Это просто роза! Прос-то ро-за! Две-ток такой! А ты – с-с-ссука, ещё раз схватишь то, что тебе не принадлежит – руки выдерну, или вообще придушу тебя в «твоём же доме»!

– Ва-силий! – застонала мама, схватившись за область сердца и повалившись на Аделаидину кровать.

– Нету твоего Василия дома! – огрызнулась Адель. – Если хочешь, вызову тебе «скорую», а нет, так мне анатомию повторять!

– Хорошо, – тихо проговорила мама, – будь по-твоему, Но имей в виду – как ты ко мне относишься, так и твоя дочь будет к тебе относиться! Это карма!

«Чего это она? – насторожилась Адель. – Она думает, что я замуж хочу, или даже уже беременная?!»

– Ты – сволочь и дрянь, – тихо и ласково продолжала тем временем вещать мама, – ты ничего не понимаешь: ни хорошего, ни плохого. У меня, пока я тебя родила, всё здоровье ушло… Я так хотела доченьку… уколы, уколы, каждый день уколы! Но я на всё была готова ради тебя! Думала, будет доченька – я жизнь ей отдам! Я буду рваться на части для неё! Ты же вот отсюда, отсюда вылезла! – мама стала хватать себя за жировую складку на животе и больно оттягивать её. Заметив, что у неё вышло обескуражить Аделаиду, мама потихонько стала входить в привычное русло: – А-а-а-а! А-а-а! – снова закричала она. – Сейчас уйдёт дыхание, я знаю! Воо-о-от! Уже уходит! Может, оно наконец, вот так в последний раз, и уйдёт! Когда имеешь, сволочь, хорошее – не ценишь! Вот не будет у тебя матери – вспомнишь меня!.. – и мама тоненько зарыдала от жалости и сочувствия к самой себе. – Ну, что такое эта проклятая роза?! Ну, что она такое, чтоб с матерью так поступать?! Разве эта проклятая роза стоила того, чтоб меня убили?! Как будто бриллиантовое ожерелье твоё тронули! И кто, спрашивается? Родная мама! И мачеха меня ненавидела, и ты только смерти моей ждёшь!

Адель как-то сразу растерялась и обмякла. Её вспышки хватило на считанные минуты. Если в первый раз, когда мама произнесла слово «мачеха», она посчитала, что ей показалось, то во второй уже не оставалось никаких сомнений. «Так, значит, всё-таки бабуля ей не мама, – с ужасом думала она, – потому мама говорит о ней „эта женщина“ и что она „погубила их семью“. Значит тогда, когда я была маленькой и догадалась сама, это было правдой. Просто мама не хотела об этом говорить, чтоб меня не расстраивать!»

Теперь Аделаиде многое стало понятно! Стало понятно, что бабуля – мамина мачеха. Ой! Какое страшное слово… Настоящая бабушка, скорее всего, умерла, а деда женился на бабуле. Она, видно, как все мачехи, маму мучила, поэтому папа любит повторять:

– Наша мама балная! У нэво знаешь какое страшное дэтства била?!

– Хотя, почему бабуля «страшная»? С ней всегда, всегда было так замечательно! Тогда – почему маме было плохо? Что она ей такого делала, а меня так любила?

Мама тем временем, передохнув немного и набравшись сил, видно, на этот раз приняла решение вылить всё:

– Моя мать меня бросила когда мне было три года! Бросила меня и ушла к другому мужчине! Чтоб ей счастья век не видеть! Чтоб она сдохла прямо сейчас там где есть! Так она, сволочь, ещё там четверых детей наплодила! Меня бросила, а там новых наплодила, свиноматка проклятая! Чтоб её кости собаки растащили!

– Так бабушка жива… Она бросила своего ребёнка… Она бросила маму ради какого-то мужчины?! Оставила трёхлетнюю дочь мужу и убежала?! – Адель была в шоке, – значит, ради своего счастья женщина уходит из семьи?! Это что за ужас?! Надо быть совсем бессердечной и бессовестной, наглой эгоисткой, чтоб сделать такое! Деда потом снова женился, и мачеха, то есть бабуля, растила маму…

– Мой папа! Как он всю жизнь страдал! – продолжала причитать мама. Сегодня она, видно, решила, что пришло время раскрыть все карты, несмотря на то, что был конец учебного года и она «отвлекала» Адель от подготовки к экзаменам. – Вечно все у него что-то просили! Он старался со всеми быть хорошим, старался никому не отказывать. Как он за собой следил, ухаживал, всегда был таким холёным, красивым…

– Все женщины по нему с ума сходили! – мама даже не останавливалась, чтоб набрать воздуха. Всё это она произнесла на одном дыхании. – Когда эта проститутка меня бросила и ушла из дому, всю жизнь на меня положил. Как домой придёт, кушать не сядет, не переоденется, сразу бежит ко мне, обнимет, обязательно что-то для меня в руках держит! А его жена от злости умирала! «Зачем ей опять кукла, если у неё уже есть? Зачем ей то, зачем ей это?!» Он обнимет меня, а она лезет: «Оо-ой! Давно не виделись! Ой!» Кто тебя, дрянь, спрашивает?! Что ты родному отцу дочь обнять не даёшь?! А как от моего папы всегда пахло! Самыми хорошими одеколонами и дорогим табаком. А как я любила этот запах! – мама, совершенно забыв об «ушедшем дыхании», говорила уже совершенно ровным голосом, как человек, вдарившийся в воспоминания. – Тебе, уличной неблагодарной шалаве не понять – какое это счастье настоящая, полная семья, – обернулась она к Адель, – чтоб я ослепла и никогда твою мерзкую рожу больше не видела! Засратая сухая роза ей нужна! Тьфу на тебя! – и мама плюнула ей в лицо.

Адель пыталась переварить новую информацию, но никак не могла; хотела ухватить какую-то мысль, но та ей не давалась, выскальзывала, уплывала и терялась в мутной воде памяти. Что ещё?! Ведь ещё что-то… тут не достаёт какого то звена… А, может… может тогда, очень-очень давно, ночью на пляже, когда ей деда показывал Большую Медведицу и обещал раскрыть тайну, может, он как раз про это хотел рассказать?! Да! Скорее всего, про это! – Адель уже обессилела от неожиданной вспышки своего гнева, от обрушившихся на неё загадок и разгадок. Она себя чувствовала совершенно раздавленной. Только почему все это так долго скрывали?! Почему деда не рассказал? Может, он побоялся, что я перестану бабулю любить, потому что она мамина мачеха? Но как это может быть? Бабуля меня никогда в жизни не обижала! Я не могу вспомнить ничего плохого! Наоборот, мне всегда с ней было хорошо, даже когда она на меня ругалась и смешно называла «дрянь с пылью»! Какая мне разница – мама она ей или мачеха?! И потом, может, маме самой казалось, что бабуля плохая или излишне к ней строга, потому что она – неродная мама. Может, если б так поступала её родная мама, всё бы было нормально?»

Резко зазвонил телефон. Адель, ничего не соображая, подняла трубку. Кто-то ошибся номером. Но этот звонок вернул её к действительности.

Мама в столовой больше не плакала.

Господи! – Взмолилась Адель. – Господи! Ну, почему всё так?! Почему она должна была хватать мою розу, зачем всё это?! Маме действительно жилось несладко, всем же хочется настоящую маму, чтоб обнять, чтоб приласкаться. А тут ещё я разоралась! Я же её так люблю! Я правда люблю её больше всех на свете! Только она… она как будто вся замурованная в консервной банке и я не могу до неё ни достучаться, ни докричаться… Господи! За что это всё?!» – Адель стало так жалко маму, так грустно и так стыдно, что она заплакала. Только тихо и про себя. Она решила попросить прощения и помириться. Совесть рвала её на части.

Мама лежала на краешке дивана, поджав под себя ноги и прикрыв ступни отворотом ковра.

Мам! – тихо позвала Аделаида, подойдя к дивану. – Мам, ты спишь?

Сдохла твоя мама! – ответила мама, громко и с выражением, и повернулась к ней спиной.

С тех пор что-то словно надорвалось в душе Адель. Она очень маму жалела. Она перестала обижаться на неё по мелочам и дала себе слово как можно меньше лезть на рожон. Она поняла, почему папа не реагирует ни на какие мамины выпады, всегда и во всём ей уступает, всегда слушается. Просто он всю жизнь был очень сильным и здоровым, потом встретил маму, которая была очень болезненна и несчастна, полюбил её и решил превратить её жизнь в праздник. Вот оно, оказывается, как всё было! Только почему ей раньше об этом не рассказали? Она бы тоже оберегала маму с детства. Теперь она уже взрослая, и в таком возрасте трудно в себе что-то менять. Но это необходимо, как воздух. Надо научиться контролировать себя, и всё встанет на свои места, всё будет хорошо!

Роза была отвоёвана и теперь жила в коробке из-под шоколадных конфет. Адель вдыхала её горьковатый запах и ей казалось, что она не дома, а где-то там, в краю, где «светло от лампад». Прерывал мысли полуистерический вопль:

Аделаида-а-а! – и она понимала, что «светло от лампад» вовсе не там, где она готовится к вступительным экзаменам.

Очередное золото нашей стране принесла сборная по художественной гимнастике! На пьедестал почёта… – программа «Время» подходила к концу. На первом плане, конечно, новости Олимпиады. Аделаида порадовалась «новым успехам» и спортсменов, и хлеборобов Ипатовского района Ставропольского края.

И последнее, – радостно-парадный голос диктора, вещавшего о героях труда, вдруг стал серьёзным, – сегодня скончался актёр театра и кино… много лет проработавший в Театре на Таганке… известных песен…

Аделаида внимательно вглядывалась в экран и губы диктора.

…будет похоронен на Новодевичьем кладбище…

Она всё ещё верила, что ослышалась, слишком всё нелепо и невероятно. Молодой, нормальный, вон какие стойки на руках делает. Может, однофамилец и тоже актёр?

Может, брат. Или ещё кто-нибудь из родственников. Мозг лихорадочно придумывал отговорки, он категорически отказывался воспринимать странные слова. Так бывает, когда у тебя вытаскивают из кармана кошелёк. Хоть ты твёрдо знаешь, что клал его именно в этот карман, начинаешь шарить в других: «Может, переложил и забыл?» – тщательно ковыряешься в сумке. И нет ощущения потери, только удивление, растерянность и почти уверенность, что просто плохо смотришь! И снова идёшь по кругу, по нескольку раз засовывая руку в злополучный карман и высовывая её, словно стараешься проснуться, потому как сейчас, секундочку терпения, и всё образуется!

Он не вернётся. Как не вернётся вчерашняя радуга. Как испарится утренний дождь. Как не придёт тот, кто ушёл навсегда.

«…похоронен на Новодевичьем кладбище»…

Вот на весь телевизионный экран фотография в обнимку с гитарой… Короткий-короткий чуб… Как он ей показался на концерте тёмно-каштановым, почти рыжим? И снова, словно в далёком детстве, когда хоронили деду и казалось, что земля ушла из-под ног, будет ужасный гроб, закрытое до груди белым покрывалом тело поэта и море цветов… Город будет одновременно радоваться, чествуя новых чемпионов Олимпийских игр, и скорбеть о невозможной, невосполнимой потере. Адель бы многое отдала, чтоб проститься с тем, кто был для неё путеводной звездой! Но нет! Она живёт слишком далеко, в Городе, где на каждого мирного жителя приходится по три зека, два вольнохожденца, несколько сотен на «прикреплении» к химзаводу, где балом правят насилие и произвол, где всё лживо до мозга костей и отгорожено от мира колючей проволокой:

«Двери настежь у вас, а душа взаперти.

Кто хозяином здесь? – напоил бы вином»

А в ответ мне: «Видать был ты долго в пути —

И людей позабыл, – мы всегда так живём!

Траву кушаем,

Век – на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели,

Да ещё вином Много тешились —

Разоряли дом,

Дрались, вешались».

Всё кончено. Как жить дальше?.. Деда навсегда остался в маленькой комнате с выпуклыми решётками на окнах. Фрукта Родина отправила выполнять интернациональный долг в Афгане! Фрукт, блин, еврей! Какого хрена ему там делать?! У Владимира Ивановича без меня забот хватает. Да и невозможно к нему заявляться просто так. Высоцкий… Высоцкий… Высоцкий… Он тоже ушёл от меня. Зато оставил мне всего себя, свой голос, и желание иметь чистую, как пение ангела, совесть. А у меня всегда будет та единственная на свете роза, которую он подарил… И что теперь? Показать маме его стихи, или ещё лучше – поставить на старенький «Аккорд» с круглыми ручками голубую плёнку, вырезанную из журнала «Кругозор» с его привередливыми конями? Так папа прибежит и скажет:

Тиши! Тиши сдэлаи! – и буква «т» у него будет с придыханием, как если б он сам себе выдавливал верхние зубы.

Начало июля выдалось очень жарким. За короткую ночь земля совсем не остывала, и Адель, не успев закрыть глаза, снова встречала душное, знойное утро, вновь и вновь опускавшееся на землю. Казалось, что солнце встаёт вовсе не рассветное, а сразу полуденное, раскалённое и вязкое.

Мама с папой выбрали для Адель город, в котором она должна была «поступать». Им нравилось, что папа сам когда-то там учился. Папа в середине июля улетел первым, чтоб, как ей объяснили, «снять квартиру». Аделаиду он должен был встречать в аэропорту через три дня. Она набрала с собой две огромные сумки книг и одну паршивенькую со сменной одеждой.

Смотри, сказала мама, – не вздумай попереться на экзамен в выпускном платье! Оно очень нарядное и экзаменаторы могут подумать, что ты из богатой и обеспеченной семьи и захотят получить взятку. А у меня нет денег на взятки. Они возьмут и специально поставят тебе «четыре». Оденься в самое простое, поняла?

Конечно, Адель как всегда всё поняла.

Мама её в аэропорт не провожала. Адель села в автобусе возле окна и с удовольствием наблюдала за сменами пейзажей. Ей всё казалось безумно торжественным. Казалось, что все знают, куда она летит и зачем. Как бы внутренне ей улыбаются, желают хорошего полёта, да и вообще – счастья!

И одной в аэропорту вовсе не было скучно. Очень даже интересно. Она себя чувствовала собранной, совершенно взрослой, самостоятельной, серьёзной и очень ответственной. Купила себе газету «Правда», показала паспорт, билет, взвесила багаж.

Самолёт вылетел вовремя, и Адель в маленьком салоне «Як-40», поудобней умостившись, старалась показать всем, какая она сосредоточенная и с каким интересом читает газету. Когда самолёт зашёл на посадку и вынырнул из белых облаков, бескрайние пшеничные поля, разделённые тонкими зелёными лесополосами, так восхитили Адель, что её захлестнуло, затопило внезапное ощущение бескрайней свободы. «За бортом! За бортом!» – запели в голове слова, которыми мама её пугала. А ведь до чего красиво, прохладно и замечательно за этим самым бортом! Могла бы, так вообще вылезла сейчас из этого самолёта, как в фильме «Экипаж», чтоб потрогать облака, или ещё лучше – насобирать их в наволочку!

Наш самолёт через несколько минут произведёт посадку в аэропорту города С.! – словно угадав её мысли, пропела в микрофон хорошенькая стюардесса. – Температура в аэропорту плюс двадцать пять градусов!

«Чудо! Чудо! – восхитилась Адель. – В Городе было сорок два вчера! Асфальт плавился, каблуки проваливались, горло жгло!»

Аэропорт оказался маленьким и уютным. Папа стоял за решёткой и махал ей рукой.

Автобус до города пришёл строго по расписанию, и это было очень необычно, потому что у них в Городе и расписания-то никакого никогда и нигде не было, а если б и было, то всё равно любой водитель приезжал и уезжал когда хотел.

Ещё ни один русский с ней не заговорил, а она уже любила их всех! Любила ехавшую с ними же симпатичную стюардессу, любила толстенную тётку-билетёршу с традиционной ярко-оранжевой кондукторской помадой под и над верхней губой, любила это жёлтый автобус, который нёс её навстречу совсем новой, какой-то чистой и умытой жизни.

Поля, поля, поля за окном… Бегут себе мимо, оставляя в душе ощущение праздника и простора, как на картинке учебника «Русская речь». Адельке казалось, что вместо крови в её сосудах потёк нарзан, или нет, не нарзан! Шампанское! И не течёт, а пузырится и пенится! Она пребывала в состоянии чудесной эйфории, когда бесподобным образом нравится всё: и цвета, и запахи, и звуки! И всё это золото пшеницы залито ярким, но не знойным солнцем. В открытые окна автобуса влетал свежий нежный ветерок, теребил ей волосы, и это было до упоения приятно! Её Город со всех сторон окружали горы и от тяжести воздуха казалось, что ты застрял в душном лифте. Здесь же всё было по-другому! Город медленно отпускал её!

Они доехали до автовокзала, папа взял такси.

Прие-е-ехали! – папа протянул водителю три рубля, когда такси остановилось около железной калитки. – Ти знаэш, – папа был очень радостным, – ти знаэш – иво обои дэти учаца в мединтитути! Обои!

От калитки тянулась металлическая сетка и спиралью закрученная колючая проволка наверху. Кирпичные, отсыревшие от постоянной влаги ступени вели вниз. Дальше они заканчивались. По обеим сторонам тропинки росли кустики красной смородины и лопухи.

Адель немного удивило и разочаровало, что папа выбрал для проживания на целый месяц какой-то деревенский дом в самом конце зарослей смородины с лопухами, но она уже устала от впечатлений, от обуревавших её чувств, ей очень хотелось наконец войти в свою комнату, закрыть за собой двери, переодеться и сходить в душ.

Они вошли в полутёмное помещение. Папа, сказав, что идёт за хлебом, внезапно куда-то исчез вместе с хозяином дядей Петей.

Вот твоя койка, – сказала хозяйка дома, указав Адель на стоящую в центре проходной комнаты железную кровать с никелированным шариками на перекладине и пирамидой огромных подушек. Они стояли одна на другой: в основании лежала огромная на полкровати, потом меньше, меньше и в самом конце маленькая квадратная подушечка.

Адель с удивлением огляделась по сторонам. Никакой «её» комнаты или даже «её с папой», очевидно, не будет! Она должна почивать по центру столовой, вокруг неё будут обедать и сновать чужие люди, хозяева квартиры и их взрослые дети.

А куда днём подушки класть? – спросила Адель, всё ещё не веря, что такое возможно.

Чё их днём дожить? – с ударением на «о» не поняла хозяйка.

Ну, мало ли! Прилечь там, отдохнуть…

Чё тебе днём лежать?! – добродушно рассмеялась она. – Ты, наверное, всё время лежишь, от того такая жирная! Тебе наоборот ходить надо побольше! Ага, как тебя зовут?

Адель! – Аделаида решила сказать «Адель», потому что поняла: «Аделаида» для тётеньки будет звучать вроде «мутированной в свете бетаактивного излучения мультидорзальной железы инфицированного аксалотля».

Ага! Мы будем тебя звать «Аня».

«Боже! Оказывается, даже Адель сложно. Ну, хрен с ним! Побуду „Аней“, пока не поступлю и не переселюсь в „общагу“».

…Меня зови тётя Зина. Так вот, Аня, на кровати не сиди, а то сетка проваливается. Хорошо?

Да… хорошо… – Адель поставила сумки на пол, – скажите, пожалуйста, тётя Зина, где ванная? Мне бы с дороги хотелось принять душ, или если нет воды – то просто освежиться.

Какой «душ»?! – тётя Зина искренне удивилась. – Душ, милочка, в бане. Баня на Мира есть, на Власова. Там в четверг выходной. А умыться – та воо-он он, рукомойник, из окна видать, висит на сливе, видишь?

Адель, не веря пока в своё очередное счастье, проследовала взглядом туда, куда указывал заскорузлый перст тёти Зины. Там действительно на дощечке, прибитой к стволу, висел серебристый рукомойник с гвоздём посередине. Точно такой, как она видела в домах, когда ей было шесть лет и они вчетвером с Сёмой ездили с папой и мамой отдыхать на море. Точно так же под ним стояло ведро с мыльной водой и кружили осы.

А вона и туалет, до конца тропинки и направо, – продолжала тётя Зина.

Светлые формы этого чуда архитектуры, созданные гением дизайна, Аделаиде

тоже показались знакомыми. Уже зная чудеснейшую планировку такого рода построек изнутри, ознакамливаться с ним ближе у Адель не возникло никакого желания.

«Нормально, – с тоской вспоминала она, – двенадцати лет как не бывало! Только тогда была дачная деревня без претензий, а тут вроде как город – областной центр с Мединститутом посередине! Вот так, расставляя ноги, фыркая, мыться под рукомойником, постоянно шевеля этот гвоздик? Интересно, что бы сказала мама при виде этих удобств во дворе, которых, впрочем, и вовсе нет? Как её понятия о принадлежности их семьи к „элите“, и уверенность, что её дочь „выше всего этого“? Интересно всё-таки: как можно плескаться в рукомойнике и, гоняя мух, ходить до ветру в деревянный нужник, где говна по самую дырку в полу, и при этом „блестеть“ и „быть выше“»?!

«Лучше б я в аэропорту в туалет сходила! – с тоской подумала она. – Всё ж на один раз бы меньше вышло!»

Ты вот чё, Ань, не стесняйся, располагайся как тебе надо, вещи в шифоньер повесь, а я пойду кролей покормлю. Ежели чё надо, зови! Ага?

Ага!

Добрая тётя Зина пошла вглубь сада, дёргая по дороге молочай из-под смородины и собирая его в высокий букет для кроликов. Глядя на неё, было так странно думать, что вот она в резиновых калошах на босу ногу лузгает семечки и «идёт кормить кролей», а дети её тем временем настоящие студенты и учатся всё в том же Мединституте, в который так мощно готовилась Аделаида. И невозможно было представить, что они вставали в шесть утра для «повторений пройденного», или тётя Зина платила за их репетиторов. Она, поди, и слова-то такого не знала! Тогда каким же образом это всё происходит?! Неужели дядя Петя, их папа, у которого весь смысл жизни – сгонять «на бочку» за пивом, тоже ходил в школу выписывать из журнала оценки и «разговаривать» с учителями? Тогда зачем это всё в её семье?! К чему это маниакальное, доходящее до истеричного исступления желание «быть лучше всех»?! А что самое вероятное – дети тёти Зины – студенты, а Аделаида, которая «должна быть ведущей», ещё не известно поступит или нет!

Интересно, что бы мама сказала про тётю Зину? Как бы она ей понравилась?

В доме было прохладно и пахло сыростью.

Вскоре вернулся папа с хлебом и килограммом помидор:

– Давай сдэлаем салат, и будэм обедат, – сказал он. Они сделали салат и пообедали.

Как ни странно, снятый ими «угол» оказался самым центром города. Площадь Ленина была в ста метрах от ворот с колючей проволокой. Там же была и Ленинская библиотека и Дом Книги. С площади Ленина открывался вид на новый широкоформатный кинотеатр «Экран» и перед ним пятачок с фонтанами. На этом пятачке собирались жители, молодые мамаши с детьми в таких мини-юбках, от вида которых у Адель дух захватывало; дамы бальзаковского возраста, с явно выбеленными волосами, накрашенные и напудренные; молодые люди с бутылками пива в руках. Дети бегали по бортику фонтана, брызгались водой, сами выстраивались по одному в очередь за мороженым. Их мамаши читали книги или журналы. Некоторые дамы по две, или три даже не пытались скрыть, что они не спешат по делам, а просто дефилируют, то есть без всякого смысла гуляют. На них вместо чёрных в пол юбок были яркие сарафаны, чуть прикрывающие колени, и довольно вызывающие крупные бусы. Не тоненькая, незаметная, как принято у них в Городе, золотая или серебряная цепочка, которую не снимают, даже когда купаются. Висит и висит себе всю жизнь. А у этих большие, привлекающие к своей груди внимание, бусы. Но, что самое интересное, никто ни на кого не обращал внимания! Ни мужчины на женщин, ни женщины на мужчин. Каждый отдыхал в своё удовольствие и сам по себе! Никто не оборачивался, не увязывался хвостом до самого дома; не смеялся громко, тыча пальцем в лицо; не смотрел презрительно; ничего не говорил вслед, даже если всем было понятно, что эта женщина собралась совершенно не по делам, а просто свободно отдыхает! Да не с детьми и свекровью, а с подругой или вообще одна! Люди рассаживались по лавочкам, одни уходили, другие приходили. Они разговаривали. Женщины, совершенно не смущаясь, будто они и не женщины вовсе, громко смеялись, показывая золотые зубы и совершенно не прикрывая ладошкой рот. Всё это было настолько необычно, что Адель давно не помнила ни о рукомойнике, ни о плесени на стенах, ни о тёте Зине, которая хранила свои дедероновые чулки под её матрасом. Каждое утро тётя Зина подходила к Аделаидиной кровати, приподнимала угол матраса и выбирала из вороха чулок пару, чтоб подходила по цвету. Вечером она их скручивала бубликом с ноги и снова клала на то же место.

Адель смотрела вокруг ошалелыми глазами, не в состоянии переварить все катаклизмы нового мира, который перевернулся с ног на голову. Оказывается, всё, чему учила и всё, что говорила мама, всё, чем жил, чтил Город – полная ерунда, придуманная кем-то, чтоб появился смысл жизни, чтоб было чем заняться. Вот спросят у какой-нибудь девицы:

Какой у тебя смысл жизни?

А она отвечает:

Я занимаюсь тем, что храню своё целомудрие, чтоб удачно выйти замуж!

Во! Уже на ровном месте и занятие нашлось!

Глава 17

Хозяйка тётя Зина и её муж каждое утро уходили на работу. Дети их вскоре уехали в студотряд, поэтому Адель с папой до шести вечера бывали одни. Вечером, когда хозяева возвращались домой, и дядя Петя, ритмично позвякивая пивными бутылками, бодренько спускался по кирпичным ступенькам к дому, она брала книги, и они с папой поднимались на пятачок к фонтану перед кинотеатром «Экран». Адель делала вид, что внимательно читает, папа смотрел по сторонам. Жизнь вне дома и без хронических маминых замечаний, советов и воспитательных мероприятий постепенно налаживалась. Папа перестал говорить «Не сутулса!», даже вообще ни разу не сказал, регулярно носил помидоры и совершенно один «хадыл погуляця» (шёл прогуляться). Пока Аделаида корпела над книгами, он сам себя развлекал: то сажал на кроля осу и тот потом метался по клетке, а тётя Зина думала, что у кроля бешенство; то в железную бочку с удобрениями бросил дрожжи и навоз потом лез из-под крышки, сбрасывая гнёт, и торчал из щелей. Всё это зловонное мессиво пузырилось и булькало. Ой, да мало ли чем папа развлекал себя! Вообще всё оказалось не так уж плохо. К рукомойнику Адель скоро привыкла, ей даже нравилось теребить его за большой гвоздик и поливаться холодной водой. Когда хозяев не было дома, необходимость добежать прямо до самого туалета вообще не стояла. Вполне можно было пристроиться на какой-нибудь грядке с огурцами, или между кустами смородины. Адель, несмотря на жизненные коллизии, связанные с изменением образа и условий жизни, с подготовкой к вступительным экзаменам засыпала и просыпалась в состоянии хмельного блаженства. Эти узенькие, чистенькие улочки с высаженными вдоль них берёзами, эти благоухающие клумбы свежих цветов приводили её в неописуемый восторг. Даже единственная в городе церковь с бело-голубым куполом и целой армией нищих вызывала в ней умиление. А однажды даже захотелось войти внутрь и посмотреть, что они там делают. Она жила и наслаждалась каждым новым днём, начинавшимся с выбора чулок тётей Зиной и заканчивавшимся посещением перед сном общественного «удобства» в конце огорода, после которого никто и не думал мыть ноги. Она только ради того, чтоб «выйти в город», постоянно ходила в «Дом книги» то за ручкой, то за тетрадкой, то в гастроном за молоком. Она выпила столько молока, что, наверное, можно было заполнить весь их плавательный бассейн напротив дома. От одной только мысли, что она действительно поступит и останется в этом городе на несколько лет, становилось внутри щекотно, и сладко сосало под ложечкой. Как бы невзначай Адель обнаружила, что даже не помнит, когда у неё в последний раз болела голова, и что самое страшное – она… она совершенно, ну ни капельки не скучала по маме! Да, ей немножко хотелось домой к своим книжкам, своему виду из окна, хотелось потому, что дома была ванна, раковина, у неё в гардеробе висели её коричневые штаны, была её швейная машинка «Подольск», но вот увидеть маму… Это было очень странно, некрасиво и непорядочно. Да, именно так! Она реально не хотела её видеть!

Адель сдала документы на лечебный факультет и списала с доски объявлений расписание экзаменов. Конкурс считался небольшим – всего четыре человека на место. Тем не менее, чем дольше она ходила на подготовительные занятия при институте, тем больше в её душу вкрадывалось сомнение о правильности выбора города, который она должна была осчастливить своим пребыванием.

Это был небольшой Краевой центр, где всё руководство Края было давно и тесно знакомо друг с другом не хуже, чем тётя Тина из их двора с родственниками свой новой невестки. Мединститут считался самым престижным вузом в городе, поэтому был давней вотчиной детей Краевого руководства. Она не раз и не два слышала, как разговаривали другие абитуриенты, давно знакомые друг с другом то по пионерским лагерям «Орлёнок» и «Артек», то по школе, то по комсомольским слётам:

– У тебя аттестат сколько баллов?

– У меня «золотая медаль»!

С «золотой медалью» сдавали только один экзамен. Если получаешь «высший балл» – ты зачислен, нет – просто сдаёшь дальше.

– У меня пятибалльный аттестат!

– Я по брони!

– Я с подготовительного отделения!

– У меня лимит после армии.

– У него родители оба в институте работают.

– Его папа проректор.

– Её бабушка – основательница стоматологического факультета в институте.

– Его родители – врачи и оба этот институт закончили.

– Её родители работают в райкоме.

У мальчиков свой конкурс. Они почти все пройдут!

А ещё спрашивали, есть ли прописка? Если была прописка в этом Краевом центре или по Краю, то, конечно, предпочтение отдавалось абитуриентам, которые по окончанию учёбы вернуться врачами в родной колхоз. На оставшиеся после «по брони», «по направлению», «с медалью» места зачислялись поступающие с местной пропиской.

«Кому я тут нужна?! – с горечью понимала Адель, глядя на нарядных, стройных девушек с распущенными по плечам русыми волосами. – Ни прописки у меня, ни лимита, ни папы – профессора, ни мамы – врача, ни „золотой медали“! Но мама говорит, что я „обязана быть лучше всех!“ „Ты должна быть ведущая“! „Ты должна быть блестящая!“». «Вот и блести теперь себе сколько влезет, как засохшая сопля на горячем бетоне на фоне всех этих красавиц!» – сострил внутренний голос, и, не дожидаясь ответа, отключился.

Однако самым большим испытанием оказались вовсе не вступительные экзамены, до них ещё надо было дожить, а медосмотр перед ними. Все, все, все, кто сдавал документы в институт, должен был пройти медосмотр. Впускали в учебную комнату на кафедре физкультуры по двенадцать человек. Осматривали в одних трусах, так сказать, внешние данные мальчиков, потом девочек. Потом опять мальчиков, и опять девочек.

В раздевалке стройные, загорелые девчонки, все как с конкурса красоты, старались делать вид, что каждая занята только собой. У них не было волос ни на руках, ни на ногах. Только золотистый пух и бронзовая, гладкая кожа. Тем не менее, Аделаида ловила на себе косые и как бы «случайные» взгляды. Она совершенно не обижалась, потому как и за всю жизнь успела к ним привыкнуть и понимала, что они скорее всего никогда не видели такой длиной и дурацкой юбки, как у неё, и уж тем более такого, как под этой длинной юбкой. Они, все двенадцать девушек, вместе вошли в «учебку». Медкомиссия, состоявшая из преподавателей и врачей обоего пола, долго и внимательно рассматривала каждую, о чём-то перешёптываясь между собой, предлагала девчонкам поднять высоко руки, нагнуться, не сгибая колен, и достать ладонями до пола, чтоб убедиться в «подвижности их суставов». Тут уж был разгул зрелищ! От Адель взгляд не могла оторвать не только медкомиссия! Девчонки, совершенно забыв о том, что они тоже голые, с живейшим любопытством вперивались в неё взглядами, забывая о приличиях. Странно, что никого не позвали с соседней кафедры, благо рядом их было несколько! Адель же, ничего не видя от стыда и напряжения, показывая поистине чудеса циркового искусства и гибкости, достала головой до колен и вообще чуть не грохнулась на прямой шпагат. Она выскочила с медкомиссии первая, и потом ей всё время казалось, что на вступительных экзаменах все смотрят на неё и перемигиваются.

На первом же экзамене по биологии она получила «три». Как раз биологию Адель и знала лучше других предметов. Они с папой в тот же вечер с «переговорного пункта» позвонили домой маме из пропахшей потом кабинки с телефонным автоматом. Мама односложно отвечала: «Понятно! Понятно!» и громко дышала в трубку, что говорило о крайней степени её «разнервирования». Чего собственно маме было «понятно» Адель не знала. Если с биологией всё вышло так, то дальше можно было вообще не продолжать. Но папа даже не заикался о поездке домой, а она сама никогда бы не посмела сказать, что дальше сдавать просто не имеет смысла! И к тому же: как бы она досрочно вернулась в Город, если все знают, что вступительные экзамены заканчиваются пятнадцатого августа! Это какое ж будет для мамы позорище, даже не позорище, а гибель мировых цивилизаций, когда все решат, что она «срезалась», а вовсе не «не прошла по конкурсу»! Кому потом докажешь, что не хватило «полбалла»?!

Паступиш – не паступиш – рол нэ играет! – сказал папа. – Нэт, играет, канешна, но во-первих ти абязана паступит что би нэ стала! Во-вторих – всё равно читай! Нэ сечас, на другой год нада! Всё равно будэш паступат, пака нэ паступиш!

Было, конечно, обидно до безобразия! Если б она получила «трояк» по химии – не так неприятно, но биологию она очень любила, читала с удовольствием и заслуживала гораздо лучшей оценки! «Ничего! – старалась успокоить себя Адель. – Приеду домой, подготовлюсь получше и обязательно сдам! Конечно, всё будет хорошо! И Гадким Утёнком я тоже скоро перестану быть! Уже мало осталось!» – тут она снова вспомнила про медосмотр, и от перенесённого ужаса и стыда кровь снова прилила к её лицу. «А чего бы мне прямо сейчас и прямо здесь не сесть на диету?! Разве я действительно „вытянусь“, как обещала мама? А если не „вытянусь“, что ж мне теперь всю жизнь так жить?! Может, надо перестать есть? – её вдруг осенило. – С поступлением дела идут туго, можно сказать – очень туго. Короче – никак. Чего бы мне не заняться и чем-нибудь другим? Чем-нибудь полезным. Фрукт же сказал, что надо садиться на диету, когда сама того захочешь! Не ради кого, или чего, а только ради себя! Вот и замечательно – приеду в Город красивая, похудевшая и никто меня не узнает!» Эта мысль так обрадовала Адель, что она почти не переживала по-поводу следующей «тройки» уже по физике. Звонить маме, чтоб опять слышать в трубке её перемежающееся с сопением «Поняно! Понятно!» она не пошла, сказала, что у неё болит голова, и папа сходил один. Вернулся он с лицом, какое бывает у клиента с удалёнными без анестезии двумя зубами одномоментно. Да и папин военизированный марш-бросок за место под солнцем, к сожалению, подходил к концу. Оставались вполне реальные десять дней, за которые можно было если не поступить в Мединститут, то хотя бы похудеть, пока рядом нет мамы!

В тот же день Адель взвесилась за одиннадцать копеек на докторских весах с гирьками прямо у входа в парк. В очередной раз подивившись на чудеса в решете, она с восторгом взяла четыре копейки сдачи двумя чёрными «двухкопеечными», о существовании которых никогда не подозревала. У них в Городе самой мелкой монеткой были медные пять копеек, и в магазинах все цены округлялись до пятёрки, или нуля, то есть – двадцать две копейки – это двадцать пять, тридцать восемь – это сорок. А тут ей вернули две маленькие монетки, не делая вида «я ищу, но сдачи нет» в надежде, что клиенту надоест ждать и он уйдёт.

Сесть на диету оказалось совсем не сложно! Аделаида имела кое-какие понятия о подсчёте ежедневно потребляемых калорий. Они с папой продолжали делать горкой салаты из помидор на обед и нарезать хлеб толстыми ломтями. Зная, что папа примет в штыки её идеи, Адель решила не делать заявлений и докладов, а просто, кушая помидоры, перестать есть хлеб. Или есть, но мало. Иногда они ели в «Кулинарии». Оказывается, бывает и такое! У них бы в Городе предпочли умереть с голоду, чем войти в столовую. Общепит – это позор! «Что, в семье нет женщин, которые готовят?! И что это за семья?! Нормальная девочка, если даже она – студентка, должна готовить сама!» Хотя мужская половина Города оч-ч-чень уважала всякого рода рестораны, «хинкальные», «хашные» и надиралась там до полнейшего изнеможения. Но женщина, если она не «испорченная» или не «гулящая», порог ресторана перешагнуть просто не имеет права! Во-первых – значит, она не умеет готовить сама, раз пришла в ресторан. Во-вторых – значит, она не местная и поэтому. дело чести за ней «приударить». В-третьих – «леди» в заведении общепита может стать яблоком раздора между мужчинами! Потому что они будут «выпимши», то есть теряют контроль над собой. Как будто если они не «выпимши», то конролируют себя. Ха-ха! А так вообще может дойти и до смертоубийства!

Но здесь в «Кулинарию» за полуфабрикатами выстраивалась очередь. Никто не стеснялся покупать готовые котлеты и блинчики. Адель стала брать тарелку тушёной капусты и биточек, а вечером съедать только одно яблоко. Через несколько дней она заметила, что пояс юбки стал свободней. Это её очень обрадовало. Нет,

не просто обрадовало, а окрылило! Значит – она всё делает правильно! От восторга и предчувствия чего-то абсолютно замечательного ей захотелось вообще зашить себе рот, чтоб не есть даже тех несчастных помидоров, которые она демонстративно жевала при папе. Однако через дней пять никогда ничего не знавший и не замечающий папа, внимательно вглядываясь в её лицо, вдруг с вызовом заявил:

У тебя лицо стал вот такой! – и он всосал обе свои щеки вовнутрь.

Не-е! Тебе кажется, – равнодушно отнекнулась Аделаида.

Нэ кажеця! – папа, почему-то вспомнив, что ему доверили дочь, решил быть твёрдым. – Ты кушаэш? – стал выяснять он.

Так с тобой же и кушаю!

Значит, надо болше кушат! Кагда человек галодны, он не рабатоспасобни!

Папа очень любил это слово! Слово «работоспособность» у него было эквивалентно слову «человек» в целом. Причём, в понятие «работа» входил исключительно ручной труд, даже не механизированный. То есть мотыгой, или киркой в штольнях выбивать уголь и выкатывать его на вагонетках вручную – работа. Косить – так с пяти утра и только вручную косой или серпом. Сенокосилки папа ненавидел, и людей, пользующихся ими, считал «бездэлниками». Подъёмный кран для него тоже был извращением, потому что «если станавица в рад, можно друг другу кирпичи брасат». Когда папа случайно увидел по телевизору Арнольда Шварценеггера, он плюнул в экран со словами:

– Тфу на нэго! Он самсэм нэ работоспособен! Он у нас в калхозе даже два часа бы нэ мог работат!

Аделаида спросила:

А зачем Шварценеггеру работать в вашем колхозе, коли вы сами все оттуда сбежали, он гребёт миллионы в Голливуде только показывая своё тело?

– Вот именно! Потому тфу на нэго!

«Именно» почему, Аделаида так и не поняла: то ли потому, что Шварценеггер беззастенчиво показывает свой голый торс, то ли потому, что отказывается ехать в папину деревню, зарабатывать колхозные трудодни.

Кагда человек голодни ни мозги не работают, ничего! Может ты нэ кушала потому «три» получила?

«Да что он, опять домой бегал звонить?! – Адель разозлилась не на шутку. – Ходил, молчал, вроде как нормальный. Всё было спокойно и хорошо. Что опять произошло?» На следующий день она решила пить только кефир. Двух бутылок вполне должно было хватить.

Кефир пошёл хорошо, но ровно через час после употребления напитка живот закрутило так, что Адель поняла – ей ни до туалета не добежать, ни даже до грядки с огурцами! Еле-еле она на полусогнутых доползла до деревянного красавца. Через десять минут вроде как полегчало. Но, не успела она по тропинке пройти даже полпути, как пришлось пташкой лететь обратно. «Чего вообще мне выходить, раз такое дело?» – с тоской констатировала она, задыхаясь от вони и тщетно пытаясь разогнать мух, садящихся то на пол с огромными щелями, то на лицо.

Почти к вечеру, оставив в туалете часть собственных кишок, Аделаида вернулась в дом.

Пришёл с прогулки папа. Он заглянул в комнату и, увидев, что Аделаида сидит за столом, подперев рукой лоб, посчитал, что она «занимаэтса», не сказав ни слова, снова ушёл. Вернулись с работы дядя Петя и тётя Зина.

Сходив по нужде в теперь уже абсолютно непригодный для посещений туалет и увидев Аделаидино бледное лицо, тётя Зина всё поняла. Она заварила какой-то страшно горький отвар, но лучше стало уже через полчаса. Л назавтра Аделаида сдавала химию.

Химия, понятно, удалась ещё меньше, чем предыдущие два экзамена. Ей попала идиотская «коррозия металлов», и она кроме как ржавчину на сваях у сочинского пирса ничего не смогла припомнить. Правда, по органической химии что-то бессвязно лопотала, выказывая чудеса познаний, стараясь отличить бутан от октана, ну ей и поставили очередной «трояк»! «Где справедливость?! – страдала по дороге домой Адель. – Я так классно отвечала по биологии и тоже получила „три“. Неужели совсем не играет роли, знаешь ты предмет или нет?».

Чтоб прийти в хотя бы приличное расположение духа, Аделаида решила сходить в баню. Нет, она и до этого за месяц уже три раза искупалась, но тётя Зина ей сказала, что в общей бане есть, оказывается, какая-то парилка. «Парилка» от слова «париться». Там так жарко, что ты потеешь, и от тебя пар идёт. Так вот: приходишь в эту парилку, садишься себе на деревянные полки и потеешь. Чем выше полка – тем жарче. «На самой высокой вообще сидеть невозможно! – объяснила тётя Зина. – Зато чем больше потеешь, тем больше худеешь! Эго жир тает и течёт по тебе!» «Это ж кому невозможно?! – про себя громко возмутилась Адель. – Это мне-то невозможно?! Не знаете вы меня, дорогущая моя тётя Зина! Час минимум высижу!»

Только как узнать, что час уже прошёл? Ага, зайди гуда в часах, так они испортятся.

Адель вдруг вспомнила, что у тёти Зины в ящике кухонного стола как-то видела старые мужские часы. Они то шли, то не шли. Адель решила взять их с собой в загадочную «парную». Она завернула их в прозрачный целлофан, чтоб не испортились от пота, и нацепила себе на руку. Папа, конечно, не мог отпустить её в баню одну. Он увязался за ней, хотя и терпеть не мог купаться. Папа взял себе билетик в кабинку, а Аделаида, естественно, не раскрывая своих намерений, сказала, что ей в общей бане больше нравится.

Людей, желающих помыться, было битком. На проходной стояла толстая, очень сисястая тётка, которая пропускала вовнутрь по мере выхода искупавшихся: двое вышли – двое зашли, трое вышли – трое зашли. И не надо рассказывать, типа «мы все вместе», сисястую это не интересовало:

Женщина! – кричала она, толкая животом напиравшую на дверь тётку с волосами цвета раствора оксида марганца. – У тебя что, повылазило?! Не вишь – двоя вышли! Куда прёшь? Стой и жди своей очереди!

Ждать пришлось довольно долго. Если б не «парная», фиг бы она столько тут стояла! Нагрела бы в чайнике воду, и пока дома никого не было, помылась бы прямо в центре комнаты в алюминиевом тазу. Наконец, Аделаида вошла в раздевалку с деревянными шкафчиками. Она быстренько разделась, не оглядываясь по сторонам, и, совершенно голая, но с мужским будильником в целлофане, прикреплённом на запястье, вошла в общий зал. Что её сразу поразило, так это обилие молодых красивых тел. И все они были с длиннющими волосами, ниже пояса. У всех были тазики. Тела набирали в тазы воду, наклонялись, свешивая вперёд свои роскошные косы, и начинали их намыливать по типу белья. Они их тёрли, отжимали, полоскали, а потом закручивали и прикалывали к голове. Это было потрясающе красивое зрелище, достойное полотна самого знаменитого художника. Она искала в этих телах хоть какой-нибудь маленький недостаток и не могла его найти! Они были прекрасны, они были совершенны, как древнегреческие богини: обнажённые, покрытые мелкими капельками воды, с раскрасневшимися от удовольствия и жары лицами. «Вот и ты, Гадкий Утёнок, скоро превратишься в такого же прекрасного лебедя!» – радостно тряхнула стриженой головой Адель. Её больше не волновало, что на неё все смотрят, и она, не понятно кому улыбнувшись, решительно шагнула в ту самую «парилку».

«Нифига себе! – в парилке оказалось гораздо жарче, чем она предполагала… Голова мгновенно стала тяжёлой, а внутри носа всё пересохло. Казалось, даже слюни изо рта исчезли. – Они тут все ненормальные, что ли? Да если б мне не худеть, я б даже мимо бани гулять не пошла! Я – понятно, а все остальные чего сидят?! Они-то чего уродуются?! Ну и плевать! – гордо фыркнула Адель. – Всё равно я сейчас залезу на самый верх и просижу там ровно час!» «Не будь дурой! – внутренний голос всегда прибегал „вовремя“. Он решил воззвать к её здравому смыслу. В самые ответственные минуты он лез под руку, вселяя в неё сомненье и сумятицу. – Ты что?! Духота такая! Ты же вообще жару не переносишь!»

– Вон сидят же другие люди!

– Так ведь они привычные! Они с детства по баням ходят! Ишь, как лихо с волосами управляются, видела? А ты куда?!

– Туда! – и Аделька взгромоздилась голым задом на самую верхнюю полку.

Воздух был горячим и влажным. Он обжигал слизистую носа и дышать было невозможно. Она постаралась дышать ртом. Стало вроде как легче, но начало саднить обожжённое горло. «Сиди! – командовала она себе. – Как люди в пустыне живут? У них тоже воды нет и тоже жарко!». Ещё несколько минут прошли в страшных муках. Пот застилал глаза, и тело противно липло. Она украдкой взглянула на часы. Ужас! Прошло всего шесть минут, а голова уже раскалывается от боли! «Я сказала, сидеть! Хочешь быть как они, хочешь стать Лебедем? Сидеть!» – она чувствовала, что умирает. «Дура! У тебя низкое давление, тебе вообще нельзя париться!» – внутренний голос попытался её образумить ещё раз. «Я сказала, сидеть! Хоть сдохни!» – Адель не сдавалась. Потом ладони стали сухими. Потом свет почему-то стал красным, язык огромным, прилип к нёбу и больше не ворочался во рту. Потом всё поплыло и исчезло…

Она пришла в себя от холода. Вентилятор, белая простыня…

«Чего я тут?» – лениво, без фанатизма подумала Аделаида.

О! Очухалась? – Женщина в белом халате поправила капельницу. – Ты что ж, совсем с ума сошла? Кто ж с таким давлением парится?! Хорошо, вовремя «скорую» вызвали. Поздравляю тебя – у тебя тепловой удар!

Последним экзаменом был русский язык. Надо было в спортзале центрального комплекса Мединститута, где были расставлены парты, написать сочинение. Вот сочинение Аделаиду совсем не пугало. Ну, поступить она и так уже не поступила, всё остальное теперь делалось исключительно из любви к идее. Адель перечитывала свои работы, которые писала ещё в школе, и они ей нравились. Заданные на экзамене темы были самые разные, она решила не рисковать, а подогнать готовое сочинение к заданной теме. Например: к теме «Твоё любимое литературное произведение», или «Твой любимый литературный герой», или «В жизни всегда есть место подвигу» вполне можно написать, что всё это произведение Николая Островского «Как закалялась сталь». И в тему, и патриотично, короче – беспроигрышно. К экзамену она подготовилась быстро, не читать же ещё и сами источники! Хотя, чем-то себя занять всё-таки надо! Аделаида вспомнила, что в каком-то журнале прочла про диету, и что «мочегонные таблетки не дают устойчивого результата». Происходит, как правило, «обезвоживание», но как только человек переходит на нормальный режим – его «вес восстанавливается»». «Надо же! Л если всё время их принимать? Тогда не восстановится! – совершенно законный вывод! – И, тем более, там написано «как правило», может, я как раз и исключение из правила? Вообще-то я всегда исключение из всех существующих правил, – рассуждала Адель, – значит – надо попробовать самой худеть с мочегонными. Раз там говорится «неприемлемый метод снижения веса за счёт обезвоживания», значит, такой метод всё-таки существует!»

Она тут же за углом в аптеке купила три упаковки фуросемида.

В первый же день она побила все рекорды по посещению туалета. И ни запах, ни мухи не могли ей испортить настроения. Она тут же почувствовала необычайную лёгкость в членах. Это было такое замечательное ощущение, как будто ты ничего не весишь! Хотелось петь и кружиться! Она очень внимательно рассматривала себя в зеркало, вмонтированное в дверь хозяйского шкафа, и в коричневых пятнах облезшего серебра ей казалось, что она уменьшается на глазах!

Наутро перед экзаменом она выпила обычную таблетку, запив её двумя глотками воды. Но, то ли от напряжения, то ли сказалась-таки вчерашняя шкипка арбуза, она еле дотерпела, пока стали впускать в центральное здание института и галопом понеслась на второй этаж, где был женский туалет в белом кафеле.

На экзамен в спортзал она вошла почти последней. Свободные места были в середине зала, и она села за третью парту.

Кто выйдет, чтоб вытянуть пакет с темами? – жизнерадостно окинув зал взглядом, спросила преподавательница русского языка, приглашённая из сельской школы.

Ой, да я вытащу! – молодой человек в сером костюме вылез из-за парты и шарнирной походкой направился к столу с чёрным мешком.

«Ничего себе!.. – восхитилась Аделаида. – И не постеснялся, и ноги у него не дрожат! Какой он уверенный, спокойный! Таким и должен быть настоящий врач! А мне, собственно, чего быть „уверенной и спокойной“? – сама себе возразила она. – Я вроде как собираюсь быть патологоанатомом. Моим клиентам внешность хоть моя, хоть чужая и умение рассекать по помещению шарнирной походкой вообще ни к чему!»

– …это младший сын Георгия Ивановича! – мимо прошли две женщины с проштампованными бумагами. – Глянь, как на него похож! Копия!

А чего ему?! Вырастет, тоже проректором будет!

«Если б я была дочкой проректора, я бы, наверное, тоже ходила шарнирной походкой», – Адель поёрзала на стуле и вдруг с ужасом поняла, что ей снова нужно в туалет! Что делать: дожидаться тем, или сперва сходить? Лучше, наверное, дождаться.

Младший сын георгия Ивановича, он же в пророчестве «будущий проректор» шаловливо ковырялся в мешке, вытаскивал бумажку, снова как бы невзначай ронял её, старался вытащить другую. Преподаватели снисходительно улыбались, зал дружно делал «А-а-ах!», когда падал обратно в мешок очередной конверт. Аделаида разрывалась между удерживанием нервной дрожи в коленях и желанием сейчас же выскочить вон.

Первая тема-а-а-а, – наконец «непослушный конверт», как окрестил его один из экзаменаторов, был пойман, – первая-я-я-я тема-а-а-а-а…

Аделаида чувствовала, что ещё доля секунды – и она всё совершит здесь, не сходя с этого места.

Первая тема-а-а-а…

Можно выйти! – она выбросила вперёд руку так, словно «таксовала» самолёт, причём не на взлёте, а на потолке его полёта.

Что значит «выйти»?! Женщина, мы же темы сейчас будем открывать! – весь спортзал смотрел на неё.

Так пока вы откроете, я уже вернусь!

Что, так приспичило? – молодой преподаватель кавказской наружности любил острить, зарабатывая себе популярность в студенческих массах.

Абитуриенты громко засмеялись.

Ну, хорошо, идите! Только возвращайтесь поскорей! Нам без вас будет скучно!

Она хотела было напомнить, что в её отсутствие их с большим успехом развлечёт сын Теоргия Иваныча, но это было бы немыслимо, даже если б она уже давно была студенткой.

Когда Адель вернулась, на доске красовались темы одна другой удивительней: «Чувство природы моё есть не что иное, как чувство Родины» и так далее. Павел Корчагин и Николай Островский не подходили к ним ни с какого боку. «Надо писать о Пушкине, наверное? – Аделаида просто терялась от обширности тем и не знала, какую из всех выбрать. – Или о Паустовском? Или о Пушкине и Паустовском вместе? Или о Сергее Есенине? Так это никаких трёх часов не хватит! Или вообще об академике Вавилове – родоначальнике генетики? А что? Вот тебе и природа с законами наследования, вот тебе и Родина, не оценившая этих законов!». Пока она металась между русскими писателями и академиками, ей снова конкретно захотелось в туалет. Она терпела, как могла, но когда уже стала болеть голова и тянуть поясницу, снова подняла руку.

Что, опять приспичило? – радостно кинулся к ней всё тот же остроумный кавказец. – А может, ты в туалете шпаргалки достаёшь? Ладно, давай, иди. Но это в последний раз!

Она вернулась быстро и села за свою парту.

«Русская природа, описанная Паустовским… – выводила она, когда к ней подошёл уже знакомый преподаватель с огромным крючковатым носом – весельчак и балагур. Он молча достал у неё из-под руки листики бумаги и начал их трясти.

Да-да, Эльдар Мушегович! Проследите за ней, пожалуйста! – преподавательница из приёмной комиссии, лицом и манерами очень напоминавшая Екатерину Фурцеву, прямо съедала Эльдара Мушеговича взглядом. Казалось, ей весь спортзал мешает жить и размножаться. – Мне тоже показалось, что она ведёт нечестную игру! Я более чем уверена – эта женщина списывает!

Эльдар Мушегович перебрал и перетряс по одному все листки, потом велел закатать рукава, потом встать. Ничего не найдя, он очень разочаровался и озлобился:

– Тебе больше никуда не надо? – обратился он к Адель. – В буфет, например, подкрепиться, или ещё куда, куда ходят после буфетов?

«Чего он пристал?! – Адель глупо смотрела в бумаги. – То „шпоры“ ищет, то в остроумии упражняется!». Однако к своему ужасу она снова предательски почувствовала, что ей «туда» всё-таки надо! Проклятый фуросемид хорошо делал своё мрачное дело.

– Надо… – ответила она, – только не в буфет. Мне в туалет надо! Который после буфета!..

– Послушайте, – взбодрился Эльдар Мушегович. – Если у вас цистит, то его надо было пролечить до вступительных экзаменов, а не во время! Идите, идите в туалет, но обратно можете уже не возвращаться!

– Я же не закончила… – Адель готова была расплакаться при всех прямо тут, в спортзале.

– Так кто ж вам виноват?! – Эльдар Мушегович заложил руку за лацкан пиджака. – Не успели поступить, уже болеете. Вот так вы все приезжаете к нам, зачем не понятно. У вас в республике что своего института нет?! Приезжаете, потом вроде как болеете, потом переводитесь к себе, или ещё хуже того – не переводитесь, оканчиваете институт и не хотите ехать по распределению и возвращаетесь в свой аул! Там выходите замуж, плодите детей и диплом вам сто лет не нужен! Или нет! Нужен! – Эльдар Мушегович говорил пылко и с большим знанием дела, видимо, хорошо зная эту проблему «изнутри». – Он вам нужен, чтоб получше выйти замуж! Так ваш рейтинг среди женихов поднимается!

– Я не хочу замуж! У нас есть институт, но нет русского факультета.

– Так и учитесь на своём национальном языке!

– Я по национальности гречанка!

– Откуда у нас в СССР «греки»?! У нас пятнадцать братских республик и никаких «Греций» в составе Союзе нет! Вы приезжаете к нам…

– Что значит «приезжаете к нам»?! Он-то сам по всем признакам армянин, а тут вроде как Россия! Я ж не в Ереван приехала! И уж тем более не «к нему», а в институт поступать! И ещё в этой песне поётся: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!» Значит – куда хочу, туда и еду! Что-то он не то говорит. Не советское и не педагогичное! И притом – на глазах у всего зала!

…кто вам сказал, что вы обязательно должны быть врачом? Вы не похожи на врача. Идите, ну, я не знаю, поступайте на парикмахерские курсы, или массажистов там каких-нибудь! Отвечайте: вы будете дописывать, или идёте в туалет?

Адель уже не могла сдержать слёз. Как это всё было обидно! Как это было унизительно! Ведь Эльдар Мушкетович, или как там его, её совсем не знает! Он ни разу в жизни её не видел, но она явно с первого взгляда была ему несимпатична, и он был рад, что с молчаливого согласия других экзаменаторов есть совершенно реальный повод выдворить её с экзамена. «Оны всэ тваэво нагтя не стоят! (Они все твоего ногтя не стоят!)» «Ты должна быть лучше всех!» «Ты должна быть блестящая!» Вот, они – которые «не стоят» – все сидят и пишут, а я теперь точно «блещу»! – она вспомнила слова мамы и папы. Но, как ни прогрызала кожу на костяшках пальцев до крови, зарыдала ещё сильней.

– И плакать тоже не надо! – ровным голосом бросил ей вслед жгучий красавец Эльдар Мушегович. – Я вам ничего обидного не сказал!

Она медленно поднялась на второй этаж, вошла в туалет. Он был совершенно пуст и светел. На подоконнике лежал забытый кем-то зонт – коричневый в розовую клеточку. Вокруг тоже никого не было. Ни в институтском дворе, ни в коридоре. Зато спортзал был полон абитуриентов, сдававших последний вступительный экзамен уже без неё. Большая часть из них осенью снова войдёт в это красивое, прохладное здание с колоннами и голубями, а она снова будет жить в Городе Зеков, ходить для безопасности «по многолюдным улицам» к старым репетиторам и вставать в шесть утра. Мама ровно до следующих вступительных будет остервенело канифолить ей мозги, не забывая при каждом удобном случае напоминать, что Аделаида «живя» в её «доме», «опозорила мать как могла», закатывая глаза, истошно кричать: «Задыхаюсь! Задыхаюсь! Воздуха нету! Чтоб ты сдохла, сволочь!».

Аделаида села на подоконник, положила чужой зонт на колени и обняла их руками. Ей казалось, что она совсем одна на белом свете. Никому в мире нет до неё дела. За окном идёт обычная, цветная жизнь, а она сидит на своей маленькой, никому не видимой планете и смотрит на закат…

Внезапно ей так захотелось прижаться носом к чьей-нибудь груди! И чтоб «тот» совсем не думал, что Адель испачкает ему рубашку слезами или соплями. Чтоб он просто прижал её голову к себе, осторожно и ласково водя по волосам доброй мужской ладонью. Можно даже ничего не говорить! Не надо ни слов сочувствия, ничего не надо! Только живое, льющееся из сердца тепло, как в доме, где горит очаг, всегда все согреты. Почему-то она вдруг вспомнила Владимира Ивановича. Вспомнила его руки в резиновых перчатках, когда он делал вскрытие. Они были сильные, ловкие и осторожные. Вспомнила пальцы – тонкие, нервные, пальцы скрипача-виртуоза. Как он лепил пластилиновых ёжиков! Как поднимал с плиты колбу с чаем. Она вдруг почти почувствовала на своей щеке его ласковую ладонь и прикрыла от удовольствия глаза…

– Дебилка!! Ты совсем ненормальная?! – Хорошо, что внутренний голос кроме неё никто не мог услышать. Однако, несмотря на это, Адель вдруг страшно покраснела и ей стало ужасно стыдно! – Он же старый, дура! Он женат и у него трое детей! Ты что сейчас подумала? Ненормальное чудовище! Он помочь хотел, и тебе говорил, что тебя, дуру, лечить надо! Он даже не понял, какого ты пола со своими усами и бакенбардами!

«А мама с папой говорят, что я – гермафродит. Ференика… – вдруг перестала плакать Адель. Она точно не знала, что такое «гермафродит», но понимала, что-то не очень лестное. «Ференикой» мама с папой её называла в общем-то ласково.

Да… так звали ту женщину в Древней Элладе, которая после родов превратилась в мужика. Мама с папой называли Адель так, потому, что говорили ей, что она гермафродит. – Так если… если правы, и я правда гермафродит, тогда… тогда откуда у меня такие мысли?.. Другое дело, что этого с Владимиром Ивановичем никогда не может быть по куче разных причин, но я-то только что о нём думала как о мужчине! Не как о чужом мужчине на улице, а который может погладить рукой по щеке! По щёкам просто так никто не гладит! Значит… – Адель сперва вообще не поняла, что это «значит», потом очень испугалась. Потом страшно разозлилась, а разозлившись, успокоилась, ещё раз громко хлюпнула носом, сама удивляясь глупым мыслям, которые в такой момент впёрлись ей в голову, и всё это вместо того, чтоб переживать о полнейшем провале на вступительных экзаменах!

Ей стало очень стыдно.

Она посидела ещё немного, потом, положив чужой зонтик на место, слезла с подоконника и, сильно открыв кран, стала разбрызгивать вокруг себя потоки воды, засовывая голову под холодную струю.

«Ничего! Зато сегодня можно пойти ко входу в парк и на „докторских весах“ с гирьками торжественно взвеситься!»

Рисуя себе полотна, как она вернётся в Город и её никто не узнает, то есть она почти превращается из Гадкого Утёнка в Прекрасного Лебедя, Адель ещё немного постояла в туалете у окна и, на ходу тряся головой, чтоб сбить лишние капли, спустилась к выходу.

Глава 18

Август пролетел невообразимо быстро. И та половина, пока Адель сдавала экзамены, и вторая, по приезду домой.

Дома всё было по-старому. Только теперь никуда не нужно было ни спешить, ни идти вообще. Можно было целый день просидеть дома, потому что нигде её больше никто не ждал.

Первого сентября Адель решила пойти в школу на «Первый звонок». Она знала, что будет линейка, что обычно в школьном дворе собираются выпускники, оставшиеся в Городе. Зачем её туда понесло? Она и сама не знала. Может, по привычке, может, от скуки. Но, скорее всего, чтоб её «никто не узнал». Она так гордилась сброшенными целыми четырьмя килограммами! Правда, мама, увидев её на пороге отчего крыльца, была в таком шоке, что на дом пришла самый настоящий невропатолог Елизавета Абрамовна. Елизавета Абрамовна долго разговаривала с мамой, успокаивала её, что-то объясняла. Потом выписала ей снотворное и транквилизаторы. Аделаида слышала, как мама стонала:

Лизочка, вы же понимаете! Как я теперь могу в Город выйти?! И ещё… и ещё… вы её видели?! Она вместо того, чтоб направить все усилия на поступление, решила уморить себя голодом! Она же ничего не ела! Вот у неё голова и не работала! Неужели вы думаете, если б она действительно хотела учиться, то не поступила бы?! Она специально всё это сделала, чтоб меня унизить перед всеми! Вам хорошо! Ваши дети скоро заканчивают университет! Ох! Я не могу! Мне пло-охо! Лизочка, выпишите мне что-нибудь сильное!

Елизавета Абрамовна, от всей души иособолезновав маминому безграничному горю, ушла. Мама осталась возлежать в центре квартиры на одре скорби, время от времени переворачиваясь с одного бока на другой, громко стеная и всхлипывая.

В тот день Адельке ход со школьной линейкой весьма удался! На неё действительно оглядывались и недоумённо рассматривали. А она шла по школьному двору, делая вид, что ничего не происходит, не обращая ни на кого внимания, и как бы со стороны с удовольствием любуясь своей красотой. С ней заговаривали, она отвечала, снисходительно улыбалась и шла дальше. Ей казалось, что именно так плыл Гладкий Утёнок, когда, наконец, смог осознать, что превратился в Прекрасного Лебедя. Сколько проблем отпадало сами собой!

Настроение на линейке держалось замечательным, пока Наталья Георгиевна говорила речь, пока вручали грамоты прошлогодним «отличникам». Однако когда пришло время читать поздравительные телеграммы, оно медленно и верно стало катиться вниз.

Это была такая традиция: выпускник школы, поступивший в вуз, только в вуз, никакой не техникум, в порядке рапорта любимой школе, ну и на зависть непоступившим и непоступавшим, тем, кто будет присутствовать на линейке Первого сентября, посылал поздравительную телеграмму, дескать, «поздравляю родных учителей с новым учебным годом тчк желаю успехов в вашем нелёгком труде тчк здоровья зпт счастья тчк». И самое главное было – правильно оформленная подпись: «студент харьковского авиационного института дима болотин». А ещё можно было подчеркнуть «студент первого курса», словно кого-то могли зачислить сразу на второй, или третий. Читая фамилию, Наталья Георгиевна профессионально поднимала голос на последних двух слогах, и в конце он как бы от восхищения вообще срывался…

Телеграмм было довольно много. Причём поступили даже те, кто вообще не рекламировал своё намерение получить высшее образование и стать членом «прослойки между двумя превалирующими классами» – рабочих и крестьян.

Две трети учеников презирали науку и гордились своим пролетарским происхождением. Любимым выражением при выяснении отношений между учащимися, на которое руководство школы закрывало глаза, было «интеллигент недорезанный!». А тут все без разбору кинулись становиться этими «недорезанными». Сие было так престранно и необъяснимо! Её одноклассники, которые никогда не выставлялись ни на какие Школьные Олимпиады, не ходили тайно к репетиторам, каким-то непостижимым образом стали студентами. Словно прошёл совершенно естественный процесс, под названием «продолжил учёбу в институте», словно им это ничего не стоило и было чем-то совершенно обыденным для желающих. А у Адель вся жизнь была исступлённой подготовкой к «поступлению», и само оно жило в мозгу ожиданием чего-то умопомрачительного, по масштабам разрушений равного глобальному потеплению. Даже когда у неё были эти самые проклятые «тра-ля-ля», мама ей на больную голову очень строго объясняла: «Привыкай! У тебя всё время будет болеть! Ты когда вырастешь и на занятия в Мединститут будешь ходить, когда у тебя будут „тра-ля-ля“, и потом на работу в поликлинику. Это совсем не уважительная причина, чтоб пропускать занятия в институте!». Сколько она себя помнила, столько мама говорила об институте, именно о Медицинском, как если б это было самоцелью жизни, путешествием в загробный мир, к которому надо постоянно и постепенно готовиться, травясь, как в средние века венценосные особы, мелкими дозами мышьяка. Она и готовилась, представляя себя в каком-то огромном холодном здании, корчащейся от боли в животе, но очень гордой, неприступной, не показывающей даже вида, что у неё «тра-ля-ля» и не пропускающей ни одной лекции по патологической анатомии.

«…студент первого Краснодарского медицинского института Буйнов!» – С силой выбросив руку вперёд и почти взвизгнув, прочла Наталья Георгиевна.

«Почему „Первого мединститута“? – с вялой тоской думала Аделаида. – Разве их там два или три? Мединститут в Краснодаре единственный, первый, он же и последний – Краснодарский Государственный Мединститут. Зачем Буйнов написал „первый“?»

«Да-а-а, какая тебе разница?! – вдруг проснулся внутренний голос, давно не подававший признаки жизни. – Тебе обидно и завидно? Так и скажи!»

Он – внутренний голос – вообще в последнее время не обременял её своим присутствием. Он уже не заставлял Аделаиду ни обобщать, ни синтезировать, ни даже вспоминать многое из того, что не считал нужным. Он её держал как бы в непробиваемой оболочке, не способной искренне воспринять ни радость, ни горе, ни красоту. Все чувства стали как бы наполовину и ненадолго. Правда, вот разные уродства возбуждали в ней живейший интерес. Она записалась в городскую библиотеку и стала носить домой медицинскую литературу. Аделаида могла часами рассматривать старые фотографии сиамских близнецов, всяких карликов, мутантов – паноптикумов. Но больше всего ей понравилась большая толстая книга «Судебная медицина» с огромным количеством цветных фотографий трупов и описанием причин, повлекших за собой смерть. Она с удивлением заметила, что именно эти книги ей действительно до безудержу интересны. Она их уже изучила от корки до корки, не пропустив ни строчки, ни слова, и всякий раз, когда хотела отдохнуть и побыть наедине сама с собой, когда ей бывало особенно грустно, она снова и снова возвращалась то к уродцам, то к фотографиям «трупных пятен» разного цвета и «выступившей сетки сосудов»… Так она забывалась и чувствовала полнейшее умиротворение.

«Какая лично тебе разница: почему „первого“ мединститута?! – нагло повторил внутренний голос. – Важно, девушка, что он там, а вы – тут! Он – студент, а вы жаритесь под сентябрьским солнцем в любимом Городе на школьной линейке! Он поедет в колхоз, или в стройотряд, где по вечерам жгут костры и поют под гитару, а вы будете во дворе с соседками учиться натирать кастрюли смесью курьего помёта с песком. И не приедете в больницу к Владимиру Ивановичу побеседовать о „своём о медицинском“ на равных!»

Да. Внутренний голос был жесток, но справедлив!

На самом деле Адель давно поняла, что только в присутствии Владимира Ивановича отрезвляется, в ней начинает брезжить здравый смысл, он заставляет мыслить и думать – этот седоволосый патологоанатом из городского морга. Около него она теряет ощущение времени, пространства. Может, так и должно было быть, потому что Владимир Иванович действительно жил в другом измерении? Он жил сам по себе, между тем миром и этим. У него были не понятные никому жизненные критерии и человеческие ценности. У него был белый шарф, который она так ему и не вернула. Он не был похож ни на кого. Хотя нет, как раз наоборот! Такой знакомый бархатный голос, манера говорить… Они когда-то жили вместе, но потом он куда-то исчез, а она осталась. И то, что Владимир Иванович тогда на Красном Мосту нашёл её в кустах – совсем не случайность… Скорее всего, он вернулся… И вернулся именно тогда, когда ей было особенно плохо! Вернулся, чтоб спасти… А может, он … а может она о нём слишком много вспоминает?! – вдруг сама на себя разозлилась Аделаида. – Что-то там сама себе надумала и распустила сопли? Ой, да в конце концов какая разница, что «может?!». Во-первых – он старый, ему за тридцать, во-вторых – женатый, в-третьих – куча детей, в-четвёртых – он никогда в жизни не посмотрит на Аделаиду! И вообще, что за идиотизм?! Больше нечем занять мозги?!

Но было поздно! Мысли Адель уже побежали в нехорошее, постыдное русло.

Она сама не заметила, когда это произошло впервые. Может быть, после экзамена по русскому письменному, когда она одна плакала в туалете? Именно тогда ей внезапно захотелось увидеть Владимира Ивановича, размазать по его плечу сопли и стоять так, обнявшись и не шевелясь, пока ноги не сведёт судорогой! Ей очень нравилось думать о нём, и Аделаида вдруг поняла, что в своих грёзах об институте она видела не весёлые студенческие годы с дискотеками, а именно конечный результат: диплом и возвращение в Город, который она доселе люто ненавидела и никогда не могла назвать «родным». Раньше она мечтала, как покинет его навсегда, чтоб даже в страшном сне не видеть больше «лисий хвост» с Азотно-тукового завода и не слышать омерзительный голос обладателей спортивных ползунков и громадной кепки: «Дэвушка! Падары мнэ сваё имя!». Теперь же её фантазия рисовала, как она устраивается работать в морге, вместе с Владимиром Ивановичем, и ей больше ничего не надо! Собственно, что именно ей от него было нужно, она бы не смогла объяснить даже самой себе. Но было так приятно, так невообразимо бесподобно о нём вспоминать! Собственно, ничего и не надо! Просто если рядом будет Он, то ничего на свете не страшно и всё будет замечательно. Ей казалось, что от общения с Владимиром Ивановичем вокруг неё возникает невидимая броня. С ним спокойно, уютно и интересно. И никто ей больше не будет нужен: ни какие-то мужья, ни их дети и такой ненавистный, идиотский, проклятый «семейный очаг» со своим не менее омерзительным «домом – полной чашей»! Спасибочки! Насмотрелась она на эту вонючую «чашу» вместе с ёйной «хранительницей»! Одно желание – бежать от всего этого «тихого семейного рая» куда подальше, вместе с его лживостью, показухой, законами приличия, «уважением» к родителям и прочей мерзостью! Хватит ей всего этого! Нет! Только любимая работа и рядом добрый хороший учитель! «Если же всё-таки не учитель, а я в него влюбилась?» – щекотала она сама себя мыслями, втайне наслаждаясь тем, что они нематериальны и о них никогда никто не узнает. «В таких старых и мрачных не влюбляются! Влюбляются в своих ровесников. Тебе шестнадцать, а ему тридцать пять! И потом: чего тебе от него конкретно надо? Чтоб он сидел с тобой и просто разговаривал. Когда влюбляются, то хочется, чтоб поцеловали. Вот тебе хочется, чтоб он тебя поцеловал?» И вдруг к своему страшному стыду Аделаида обнаружила, что ей действительно очень, очень хочется! Безумно хочется! Хочется даже больше всего на свете, чтоб Владимир Иванович её именно поцеловал! Подошёл, просто обнял, положил бы ладонь на её макушку и в щеку поцеловал. Она снова вспомнила его нервные белые пальцы, и почувствовала, как жар приливает к лицу.

«Вляпалась ты, ненормальная!» – крикнул внутренний голос и от этого стало ещё противней.

«Что ж теперь делать?» – думала, стоя на линейке, Аделаида. Она маячила на противоположной стороне совсем одна и уже не слышала ни выступлений, ни пожеланий. Она себя чувствовала чужой на этом празднике жизни; средь бела дня и в толпе народа всеми забытой, никому не нужной. Ещё более ненужной, чем в туалете института, потому что там пока была цель – она должна вернуться в Город. И вот она здесь. И что? Если она сейчас уйдёт, её отсутствия даже никто не заметит! Как можно жить, чтоб тобой никто не интересовался, по тебе никто не скучал? Никто не замечал отсутствия? Никто не переживал? Чтоб хоть кто-нибудь просто подошёл и по-дружески похлопал по плечу: «Не боись! Всё будет в шоколаде! Не вышло? Не беда! Поступишь на следующий год!»

Настроение спустилось до абсолютного нуля по Кельвину. Аделаида пошла домой. Она понимала, что надо срочно что-то делать, чем-то заняться, иначе можно подвинуться рассудком. Может, именно вот такое состояние называется «остаться за бортом», как говорила мама? Но «за бортом» можно свободно парить! А если быстро-быстро махать руками, то даже подняться ввысь, пьянея от солнца и воздушного эфира! Надо устраиваться на работу, зарабатывать «непрерывный стаж», потому что если она опять не поступит, то следующей осенью можно попытаться поступить на подготовительное отделение при институте. Если опять не поступит, то на третий год у неё уже будет стаж, и проходные баллы для неё чуть ниже. А если опять не поступит, то… Я поняла! – она остановилась как вкопанная. – «За бортом» не существует! И «борт» будет всегда и везде, только всё дело в том, нравится он маме или нет! Любопытно, что бы сказала мама, если б познакомилась с тётей Зиной, увидела, как та чистит после кролей навоз голыми руками и кладёт чулки под матрас, при этом её дети учатся в мединституте? А она – Аделаида – её дочь, которая «должна быть ведущей и блестящей», с завтрашнего дня пойдёт устраиваться на работу санитаркой – мыть унитазы и выносить утки, или маляром на стройку, чтоб заработать стаж?»

На следующее утро Адель пошла искать работу. Санитаркой устроиться без блата было невозможно, ибо специальность «санитарка» продолжала возглавлять тройку хит-парадов самых престижных профессий. Эта специальность конкретно говорила о том, что девица в белом халате нараспашку поступает в Мединститут. Не попав в санитарки, Аделаида решила пойти в рабочие на стройку. У них в Городе на стройках работали командировочные или условно осуждённые и кавалеры, и дамы.

По улице, где жила Аделаида, если идти вверх, в аккурат около Вендиспансера было сразу несколько СМУ – строительно-монтажных управлений. Она знала эти вывески с детства, когда ещё ходила в «Пятую школу»…

В СМУ-3 её приняли довольно прилично. Позвали прораба. Явился какой-то лысый, кривоногий дядька с бегающими поросячьими глазками. Он, в упор разглядывая её с головы до ног, словно его жена уехала жить на дачу, дотошно выспрашивал, почему Аделаиде надо работать, есть ли у неё малярный разряд? Она сказала, что нет, на что дядька не расстроился, а сказал «Ничэго! Научиса!». Он пошутил, что она будет самой молодой в бригаде, и велел назавтра прийти с «ацом».

Дома после больших препирательств мама всё-таки согласилась, что если год рабочего стажа приравнивается к двум санитарским, то лучше рабочий, чем санитарский. Просто мама немного расстроилась из-за того, что уже рисовала себе Аделаиду в белом халате, дефилирующей по больнице; приходят разные люди, смотрят на неё… Да кто там знает – врач она или санитарка? У неё же на лбу не написано! Посмотрят, подумают, что врач, будут уважительно относиться… Как там у Гайдара? «Плывут пароходы – привет Мальчишу!.. Летят самолёты – привет Мальчишу! Идут пионеры – салют Мальчишу!»

Ночью Адель долго ворочалась в постели. Она с огромной радостью представляла себе начало новой жизни. Представляла, бегущей в семь утра на объект, в толстой стёганой телогрейке и с бумажным треугольничком на голове. Она с удовольствием мешает раствор, кладёт стенку – кирпичик к кирпичику – красота! Рабочие перекликаются, шутят, подкалывают друг друга. Потом обед, часовой перерыв, и снова за работу! Весело, задорно, всё в удовольствие, и работа и отдых! В общем, именно так, как показывали комсомольские стройки в кино «за жизнь».

Утром по дороге на работу папа с Адель зашли в СМУ-3. Вчерашний лысый дядька по кличке «прораб» оказался на месте. Он поговорил с папой. Прораб загружал, загружал, папа всё кивал, кивал. Потом лысый отправил их в Отдел кадров, открывать трудовую книжку. В ней аккуратно вывели: «Маляр третьего разряда». У Аделаиды внутри от радости всё ухало и пело! Завтра она может выходить на работу. Как раз коричневые штаны, которые она себе шила, уже сильно протёрлись между ногами. Туда вполне можно поставить латку и надеть. А сверху надо что-нибудь сообразить тёмное.

– Ты иды там падажды, – повернулся Прораб к Адель, когда они с папой были уже в дверях, – мнэ нада ацу сказат секрет, харашо?

– Что ж не хорошо? Сколько хотите!

Папа вышел буквально через минуту и весело зашагал в сторону школы.

– Паслушай мне, – сказал он, – эта дядя открыл тэбэ трудовую книжку, чтоб у тэбя бил стаж. Тэбэ на работу хадит не надо. Сиди дома, занимайса, пиши, читай. Он будэт получат тваю зарплату, а ты для института стаж! Харашо?

– Не «хорошо», а потрясающе! Сколько ж можно «занымаца»?! Ведь человек ещё чем-то жив, кроме занятий?! Он должен откуда-то черпать энергию! Его что-то должно вдохновлять. И необязательно, чтоб это были подвиги ратные, а просто, просто интерес к жизни! Какое-то увлечение, любовь к чему-то, или любовь кого-то; какое-то хобби, друзья, в конце концов, собаки, кошки, куры, морские свинки! Ведь невозможно чувствовать себя в полнейшей изоляции от мира, принадлежащей, как туфель, или как кран на кухне, своим родителям! То, что они собираются сделать, посадить её на весь год дома, вплоть до следующих вступительных экзаменов – это уже не тотальный контроль, а полное незаконное лишение свободы! Кажется, есть даже такая статья в УК СССР. Мама и папа желают жить её жизнью. Они желают всё знать, всё видеть, всё контролировать; они должны мыслить её мыслями, есть её желудком и в целом – быть ею! И это так страшно! Ведь каждый человек должен принадлежать сам себе. На это мама молча кивает, а потом несчастным голосом соглашается: «Да! Мы плохие родители! Да! Не пьём, не курим, не гуляем! Всю жизнь вам отдали! Спасибо, Аделаидочка, спасибо, детка! Дай бог, чтоб у тебя такая же дочь была! Тогда ты поймёшь, что такое горе! Тогда поймёшь! Мы для вас наизнанку выворачиваемся, а ты мне претензии предъявляешь! Спасибо тебе! Спасибо за всё, доченька моя родная!» И эта раз за разом повторяющаяся картина выглядит столь омерзительно, что Аделаиде гораздо спокойней тупо заткнуться и молчать. Что она и делает. После жутчайшего фиаско с поступлением она себя чувствует настолько раздавленной и настолько виноватой, что при воспоминаниях о том, как она себя вела по отношению к ним и в целом ко всем окружающим, при воспоминаниях о вакханалии безумия, когда она, заявляя о себе как о личности, пошила брюки и обрилась наголо, ей становится ужасно стыдно! Она даже не верит, что это была она.

Но и так жить на коротком мамином поводке тоже невозможно! Можно неделю, месяц, но не больше! Невозможно хотя бы и потому, что ей давно нужны какие-то карманные деньги! У неё появились свои всякие нужды, например, крем от прыщей. Да, его недавно «на руках» продавала новая соседка. Та, которая уже научилась натирать кастрюли и щёлкать во дворе в тазике зелёную фасоль, родила девочку, и теперь, плотно утвердившись в своём жизненном пространстве, продавала соседкам разные штучки-дрючки: разноцветные прищепки для белья, немецкие лосьоны для укрепления волос, помазки для бритья. Деньги Аделаиде нужны были и на «отрезы», из которых, чтоб не остаться совсем голой, она продолжала тайно по ночам шить себе обновки.

Мама последнее время повадилась месяцами сидеть на «больничном». Если она в прошлом году по две недели возлежала с «приступом», то в этом, зная, что Адель больше не посещает школу, она вообще на работу не хочет выходить! Конечно, Адель страшно жалела маму, понимала, что мама больная и немного вспыльчивая, потому что у неё-то самой не было мамы! Разве можно назвать «жизнью» существование с мачехой и знать, что родная мать тебя в трёхлетием возрасте бросила и ушла к другому мужчине?! Да ещё, может быть, и живёт эта зараза где-то припеваючи, совершенно не вспоминая о своём брошенном ребёнке. Это ужас! Маму, наверное, недоласкали, недолюбили. Аделаиде было ещё и очень стыдно перед ней, она, конечно, понимала, что она перед мамой в долгу неоплаченном, что мама так сильно болеет из-за неё, из-за того, что очень хотела иметь детей, долго лечилась, и из-за неё, из-за Аделаиды ей всё время делали уколы, уколы, уколы… Но иногда наступали моменты, когда Адель чувствовала, что просто теряет над собой контроль. Тогда ей хотелось, как папа в приступе воспитательного неистовства ей советовал:

Вазми адын раз палку, бей па галаве, убей! Зачэм мучаэш бедную женщину!

Адель шагала рядом с папой из СМУ, стараясь не показывать своего дикого отчаяния. Ей хотелось наброситься на папу с кулаками, вцепиться ему в волосы, покусать, расцарапать его ногтями или сделать из него чучело и поставить рядом с Птичкой, у которого рот похож на красную присоску. Минут через пять, чувствуя, что сейчас что-то произойдёт, она соврала папе, что ей что-то срочно надо и она не может идти с ним на почту, развернулась и быстро пошла домой.

В тот же день Адель вычитала в «Справочнике для поступающих в вузы», что на подготовительное отделение, оказывается, принимаются и документы с трудовым стажем работы на почте в один год. Какая связь была между почтой и врачебным дипломом, понять было невозможно, важна была суть, а не дело.

Почтовое отделение находилось всего в пяти минутах ходьбы от дому. Два дня она готовилась к разговору. Приводила сама себе возможные вопросы со стороны родителей и варианты ответов. Как-то вечером она произнесла:

– Мам, а почему бы мне не поработать на почте?

– Ямщикоо-ом? – Не желая скрывать ни своего раздражения, ни разочарования, протянула мама.

– Да! Чтоб быть молодым и иметь силёнку!

– Тебе смешно? А мне печально…

– Нет, не смешно, – Адель сделала вид, что не поняла сарказма, – работать на почте почтальоном. Представляешь, стаж на почте приравнивается к рабочему. Я же не могу не приносить в дом деньги?

Вообще-то тебе уже пора самой зарабатывать, а то я устала платить за тебя репетиторам!.. Вся моя зарплата уходит на твоё обучение! Ты живёшь на всём готовом. Хорошо! Можно узнать… Будешь отдавать мне деньги, я буду свои добавлять и платить твоим репетиторам.

Так Аделаиде открыли вторую Трудовую Книжку, и она устроилась служить почтальоном.

Руки в первый же день превратились в чёрные грабли. От расфасовки газет кожа на пальцах стала чёрной и горела, а вокруг ногтей образовались глубокие заусеницы. Стоять было тяжело, но сидеть дома ещё тяжелее. У каждого почтальона, оказывается, был свой, закреплённый за ним, район и журнал со списками жильцов и их подпиской. Пачки газет лежали на столе, надо было переворачивать страницы журнала, смотреть, кто что выписывает, выбирать из общих стопок и складывать всё это сперва друг в друга, а потом в общую кучу. Пакеты на многоэтажный дом получались довольно внушительными. Их надо было перевязать крест-накрест бечёвкой и загрузить в специально нанятые для этого такси.

Аделаиде не было неудобно за то, что её кто-то из знакомых может увидеть с «толстой сумкой на ремне, с цифрой „пять“ на медной бляшке, в синей форменой фуражке»… На самом дела – никакой фуражки у неё не было. И одежда была самая обычная, её собственная. Только невозможно было надеть никакую обувь даже с малейшим намёком на каблучок. Уже через час туфли хотелось содрать с себя вместе с ногами. И что тут такого, что её увидят в старушачьих галошах и тюком газет наперевес? «Ну, увидят, да и увидят! – думала она, распихивая газеты по почтовым ящикам с номерами квартир. – Зря мама так переживает! Чего мне, собственно, должно быть не по себе? Я что, голая хожу, что ли? По любому весь I ород знает, что я не поступила. Я не „выбрала профессию почтальона“, как выразилась мама Пашеньки Середы, стоило ей только узнать о моём новом амплуа, а зарабатываю рабочий стаж для института! Я хочу работать патологоанатомом! Там вечные Мир и Покой».

Утро в бегах проходило мгновенно. Старые «ямщики» сортировали в сто раз быстрее Аделаиды, и она постоянно выезжала на раздачу последней. Она и на раздаче не особенно торопилась. Медленно и важно разносила свои газеты и письма со скоростью червяка в летнем заморе, топталась, засматривалась на разную дребедень. Одним словом, не спешила, не суетилась и была абсолютно счастлива даже с шершавыми и чёрными от краски пальцами.

Однажды, когда она одной рукой удерживала огромную кипу газет, а второй пыталась запихнуть в погнутый ящик почтовую открытку, её окликнула незнакомая голубоглазая женщина с первого этажа. Она забрала у Аделаиды открытку:

– Постой секундочку! Это мне! Это моя открытка. Не надо её туда опускать. О! Смотри – поздравление с Днём рождения! Кто это меня вспомнил, а-а-а? Ну-ка – ну-ка… А ты не уходи, погоди немного! Я сейчас! – улыбаясь и скользя глазами по тексту, сказала незнакомка. Дверь квартиры осталась приоткрытой, и было видно, как она что-то хватает, потом снова бросает и ходит по кухне. «Вот как человеку не понятно, что я и огромный тюк газет держу в руках и дальше идти тороплюсь! Чего от меня может быть надо?» – Аделаида послушно стояла и строила сама себе рожи, то втягивая щёки, то снова надувая их.

– Вот, это тебе! – Женщина протягивала ей свёрток, из которого тут же очень аппетитно запахло на весь подъезд. – Мне сын открыточку прислал, представляешь! Не забыл, что у меня скоро юбилей. Он у меня далеко-о-о учится. Уже на третий курс перешёл! Вот он у меня какой! Ты, наверное, куда-то не поступила и зарабатываешь стаж? Ничего, не расстраивайся! Мой тоже только со второго раза прошёл по конкурсу! Хорошо, что в армию не забрали! Он на год раньше в школу пошёл, потому и повезло. А это, – женщина весело кивнула на пакет, – я только что рулет испекла и печенье. ГЪрячие ещё! Муж на работе, я тут одна, а поговорить-то хочется-я-я-я! – и она, смешно сморщив нос, засмеялась.

Хорошо её детям! Это ж она по ним скучает, печёт печенья, пирожки и угощает всех, кто придёт? От того, что дети уехали, не рвёт на себе блузу и не требует благим матом «воздух». Желание – постоянно видеть своих детей – говорит о том, что мама их любит. А эта женщина даже голову не перевязывает, чтоб показать, как она у неё болит, даже в доме «валерианкой» не пахнет! Сидит себе одна и развлекается тем, что печёт! Эта женщина оставила дверь открытой неизвестно перед кем. Она, как ни странно, не подумала, что Адель воровка и прикрывается газетами… Странная такая женщина…

Адель с тоской вспомнила произошедший совсем недавно случай с папой.

Над ними, на втором этаже, поселилась переехавшая из Большого Города семья «курдов». Их было неимоверное количество и всё равно они неплохо умещались. С некоторых пор к «курдам» сверху зачастила ещё и молодая, симпатичная девушка. Придёт, побудет полчаса и уходит. Мама с папой никогда не упускали случая, фыркнув, демонстративно плюнуть в её сторону. Аделаида вообще не могла понять, чего мама с папой так бурно реагируют на очередное посещение этой молодой особой развесёлых «курдов». Так продолжалось довольно долго, пока папа один раз, не выдержав, Аделаиде в назидание произнёс целую витиеватую, но чрезвычайно прочувствованную и поучительную речь:

– Тьфу! Пасматри на нэво! Вот шансонэтка! Адэваэця чиста, прилична, а сам в нэдэлю два раза к курдам дамой ходыт! Нэужэли эво радитэли не видат гдэ эво дочка гуляэт?! И не стидна?! Ещё куда-куда? – к курдам пашла! Тьфу! Шансанэтка какой!

– Папа, это наш новый участковый педиатр! – Адель просто обалдела и даже не успела разозлиться. – У них новорождённый ребёнок, который всё время болеет!

– Э! Тагда зачэм нармални рибёнок далжна балет?! Какой эво время балет?! – теперь пришло время удивляться папе. – Эсли балеет – пуст балницу лажица! Зачем она дамой идот? Значит – иму тоже нравица!

– Это я к тому, что ты, не зная человека, назвал её «шансонеткой»! Почему «нравится»?! Она же врач! Её советское здравохранение послало на участок – вот она и ходит! А я хожу по подъездам, газеты раздаю, если кто про меня будет так говорить – тебе будет приятно?

– Ну, что ты гавариш, мамам-джан?! – папа аж растрогался! Он резко отшатнулся от Адель. – Гдэ она, гдэ ти! Она же тваево нагтя нэ стоит! Я же знаю, что ти – кристаллическая девучка! (Я же знаю, что ты кристальной чистоты девочка!)

– О! Как ей захотелось сотворить хоть какое-нибудь преступление, чтоб потоптать зону и потом, «откинушись», вернуться оттуда через год в сером тряпье, обритой «на лысо» головой, хоть женщин, говорят, в зоне и не бреют. Или попасть на мужскую зону, честно обслужить всех уголовников по высшему разряду, удовлетворив все их открытые и сокровенные желания! Вернуться во двор. Вернуться в дом к маме и папе. Снова жить с ними и отращивать новые волосы… Ей надо увидеть обезумевшие выражение лиц своего «аца» и «матэри», пытающихся «бэжат ат пазора»! С каким наслаждением она бы скинула с себя зековскую телогрейку и, поставив брезентовый вещмешок на пол, сказала:

– Ну, что, шнурки! Налейте дочери стопарик с дороги! Я откинулася, какой базар-вокзал?

«Ну, почему, почему всё так?! – она билась головой об Китайскую стену самоуверенного нарциссизма родителей, таких противоположно разных и в то же времени совершенно одинаковых в основных вопросах. Как лёд и пар – разные по виду, но с одной и той же формулой обычной жидкой воды!

Адель целое утро так и протаскала с собой гостинчик вместе с газетными стопками. Было, конечно, неудобно раздавать газеты, но и страшно приятно, что вот она принесёт домой угощение, ну, вроде как «принесла с работы», мама с папой обрадуются, будет весело. Потом можно с чаем всё это попробовать.

Адель ввалилась в квартиру около трёх часов дня, счастливая и довольная:

– Вот, что мне на участке подарили, то есть угостили, – поправилась тут же она. Мама не любила неточностей и обязательно бы ей сделала замечание.

– Что это? Покажи-и-и, – мама оттянула край целлофанового пакетика и заглянула внутрь. Рулет и печенье были завёрнуты в матовую кальку, но по сильному аромату ванили вполне можно было догадаться о содержимом.

– Это что? – мама пальцем оттопыривала одну ручку пакета.

– Это меня одна женщина угостила на участке, – повторила Аделаида, с гордостью произнеся слово «участок».

Мама, подняв верхнюю губу и выставив подбородок, прикрыла глаза. Она с горечью отвернулась от пакета, всей позой выказывая презрение к происходящему:

– Во-первых, я тебя предупреждала: никогда у чужих людей ничего не брать! – устало произнесла она. – Во-вторых – я брезгую, понимаешь?! Откуда я знаю – как она это готовила? Может, она голову свою чесала, в туалет ходила и тесто месила! В-третьих – зачем это она тебе дала?! Ты не подумала об этом?! Может, у неё есть великовозрастный сын?!

– Да… у неё есть сын…

– Ну, вот видишь! Я всегда права!

– Сын – студент… он здесь не живёт… – Адель уже лепетала что-то несуразное.

– Какая разница – где он живёт?! Какая разница, я тебя спрашиваю?!

– Ни… никакая…

– Ну вот! Ну вот! Ты такая наивная… Что я говорила?! Ты всё ещё не поняла?!. – мама как то резко осеклась. – А в-четвёртых… а в-четвёртых… – она внезапно негромко всхлипнула и тут же зарыдала в полный голос: – А-а-а-а! Не об этом я для тебя мечтала, девочка моя-я-я! Я мечтала, как ты будешь студенткой, потом врачом, люди будут приходить к тебе на приём, стучаться в твой кабинет… А вместо этого всего… а-а-а-а… а-а-а-а… какие-то подачки тебе бросают! Как дворняге кость! Ты не поняла, что эта женщина хотела оскорбить тебя, унизить, показать тебе, насколько она выше! Прости меня! Прости меня, доченька Аделаидочка…

Адель насторожилась…

– Прости меня доченька Аделаидочка, за то, что я не уберегла тебя!

«Ничего себе заявочки! Такого маман ещё не выдавала! Да чего орать-то?! Я что, померла, что ли?!»

А-а-а! – Мама рухнула на диван, корчась в судорогах, закрывая лицо руками. Папа выскочил на кухню ставить чайник для маминого «плохо», Адель молча вышла из комнаты и, спустившись вниз по лестнице во двор, не разворачивая пакета, запихала его в мусорный ящик. Чем расстраивать маму, да лучше сто лет всё это не попробовать!

Больше она никогда домой ничего не носила. Так ей больше ничего и не давали.

Через месяц выплатили первую получку – 110 рублей с какими-то копейками. Но, по Аделаидиным подсчётам, денег должно было быть немного больше. Она пошла в бухгалтерию и сама, как взрослый человек, попросила показать ей бумажку, где написаны все её вычеты. Вычетов оказалось достаточно. Особенно её удивил «За бездетность». «Это за какую ещё „бездетность“? – прикидывала она. – Неужели, если человек болен и не может иметь детей, у него ещё надо вычитывать деньги из зарплаты?! У него и так горе, и так проблемы, так нет! Надо ещё ему об этом постоянно напоминать! А какая „бездетность“ у меня? Я вообще не замужем, откуда у меня могут быть дети? Я по закону и замуж выйти не могу, потому как мне всего шестнадцать лет, а по нашему советскому законодательству замуж можно выходить с восемнадцати! Какое-то несоответствие получается! Пусть мне вернут мои деньги!». Она, написав гневное заявление на имя директора почты, устроила разборку. И деньги действительно вернули! Это были шесть рублей восемьдесят копеек! Адель почувствовала себя очень взрослой, серьёзной и безмерно богатой. Кто такие владельцы автоконцерна «Рено» на её фоне?! Жалкие скоморохи и убогие ничтожества! Они не смогли бы почувствовать даже сотой доли блаженства, обуявшего всё её существо, булькающего, урчащего, перекатывающегося в кишках и, казалось, готового вырваться наружу, разорвав её на миллион маленьких Аделаидочек. «Так: НО рубчиков я отдаю маме, мелочь оставляю себе, а на шесть рублей куплю чего душа пожелает!».

Ох чего и сколько желала душа!

После работы она первым делом понеслась в «Подарочный» магазин. Душа металась и никак не могла выбрать, чего именно она желает, точнее – рвалась на части между шёлковой комбинашкой для мамы и комплекта нижнего белья… тоже для мамы. Адель выбрала первое – голубую с кружевами по подолу и на груди. Она неслась домой, прижимая одной рукой карман с зарплатой, чтоб не дай Господь деньги не выскочили и не потерялись, а второй размахивая шёлковым счастьем, завёрнутым в газету, всё именно так, как «сервировали» в магазине. С гордостью выложив на стол перед мамой деньги, она сделала хитрющее лицо и вытащила из-за спины свёрток.

– Это что? – Сказала мама и, двумя пальцами правой руки прихватив кончик газеты, начала её трясти, ожидая, что бумага развернётся и на стол выпадет начинка. Начинка наконец выпала.

– Это что? – Повторила мама.

– Это тебе комбинашка! – Адель всё ещё сияла как знаменитые натёртые дворовые кастрюльки.

– Чья?

– Твоя!

– Зачем?

– Просто так! Подарок!

– Какая ты барахольщица, Аделаида! Как ты любишь деньги на ветер выбрасывать, а! Туда, сюда, всё разбрасываешь! Ну, зачем ты это купила? Была необходимость? Я сколько раз тебе говорила: собирай деньги, а потом купи что-нибудь ха-а-арошее!.. – мама так любила произносить это слово, растягивая букву «о» в невозможно омерзительное и длинное «а-а-а». – А, это что?! К чему это? Тряпка и всё! Э-эх! Ничто тебя не исправит! Так и останешься мещанкой! Давай уж, давай, жри и садись заниматься! Горбатого могила исправит! Сколько ты заплатила? Шесть рублей? Вот: шесть и ещё четыре – уже десять! Десять – это полмесяца занятий у Мариванны! Ладно! – вдруг уступила мама. – Чёрт с тобой! Поноси сперва ты, потом мне отдашь!

Адель была реально зомбирована своим «исправлением» и «становлением на ноги». Замечаний она получала всё больше и больше. Что-то с ней явно происходило. Ей часто становилось скучно. Она ни на чём не могла сосредоточиться, ни на хорошей книге, ни на фильме. Не могла расслабиться, получить удовольствия; если она лежала в ванне, то больше двух минут не вытягивала. Она быстренько вставала, мылась и вылезала, как будто куда-то могла опоздать; арии из опер ей стали казаться оглушительным визгом; выступление симфонического оркестра – апробацией крепости её нервов. Если даже она слушала пластинку с любимым певцом, не могла дождаться конца песни, ей не терпелось узнать, какая следующая, она переставляла иголку проигрывателя и так в течение пяти минут заканчивала всю «прослушку». Просматривая фильм, Адель не наслаждалась больше игрой актёров, а просто старалась не терять сюжетную линию и ждала «чем закончится»; в больших толстых книгах, которые Адель раньше так любила читать, пропускала целые «неинтересные главы», вычитывая только куски с «моментами», позже эти книги вообще сменились маленькими рассказами, и чем меньше, тем лучше; она даже перестала «виазат», потому, что больше двух рядов у неё из-под спиц не выходило, нитки путались, пальцы не слушались. Казалось, в неё вселился какой-то ненасытный зверь, который пожирал её изнутри, не давая жить. Её ничего не радовало, ничего не огорчало. «Без местной прописки мне поступление в институт не светит, – с тоской рассуждала она про себя, – при таких крутых „способностях“, как у меня, да на фоне „матэматичэской галавы“, с аттестатом в четыре с половиной балла я могу проскользнуть в Мединститут максимум как „стажница“, отработавшая два года санитаркой, с местной пропиской. И всё. По-другому навряд ли что получится. Но как прописаться в чужом городе, в чужой квартире? Человек, чтоб его прописали, должен быть членом семьи. Многие делают фиктивный брак. То есть – договариваются с кем-то, платят ему деньги, расписываются в ЗАГСе и тогда обязаны его прописать по новому месту жительства, то есть – у супруга».

Адель долго думала о себе, о своих «баллах», негустых способностях, прописках и пришла к интереным выводам… Вот она прописана в квартире родителей в двадцати пяти километрах от Большого Города. Да, там есть медицинский институт, но он на национальном языке! Аделаида говорит на нём, но этого совершенно недостаточно, ни чтоб поступить, ни чтоб учиться. Надо владеть терминологией и суметь для начала сдать вступительные экзамены. Так ведь потом и учиться надо! Это типа – половину понял, о второй половине догадывайся? Так это ещё что! Ведь на курсе будут эти, «целомудренные» царевны-несмеяны, с юбками до земли и продолговатым выражением овечьих лиц! Именно те, которые делают криминальные аборты у акушерок на дому или рожают у себя в подвалах. И с кем там общаться? Это тебе не выпускницы русских школ, и не те, которые с ней сдавали вступительные экзамены с распущенными волосами и в джинсах, с которыми всё просто и понятно. Это параллельные миры, о которых принято говорить «братские народы» лишь до тех пор, пока они не пересекаются. И не дай бог, чтоб они пересеклись! Томные девицы из национального института никогда не осмелятся поднять взор и рассказать всё, о чём мечтали и что уже успели претворить в жизнь. Значит, стать членом «параллельного мира» в местном Мединституте ей не удастся!

Хорошо, что мама была не в курсе, какая чепуха занимает Аделькину башку! Она бы просто не поняла, о чём идёт речь. А вот если б поняла-а-а…

Мам! – Однажды Адель всё таки решила серьёзно поговорить. А что? Если после объяснений директор почты вернул деньги «за бездетность», то почему бы ей не объясниться с родной мамой? – Мам, понимешь, в том городе, где я буду поступать, мне нужно сделать прописку, чтоб я шла как местная. Иногородним там точно ничего не светит. Мне это совершенно официально сообщил на экзамене по «русскому» один преподаватель.

Что за чушь?! – взмутилась мама. – Это что за нацизм?! А ты не могла ему сказать, что твоя Родина Советский Союз!

Сказала, конечно, но он сказал, что приезжают иногородние заканчивают институт и не хотят ехать по распределению и…

А ты скажи, что поедешь по распределению! До него ещё далеко! Поживём, увидим, скажи, что будем делать!

И где это всё говорить члену приёмной комиссии? Прямо на вступительном экзамене?

Ну-уу… при чём здесь это?! Если они увидели, что ты плохая ученица, то кто тебе скажет: «Добро пожаловать!»? Конечно, такой как ты и прописки нужны, и приписки и вообще все отговорки, какие существуют на свете! – мама всегда всем умела разъяснить ситуацию. – И потом – кому ты, скажи, нужна, чтоб тебя прописывали?!

Она сделала вид, что не заметила маминой иронии:

Надо сделать фиктивный брак, прописаться в том городе, или даже в селе, лишь бы этого Края, а потом этот фиктивный брак расторгнуть!

– Да что ты говори-и-ишь?! – мамины глазки стала как щёлочки и полумесяцем. – И за кого ты собралась фиктивно выходи-и-ить? У тебя есть кто-то на примее-е-те?

– На какой примете? – Адель опешила, приняв мамин вопрос за чистую монету. – Откуда у меня «примета»? Просто надо найти неженатого мужчину в том городе, куда я поеду, и договориться с ним. А потом развестись…

– Да-а-а?! – Маме начала нравиться дискуссия. – Этот мужчина, конечно, согласится, что он, дурак, что ли, и спросит: «Де-е-вочка! А что ты мне за это дашь?» А ты скажешь: «Всё, что хочешь, дяденька!» – пропищала мама, как бы передразнивая Аделаиду, хотя у Аделаиды всегда был низкий, хрипловатый голос.

– При чём здесь «дашь»?! Если б ты видела, какие там, в этой России живут красивые женщины, ты бы, мама, вообще не думала про «это»!

– Да! Красивые и все бл. ди! – тут уж мама решила не сдерживать чувства и сказать всё, что столько лет думала о русских женщинах. – И бабка твоя бл. дь, и все русские – бл. и! А тут он увидит хорошую, чистую девочку…

– Мама!!!! Вообще-то обе стороны сразу договариваются о деньгах!

– Кому нужны твои деньги?! – Мама уже почти не владела собой. – Какие «деньги», я тебя спрашиваю?! Распишешься с незнакомым мужиком, он потом разводиться не захочет! Посмотрит на тебя и скажет: «Не нужны мне твои деньги, ты моя жена и давай ложись со мной в кровать!». Что ты потом будешь делать?! Скажешь: «Нет!». Не имеешь права! Значит, ляжешь с ним в кровать! А если весь Город про тебя будет говорить: «Она уже была замужем!» – Тебе приятно будет?! Приятно?! Иди потом рассказывай и доказывай всем, что брак был, как ты говоришь, «фик-ци-я», и он тебя не тронул!

Мама и говорила, и говорила, и не останавливаясь. Казалось, рассуждения на эту тему ей доставляют прямо-таки физическое удовольствие. Она ковырялась в виртуальной интимной жизни «девочки-подростка» и какого-то реально несуществующего «мужчины» с таким азартом, словно ей была близка и интересна тема педофилии.

…приятно будет, я тебя спрашиваю?!

Аделаида хотела пожать плечами и честно сказать, что ей вообще-то всё равно, но, видя бордовое мамино лицо и слюну в углах рта, опустила голову.

А мама продолжала чудить! Очевидно, вычитав в очередном номере журнала «Семья и школа», что «самый опасный возраст – это подростковый», это значало – «упустишь ребёнка однажды, не наверстаешь никогда», или в результате своих каких-то личных умозаключений, она всеми разрешенными и запрещёнными приёмами с девизом: «В праведной борьбе все средства хороши!», старалась «не упустить», «тем бо-о-олее девочку!». Казалось, то ли она мечтает стать Аделаидой, то ли Аделаиду превратить в себя, то ли уже отождествляет эти понятия. Адель понимала, что мама хочет дать ей то, что сама не могла иметь потому, что её воспитывала мачеха.

Когда Адель ела курицу, а ела она хорошо, сжёвывая мякоть, хрящи, суставы, кожу, оставляя гладкие, полированные кости, мама брала кости с её тарелки, запихивала себе в рот и снова их грызла, как будто после Аделаиды на них мог остаться хоть запах мяса! Она догладывала кости, как если б это Аделаида продолжала сама их грызть.

Мама завела манеру ложиться после Аделаиды в её неостывшую кровать, когда она утром уходила на работу. Вылезала из своей кровати и залезала в другой комнате в её.

Не выпускай воду! – кричала она, когда Аделаида купалась в ванной. – Я лягу в твою воду!

«Зачем она это делает?! – просто сходила с ума Адель. – Может, очень меня любит и хочет быть поближе ко мне? Это должно быть противно досасывать из чужой тарелки жёванные куриные кости и ложиться в воду, в которую я писала и смывала свою грязь! Вода-то у нас стоит копейки! А газовая колонка вообще бесплатная. Значит, она это делает потому что ей приятно!».

Мама пыталась натянуть на Адель какие-то свои вещи и запретила самой стирать трусы. Все люди вокруг стали ещё «тупее», «наглее» и «уродливей». Одна Адель, несмотря даже на то, что пока не поступила, была «умна и хороша собой». Нет, мама ей об этом, конечно, не говорила! Мама её «держала в строгости», то есть «в ежовых рукавицах», как она любила говорить. Это было само собой разумеющимся в разговорах со знакомыми и малознакомыми, но, конечно, ей на пути к совершенству ещё предстояла «большая над собой работа». Иногда Адель казалось, что мама издевается, а иногда – что не в себе… Хотя как «не в себе»? В школе же работает, детей учит… у неё в классах по тридцать человек…

Глава 19

Вообще-то мысль о стройном стане не то, чтобы периодически посещала Адель, она жила в ней, как может жить внутренняя болезнь. Как малярия, например: её не видно, не слышно два дня, но на третий начинается приступ, потому что она никуда не делась, она просто затаилась, чтоб, сотрясая тело в страшном ознобе и судорогах, в очередной из нескончаемых разов снова заявить о себе.

Раньше, несколько лет назад Адель просто тупо страдала от своего экстерьера. Теперь же это стало чем-то сродни маниакальной идее. Конечно, если фигура

шем восхищении! «Алла, – подумала она, – лучший представитель знаменитой цирковой династии Дуровых!»

Тут ей от восторга на полном серьёзе страшно захотелось посмотреть в глаза великой дрессировщице, сделать для неё что-нибудь, потому как Адель никогда бы даже не смогла себе представить, что хоть кто-то из простых смертных добьётся таких поразительных успехов с постановкой тяжелейших номеров меньше, чем за полгода! Она подняла взгляд и решила прямо взглянуть в зрачки Лифта. Но!.. Так вот, в чём был фокус с позициями и поворотами туловища вокруг своей оси! Оказывается. никакого поражения скелета не было! Прост один глаз смотрел налево, а второй вверх! Тем, который смотрел вверх, Алла, очевидно, не пользовалась. А тот, который смотрел налево, ей приходилось фокусировать так, чтоб в поле зрения попадал хоть кто-нибудь. В данном случае, Адель, потому что все трое – мама, Сёма и Адель сразу не умещались.

Послушайте, женщина! – ожила мама, всё это время находившаяся в состоянии анабиоза. Она на ощупь, не спуская с Аллы агрессивно-озадаченного взгляда, нашла на буфете очки и торжественным движением водрузила их себе на нос.

Обычно это означало, что мама вступает на тропу войны, а с мамой никто не мог сравниться в искусстве диалога. Хотя это так, одно название было «диалог». На самом деле мама после первых же секунд брала инициативу на себя и солировала, давя противника интеллектом, тесня его к стенке и отсекая пути к отступлению. В зависимости от тяжести ситуации в ход могла пойти и тяжёлая артиллерия: высказывания великих; театрально-художественные образы и просто внушение. Обычно эти приёмы действовали безотказно. Через несколько минут противник, теряя одну позицию за другой, дрожа, отступал. Запрещёнными приёмами, такими как падание в обмороки и громогласный поиск «дыхания», мама пользовалась только дома для своих. То есть, когда мама хотела сказать нечто очень весомое или на кого-то произвести должное впечатление, всё начиналось с надевания очков. Сквозь них она, прищурившись, как настоящая аристократка в лорнет, пристально рассматривала оппонента, как бы выразительно давая ему понять, что они в разных весовых категориях.

Лифт, как оказалось, совсем не был осведомлён о маминых повадках! Он терпеливо стоял посреди квартиры, пока мама выразительно смотрела, а Семён мелко-мелко суетился вокруг него, снимая жакетик, шарфик и всё это прилаживал к вешалке.

Мама никак не могла решить что делать. Во-первых, её отвлекал сын. Своими суетливыми движениями он мельтешил перед глазами и напоминал то ли лакея, то ли прош графившегося холопа. Во-вторых, если б сын явился в дом с шестнадцатилетней шавкой, мама бы умело с ней расправилась. «I (очистила» бы, «поставила её на место», потом бы выставила вон. Алла же была довольно пожилой тётенькой, да ещё с проблемами здоровья. Она просто-напросто маму и не видела! Мама, видя, что на Лифт не действуют ни её парадные очки в большой роговой оправе, ни её суровое выражение лица, строго спросила:

Вы бы не могли мне объяснить, что здесь происходит?

«Умная Маркиза», услышав агрессивные нотки в голосе мамы, перестала счастливо стучать об пол хвостом. Она двинула ушами и глухо, угрожающе зарычала.

Маркиза, молчать! – Сёма цыкнул в сторону вальяжно развалившегося на полу породистого пса. – Мам! Ну, что ты! – случайно смахнув букет на пол, резвился Семён. – Ты же совсем Аллочку не знаешь! Я уверен, она тебе понравится, и вы найдёте общий язык! – Он помог Лифту размотать на голове какой-то тюрбан, аккуратно сложил его и положил на полочку для шляп. Алла всё это время, не замечая ни маминых пламенных взглядов, ни Аделькиных любопытных, величественно водрузилась посреди прихожей, позволяя Семёну за собой ухаживать. Она стояла не шевелясь и только грустно выглядывала в кухонное окно. Адель поняла, что Алла внимательно рассматривает их квартиру.

Послушайте, как вас там… Алла! Я, кажется, с вами разговариваю! – мама Сёму не слышала.

А почему со мной? – Алла развела руками. – Меня сюда пригласили. Я здесь никто. Вы все беспокоящие вас вопросы задавайте своему сыну! Он тут главный.

Мне показалось, что вы в достаточно зрелом возрасте и вполне можете отвечать за свои поступки! – Мама не хотела отступать.

Сём! Я что-то не пойму, мы так и будем тут стоять? Ты, Сёмочка, пока с мамой поговори, я пойду, переоденусь с дороги. Сёмик, где тут у вас ванная? И полотенчик мне дай, пожалуйста, моя рыбочка?

Аделаида! – «рыбочка» зыркнула на Адельку строгим взглядом «главного хозяина». – Тебе трудно проводить человека?! Полотенце чистое принеси!

Проводить, надо полагать, в мою комнату? – Адель присела в глубоком реверансе, почти как это делала мама. – Я правильно поняла?

Ты правильно поняла! А куда ещё?! Больше нигде дверей нет, вся квартира как спортзал! Только твоя изнутри запирается. Алле же надо переодеться и отдохнуть с дороги. Может, она захочет вздремнуть!

«Пожалуй, захочет!» – Догадалась Адель.

Проходите, – она сделала жест рукой, приглашая войти Сёмину спутницу, Маркиза шла за ней, нервно принюхиваясь к новым запахам. – Я сейчас свои вещи, которыми не пользуюсь, сложу и уберу подальше. Если вешалки в гардеробе вот так отодвинуть, ваша одежда поместится?

Поместиться-то поместятся… – Носоподобное возвышение над верхней полоской розовой помады обиженно нахмурилось, – пусть пока побудут, потом перевесь куда-нибудь! – Алла внимательно смотрела в окно, это значило, что она сверлит взором Адель. – Як запахам очень чувствительная. Что ни делай, а у каждого человека свой запах и одежда пропитывается. Неприятно. В гардероб нельзя вешать одежду разных людей.

Хорошо, – Адель быстренько перебрала нехитрые пожитки и унесла их в спальню к родителям.

Мама постепенно начала выходить из ступора:

– Что, этот Мурзилка будет жить в моём доме?! – в её голосе зазвучали истерические ноты.

– Маркиза, мама!

– Этот Маркиза будет жить в моём доме?!

Алла ничего не ответила. Она легким шевелением ноги прикрыла дверь.

«Вот как оно в жизни бывает, – думала Адель, – теперь будет жить с семидесятикилограммовой немецкой овчаркой и её хозяйкой под одной крышей. Так захотел сын, который, как выяснилось, „здесь хозяин“. Только почему они приехали в середине года? Если на майские праздники, то на несколько дней такие баулы и собак с собой не тащут. Значит, надольше? Или… или, не приведи Господь, насовсем?! Кем ему приходится Алла? Неужто правда невеста? Чем он её собирается кормить, если нигде не будет работать? Значит, кормить её будут папа с мамой? Тогда получается, что он бросил институт или перевёлся на заочный. И то и другое ужасно, потому что сейчас в мае набор в армию, его заметут только так! Пожилой Лифт будет жить в её комнате и ждать любимого из армии?»

Всё оказалось один в один, как предположила Адель: и поселились они в Аделькиной комнате, и на работу устраиваться Лифт отказался категорически, и подавать заявление в ЗАГС они пошли на следующее же утро, и повестка в армию не заставила себя долго ждать…

Сёме в институте не понравилось. Палочная дисциплина, со вставанием в семь утра, чтоб в восемь пятнадцать быть на занятиях, его раздражала. Там день даже ранней осенью начинался прохладной свежестью. Гораздо приятней было лежать под казённым одеялом в тёплой общаге, потом часов в двенадцать сесть в странном оцепенении на краешек кровати; посидеть так минут десять-пятнадцать, каждый раз как бы задавая себе вопрос: «Где это я? И как же меня угораздило?!»

Неторопливо сунув ноги в тапочки, вяло в одних трусах прошаркать в туалет, распугивая по дороге припозднившихся студенток, заскочивших в комнату на секунду что-то взять. В коридоре обычно было зябко, поэтому умываться было лень. Душевая являла довольно узкий и вечно мокрый закуток. Не было ванны, не было такого размаха, как дома, поэтому Сёма вскоре перестал посещать и душевую кабинку, просто изредка менял нижнее белье. Прежде чем заменить грязные носки на более свежие, легонько потёртые стиральным мылом, он плотно прижимал их к лицу, внимательно внюхиваясь, чтоб убедиться: не рано ли их кидать под кровать, или денёчек-другой можно ещё поносить? И самое главное, не было папы! Папа, пока Сёма жил в Городе, купал его до окончания выпускных школьных экзаменов. Издав какой-то специфический звук, означающий у него приятное ощущение, папа гак и продолжал говорить:

Х-э! Удаволствие палу чаю! – и тёр сыну спинку, ножки…

Самому Сёме купаться было лень. Он и не стал себя утомлять лишними заморочками в виде водных процедур. Только иногда мыл ноги, это уж тогда, когда духан становился невыносимым. Применение любого вида косметики, кроме хозяйственного мыла, для Сёмы было проявлением педерастии, то есть он понимал, что настоящий мужчина никакими дезодорантами и одеколонами пользоваться не может, «это всё придумал Черчилль в восемнадцатом году»! После нелепой процедуры с хозяйственным мылом и поллитровой банкой воды, называемой «бритьём», кожа на его лице становилась похожей на серую наждачную бумагу. Сёма прочно взял за основу жизни слова папы, которого если бы кто-то захотел бы убить, надо было всего-то сбрызнуть одеколоном и надеть на шею галстук. Папа смешно рвал его на себе какими-то спазматическими движениями, как если б это была удавка с виселицы, и неистово кричал:

– Нэт! Нэт! Нэ надо этот!

Папа даже не поздоровался бы с человеком, от которого пахло не так, как должно пахнуть от «настоящего» мужчины. Потому, что это «с гидно».

«Заговоривший с еретиком сам еретик!»

То ли от лени, то ли от скуки, то ли и от того и от другого, Семён сперва перестал мыться, потом ходить на лекции, потом и на практические занятия. Он весь день то лежал в общаге перед телевизором, то, опять же лёжа, медленно перебирал струны на гитаре из соседней комнаты. Когда уж сильно одолев&п голод, он мог сходить в институтскую столовку. Уж тут он себе отказывать не хотел! На первое – борщ, на второе – двойная порция пельменей со сметаной, двухсотграммовый гранёный стакан сметаны с сахаром, компот с пирожным. Уже после Нового года Семёна было очень трудно узнать. Из члена сборной союза по плаванью он превратился в нечто аморфное, начинающее лысеть.

Обзавестись друзья ми тоже не получилось. В его понятии ровесники были очень легкомысленными и скучными. Их плебейские интересы страшно раздражали Сёму и действовали на нервы. Что за кайф: куда-то вечно бежать, где-нибудь вмазать, потом зарулить на дискотеку и скакать там до у тра как козлы?! Или попереться куда-нибудь на шашлык в лес? Опять включить музой и скакать до утра как козлы? Нет, в его родном Городе любили принять на грудь, но мужчины чинно сидели, вели бесконечно долгие, неторопливые беседы. Беседы были неимоверно содержательными и умными, абсолютно всегда заканчивались выяснением отношений и большой дракой. Застолья продолжались не одни сутки, обычно на третий день пили уже из рогов, копыт, цветочных ваз, туфлей, но никто не скакал! Пили с достоинством и без женщин! А это что за глупости: девочки сидят вперемешку с парнями на траве, без всякого стеснения едят, пьют, болтают без умолку, ржут как ненормальные. Они могут влезть в разговор, перебить, даже когда их никто не спрашивает. Они, конечно, симпатичные, но своего места не знают. Когда Сёма впервые увидел на своей будущей сокурснице мини-юбку, он чуть не вызвал наряд милиции, чтоб предупредить смертоубийство!

Эти одногруппники, однокурсники в промежутках между студенческим беспределом ухитрялись ещё и ходить на занятия, сдавать зачёты и коллоквиумы!

До первой же сессии Семёна за многочисленные пропуски и отсутствие зачётов не допустили. До апреля он делал вялые попытки что-либо изменить, но в середине апреля ег о отчислили за неуспеваемость. Однако Сёму эго не очень огорчило! С некоторых пор жизнь его стала насыщенной и полноводной! Он встретил Её!

Общежития политеха стояли практически на самом конце города, и из окон открывался вид на бескрайний заснеженный простор. Это было красиво, но нудно. Расчищенная проезжая часть дороги ночью снова замерзала и казалась зеркально гладкой в свете неоновых ламп. Прохожих здесь практически не было, если только какой заблудший пьяный не сбивался с пути и шёл не в ту с торону, громко напевая про малиновку. Общага была тем конечным пунктом, за которым, казалось, закапчивается жизнь и именно за домами открывается конец света.

Однажды Сёма заметил в окно одинокую, высокую фигурку в джинсах и куртке с капюшоном, неловко уворачивающуюся от порывов ледяного ветра. Она то и дело поправляла на голове вязаную шапочку и хлопала в ладоши, стараясь согреться. Когда Сёма её увидел впервые, то подумал, что это какая-то «испорченная» собралась искать приключения за чертой города, потому что дорога выводит прямо на шоссе. Он не сразу заметил огромную немецкую овчарку, спущенную с поводка и перебегающую от столба к столбу нервными, мелкими перебежками. Внезапно Семён ощутил острую жалость к худенькой, мёрзнущей под хлопьями снега девушке. И такой внутренней гармонией и бескомпромиссно принятым одиночеством повеяло от этого почти детского капюшона с опушкой, что Сёма не удержался и на глаза его навернули слёзы. «Кто она, эта таинственная незнакомка, такая же одинокая, как я? А живёт она одна, несомненно, потому что если б у неё кто-то был, он бы ни за что не позволил девушке в такую погоду на пустыре выгуливать собаку!»

Высокая девушка в джинсах, заправленных в сапоги, появлялась по вечерам на ночном перекрёстке каждый раз в одно и то же время. И каждый раз Семён с интересом наблюдал за ней, согревая стекло своим горячим дыханием. Через несколько дней он уже с полудня ждал вечера, чтоб прильнуть к окну. Однажды ему показалось, что девушка его заметила. Сёма резко отпрянул и выключил свет. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он испугался ещё больше: оно стучит так громко, что девушка может услышать!

На следующий день в то же самое время Сёма осторожно на цыпочках подошёл к окну. Тёмная комната с плотно задёрнутой занавеской не должна была его выдать…

Она уже была там…

Сёме показалось – девушка почувствовала, что он из темноты снова наблюдает за ней. Он взглянул на неё в упор. Их взгляды встретились – её из-под нежно-розовой вязаной шапочки и его, сквозь дырочки в больших цветах тюлевой занавески. Она засмеялась и помахала ему. Тут к ней подбежала огромная немецкая овчарка и девушка, нагнувшись, сняла рукавицу и стала ласково пальцем щекотать ей за ухом.

Весь следующий день Семён не мог сосредоточиться. Прошлой ночью он почувствовал, что их души созданы друг для друга. Иначе как бы она из сотен окон общаги заметила только его?! Как нашла его взгляд своими глазами и улыбнулась ему?!

Все действия Семёна, все помыслы были обращены только к ней – таинственной и нежной незнакомке, такой одинокой и слабой среди обледенелых многоэтажек, такой тоненькой и хрупкой в этом враждебном ей мире! То, что мир враждебен, Сёма не сомневался ни на секунду! Разве он сам не в нём живёт?! Разве он не видит, что все вокруг дешёвки, которые его не понимают, не ценят. Они не стоят его ногтя, как говорил папа, и в то же время всеми силами хотят ему продемонстрировать, что в нём, Семёне, ни капли не нуждаются! Сёма знает – всё это из зависти, им никогда не стать такими, как он. У него «математическая голова», он хорошо играет на гитаре, а они не хотят его слушать. Он прекрасный спортсмен, и никакой роли не играет, что он сейчас не тренируется. Они обязаны уважать его бывшие заслуги! Этим врождённым алкоголикам и порочным девкам по своей тупости и расхлябанности просто не понять, какой у него глубокий внутренний мир. А она на расстоянии в несколько десятков метров всё поняла!

Сёма, вновь не зажигая света, подошёл к окну.

Она была там. Худенькая сутулая фигурка на ледяном ветру…

«Несколько десятков метров! Всего несколько десятков метров отделяют меня от прекрасной незнакомки! – эта мысль поразила Сёму как молния. – Так ведь нет ничего проще, как спуститься и заговорить с ней!» – он одним движением сунул ноги в полусапожки, рванул с вешалки пальто и выскочил в коридор.

Лифт оказался занят. К чёрту лифт! Если б даже бежать нужно было с небоскрёба, Сёма бы побежал. Ведь внизу стояла она – его прекрасный сон, его мечта!

Почему-то о её несоответствии всем критериям порядочности и добродетели Семён в тот момент не думал. О том, что «нормальная», «не испорченная» девушка не может носить обтягивающие брюки, потому что «видны ноги» и вообще всё «выделяется»; не должна одна без родственников среди ночи шататься по улицам и, тем более, торчать под фонарём, где её может увидеть весь город, и что потом «скажут»?! Всё, что воспитывал и прививал ему Город, каким-то странным образом испарилось. Все беседы папы о «харошай дэвучке, которую вазмом» (хорошей девушке, которую возьмём) завалились в мозгу куда-то очень глубоко, в периферийные нервы и там заблокировались.

Он вылетел на мороз. Дверь на тугой пружине жалобно скрипнула и снова захлопнулась с грохотом, подгоняемая и чудом механики и ледяным ветром.

Она стояла всё там же, на перекрёстке и сняв рукавички дышала на свои замёрзшие пальцы, стараясь их отогреть. Сёма даже не подготовил приветственной речи. Он вообще на знал, о чём будет говорить. Он просто шёл к ней, потому что так ему подсказывало сердце. Незнакомка, видно, заметила его, но вдруг сделала вид, что не видит Сёму, и повернулась к нему боком. Сёма слегка опешил, но потом догадался, что это просто женское кокетство. Какая уважающая себя девушка будет смотреть в упор на приближающегося к ней мужчину?!

– Добрый вечер! – Семён остановился в двух метрах от девушки.

– Добрый вечер! – Приветливо ответила она глубоким контральто, не поворачивая головы.

Как Сёме нравились такие голоса! Не визгливые девичьи, легкомысленные и ветреные, а именно такие – знающие себе цену, серьёзные и сдержанные.

– Я увидел вас и подумал…

Настороженное рычание сзади заставило обернуться. Ну, надо же! В порыве чувств Сёма совсем забыл про собаку!

Фу, Маркиза! Свои! Фу! – Томно приказала девушка, даже не взглянув на свою Маркизу. Она так и продолжала стоять боком, стыдливо отворачивая от Семёна своё лицо. Но она улыбалась! А это говорило о том, что его присутствие девушке приятно! Вот только лица её он никак не мог разглядеть. Скверное освещение роняло на него тень от капюшона, который она натянула поверх розовой вязаной шапочки. Из-под шапочки выбивалась густая каштановая чёлка и стрижка «длинное каре». Сёма знал про «каре», потому что в кинокомедии «Кавказская пленница» у главной героини Нины была стрижка «каре» и все девчонки вокруг хотели быть на неё похожи. Кстати, этот фильм всегда будил в Сёме неприятные чувства, потому что он был лживым от начала до конца и не смешным: не мог такой серьёзный и ответственный человек, как товарищ Саахов, родившийся и выросший на Кавказе, хотеть жениться на такой голозадой вертихвостке как Нина – «студентке, комсомолке и просто красавице»! Это неправда! Она в коротких штанах одна лазит по горам, бегает вдоль шоссе, точит лясы с первым встречным, таскается с Шуриком и выделывается перед ним, постоянно скалит зубы, типа улыбается. Если бы даже товарищ Саахов действительно Нину сильно полюбил и хотел жениться, то всё равно бы этого никогда не сделал, потому что он бы опозорил весь свой род, и над ним бы смеялись и всю жизнь за спиной шушукались. Все его друзья и родственники в его отсутствие щипали бы эту Нину за задницу, или делали вид, что с ней случайно столкнулись грудью. И поста бы такого он больше не занимал, потому что потерял свой авторитет! Особенно лживый финал, когда Шурик с друзьями вроде как «защищают честь сестры» и стреляют в Саахова солью, потому как он вроде бы «надругался над честью сестры»! Раньше надо было о «чести» своей сестры думать, когда спала в горах в этом, как его, в вещмешке. Чего только в кино не придумают! Они, её «родственники», на самом деле должны быть по гроб жизни благодарны Саахову зато, что он – порядочный и честный человек, украл эту распутницу, «испорченную» и «гулящую» с целью женитьбы!

Однако… бывает ещё и однако…

Сёма, конечно, всё это мозгами понимал и знал. Он именно это и считал единственно правильным, единственно верным. Но шевелящаяся в порывах ветра опушка капюшона вызывала в нём желание прижать к себе именно эту девушку, защитить от холода, закрыть от огромных мокрых снежинок, так неистово жалящих её лицо и руки…

Так вот я подумал, вы были бы не против, если б я вам составил компанию? А то молодая девушка одна на улице ночью… Мало ли, что может случиться?..

Случиться не может ничего! Сперва посмотрите на мою защитницу, – и девушка кивнула куда-то в сторону автобусной остановки.

«Какая она милая! – Подумал про себя Сёма.

Конечно, конечно! Я совсем не хотел обидеть вашу собаку! Просто к слову пришлось – такая хрупкая девушка… Я понимаю, что вы не одна, просто хотелось бы уточнить: не хотели бы вы взять меня в компанию?

Конечно! Втроём будет веселее! Правда, Маркиза? Кстати, собаку зовут Маркиза. Это мой самый лучший и верный друг. А как зовут вас?

Меня Семён! – Тут Сёма, наплевав на все законы этикета, первым протянул руку. Девушка протянула свою. Озябшую и немного влажную. Тоненькие пальцы надёжно легли в широкую Сёмину ладонь. Несмотря на явное расположение, она продолжала стоять в пол оборота.

Прекрасная незнакомка забыла сказать, как её зовут! Собаку – Маркиза, а вас? – Сёма просто восхищался своим красноречием! Ещё никогда, ни при каких обстоятельствах и знакомствах его речь не лилась таким ажуром. Обычно он отделывался двумя-тремя нечленораздельными фразами и старался поскорее смыться.

Меня зовут Алла, – девушка достала из подмышки поводок и начала его пристёгивать к ошейнику Маркизы. Делала она это словно на ощупь и как-то неумело.

«Алла»? – задумчиво повторил Сёма. – Есть греческое слово «алло», что означает «другой, особенный, непривычный»!

– Надо же! – Обрадовалась девушка. – Так вы говорите по-гречески? – Алла была очень заинтригованна. Ей польстило, что молодой человек, подошедший к ней, знает не какой-нибудь из привычных языков народов и народностей СССР, а заграничный!

– Это громко сказано! – Сёма шутливо поклонился. – Знаю несколько слов и выражений, для себя изучал когда-то.

– Зачем?

Ну, я же грек! Хотелось бы знать родной язык получше, только это не получится, пока не попадёшь в страну, где говорят на нём. Книги там, самоучители – это всё ерунда. Вот когда съезжу в Грецию…

Конечно, надо съездить! – Алла на полном серьёзе закивала головой. – Маркиза! Стой спокойно, пожалуйста! Всё, всё, успокойся! Уже уходим!

От мысли, что сейчас всё это закончится, у Семёна похолодело в груди. Как?! Он только что, только сию минуту нашёл её, а она хочет исчезнуть?!

Аа-а-а, – Семён лихорадочно перебирал в мозгу все возможные варианты.

Может, хотите зайти к нам на чашечку чая? – Алла, склонив голову на бок, натягивала рукавички, расшитые бусинками.

«Какая искренность в этом человеке! – Восхищению Семёна не было предела. – Никакого жеманства и дешёвого кокетства. Всё её поведение словно говорит: „Вот она вся я! Как на ладони! Чистая, строгая и правдивая! И ничего мне не страшно, потому что я всегда бываю сама собой! Вы не можете меня запачкать. Хотите, любите меня такой, какая я есть, не хотите – не надо меня обижать!“» Всё в ней было мило и трогательно: и наклон головы, и манера говорить, не глядя на собеседника, и рукавички с вышивкой, и нежная опушка на капюшоне, колеблющаяся на ветру.

С удовольствием! – Сёма не верил своему везенью. Ему казалось, что здесь, на Земле только его тело, а невесомая и прозрачная душа подвешена где-то в районе фонарного цоколя, с большим интересом наблюдает за всем происходящим внизу.

Они втроём быстро зашагали в сторону многоэтажек: он, девушка с греческим именем «Алла», что означает «не такая, как все», и огромная умная овчарка Маркиза…

Они вошли в лифт, который работал, был чист и не вонял мочой. Поднялись на третий этаж.

– Маркиза, обтруси лапы! – Алла указала собаке на куски снега, прилипшие к шерсти, и та начала на полном серьёзе трясти всем телом, чтоб их сбить.

«Какая потрясающая тактичность! – отметил про себя Сёма. – У меня-то сапоги в снегу! Значит, и мне надо его смести!»

Он категорически не понимал, что с ним происходит! Он хотел ловить налету каждый её намёк, каждое слово. Мозг словно переключился на другие частоты и с готовностью ловил всё, произнесённое и непроизнесённое Аллой. Казалось, Сёма готов целовать сиденье стула, на которое она сядет, диван, на котором она раскинется, чтоб отдохнуть.

«Алла Топтыгина» было написано на табличке, прибитой к обтянутой дермантином утеплённой двери. «Добрая русская сказка про Машу продолжается!» – с удовольствием отметил про себя Сёма.

Квартирка оказалась маленькой и очень комфортной. Казалось, здесь всё до миллиметра было рассчитано для уюта и отдыха. Отсюда нелегко было заставить себя уйти. За окном сыпал снег, а в доме было тепло и пахло печеньем.

Наконец, она сняла куртку и свет упал ей прямо на лицо.

Нет, Алла совсем не была девушкой. Она была старше Семёна, но это его ничуть не расстроило. И взгляд её поймать было невозможно, потому что Алла, его Алла была раскосой! Так вот почему она поворачивалась боком и смотрела всё время в другую сторону! Сёма не разочаровался ни капли! Он просто удивился. Чтоб сгладить неловкость, вызванную неожиданными открытиями, он шутливо спросил:

– А муж не придёт?

Алла не стала брыкаться и говорить, что он первый мужчина, который переступил порог этого дома:

– У меня нет мужа, – тихо сказала она, – он ушёл к другой и бросил меня. И папы нет… есть отчим, но он меня не любит и не хочет, чтоб я встречалась даже с мамой… У меня никого нет, я совсем одна…

Острая жалость как стилет пронзила сердце Семёна. «Значит, судьбе так было угодно, чтоб мы встретились! Клянусь, что я буду её опорой и защитой! Я сделаю этого одинокого человечка счастливым! Клянусь!».

Ничего! – прошептал он, прикрыв рукой её кисть. – Теперь я буду с тобой!

Потом они долго пили чай с баранками и клубничным вареньем, она всё подливала ему в чашку и мазала булочки джемом со сливочным маслом. Они смотрели телевизор, потом Алла одолжила у соседа гитару. В этот миг Семён понял, что он отсюда больше не уйдёт. Она всё так же смотрела мимо него с лёгкого поворота головы, и это ему нравилось! Как там Пушкин называл свою Натали Гончарову? «Моя косая мадонна!» А это моя…

Он всё пел и пел, не останавливаясь, боясь, что если он сделает паузу, то Алла скажет, что ему пора, а ей утром вставать на работу, но Алла сидела напротив него и слушала, слушала, казалось, совсем забыв о времени, трогательно качая головой в такт песен. Часа в четыре утра, когда Сёма понял, что теперь его явно не выставят за дверь, потому что ну уж слишком поздно, он поставил гитару в угол:

– Аллочка, ты наверное уже устала от меня? Тебе спать хочется? Ты на работу во сколько встаёшь?

Алла мелко зевнула:

– Я никогда не слышала, чтоб так душевно пели! Мне очень понравилось!

– А на работу?

– Я сейчас не работаю. Встаю, когда Маркиза разбудит.

– Это хорошо! Ты вообще где работаешь? То есть, работала? – поправил себя Сёма.

– В Академии наук! – Алла засмеялась низким, грудным смехом.

– Вот и правильно, что ушла! – Сёма подхватил шутку. – Ненавижу женщин, которые строят из себя умных! Для меня домохозяйка – самая умная и хорошая женщина!

– Правда? – умилялась Алла.

– Я похож на мужчину, который врёт или льстит?!

Ну, что ты! Будешь ещё чаю? – Алла постаралась сменить разговор.

– Нет, спасибо!

– Тогда я сейчас помою посуду…

Ну, что ты! – Семён подскочил на стуле! Мысль о том, что он ел, пил, пользовался гостеприимностью такой милой и доброй хозяйки, так она ещё и посуду будет за ним мыть, была ему просто невыносима! – Тде у тебя фартук? Я сам сейчас всё помою и уберу!

Спальня с широченной кроватью под высоким балдахином Семёну очень понравилась…

Утром он пошёл выгуливать Маркизу. Алла за это время нажарила ему блинчиков.

Сёмик, ты любишь борщ? Настоящий, наваристый? Хочешь сварю?

Семён сжал её ладонь. Ладонь этой сказочной феи…

Обожаю!

Тогда принеси мяса, я тебе сварю!

Это… это которое в очереди стоят? – Сёма запнулся. Он никогда не покупал мяса, но слышал от папы, что «стоял в очерэд за миасом» и что «много кастей палажил суволоч!»

Зачем в очереди? – Искренне удивилась Аллочка. – Ты на рынок съезди. Там дороже, зато свежее!

Ну, конечно!

Потом Семён сходил «как мужчина» в ЖК, потому что у Аллочки текла батарея центрального отопления, она сто раз ходила, но кто с ней, с женщиной будет разговаривать?! Он пошёл, поговорил, во второй половине дня пришли и починили. За это время Алла сварила ему замечательный борщ! Большие куски мяса плавали прямо на поверхности, а жир толщиной в палец придавал ему золотистый цвет.

Сметаны, сметаны клади побольше, – Аллочка водила по его спине тёплыми пальцами, – сметана хорошая, домашняя. Тридцатипроцентной жирности… И борщ на настоящем топлёном масле, а не на подсолнечном!

Сёма ел, ел и никак не мог насладиться. Ему стало жарко. Он вытер пот со лба чайным полотенцем и положил его на стол.

Зая, – Аллочка смотрела в окно, – ты больше не пачкай полотенчики, ладушки? Я тебе тряпочек нарежу.

Раньше Сёма думал, что вкуснее его мамы никто не готовит, но Алла была настоящим виртуозом кухни! Потом он ходил с ней в поликлинику, потому что она немного кашляла. Как она выразилась, «курить стала меньше, а кашель, паразит такой, не проходил»! И снова Сёме стало её жалко: «Да не от курения моя девочка кашляет, а простыла на ветру! Потом, чтоб вести хозяйство, Аллочка забрала у него все деньги, которые ему недавно прислали из дому. „Вы, мужчины, такие растеряхи! – тихо засмеялась она. – Вы никогда не можете нормально распорядиться деньгами! Вот ты знаешь, например, что у тебя на сапоге вот-вот подошва отклеится? Надо к сапожнику нести! А ведь ему заплатить надо!“ Сёма был полностью с ней согласен. Ведь он никогда бы не пошёл к сапожнику, он и не знает, где тот находится! Он вообще не мог даже подумать, что существуют такие женщины – и умницы, и красавицы и такие дипломатки. Мама папу в шутку, называла „дебильчик“, всё равно некрасиво, но может папе нравится? Аллочка ластится как кошечка, называет „котик“, „зая“. Это так приятно! А вчера сама купила мне носки! У спекулянтки за двадцать пять рублей! Зато какие красивые!». Потом Семён долго ползал на коленях и натирал полы мастикой; мыл посуду после борщей; ругался с соседями, когда их затопили. Вечерами, сидя на кухне, медленно перебирал струны и пел о любви, потом снова мыл посуду… Да мало ли дел у мужчины, на руках которого слабая и беззащитная женщина?!

К зимней сессии его не допустили за пропуски. Он, однако, продолжал в свободное время появляться в институте, только сам не знал, зачем.

В середине апреля его вызвали в ректорат и официально уведомили о том, что он «освобождён от занятий по причине академической неуспеваемости», проще г оворя – отчислен. «Сто лет мне не нужен ваш институт! – со злостью думал Сёма, прыгая через весенние лужи. – Зато у меня есть дом и любимая женщина. Я нужен ей, а она нужна мне!» Он летел домой, чтоб успокоиться, однако дома его ждало разочарование! Он с радостью открыл своим ключом, но навстречу вышла только Маркиза, приветливо виляя хвостом.

Маленькая моя, ты где? – стараясь говорить весело, спросил Сёма. Но Аллы не было ни на кухне, ни в салоне.

Ах, вот ты где спряталась! – Сёма схватил в охапку спальное одеяло, под которым просматривались Аллины крупные формы. – Спряталась и не отвечаешь?! – Сёма стал её тормошить.

Не трогай меня, мне нехорошо… – слабый голос прозвучал с усилием, как в палате интенсивной терапии. И действительно, голова Аллы была обвязана шарфом, под глазами стояли чёрные круги.

Ты всё-таки простудилась, моя девочка! – Сёма заботливо приложил губы к её лбу. Так делала мама, когда проверяла температуру, и себе она верила больше, чем градуснику.

Нет… не простыла…

Тогда что случилось?! Может ты… ты… – и потрясающая догадка сама выскочила наружу!

Если ты о детях, то нет… – в голосе Аллы звучала неземная тоска, – не расстраивайся, не расстраивайся! У нас ещё всё впереди! У нас ещё всё будет! Дело совсем в другом…

– В чём?

– Приходила квартирная хозяйка…

– Кто?!

– Квартирная хозяйка…

– Какая «хозяйка»?! Разве эта квартира не твоя?!

– Нет… Я её снимаю…

– А мебель и всё остальное?!

– Тоже не моё…

– Почему ты мне ничего не говорила до сих пор?!

– Как я могла?! – Аллочка закрыла лицо руками. – Ты – самый дорогой и близкий мне на свете человек!.. Как я могла тебя так разочаровать и расстроить?! Ведь ты бы огорчился, не правда ли?

– Правда, правда… ладно, об этом потом… И что она хотела?

– Плату за полгода вперёд…

– Как это «вперёд»?!

Ах, Сёма, Сёма, мой родной, мой любимый, моё счастье! Спроси меня, как я жила без тебя?! Спроси, каково мне было?! Мне, несчастной, одинокой женщине без работы и без мужа! Я же вот так одна с шестнадцати лет! Никому не нужная, как травинушка у дороги! Да, меня выгнал отчим из дому, я поселилась на квартире. Сто квартир переменяла! Перебивалась случайными заработками. Ведь у меня ни образования нет, ни богатых родственников. Пока я была замужем – этот никчёмный человек платил хозяйке, а потом он ушёл, бросил меня, понимаешь?! Бросил! Откуда бы я взяла деньги?! На еду еле хватает! Я задолжала за квартиру за весь прошлый год! Это огромная сумма! Ты знаешь, мне часто даже пару колготок купить было не на что, не то, что за квартиру платить!

Сёмино сердце готово было разорваться от горя! Она, его единственная любовь, его Аллочка, его маленькая косая мадонна, плачет, она прижималась к нему, ища спасения и защиты. Надо что-то делать! Надо… Но, чтоб остаться тут жить, необходимо выплатить огромные деньги! Если даже, к слову, пойти работать, он всё равно столько не заработает, Такие благоустроенные квартиры дорого стоят, так ещё и хотят плату вперёд! Это нереально! И, главное, ненужно! Да, действительно, зачем выбрасывать деньги?! Всё равно, его из института отчислили. Значит, надо возвращаться домой, в родной Город! Там вставать на воинский учёт и идти в армию. Ну, и что? Как раз Алла его и проводит и ждать будет! Мама, конечно, сперва рассердится, а потом познакомится с ней получше и они станут подружками! Да! Вот так вот всё и будет! Мама и папа полюбят Аллу как родную дочь, будут за ней смотреть, ухаживать, потому что я её люблю!

Успокойся, не плачь, девочка моя! Я тебе обещаю, всё будет хорошо! – Семён гладил Аллу по волосам, она всхлипывала под его руками, вздрагивала всем телом, но видно было, что ей уже легче, что она успокаивается. – Как всё-таки хорошо, что ты в тот вечер увидела меня в окне, помахала мне и я спустился! Ведь этого могло бы и не произойти, и я бы с тобой никогда не познакомился!

Когда это я тебе махала?! – Алла утёрла последние всхлипы.

Ну, тогда. Когда я на тебя любовался из-за занавески. Я смотрел на тебя, ты на меня. Наши взгляды встретились и ты помахала мне!

Я?!. Ах, да… только я не тебе махала. Я Маркизе…

Тут Сёма понял, какую страшную бестактность он допустил! Он случайно, совершенно случайно, но напомнил самому любимому человеку на свете о его недостатке и тем причинил боль!

Аллочка сидела на кровати, опустив голову. На щеке её ещё не высох след от слезинки и блестел в свете холодного весеннего солнца.

«Как я мог?! – с ужасом думал Семён. – Вот я тупица! Конечно, она смотрела не на меня и махала тоже не мне! Она звала Маркизу, но в силу её физического недостатка… она повернула голову в сторону общежития, чтоб видеть, что находится прямо перед собой! Но… Но это ещё лучше! Если б этого не было, я бы не спустился в ночь!»

Ему стало и грустно и радостно. Он со всей нежностью обнял Аллу:

Мы поедем жить к моим родителям, – шептал он ей на ушко, – знаешь, какая у меня мама хорошая! Я пойду в армию, отслужу. Ты, чтоб тебе было веселей, познакомишься с моими друзьями. Они тебе помогут меня дожидаться из армии. Маркиза будет с тобой. Знаешь, у нас совсем недалеко от дома парк. Ты можешь с ней гам гулять…

Каа-а… каа-агда мы поедем? – всё ещё заикаясь от недавно пережитых волнений, как ребёнок, спросила Алла.

Когда хочешь! Меня сегодня отчислили из института, представляешь? Ха-ха!

А-а-а… а твои родители не подумают, что тебя отчислили из-за меня?

При чём тут ты?! Я никому не позволю тебя обижать! Я и все члены моей семьи будут заботиться о тебе, пока я не отслужу! И кормить тебя будут и поить. Потом я вернусь, восстановлюсь на заочный, окончу политех, потом пойду работать инженером, потом…

Ты вернёшься., и мы… и мы уедем с тобой… жить в Грецию, да? Не нужно политеха!

Конечно!

Сёма выпалил «Конечно!», совсем никогда не думая об этом. Но сейчас, в эту минуту он был уверен, что всю жизнь мечтал именно о Греции, и Аллочка просто догадалась озвучить вслух его грёзы!

Только мне-е-е не в чем ехать к тебе домой! Все вещи уже старые! Как я покажусь на глаза твоей маме в таких обносках?! – она снова прижалась к Сёме, как бы давая ему понять, что они теперь, когда всё решилось, стали единым целым. – И деньги, что ты мне давал, которые тебе из дому прислали, давно кончились!

– Я пошлю телеграмму, или займу у кого-нибудь из знакомых. Сколько тебе нужно?

У-у-у… – Аллочка стала щекотать Семёну шейку.

– Сколько, не стесняйся…

– Ну, Сёмик…

– Двести рублей хватит?

– Сём…

– Ладно! На вот возьми ещё цепочку, – и он снял с груди довольно увесистую золотую цепь, – и возьми часы. Сдай в комиссионку, или просто продай. Одним словом – купи себе всё самое лучшее и не стесняйся, хорошо? Я тебя очень прошу. Вещи пока не собирай, вдруг хозяйка откроет своим ключом. Я схожу за билетами, больше никто и никогда не сможет нас разлучить!

Сёмик! – Аллочка была сама нежность. – Ты потом своди Маркизу к ветеринару. Надо взять справку, а то её в самолёт без справки не пустят. Ладушки?

«Моя ты ласточка!» – шептал Семён, плотно прикрывая за собой входную дверь.

Глава 20

И всё-таки это случилось! Вот уже две недели, как задерживались Аделаидины месячные. Сперва она не обращала внимания. Потом ежеминутно стала забегать в туалет и проверять трусы. Живот тянуло, но «тра-ля-лей» всё не было. Это было очень неприятно, потому что она не определилась даже для самой себя: вроде бы замуж очень хотелось, с другой же стороны, ребёнка пока совсем не хотелось, потому как с Лёшей было очень классно вдвоём. Родить без мужа – исключено. В Городе не только невозможно было родить без ЗАГСа, а даже если кто-то потом всё же выходил замуж, ей высчитывали время родов, и не приведи господь родиться ребёнку раньше срока! Все тыкали в ребёнка пальцем, его мать выходила замуж уже не «девушкой» и сам ребёнок был «нагулянным» и «ублюдком». Даже если произошо невероятное и папаша на ней женился. Всё равно, «ублюдок» – это на всю жизнь. Поэтому мамашам приходилось соседкам врать и говорить, что ребёнок родился недоношенным. Общественность тоже не могла отказать себе в удовольствии спорить несколько лет – мог ли семимесячный ребёнок родиться три пятьсот, плюс ко всему так хорошо развиваться. Значит, он не был недоношенным! Мать ребёнка нагло врёт! Значит… ха-ха! Она «путалась» с отцом ребёнка до свадьбы, дальше же всё по накатанному. Выйти замуж и не родить в течение девяти с половиной месяцев было не менее позорно. Вдов тоже не любили. Их сторонились. Как будто они были виноваты в смерти мужа. Их старались поменьше к себе приглашать, словно в них сидит вирус и в другой семье тоже что-то может случиться.

Хотелось быть только с Лёшей. С ним было весело, интересно. Пелёнок и сосок пока не хотелось. Пелёнки и соски снова ставили рамки и ограничивали пространство. Жизнь с Лёшей была именно тем, о чём так мечтала, но пока не успела насладиться Аделаида. Она себя чувствовала настоящей тургеневской Асей. Теперь она была свободна от мыслей о кастрюльках, которые надо натирать курьим помётом, чтоб они сверкали; свободна от ношения юбок-метёлок, собирающих подолом окурки с пешеходной части улиц; она свободно перемещалась по Г» ороду; говорила, не особо следя за речью, одним словом – вела себя вольно. С Лорой они теперь почти не встречались. Лора была беременна от Мужика, уволилась с работы и теперь сидела дома, варила супы из гречихи, жарила гренки и была готова к приёму своего благоверного в любое время дня и ночи. Беседы её стали плоскими и кислыми. Она превратилась в тоскливую квочку, лохматую, с однообразным лицом и с единственной вопросом – женится на ней Мужик или нет? В Городе шёпотом говорили, что Мужик по воровским законам не имеет права официально жениться, потому что… Аделаида дальше не знала. Теперь в её помыслах, чаяниях, мечтах Адвокат заменил всех – маму, папу, брата, Лору, Мужика… Всё было устремлено исключительно к Лёше. Теперь она всё примеряла на «понравится Лёше?», «обрадую ли я Лёшу этим?». В целом, сама того не замечая, она не сильно отличалась от Лоры.

Жизнь была прекрасна до того момента как она вспомнила о месячных… Они и до этого шли очень нерегулярно. Но, раньше, до Лёши это не вызывало беспокойства и хлопот. Вначале и эта задержка не вызвала опасений, показалась чем-то обыденным и привычным. Но время шло, а она ничем себя порадовать не могла. Чем больше проходило дней, тем неизвестность ставила больше вопросов и мыслей. Что, если «да», и что, если «нет»? Чтобы разобраться во всех этих новых проблемах, надо было для начала разобраться с Лёшей. Только как с ним разбираться?

Сказать: Я беременная, и что теперь делать?

Так он как все неженатые мужчины скажет: Иди, делай аборт! Миллион баб в день делают аборты и ничего!

Конечно, в этом действительно ничего особенного нет, как говорила наша медсестра с волосами цвета перманганата калия: «Ха-ха! Мне что постричься, что аборт сделать – одно и то же! Только аборт дороже!» И всё равно это неприятно. Лучше б всё оставалось как было раньше. И вообще, чего паниковать заранее? Что я с ним из-за этого встречаться перестану? Нет! В этом Городе и так можно рассудком подвинуться, так ещё и лишать себя удовольствия встречаться с мальчиком и жить как хочешь. Подумаешь, глупости какие – «он заставил меня сделать аборт!» Велика важность! Ни одна женщина в мире не знает, сколько раз в жизни была беременной, потому, что бывают всякие «пропадания» эмбрионов на маленьких сроках и вообще… И потом, если я всё-таки беременная, то надо, вероятно, как-то за собой смотреть, или что-то там делать. Если ребёнок не нужен, то, говорят, если просто посидеть в горячей ванне, он сам выпадет целиком. Ещё говорят, если выпить много спир тного, то тоже выпадет. Это называется «выкидыш», от слова «выкидывать». Ну, алкоголя я, пожалуй, столько не выпью, а вот в горячую ванну сесть смогу. Даже с удовольствием. Я люблю горячие ванны. Некоторые ещё говорят, что они всё делали, и ничего не выпало, и им пришлось делать настоящий аборт.

И всё же при слове «аборт» Адель становилось плохо! Она столько наслушалась об абортах в своей поликлинике, что, казалось, сама бы могла его сделать кому угодно. Знала, что это ужасно больно, хотя некоторые привыкают и им даже нравится. Знала, что сперва вставляют «расширители», такие толстые железки, чтоб «открыть шейку матки», потом начинают выскабливать специальной острой ложкой с длинной ручкой, которую Адель видела на картинке в «Медицинской энциклопедии» и она страшно напоминала инструмент, которым мама дома вытаскивала из трёхлитровой банки с компотом фрукты. Мама такие банки называла «баллон». Адель знала, что некоторые женщины умирают от всяких осложнений, что можно остаться бесплодной, особенно после первого аборта. Только вот этого как раз Адель вовсе и не боялась: подумаешь! Это же будет потом, через сто лет. Можно остаться, а можно и не оставаться бесплодной. Этого никто никогда не знает. Ещё и неизвестно – выйдет ли она когда-нибудь замуж, чтоб переживать о «плодовитости»! Проблема совсем в другом. Проблема в том, что если ты не замужем, официально сделать аборт в Городе невозможно! То есть, все тётки из поликлиники, которые два раза в неделю регулярно ходят избавляться от ненужных детей – замужние и они, как положено, ходят в больницу. Ходят не через регистратуру, а по «договору» к «своему врачу», к тому, к которому ходят всегда. И не важно, были после него осложнения, или нет, врач-абортолог считается чуть ли не членом семьи и его никогда не меняют! К нему можно обратится на любом сроке, на маленьком – недельном, на большом – семнадцатинедельном, на тридцатипятинедельном, чтоб устроить преждевременные роды с «мертворождением» и так далее. «Свой врач» никогда не откажет, только сдерёт за нестандартную операцию чуть больше. Единственное условие всех этих манипуляций – женщина должна быть действительно замужней, прийти с матерью мужа, со своей свекровью, или старшей, замужней заловкой. Всё остальное считалось криминалом и «испорченностью». Если дама приходила с подругой – это настораживало… Со своими сёстрами, с их мужем и товарками не позволила бы себе пойти на аборт ни одна мало мальски уважающая себя женщина. Что, у неё «хозяина» нет?! Что, разве она не из семьи?!

Их принимали в нерабочее время с чёрного хода без освещения. На них рычали гардеробщицы и санитарки; медсёстры футболили их тапки глубоко под диван, чтоб невозможно было достать; врачи разговаривали как с осуждёнными на пожизненное заключение. Такие «незамужние» отдавали последние деньги, лишь бы всё скорее закончилось. Они брали в долг, продавали что-нибудь из вещей, чтоб расплатиться за молчание работников абортария. Словом, вытравливали из себя чужую жизнь как могли. Злостно, настойчиво, планомерно, как если б в них вселился бес и они стали одержимыми. Или… или… одержимыми были все вокруг?..

«Так беременная или не беременная?» – этот вопрос мучил Адель постоянно, не давая получить полное удовольствие от общения со «своим мальчиком». Ей теперь всё время хотелось остаться одной, даже без него, и думать, думать, высчитывать всякие сроки, искать в себе изменения. То, что до семи недель сказать точно невозможно, её очень раздосадовало. Врач точно прощупать не может. Да, и какой «врач»?! Ага, ага, пойди в Женскую консультацию хоть через чёрный ход, хоть через чердак, так тётя Анна, мамина подруга, которая её по большому знакомству в поликлинику санитаркой устроила, тут же её и обнаружит! Ведь ни одна пациентка не проходит без её ведома, потому, что они все, как мама объясняла, «дают врачам взятки, а врачи делятся с ней»! Вот она и ведёт учёт с контролем! Так что ж делать? Единственный выход – ехать в Большой город за двадцать пять километров, записываться на приём, сказать, что беременна, что на неё открыта карточка, Регистратура будет искать карточку и, естественно, её не найдёт.

Так вы опять её потеряли?! – воскликнет Адель.

Они снова будут искать и снова не найдут.

Она будет возмущаться.

Тогда регистраторша, чувствуя за собой вину, заполнит новую анкету без паспорта и прописки, которой и нет! Она сама придумала этот финт ещё когда поступала в институт, и ей пришлось без прописки обращаться в Краевую поликлинику.

Потом надо будет сидеть в очереди. Ждать…

Потом… про «потом» лучше не думать…

Самое противное, что надо минимум ещё две недели ждать, чтоб узнать. Жуть-то какая, Господи… Аборт, вероятно, грех? Вероятно… А, мне-то что? Ха! Я не крещённая!

Лёша… Да, всё вроде бы хорошо… Она уже его любит, всё время думает о нём, когда видит чего-нибудь интересное, сразу хочется ему рассказать. Она пошила Лёше две ситцевые рубашки с вышивками на карманах (сама вышивала, конечно), двое брюк. Стрелки правильно загладить, правда, получалось не всегда, но зато пояс очень оригинальный – его можно расширять и сужать. Эти модели она наполовину содрала из журнала «Бурда», наполовину придумала сама. Лёше хорошо! У него фигура красивая, что ни надень, всё сидит. С ним спокойно, надёжно. Он добрый, всегда рядом. Ну, если не рядом, то на телефоне. Они почти всё нерабочее время проводят вместе. Они друг другу совсем не надоедают. Она его ни к кому не ревнует. А, к кому ревновать? Леша её самый близкий друг. Такие друзья не предают. Может, он и не чувствует себя безумным Ромео, у которого от любви в глазах темно, но всегда придёт на помощь, всегда старается поддержать. Вот, например, недавно Сёма с размаху залепил ей пощёчину, за что, она так и не поняла. Видимо, долгие-долгие годы, пока она была его сестрой, копилось раздражение и отвращение. Теперь он был как бы при «жене», то есть настоящим мужчиной в доме, поэтому можно было и по морде Адельке заехать. На щеке отпечаталась его пятерня и потом на ней появились пузыри, которые страшно чесались. И никто даже не спрашивал, откуда у неё на лице отпечатки пальцев, а Лёша повёл её в цирк-шапито, чтоб развеселить. Такой друг никогда не предаст. Ей нравится, как он пахнет «Мифом», нравится с ним целоваться, нравится на него смотреть. Только она всё ещё не поняла, зачем делается всё то, что следует за объятиями, то есть, когда снимаются трусы? Какой в этом кайф? Ну, если только прият но, что тёплое голое тело касается и всё. Стоит ли только ради этого протирать зад о дерматиновую обивку кушетки в кабинете с вывеской «Врач» на «спасалке»? В принципе, это не проблема, потерпеть можно, но неужели на свете есть женщины, которым это как и мужчинам нравится? Что чувствуют они? Говорят, есть слово «кончить». Это в смысле ощущений. Говорят, очень приятные, даже самые приятные на свете. У мужчин в это время вылетает сперма и им становится легко. Потому, что когда они возбуждаются, туда притекает сперма. Если ничего не делать, то сперма давит и им очень больно. Ну, как если фурункул, – болит, болит, а когда его выдавишь, или врач разрежет, гной вылетает, напряжение падает и уже не так больно, и становится приятно. А что вылетает у женщин? У неё лично за столько времени ничего не вылетело! Только мокрое всё становится… Противно, конечно, а ничего не сделаешь… И вообще, что с ними будет дальше? К весне «спасалка» закончилась. Первого Мая было открытие парка Культуры и Отдыха металлургов, заработали качели, карусели. Парк перешёл на летнее время. «Спасалку» побелили, подмели, сети затолкали в сарай, и «тайные свиданья» на ней прекратились. Теперь там снова толклись спортивного вида девицы и подъезжали мытые машины. Осталось только недоумение по поводу «беременная – не беременная», и редкие дни, когда Лёшкина мама ездила к старшей дочери в Большой Город. Ждать две недели… Мучиться и переживать. Хотя… Опа! Надо же, чего только человек не вспомнит в экстремальной ситуации! Ведь говорят, что в одной из больниц Большого Города делают какой-то анализ мочи «на лягушку». «На лягушку» называется принести утреннюю мочу в баночке из-под сметаны или майонеза, купить при больнице лягушку и оставить баночку санитарке. Потом, говорят, этой твоей купленной лягушке делают куда-то в мякоть укол и «смотрят». Если лягушка до следующего утра сдохнет, то ты беременная, если не сдохнет – ты не беременная! Вообще-то, санитарка может продать одну и ту же лягушку от одного раза и до бесконечности. И делать это хоть каждый день! Может сделать ей уколы, а может и отпустить с богом. И всё же, когда человек делает что-то, пусть даже явную глупость, у него появляется надежда. Посему, многочисленные женщины, желающие узнать будущее, бездумно связывали свою с судьбу с земноводными рептилиями, даже не подозревающими о том, что от них зависит судьба и жизнь нескольких человек.

Лягушка, говорят, стоила недорого, всего пять рублей. В парке, перед «спасалкой» в густющей тине водилось такое неимоверное количество лягушек, что

Лёша как-то в шу тку сказал, что будет их отлавливать и наладит бизнес с французскими ресторанами.

«Что поделаешь? Лягушка так лягушка. Надо ехать! Не гоняться же самой по озеру по пояс в тине, – решила Адель, – только чего дома наплести? Дома, дома… По большому счёту, Сёма со своим Лифтом меня неплохо выручили. После их приезда мама с папой постоянно пребывают в состоянии анабиоза, они оставили Аделаиду в покое.

Ещё бы! Мама, как Сёма и обещал Алле, с ней «подружилась». Точнее, мама поняла, что силой ни Мурзилку, ни её хозяйку она из квартиры не выставит. Мама решила приложить ум. С сыном на конфликт идти не хотелось. Она сделала вид, что «на всё махнула рукой», стала поить Лифт чаем и засиживаться с ней за долгими беседами. Сёма не мог нарадоваться на эту семейную идиллию, когда заскакивал домой поесть в промежутках между беготнёй с оформлением документов и военкоматом. Мама вела с Лифтом доверительные беседы, внимала её жалобам на жизнь, всё время соглашалась. У мамы была гениальная тактика: «Противника надо знать в лицо!» Сперва нащупать его скелет в шкафу, а уж потом, когда противник расслабится и потеряет бдительность, мочить его, как котёнка!.. Именно за этими чаепитиями и выяснилось, что Аллочка не закончила и десяти классов, ушла из восьмого в никуда, ни в ПТУ, ни в техникум, ни замуж; вообще в жизни никогда не работала. «Скиталась по квартирам, много обижали, обманывали». Она «вынуждена» была сделать несколько абортов и родить больше никогда не сможет. В промежутках между мужьями и содержателями приторговывала дефицитными товарами втридорога. Эта специальность называлась «спекулянтка» и для мамы располагалась между должностью в зондер-команде и официанткой из привокзальной забегаловки. Дешёвой путаной. И муж был вовсе не «единственный», который «бросил», а официальных с ЗАГСом – трое. Выяснила, что отчим её на порог не пускает потому, что «у него пропала золотая кручёная цепочка и он, – представляете! – (Горький вздох и доверительный взгляд в сторону туалета, что означает „смотрю в глаза“) обвинил в краже меня!» «Маматоже нигде не работает, отчим не разрешает, продаёт породистых щенков с рук»…

То ли ещё будет! Вот когда Сёма действительно с ЗАГСом женится, пропишет её на этой территории и пойдёт в армию, а его ржавый Лифт с овчаркой останутся проживать в «маминой» квартире, вот насмеёмся! Как мама мне всю жизнь говорила? «Это мой дом! Что хочу, то и делаю!» Ну, вот теперь это будет дом «их» с Лифтом и Мурзилкой! Когла Сёма пополнит ряды СА, в это время обязательно что-то произойдёт! Или Маркиза загрызёт маму, или Алла изнасилует папу (они почти ровесники!), или мама убьёт и папу, и двухэтажную Аллу, и её немецкую овчарку Маркизу! А потом бросит всё и уедет лечить свою «болезнь» на курорт. Так, ладно философствовать, надо думать, что с собой делать! Можно отпроситься в работы, поехать с утра и к часам трём вернуться. Или в середине дня позвонить и сказать, что сменщица заболела и придётся остаться во вторую смену. Надо решать насущные вопросы: да – беременная, или нет – общее заболевание с дисфункцией яичников? Так вот: можно будет вдоволь нагуляться по Большому Городу, пройтись по магазинам, подняться на ту улицу, где до сих пор старый дворник открывает и закрывает огромные чугунные ворота с узорами, и хлопают от ветра надтреснутые деревянные ставни за выпуклыми решётками всего в метре от земли. Там, чуть подальше, на узком тротуаре – огромная липа мощными корнями вросла в асфальт. Она такая огромная и так вплотную наклонилась к стене старого дома, что для того, чтоб её обойти, надо по невысокой насыпи спуститься на проезжую часть улицы. Дальше – маленькая хлебная лавка. Там, где висят сушки на кручёной бумажной верёвочке, и под округлой стеклянной витриной лежат бублики по пять копеек, обильно посыпанные маком. Надо сперва сгрызать мак с блестящей корочки, а потом уже есть остаток бублика. В лавке через дорогу – три ступеньки вверх без перил – продавались шоколадное масло и ситро. Горлышко бутылки как шампанское закручено в серебряную фольгу, а сверх фольги коричневый олень на круглой, похожей на гербовую печать, бумажной этикетке под самым горлышком.

Заманчивая перспектива на целый день остаться одной так завела Адель, что у неё на работе всё валилось из рук. Она перепутала халаты, отнесла из гнойной перевязочной в чистую; рассыпала на пол полмешка гипса. Закончилось тем, что она вылила в унитаз воду вместе с замоченными инструментами, а потом долго в нём ковырялась длинным пинцетом, боясь, что канализация засорится и старший медбрат-хозяин, который вместо сестры-хозяйки, вызовет сантехника и тогда всё откроется. С работы на завтра она отпросилась бескровно. Её только предупредили:

– Слэдущи раз ишо рано гавари! (в следующий раз говори заранее) – не могла не огрызнуться коллега по цеху, которая не ела кур и перемолотое мясо. – Харашо я завтра свабодни! Ты патом субботу за мой дэжурства придош?

Канэшна! – Адель была довольна. Она любила дежурства.

В субботу и воскресенье Город был особенно безлюден. Редкий прохожий показывался в конце улицы, но и тот быстро сворачивал куда-нибудь в подворотню… Можно не торопясь, прогулочным шагом дойти до остановки, поглазеть на убогие витрины пяти магазинов. Ну, и что? Всё равно приятно! В пустой поликлинике сидели дежурный регистратор, врач тоскливо перелистывал какое-нибудь чтиво, медсестра в процедурном кабинете с чашкой чая и телефонной трубкой в ухе и она, Адель. Пустые коридоры, застеленные рваным по краю линолеумом, словно его зло грызли не дождавшиеся очереди пациенты. Аделаиде всегда казалось, что если идти по пустому коридору, то сзади тебе кто-то положит руку на плечо, или если резко завернуть за угол, то можно увидеть, как парящие в воздухе тени больных разлетаются в разные стороны и тают в полутьме. Ходить было жутко, особенно на втором этаже. Старое здание издавало тяжёлые звуки, напоминающие тихие всхлипы или постанывание кровати под тяжелобольными. Адель любила забираться именно в глубь второго этажа, вздрагивать от каждого шороха и с замиранием сердца бродить по пустынным коридорам. Ещё можно было поиграть «во врача». Войти в любой кабинет, который хочешь, сесть в кресло и положить перед собой стопочку анкет, которые не успели заполнить и поэтому не сдали в регистратуру. Можно было сколько хочешь читать чужие истории болезни, постукивать ручкой по столу, прямо как это делал гастроэнтеролог Казов. Он, когда внимательно слушал больного, имел обыкновение в такт его слов постукивать обратной стороной ручки об стол. От этого обстановка на приёме становилась ещё более серьёзной и значимой. Чего Адель не любила, так эго стеклянные графины. Зачем их наполняли водой и ставили на стол, если поликлиника получала воду с завода, а кран был тут же и в любой момент можно было набрать в гранённый стакан свежей, прохладной воды?! А так вода застаивалась, на крышках собирались соли, стекло становилось матовым. Казалось, что они наполнены мутной озёрной водой и если хорошо присмотреться, то вполне можно где-то на дне обнаружить головастика, или лягушачью икру. Ещё можно было просто сидеть и ничего не делать, пока не позовут снизу и долгое «А-а-а!» не отразится гулким эхом от холодных стен. Можно было в любом кабинете сидеть и думать. Думать обо всём: о себе, о Лёше; о страшной правде Фрукта, которого она больше никогда не увидит; о Кощейке, о её детях, живущих теперь с новой мамой. Думать о судьбе, о несправедливости, о человеческих пороках, о Боге и… не Боге… В сотый раз задумываться о случайно встреченной фразе Зигмунда Фрейда: «Чем благочестивей человек снаружи, тем больше внутри него демонов». Вероятней всего, это так. Кто такой этот Зигмунд Фрейд, которому могла прийти в голову такая странная мысль? Наверное, какой-нибудь церковный деятель. Здесь главное слово – «с виду». То же самое говорил… Вот к чему это сейчас?! При чём здесь Владимир Иванович?! Почему он всегда всплывает в неподходящие моменты! Правильно говорят: до чего бабская натура подлая! Встречаешься с Лёшей, любишь его, тебе с ним хорошо, ты от него вроде как беременная, при чём тут философ-патологоанатом с седым чубом?!

Адель высовывает голову в окно, чтоб избавиться от глупых мыслей. При мыслях о Владимире Ивановиче она краснела и бледнела в полном одиночестве. Но даже от высовывания головы в окно виденье не исчезало! Она почему-то везде вместо Лёши подставляла Владимира Ивановича, видела на своей руке его тонкие пальцы Микеланджело и чувствовала, что сердце бешено стучит в горле…

А-а-а-а! – Это медсестра из процедурного звала Адельку полным именем, но долетало только слабое «а-а-а!».

Уу-у-у-у-у! – Орала во всю силу лёгких Аделька. Это значило «иду-у-у!». Ей нравилось громко орать и будить поликлинику, возвращая к жизни.

Перелом пришёл! – Кричала медсестра. – И «задница!». – «Задницей» называли гнойные абсцессы на ягодицах от нестерильных уколов. – Неси гипс со склада и физраствор!

Было очень интересно наблюдать, как «грищя», а по паспорту Григорий Сильвестрович, берёт мокрый бинт с прослойками гипса и накладывает его высоко на предплечье, чтоб зафиксировать сломанный мизинец…

Значит, на чём я остановилась? Так, на работе всё улажено. Надо ехать. Написать с утра в баночку из-под сметаны, и ехать. Ещё вечером надо предупредить Лёшу, что её завтра весь день не будет, потому, что… потому, что они с мамой едут в Большой Город по делам!

Почему-то мысль попросить Лёшу поехать с ней не появилсь. Ей казалось, что это личные дела, её проблемы и Лёша здесь вообще ни при чём.

Она решила проехать на автобусе до конечной остановки через Большой Город, а потом уже добираться до заветной больницы на такси.

В поликлинике говорили, что туда не надо ни записываться, ни открывать карточку. Можно просто прийти, даже инкогнито, приобрести себе лягушку за определённым номером, оплатить её санитарке в карман, а потом, на следующий день, возвращаться за ответом. Конечно, лягушка могла сдохнуть и просто так, от старости, от болезни, но санитарка никакой ответственности перед покупателем не несла.

Больница в Большом Городе была, конечно, великолепна в своей монументальности и, как говорил мемориальный щит, «была основана на базе военного госпиталя». Она вся утопала в зелени. Деревянные скамейки с изогнутыми спинками стояли вдоль широких аллей, посыпанных гравием. Ни на одной из них не красовалось воззвания «М+Т=Любовь до гроба» и тут же дружеский ответ «Дураки оба!». Высокие чугунные фонари, сделанные под газовые прошлого века, были совершенно целыми, не побитыми и, вероятно, ночью действительно лили свой матовый свет на поросшую густым, влажным плющом землю. У них на территории Горбольницы горел один фонарь около проходной. Адель глубоко вздохнула. Ах! С каким удовольствием она бы проработала здесь всю жизнь! Вот так каждый день входила через дверь с вертушкой и охранником – толстеньким старичком в клетчатой рубашке с добрым лицом и бородавкой на носу. Задумчиво брела по чистой аллее к корпусу… А ещё лучше – воо-о-он к тому одноэтажному зданию на самом краю больничного двора… Хоть медсестрой, хоть санитаркой, хоть кем она бы здесь работала! Но, разве ей мама с папой разрешат поступить в среднее учебное заведенье?!

В страшном, как ядерные боеголовки, отделении гинекологии, самом тихом и самом зловещем, самцы лягушек поднялись в цене на пятьдесят процентов! Что в них усовершенствовалось, Адельке объяснить не смогли. «Семь рублей, пятьдесят копеек! – неряшливая тётка в кожаном фартуке благоухала смесью болотной тины и человечьей мочи. – Хочешь – покупай, хочешь – сама лови лагушку!» Тётка так и сказала «лагушку». «Это точно! – подумала Адель. – Если б я сама в воду не полезла, а попросила Лёшку поймать мне лягушек в озере, потом бы сделала им уколы, мне бы обошлось гораздо дешевле! Только куда поселить на ночь зелёный хор, чтоб утром произвести освидетельствование, и чтоб до утра Маркиза лягушек не загрызла? Безусловно, семь с полтиной жалко, но придётся отдавать. Только, чур, пусть мне выберут самую хорошую лягушку!»

Нэ вальнуиса! (не волнуйся!) – тётка ласково поглаживала объёмный карман прямо в центре непромокаемого фартука, в котором только что осели кровью заработанные санитарочьи семь с полтиной. – Всё будэт харашо!

«Эх! Блин! – успокаивать явился старый друг, внутренний голос. – Если б ещё знать, что для меня это самое „хорошо“ и что именно „плохо“»!

Жалко до слёз денег, на которые вполне можно купить две пары колготок местного производства, или почти восемь метров ситца, только дело сделано. Денег осталось только на обратную дорогу. Теперь можно гулять до полного одурения, отупевания, усталости, пока в туалет не захочется. Для туалета придётся ехать в Новый Универмаг, потому что сходить больше негде. Здесь, в Большом Городе, дома стоят так близко друг к другу, прямо как камни в Египетских пирамидах, между которыми не просунешь лезвие ножа! В подвалах живут люди, а в подъездах стеклянные двери и всё видно на улице. Вроде подворотня, ан нет! Какая-то керосиновая лавка со старыми мужиками! То ли дело в их Городе! Где приспичит, там и туалет! В общих подъездах, на лестничной площадке между этажами, в лифте, если работает, в углу двора, около любого куста, в скверах за памятниками и так далее. Конечно, это всё для мужчин, но если очень постараться и есть кому покараулить, то и женщина может побаловать себя. А здесь всё «культурно», газоны, троллейбусы и платный туалет при магазине. Можно поехать в Новый Универмаг, побродить по этажам, потом посидеть в Александровском саду. Чего спешить домой? Пусть там мама сама наслаждается всеми «маркизами».

Она поднялась на эскалаторе из метрополитена и по подземному переходу вышла на противоположную от универмага сторону площади. Ей хотелось взглянуть на магазин «Детский Мир». Вот она, витрина большого, двухэтажного магазина с тощими и лысыми женскими манекенами. Отбитые участки «кожи» обнажают белое «мясо», напоминающее известняк. «Интересно, – думает Адель, – почему у них отбиты пальцы? Может от старости или от транспортировки? Может эти манекены, похожие на немецкие куклы, которые ей деда приносил со склада, доставили сюда из Западной Германии, ещё когда разделили её на две части Берлинской стеной? Скорее всего, да. Только они стояли раньше в других окнах. А куда в таком случае дели Айболитика в очках и с бородкой, в белом халате и в натуральный рост, который ставил бегемоту гигантский градусник? Ещё там стояли почти настоящая пальма и страусёнок с перевязанным горлом. Совсем недалеко аэрокассы с самолётами, подвешенными на люстры; продуктовый магазин, и празднично-зелёный шпинат на его витрине круглосуточно поливается водой. Вода сплошной завесой стекает с верхней части окна, образуя на стекле волны, напоминающие драпировку театральных занавесок. Дальше – Картинная галерея. Говорят, во время Великой Отечественной войны в этом здании тоже был госпиталь. Потом… Потом над проезжей частью проспекта, прямо в зарослях старого платана, висит голубая застеклённая будка с регулировщиком. Он сидит в двух метрах от земли и смотрит за движением машин на дороге. Напротив – театр Оперы и Балета с красной черепичной крышей, весь увитый плющом. В Большом Городе много очень старых зданий, в которые врос плющ. Сколько раз они сюда приезжали классом! И как тогда папа на опере «Руслан и Людмила» решил, что поющая в углу сцены гигантская Голова это мать Руслана, и сам Руслан её очень любит!

Адель стояла перед покусанными манекенами «Детского мира», запелёнутыми в образцы тканей местной трикотажной фабрики «не кричащих», скромных расцветок. Часы над аптекой, очень похожие на привокзальные, показывали одиннадцать часов, значит – весь день впереди. Ах, как она давно знала и любила эти часы! Вообще она здесь любила всё.

Жаль, что утро, а то вечером можно было бы окончательно обманув себя, вернуться в прошлое, пахнущее соседской липой и свежей выпечкой из хлебной, где раньше, оказывается, помощники кондитера месили тесто босыми ногами. Оказывается, все это видели. Тогда можно было заглянуть в пекарню, если они работали. Конечно, Аделаида с дедой гуляли и днём, но это только по выходным. Каждый день они с бабулей встречали деду с работы и медленно, прогулочным шагом шли по узеньким кривым улочкам Старого Города домой. Это когда уже было темно. Мимо парка с памятником Марксу и Энгельсу, мимо школы, мимо правительственного гаража… Бабуля рассказывала, что произошло задень, весело смеялась. Деда всегда был серьёзен… Воспоминание о бабуле и о колечке, которое она продала, чтоб заплатить за разную дрянь, резкой болью отозвалось в сердце.

Поздняя осень, в Большом Городе очень тепло. Из высоких фонарей струится оранжевый свет. Он заливает улицу загадочным, почти таинственным светом. От него всё меняет цвет и становится сказочным. Например, дурацкое голубое пальто Аделаиды становится цвета лесных фиалок. Это очень красиво! Говорят, что в природе этот цвет существует, но в жизни Адель никогда его не видела и что именно им рисовать, не знает. Поэтому «фиолетовый», как называет его мама, карандаш в пенале самый длинный и не использованный, тогда как синий и зеленый уже давно стали огрызками. Ими Адель рисует небо и лес. Навстречу идут знакомые. Мужчины вежливо раскланиваются. Они с палочкой, которая называется «тросточка», в длинных тёмных плащах, которые «макинтош». Женщины в туфлях на высоком, тонком каблуке, в пальто. На плечах лежат самые настоящие чёрные дохлые лисы со стеклянными глазами и висячими лапками. Одна из них останавливается поговорить. Адель её знает. Бабуля её называет «Юля», но это очень редкое и трудное имя, поэтому про себя Адель её зовёт «бабушка Июля». «Июля» похоже на жаркий месяц июль. Разве плохо? Как раз в июле они ездят на море! Бабушка Июля очень маленькая и худенькая. На её узеньких плечах тоже лежит дохлая лиса с лапками.

Это чернобурка! – говорит бабуля Аделаиде, когда бабушка Июля уходит. – Чернобурка – это чёрная лиса. Бывают рыжие, а бывают чёрные лисы. Понимаешь?

Она понимает. Когда она вырастет, у неё обязательно тоже будет такая же дохлая лиса, как у бабушки Июли. Бабушка Июля старенькая, но в этом освещении лицо её разгладилось, кожа гладкая, бархатная, глаза блестят. Она красивая…

Втроём спускаются в подземный переход. Седой, сгорбленный старичок в деревенской телогрейке и серой войлочной шапочке торгует маленькими букетиками фиалок по двадцать копеек за штуку. Около него огромный мешок. Сколько там таких букетиков? Когда он их продаст? Так же можно простоять всю ночь в холодном подземном переходе! Там на углу, не доходя до Дома Правительства деда купит себе «Вечерний Город», а ей, Аделаиде – пирожное «корзиночку».

От чего этот свет такой рыжий? Интересно, он сам такой, или из-за деревьев, сквозь которые свет должен протечь, чтоб осветить лица? Аделаида знает, что эти замечательной красоты деревья называются платаны. Они очень величественные и гордые. У них тонкая, светлая, почти белая кора. Платаны – задумчивые свидетели прекрасного прошлого – не торопятся скинуть листву. Они всю зиму так и стоят, раскрашенные во все бесчисленные оттенки богатой терракоты, только изредка, торжественно роняют лист, потом второй, словно посылют кому-то невидимому тайные посланья. И эта переписка продлится до весны, пока коричневые почки не начнут выдавливать из себя клейкие листики на тоненьких стебельках. Однако и тогда вековые великаны будут помнить о своей любимой. Когда появятся новые зелёные листочки, великаны, устав тщетно ждать от любимой ответа, всё реже и реже станут посылать свои рыжие конверты. Только в начале июня они полностью осознают, как смешны были их усилия! Они расстанутся с последним листом цвета древней охры.

Ветер бесследно унесёт осколки безответной любви к прекрасной незнакомке, смешивая запах сухого листа с нежными ароматами трав и солнца. Только это теперь совсем не страшно, потому, что на смену прошлогодней растаявшей «бумаге» уже зеленеет новая – глянцевая и свежая! Так должно быть и у людей.

Вот они, чугунные трёхметровые ворота. Они пока не заперты. Это попозже к ночи дворник-курд в длинном фартуке запрёт их на замок. Три ступеньки вниз. Коричневая дверь с облупленной краской. А в проходной кухне в кране вода с пузырьками и свежий запах земляничного мыла. Надо быстро закрыть ставни, а то, если сперва включить свет, то все прохожие будут заглядывать в окна, как в телевизор. Так говорит бабуля. Потом они втроём сядут ужинать. Аделька украдкой высунет язык висящему на люстре пластмассовому Буратино. Он обидится и станет смотреть в сторону. Адель станет его жалко. Она мысленно попросит у него прощения, и они помирятся. Потом деда откинет с экрана телевизора бордовую бархотку и включит телевизор. Экран будет долго нагреваться, потом появится изображение. Они будут смотреть скучные новости на русском. «Скучные» потому, что Аделаиде нравится КВН и капитан Бакинской команды Юлий Гусман, а деда говорит, что КВНа каждый день не бывает. А она не верит и думает, что если убрать «Новости», то начнётся КВН! Потом появится заставка с фуникулёром и телевизионной вышкой. И будет видно ресторан, в котором пела Иоланта – Далида. Тогда деда сказал, что Аделаида и Далида похожи, и что Далида тоже гречанка, что Аделаида вырастет такой же как она красавицей и будет хорошо петь. Но… Иоланта оказалась итальянкой, а Аделаида стала просто Аделька – невысокая толстушка с жидкими волосами, которая не умеет ни петь, ни плясать…

Она вдруг пришла в себя и почувствовала, как становится трудно дышать. На вдохе воздух с хрипом и свистом входит в лёгкие, но попадает не в них, а проходит мимо, словно просачивается и исчезает. Выдох короткий. Она держит себя за горло обеими руками, хочется растянуть гортань, чтоб вмещала чуть больше спасительного воздуха! Лёгкие сжались в комок и не желают раскрываться. «Сейчас будет приступ! – с ужасом поняла Адель. – Самый ужасный приступ, когда громко хрипишь и чувствуешь, что каждый выдох – последний! Дура! Тебе нельзя сдерживаться и если хочешь плакать – плачь! Потом вот такой спазм…» – промелькнуло в тупеющей голове.

Аделаида?! – чужой, но в то же время удивительно родной голос то ли померещился, то ли правда позвал по имени…

Глава 21

Огромная толпа, казалось, готова была разнести новый гастроном на кирпичики.

Правда, «гастрономом» первый этаж девятислойной серой постройки назвать можно было очень условно. Там давно перестали водиться даже солёные огурцы в огромных пятилитровых банках – последние обитатели столь скромного пристанища. На самом деле эти гигантские, похожие на кабачки мягкие овощи были совершенно несъедобны. Они кислили и солонили рот одновременно, но больше ничего не делали. Казалось, что производители не то, чтобы забыли кинуть туда хоть хвостик лаврушки или чесночка, они ещё и сам нестойкий запах огурца тщательно выбивали из готового изделия. Но их покупали. Покупали с удовольствием, потому что если жёлтый кормовой огурец разрезать напополам, аккуратно выгрести из него, похожие на тыквенные, огуречные семечки, то шкурки вполне можно было добавить в салат – винегрет, где по рецепту Анастаса Микояна настоятельно требовались «две-три» штуки одноимённого продукта. Если даже не строгать винегрет, то пятилитровая банка – остродефицитный товар, особенно осенью, когда хорошие запасливые хозяйки крутят консервы на зиму. Крышки тоже снимали аккуратно, потом помятые края расправляли на специальном приборе и снова закручивали банки с уже новым содержимым. Некоторые хозяйки клеили на свой продукт надписи, дескать, так и так, такого-то числа, такого-то года мною, мол, закручено пять литров яблочного варенья. Некоторые, уверенные в себе и своей памяти, которая «не подведёт», не делали этого. Поэтому довольно часто на варенье из белой черешни с лесными орешками стояла этикетка с изображением изогнутого огурца с жёлтым цветком на верхотуре. Зимой хозяйки в полутьме подвала путались и вполне могли к жареной картошке вместо баклажан с помидорами открыть сладкие груши того же цвета.

Именно эти банки сперва потеснили все остальные товары общего потребления – твёрдые как камень конфеты, страшные компоты, печенье в жёлтых пачках по двадцать копеек под названием «Пионер». По всей видимости, сперва съели «Пионера», и приступили к огурцам. Их тоже не замедлили оприходовать. Когда кончились расставленные вдоль всего магазина гигантские зелёные банки, витрины просто прикрыли металлическими листами с надписью «Нет ничего». Продавцы продолжали ходить на работу, обменивались вязальными секретами и учились распускать старые вещи, чтоб не рвалась нитка.

Хлебные очереди начали занимать с шести утра. Потом, не дожидаясь, пока серый фургон разгрузят, кидались к водителю. В этой суматохе кто совал деньги, кто просто хватал буханку, впиваясь в неё ногтями, но до прилавка хлеб не доходил. Горожане так и не научились стоять в очереди. Поэтому за хлебом посылалось самое сильное семейное звено. «Звено» могло на секунду выскочить из адова котла, забросить добычу в мешок ожидавшей его снаружи дражайшей половины и снова нырнуть в котёл. Так, если постараться, вполне можно было насобирать шесть-семь буханок за привоз. Казалось, изменилась не сама жизнь, а изменилось всё вокруг: асфальт стал ещё более дырявым и тёмным. Штукатурка на домах совершенно облупилась и обнажила куски металлической арматуры, напоминающие рёбра убитого гигантского животного. Сами лица людей стали ещё мрачнее и жёстче. Если раньше считалось опасным выходить из дому молодой девушке и признаком дурного тона, то теперь стало опасно выходить всем и вообще и днём, и ночью, и в сумерки. Люди стали ещё более обозлённые, но теперь, казалось, все их мысли и злость направлены в какую-то другую, непонятную сторону. Появились разговоры о выходе из состава СССР. Они казались ужасно смешными и наивными. Особенно, когда кто-то совсем зарвавшийся обещал, что «вот скоро придут американцы, которые всё возьмут в свои руки». Слово «американцы» звучало смешно, как придут гип-по-по-та-мы… но вкладываемый смысл был – «спасители», как «ангелы». Ругали Горбачёва и мечтали о Ельцине. Его фамилию произносили как Элцын, с уважением и надеждой. Рассказывали о студенческих демонстрациях в Большом Городе, о волнениях в университете. В маленьком и затхлом Городе ничего особенного не происходило. Только Горожане стали жить в постоянном ожидании чего-то глобального, никак по своим масштабам не уступающего Тунгусскому метеориту.

На фоне этого, так внезапно наступившего образа жизни вдруг появилась колбаса. Красивая, туго набитая копчёная колбаса! Она лежала на прилавке живым соблазном, маня блестящими коричневыми боками, и распространяла потрясающий аромат дыма, мяса и свежих специй. На неё ходили смотреть, как раньше на рыбнадзор, приехавший на плотину. Кивая головами, перешёптывались, не сводя с предмета вожделения восхищённого взгляда. Насмотревшись вдоволь и набравшись новых ощущений, первые ряды отступали. За ними подходили вторые, третьи и так далее. Люди в серо-чёрной одежде внимательно и вожделенно смотрели на срезы колбасы, как если б перед ними красовались осколки античный статуй, пролежавшие в земле много тысяч лет. И вдруг толпа медленно расступалась. Она всегда безошибочно, спинным мозгом чувствовала, когда это надо сделать. Екатерина Вторая в настоящей болоньевой куртке мышиного цвета, или сам граф Меньшиков, нервно позвякивая в кармане ключом от «Жигулей», гордой походкой приближались к сонной продавщице. В толпе начиналось оживление. Люди подталкивали друг друга локтями и, шёпотом переговариваясь через несколько голов, не сводили с вновь прибывших покупателей недоумённого взгляда. Эти люди шли покупать колбасу! Колбасу, которая, когда они засыпали, называлась «Сервелатом» по три с хвостиком за кило, вдруг стала «Сервелатом» по пятнадцать рублей за кило, потому что была какая-то «кооперативная». Это потом люди привыкли и перестали обращать внимание на сказочный прилавок посреди стерильно пустого магазина, словно поставленного сюда инопланетянами только для того, чтоб показать бутафорские образцы своей необыкновенной пищи.

Там же, рядом с колбасой лежали пачки неземных сигарет «Честерфилд». Они были в твёрдой упаковке, не мятые и с большой английской буквой «Ч». Что замечательно – сигареты, хоть и были на десять рублей дороже колбасы, но их брали чаще! И вовсе это не объяснялось любовью к курению. Это объяснялось любовью и уважением к себе! Потому что, ну колбаса? Заплатил ты пятнадцать рублей за килограмм из своих девяносто рублей зарплаты, принёс домой, сделал себе и семье по два бутерброда и съел. И кто тебя видел? Только воспрявший ото сна работник торговли, да очередь глазела минут десять, пока продавщица выделывала воистину цирковые шалости с нанотехнологиями, потому что совсем не обвесить она не могла, у неё бы тогда схватило живот, а приватизировать сто граммов от такой дорогой колбасы было очень страшно. Купленная пачка сигарет была надолго! Если постараться, то на очень долго. Выкуриваешь в своё удовольствие настоящий «Честерфилд», засыпаешь в красивую коробочку «Приму» без фильтра – и опять пачка новая! Только ни в коем случае нельзя ходить по улице с только что купленной пачкой в верхнем кармашке рубашки, потому что в Городе стрелять у незнакомых прохожих сигареты – признак аристократизма и хорошего тона. То есть, приобретая пачку, надо её спрятать глубоко в карман, или если ты рассчитываешь произвести впечатление на прохожих – положить в карман рубашки, чтоб её было видно. Будешь идти по дороге, и тебя будут все останавливать и просить дать покурить. Отказывать просящему нельзя! Тем самым ты унижаешь и издеваешься над ним. У тебя не сейчас, так потом – чрез час, через день, неделю, могут возникнуть большие проблемы! Зато когда пересыпешь «Приму» – и самому приятно – красивая пачка в кармане, и все знают, что ты покупал и курил эти элитные сигареты.

В новом гастрономе, в котором со дня постройки, кроме огурцов в банках, ничего не «давали», давали яичный порошок. Для Адель вообще слова «сухой суп», «икра из моркови с селёдкой» звучали очень странно. Она знала, что суп – это то, что в кастрюле с картошкой, макаронами и водой. А что тогда в пакете, похожем на почтовый конверт? Где куски картошки, где вода? «Яичный порошок» звучало не менее загадочно, чем «рагу из тапочка». Нет, она, конечно, знала, что в блокадном Ленинграде ели и мышей, и кошек, и ремни кожаные варили. И в фильме Чаплина «Золотая лихорадка» видела, как Маленький Бродяга ел шнурки. Вчера она слышала, как соседка жаловалась на мужа, который отказался есть привезённую из деревни фасоль, и потребовал яичницу.

Да! – кричала она во дворе, тряся подбородком. – Сегодня яичницу, завтра яичницу! И всё по три яйца! Меньше не ест! На одной сковородке с ложкой масла – десять рублей! Это только на его завтрак. А хлеб?! А сыр?! Хорошо, что мама из деревни домашний привезла! Ничего-о-о! Скоро забудет «хочу – ни хочу»! Будет говорить: «Что у нас есть кушать?»

Значит, если одно яйцо стоит три рубля, а яичный порошок – пять рублей килограмм, надо его купить!

Восхитившись своей догадливостью и хозяйственностью, Адель полезла было в очередь. Но не тут-то было! Если раньше, в прошлой жизни, она ещё как-то могла сбоку, или с налегающими в спину протиснуться к прилавку, то в данной ситуации это было исключено! ГЪлодные горожане поняли, что к хлебу, который они приобрели в шесть утра, могут получить ещё и яичницу, озверели окончательно. Из толпы то и дело выпадали побитые. Кто в одной туфле, кто в разорванной одежде, со свежей кровью под носом, кто без сумки, кто без части волос. Страшный вой сотрясал толпу, раскачивающуюся, как на палубе штормового корабля то в одну, то в другую сторону. И это было как начало чего-то страшного, непонятного, неуправляемого, и посему совершенно ужасного.

У Адель на работе в поликлинике дегустации вкусненького стали проходить всё реже и реже. Ставили чай, но баночки с вареньем резко уменьшились в размерах, потом и вовсе пропали. За хлебом стали посылать санитарок по очереди, а не как раньше, по трое, чтоб им не было скучно. Все чувствовали – это надолго. Входя в положение и понимая, что добыча хлеба совсем не простое дело, их на работе подстраховывали, деля между другими уборщицами обязанности, так же искренне ей желали вернуться на работу живой и невредимой.

Тород всё быстрее и быстрее сходил с ума. Каждый день сарафанное радио докладывало о совершенно немыслимых проишествиях. У одних была свадьба, и когда все уехали, в квартире кто-то из гостей остался, открыл ворам дверь, они обчистили всё, даже вынесли стиральную машину с замоченным бельём. Один умер, и на похороны пришли попрощаться друзья и родственники. Пока в одной комнате одни плакали, другие из соседней вынесли всё, что смогли. Семья спала. К ним залезли и всё украли. Молодой человек шёл днём по центральной улице. Его остановили, сняли с него туфли, куртку и часы. Прохожие всё видели. Никто не помог и свидетелей нет. Шла девочка с подругой не вечером, ну, а когда то-о-олько темнеть начинало домой. Спешила. Больше её никто не видел.

На улицах Города появились кучки никуда не спешащих взрослых мужчин, горячо спорящих, кричащих и что-то доказывавших друг другу, к ним иногда начали ненадолго присоединяться женщины. Не молодые, конечно, но женщины. Всё чаще делали дефиле люди не совсем в милитари, а так… типа «ношу камуфляж для красоты». Теперь на маковке могла красоваться пятнистая фуражка; или из кусочка ткани пришиты карманы на брюки. Это было круто!

Появились новые странные звуки. Идёшь по улице и что-то стрекочет. Если верить фильмам, то это звук автоматной очереди. Но ведь никто не шарахается? Все продолжают жить обычной жизнью, чего шарахаться? Или вообще всё происходящее сюрреалистично?

Соседи внезапно вспомнили, что они, оказывается, не все одной нации! Как странно, Лида оказалась русской, вышедшей замуж за Борю – осетина, поэтому кто её сыновья по нации и с кем они теперь должны дружить, никто не знал. Не знали и сами сыновья… Отец Феди, хоть и замечательно говорил на национальном языке, оказался молоканином. Кто такие эти самые непонятные «молокане», Адель не знала вообще, похожи на русских, но, как выяснилось… Соседка сверху, Роза, мать пацанов-близняшек – удмурткой, вышедшей замуж за армянина – ключника, который в Большом городе держал частную лавочку. Но были ещё и какие-то странные названия – ингило. Это, оказывается, грузины, проживающие когда-то на территории Азербайджана и поэтому они «и не грузины вовсе», но и не азербайджанцы, а… татары. И невозможно было убедить ни одного, даже довольно образованного человека, что татары – это которые в Крыму, или Казани, а эти, которые «ингило», даже не знают, где Казань! Иткис оказались евреями; Яркендиев Миша, с которым папа иногда сподабливался до бесед, – узбеком, и ещё много разных национальностей появилось! Всё так же неожиданно выяснилось, что хозяева здесь именно жители республики, для которых национальный язык родной. Все же остальные, так сказали по телевизору, обнаглевшие, засидевшиеся гости, которым, «если они не понимают сами, надо указать на дверь»! Судя по поведению «хозяев», именно эти призывы, но пока произносимые как-то в шутку, начались потихонечку претворять в жизнь. И было очень странно видеть, что всё то, чему учили в школе, о чём кричали все и всегда, размахивая транспарантами и красными знамёнами, то есть о «дружбе, равенстве и братстве», на поверку оказалось таким хлипким. Сосед, ещё вчера распивающий в центре двора пиво вместе со своим корешом, вдруг решил, что ему не пристало здороваться абы с кем. Компрометирует его знакомство с «гостем республики». И неважно, что даже дед и прадед этого «гостя» родились здесь. Это уже не арий! Стало особенно стыдно быть «полукровкой». «Его мать – русская!» – говорилось теперь вслед, именно с той же интонацией, как раньше говорили: «Она испорченная!». За этой новой суетой именно на «испорченных» перестали обращать внимание, потому что «свои» не могли быть «испорченными».

Лёша всё чаще и чаще стал заговаривать о переезде в Грецию.

– Покатили, Адель, – говорил он. – Нам здесь нечего ловить. Видишь, многие уже начали готовить документы. Если Греция вас принимает, почему бы не попробовать что-то поменять в своей жизни? Давай официально зарегистрируемся, переедем в грецию, поступим там в университет, будем учиться и работать.

– И кем я там буду работать? – спрашивала Адель.

– А кем ты работаешь здесь?

– Так здесь хоть знакомые есть, родственники… язык знаю…

– Я просто тебе удивляюсь: люди платят такие бабки, чтоб стать евреями, немцами или ещё кем. Ты совершенно официально записана в паспорте «гречанка», фамилия у тебя греческая, а ты ждёшь не понятно чего!

– Так к кому я туда поеду?! На вокзале спать? Кто меня приглашает?

– К кому другие едут?! Попроси этого своего знакомого, которого ты в Большом Городе видела, ну, который ОВИР ждал, пусть он тебе визу пришлёт! Приглашение или как там это называется? Пойди, поговори! Он к тебе вроде неплохо относится.

– Так он с больницы рассчитался! Он там уже не работает!

– Домой сходи!

В принципе, в том, что говорил Лёша, ничего смертельного не было. Сходить можно, естественно, к кому угодно. Там точно не побьют и не поругают. К кому угодно, только не к Владимиру Ивановичу! Эх! Лёша! Если б ты знал… Ты бы не посылал меня с такой настойчивостью туда, где бы я вообще мечтала остаться на всю жизнь…

Она долго не могла себе представить, как можно без приглашения и предупреждения заявиться к чужим людям и что-то просить. Ужасно было и то, что Аделаида мозгами старалась принять: ничего не произошло, ничего не изменилось. Он ничего не знает и при последней встрече ни о чём не догадался. Владимир Иванович как был для неё недосягаемым, с другой, далёкой планеты, так им и остался. Один только маленький, малюсенький, микроскопический участок Аделаидиного мозга не желал мириться и верить в то, что Аделаида его больше никогда не увидит. Конечно, она с Владимиром Ивановичем попрощалась, всё чин-чинарём, пожелала «счастливого путешествия, успехов в труде и в личной жизни, кавказского здоровья и человеческого счастья», села в городской автобус и поехала домой. «Всё, – спокойно говорила она себе, – всё закончилось, не начавшись. И слава Богу! Чего тебе, собственно, от него нужно?! Ты сперва хоть для себя сформулируй свои странные желанья. Хочешь, чтоб он бросил семью и ушёл к тебе? Это не то, что смешно, это… это полнейший идиотизм. Даже думать или мечтать об этом просто стыдно перед собой». «Но, – тут же влезал тот самый маленький участок мозга на пару с внутренним голосом, – но тебе этого, собственно, и не нужно… Ты не сможешь с ним жить. Он намного старше тебя, у него свои привычки, к которым годами притиралась его жена; взрослые дети; друзья такие же седые, как он; есть родственники. Они всей семьёй ходят к ним в гости, гости приходят к нему. А кто ты?! Ты кто такая?! Убогая полузнакомая санитарка из хирургического отделения Городской поликлиники? Посмотри сперва на себя в зеркало, дорогая! Ты начала забываться! Ничего не изменилось – на тебе всё такие же толстые очки, и такое же толстое всё остальное. Если Лёша пока с тобой, это вовсе не говорит о том, что ты страсть как похорошела. Если быть откровенной, тебя всё ещё не покинуло ощущение, что Лёше от тебя что-то надо, ведь так? Давай реально смотреть на вещи!»

Адель знала, что именно ей нужно! И это было так страшно осознавать… Страшно, потому что тогда уж совсем непонятно, что она делает с Лёшей, зачем он ей, или она ему? Лёша, конечно, нравился Адель, он бы ей нравился, если бы даже выглядел в сто раз хуже, она без него скучала, но то, что она чувствовала по отношению к доктору-прозектору из городского морга, было совершенно другое! Она, к своему стыду и ужасу, окончательно и совершенно ясно поняла, что без него весь огромный свет ей не мил. Мир теряет краски, из звуков выпадают ноты. Чтобы просто, просто быть живой, ей необходимо слышать его голос. Закрывать глаза и видеть седой шаловливый чубчик, так не вяжущийся со всей аристократичной и строгой внешностью. Смотреть на острый скальпель в тонких, длинных пальцах Микеланджело, и затаивать дыхание каждый раз, когда он виртуозно погружает его в человеческое тело. Тогда сердце становится огромным, тесным и совсем не помещается в груди. Можно ещё ненадолго закрыть глаза и…

При воспоминании о том, что именно может произойти, если глаза действительно закрыть, Адель бросает в жар. Капельки пота увлажняют верхнюю губу. «Смогу ли я его ещё раз увидеть, после того, что произошло? Смогу ли общаться нормально, не синея и не заикаясь? – этот вопрос мучил её постоянно. – Только где теперь тебе с ним общаться, дорогая? Он скоро уезжает!»

«Так чего я хочу?! – в миллионный раз спрашивала она сама себя. И сама себе, до боли сдавливая виски и зажмурив глаза, миллионный раз отвечала: – Одного дня! Только одного дня! Но без любимого Лёши, без его жены и детей, без мыслей, без времени, без обязанностей, без никого! Без никого вообще! Выпасть из настоящего, очнуться в параллельном мире. Только я и он… Один раз… один день… Разве это так много? А ещё бывают любимые женщины. Женой может быть кто угодно, а любимая женщина одна».

Потом Адель долго поливала зардевшееся лицо холодной водой, тёрла лоб, разгоняя мысли. Они уходили и вновь возвращались. Единственное, что помогало безотказно – зеркало. Маленький честный друг. Безжалостное, разгонявшее все иллюзии и ставившее всё на свои места. Обычное, простое, но так похожее на кривое, зеркало.

Лёша убеждает меня, что здесь жить стало совсем невозможно, что вскоре всё станет ещё хуже. Возможно, он прав. При пустых магазинах и без еды жить можно. Даже интересно. «Доставать» там всяко разное «из-под полы» и тому подобное, но при диком произволе, который с недавних пор царит не только в Городе, но, судя по телевидению, во всей республике – жить нереально! Если раньше существовала стройная система: группировка – вожак – организация, то теперь появилась куча залётных, не признающих ни авторитетов, ни дисциплины, ни иерархии в целом. Кто-то теперь мог у Мужика свистнуть с балкона мокрые джинсы, и их бы теперь не нашли! Может, действительно, нам уехать в Грецию? Лёша, конечно, быстро сообразил, что мне могут сделать приглашение. Кого просить? Кто покидает страну в ближайшее время? Владимир Иванович! Нет, конечно, многие уезжают, но я никого не знаю. Мама и папа ухитрились сделать так, что вся греческая диаспора сама по себе, а я ни пришей, ни пристегни. Вот теперь же, когда все засобирались, может, действительно надо последовать их примеру? Лёша сказал, что и в университет будем поступать там. Действительно, сколько. можно работать санитаркой и делать вид, что ты всё ещё «абитуриентка»?! До Москвы или Ленинграда меня не отпустят, а в институты краевых центров я уже пыталась попасть! Так, может, правда сходить к Владимиру Ивановичу и попросить приглашение? И вообще он мне сам первый тогда предложил. Просто я значения этому разговору не придала. В конце концов, можно приглашение иметь и никуда не ехать! Некоторые теперь получают приглашение, делают заграничные паспорта и просто меняют рубли на доллары и прячут их в подушку, потому что рубль с каждым днём обесценивается. Плюс ко всему: я хочу увидеть его в последний разочек перед отъездом! А вдруг он правда уедет?! – говорила она сама себе, и опять краснела, потела, потому что на самом деле грезила наяву, как он выйдет её провожать и… и по-настоящему долго-долго поцелует. Потом пусть едет! Пусть уезжает в свою грецию! Теперь я тоже хочу в Грецию! Нет… Я не в Грецию хочу, я хочу быть там, где ты! Мы, скорее всего, никогда больше и не увидимся, но я буду жить, засыпая и просыпаясь с надеждой. Я буду знать, что ты где-то рядом, что мы можем случайно встретиться на набережной около Белой башни, или на улице Святого Дмитрия… Там есть такие! Я сама видела эти названия в путеводителе на русском языке для туристов. Ты не пройдёшь мимо, хотя бы потому, что два раза меня спас, ты – единственный на всём свете, который понимает больше, когда рядом молчат! Ты пригласишь меня на кофе и мы с тобой сядем за один столик в маленькой уютной кафешке. Мы будем смеяться разным глупостям, и я размотаю с шеи и отдам тебе, наконец, твой белый, пахнущий сигаретами шарф!

«Я могу его увидеть ещё раз! – Адель внезапно поняла, что всё, что она делала до этой секунды, все усилия, которые она прикладывала, боясь признаться даже самой себе в этой дикой правде, глупы и не нужны! Случилось то, что не должно было случиться. Это называется – втюрилась по самую маковку! Стыдоба, но никуда от этого не деться! – Завтра я пойду к нему, – наконец решила она, – и попрошу, очень попрошу, чтоб он мне и Лёше выслал приглашение. Я – гречанка, и раз уж приподняли железный занавес, может, выпустят из страны, тем более, на учёбу?»

Вопрос, что скажут по этому поводу мама и папа, у Адель почему-то даже не вставал. Ей не было интересно, что они скажут, хотя Сёма с Лифтом перестали отвлекать их внимание от Адельки. Они уже давно жили на съёмной квартире.

Мама так и не смогла оценить выбор сына. Мама вообще не предполагала, что Семён будет выбирать. Она когда вспоминала о неопределённой будущей невестке, говорила так: «Ну-у-у, вот это кольцо ей на палец одену…». Аллочка сразу поняла, что ей тут светит. Она не намерена была терпеть на себе испепеляющие взгляды мамы ещё в бытность Сёмину дома, и уж тем более, когда его забрали в армию. Как только Сёма отбыл защищать границы нашей доблестной Родины, сама ушла на съёмную квартиру, прихватив с собой мамину знаменитую коробочку с золотыми побрякушками, которые мама так любила доставать и перебирать:

Это колечко, Аделаида, если будешь слушаться, я тебе подарю, когда вырастешь. Это – невестке…

Невестка совершенно справедливо решила компенсировать себе психологические травмы, грубо нанесённые ей свекровью во время их проживания под одной крышей и поэтому прихватила с собой всё содержимое коробочки, так сказать, с процентами.

Друзья семьи помогали Аллочке чем могли. Один самый сердобольный и неплохо обеспеченный лучше всех скрашивал её горькое одиночество. Рассказывали даже, что Сёма из армии сперва приехал не домой к любимой маме, а к своей «малышке». «Малышка» не была предупреждена и страшно растерялась, лепетала в замешательстве разные слова типа «надо телеграммами предупреждать о своих приездах», но ничего страшного не произошло, потому что «друг» был худеньким и вполне поместился под кровать. Аллочка на радостях поставила блины и погнала Сёму мыться. Именно тогда «друг», натягивая на ходу трусы, и сиганул в окно. Аллочка громко стучала кастрюлями на кухне. Умная Маркиза приветливо махала хвостом старому знакомому, и сладко зевнула, издав зубами лязг, как если б ловила блох…

Услышав эту историю, Адель с грустью вспомнила старый анекдот про то, как муж, вернувшись домой, застал свою довольно уродливую жену в крепких объятиях соседа и пригласил его на балкон покурить. «Ладно, я муж и обязан исполнять супружеский долг, – сказал он, глубоко затягиваясь дымом, – ну, а тебя что заставило?!»

Через месяц уговоров и бесед самой с собой, ясным субботним утром Адель отправилась к Владимиру Ивановичу домой. Тщательно утрамбовав в кармане адрес, выписанный из телефонного справочника, она натянула на себя старую Сёмину ветровку, ей казалось, что спортивный стиль ей идёт. Зачем было адрес выписывать? Она сфотографировала и запомнила на всю жизнь и номер телефона, и название улицы с номером дома, и сальные пятна на пожелтевшей странице справочника.

Ехать было недалеко, но очень неудобно. В эту часть Города ходил единственный троллейбус, и шёл он по кольцевой. Адель это точно знала, потому что, когда в Городе открыли троллейбусную линию, они с Олькой и Иркой в оранжевых бриджах удрали с уроков и поехали кататься. В этот же день папа случайно шёл мимо и заявился в школу во внеурочное время, и вовсе не во вторник, как полагалось. Ну, естественно, всё тут же и открылось. Поэтому Адель очень хорошо помнила и Ольку с булкой, счастливо жующую и поглядывающую в окно, и свистящий в воздухе кизиловый прут, и маршрут новенького троллейбуса.

Дом под этим номером оказался прямо напротив кинотеатра, в котором они с одноклассниками смотрели новый художественный фильм «Как царь Пётр арапа женил» с Владимиром Высоцким в главной роли. Потом Адель вспомнила, как ездила в Большой Город на его выступление… Короткая каштановая чёлка… белый шарф… и… она не верит своим глазам: протянутая ей бордовая роза. Мама-таки добралась до неё, когда Аделаида в очередной раз ездила сдавать очередные вступительные экзамены…

Вход в подъезд со двора. Надо обойти пятиэтажку, пройти под удивлённо-вопросительными взглядами соседей метров двадцать и войти в подъезд. Таблички с указанием количеств квартир нет. По почтовым ящикам разобрать ничего невозможно. От них стоят одни задние стенки, а боковых вместе с передней давно нет. Так ведь и газеты давно никто не выписывает. Почему Адель должна так жить?! Ведь есть города, где никто на грызёт почтовые ящики, где есть клумбы с цветами, которые и не выкапывают, и не топчут. И чистые весёлые люди в ярких майках с надписями идут запросто по улице, что-то жуют из блестящих пакетиков, а на клумбы даже не смотрят! «Когда я буду жить в Греции, – внезапно с каким-то остервенением вспомнила Адель, – я обязательно куплю себе красивую зелёную майку с трафаретом!»

«Майка с трафаретом»… Мечта каждого жителя Города исключительно мужского пола в возрасте до семнадцати лет! Но, в отличие от других девочек, Адель тоже хотела такую майку! Это ж чудо – свободная, нигде не давящая трикотажная майка, растягивающаяся когда надо, не нуждающаяся в особом уходе… да… пожалуй, такое достать ещё сложнее, чем джинсы. В Городе иногда продавались майки, но они были только белыми, без надписей, и похожими на нижнее бельё. Возможно, это и было нижнее бельё. Адель знала про трафареты, потому что ещё в шестом классе Чапа притащил в школу изрезанную бумагу, всю в туши и краске.

Это – Джо Харрисон! – торжественно объявил он.

Все закивали, хотя не имели ни малейшего представления о том, кто такой «Джохарисон», что с ним надо делать?

Если этот трафарет приложить к ткани, – продолжал учить Чапа, – и потом намочить ватку чёрной тушью и прикладывать вот сюда, – Чапа показал на прорези, – то получится лицо! Вот, смотрите! – он приподнял бумагу и стал держать её против солнца. Действительно! Все прорези соединились друг с другом и как на негативе проявилось усатое лицо, – если кто желает иметь такую штуку, пусть несёт бумагу, дам срисовать!

Все кинулись копировать неизвестного науке «Джохарисона». Оказалось, что «Джохарисон» пишется отдельно и это имя и фамилия. На следующий день «Джохарисон» был у всех. То есть – он был у всех на физкультуре, когда можно было переодеться. Ровно пол класса – пятнадцать человек мальчиков и Аделаида, стояли в строю, гордясь собой безмерно и смущённо прятали взгляд. Руки их были в чёрной туши, она не смывалась ни с плакатов, ни с маек, ни с пальцев. «Джохарисон» стала любимой майкой. Аделаида в нешкольное время её надевала везде. То есть «везде» значило «во двор», тогда она больше никуда и не ходила. Во дворе тоже жили люди. И им, как оказалось, тоже хотелось заграничной жизни. Через два дня уже весь двор ходил в «Джохарисонах», а самые крутые делали его и сзади и спереди. Потом кто-то из соседей обратил папино внимание на вид, в котором его дочь ходит по двору:

– Ти это знаэш… ти эта майка болше нэ адевай!

Адель сделала вид, что послушалась. Но, когда папы не было дома, снова надевала «Джохарисона».

За школьными воспоминаниями Адель не заметила, как поднялась на последний этаж без лифта. Но такой квартиры на лестничной площадке не оказалось. «Значит, она в соседнем подъезде на первом этаже», – вычислила она. Она, конечно, настроилась, но теперь все слова вылетели из головы. Зашла не туда, распереживалась. Составила приблизительный диалог, но пока отвлеклась в поисках квартиры, пункты беседы смешались и половина из них вообще показалась ненужной. Ноги дрожали и задевали ступеньки. Горло пересохло. Адель страшно боялась, чтоб не начался очередной приступ удушья. Она знала, хочешь плакать – надо плакать.

Сдерживаться нельзя. Будет только хуже. Вот он подъезд, на стене послание загадочной «Наташе», и вот дверь. Адель потянулась было к звонку, но решимость покинула её. Рука замерла, не дотянув до кнопки звонка несколько сантиметров. «Дура! Какого рожна ты сюда притащилась?! Иди отсюда, пока ничего не наделала!» – внутренний голос пытался из последних сил уберечь её от глупости. Но… было поздно! Дверь в ту же секунду настежь растворилась и мимо, чуть не сбив её с ног, пролетел мальчишка лет пятнадцати. Единственное, что Аделаида успела заметить – совершенно рыжие волосы ёжиком и огромные веснушки на всё лицо. «Что-то он на отца ни капельки не похож, – отметила про себя Адель, – наверное, в мать пошёл. Ой, наверное жена у него рыжая». И действительно, в ту же секунду на пороге возникла миловидная женщина с волосами, забранными в пучок, но такого же вызывающе оранжевого цвета.

…и больше не проси! – взявшись за ручку внутренней стороне двери, крикнула она в столб ветра, поднявшийся за её сыном. – А вы к кому? – удивлённо спросила она, обернувшись к Адель.

Так вот она какая, женщина на которой Владимир Иванович женат! Это с ней он выходит под руку из дома, посещает друзей и родственников, ездит с ней в отпуск. Это она в любое время дня и ночи может подойти в нему на сколько хочет близко, прикоснуться, поцеловать даже на глазах у всего мира! Она имеет на это официальное право. И никто её не осудит, и даже все знают, что именно она делает, как ласкает, дарит ему ночи любви, потом беременеет. Вон какой рыжий пролетел мимо меня в подъезде. И все смотрят потом на неё с животом, и все знают, почему она с животом, что она в кровати с этим мужчиной делала. Да! Замужним беременным женщинам совсем не стыдно, что все знают, что они были совсем голые, и на них сверху лежал мужчина. Утром они в халате, как ни в чём не бывало, ставят чайник и намазывают бутерброды. Они ходят, выставив огромный живот вперёд, и ещё почему-то постоянно трут его.

Пожалуй, красавицей её не назовёшь, но есть, безусловно, в лице её что-то оригинальное. И фигура, несмотря на возраст, очень даже ничего. Таких называют статная. Крепкая, здоровая женщина. Как раз такая, какая нужна для продолжения рода.

Я? Я, собственно… – Адель так растерялась, что хотела сказать, мол, ошиблась дверью, не туда впёрлась, простите! Но ей вдруг так смертельно, до боли, захотелось ещё раз увидеть тонкие, холёные руки Микеланджело, что она выпалила:

– Владимир Иванович здесь живёт? У меня к нему дело…

– А, так вы с работы! – сразу догадалась жена, оглянув всю Адель в необъятной оранжевой ветровке, точно в такой, как рабочие кладут асфальт. – Вы, я так поняла, из отдела кадров?

«Именно из него, – чуть не брякнула Адель, – из отдела, и кадр тоже я»! «Жена» была права: такие, как Адель, почти всегда, за редчайшим исключением, бывали из «отделов кадров», «месткомов», «бухгалтерии». Такие могли приходить исключительно с работы и «по поручению». Они не вызывали никаких чувств, и посему подозрений, и к ним никто никогда своих мужей не ревновал, от них старались поскорей избавиться и заняться своими делами.

– Проходите, проходите сюда, на кухню. Не снимайте обувь, у нас не убрано, – рыжая жена приоткрыла дверь в удивительно светлое помещение с огромным окном. – Вы, собственно, по какому вопросу? Насчёт трудовой книжки? Так получится его ещё хоть месяц продержать в отпуске без содержания? Пока он там устроится, пока присмотрится. Вдруг, я допускаю такой вариант, конечно, один их миллиона, но вдруг ему придётся вернуться? Понимаете, о чём я говорю? – растолковав Аделькино ошарашенное выражение лица по-своему, «жена» выдвинула из-под кухонного стола две табуретки. – Вот я сейчас с вами разговариваю откровенно. Да вы садитесь, садитесь, не стесняйтесь! Я только что блинов напекла, сейчас мы с вами чай будем пить! Вы какое варенье предпочитаете – ореховое или вишнёвое?

– Яя-я… – Адель попыталась сказать, что она не ест варенье, но энергичная женщина уже тащила её в ванную мыть руки и одновременно доставала из шкафа чистое полотенце.

– Чай замечательный! Володенькины родственники живут в Сухуми, они нам каждый год его присылают. Вы любите крепкий? Сахара сколько положить?

– Не нужно сахара… я с вареньем…

– Вот берите блинчик. Варенье я вам в блюдечко положу, вы будете макать… Так вы же понимаете, зачем нам этот отпуск без содержания?

У Аделаиды голова шла кругом. От растерянности, от натиска рыжей незнакомки, от горячего чая и цветочного горшка настене она зависла. Со звоном опустила чашку на блюдце, стараясь составить из звукового фона внятную человеческую речь.

…мало ли что бывает! Или с работой не получится, или с экзаменами проблема. Всё это ведь не так просто! В другой город переехать – и то проблема, тем более, в другое государство, да ещё капиталистическое! Там всё самому надо делать – и работу искать, и квартиру снимать… Так вы почему не кушаете? Вам не понравилось варенье?

– Что вы… что вы… прекрасное варенье!

– У меня ещё есть белая черешня! Нет! Лучше не буду открывать, вы её с собой возьмёте. Дома покушаете, хорошо?

«Хорошо! Хорошо! Всё замечательно! Только вот когда я смогу открыть рот и вставить хоть слово?!»

…съездит, думали мы, осмотрится. Пока то да сё, месяц отпуска пробежит, и второй без содержания если сделать, то уже будет видно: останется он в Греции, готовить нам документы, стоит туда ехать? Понимаете? Я, конечно, знаю, что зарплату в нашей больнице не платят, просто так работать никто не хочет, все хотят взять отпуск без содержания. Но больницу же без медперсонала тоже оставлять нельзя! Я всё это понимаю, но не все же уезжают так далеко?! Может, что-то получится, чтоб не прерывать стаж и не портить трудовую книжку? Я же говорю – за два месяца всё станет ясно! А мы в долгу не останемся!

Адель молча жевала резиновый блинчик с безвкусным вареньем. Она старалась набивать рот под завязку, чтоб владимиривановичевская жена, не дожидаясь ответов, продолжала и спрашивать и отвечать сама.

– Вот хотите, Володенька и вам приглашение пришлёт?

Адель, внезапно перестав жевать, повернула голову в сторону собеседницы. Их глаза встретились. Аделаидины – тёмно-карие, в обрамлении густых, длинных ресниц, и «жены» – светлые, удивлённые, под уголками выщипанных в ниточку бровей.

…хорошо! – женщина вскочила со стула. – Послезавтра на автобусе едет его племянница. Вот здесь на бумажке напишите свои данные, я через неё передам нашим родственникам! Напишите, напишите… Он-то сам не сможет вас пригласить, потому что приглашение может сделать только настоящий грек из Греции. Родственники, я думаю, не откажут. У Володеньки их там много. Особенно в Северной Греции. Они-то вам приглашение сделают, но вот выпустят вас отсюда, или нет, это я уже не могу сказать!

В мгновение ока перед Адель на столе оказался клетчатый листик, вырванный из тетради по математике, и простой карандаш. Она, отодвинув от себя блины, дрожащей рукой печатными буквами стала выводить имя, фамилию, отчество…

И телефон, свой домашний номер не забудьте вот тут написать! Я сама вам потом позвоню. Как только новости будут, позвоню! А это муж, да? – наткнувшись на имя «Алексей» во второй строке, весело спросила гостеприимная хозяйка, и Адель показалось, что она украдкой бросила любопытный взгляд на её фигуру, чтоб ещё раз удостовериться в том, что увидела на пороге своей квартиры и про себя восхищаясь незнакомым «Алексеем», который принял смелое решение жениться на этой туповатой толстухе из отдела кадров!

Угу! – ответила Адель, не переставая жевать, она снова убрала глаза и уставилась в свою тарелку.

– Так значит, мне надеяться, что всё будет хорошо? – она мягко закрыла Аделькину ладонь, зажав в ней ручки целлофанового пакета с банкой варенья из белой черешни.

Когда придёт Владимир Иванович, – сказала Аделаида, – передайте ему привет!

Оо-йо! – шутливо махнула рукой женщина с рыжей густой шевелюрой. – Владимир Иванович уже не скоро придёт! Он позавчера уехал в Грецию!

Глава 22

Адель уже неделю не появлялась на работе. Лёша звонил каждый день и спрашивал, не пришла ли виза. Она говорила, что пока нет, и клала трубку. Её даже не бесило, что Лёша делает вид, что не понимает: бумажка не может прийти так быстро! Даже с соседней улицы! Потом она просто перестала подходить к телефону. В принципе, ей было всё равно – пришла, не пришла; переедет она жить в другое место, или останется; выгонят её с работы за прогулы, или нет. Она бы очень хотела увидеться со своей старой подружкой Девочкой со спичками, но та отказывалась появляться. Адель выросла и стала взрослой, а Девочка осталась такой же маленькой. Единственное, что её действительно волновало – день на улице, или ночь. Днём можно было лежать лицом к стене и рассматривать узоры на ковре ручной работы. Сто лет на стене висит этот ковёр, но узоров Адель на нём раньше не видела, маленьких, из ниток одного и того же цвета. Они отличались друг от друга по еле уловимому оттенку, или просто в зависимости от закрутки смотрелись по разному в солнечном свете. На тёмно-бордовом фоне ковра вдруг совершенно явственно стали проявляться шаловливые мыши, голова тигра вверх ногами. Адель очень удивилась, но рассматривание ковра её увлекло и она не сразу заметила, что зрение стало другим. Глаза перестали видеть окружающее пространство в целом, всё стало странно мозаичным, как у краба. Адель смотрела на дверку шкафа. Шкаф этот стоял в комнате с самого дня её рождения. Он стоял и когда ей вырезали гланды, и когда была температура. И пока Алла с Сёмой жили в её комнате. Большой, трёхстворчатый деревянный шкаф, хорошо отполированный и блестящий. Срезы стволов сверкали от жёлтого до тёмно-коричневых оттенков кофейного цвета. То, что шкаф сбит из деревьев, добытых в сказочном лесу, Адель поняла на следующий же день после того, как вернувшись с банкой варенья, завалилась на свой диван. Мыслей не было никаких, чувств тоже. Взгляд её скользнул по лакированному дереву. Вдруг она заметила, что прямо с середины двери на неё в упор смотрит старый дед – колдун, с длиннющей седой бородой и в чалме, страшно похожий на Чародея из пушкинской сказки. А это что?! Чуть ниже, заколдованная им, спящая принцесса, с закрытыми глазами и зачёсанной назад на средний пробор светло-русой косой. Чуть правее вверху изогнулся Змей Горыныч. Так вон оно что! Они всю жизнь жили вместе с ней в одной комнате, только Адель их не замечала?! Вот надо же, как иногда бывает! Можно лежать и до бесконечности рассматривать то шкаф, то ковёр. А вот ещё на обивке кресла! Так они везде, что ли? Надо же! Они такие разные, все эти существа: есть смешные, есть серьёзные. Они притягивают, заставляют о себе думать, кто они, откуда пожаловали?

Ты что, болеешь? – распахивая дверь в комнату, брезгливо спрашивает мама. – Живот болит? – спрашивая, утверждает она. Прозорливая мама считает, что у неё очередные «тра-ля-ля»! Как будто женщину, кроме мерзких «тра-ля-ля» ничего не может ни волновать, ни беспокоить. Мама, поправив занавеску, вновь выходит из комнаты, «забыв» затворить за собой дверь.

Зато ночью все земные мысли возвращаются обратно. Когда начинаются сумерки и Адель прощается со своими любимцами, медленно подкрадывается темнота. Если вовремя, сразу после программы «Время» не выключить свет, то мама придёт выяснять отношения. Будет с надменным выражением лица, свидетельствующим о её высоком положении, делать вид, что во что-то вникает. Потом, когда посчитает нужным, перебьёт со словами:

Аха! Этого ещё не хватало! Может, из-за этого теперь переживать?

Мама словно всё время старается всем своим видом, голосом, манерами, жестами, даже привычкой говорить на вдохе показать, как ей тяжело всю жизнь выполнять налагаемую высоким происхождением обязанность – вежливо принимать задрипанных лакеев, даже в лице родной дочери. Это страшно, что человек не может расслабиться и поделиться своим горем с родной матерью. Но дело в том, что слово «горе» применимо исключительно по отношению к ней, то есть: «мама снова заболела», или «мама плохо себя чувствует». Всё остальное на самом деле какая-то мерзкая, мельтешащая ерунда, отвлекающая внимание Адель от действительно глобального – мамы.

Наслушавшись, мама может начать выворачивать всё наизнанку, поддразнивать, или затянуть своё любимое:

А я тебе говорила-а-а-а!!! Я тебя предупреждала-а-а-а! Так тебе же плевать! Ты же не слушаешь! Я же говорила! Я же лучше знаю…

Ночью будет темно и только сквозь задёрнутые гардины комнату осветит тусклый свет уличных фонарей около плавательного бассейна. При таком свете нельзя читать. Даже писать – строк не видно, разве что на ощупь. Шкаф – только силуэт. Ковёр чёрный. Вот тогда все мысли и воспоминания наваливаются сразу. И хочется заставить себя думать о чём-то совершенно другом, чтоб хоть на минуточку сомкнуть веки, но они не слушаются. Адель с усилием закрывает глаза, но верхнее веко, дёрнувшись, снова поднимается. Как это страшно, вот так лежать, не шевелясь, и видеть темноту. Как там у Андрея Макаревича?

Ночь – тёмная река длиной на века.

Смотри, как эта река глубока.

И если берега принять за рассвет,

То будто дальнего берега нет.

И переправа не видна

И нет ни брода ни моста,

Есть только лодка в два весла

Вот только вёсла вода унесла…

Действительно – чёрная река… Может, опять вколоть себе димедрол? У него хороший побочный эффект, много спишь. Только жаль, что хватает всего на несколько часов. Можно выпить аминазин. Тоже немного успокоишься и заснёшь. Но потом всё наваливается с ещё большей силой. Как если из парной бани выскочить на снег. Хочу отдохнуть, хочу отдохнуть и отключиться, чтоб голова лежала на подушке пустая и лёгкая, как воздушный шарик. Где-то я читала, что есть такая операция по удалению переднего участка больших полушарий. Называется лоботомия. Человек превращается в овощ. Какая прелесть! Тебя на свете больше ничего не волнует, ни контрреволюция на Кубе, ни понос у кошки. Ты можешь не шевелиться, не есть, не пить. Летаргический сон, из которого больше никогда не выйти. Так и выходить незачем! Что может в жизни измениться?! Отмотаются десятилетия киноплёнки назад и мой дед не напишет донос в НКВД, только из-за того, что желает поразвлечься с женой своего друга? Мой Микеланджело не оставит меня в этом страшном, проклятом, Богом забытом Городе, воздвигнутом на человечьих костях?! Прости меня, мой художник! Мой скульптор Золотые Кисти! Я у тебя прошу прощения за всех, за тех, кто ломал твою судьбу, как сухую веточку, кто душу твою трепал по ветру, за всех, кто причинил тебе столько боли и страданий!

Помнишь, как ты меня вытащил из кустов на Красном Мосту, когда я ещё была школьницей? А как около магазина «Детский мир» спас меня от приступа удушья? Как ты мог в огромном Большом Городе найти меня?! Как ты оказался там, где я, держась за витрину бывшего «Детского Мира», теряла сознание?! Мне сразу стало легче и мы пошли гулять. Ты вообще не понял, что я делаю здесь. По твоим подсчётам, я уже должна была заканчивать институт. Ты лишил меня дара речи, сказав, что пришло приглашение от родственников, и ты собрался очень скоро переезжать в Грецию, насовсем, если выпустят, конечно. Ты так и сказал «выпустят», словно дикого зверя из клетки на свободу. Я чуть не грохнулась там же, где стояла, в глубокий обморок. Потом подумала, вдруг ты шутишь, или вдруг тебя на моё счастье не «выпустят». Я отогнала от себя мерзкие мысли: «Да, конечно же откажут!». Зачем было портить встречу и горевать о том, что ещё не решено? Потом мы с тобой гуляли по Старому Городу. Это очень красивый район с деревянными домиками прошлого и позапрошлого веков, с настоящей брусчаткой, чугунными воротами и коврами на балконах. Это мой самый любимый район. Прямо на улице старик продаёт свои алые гвоздики на длиннющих стеблях. Перила морёного дерева, деревянные помосты… Если захочется – можно поймать фаэтон, запряжённый двойкой лошадей. Лошади холёные, убранные цветами, а в гривах, заплетённых в косы, звенят бубенцы. Можно спуститься по каменным ступенькам в подвал, где расположился винный погребок, где прямо в зале стоят огромные бочки, увитые виноградными ветками и стены выложены красным кирпичом… Здесь можно запросто посидеть даже с женщиной, никто не будет коситься и никто не будет приставать. Мы в погребок не пошли, просто остановились и долго рассматривали вывеску над входом, где на фоне виноградной долины нарисован дед в национальной одежде со стаканом в руке и голубыми буквами написано слово «Трактир» с буквой «Ъ» в конце. Мы пошли на знаменитую площадь, где на одном маленьком пятачке земли стоят друг напротив друга синагога, мечеть и православная церковь. Немного посидели в чудеснейшем Александровском саду. Мне всё казалось нереальным – Старый Город, «Трактиръ», ты со мной рядом… Потом мы по канатке поднялись на фуникулёр. Мне было ужасно страшно смотреть из окна красного вагончика вниз, в ущелье. Вершины деревьев были похожи на зелёное море с застывшими волнами. А я так боюсь высоты! Вагончик раскачивался и болтался на ветру. Я боюсь смотреть вниз даже со второго этажа. И даже если плюю, то никогда не смотрю, как слюна летит, потому что у меня захватывает дух. Но я делала вид, что мне страшно весело, что я такая смелая и удалая. На самом деле мне до безумия, до судорог в руках хотелось прижаться к тебе, обнять, закрыть глаза и ничего вокруг себя не видеть. Тогда бы получилось, что это не вагончик покачивается на ветру, а ты меня убаюкиваешь и укладываешь спать. Если б только я посмела к тебе прикоснуться, всё бы вокруг стало не важно.

Ты никуда не спешил. В ОВИРе за документами тебя ждали к вечеру того же дня. Тебе надо было убить время. А я… если бы меня пообещали сжечь на инквизиторском костре, разве тогда я вернулась бы в Город одна, без тебя?!

Сверху, с горы всё было как на ладони. Серебряной лентой извивалась и делила Большой Город на две половины Река. Полупустая набережная. Помнится, в лучшие времена из-за потока машин невозможно было перебежать дорогу. Сейчас их три с половиной штуки. Бензин нынче дорог. И дорогого нету… Только что вынырнувшее из-за туч солнце заиграло, зазолотило купола Русской церкви Пресвятого князя Александра Невского.

– Вы крещённый?.. – спросила я.

– Я похож на нехристя?

– Я тоже не похожа, однако, не крещённая!

– Так ты ещё успеешь! Ты хорошо подумай, выбери себе религию, которая отвечает твоему внутреннему миру. греки – православные христиане-ортодоксы. Но Бог един. Я тебе уже, кажется, говорил, что Бог в душе, в поступках человека. Когда надумаешь – видишь, церковь Александра Невского. Там служба идёт на русском языке. Обязательно найдётся человек, который с радостью согласится тебя покрестить.

– Мне мама не разрешает.

– Что значит, «не разрешает»?!

– Ну, говорит, что у неё денег нет на «разного рода глупости». Ха! У неё когда деньги с зарплаты оставались, она их собирала и покупала какие-то золотые штучки. Говорила: «Это тебе, если будешь себя хорошо вести. Это – невестке, когда Сёма женится»… Ну, так что? Сёмкина жена, пока он был в армии, ушла жить на квартиру с его другом, она же коробочку с мамиными драгоценностями и прихватила. Да мне они сто лет не нужны! И золото я не ношу. Я вообще ничего не ношу. Просто её деньги жалко. Лучше бы отвели меня в церковь…

– Не бери в голову! Бери в плечи, шире будут. Сама всё сделаешь. Пошли, я угощу тебя мороженым, – сказал ты и добавил, – это единственное место, где ещё можно купить этот замечательный десерт!

– В кафе?

– Нет. Вон там видишь, знаменитый ресторан. Там днём сервируют мороженое.

– Это где пела Далида? С такой высокой причёской и приталенном платье?

– Ну, ты вспомнила!

– Я и не забывала! Ненавижу это имя, потому что меня всё время из-за неё дразнили. И стала я «Адель» тоже из-за неё! Мне надоело! Как ни спросят: «Как зовут?» Я говорю: «Аделаида». Все сразу: «О! Далида! Далида»! Правда, мой деда говорил, что она была гречанка и очень красивая и я когда вырасту тоже буду такая же. И что она в этом ресторане пела одну знаменитую песню. Выучила её за один день и исполнила. Меня достали этой Далидой! Чтоб она провалилась!

– Не заводись! Присядем вон там, за последним столиком, чтоб лучше видеть город. Мы же не торопимся, так? – в сотый раз переспросил ты меня. – Хочешь, я тебе про Далиду расскажу?

– Не ха-ачу! – во мне, вдруг проснулось женское кокетство.

– Мы сели друг напротив друга в совершенно пустом ресторане. Ты ещё никогда не сидел ко мне так близко. И мне было стыдно… Мне было страшно, ужасно, невыносимо стыдно, что ты сейчас при ярком свете солнца, в такой близи рассмотришь моё неровное лицо, очки, делающие глаза похожими на поросячьи, тёмный густой пух над верхней губой. Однако, главное – всё время следить за собой, чтоб случайно не повернуть лицо в профиль. Бакенбарды… уродливые кучерявые бакенбарды.

– Как твои дела? – спросил ты, разминая в пальцах сигарету, прищурившись, глядя на город.

– Хорошо!

– Я не про те, что хорошо, я про те, что хочешь рассказать.

Я опустила глаза и почувствовала, как лицо горит. Мне опять хотелось расплакаться, разрыдаться. Я молча грызла губы и потянула в рот кулак, чтоб прикусить кожу под указательным пальцем. Я всегда так делала, когда становилось невыносимо. Почему кроме тебя никто не спрашивает меня о «делах»?

– Как ты оказалась в Большом Городе? Я же вижу, что-то случилось.

– Вот, ездила в больницу, покупала себе лягушку! Самца! – в голосе вызов.

– Аа-а… это… – разочарованно протянул ты, – и сколько дней у тебя задержка? Постой… ты что, замуж вышла?

– Чтоб быть беременной, надо выйти замуж?

– Послушай, если ты действительно в положении, надо сделать всё, чтоб сохранить беременность. При такой патологии как у тебя это Божий дар! Я никогда не думал, что у тебя без лечения что-то получится. А вот видишь, чудеса бывают. Тебя мама лечится не повела? Я правильно понял?

Абсолютно! В том же состоянии. Я, правда, не знаю – получилось, не получилось… Пока задержка… так это ж не первая. Кто её знает? В этот раз чуть дольше обычно и есть чего бояться. Ну-у-у… я имею в виду… завтра за ответом надо приехать.

– А, даже так… Ну, дай-то Бог… Надеюсь, ты твёрдо поняла, что избавляться от ребёнка в твоей ситуации никак нельзя? Вообще останешься без детей!

– Да не нужны мне никакие дети! По крайней мере, в данный момент! Вы хотя бы на секунду представляете, что будет у меня дома с моей мамашей, если я ей сообщу об этом? Как там красавица Далида? – постаралась перевести стрелки я

– Её больше нет. Она покончила собой.

– ?????

Конечно, большой грех. Смертный грех. Это минутная слабость приходит, когда кажется, что весь мир против тебя, что ты один во всей вселенной и нет смысла идти дальше. Тогда слабый человек совершает преступление против себя и против Бога. Может, если б ему позволили вернуться обратно, он бы ни за что не повторил свой страшный поступок, но ведь оттуда никто не возвращается. Далида оставила записку: «Жизнь больше невыносима. Простите меня». Она действительно была очень красивой и безгранично талантливой женщиной. Далида родилась в Египте. Настоящее её имя Иоланта.

Итальянка, да ещё в Египте! – Я старалась быть циничной, показать, что меня эта история не трогает. Так я пыталась спрятаться от растерянности и досады. Принесли мне мороженое, а тебе бокал красного вина. Мороженое почему-то было жёстким, как лёд, и солёным.

Да, она родилась в Каире, и была довольно несимпатичным ребёнком, прямо Гадким Утёнком. Но всегда верила, что превратится в Прекрасного лебедя. Ещё она носила очки…

Серьёзно, что ли?!. – Меня это уже начинало радовать! Далида – и Гадкий Утёнок, и очки! Ура! Значит не одной мне роговая оправа переносицу прессует! Как там, как там в народной классике? «Не жалко, что моя корова сдохла. Жалко, что у соседа жива!»?! Красавица Далида, от песен которой весь мир сходил с ума, в которую был влюблён сам Ален Делон, носила очки и была страшненькой?!

Когда Далида была маленькой, у неё внезапно началось воспаление глаз. Видимо, это какая-то тяжёлая инфекция. Они загноились. Местный египетский эскулап, имеющий свои восточные понятия о этиологии и лечении заболеваний, перебинтовал Далиде глаза и приказал родителям четыре дня не снимать этой повязки. Ты можешь себе представить… ты же работаешь в хирургическом отделении… представь гнойную рану, крепко обмотанную бинтами, в египетской жаре четыре дня без доступа воздуха и без дренажа! Вот когда через четыре дня эту повязку, наконец, сняли… одним словом, Далиду долго лечили цивилизованными методами, но косоглазие всё же осталось. Она в дальнейшем сделала множество операций, однако всю жизнь ей потом пришлось носить очки.

Вот это было уже грустно… Вот сволочь! Безграмотная, самонадеянная сволочь! Шарлатан какой-то из народных умельцев, таких и у нас в Городе куча – всё знающих и всё лечащих.

И что потом?.. – Грустно… очень грустно…

Потом, когда она подросла, ей, так же как и тебе, очень хотелось превратиться в Прекрасного Лебедя. Когда Иоланте было шестнадцать лет, она со школой поехала на экскурсию. Там недалеко от Каира есть священное место, где можно загадывать желания, и они обязательно исполнятся. Что подростку в шестнадцать лет надо? «Хочу быть красивой», – загадала Далида. Загадала… и тут ей привиделась египетская царица Нефертити:

Ты будешь красивой, – сказала она, – но, как героиня библейской притчи Далила, станешь виновницей смерти мужа своего.

Я согласна! – воскликнула Иоланта,

Всех мужей своих! – поправилась Нефертити.

Я согласна!

Да будет так! – воскликнула Нефертити.

Иоланта расцвела на глазах.

Она выигрывает конкурс красоты и становится «Мисс Египет». Но! Опять всегда и везде это пресловутое «но»! Она итальянка, свободный, гордый нрав, желание быть независимой, презрение устоев, законов и традиций! Она выступает перед многочисленными зрителями-мужчинами голая! Или почти голая – в купальнике. Как ты думаешь, может ли женщина с таким характером жить в мусульманской стране? Она хочет стать певицей, она хочет сниматься в кино! В Египте… где у женщины меньше прав, чем у мула, где у женщины должно быть завешено всё, кроме глаз. Итальянка Иоланта меняет имя на библейское «Далила», – в то время очень популярное в Египте. Но вскоре она понимает, что даже с этим именем в мусульманской стране ей не место. Какое будущее её может там ждать? Она бросает всё, семью, дом, и уезжает в Европу. В Европе она селится в столице свобод и демократии, в Париже.

Мне бы так! – задумчиво произнесла я. – Она хоть знала, в какой стране живёт. Да, понятно, другая вера, более жёсткие законы… То, что делается у нас в Тороде – это расцвет средневековья при Советской власти, которая в школе мне внушала, что мужчина и женщина равны, что «Человек – это великолепно! Это звучит гордо!». В школе Тургенев Иван Сергеевич и «Ася». А за порогом школы? Замужество в тринадцать лет и смерть потому, что «кесарево» свекровь не разрешает делать?! Как это всё должно вместе сосуществовать?! Я не могу одновременно жить в одном и в другом мире! Как можно, ну вот вы мне скажите, как можно днём учиться в школе, а вечером ублажать мужа? Это какая-то новая порода людей, которая, кажется, впитала в себя все пороки человечества! Я бы тоже уехала… если б было куда…

– Поезжай в Грецию! Не совсем Европа, но свободная страна, – ты смотрел на меня совершенно серьёзно, без тени улыбки.

Так вы когда там приживётесь, приглашение мне и пришлите! – смешно пошутила я.

– Пришлю… я тебе обещаю… так на чём я остановился?

Солёное мороженое таяло в блюдечке. Я его размазывала по краям, чертила в молоке какие-то иероглифы. Тоска…

– Ален Делон посоветовал ей сменить имя «Далила» на «Далида», чтоб не ассоциироваться со смертью библейского Самсона. Карьера её пошла в гору. Ей стали стараться подражать в причёске, в стиле одежды, все хотели «туфли, как у Далиды». Она жертвовала всем ради карьеры: отношениями с мужчинами, семейным счастьем. Как-то она забеременела, но посчитала, что ребёнок сейчас не вовремя, и сделала аборт. Впоследствии она больше не смогла забеременеть и врачи подписали ей приговор: она больше никогда не сможет стать матерью! Её жизнь – сплошная трагедия. В ней так и не ужились две женщины: одна восточная – покорная рабыня, а вторая – свободная. Невозможно принять две культуры. Человек должен выбрать то, что ему ближе и родней, а к остальному просто быть толерантным, то есть терпимым. Это реакция нормального человека на окружающий мир. Какова же реакция мира на «чужака»? Полнейшее непонимание? Отторжение? Преследование? В этом и была огромная трагедия Иоланты-Далиды, так и не убежавшей от Востока, но с другой стороны, так и не ставшей образцом Запада. Именно этот внутренний конфликт и сломал её жизнь.

– Это я хочу быть красивой! Это я ношу очки! Это я мечтаю быть свободной. Это мне сейчас не нужны дети!

Не принесла ей красота счастья. Все три её мужа действительно покончили жизнь самоубийством. Первый её страшно ревновал, у них были постоянные скандалы, ссоры. Он просто не поспевал за ней. Далида постоянно менялась. То меняла стиль одежды, то цвет волос. Она когда ехала на гастроли, старалась подучить язык страны, в которой должна петь. У Далиды выпущены диски на десяти языках! Муж стал для неё ненужным балластом. Она развелась. Он покончил с собой, выбросившись из окна. Второй застрелился, когда она его бросила… Она всё резче и резче чувствовала своё безграничное одиночество. Ей хотелось простого женского счастья, которое Далида никогда бы не смогла иметь. Она очень верила в судьбу и жизнь воспринимала как эпос. Она на самом деле верила в предсказания Нефертити и считала, что сама себе выбрала этот путь.

Третий её муж после развода повесился.

У неё опять начались проблемы с глазами. Далида снова начала косить. Ей снова пришлось перенести несколько операций. Далида уже не была так хороша, как раньше. Выступать ей становилось всё труднее и труднее. Гордая дочь Востока, она стала бояться разочаровать публику. Ей стало казаться, что над ней смеются…

– Смеялись над Далидой?! – я почувствовала, как рот от удивления округляется.

– Разве хоть один человек на свете застрахован от этого? – ты даже не взглянул на меня. – Сегодня – на коне, завтра у тебя нет и осла… Бывает, правда, и наоборот… Далиду убили одиночество и безысходность. Так бывает, когда искусственно переплетаются запад и восток, радость и горе.

– Ты почему мороженое не ешь? – только сейчас взглянув в моё металлическое блюдечко на подставке, удивился ты.

– Ем! – я наклонила вазочку и выпила оттуда солёное молоко.

– Так что, девушка, извольте держать себя в руках, – вновь переходя на свой обычный шутливый тон, сказал ты, – никто не знает, что и когда нас ждёт! А с этим товарищем, с этим твоим, как у тебя? Серьёзно?

– Смотря что называть «серьёзно».

– «Серьёзно», когда предлагают узаконить свои отношения.

– Если так, то серьёзно. Предлагал и не раз. Только зачем ему это?

– Что за глупости ты говоришь? – ты негодовал на полном серьёзе. – Я вижу, мои беседы в тебе ну никак не пробуждают ни мудрое, ни доброе, ни вечное! Я тебе о душе, ты всё о своих недостатках! Разве есть люди без недостатков?

– Нет, естественно! Но не в таком же количестве! У меня иногда возникает чувство, что кто-то со мной проводил эксперимент, до чего страшно не соответствуют мой внешний вид и внутренний мир!

– Брось ты, Бога ради! Что за привычка всё анализировать? Человек просто любит тебя! Так ты за него замуж не хочешь, что ли?

– Хочу, наверное. Только нам жить негде. У него не получится, потому что мама не переживёт «такого удара». Это она так выразилась. «Не для того я, – она говорит, – сына растила, чтоб он „такую“ в дом привёл!»

– Идите на квартиру! Снимите себе однокомнатную и живите в своё удовольствие!

– Я слушала, соглашалась. Безусловно, ты был прав! Прав во всём, что говорил, о чём рассуждал. И я была рада, что ты ни одну секунду не понял и не почувствовал, сколько бы я отдала за то, чтоб этого разговора не было! Любимый мой, единственный! Не надо меня сватать! Я хочу быть только с тобой! Просыпаться и видеть только тебя, поправлять на лбу смешной чубчик, целовать твои нервные пальцы, мой Микеланджело…

Солнце медленно клонилось к закату. Оно ещё не успело прогреть землю, поэтому в ресторане, на самом юру стало прохладно. От странного «мороженого» начинало знобить. От мороженного, от мыслей, или от тебя, такого близкого, такого далёкого…

– Может, пойдём? – Предложил ты. – Пока спустимся, пока доедем до ОВИРа. Тебе надо домой, или подождёшь меня?

– Конечно подожду, – мой скучающий вид прекрасно гармонировал с затянувшейся беседой. На этот раз я тебя обманула! Мне это удалось!

– Хочешь по лестницам, или напрямик? – в тебе вдруг проснулся дух путешественника.

– Напрямик, конечно!

– Так там ведь заросли!

– Ну, и что?! Зато как красиво! Я так люблю такие скалы, мох там всякий. Он называется «кукушкины слёзы». И вон те штуки мне нравятся, коробочки такие коричневые, на кустах которые. Они осенью, между прочим, оранжевого цвета, они ещё с осени остались. Здесь всё мне нравится!

Мне казалось, я двигаюсь удивительно легко и плавно, кошачья гибкость появилась в походке, в движении рук. Мне казалось – я не иду, я лечу по воздуху. Так умеют ходить только балерины и женщины, которые больше не принадлежат сами себе. Я старалась блистать остроумием и эрудицией, вспоминала всё, на что хватало моих санитарочьих мозгов.

– Пошли, если ты так хочешь! Обувь, правда вымажем…

– Да, ладно! Зато какие здесь запахи. Я, конечно, люблю клумбы с нарциссами, но эти камни – совсем другое! Можно даже представить себе, что ты вовсе не в Большом Городе, а где-то в настоящем дремучем лесу, идёшь себе, дорогу потерял, плутаешь…

Тут выходишь на смотровую площадку…

Разворачиваешься и снова заходишь, где был!

Выросла ты, Аделаида, а ума не набралась!

Так он мне и не нужен, – вяло повожу плечом я и шагаю с каменной лестницы на сочную, торчащую как зелёные спагетти, траву.

Стой! Куда пошла вперёд! – Ты схватил меня за пустой рукав жакета. – Не лезь! Ещё поскользнёшься! Давай, я пройду вперёд и подам тебе руку.

Я сама могу! Что я, по горам не ходила?! Вот когда я была в пионерском лагере в Новом Афоне, мы там ходили в гору в один монастырь. Там… – нога моя действительно поехала на влажном, скользком как масло мху. Я, взвизгнув, выгнулась, и поймала тебя за руку.

На секунду, на мгновенье, на миг я прижалась к тебе! Время остановилось. Я почувствовала в себе страстное желание, захлестнувшую всё моё существо. Всё тело пронзала слабость, ноги подкашивались, отказываясь держать, и я поняла, что ещё мгновенье и я сейчас улечу в пропасть! Мне показалось, или ты обнял меня? Обнял, чтоб я не растянулась на земле, или обнял, потому что?..

Всё это длилось не дольше взмаха ресниц.

Ого! Чуть не грохнулась! – Я отстранилась от тебя, отряхнула юбку. – Ладно, пойду сзади.

Сердце моё трепетало. Кровь прилила к щекам. Они загорелись. Ты снова протянул мне руку, и мои ледяные пальцы надёжно легли в твою нежную, тёплую ладонь. Может быть, именно тебе нужно подарить ночное звёздное небо, которое мне показал деда? То самое, которое надо отдать тому, кого полюбишь «больше жизни»? Сердце разрывалось на миллион маленьких сердечек, и они стучали каждое в отдельности по всему телу – в груди, в ногах, в кончиках пальцев. Хотелось продлить это до бесконечности, но я знала – до бесконечности нельзя, я задыхаюсь… Тело стало каким-то странно подвижным и гибким, готововым выполнить любую команду. Каждая мышца жила отдельной жизнью. Они натянулись как струны, прислушиваясь к малейшим командам. Я чёрная пантера, готовая к прыжку. Только… только очень неприятно, что грудь как-то набухла и соски противно выставились вперёд. Я всеми силами пыталась их прикрыть то ремешком от сумки, то свободной рукой. Это стыдно и вообще ужасно! И ещё они вдруг стали очень чувствительными. От прикосновения к одежде было щекотно и больно одновременно. «Точно беременная!» – безразлично подумала тогда я. Мы всё спускались и спускались по крутому склону горы, как будто специально выбирая дорогу сквозь заросли ежевики, хотя их вполне можно было обойти.

Вот и она – канатная дорога. Лёгкий весенний ветерок покачивает красный кругленький вагончик. Он совсем пуст. Пока не сезон. Ты задумчив, тебе предстоит посещение «казенного дома»; я принципиально молчу и, забыв о том, что боюсь высоты, нагло смотрю на проплывающие внизу кроны деревьев. «Хоть бы эта дорога не кончалась! Хоть бы этот вагончик сорвался и упал вниз, чтоб мы разбились вместе и больше никогда не разлучались! Господи! Сейчас всё закончится, и мы пойдём по домам! Это бесчеловечно, Господи!».

Снижаясь, вагончик сбросил и без того слабенькую скорость. Он плавно вошёл меж двух посадочных площадок и остановился, чуть подрагивая и стукаясь о доски деревянного настила.

– Возьмём такси? – спросил ты, словно торопил время.

– Лучше на метро. И дешевле и быстрее. Мне уже домой надо!

В ОВИРе что-то не срослось, тебе велели прийти через два дня. Мы поехали на автовокзал. Людей в троллейбусе много, в такой час пик они обычно возвращаются с работы. Всю дорогу мы с тобой молчали, словно все слова остались там, на верхушке горы, словно выплеснулось всё, что должно было выплеснуться. Слова исчезли, остался только язык тела. Ты, наверное, думал о бумажной волоките, о своей поездке в Грецию. Я – старалсь думать не о тебе, а о дурацкой лягушке, которую утром нынешнего дня приобрела за семь рублей пятьдесят копеек…

Билетных касс здесь нет. Кондукторов тоже. Пассажиры междугороднего автобуса выходили все в одну, в первую дверь и «обилечивались» водителем на выходе. Поэтому сидеть в автобусе сможет только тот, кто залез одним из первых. Все бросаются к автобусу, прижимая к груди котомки, баулы, чемоданы, просто мешки, бегут за ним до полной его остановки, цепляясь зубами, руками, ногтями за выступающие участки автобусной жести, пытаясь проникнуть внутрь даже при закрытых дверях.

Человеческая волна нас прижала друг к другу так, что мне было стыдно поднять лицо. «Да в таком автобусе и забеременеть не грех! – сидиотничала я. – Вот только не разберёшь, от кого!»

Старый «Лазик» с тоскливым завыванием тронулся, перекошенный на правый бок, как всегда, тщательно озонируя воздух в салоне выхлопными газами. Когда въехали на трассу, он разогнался изо всех своих сил, и в окна ворвался свежий ветер. Пассажиры повеселели. На остановках выходили и входили желающие уехать. Двери уже не закрывались, и мужики, развеселившиеся до предела, висели из открытых дверей автобуса как кисти спелого отборного винограда. Они весело перекликались друг с другом, громко хохотали и ухитрялись рассказывать анекдоты.

Нас прижали друг к другу уже так, что я не могла пошевелиться. Всё то, что кипело во мне, когда мы спускались с горы и я вцепилась в твою руку, накрыло меня новой волной, сладкой и безудержно наглой. На этот раз волна была смертельной.

Окна открыты нараспашку до самого конца. Ветер треплет мои волосы, забивая глаза дорожной пылью, и злит меня неимоверно, потому что от тебя исходил совершенно необыкновенный, волшебный запах. Не запах одеколона или свежего белья, как от Лёши… Нет, это нечто совсем другое… Я даже не знала, что такие запахи бывают. Я закрываю глаза, чтоб мне ничто не мешало, так мне хочется ловить его снова и снова… Как обидно, что он так тонок, и любое дуновение ветерка уносит его! Хочется вдохнуть всей грудью, хочется, чтоб этот аромат твоей кожи был вязким и сильным. Я понимаю – так можно сойти с ума!.. Я даже вижу цвет этого запаха – золотисто-жёлтый, похожий на медовые соты. Он проворно залезает в нос, он рвёт ноздри. От него нет спасения. Это аромат, рождающий страстное желание забыть всё на свете и забыться в твоих объятиях.

– Тебе не холодно? – заботливо спрашиваешь ты, положив мне руку на плечо.

Тепло руки подобно яду кобры мгновенно разлилось по всему телу. губы запылали, грудь задохнулась в тесноте. «Лазик», истошно взвыв, рванул по подъёму в гору. Я почти падаю на тебя. Верхняя часть бёдер находит твои крепкие, упругие бёдра.

Взрыв! Автобус упал в пропасть?!

Тело моё стало невесомым. Мышцы все до одной напряглись… Чёрная пантера в прыжке… Никого и ничего не видя перед собой, как на шёлковых, прохладных простынях, я скрестила ноги и они сами сжались с небывалой силой. Жар по всему телу, внизу живота, ниже… ниже… Что-то ритмично пульсирует, хочет вырваться и в доли секунды… перед глазами вспыхнул и рассыпался миллиардами огней ослепительный фейерверк! Он пронзает осколками огней чёрное небо и…

Я хочу «вернуться», чтоб не застонать и не забиться в агонии. Огни, ещё огни! Они взлетали в темноте ночи, освещая всё вокруг себя, даря неземное блаженство! О наслаждение, подобное безумию! Взлёт! Потом словно всё замерло. Но можно снова повторить… Резкое движение ног и… вновь вспышка света! Яркое, слепящее, раскалённое до белизны солнце теперь загорается на сиреневом небе. Теперь планирование вниз, медленное, плавное, пока не приблизится Земля. Море – синее-пресинее, зелёный лес, колосья пшеницы, дети запускают воздушных змеев. Голубая планета! Ты чуть касаешься её крылом и снова взмываешь вверх … А рядом с тобой летят кроваво-оранжевые кристаллы!..

…Первым вернулось тело. Сердце всё ещё стучало с перебоями, то слабее, то сильнее. Вернулся слух. В ушах дивной музыкой откликнулись стоны старого, перекошенного «Лазика» и непрекращающиеся беседы местных весельчаков.

Я открыла глаза. Мы почти въехали в Город. «Как хорошо, что я не сижу! – лениво подумала я, – а то ведь сейчас всем стало бы видно, что юбка у меня сзади промокла».

По мере возвращения к жизни стали возвращаться и мысли. Сперва неоформленные, расплывчатые, потом всё ясней и жёстче. «Какой ужас! – я постепенно начинала соображать. – Неужели ты всё видел?! И понял?! Этого не может быть! Этого быть не должно!»

– Почти приехали? – зеваю, вяло прикрываю рот ладонью. – Наконец-то. Уже домой хочется.

– Нам в одну строну. Поедем вместе? Потом там немного пройдёшь пешком? – у тебя усталый вид, потухшие глаза.

– Не-е. Я на своём автобусе поеду, – я достаю из кармана и медленно разворачиваю на карамельке бумажку, – завтра снова надо ехать обратно… Ну, всего вам хорошего. Так вы не знаете, когда уедете, да?

Уеду ли вообще, не знаю.

Тогда, может, ещё встретимся, – со звоном гоняю конфету из щеки в щеку, чтоб скрыть, как дрожит мой голос, чтоб промочить пересохшее горло, – спасибо за мороженое и за компанию, – я по-комсомольски протягиваю руку.

И тебе спасибо, Аделаида-Далида.

– Ещё и вы дразнитесь! – я сделала вид, что обиделась. – А вот и мой автобус! – я кинулась к первому попавшемуся номеру, чтоб побыстрей исчезнуть в его чреве и желательно навсегда.

Ты остался на остановке совсем один, проводил взглядом отъехавший автобус, в глубине души удивляясь и не веря, что всё закончилось, и мне с тобой больше не о чем говорить…

В конце мая позвонила рыжая как огонь жена Владимира Ивановича. Она от всей души благодарила за помощь в продлении отпуска без содержания и сказала, что «Аделаиде их родственники сделали приглашение в грецию и она может забрать бумагу в любое время».

Content

Пасынки отца народов. Квадрология
Книга третья. Какого цвета любовь?
Валида Будакиду

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22