Пасынки отца народов. Квадрология

Книга вторая. Мне спустит шлюпку капитан

Валида Будакиду

© Валида Будакиду, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Часто один день в жизни ребёнка – это целая жизнь, целая вечность. Почти как на войне.

Большую Куклу посадили дома в коридоре глубоко на шкаф. Её почти и не было видно. Аделаида туда никак не смогла залезть, чтоб её достать. На просьбы Аделаиды «спустить Большую Куклу» мама неизменно отвечала: «Да! Делать нечего! Она столько пыли и паутины на себя собрала, теперь только сорить в квартире! Обойдёшься! Вон сколько у тебя других кукол! И вообще – если у тебя есть лишнее время – вытри пыль, убери в квартире! Что ты за девочка, я прямо не знаю?!» Аделаиде было страшно грустно! Она хорошо помнила, что Большая Кукла никогда не оставляла её в беде. Она была с ней и после операции, когда ей вырывали гланды, и во дворе, когда тощая Мананка вцепилась Аделаиде в волосы, и они потом под улюлюканье всего двора дрались до первой крови, и там, в Большом Городе, около окон с выпуклыми решётками и толпой, одетой в чёрное… А теперь Аделаида её бросила. Мама говорила, что «она» давно «вышла из кукольного возраста» и должна «смотреть за ребёнком», то есть Сёмой, а «не дурака валять». Если залезть чуть выше в стенной шкаф на полку, Большую Куклу хорошо видно, и кажется, что она совсем живая. Просто сидит вся грязная на своей больной ноге и наблюдает сверху, что в доме происходит. А происходило многое!

Например, у Аделаиды не так давно выпали молочные зубы. Передние выросли вроде бы и не кривые, но со щёлкой посередине. Щёлка сперва была очень большая, а потом стала меньше. Внешний вид зубов не очень беспокоил родителей, но она стала шепелявить! Мама очень гордилась, когда Аделаида ходила в детский сад и на всяких праздниках «читала» стихи. Длинные такие, иногда даже совсем непонятные. А теперь вот она шепелявит. «Василий! У неё дефект речи!» – так говорила мама. Особенно это им страшно действовало на нервы и всякий раз, когда Аделаида, размахивая от переполнявших чувств руками, быстро-быстро что-то горячо рассказывала, мама и папа очень внимательно рассматривали её, словно каждый раз видели впервые, делали вид, что внимательно слушают, строго кивали, а потом, сделав удивлённые лица, говорили:

Ничего не поняли, потому что ничего не слышим! Ты же не разговариваешь, ты что-то мелешь. Руками не разговаривай! Говори медленно и чётко! Ну-ка, руки опусти вниз, вниз, вниз, вниз… не в карманы клади, просто вниз! Не клади руки в карманы! Они расширяются. О-о-о! И руками не шевели! Зачем руками разговариваешь?! Опусти, сказала, и говори всё снова! «Се-го-дня в шко-ле…» ну и так далее… Не «скола» надо говорить, а «шко-ла»… буква «ш», понимаешь?! Так, как ты говоришь, ничего не слышу! Как я сказала? Медленно и чётко!

Это было ужасно! Особенно, когда говорил папа:

– Нэ слишу! Ничэво нэ слишу! (Не слышу! Ничего не слышу!)

Повторять по второму, а иногда даже по третьему разу было смертельно тоскливо. И было очень обидно, потому что после каждого повторения пыла становилось всё меньше, а к третьему-четвёртому разу он вовсе пропадал. Рассказывать с вытянутыми по швам руками, как отдавая рапорт генералиссимусу, уже было противно. Терялся весь смысл речи, и было непонятно, зачем её вообще произносить, если тебе с самого начала сказали «нэ слишу», и действительно «нэ слишали»? Аделаиде уже после второго и третьего раза событие в школе вовсе не казалось таким интересным и значительным. Ну было и было чего-то там… Было и прошло… Чего суетиться-то? Мама и папа очень следили за проявлениями эмоций, требовали «рамок приличий», призывали в чувствах к «сдержанности», контролировали «красоту и чистоту» произносимых слов, а так же требовали старательного прижимания кончика языка к сомкнутым передним зубам обеих челюстей:

– Сь-сь-се! – ты так разговариваешь! – говорил папа. – Шэпелавиш! Сь-сь-сь! Сматри, как нада гаварит: Ссабака съела сэна! Павтари! Павтари: с-сабака с-съела с-сэна! – папе так нравилось чисто и красиво говорить! Так нравилось делать замечания! Так нравилось смотреть на себя со стороны и гордиться собой, как он так «красиво» разговаривает… Он так старательно прижимал кончик языка к передним зубам, что язык просачивался в дырочки между боковыми зубами.

А Сёмка наконец вырос и пошёл в школу. Вырос он как-то незаметно, всё же не особо обременяя Аделаиду уходом за ним. Мама считала, что на такую бестолковую дочь полагаться не стоит, поэтому смотрела за ним сама вместе с папой. Казалось, Семён живёт с родителями в своём параллельном мире. Потом родители смещаются по оси и попадают снова в мир Аделаиды. Их миры – Сёмкин и Аделаидин пересекались редко. Аделаида знала о младшем брате совсем немногое. Например, что он «плохо ест». Что именно это означает, Аделаида не задумывалась. Она ела хорошо. Или вот мама часто восхищалась Сёминым пением: «Как ребёнок хорошо поёт»! «Значит, наверное, поёт», – думала Аделаида. Говорили, что он – «очень красивый ребёнок!». Возможно. Это хорошо, что Сёма красивый… Ещё папа и мама радовались всему и восхищались всем, что Сёма делал. Они оберегали его от каждой мелочи, что могла ими считаться хотя бы просто неприятной. Но Сёма, тем не менее, иногда всё же врывался в мир Аделаиды. В её мире он портил всё подряд – ломал игрушки, рвал жатую бумагу, перемешивал краски, специально действовал на нервы, а потом, получив от неё, сам же и бежал жаловаться, размазывая сопли и слюни по лицу. Тут уже влетало Аделаиде:

– Не учи Сёму драться! – кричала мама, сама насовав Аделаиде килограмма два «мартышек». – Не учи! Для тебя же говорю! Тебя же жалею! Он вырастет – начнёт бить тебе морду и правильно сделает!

И тут же:

– Ты должна ему уступать! Он маленький!

Аделаида снова извинялась перед мамой, сама выбрасывала изорванные аппликации и клятвенно заверяла, что «больше ни-ког-да так не будет!». На этом, пожалуй, и все их родственные отношения с Сёмой заканчивались на целых несколько дней. Только было ну очень обидно – что бы ни произошло, мама и папа никогда не слушали оправданий и не хотели ни разбираться, ни сделать Сёмке замечание. Виновата всегда и во всём была Аделаида. Снова – «Ти винавата!». Но ведь так же не бывает?! Как плохо быть старше в «семье». «Старшая в семье», – так Аделаиду называла мама.

Сёму сразу записали в ту самую школу, где училась Аделаида, и ему не пришлось ходить в уличный туалет за «Венерическим диспансером». Сёмкин класс назывался «нулевой». Сёмка каждый день, проходя мимо детского сада, всё надеялся, что его несколько раз сводили в школу, чтоб застращать, дескать: будешь плохо себя вести – станешь ходить именно в школу, а сегодня мама с папой, может быть, раздобрятся и вернут тебя в большую светлую комнату с пианино и накрытыми к завтраку столами на четыре человека каждый. Но через некоторое время, как только начал получать в тетрадках оценки, Семён вполне реально осознал: всё кончено! Детского садика больше не будет никогда, и школа теперь надолго! Правда, потом ему в классе даже понравилось. Оказалось, что несколько одноклассников живут в соседнем дворе. Он завёл новые, интересные знакомства, и они скрашивали ему серые школьные будни. Родители на него особо не давили, хотя с первых же дней очень мягко объяснили, каким надо быть, чтоб в доме было тихо. Сёмка учился, особо не напрягаясь, но всеми силами демонстрировал матери свою старательность. У него появилась манера хмурить брови и не отвечать на вопросы. Дома Семён стал неразговорчив и угрюм, подолгу сидел за уроками, выводя что-то в тетрадке, и перестал участвовать даже в редких играх с Аделаидой. Мама радостно повторяла, что Сёма «очень повзрослел» и прятала в губах горделивую улыбку. Если б Аделаида не видела, как он продолжал носиться на переменках с новыми друзьями, визжать так, что прохожие оборачивались, она бы тоже поверила, что Семён «стал совсем другой». Но он, к счастью, на самом деле не был таким «другим». Он бегал по школе как быстроходный танк, сбивая на своём пути всё, что не успевало вовремя увернуться, бил стёкла и задирал девчонкам юбки.

В год, когда Сёма пошёл в школу, они оба попали во вторую смену, и уроки у них обоих начинались опять в два часа. С утра мама иногда их «выпускала» погулять во двор. Она так и говорила: Плохо сделаешь уроки – я тебя не выпущу во двор!

Мама всегда кого-то «выпускала», или «не выпускала». Если папа шёл в магазин, это называлось:

Я его послала в магазин.

В целом в папиной жизни слова, означающие действия, отсутствовали вообще, то есть на вопрос «где папа?», мама отвечала: На работе!

Или «я послала его на работу», или он уже «там» – то есть не «пошёл на работу», потому что тогда получается он пошёл вроде как «сам», а так уже просто – «на работе»! И всё!

Семён дома был «сдержан» и «серьёзен», зато, как только за ним закрывалась входная дверь, ветер свободы подхватывал его, и он бесследно исчезал даже во дворе. В полвторого на крыльце появлялась мама в кухонном фартуке и с мокрыми руками:

– Аделаида! Ты где? Давай сейчас же идите домой! Пора в школу! А где Сёмочка?

– Я не знаю… – она вправду часто не замечала, как Сёма убегал куда-то с мальчишками. Она могла сажать семена, или нарезать черенки, как это делал папа. Ей очень нравилось ковыряться в садике перед домом. Сёме же почти всегда было скучно. Он сперва стоял около неё, слушал, а потом незаметно исчезал.

Ну, иди ищи его сейчас же! – это мама произносила на вдохе. Когда мама говорит что-то на вдохе – значит она сильно «нервничает». Надо всё бросать, бежать и искать, иначе хуже будет.

Аделаида начинала свои поиски со двора, честно обшаривая кусты, подвалы, крыши гаражей; потом переходила в «садик». Так называлась небольшая лесополоса перед домом. Потом шла на стадион. Потом на «стройку». Все знали, что «стройка» – это не неопределённое понятие где-то там, в новых районах, «стройка» – именно недостроенные руины плавательного бассейна.

Задумка городских властей подарить обществу настоящий спорткомплекс была встречена жителями с большим энтузиазмом. Но спорткомплекс так и остался на бумаге по причине растраты городской казны, и завис бетонный каркас бассейна серым долгостроем. Туда бегали играться все, и даже дети из соседних дворов, и просто проходящие мимо любопытствующие. Там по торчащим из стен самой купели арматурам можно было, если несколько раз подтянуться, вполне залезть в саму ванну. Может, Сёма там? Но она туда ни за что не сможет попасть! Даже под прицелом автомата. Она несколько раз зовёт его по имени, стоя под бетонной стеной там, где глубоко. Тишина. Никто изнутри не передразнивает. Значит – в ванне действительно никого нет. Наконец, совершенно расстроившись от бесплодных поисков и своего бессилия, она возвращается домой. Сёма сидит за столом на кухне и с аппетитом жуёт большую котлету, макая её поминутно в соль. При виде Аделаиды он медленно в недоумении поворачивал голову. Взгляд Сёмы был чист и светел, в нём читается совершенно искреннее недоумение: «Чего это ты, сестра, так припозднилась? Я знал, что пора в школу, пришёл сам, а ты вот где-то ходишь… Вот уже и переодеться успел, и поесть, а тебя всё нет! Нельзя себя так распускать! Режим соблюдать надо! Видишь, как ты маму опять разнервировала?!»

На самом деле Сёмка действительно знал, когда надо возвращаться с прогулки. Как только Аделаиду отправляли его искать, он прятался между гаражами минуты на две-три, спокойно давая ей возможность уйти со двора подальше. Потом, как ни в чём не бывало, заскакивал на порог и с разгону выдыхал:

– Мамочка! Мне случайно в школу не пора?

– Что, мерзавка? – Мама изо всех сил старалась сдержаться. Но Сёмочка же сказал «разнервировала», значит, можно начинать…

Не разнервируешь меня перед работой – сдохнешь?! Садись, жри и убирайся в школу! Не забудь взять с собой яблоко на завтрак. Всё я за тебя должна помнить! Вместо того чтоб за ребёнком смотреть, за тобой самой глаз да глаз нужен! Куда ты ходила? Чтоб ты в следующий раз там провалилась, и сдохла, а-а-а-а, как ты меня мучаешь! Портфель собран?! Собра-а-ан, говорю?! – Голос мамы крепчал… Действо набирало обороты…

Портфель был давно собран. И ненавистное кислое яблоко давно лежало между книг…

Как только Сёма пошёл в школу, начались и другие насущные проблемы. Например, мама, видно, решив, что дочь её уже достаточно взрослая, стала понемногу раскрывать ей глаза на половые различия. То есть, мама стала как бы сперва осторожно, а потом всё глубже и глубже ей намекать, что она – «де-е-евочка», а Сёма – «маа-а-альчик». Аделаида и сама прекрасно это знала, она даже хотела маме сказать, что вообще-то это давно заметила. Но, как оказалось, что «дее-е-вочка» – «маа-а-альчик» – это вовсе не пустой звук! И эти понятия вовсе не равнозначные! Оказывается – то, что можно мальчику, для девочки иной раз такой позор, что предпочтительнее умереть! «Да-а-а! – так говорила мама.  – И такое, оказывается, бывает! Вести себя прилично надо, конечно, везде, но «осо-о-обенно в нашем городе, где нас все знают». Вот, если у Сёмы на улице какой-нибудь дядя спросит: «Как пройти ко Дворцу культуры?», Сёма очень культурно и вежливо должен ему ответить. А вот если у «Аделаии-и-иды» спросят: «Как пройти ко Дворцу Культуры?», она не то, что не должна останавливаться с каким-то незнакомым мужчиной, да ещё с ним стоять, да ещё разговаривать и руками показывать, чтоб её весь город видел! Она должна тут же, как можно быстрее перебежать на другую сторону, сразу же «кинуться» домой и тут всё рассказать отцу! Если отца дома нет, то маме. «И на всю жизнь ты должна запомнить и это лицо – раз! – строго выговаривала мама, – и это место – два! И обходить это место стороной – три!!!!»

Зачем и о чём говорить папе, Аделаида так и не поняла. Что папа должен был делать, тоже не поняла. То ли выбегать на улицу и показывать «мужчине», где же всё-таки Дом Культуры, то ли бить этого «мужчину», желающего во что бы то ни стало туда попасть, то ли… то ли вообще не понятно – если убивать, то за что?! Да и какая, в сущности, разница?! Папа-то всё равно никуда и не пойдёт, потому, что сам не знал, что с «мужчиной», почитателем известной всему миру культуры металлургов, делать! Но она чувствовала во всём этом что-то нехорошее, грязное, что касается именно того, что она – «дее-е-евочка». Мама рассказывала о каком-то тоскливом «целомудрии», которое есть у «каждой девушки» и которое надо «хранить». Хранимое «целомудрие» Аделаиде представлялось в виде больших скучных толстых девок в национальных костюмах с похожими на «целые» яблоки щеками. Мама говорила, как себя должна вести «порядочная девушка из хорошей семьи», совсем не так, как обо всём остальном. Она говорила очень проникновенно, вкладывая в свои слова всю душу. Рассказывала о «тернистом пути девушки» и о каком-то «цветке», который надо донести до далёкого «того» (то ли «единственного», то ли «таинственного»). Мама, несмотря на все свои старания, говорила настолько замысловато, сглаживая острые углы, уходя от прямых ответов, и делала такое торжественное лицо, что Аделаиде хотелось вытянуться перед ней в струночку и отдать честь, как в армии по телевизору на параде. Но она всё равно не понимала: зачем «таинственному тому самому» «мужчине» дарить цветы, и почему он их первым должен нюхать? А что будет, если их уже кто-то нюхнул?! Во-первых, как он об этом узнает, а во-вторых, чего у него, убудет, что ли?

– Дура ты, Аделаида! – кричала в таких случаях мама и громко швыряла на пол что-нибудь твёрдое.

Кроме «созревания», как говорила мама, связанного с цветами и садовыми проблемами, проблемой в целом стал и сам переход в четвёртый класс. Аделаида, расставшись в конце третьего класса с любимой Екатериной Семёновной, встретила очень много непонятных вещей. Множество учителей и кабинетная система имели, конечно, как свои преимущества, так и свои недостатки. Достоинством было то, что весь класс на переменке проходил по коридору из одного крыла здания нередко совсем в другое, в зависимости от предмета. Это было целым путешествием, не хуже «Хождения за три моря» Афанасия Никитина! Одна Аделаида никогда не посмела бы бродить по школе: была целая куча недоброжелателей из других классов, и встреча с ними ничего прекрасного не сулила. Другое дело, когда идёшь в толпе одноклассников, практически защищённый со всех сторон, увлечённо болтаешь с кем-нибудь, а посему в глаза другим особо не бросаешься. Во время этих перемещений Аделаида открыла для себя совершенно неведомые доселе закоулки, подвал, чердак, новые лица и новый вид из окон. Из кабинетов ей особенно понравились кабинеты биологии и физики. Недостатком же кабинетной системы можно было считать, что теперь дефиле по коридору делалось тогда, когда надо, а не когда Аделаида была к этому морально готова, и всё равно больше приходилось бывать на виду у всех. А так как она к четвёртому классу ни капельки не похудела, даже наоборот поправилась, ей чаще приходилось слышать восторженные возгласы при её появлении. Казалось, многие весь урок ждут перемены, чтоб посмотреть на неё. И недостатком было ещё: если чего забыл в парте – больше ни за что не найдёшь!

Новые учителя были разными. Одни неопрятные, постоянно раздражённые, в помятых серых юбках с собранными назад «кукишами» жидких седых волос. Другие, например, учительница английского языка – подтянутые, с модной причёской и весёлые. Некоторые относились к ученикам с большой строгостью, были требовательны и непреклонны, но справедливы и добры. Даже существовала какая-то необъяснимая закономерность: чем серее платье было у учительницы и толще линзы её очков, тем она была неприступней и бесчеловечней, и это называлось почему-то «строже». Некоторым учителям было безразлично всё – и сам учебный процесс, и успехи учеников, и их промахи. Иные, казалось, только и ходят на работу для того, чтоб найти случай показать своё «эго» или выставить ученика на посмешище перед всем классом. Они получали настоящее физическое удовольствие, описанное очень давно Зигмундом Фрейдом, только от одного вида ученика, нетвёрдо стоящего у доски и теребящего полу короткого школьного пиджачка. Вызванный по школьному журналу на заклание, он мямлил что-то, глядя в пол, нечленораздельное.

Что ты там бормочешь?! – искренне удивлялся педагог, заранее уверенный в поддержке масс. «Макаренко» радостно оглядывал класс, дескать, дети готовы? Сейчас будем смеяться! – Дома смотрел в книгу и видел фигу?!

И класс никогда не подводил! Никогда не отказывал в таком удовольствии своему учителю, даже если и не любил его. Но терять возможность посмеяться над тем, кто вчера точно так же ржал над тобой?! Промолчать?! С какой радости?! Ах, нет! Увольте! Я при каждом удобном случае, на каждую самую тупую шутку учителя отвечу взрывами бурного веселья, только чтоб отомстить за вчерашнее этому… который сейчас потеет у доски! Или за позавчерашнее. Или за позапозавчерашнее!

Процесс публичного «опускания» ученика, разбор его полётов, сопровождаемый язвительными комментариями, являлись одним из самых действенных методов воспитательного процесса подрастающего поколения… Брошенное «острое», в авторском понимании, слово вызывало восторг и веселье учеников. Особо громко и старательно смеялись те, кто сам буквально совсем недавно посетил угол класса и сам теребил руками фартучек или пиджачок. Он теперь с лихвой отыгрывался за свой «позор» на своём товарище, за «позор», которым так любили «клеймить» воспитанные в «правильном духе» советские преподаватели! Конечно же, смех в классе был признанием и наградой носящему имя доброе учителя… Он чувствовал себя всемогущим! Это был самый элементарный метод завоевания популярности у учеников, кратчайший путь к авторитету. Вот они, тридцать три пары глаз напротив его очков. Весь урок они и их души полностью принадлежат только ему – учителю. Он сорок пять минут – академический час – их царь и Бог! Они – напаханное поле. Царь по призванию, он ещё и главный агроном. И чего он лично сейчас захочет, то лично сейчас и посеет. Всё на выбор: захочет – отборную, селекционную пшеницу, не захочет – вонючую амброзию, от которой никакого урожая, у людей от неё одна аллергия, иногда со смертельным исходом. И нет никакой связи между отношением учителя и действительными способностями ученика. Есть только обратная зависимость между их характерами: чем больше ученик являет собой яркую индивидуальность и не желает быть со «связанными одной цепью» – тем большие раздражение и ненависть он вызывает в своём наставнике. Такого «хама» необходимо постоянно «ставить на место», указывать ему, кто он на самом деле. Тут применимы любые методы. Это можно сделать «публично критикуя» – выставить его на школьной «линейке» и по капельке, по косточке доказывать ему, что он не годен даже «чистильщиком общественных туалетов работать, потому, что не знает элементарных законов физики». Можно, указывая на недочёты, недостатки, просчёты, «сбивать спесь», «чистить», как говорила мама. Проще говоря – с таким «плохим учеником» надо постоянно «работать», не оставляя на «самотёк», не «упуская из виду» и «влиять, влиять и ещё раз влиять» всем обществом.

Да, учитель в классе – царь и Бог. Одним единственным словом, одним только жестом он может вызвать во взорах детей недоумение, интерес, радость, досаду, боль, обиду, гордость. Но есть одно особо приятное чувство у самого учителя. Его хоть раз в жизни, да желали бы ощутить все без исключения строители человеческих душ. Ощущение власти при виде расширенных от страха зрачков напротив – самое приятное, самое упоительное и самое захватывающее из всех, доводящее человека до дрожи оргазма! Внушение страха само по себе очень интересное занятие. Даже чувствам стороннего наблюдателя можно позавидовать, когда на его глазах вменяемый и довольно счастливый человек за доли секунды превращается в испуганное до смерти животное, в безумного зомби! Тем большее удовольствие – вселить этот страх и внимательно, с чувством полного удовлетворения наблюдать, как корчится жертва под инквизиторской пыткой. И ведь на это зрелище не нужно покупать билетов! Его можно вызывать в любой день, в любую секунду, наблюдать сколько угодно, хоть на каждом уроке, хоть по нескольку раз за день, не сходя со своего места и даже не меняя позы за учительским столом! У всех есть скелет в шкафу. Советский учитель – хороший психолог, выращенный и настоянный на идеях о высоких целях, не желающий знать цену ни своей, ни детской жизни. Зато он хорошо знает, за какой именно из створок скрывается обнажённое, не защищённое кровью и плотью зрелище. Он умело тычет в него указкой и оборачивается за аплодисментами к зрителям. Некоторые в классе, особо устойчивые из тридцати трёх, пытаются спрятать свой страх, дерзят, или просто ёрничают. Но таких мало. Опытный учитель всегда видит эти замечательно притягательные ростки ужаса на дне сетчатки. Он наслаждается этим зрелищем, купается в его свинцовых тучах, как наслаждается настоящий художник при виде шедевра, созданного его же собственными волшебными руками.

***

Если проверкой Сёмкиных успехов занималась только мама, то процесс тотального контроля за учебным процессом Аделаиды был разделён на две не совсем равнозначные фазы. Ответственность за первую принадлежала отцу. Аделаида училась в школе за два квартала, и поэтому на каждой переменке ловить её учителей, как в своё время учительницу «Марию Ивановну», не получалось, но папа, конечно, нашёл выход из, как он говорил, «саздавшевася палаженя» (создавшегося положения). По вторникам у папы был так называемый «командирский день», то есть – во всех школах Города по расписанию не было уроков физкультуры, и преподаватели собирались в спортзале стадиона на «летучку». Уже часам к одиннадцати утра они заканчивали «летучку» и целый день у них потом был свободен. Поэтому именно по вторникам папа устраивал глубокие проверки – наведывался к Аделаиде в школу и на правах коллеги, взявши классный журнал из ячейки в учительской, аккуратно выписывал из него текущие оценки за неделю, а так же долго, со всеми по одному, беседовал с учителями. Папа подробнейшим образом выспрашивал об её «упущэниах», «отставаниях», «прабэлах» и поведении «на» и вне уроков. Потом со всей этой информационной добычей он радостный являлся домой и отсчитывался сидевшей с чугунным лицом маме. Потом они оба несколько минут молча сидели, как бы борясь с огромной «потерей» или страшным «горем» и принимая решение «как жить дальше?!».

Потом у мамы с губ слетал усталый то ли вздох, то ли стон: Аделаида… иди сюда…

Папа не всегда вспоминал, что у него какие-то срочные дела. Всё-таки было лучше, когда он оставался и бегал вокруг них с «башина вур!» (по голове не бей!)

Казалось, у мамы с папой больше нет в жизни никаких проблем, никаких дел, кроме Аделаидиной учёбы. Все разговоры начинались и сводились именно к ней. Аделаиде часто казалось, что маме с папой просто не о чем говорить, а тут их объединяет полное единодушие, полная идиллия – «вопрос Аделаидиных успехов».

Родители многих школьников даже затруднялись быстро ответить: в какой стороне города находится школа, которую посещают их отпрыски. Об успехах своих детей они узнавали раз в два месяца, на родительских собраниях. Но учителям в школе по убогости их существования в Городе требовалось ежедневное живое общение с «простым народом», их прямо-таки жгло желание донести до люда доброе, мудрое, вечное… И доносить им всегда было что. Хоть каждый день! Их прямо-таки распирал зуд ораторства! К учительскому великому сожалению, родители учеников – в основном рабочие одного из десяти огромных предприятий Города, не баловали своим частым присутствием образовательное «госучреждение» по причине и своей занятости, и, в общем-то, отсутствия нездорового интереса к общему образованию своих чад. За сим при появлении на территории школы подтянутой фигуры коллеги в синей «олимпийке», страстно жаждущие выявления затерянных истин учителя подтягивались к папе с ненасытностью ленинских ходоков. Они выстраивались в очередь, поминутно переглядываясь и уничтожая взглядом друг друга. Папа внимательно и серьёзно принимал и выслушивал всех, поминутно кивая и со всем соглашаясь, поддакивал. Выслушивал всех подряд, и преподававших Аделаиде и не преподававших. Которые «не преподававшие», обычно жаловались на её «поведение на переменах», хотя, казалось бы, что такого можно было сделать за пять минут и при этом успеть переместиться из одного кабинета в другой? «Преподававшие» жаловались и на «поведение», и на «пробелы», и на «невнимательность», и на «рассеянность» и вообще – ввиду отсутствия слушателей в лице других родителей, сливали ему обычно в одно ведро претензии на весь класс, а иногда и на всю школу. Они надевали на Аделаиду все платья со склада, что попадали под руку – и двадцатого размера для первоклашек и сорок восьмого – на десятиклассниц. «Кто-то разбил окно, хорошо – не она, но она же видела и промолчала!» «Обозвала „заикой“ Альберта Еланского! Если он её „задел“ первым, как она утверждает, то Аделаида могла элементарно созвать комсомольское собрание! На нём бы обсудили поведение Еланского, если он не прав – осудили бы его комсомольским судом. А то он ей, видите ли, „бочка“ сказал, а она ему тут же – „заика“! Разве она не знает, что это у мальчика больное место?! И вы понимаете, Василий Ильич, она же бьёт по самому больному!» Папа кивал: «Ми разберомся… Толко приду дамой и ми с жэной разберомся! (Только приду домой и мы с женой разберёмся!)»

– Ну, вы уж будьте любезны, сделайте со своей дочерью что-нибудь!..

– Да… да, канечна… Вот он дамой придот, ми поговорим и пасмотрим как исправит палажение. (Вот она домой придёт и мы посмотрим как исправить положение.)

– И объясните ей как-нибудь, что она – дее-евочка… она должна быть женственной, воспитанной, тем более с её весом! А она у вас какая-то… я даже не знаю, как сказать!

– Да… да… ми видым…

И не имело значения, что Еланского вообще надо было давно отправить или в колонию для несовершеннолетних, или вообще кастрировать, в данной ситуации он был «потерпевшим» только потому, что Аделаида была «де-е-евочкой», и «де-е-евочки» не имеют права так себя вести. «Ну хорошо, если так себя ведёт мальчик! Сорванец и всё! Но де-е-евочка… Ну, я прямо не знаю!»

Учителя жаждали справедливости! Отец аккуратно всё заносил в блокнот.

Но учителя тоже стервенели не от хорошей жизни. Чтобы в Городе выжить, нужно было иметь сноровку, тут и в школе одни проблемы! Учителя каждый день, час за часом отвоёвывали свою нишу в этой жизни.

Город маленький, и большинство жителей действительно хорошо знают друг друга. Школьные учителя находятся в состоянии хронической войны «за часы». «Часы» – это уроки, сорок пять минут урока и перемена. Окончить пединститут и получить пресловутые «часы» сразу, то есть устроиться на работу по специальности невозможно. Необходимо несколько лет проработать в школе сперва «старшей пионервожатой», бухгалтером или ещё кем-нибудь ответственным, а только потом, если кто-то из преподавательского состава заболеет, или уйдёт на пенсию, получить заветные «часы». Часто преподаватели, достигшие степенного возраста, отказывались посвятить себя полностью пирожкам у домашней плиты, или уборкам квартиры – отказывались уходить на пенсию. Они продолжали осчастливливать присутствием сотрудников и учеников школы. Это становилось трагедией для стоящих в очереди молодых преподавателей. Они ненавидели старшее поколение и, скрипя зубами, продолжали быть хранителями ключа от Пионерских комнат и «месткома». Ещё в школах существовали «подмены». Если кто-то из учителей болел, а второго преподавателя не было просто по штату, то по большому знакомству директором приглашался учитель из другой школы. И так учителя бегали из одной школы в другую, подгоняя график под «окна», а «окна» под расписание. «Окном» называлась щель между их уроками. «Окна» бывают только у учителей. Однако, несмотря на все усилия и поползновения, заработать можно было не так уж много, потому что существовал «потолок», то есть – зарплата вместе с пенсией или подработками и заменами не должна была превышать определённую сумму. «Переработка» уже не оплачивалась.

В результате этих почти военных передислокаций учителя постоянно выясняли друг с другом отношения и строили козни и люто ненавидели друг друга. Аделаидины папа и мама вовсе не были исключением. Появление около учительской «уважаемого коллеги» в спортивной куртке было как красная тряпка для быка и являло собой прекрасную возможностью хоть немного облегчиться в плане накопившихся обид. Можно было хоть как-то рассчитаться с «этими обоими» – Аделаидиными мамой и папой, которые не только занимали «прекрасные места» в школе, так ещё и были с «тяжёлым характером!»

В Городе, когда кого-то хотели назвать «хамом и недоумком», говорили, что у него «тяжёлый характер».

Нет! – успокаивали они Василия Ильича. – Всё, конечно, не настолько плохо, бывает и хуже, но ведь Аделаида – дочь учителей! Она же – ваша дочь! Она обязана быть примером для других! Вы понимаете – она же ва-аас позорит!

Канэшна! (конечно!) – с радостью соглашался отец. Он и сам знал, что его дочь должна быть «люче всэх!». Она и есть лучше всех и «нихто в классэ эво нагтя нэ стоит!» (никто в классе её ногтя не стоит!). – Ничаво! Ми дома как нада иб с нэй пагаварым и он исправиця! (Ничего! Мы дома с ней как надо поговорим, и она исправится!)

Такие дни Аделаида называла «Чёрные вторники».

Отец возвращался домой раньше Аделаиды, и к её приходу рапорт генералиссимусу обычно был уже сдан. Стратегический план разрабатывался в ставке скрупулёзно и очень театрализовано. Прорабатывались самые мельчайшие детали.

Аделаида так никогда в жизни не забывала про «вторник». Если она могла когда-нибудь перепутать четверг с пятницей, или средой, то слово «вторник» представлялось ей в виде двух холодных железнодорожных рельсов где-то в степи без начала и конца, как в том Казахстане, про который рассказывала Зинаида Николаевна из детского сада. А вокруг бегали голодные волки с жёлтыми глазами…

По вторникам она шла домой всегда медленно, не по короткой дороге, мимо детского сада, а почти в обход. Но, иди, не иди, хоть через территорию завода в другом конце города, хоть вообще через Америку, а любой путь заканчивается на пороге родительского дома. Она медленно поднимается на пять ступенек вверх и осторожно толкает незапертую дверь… И так каждую неделк? каждый «вторник». Однако все эти вторники, оказывается, были игрой в салочки, потому что самая настоящая, гигантская катастрофа произошла в начале второй четверти в четвёртом классе. Аделаида была уже совсем взрослая. Ей было полных девять лет.

«Кабинет» математики был самым бедным из всех и обставлен весьма скудно: чёрная доска, парты, стулья и похожий на бесформенный кусок льда мел – вот, пожалуй, и всё из аскетичных атрибутов владений «царицы наук». Аделаида не совсем чтобы не любила этот предмет, но предпочла бы урокам математики ботанику, или вообще пение. Учебный год выдался экспериментальным. Министерство образования СССР вообще были большими затейниками. То ли в нём кто-то лично «экспериментировал», то ли группа передовых преподавателей решила, что общее образование в школах надо интенсифицировать, то бишь – сделать «плотнее» и «обширнее», но русские школы перешли на «новую программу», а чтоб эта «новая программа» лучше внедрялась и усваивалась, чтоб наверстать упущенное, ввели сдвоенные уроки «русского языка» и «математики». К концу второго часа даже самые выносливые в классах чувствовали себя пропаренными в душной баньке и отхлёстанными по самым нежным местам дубовым веничком.

Сдвоенные уроки «русского языка» Аделаида ещё как-то высиживала, несмотря на то, что вторым уроком должен был быть не «язык», а «литература». Пережить два часа «математики» оказалось гораздо сложнее. Она моментально уставала и уже у концу первого урока какие-то «а» в квадрате и «в» в кубе начинали отскакивать от её головы не хуже надувного мячика. На переменке уходить от класса далеко было нельзя потому, что переменка маленькая. Да вообще из-за парты вылезти не успеваешь. У Аделаиды отекали ноги, становились как подушечки и начинали давить туфли. Второй час вообще для неё проходил даром. Так получились блёклые, отрывистые знания, которые уже невозможно было самой слепить в единый ком. Аделаида вообще-то могла заниматься математикой, решать в своей тетради какие-то задачи и примеры, только когда она была одна, когда ей никто не мешал, не подгонял, не ругал за «медлительность». У доски она теперь терялась совершенно.

Аделаидин папа математику обожал, даже поступал на физмат, но потом его почему-то то ли отчислили, то ли сам ушёл. Когда Аделаида перешла в четвёртый класс, он вдруг с какого-то перепугу страшно загордился, что у его дочери, как он образно выражался, «матэматыческая галава» (математическая голова). Ещё папа был уверен, что «матэматыка» теперь «эво» любимый предмет. Если б мама ему разрешила, он бы сам лично расписал все стены в «детской» комнате математическими формулами и английскими буквами. И красиво и полезно. Однако, какое преступное заблуждение! «Математической головой» её нельзя было назвать не то, чтобы с большой натяжкой, а даже совсем наоборот! Благодаря своим стараниям и умению списывать, Аделаида могла решить задачи про «трубы» в «бассейне», куда втекает и вытекает «жидкость», или про «элеватор», в который засыпали «зерно» «советские колхозники» по самые «небалуйся», чтоб надолго хватило, но не больше! На этом её неудержимая страсть к математике заканчивалась. Жить становилось всё сложнее и сложнее. Да ещё с её учительницей математики у папы вообще не заладилось… К его огромному разочарованию в класс попал не старый угрюмый преподаватель с подагрическим лицом, каким в папином понимании обязан был быть «настаящы матэматык» (настоящий математик), а молодая, симпатичная учительница, да ещё и с вкусной фамилией Малина. Плюс ко всему, выяснилось, что она ещё и не замужем. Папа был оскорблён до глубины души, до самых нежных фибр! Раньше папа никак не мог представить себе, что «женщини» тоже умеют считать больше десяти, ну кроме его дочери, конечно, потому, что у «нэво матэматичская галава!». Он считал, что Малина недостойна даже брать в руки «Священную Книгу Математики», а тем более – преподавать этот предмет «дэтам» (детям). Ещё проще говоря – «он», в смысле она – Малина, его дочь «портыт»! (портит!). Во-вторых – как с такой «распущени» (распущенной) фамилией «Малина» её вообще допустили в школу преподавать?! Это о чём дети должны смотреть на неё и думать вместо математики?! В этой ненависти к Малине смешалось всё – и папино совершенно определённое отношение к «жинщини», и его обида на «физ-мат», который ему так и не удалось окончить и ещё, видно, много-много чего, о чём Аделаида даже не могла себе вообразить.

Естественно, Малина чувствовала это презрение со стороны папы, однако, так и не поняв истоков, просто стала отвечать взаимностью не самому папе в спортивной «олимпийке», а кому попроще – Аделаиде. В тетрадке мгновенно появились «четвёрки», папа зверел от вида красной пасты в тетради, которой Малина исправляла ошибки. Красный в тетради по математике действовал на папу гораздо сильнее, чем на корриде такого же цвета тряпка на быка. Папа злился и ненавидел Малину всё больше и больше. Ругал «испорченную» Малиной дочь, делал Аделаиде разного рода «внушения», но как избавиться от этой «учитэлници» с ударением на букву «э», он не знал. Казалось, он готов был её утопить в Реке, или даже закопать её живьём под развалинами крепостной стены, которую в своё время, видимо, предвидя намерения папы, не разрушил Тамерлан.

Малина, скорее всего, была в курсе папиных фантазий о крепостной стене. Кольцо неудержимо сжималось. Причём на шее Аделаиды.

Как Аделаида ни вертелась ужом на сковородке, скрывая свои истинные «матэматыческие» «дары», всё же гром грянул неожиданно.

В тот роковой день Малина вошла в класс не одна. За ней с противопожарным выражением на неровной коже шла завуч по воспитательной части.

Завучем – заведующим учебной частью – в школе работала бывшая «старшая пионервожатая». Дама с педагогическим образованием, ещё не получившая заветные «часы», но уже поднявшаяся на ступеньку выше от начала своей карьеры пионерского лидера, Лиля Шалвовна была очень строгой старой девой и при беглом осмотре страшно напоминала недавно вылупившуюся из икринки камбалу. Незавидной внешности очень даже соответствовал весьма немузыкальный голос: какое-то производное от пилорамы в смеси с сиреной «скорой помощи». При этом Лилия Шалвовна обладала воистину неисчерпаемой энергией и гигантской силой внушения. Видно, природа, обделив её безумной красотой, дала в качестве компенсации другие достоинства – несгибаемый характер, поистине нордическую выносливость, страсть к победе Коммунизма во всём Мире, а так же громадные силы для построения «светлого будущего» тоже во всём Мире. Несмотря на папины гипнотические пассы по отношению к бывшей пионервожатой, а Ныне завуча, и еженедельные посещения школы, чтоб все вокруг видели, что «всо пад кантролам» (всё под контролем), Лиля Шалвовна считала совершенно в открытую, что именно Аделаиде, как физически неполноценному существу в этом «светлом будущем» и во всём Мире нет места! А может быть, она злилась на Аделаидину маму, что та не хочет с ней делиться «часами»… кто ж их разберёт, этих учителей…

– Так, собрали всё с парт и положили в портфель! – торжественно начала Малина. – Лазариди! – обернулась она в сторону Аделаиды. – Садись за первую парту! Вот сюда, вот сюда, на средний ряд! Будешь сидеть прямо передо мной…

И выдернули из тетради двойные листочки! – громогласно перебила её Лилия Шалвовна. – Сейчас будете писать «директорскую работу»! Если кто-то не готов к уроку – пусть сразу поднимет руку и выйдет из класса!.. Эта работа пойдёт в Горсовет, потом в Учебный отдел, потом в Министерство Культуры ЭС-ЭС-ЭС-ЭР! – Лилия Шалвовна так и произнесла – торжественно и с расстановкой, как на правительственных похоронах, – «ЭС-ЭС-ЭС-ЭР!», причём Соединённые Штаты Америки она презрительно называла скороговоркой «сша».

– Пишите внимательно, потому что вас будут проверять, насколько вы пригодны к учёбе и строительству коммунизма в целом! – в голосе сталь, в лице отблеск пламени Мировой революции…

– Да, – пыталась вставить слово Малина, – совсем не надо волноваться, всё это мы уже не раз делали на уроке… Лазариди! Я тебе сказала, нет? Садись на первую парту в среднем ряду!

У Аделаиды вспотело под носом, и между лопатками зачесалась кожа. Она стала медленно собирать вещи в портфель. Сделать «не слышу» не вышло.

…и если Министерство решит, что кто-то не готов к четвёртому классу, – не обращая внимания на учительницу математики, продолжала соло на оглушительном тромбоне завуч, – его снова посадят в третий класс! Особенно это касается «отличников»! Горсовету интересно – за что вам пятёрки ставят?!

Министерству Образования СССР не нужны «липовые отличники!» А может, вы и «троек» не достойны?! Покажите, чему вас научили и на что вы способны! Я ещё раз предупреждаю всех: кто не уверен в себе, пусть лучше сразу признается! За честное признание – меньше наказание! Пусть прямо сейчас встанет и выйдет из класса! Лазариди! Вот и ты покажи: какая у тебя «матэматичская галава»! Может, мы её просто не замечаем?

По классу прокатился весёлый смешок и дети заулыбались. Все шумно вздохнули, у них отлегло от сердца. Раз учительница шутит, значит, всё не так страшно!

Аделаида поднялась с предпоследней парты, куда Бекаури ей по доброте душевной перекидывала шпаргалки с решениями, и вяло направилась к учительскому столу. Вот оно в чём дело! Надо показать свою «математическую голову»! А то кроме папы её, оказывается, никто не видит в упор! А работы пойдут в Горсовет… потом в Министерство… какой ужас! А может, папа ходил жаловаться на Малину в этот самый Горсовет и просил, чтоб её «сняли»?! А если я правда «не соответствую» и меня снова посадят обратно в третий класс?! Как это может быть?! И что будет дома?! – при этой мысли о доме Аделаида чуть не подняла руку, чтоб сказать, что она не готова и хочет выйти из класса. Ох, что бы тут началось!

С трудом взяв себя в руки, она стала подбирать с пола высыпавшиеся из портфеля тетрадки и книги. Только яблоко покатилось и убежало далеко-далеко, под вешалку с жакетами. Аделаида за ним не пошла. Зато пошёл Юрка Мазухин и засунул его себе в карман.

Малине наконец удалось перехватить инициативу у «рупора партии»:

– Ну, всё… всё-всё… Давайте заканчивать разговоры. Берите листики, и я начинаю писать на доске задание. Да сядешь ты когда-нибудь на место, Аделаида?! Сил уже нет с тобой возиться! То одно у тебя падает, то другое! Ты хочешь сорвать урок?! Так: первым заданием будет…

Лилия Шалвовна, гремя неимоверно квадратными каблуками на туфлях с гигантской железной пряжкой, прошла через весь класс и села за последнюю парту. Малина аккуратно взяла мел белоснежными пальчиками и начала каллиграфическим почерком выводить на доске:

Первый вариант – ряд со стороны окна, второй – по мою левую руку! Пишу, чтоб все видели… Лазариди! Повтори, и не делай потом вид, что спутала! Итак… В колхозный элеватор колхоза-ленинца «Путь Ильича» колхозники в июле засыпали 15000 тонн зерна. В августе – на двадцать тонн больше. Сколько тонн зерна засыпали в элеватор колхоза-ленинца «Путь Ильича» за два месяца передовики-колхозники?

Глава 2

Про «Директорскую работу» Аделаида не так чтобы забыла, а просто каждый день было очень много новых дел и переживаний, поэтому местечковый террористический акт Лилии Шалвовны то уходил на второй план, то снова интенсивно болтался в голове. Однако он вскоре стал чем-то вроде не пропадающего, но в то же время и не приковывающего к себе пристального внимания фона. Тут опять же под руку произошла довольно крупная неприятность. Не неприятность в буквальном смысле, а просто Аделаида в очередной раз простудилась. Для неё же это была неприятность. Родители за такие форс-мажоры, выбивающие из «колеи» учебного процесса, обычно очень ругали.

Нэ можэш хадыт, падаэш (не можешь ходить, падаешь), – нервно говорил отец, когда она в очередной раз старалась угнаться за компанией и, запутавшись в своих же ногах, вдруг падала, в кровь сдирая кожу с коленок, – сыды дома (сиди дома)! А, что? Не можэш хадит нагами – нэ хады (не можешь ходить ногами – не ходи)! Нэ умээш – нэ дэлай (не умеешь – не делай)! Завтра вазмёш и скажет «нага балит!» чтоб в школу нэ пайты (завтра возьмёшь и скажешь, что у тебя болит нога, чтоб в школу не пойти)! Думаэш, мы не панымаим (думаешь, мы не понимаем)?! – и он тщательно возил по кровоточащей дырке в колене йодом. Щипало и горело страшно. Но Аделаида, полностью осознавая свою вину, или «ошибку», как фигурально изъяснялся папа, прокусывая до крови кожу на костяшках пальцев, молчала… Да, прошли те времена, когда она ради папы даже была согласна показать врачу совершенно не болевшую ногу! Теперь она большая. Теперь она «подросток», почти «девушка», как говорила мама. Теперь за собой надо было следить.

Вышло, что эту картину оказания первой помощи наблюдали члены дворовой компании с Кощейкой, бледно маячившей на втором плане. Кощейка пряталась за спины, потому что боялась крови. Она всегда и всего боялась: крови, собак, брата. Только тут уж Кощейка не выдержала. Видно, вид Аделаидиной покусанной руки так восхитил её, что она, просунув кудрявую головку меж лохматых и коротко стриженых партайгеноссе, тоненьким голосочком восторженно прошептала:

Не плачет!

Партайгеноссе с удивлением повернулись на голос.

Кощейка! Ты дура! – лупоглазая Мананка крутила пальцем вокруг виска. – Она же жирная, ей же совсем не больно! И вообще, забыла? Я же уже говорила – у неё кровь чёрного цвета – значит, она никогда не похудеет! А ты зимой трусы на голове носишь! – Мананка вдруг заржала и показала Кощейке язык.

Хоть отец и обвинял Аделаиду в саботаже, в сознательных многочисленных падениях, поднятиях температуры, поносах и запорах, Аделаида никак не могла припомнить хоть один случай, когда бы она отказалась идти в школу даже с забинтованными обеими ногами. А было и такое! Это когда на одно колено она упала, а второе проколола гвоздём, когда лезла через забор. В глубине души она и любила и не любила болеть. Любила потому, что могла преспокойно лежать в кровати, её никто не трогал, не делал замечаний, не проверял уроков. Можно было читать, сколько хочешь, рассматривать в окно редких прохожих, что-то приятное вспоминать. Правда, смотреть телевизор больше часа в день и включать радиоприёмник, чтоб послушать музыку, всё равно не разрешали. С телевизором понятно: мама говорила, что экран портит глаза. Но почему нельзя включать радио? Неужели и оно влияет на слух?!

У Аделаиды, когда она была маленькая, собралась целая коллекция пластинок. Некоторые деда давным-давно из Большого Города привозил, некоторые родители покупали в «Книжном магазине». Сказки, конечно, были очень замечательные: «Золушка», «Кузнечик Чирк». Из «Трёх толстяков» была почему-то только вторая часть, а что было в первой, Аделаида вообще не знала. Правда, она и не интересовалась и вообще её не любила. Её саму часто называли и «Толстячка» и вообще «Три толстяка». То ли дело «Кузнечик Чирк». На пластинке была совершенно замечательная музыка, и сказочник очень красиво и проникновенно рассказывал о маленьком кузнечике – скрипаче. Видимо, наслушавшись именно этой сказки, Сёма стал просить у мамы скрипку. Он просил очень долго и жалостливо. К тому же у Сёмы обнаружился прекрасный музыкальный слух. Чтоб Сёма не говорил «глупостей», его старались отвлечь: покупали всякие игрушки, например, тёмно-синюю алюминиевую пожарную машину. Сёма, опустив глаза, говорил «спасибо» застывшим в торжественном ожидании родителям, и снова, пытливо заглядывая им в лица, тихо спрашивал:

Мам, машина очень красивая, а скрипку? Когда ты мне купишь скрипку? Ты же один раз даже обещала… Я хочу играть, я хочу быть скрипачом…

Наконец, мама что-то подумав, с кем-то посоветовавшись, приняла решение отдать Сёму на музыку и купила ему… громадный немецкий аккордеон. Как она потом говорила, они с папой «выбросили» за него «уйму денег», потому, что «доставали» по большому знакомству и из очень глубокой «подполы». Сёма весил раза в два меньше, чем этот тяжёлый пластмассовый гроб, но стал ходить в музыкальную школу. Чему он там учился, Аделаида так и не узнала, потому, что Сёма дома аккордеон так в руки ни разу и не взял.

Ещё Аделаиде очень нравились её пластинки со сказками потому, что если закрыть глаза, то можно было себе представить, как будто снова сидишь на диване вместе с дедой в той старой квартире, закутав ноги клетчатым пледом, и с нетерпением ждёшь: вот-вот из «Спидолы» раздастся знакомый, такой родной голос:

Здгавствуй, мой маленький дгуг!

Дома, в квадратном радиоприёмнике, обитом снаружи бежевой тканью с вышивкой цвета самой ткани, внизу располагалась чёрная шкала с названием городов и золотой палочкой, которую можно было гонять при помощи крутящейся ручки из одного края шкалы в другой. Вверху открывалась толстая деревянная крышка, и клались пластинки. Они все были большими и чёрными и только посередине, где дырочка для надевания на специальный цилиндрик, были наклеены разноцветные круги с указанием фамилий композиторов, действующих лиц, и цена – 2 рубля 15 копеек. Их надо было включать на 33 оборота. Но на переключателе были ещё 78 и 45. Если включить пластинку вместо 33 оборотов на 78, то получалось так смешно, так смешно, и разговоры и песни звучали так быстро и пискляво, что они с Сёмой умирали от хохота! Потом, когда Аделаида немного подросла, одноклассники иногда стали ей одалживать пластинки с модными песнями, В самый-самый первый раз Аделаида решила сделать домочадцам сюрприз и заставила заработать на всю мощность слабенькие лёгкие «Аккорда».

Эт-то ещё что такой?! – Разъярённая мама стояла в дверях, и с её рук на пол капало жидкое тесто. – Аха! Эт-того ещё мне не хватало! Выключи сейчас же! И чтоб я больше этого не видела! Это ещё что за так называемая «музыка»?! Ты что притащила? Кто тебе это дал?! И ещё так громко включила, как будто что-то хорошее делает! Да, Шаляпин, ну поёт!

С того дня для того, чтоб послушать песню, пришлось учиться урывать минуты маминого отсутствия, моменты, когда она выходила во двор, посидеть с соседками на лавочке. Параллельно появилась новая неразрешимая загадка: почему слушать музыку на пластинках со сказками можно, а просто музыку без сказок – нельзя? Или можно, но исключительно по праздникам, не больше десяти-пятнадцати минут и очень тихо? И никогда нельзя прослушивать понравившуюся песню два раза!

Папа же каждое утро перед школой постоянно включал бакинские радиостанции, завывавшие нечто до ужаса монотонно-невнятное на непонятном языке, в котором Аделаида не понимала ни слов, ни музыки! Может быть, папа считал, что слова песен на русском могут открыть «молодой дэвучке» (молодой девочке) нечто совершенно несуразное и постыдное? Или вдруг развратят его дочь, преждевременно возбудив в ней неприличный интерес к разнице полов? А в возрасте Аделаиды интерес действительно начал пробивать свои зелёные росточки то у одной её одноклассницы, то у другой, то сразу у двух… Но Аделаиде пока хватало маминых рассказов про «цветы» и «букеты», которые какого чёрта надо «хранить».

Папа вообще вёл довольно странную, необъяснимую политику. Однажды они всей семьёй смотрели в кинотеатре фильм «Анна Каренина». Фильм был скучным и неинтересным, кроме самого конца, когда Анна бросается под поезд, и то не показали ни как она бросается, ни как лежит на рельсах, ни как приезжают «скорая помощь» и может быть милиция. Ага… поезд едет, она стоит, о чём-то своём думает… Так каждый дурак может «броситься под поезд»! Зато самым интересным оказался финал фильма, не на экране, а из-за папы. Папа долго и внимательно смотрел, полтора часа сидел в кинозале. Так внимательно он кино давно не смотрел. Потом, как только включили в зале свет, наклонившись к Аделаидиному уху, очень трогательным тоном произнёс:

– Вот видыш (вот видишь)! У нево (судя по сюжету – у Анны) нэт сваэво братыка (нет своего братика), поэтому он (Анна) лубит эту дядю (Надо полагать – Вронского)!

Аделаида смотрела на отца и хлопала глазами. Она знала, что папа немного странный, но не до такой же степени! Ей стало невообразимо грустно и в первый раз в жизни так дико, так страшно одиноко. Ей даже захотелось пожара Мировой революции вместе с Лилией Шалвовной. Там, в революции, она по крайней мере будет рядом с бойцами! Она опустила голову. Совершенно непонятный, лживый, эгоистичный взрослый мир! Вокруг одно враньё, и на экране, и в жизни, и везде! Папа, невесть к чему приплетающий «братыка», блестящий офицер, жаждущий приключений, полноватая дама с усами над верхней губой – какая-то знаменитая Инна Самойлова в роли с её неземной любовью к этому офицеру, и брошенный ради этой любви маленький белокурый мальчик в чулочках…

Словом: Аделаида всё больше и больше запутывалась в поведении взрослых. Когда она была маленькая, то думала, что взрослые большие и умные и поэтому всегда принимают правильные решения и всегда знают, что делают. Но, становясь старше, она всё больше и больше удивлялась способам выходов из ситуаций, которые находили взрослые, удивлялась их поведению. Оно не подчинялось ни правилам, ни логике, не имело вразумительных объяснений и довольно часто приводило самих же этих взрослых к ещё большим проблемам, которые они снова решали как-то странно, и так всё странней и странней. Аделаида прекрасно понимала, что хоть мама и говорит, что она «большая», но окончательно вырастет она тогда, когда постигнет эти тонкости взрослой жизни.

Несколько дней в году Аделаида поболеть всё-таки любила. Правда, у болезни были и свои недостатки, не только достоинства.

Например, когда поднималась температура, Аделаида становилась вялой и неразговорчивой. Очень внимательная мама тут же замечала изменения в повадках дочери.

А ну, иди сюда! – строго говорила она, как если б Аделаида действительно в чём-то провинилась. – Покажи лоб! – мама клала на лоб свои губы. – Василий! – тут же звала она. – У неё температура! – Мама говорила «у неё», словно вообще не замечая присутствия в комнате самой Аделаиды, как если б разговор шёл о столе, или брюкве на огороде. Мама зычно заявляла:

Василий! Ставь воду! У неё температура! Будем делать клизму!

Мама в своё время где-то прочла, что от температуры первое средство – «почистить желудок». Видно, этот метод облегчения страданий при простуде удивительно резонировал с мамиными жизненными кредо. Именно поэтому столь незатейливый, но весьма уникальный метод на всю жизнь въелся в мамино серое вещество, и считался ею панацеей от всех напастей. Правда, Аделаида не помнила, чтоб клизмили Сёмку даже с температурой, а не просто «для профилактики». Мама вообще каждый раз, тщательно смазывая наконечник вазелином и высовывая от усердия кончик языка, любила повторять, что в Англии все люди два раза в неделю делают себе клизму «просто так», потому что это «полезно!». С тех пор Аделаида возненавидела Англию и чокнутых англичан, которые развлекались тем, что пихали друг другу два раза в неделю эти страшные наконечники, с блестевшим в свете лампы вазелином. Вот и Аделаиду, как заправскую англичанку, лечили от всего именно клизмой. Зато это был целый семейный ритуал! Папа ставил чайник. Мама круто заваривала аптечную ромашку. Аделаиду долгие годы потом рвало от одного только вида и запаха этой самой безобидной аптечной травы. Мама всегда, когда делала что-то ответственное, входила в раж и очень торопилась. Может быть, она считала, что тем самым спасает жизнь? Ей некогда было дожидаться, чтоб жёлтая вода в литровой прозрачной банке остыла. Мама деловито процеживала настой через марлю, обжигаясь, выжимала её в эмалированную жёлтую кастрюльку и сливала вонючую жидкость в резиновый мешок. Под попу Аделаиде стелили холодную клеёнку. Клизма была голубая и огромная с отвратительным чёрным наконечником. Мама густо смазывала его вазелином и шла к кровати, как если б это был штурм Зимнего. Папа, торжественно выхаживая в шаге от неё, двумя руками прижимая к себе клизменный мешок. Шланг висел сам по себе.

Расслабься! – говорила мама. – Будешь сжимать попу – будет ещё больней!

Она наклонялась вперёд и приступала к спасению… Вот её холодные пальцы трогают попную булку, которая сверху. Наконечник царапает кожу, не попадая куда надо. Аделаида всеми силами старается расслабиться. Наконец, всё на месте и…

Мама что есть силы давит на резиновый клизменный мешок, шебурдит его. Аделаида через плечо смотрит на резиновый мешок. Воды вроде не убавилось, хоть папа с поднятыми руками стоит уже минут десять.

Мама снова наклоняется к попе.

Василий! – вдруг истерично кричит мама. – Открой вентиль! Открой вентиль, кому говорю! Вот здесь вот открой! Он же закрытый! Ты не видишь, что ничего не идёт! Вода не идёт! Открой вентиль! Ничего не идёт! Сейчас вообще всё мимо выльется!

Она суетится, дёргает шланг, заставляет отца поднимать мешок, что-то подкручивать. Он поднимает клизму выше, ёрзает, извивается всем телом и топчется на месте. Папа, когда волнуется, всегда топчется с одной ноги на другую. Он словно ассистирует не в мероприятии, которое проделывают англичане по нескольку раз в неделю от нечего делать, а как минимум при обширной полостной операции с элементами пластики.

Вода в клизме жутко горячая. Она так и не остыла. Она течёт по попе, по ногам, мимо клеёнки в постель и страшно воняет палёной ромашкой…

– Мама! – Аделаида крутит ступнями. – Вода такая горячая!

– Какая горячая?! Я сама пальцем пробовала! Мне не горячая, тебе горячая?! Не напрягайся и не разговаривай, а то снова придётся делать! И так всё наружу вылилось!

Наконец, низ живота начинает страшно распирать, а всё тело болеть. Уже и температура не кажется такой мучительной. Зад обварен кипятком, пластмассовая палка расцарапала всё, куда попала.

– Хватит! Я больше не могу! Я хочу в туалет! – Аделаида начинает интенсивно дрыгать ногами.

– Всё, всё! Уже мало осталось! Всё, я сказала! Уже мало осталось! Терпи! От клизмы ещё никто не умер! Англичане два раза в неделю делают её просто так, для здоровья! Никто не умер, я сказала!

– Я умру первая?!

Наконец, вся мокрая, Аделаида на негнущихся ногах сползает с постели.

Куда?! – мама перехватывала её на полпути. – Походи немного по комнате, пусть раствор впитается, ну! А то ничего не выйдет! Только вода выльется! Походи, давай походи по квартире!

Она ходит, ходи и ей и кажется, что этому безумию не будет конца. Она уже ненавидит не только англичан, а почти всю Западную Европу.

Да, пожалуй, температура если даже и была, то скорее всего должна была непременно упасть. Но градусник ей так и не ставят. После клизмы её снова кладут в постель. Сейчас должен начаться второй, не менее важный этап лечения.

Теперь её одевают в толстую ночную пижаму, накрывают двумя-тремя одеялами и дают выпить горячий чай с малиной. Потом ещё один стакан, потом ещё один маленький стаканчик. Первый стакан идёт замечательно. Малинка вкусная, пахучая. Второй уже с трудом. Хочется солёного огурца, а не чая. При виде третьего стакана у Аделаиды спазмирует пищевод, но всё равно надо его выпить. Этот метод называется «перепотевание». Смысл его, как подробно разъяснил папа, заключался в том, что микробы живут при определённой температуре, а если температуру повысить, то они «издохнут». Такого эффекта можно добиться, если, например, поместить заражённые хирургические инструменты в стерилизатор, или прокипятить шприц. «Микроби всэ-всэ-всэ издохнут!». Оказывается, то же самое произойдёт, если они поселились в организме. Тогда организм надо нагреть, чем больше – тем лучше, и микробы тоже «всэ-всэ-всэ издохнут»! Человек должен сильно «нагрэца» (нагреться), сильно вспотеть, потом человека переодевают, меняют мокрое постельное бельё, и он на следующий день выздоравливает!

После чая с малиной около Аделаиды один из родителей присаживался на стул и внимательно наблюдал: правильно ли она потеет? Из-под одеяла имели права торчать только нос и глаза. Их желательно было зажмуривать, чтоб не отвлекаться. Дурацкая пижама пот не впитывала. Он тёк по всему телу струйками, сливаясь в ручейки и речушки. Аделаида могла бы даже нарисовать их русла и причудливые бассейны, в которые они впадали. Всё тело противно липло, пот даже затекал в глаза, но смахнуть его не разрешалось. Это уже называлось «высунуть руку». А за «руку» вполне можно было схлопотать ещё одно одеяло.

Сердце колотилось как бешеное. Казалось – ещё мгновение – и оно разлетится на маленькие мокрые тряпочки. Голова раскалывается от боли… И даже не это самое страшное! Мучительней всего – ощущение страшной жажды. Язык сухой и шершавый, как будто кто-то подшутил и заменил его на ржавый рашпиль. Но пить нельзя! Вода испортит всё «лечение» и придётся чай и одеяло начинать заново. Аделаида лежит в полузабытье и остатками мыслей хочет понять: «Если я должна умереть, то может всё-таки лучше от микробов, чем так мучительно и медленно без воды?..»

Потом Аделаиду всё же переодевают, перестилают ей постель и приступают к третьему этапу лечения.

Надо выпить какую-то минералку с горячим молоком. Воду не удаётся выпросить ни глоточка даже тёплую из чайника:

Зачем вода? Это что, не вода? – мама в недоумении заглядывает в стакан с горячим молоком, где, тая, плавает кусок сливочного масла. – Ты же не будешь два стакана воды в желудок наливать? Молоко – то же самое, что и вода! Так у тебя разовьётся водянка головного мозга! Вместо воды съешь кусочек яблока и пить не будет хотеться! – мама про замену воды на яблоки, видимо, тоже читала в авторитетной «Семье и школе». Вообще маме и папе, видимо, казалось, что вода – плебейский напиток и употреблять его – признак дурного тона.

Вообще мама ну оо-о-очень любила лечить! В процессе мама неукоснительно проводила все рекомендуемые операции и внимательно наблюдала за проявляющимися эффектами. Иногда даже казалось, что она ставит ценный научный эксперимент. Она владела «Медицинской энциклопедией» выпуска 1947 года. Эта книга тоже была маминым приданым к замужеству и ценилась ею никак не меньше поваренной книги о «Вкусной и здоровой пище» под редакцией Анастаса Микояна. Методы лечения разных заболеваний, указанные в «Медицинской энциклопедии», очень широко применялись мамой. Все. Ну, или почти все, которые не требовали хирургического вмешательства. Они не требовали ни материальных, ни больших временных затрат. Именно в этой энциклопедии генетика называлась «лженаукой», а гонорею рекомендовалось лечить «ежедневными ванночками из этилового спирта».

«Интересно, – с тоской думала Аделаида, глотая горячее молоко с маслом и минералкой, – а те родители, у которых нет в доме „Медицинской энциклопедии“ и „Семьи и школы“, как лечат своих детей? Что делает Кощейкина мать-дворничиха? И если она не умеет лечить, почему Кощейка пока не умерла? И старший брат её тоже не умер? И не только не умер, а зимой целый день может без майки колоть дрова…»

Навещать Аделаиду во время болезни было строго запрещено. Кощейка пару раз, не обнаружив подругу во дворе, попыталась было к ней пробиться, но родители сказали, что Аделаида «адихаэт» (отдыхает) и проводили её с порога.

Сёма тоже никогда не входил в комнату, где лежала Аделаида. Возможно, его не пускали, чтоб он «не заразился». Да младший брат особо и не рвался, ни разу не спросив даже через стену, не болит ли у неё что-нибудь.

Из школы навещать не приходил никто и никогда. Это вообще в классе было не принято. Но это объяснялось просто дружеской порукой, потому что, может, родители не в курсе, что их ребёнок не посещает школу неделями, а так явишься вроде как навестить одноклассника – «больного» и дома-то нет! Домашние телефоны только у четверых в классе. Это называлось «продать родителям».

Со школы все любили смыться. И даже совсем не потому, что не выучили урок, а просто так, типа, это было круто. Когда прогуливали уроки, то можно было остаться на территории школы – на чердаке, или в туалете, а можно было пойти в парк, или посадку. Но туда ходили только мальчики. Если прогуливаешь один урок, то лучше отсидеть в школе. Если больше – конечно, лучше в парк. Аделаида один раз тоже ушла с урока за компанию и, просидев с двумя одноклассницами в страшно вонючем туалете, в котором не было воды, чуть не потеряла обоняние на всю жизнь. Ей потом несколько дней не удавалось проветрить нос и, казалось, даже духи «Белая сирень» пахнут общественным туалетом.

То ли со страху, что лечение может продлиться бесконечно, то ли правы оказывались авторы методов, но Аделаида никогда не болела больше трёх дней. Как только спадала температура, она должна была садиться за уроки.

Давай, звони Паше Середе, или Рахлину и спроси, что задали! – мама после болезни становилась особенно строга, чтоб Аделаида не думала – раз уж она болела, то теперь уже расслабилась и всё ей можно. – Какие у тебя уроки? Сперва сделаешь за неделю, а в последнюю очередь на понедельник. Имей в виду – у тебя огромный пробел! Ты выбилась из колеи! Ты должна догнать и перегнать своих одноклассников.

Мама, не доверяя Аделаиде, сама садилась за телефон:

– Анна Васильевна! Здравствуйте, дорогая! Как ваши дела? Да, да, это я. А-а-а, мои тоже ничего, ничего. А в школе у вас как? Да? Недавно искали замену? А почему мне не позвонили? Нет, ну, вы же знаете, как я вас уважаю – я всегда рада вас заменить! Конечно, если мне надо будет – скажу! Я же знаю, какой вы сильный преподаватель! С вашими классами работать одно удовольствие! Обязательно! Обязательно! Анна Васильевна! Милая, а Пашенька дома? Да, моя дура опять где-то простудилась! А чёрт её знает! Может, воды холодной из крана выпила? Правды-то от неё не дождёшься! Что не скажет – то соврёт! Что не скажет – то соврёт! Пускать-то я её никуда не пускаю, она всё время у меня на глазах. Но по школе-то я не могу за ней ходить! Вот теперь опять надо навёрстывать упущенное! Представляете, чего мне это стоит? Но и на самотёк её пускать нельзя! Да, да, да… Конечно, конечно… Так дома Пашенька? Если вам не трудно, позовите его, пожалуйста, будьте добры, сделайте милость!..

Мама так умоляла Анну Васильевну позвать «Пашеньку» к телефону, как будто Пашенька ну как минимум высиживал цыплят и если он встанет, то весь выводок остынет и скончается прямо в яйцах!

Здравствуй, Пашенька! Здравствуй, милый! – мама прямо сочилась мёдом. – Как твои успехи? Да? Ну, молодец, молодец! Пашенька, ну-ка продиктуй-ка мне, что вам задавали по всем предметам, пока моей не было. Давай, давай, записываю!

Как же – замену тебе! Обойдёшься, не облезешь! После твоей замены полгода класс приводить в порядок надо! – неизменно фыркала мама, вешая трубку. – Аделаида! Иди сюда! Спасибо скажи, что у тебя мать есть! Так бы и пошла в школу с неприготовленными уроками! Ты сейчас должна много заниматься, чтоб войти в колею и восполнить все свои пробелы! А то все уйдут вперёд, а ты останешься за бортом! Давай, хватит шататься по квартире. Садись и начни делать уроки! Вот, по математике был новый материал. Ничего, давай делай всё остальное, а математику в последнюю очередь. Береговой потом позвоним – она решит.

«Берегова» преподавала математику, они с мамой были, как мама это называла, «приятельницами». Аделаида никогда в лицо эту самую «Берегову» не видела и в гостях не была. Знала только, что у «Береговой» есть дочь тоже в четвёртом классе, но в другой школе. Родители очень практиковали осчастливливание загадочной Береговой задачами из Аделаидиного учебника математики. Они довольно часто звонили ей, чтоб она «проверила», правильно ли их дочь решила задачу, просили объяснить Аделаиде по телефону тот или иной материал.

Если пробел сразу не восполнить, потом вообще не восполнится! – часто говорили мама и папа. – Ты останешься за бортом!

Аделаида уже с большим трудом старалась держаться в отличницах, а «матэматичская галава» (математическая голова) ей в этом совершенно не помогала. Подробные объяснения Малины на уроке для неё всё чаще и чаще становились пустым звуком. Несомненно, что даже если бы Берегова ей «рассказывала» по телефону, она бы всё равно ничего усвоила. Однако безотказная и с большим чувством ответственности «Берегова», заняв чем-то двух своих детей, часами «консультировала» Аделаиду, решала за неё задачи в любое время суток, в любой день недели, и в будни и в праздники. Видимо, мама и папа считали, что они оказывают ей честь, звоня по три раза за вечер, потому что они же звонят именно ей, не кому-нибудь другому! «Берегова» должна гордиться собой, что звонят именно ей и поэтому оправдывать высокое к ней доверие. А ведь в городе оч-ч-чень много учителей математики!

Вот и в этот раз во время реабилитационного периода после болезни Аделаида, стоя у окна, тоскливо рассматривала корпус недостроенного бассейна. Она с ужасом вспоминала последний школьный день, Лилию Шалвовну и «Директорскую» работу именно по математике. Ходить по квартире было можно, потому что создавалась видимость какой-то работы, какого-то движения, вроде как пыль вытираешь, или вещи прибираешь. Сидеть «без дела» было нельзя. «Без дела» – это было и рисовать, и вышивать, и клеить что-нибудь. «Без дела» было всё, кроме уроков и прибирания квартиры. Вспоминала Аделаида и про Горсовет, про Министерство Образования, куда должны были «пойти» их «директорские работы», и по спине её продолжали ползать струйки, как будто она снова «перепотевала» под одеялом и с малиновым вареньем в желудке…

Конечно, тогда в классе, когда Малина привела с собой эту Лилю Шалвовну, она испугалась страшно! Сперва её испугал сам вроде бы и знакомый «элеватор», который засыпают «зерном». Она представила себе человека, упавшего внутрь и засыпанного насмерть. Зерно лезло в уши, в рот, в нос и не давало дышать… И закричать он тоже не мог, потому что на грудь тоже давило. Он не мог даже сделать вдох… Так его и не спасли, и его засыпало…

Выполнив задание, она решила внимательно проверить – правильно ли сложила цифры. Нашла две ошибки. Стала вычислять снова. И снова нашла. Она поняла, что неправильно отнимает. Ещё раз прочитав задачу, она вдруг с ужасом обнаружила, что засыпали не «меньше зерна», а «больше», поэтому надо было не отнимать, а прибавлять! А потом ещё сложить всё вместе! Стала исправлять. Снова нашла ошибки… А человек всё лежал и лежал на дне элеватора, засыпанный пшеном, и никто его не искал, потому что думали, что он пошёл в медпункт…

Дальше – прямо какая-то напасть!

Прямой угол – это понятно – в девяносто градусов! Однако Аделаида почему-то начертила его не по прямым клеточкам тетради, а по косой и угол получился страшно неровным, и казался вовсе не прямым, а острым, как если б в нём не хватало градусов! Она перемеряла транспортиром, линейкой – девяносто! Меряешь – ровный, то есть – прямой. А смотришь на листочке – кривой! Пока она снова складывала зерно и чертила угол – прозвенел звонок. Урок и «директорская работа» были окончены!

«Ну, всё, – Аделаида вжалась в парту, – ну, всё! Четвёрки не миновать! Ой, что дома будет! Тут за простые оценки ругают, за простую контрольную могут по стене размазать, а уж за „директорскую“! Ой, что будет!»

Именно поэтому в тот раз температура поднялась как нельзя кстати. Мысль о клизме перекрыла математические раскаяния, она вообще даже забыла рассказать дома про математику!

«А, ладно, тем лучше! Авось пронесёт! Папа приходит в школу по вторникам, а сегодня только четверг! Вдруг в школе за пять дней уже всё забудут?»

К понедельнику Аделаида выздоровела окончательно и, практически забыв об элеваторе с похороненным в нём передовым колхозником, пришла в класс.

– Боча! А ты после болезни ещё толще стала! – Пашка Середа явно оказывал ей знаки внимания, выражая свою радость по поводу её возвращения. – Ты, наверное, лежала, болела и всё время ела, ела, ела! Правда?

– Дурак! – спокойно ответила Аделаида и стала вытаскивать из портфеля учебники.

Первым уроком был русский язык. Всё прошло нормально. Упражнение она сделала, правило выучила. Следующий – математика – как гром начался с Лилии Шалвовны. Она размашистой походкой и с немыслимыми пряжками на туфлях вошла со звонком в класс вместе с Малиной:

Ну, вот! – торжественно объявила Лилия Шалвовна. – Каждый из вас показал своё лицо! Кто староста класса? Андрюша, ты? – обратилась она к хроническому отличнику Буйнову. – Раздай, пожалуйста, листочки!

Толстый Буйнов лениво поднялся из-за парты. Он был очень серьёзным и положительным. Поэтому всегда всё делал медленно и с чувством собственного достоинства.

Их в классе было двое отличников с первого класса: Аделаида Лазариди и Андрей Буйнов – оба очень умные и очень толстые. Однако, в отличие от Аделаиды, Буйнова никто никогда не дразнил. Его просто любовно называли «Жоржа» от слова «жирный». Он был авторитет.

Буйнов стал ходить между рядами:

Дроздов, Синельникова, Середа, Лазариди…

Вот он – двойной листик, подписанный её именем! Страшный, как граната с выдернутой чекой, как змея, что ли, ядовитая…

На первой странице всё перечёркнуто красным карандашом. Перевернуть лист Аделаида просто не могла. Она, зажав в двух пальцах страничку, делала вид, что внимательно рассматривает ошибки, но ничего не видела, потому что красная и синяя паста смешивались и расползались, как если б на разноцветные чернила капнули водой. Сделав над собой невероятное усилие, она стала медленно-медленно заглядывать внутрь, так и не перевернув страницу.

Красного больше, чем синего… И здесь всё перечёркнуто… А в середине листа… огромная, на полстраницы… красная… двойка с двумя минусами…

Малина делала вид, что ищет что-то в своих записях, давая несколько минут на горячие обсуждения и выплёскивание эмоций. В классе царил хаос. Все вокруг, извертевшись на пупе, переглядывались, перекрикивались:

– Ты что получил? А ты что получила?

Даже Лиля Шалвовна не вмешивалась и дала отток детским эмоциям.

– Лазариди! А ты что получила? – Середа с насмешливой улыбкой повернулся в сторону Аделаиды.

Она, не в силах ответить, сложила большой палец внутрь ладони, молча показала ему четыре пальца.

Не ври!!! – Пашенька вдруг, вскочив с места, схватил её листок.

Дваа-а-а!!!! Банан!!! С двумя минусами-и-и!!!! Люди-и-и! Лазариди получила банан с двумя минусами по «директорской работе»!!! И ещё врёт и говорить не хочет! И ещё скрывает!!!! И это – наша отличница и дочь учителей!!! Ой! Я со смеху умру-у-у-у!!! А Олька – не дочь учителей и не отличница, а она получила «пять»!

Класс стоял на ушах! Вероятно, Сорочинская ярмарка выглядела так же! Кто-то от счастья мутузил своего соседа в живот, девчонки лупасились стопочками книг по голове. Откуда-то появились бумажные самолётики. Они летали по классу, стукались о стены и падали на пол. Им на смену взмывали новые. Лиля Шалвовна и Малина, стоя в углу около окна, ласково улыбались детям, понимая, что сейчас делать им замечания бесполезно.

Уроки для Аделаиды закончились невообразимо быстро. Так быстро они ещё вообще никогда не заканчивались. Пора было идти домой. Одна мысль не давала ей покоя:

«Откуда Середа мог заранее знать, что я получила? – Аделаида шла и носком туфли поддевала камни. Поднявшаяся пыль садилась ей на облезлые шнурки. – Он же не видел моего листка? Наверное, ему мама сказала! Значит – обо мне говорили в учительской, и теперь об этом знает вся школа! И Анна Васильевна – Пашенькина мама дома с Пашенькой смеялись над „дочерью учителей“, которая до этого дня была „лучше всех, как того требовала её мама“!..»

«Что же делать?! – мучительно думала Аделаида. Она шла очень, очень медленно, но расстояние до дома сокращалось с какой-то космической быстротой! – Хоть бы попасть под машину и потом в больницу! Или… или хоть бы снова и, желательно, смертельно заболеть!» Она даже не могла себе нарисовать картину, как придёт домой, как мама опять будет что-то делать на проходной кухне и, даже не взглянув на неё, прямо в дверях, словно пароль, спросит резким окриком:

– Что получила?

И она ответит:

– Два…

Мама, конечно сперва не поверит. Она подумает, что Аделаида получила «пять» и просто так шутит. Так иногда бывало. Аделаида говорила «два», но мама знала, что она «два» получить не может! Будет скандал. Да ведь её за гораздо меньшие провинности мать стегала, как шерсть для перины! Может, вообще не ходить домой, а пойти к маминой лучшей подруге – тёте Наде? Тётя Надя добрая. У неё нежное розовое лицо и совсем белые волосы. Не потому, что седые, а просто она – блондинка. Она живёт в малюсенькой однокомнатной квартире за три остановки от их дома. Ну, и что? Можно дойти пешком! Она Аделаиду любит! Когда они всей семьёй приходят к ней в гости, угощает её интересными конфетами в фантиках и болгарским повидлом. Тётю Надю все называют «москвичка». Аделаида раньше думала, что тётя Надя любит кататься на «Москвичах». Только потом она, когда немного подросла, узнала, что тётя Надя не родилась в их городе. Просто вышла замуж за дядю Сашу и приехала из Москвы к ним жить. У неё своих детей нет, поэтому мама говорит, что она сажает маленькие кактусы в аккуратные горшочки и разводит в широкой банке чайный гриб. А у мамы двое детей, поэтому нет времени для кактусов, потому, что она всё время занята воспитанием детей, которые требуют «уйму» внимания!

Может, правда, пойти к тёте Наде и рассказать ей, как она боится идти домой? Тётя Надя, скорее всего, поможет, она же такая добрая и, кажется, вся такая мягкая. У неё есть телефон. Можно просто пойти, рассказать о своём горе, попить на кухне чаю с московским сервелатом. А мама и папа бы в это время её искали и с ног сбились:

Только бы с Аделаидой ничего не случилось! – повторяли бы они. – Только бы она была жива! – И мама, может быть, плакала от жалости к Аделаиде. Вот тут-то тётя Надя им бы позвонила и, взяв с них честное слово, что они не будут Аделаиду ругать, сказала:

– Вы не волнуйтесь! Она жива и здорова! Просто у неё большие неприятности. Она не хотела вас расстраивать. Мы тут у меня на кухне разговариваем и чай пьём. Приезжайте через часик!

Возможно, мама, в ту же секунду успокоившись, сделала замечание:

– Надежда! Сколько раз тебе говорить: слова «тут» нет! Надо говорить «здесь»! А ты как эта: «Анюта!» – «Я тута!»

Зато всё закончилось бы хорошо.

С тётей Надей немного ненадёжно, потому, что её может не быть дома, тогда придётся возвращаться, и что потом говорить, почему со школы опоздала? Можно было сделать и по-другому. Как-то во дворе Кощейка рассказала, что одна девочка из их класса тоже получила двойку, но сказать об этом сестре не смогла. Сестра проверяла все её уроки и страшно била за плохие оценки. Зато ночью, когда та девочка заснула, стала прямо во сне говорить:

– Прости меня, Катерина! Я больше никогда не получу «двойку»! Прости, я больше не буду!

Катерина услышала это всё, встала, открыла дневник, а там и впрямь двойка! Но она так пожалела младшую сестру, что та даже во сне про «двойку» не забыла, что утром её даже не побила, а только поругала и предупредила:

– Ещё раз такое – изобью и запру на неделю в подвале! Будешь знать!

Аделаида подумала: «Не сделать ли мне вид, что я заснула, а потом начать бредить: „Мамочка! Прости меня за двойку!“»

Однако этот вариант отпал сам собой, потому, что до ночи было ещё ой как далеко, а, как только войдёшь в дом, что ответить на первый же вопрос:

– Что получила?

Тоненьким голоском:

– Ничегоо-о-..? – Но так же не получится!..

Поэтому, всё-таки решено было идти к тёте Наде.

Глава 3

В Городе автобусы ходили без кондуктора. Надо было на выходе опустить пятачок в специальную крутящуюся кассу около водителя.

«Можно пристроиться к какой-нибудь тёте, – подумала Аделаида, – и сделать вид, что это твоя мама. Потом просто соскочить с подножки и быстро-быстро улепётывать. Не будет же водитель за мной гнаться!»

Она подошла к остановке.

Автобус пришёл быстро. Аделаида подсела к большой толстой женщине с авоськой, из которой торчали треугольные молочные пакеты и батон. На нужной остановке тётка осталась сидеть, и ей пришлось, спрятавшись за чью-то широкую спину, делать вид, что её там нет вообще.

Ур-р-ра! Получилось! – она, чтоб стать как можно незаметнее, повернулась боком и, втянув живот, пулей вылетела из автобуса. Вот и он – знакомый высокий дом без лифта! Аделаида, запыхавшаяся, но страшно довольная собой, поднялась на третий этаж.

Однажды, очень давно, когда они всей семьёй были у тёти Нади в гостях, папа на лестничной площадке уронил маленького Сёмку, и тот в своих голубых ползунках страшно долго катился по лестницам и бился головой. Потом Сёма долго неподвижно лежал в кровати с ледяной грелкой на лбу. Мама сидела возле него и держала за ручку. Аделаиде было очень жалко Сёму. Она совсем не могла смотреть, как он лежит неподвижно и смотрит только в потолок. Было обидно, что упала не она, потому, что она старше и ей было бы не так больно. А ещё тогда бы лежала в кровати она, и мама бы сидела рядом с ней и держала за ручку. После этого, сколько бы раз они ещё ни приходили к тёте Наде, Аделаида, когда видела этот двор с прогнившей деревянной качелью, сразу вспоминала светлые Сёмкины волосы ёжиком и свой истошный крик…

«Только бы тётя Надя не пошла в какой-нибудь гастроном или на почту! Только бы не пошла!» – повторяла про себя Аделаида.

Вот и знакомый пролёт с объявлением, написанным печатными буквами «Ира дура!». Звонок не как у них – на выпуклой пластмассовой штуковине чёрная пуговичка, а какой-то совсем маленький, незаметный и вмонтированный прямо в дверь и если не знаешь где он, то найти его вообще невозможно. И звук у него резкий и негостеприимный… За дверью послышались шаркающие, приглушённые шаги.

– Кто там? – ласковый голос прозвучал совсем рядом! Тётя Надя дома! Ур-р-ра Всё будет хорошо!

– Это я! Аделаида! – Аделаида положила ладонь на дверь, как бы собираясь её толкнуть, потому, что тётя Надя сейчас поймёт, кто пришёл, и с радостью отомкнёт все замки.

Дверь медленно приоткрылась на ширину цепочки. Из коридора пахнуло то ли булкой, то ли печеньем. В образовавшейся щели замаячил тёти Надин шёлковый халат с попугаями и тонкая сеточка на голове для причёски.

Ты?! – тётя Надя удивлённо подняла брови на розовом лице. – Ты пришла одна? Зачем? Что-нибудь случилось?!

Аделаида смешалась, не зная, как ответить. В первую секунду ей даже показалось, что тётя Надя не уверена, что это она, Аделаида, что она не хорошо её увидела, потому, что в подъезде темновато, а то ж не могла же мамина близкая подруга на самом деле с ней разговаривать в дырочку! Так что теперь ответить? Надо же что-то говорить?! Например, сказать:

Да! Случилось! Только не с мамой, а со мной! Я получила «двойку» и боюсь идти домой, потому, что мама поругает!

Или просто наврать:

Шла мимо и решила зайти в гости!

Но Аделаида не может ходить мимо! Её дом совсем в другой стороне!

Тётя Надя! – она вдруг испугалась, что дверь сейчас перед её носом захлопнется, а она так и не успеет ничего сказать, начала запинаясь скороговоркой сбивчиво объяснять:

Тётя Надя, понимаете… я не специально, это случайно вышло… я получила «двойку» и боюсь идти домой! – резко подытожила Аделаида.

Тётя Надя молча, с удивлением рассматривала неказистую фигурку, словно увидела её впервые. Она думала мучительно долго, придерживая рукой толстую дверную цепь.

Я всё поняла… И-и чем тебе могу помочь я? – наконец недоуменно произнесла она. – Я-то с какого боку?

Не знаю… – Аделаида опустили голову. Она действительно не знала, а тётя Надя с какого же боку, правда? Это с чего ж она решила, что тётя Надя должна ей помогать?

Раз не знаешь ты – кто ж должен знать? И я не знаю! Твои родители представляют, где ты? Нет? Ах! Так ты ещё и без спросу ушла? Разве тебе не говорили, что нельзя гулять одной по городу гак далеко от дома?! Мало ли что может произойти! Сейчас же отправляйся обратно! Они, наверное, за тебя волнуются!

Дверь с многочисленными запорами захлопнулась перед носом Аделаиды…

Вот ещё! – услышала она, как тётя Надя говорила кому-то в квартире. – Пусти такую в дом, а потом всю жизнь с её матерью хлопот не оберёшься! Во всех смертных грехах обвинит!

Аделаида почему-то снова вспомнила, как они всей семьёй были в гостях у тёти Нади. Вспомнила, как тётя Надя улыбалась, угощала её на кухне конфетами в блестящих московских фантиках, и заплакала…

Снова сесть на автобус без денег Аделаида не решилась и пошла домой пешком. Пошёл дождь, и было так горько, так грустно… Аделаида всё поняла! Поняла, что деда действительно не придёт больше никогда! И зря она оглядывалась на каждый проехавший мимо голубой «Запорожец». Она поняла и теперь даже не сомневалась, что этот день станет одним из самых ужасных в её жизни!

Мокрая, с грязными потоками воды улица. По ней куда-то бегут люди. На Аделаиду никто не обращает внимания. У взрослых свои взрослые заботы. День кончается, им ещё многое надо успеть. Их так много, они так спешат! Сутулые, некрасивые дяди в тёмных пиджаках и спортивных штанах навыпуск. Они, засунув руки в карманы, неуклюже перепрыгивают через лужи, как если б у них болели ноги. Они и бегут за автобусом, делая вид, что и не бегут вовсе, а только вслед ему передвигаются. Им бежать стыдно, потому, что тот, кто бежит – суетится, а суетиться в Городе было всё равно, что терять достоинство. Уважающие себя люди должны вести себя торжественно и степенно. Поэтому они бегут за автобусом на совершенно негнущихся ногах, как на ходулях, прижимая локти к карманам пиджака. У тётей в руках сумки и сетки, и у них дома тепло и сухо. Аделаида всматривается в жёлтый свет зажжённых окон, и ей кажется, что она видит всё, что происходит там, за тонкими стёклами в дорожках дождевых капель…

Наверное, там с кухни в гостиную и обратно носятся и кричат дети. Они или уже сделали уроки, или вовсе их не будут делать. Как Кощейка говорит: «Подожди меня пять минут во дворе! Я сейчас на „троечку“ прочту разочек и приду». Вся квартира воняет жжённым постным маслом, потому, что мама им жарит пирожки с картошкой и дверь из кухни в комнаты они не закрывают. Там же на кухне сидят папа с соседом, о чем-то разговаривают, пьют пиво и курят. Никто никому не делает замечаний. У них всё время громко работает телевизор, и его никто не смотрит и не выключает. Ни папа, ни мама, а может, у них ещё есть и бабушка с дедушкой, и они не говорят детям, чтоб они не кричали и не бегали. За соседом пришла жена в байковом халате и тоже присела с ними около газовой плиты с дымящимися пирожками. Всем вместе уютно и хорошо.

Как часто Аделаида завидовала Кощейке, что её мама работает дворничихой! Она могла с обеда до ужина вообще не убирать со стола, просто накрыть всё тарелками и не боялась мух, которые переносят «микробов» на «своих грязных лапах». И это так здорово! Можно в любую минуту отрезать хлеба, помазать его маслом и есть, кроша на пол кусочки, прямо перед телевизором в гостиной. Ну, и что? Крошки потом Кощейка подметает сама, зато и ешь и мультики смотришь! Их ведь только два раза в неделю показывают, и почему-то всегда во время ужина!

У Аделаиды в семье ели исключительно в столовой, которой называли проходной застеклённый балкон. Когда готовилась еда, двери в квартиру закрывались, чтоб не пахло. Когда ели – тоже.

– Уже два часа, – мама внимательно смотрела на круглые стенные часы, – пора обедать. Давай, Аделаида, накрывай на стол!

– Я пока не голодная! Я кушать не хочу! – Аделаиде вовсе не лень было «накрывать на стол», и есть ей правда не хотелось…

Разве я тебя спросила, что ты хочешь? – в лице мамы неподдельный интерес. – Плевать я хотела на то, что ты хочешь, потому, что ты всю жизнь только или что-то «хочешь» или «не хочешь», всё потому, что только о себе думаешь! Кроме тебя, в доме ещё люди есть! Не огрызнёшься – сдохнешь! В нормальных интеллигентных семьях люди все вместе садятся за стол, обедают, ужинают, разговаривают друг с другом, рассказывают новости. Они не жрут одни, как ты, и когда попало! У них в семье приняты часы приёма пищи!

«Да-да, – думала Аделаида, – хотелось бы рассказать тебе новости! Ты будешь „вникать“ и может даже соглашаться. Но ты и всё поймёшь совсем не так, как на самом деле, и потом ещё и сто лет припоминать будешь: „А-а! Так ты же сама мне говорила!!!“»

Прежде чем нести из буфета тарелки, надо стереть со стола пыль. За этим мама следит особенно тщательно и всегда после тряпки ещё проводит по клеёнке ладонью. Аделаида расставляет тарелки, нарезает хлеб. Мама говорит, что это – «обычные женские обязанности». Почему ни папа, ни Сёма на стол не «накрывают»? Даже если оба не заняты ничем. Вообще ничего не делают, а просто сидят. Они приходят, когда на столе уже всё лежит, когда всё готово, и садятся. Берут нарезанный хлеб и придвигают к себе тарелки с супом. Заглядывают внутрь. Почему они не накрывают? Они же тоже едят! Мама к обеду всегда достаёт из холодильника сливочное масло и сыр. Сливочное масло и сыр надо же «подавать» на завтрак!

Аделаида не любила эти «семейные» обеды потому, что то, что творилось за столом, у неё каждый раз, снова и снова вызывало неприятное недоумение.

Первое Аделаида не любила. И никто не любил. Даже сама мама не любила. Но не есть «жидкое» было нельзя. Чтоб как-то улучшить настроение во рту, Аделаида, когда была маленькой, высасывала через толстую разваренную макаронину жижу, а потом ела картошку и макароны вилкой.

– Ешь с хлебом! – делала замечание мама. – Что это ещё такой?!

Мама, хоть и была совсем не худая, даже толстая, сама ела плотно и не только с хлебом, а насаживала на него масло. Не намазывала, а насаживала. Хотя, казалось бы, если ешь обед, то зачем его есть с бутербродом? Откусит кусок с маслом от ломтя, зачерпнёт ложкой суп, и снова насадит чайной ложкой кусок масла на хлеб. Мама ела сливочное масло чайными ложками.

Папа ел всё, что ему в тарелку бросала мама со словами: «Жри-жри!». Делалось это вроде как в шутку, и по сценарию Аделаида с Сёмой должны были смеяться, Папа делал вид, что он собачонка и иногда как будто хватал куски на лету. Все смеялись, только как-то не всерьёз. По крайней мере, Аделаида. Мама в папину тарелку опускала всё, что, по мнению Аделаиды, ей просто попадало под руку.

В тарелку с недоеденным борщом она ставила яблоко, кидала котлету, шкварки.

Мам! – Аделаиде за папу было обидно. Да и чисто эстетически зрелище было почти тошнотворным. Аделаида морщилась, как от зубной боли. – Мама! Зачем ты папе всё в одну тарелку кладёшь?!

– А тебе какое дело?! – мама удивлялась совершенно искренне. – Ты что, мне замечания давать будешь?! Что тебе не нравится?! К котлетам гарнир из капусты кладут? Вот гарнир, – мама шевелила вилкой в папиной тарелке, – и вот котлета! Шкварки он любит… пусть лежат… Яблоко – фрукты! Там железо и витамины. Что, фрукты с овощами не сочетаются?! – мама оставляла капусту в папиной тарелке в покое и снова насаживала на хлеб ложку сливочного масла.

Папа «улибался». Ему нравилось всё. И шкварки с яблоком тоже.

Иногда в конце обеда, если в кастрюле оставалось немного еды, мама со словами:

– Василий, почисть, ну! Не выбрасывать же! И в холодильник это уже не положишь! – ставила её перед папой. И он «чистил» хлебом, возя его по стенкам кастрюльки, с силой откусывая от ломтя боковыми зубами, хотя минуту назад говорил, что «обожрался».

Но самое страшное стал вытворять подросший Сёма. Начало обеда для него было прямо-таки расписанным по нотам: он, потянувшись через весь стол, придвигал к себе солонку и, не пробуя обеда, круто его досаливал. Хлеб во время обеда, в отличие от Аделаиды, Сёма не ел, его никто и не заставлял… Хлеб он вообще не любил. Он говорил, что у хлеба нет никакого вкуса. Сёма ел борщ с заварной трубочкой, посыпанной сахарной пудрой, предварительно, как мама, насаживая на неё ложками куски сливочного масла. Он с нескрываемым удовольствием поливал мясной плов вишнёвым вареньем и тоже ел. Потом всё это он уплотнял литром воды прямо с горла графина и ложился на диван переваривать.

Мама в целом любила семейные традиционно-культурные мероприятия, и приём пищи был одним их них. Видимо, именно этого требовал этикет и статус Городской интеллигентной семьи. Но маме скорее нравилось, что все её «подданные» собраны вместе. У этих мероприятий были и свои правила. Вставать из-за стола, независимо от того, спешишь ты или нет, можно было исключительно всем вместе. Мытьё рук и рта после еды и до еды в кухонной раковине приравнивалось к тягчайшим преступлениям и каралось по всей строгости домашнего уклада. На кухне нельзя было ни умываться, ни чистить зубов, ни смывать руки и губы после еды. Даже если раковина в ванной чем-то была занята, нужно было выйти на балкон и поливать друг другу на руки воду из графина. В туалет идти лень было всем. Поэтому папа вытирал рот и руки тряпкой для стола или пылевой тряпкой для мебели, Аделаида старалась рук вообще не запачкать и всё ела ложкой, а Сёме соблюдать гигиену помогали висящие неподалёку кухонные полотенца и фартуки. Ещё время от времени он в них громко сморкался, чаще всего после горячего и сильно перченого обеда. Папу это умиляло, он хохотал, да и мама снисходительно улыбалась.

– Ох! Живот сечас лопнеца! (Ох! Живот сейчас лопнет)! – гладя себя по выпуклому животу, говорил папа. – Спасибо! Бил очен вкусна! (Было очень вкусно!) Наша мама вабще очен вкусно гатовит, правда? (Наша мама вообще очень вкусно готовит, правда?)

– Спасибо мамочка! – Сёма целовал маму в щёку. – Было очень вкусно!

– Аделаида, – мама убирала со стола, – я сейчас буду мыть посуду, а ты вытирай её и клади в буфет. Вот так… воо-о-от… смотри… вот так берёо-о-ошь…

Аделаида терпеть не могла вытирать ни пыль, ни посуду! От пыли у неё потом на лице появлялась сыпь и чесалась вся кожа, а в кран вода продолжала поступать по жёсткому графику. Набранную воду всегда экономили, и всё мыли в тазике, и потом полоскали. Посуда была жирной и скользила по полотенцу.

Мам, – она хотела понять для себя: к чему все эти сложности? – Мам! Почему бы посуду не оставить после мытья на столе, чтоб само сохло, и почему Кощейке разрешают есть перед телевизором и смотреть мультпанораму? Почему её мама покупает у спекулянтов салфетки для стола за рубль пачку? Я знаю точно, потому, что Кощейка иногда мне их выносит во двор, и мы делаем из них тюльпаны…

– Какие ещё «тюльпаны»?! – мама замирала посреди кухни с тарелкой в руках. – Меня не касается, что делается у дворничихи дома! Ты такая демократичная! Чего к ним таскаешься?! Тоже мне – подругу себе завела! Что хорошего ты можешь у неё взять? Чему научиться? Со шлангом по дворам ходить, или дурака валять перед телевизором?! У нас интеллигентная семья, и принято собираться за столом, а не жрать по углам! Ты что, не понимаешь, что должна быть не только лучше неё, про неё я вообще не говорю, а лучше всех – культурной, воспитанной! Ты должна быть на высоте! Чтоб тебе все завидовали! Заруби это себе на носу и имей в виду: я тебя буду держать в ежовых рукавицах! Не поймёшь по-хорошему – поймёшь по-плохому! Всё, что я делаю – это для вас! И я, и папа живём только ради вас! Наша жизнь – в детях! Нам ничего не нужно, лишь бы вам с Сёмочкой было хорошо. И не думай – я не потому строгая, что тебя с братом не люблю, а потому, что люблю вас в строгости! Я для вас в лепёшку расшибаюсь, а ты ничего не замечаешь! Про всяких дворничих мне рассказываешь! Спрашивается: почему? А потому, что живёшь на всём готовом! Жрёшь, пьёшь и от безделья задаёшь глупые вопросы! Мне не всё равно, с кем моя дочь общается, потому, что я о ней думаю! Думаю о её будущем. Учу тебя, учу уму-разуму, чтоб ты хозяйственная была, чтоб всё для дома, всё для семьи умела делать – и полы помыть, и посуду протереть. А что я вместо «спасибо» слышу?! То то тебе не то, то другое! Ты хоть раз «спасибо» мне сказала?! Да ещё таскаешься непонятно с кем! Конечно, дворничихе тоже не всё равно, с кем её дочь дружит, потому она радуется, что эта… как её… Лияна к нам в дом приходит! А как же?! Она кто? Никто! Восемь классов образования, и того, наверное, нету! Какая ей разница, кем её дочь вырастит? Ей что в лоб, что по лбу! Отдаст её замуж за какого-нибудь мужлана, и всё! Все проблемы решены. Но! Но вот смотри, когда эту, как её… Лияну захотят сватать даже самые неграмотные, будут у людей про неё узнавать и будут спрашивать: «А у кого в доме эта девочка бывала?» И им ответят: «У учителей!» Поняла теперь, о чём я говорю? А ты думала – она с тобой дружит и просто так с тобой во дворе играет?!

Мама после еды, видно, была настроена очень благодушно и совсем не кричала, хоть Аделаида и вела себя несносно.

Василий! – мама вдруг вообще улыбнулась. – Ты себе представить не можешь, что эта дура – дворничиха мне вчера сказала!.. Поймала меня во дворе и говорит: «Да… У меня такие хорошие дети! И сын, и дочь! Но ваши… Прямо слов нет!» Представляешь, хамка! Она сравнила своих этих… как их там зовут… с нашими детьми!!!!! Совсем ненормальная, правда? Как будто я у неё буду спрашивать про своих детей! Я сама себе и своим детям цену знаю! – и мама от всей души весело рассмеялась, что делала особенно редко, исключительно от неуёмного удовольствия.

За какие такие «грехи» именно Аделаида должна быть «лучше всех», она по-звериному чувствовала кожей, но пока не совсем понимала мозгами. Собственно, очень даже обидно: почему она, впервые в жизни получив «двойку», должна бояться идти домой?! «А может, вовсе не надо бояться?» – вдруг встрепенулась она, даже мотнув головой в такт своим мыслям. Как это в той сказке про зайца, который тоже всего боялся, боялся, а потом взял, разозлился и перестал бояться? Вдруг мама и папа как раз поймут, что произошло, как она испугалась Лилю Шалвовну с пряжками на туфлях и названий министерств? Малиной, которая пересадила её на первую парту? Как она испугалась слова «директорская», испугалась трубных речей завуча, её грозных обещаний «наконец разобраться, кто из них в классе чего стоит, и кому за какие глаза оценки ставят?!»

«Какая я глупая!» – Аделаида прямо опешила. – Конечно, я зря столько переживала! Даже температура поднялась, то ли простыла, то ли просто так, и сидела дома столько дней! На самом деле всё так просто! Ведь мама любит меня! Хоть, как она это называет – «люблю в строгости», но ведь любит же! Она всегда говорила, что всё делает для моего же блага, живёт для меня. Она всё поймёт и наоборот пожалеет. Ещё, конечно, надо будет извиниться. Сказать, что больше такое не повторится. Скорее всего, немного поругают для вида, но потом простят… Ладно! – вдруг приняла решение Аделаида. – Приду и сразу скажу вот так: Да! Я по математике получила двойку! Да! Я виновата! Я больше не буду и обязательно оценку исправлю! Я войду в колею и не останусь за бортом! Я буду усидчивая и не буду отвлекаться. Я перестану быть «несобранная». Я обязательно позанимаюсь дополнительно. Если хотите – я решу все задачки из учебника, а вы потом позвоните Береговой и она вам скажет: правильно ли я их сделала. За честное признание меньше наказания! Не убьют же меня мама с папой, в самом деле! Эх… И всё-таки, если б это была суббота, и деда бы приехал на своём «Запорожце» из Большого Города, как раньше, при нём бы точно не стали сильно ругать… Тогда мама была бы в хорошем настроении и всё было по-другому…

И деда даже не заступился, а просто посоветовал, как теперь поступить! Только он не приедет… Надо самой… Вот приду и прямо с дверей так и скажу! И не буду ждать, пока спросят: что получила? Да, папа ещё говорит: «Что принэсла?». Не буду ждать, пока спросят: «Что принэсла?»! Что, что? – Агнию Барто! Нет! Так не пойдёт! Надо принять серьёзное и грустное выражение лица и прямо с порога начать очень твёрдо и решительно: «Да! Я плохая ученица!..» Как там было дальше?..»

Однако чем ближе она подходила к дому, тем быстрее испарялась её решимость. Вот уже показался высокий шпиль Дворца Культуры металлургов. Розовые коттеджи… Садик с разбитыми лавочками…

«Нет. Всё-таки попадёт. И попадёт сильно… – она снова замедлила шаг, – плюс влетит за то, что опоздала после уроков! Завтра вторник, и папа, конечно, придёт в школу… И… и будет говорить с Лилией Шалвовной и Малиной… и другими учителями… ещё по истории я тогда забыла тетрадь и не знала про эту Первую революцию…

Вот произошло бы что-нибудь волшебное, как в сказке или в кино! Там всегда в последний момент кто-то приходит на помощь, и всё меняется! Как любит повторять мама во время разборов художественных произведений:

…почему Руслан преодолел все трудности и женился на Людмиле?

И надо вместе с мамой в два голоса на распев отвечать:

Потому, что добро-о-о всегда побеждает зло-о-о!..

В кино тоже все добрые, красивые и в конце обязательно женятся. Простой пример: в фильмах про войну сразу видно, что немцы отвратительные, тупые и злые, именно поэтому наши их и победили. И опять – добро победило зло – страшилищ со свастиками на мотоциклах и в чёрных касках!

Аделаида очень любит ходить в кино или смотреть его дома. Целых полтора часа можно молча не сводить глаз с экрана. Правда, мама часто в самый интересный момент начинает что-то спрашивать, как будто ей уже надоело, что никто на неё уже пятнадцать минут не обращает внимания. Начинает спрашивать, погладила ли она свой пионерский галстук на завтра, как будто об этом нельзя спросить позже! Если Аделаида, сразу не расслышав вопроса, ёрзает по стулу:

– Ну, мама! Ну, подожди! Самое интересное показывают!

Мама очень сердится:

– Не «нукай»! Я тебе не лошадь! Забыла спросить: когда мне можно говорить, а когда молчать! Спрашивают – значит, отвечай! Погладила, говорю?! На меня смотри! Я с тобой разговариваю!

Кинотеатр совсем недалеко от дома. Метрах в двухстах. Обычно они всей семьёй ходят на просмотры, не зная названия фильмов. Когда дают два первых звонка, папа вдруг говорит:

– Пашлы в кино! (Пошли в кино!)

Они с Сёмкой радостно скачут вокруг него. Мама надевает пальто прямо на домашний халат и они, опаздывая к журналу, перебегают дорогу.

С кино вообще проблема. В городе несколько кинотеатров. Но мама ходит только в Дом Культуры напротив дома, потому, что в КТМ – кинотеатре металлургов «звук плохой». До «Ласточки» ехать далеко. На «Химиках» собирается «шваль».

Что такое «шваль», Аделаида не знает, но, наверное, что-то плохое, потому что, когда мама ругается, она так и говорит:

– Что у тебя за друзья?! Шваль настоящая!!!! И ты – шваль! Уличная шваль! – и очень уверенно Аделаиде каждый раз обещает: – И ты пойдёшь по рукам!

Нет никакой разницы – хороший фильм идёт в этих «Химиках» или плохой, мама никогда не будет его смотреть, зная, что на соседнем стуле рядом с ней и ей семьёй в «Химиках» сидит и смотрит тот же самый фильм «шваль»!

Дом Культуры напротив дома не отапливается, и в начале сеанса очень холодно. Мама не разрешает сидеть в пальто:

– Сними! А то когда выйдешь из помещения – замёрзнешь! Сними пальто сейчас же!

Аделаида молча снимает пальто и мёрзнет весь сеанс. После фильма, когда она старается натянуть на себя ледяное пальто закоченевшими руками, оно её уже совсем не греет. Холодно! И холодно как-то не снаружи, а внутри, как будто все кишки слиплись и стали похожи на мясо из морозилки.

– А ты побеги вон до того дерева, – говорит мама, – туда и обратно, и сразу согреешься!

Аделаида бежит на непослушных, негнущихся ногах. Они подкашиваются, в них щекотятся мурашки, и всё зря – бег до «того дерева» не согревает… Хочется горячего чаю. Зачем было полтора часа сидеть без пальто, что потом «не замёрзнуть»?! Ведь до дому минут пять ходьбы! Может, лучше замёрзнуть «потом» и на пять минут, чем щёлкать зубами весь фильм, теряя линию сюжета?

Вообще мир устроен очень странно. Или нет: это скорее её мир устроен очень странно! Она же видит – все вокруг живут интересной, насыщенной жизнью, полной радостей и неожиданностей, ходят друг к другу в гости, что-то коллекционируют, посещают кружки, занимаются спортом. Только она, Аделаида, из кинотеатра напротив дома почему-то как бы и не вышла. Она осталась сидеть на жёстком стуле в холодном зале совсем одна. Все давно разошлись по своим тёплым домам, а она смотрит нескончаемое чёрно-белое, какое-то неправдушнее кино, в котором не может ни поучаствовать, ни поправить сюжет, ни встать на сторону добра или зла. И выключить проектор тоже не может… Он где-то в другой, спрятанной комнате. Поэтому надо жить каждый день. Жить так же, как жила – вчера, сегодня, завтра, послезавтра. Надевать на кухне фартуки, в которые сморкался Сёма, и есть на переменках омерзительное яблоко под названием «белый налив». Может быть, именно из-за этого она всегда хочет, чтоб было не так, как будет? Вот в кино кто-то кого-то потерял, а ей совсем не хочется, чтоб нашёл! И она всегда ждёт, ну, может хотя бы сейчас это самое надоевшее «добро» не сможет победить «зло»? Или в кино кого-то ранили и этот раненый в больнице. Она уже заранее знает, что он вылечится, выздоровеет и всё у него станет ещё лучше, чем было. А ей не хочется, чтоб он вылечивался! Она хочет, чтоб всё было по-другому! Чтоб было интересно! Ну вот умер, например. Или вот недавно сын одной учительницы с их школы попал под машину. Он катался на велосипеде, и его сбили. Его положили в больницу. Аделаида так надеялась, что он умрёт! Совсем не потому, что она эту учительницу не любила! Да она и не знала её вообще! Хотелось, чтоб умер потому, что это необычно. Будут похороны, соберутся люди и будет очень интересно. Когда умирает старый – неинтересно, потому что старые и умирают постоянно, а когда молодой – совсем другое дело! И потом ещё долго про это будут все в Городе говорить!

В присутствии смерти теперь у Аделаиды всегда возникает чувство болезненного ажиотажа. Это ни с чем несравнимое ощущение чего-то из ряда вон выходящего, но в то же время очень приятного и таинственного. Она всегда старается заглянуть в гроб, чтоб увидеть – симпатичный или нет? Если умер симпатичный – это ещё интересней. Лица, правда, совсем другие, не такие, как на улице, но видно-то всё равно, кто какой! Конечно, здесь «добро не побеждает зло», и это здорово. Щекотится всё внутри… Всё совсем не так, как мама говорила! Или вот недавно тоже какая-то девочка отравилась газом. Вот! Её прямо хоронили в школьной форме, с большими белыми бантами и пионерским галстуком. Было очень интересно! Они с Кощейкой шли почти за гробом и всё время смотрели не неё.

Скучно в Городе… скучно и неуютно как-то… Может, если б она не видела, как живут дети в Большом Городе, если б она не ездила в Сочи с волшебными пёстрыми клумбами и нарядными отдыхающими, может, тогда в Городе и ей было бы очень хорошо?

Правда, ещё совсем недавно жизнь Аделаиды была несколько разнообразней. Это разнообразие само по себе её не развлекало, но в дни этого разнообразия она выходила из дому и шла по городу, а это было целым путешествием. Её отдали «на пианино». Мама купила его на деньги, которые, как она сказала, ей заплатили, когда она «сидела дома, потому, что скоро должна была пойти к врачу, чтоб появилась ты», то есть – Аделаида. В общем: не успела Аделаида родиться, а мама уже знала, что её дочь всенепременно будет заниматься «музыкой», а точнее – играть на «роялэ», или «фортепиано».

Как приятно, – говорила мама во время просветительных бесед с Аделаидой, – когда собирается интеллигентное, культурное общество! Кто-то играет на фортепиано, кто-то поёт. А иногда сам играет, сам поёт! Когда вырастешь и обязательно будешь учиться в институте, соберутся твои друзья-студенты, знакомые, а ты сядешь, сыграешь что-нибудь и споёшь! Все будут вокруг тебя сидеть и слушать.

Аделаида видела, как играют на пианино по телевизору. Они раскачивались взад и вперёд, выгибали спину, плавно поднимали кисти. Представляя со стороны саму себя за инструментом, она почти пугалась этой картины. Толстая, немного сутулая девочка за роялем в обтягивающем длинном платье до пола, и от того, что оно ей маленькое и жмёт, все складки на животе и спины торчат и всем это видно! Когда стоишь, складок как будто меньше, а вот когда сидишь… Но это была только половина! Ведь, как мечтала мама, она ещё должна петь!

Аделаида могла совершать то, что считала пением, когда играла во дворе с Кощейкой. Не петь, а в пол голоса подвывать. Голос после операции на гландах остался хрипловатым и совсем не мелодичным. Она то басила, то пускала петуха, то срывалась на фальцет. Со слухом тоже было не очень. Точнее, она и сама слышала, что фальшивит, но спеть правильно не могла. Да и незачем было! Кощейке страшно нравилось, как они вдвоём поют, закрыв от удовольствия глаза и упиваясь звуками собственных голосов, и у Кощейки не было никаких претензий! В такие минуты они обе были счастливы, если даже и фальшивили безбожно. Только одно дело – когда они с Кощейкой, и совсем другое – какие-то непонятные «студенты» и какие-то «знакомые»! Когда Аделаида волновалась – она неимоверно потела. На лбу и под носом выступала роса, а платье подмышками противно липло и менялось в цвете. Ну зачем перед фортепьяно сидеть потной и петь для кого-то шепеляво и противно?! Тем более, если ты сама этого абсолютно не хочешь!

Мама очень радовалась – когда Аделаида разучивала дома «музыкальный урок» – совершенно без мотива этюды и тем более гаммы. Она иногда даже останавливалась в комнате, как бы заслушавшись на Аделаидину игру, и лицо у неё становилось таким трогательно-задумчивым, как если б она сидела в зале консерватории. Если к ним домой иногда забредали случайные гости, Аделаиду принципиально сажали за пианино, и тогда безвинные гости в нагрузку к чаю внимали её божественной игре.

Аделаида ходила два раза в неделю на занятия по музыке во Дворец Культуры Металлургов. Именно эта дорога и была самым классным моментом из всего занятия. Замечательная, милая, добрая Алина Карловна, из «поволжских немцев», то есть не «фашистка», а просто «немка» старалась вложить в неё всё, что могла. Оказывается – как ни странно, не все немцы были фашистами! Хотя в кино это было одно и то же. Она подходила к ней сзади, клала руки на плечи и старалась раскачивать её в такт музыке.

Раз-и-и-и… два-и-и-и… три-и-и-и… четыре-и-и-и… раз-и-и-и… два-и-и-и… – напевала Алина Карловна чистым, как колокольчик, голосом. И становилось так тепло и хорошо от этого «и-и-и…» и нежных рук Алины Карловны с белыми тонкими пальцами, так хорошо, что снова совсем не хотелось идти домой. Алина Карловна была единственной немкой, которую Аделаида не хотела убить. Аделаида всё равно не могла раскачиваться, сидя на стуле! Она торчала, как каменный истукан, как гранитная глыба, противостоя натиску Алины Карловны. Алина Карловна так хотела, так старалась привить ей любовь к высокому искусству, к Глинке, Баху, Чайковскому! Да, да, да! Аделаида их уже любила! Очень любила, почти как саму Алину Карловну, но только на нотном листе, или по радио, или на концерте, не в своём исполнении! Пару раз она честно пыталась признаться маме, что ну никак не чувствует себя маленьким Моцартом, пишущим музыку с трёх лет. Мама искренне удивлялась. Как это? Если был уже один такой – Моцарт, значит, «постарайся хорошо, поработай над собой, тогда сможешь и ты! Будешь вторым Моцартом!». «Без труда, – говорила при этом мама, – не вынешь рыбку из пруда!» Иногда она говорила «выудишь». То так, то этак.

– О-о-о! Не морочь мне голову! – ещё говорила она. – Другие девочки и по нотам играют, и сами на слух подбирают, ты что дуру из себя корчишь?! Они что, лучше тебя? Почему они должны быть лучше тебя?! – к «девочкам» мама, видимо, причисляла и пресловутого Моцарта. – Бросишь – потом жалеть будешь, но будет поздно!

«Почему поздно? – тосковала Аделаида. – Разве человек не может начать заниматься музыкой, когда захочет?»

…я себе на эти деньги могла бы купить новую шубу!

По мнению мамы, это был убийственный довод! «Шуба» вообще была мерилом многого. Когда мама считала, что деньги ушли «коту под хвост», она всегда, заканчивала монолог именно так и не купленной «шубой». Исключительно ради мамы с её «шубой» и за возможность пройтись мимо театра Аделаида ходила на музыку ещё некоторое время…

А больше всего её радовало из занятий музыкой – заснеженные гранитные лестницы Дворца Культуры Металлургов. Они были очень похожи на те, перед цирком в Большом Городе. Их сильно заносило снегом, но не полностью. Углы торчали обледенелым серым камнем, местами побитым, местами реставрированным. Выйдя из Дворца после занятий с Алиной Карловной, Аделаида воровато оглядывалась по сторонам – не видит ли кто из знакомых, клала черную дерматиновую нотную папку на лестничную площадку, садилась на неё и, придерживая по бокам, скатывалась со ступенек как если б ехала в русскую зиму с настоящей снежной горки. При этом она обдирала кожу с пальцев в кровь. Только ей всё равно нравилось! И она снова лезла вверх, и снова садилась на папку. На замёрзших руках болячки почти не болели. Потом она бежала домой, снимала носки и грела ноги, сев на край ванны, которую они каждое утро наполняли. В такие минуты вода совсем не казалась холодной! Наоборот, она грела ноги, как будто была очень горячей.

Вообще Аделаида мёрзла постоянно. Мёрзла, когда ложилась спать, мёрзла, когда делала уроки, когда читала книгу, когда шла в школу, сидела на уроке. Она надевала на себя стёганую, с ворсом подкладку от папиного плаща, и ей казалось, что теперь она похожа на Оцеолу из фильма – вождя индейцев, такая же ловкая, сильная и умная. Тогда ей не было холодно. Оцеолу играл Гойко Митич, других таких фантастически красивых мужчин на Земле не существовало, он был один. Все хотели быть похожими на Гойко Митича. Она даже стала копить деньги на бельевую верёвку, чтоб смастерить себе лассо, а потом при случае потренироваться, чтоб научиться его бросать. Она-то, конечно, не собиралась никого ловить, никаких там мустангов. Это так, скорее, просто для себя. И в папиной волосатой подкладке она была настоящим Гойко Митичем.

Папа и мама не понимали ничего ни в Гойко, ни в том, что ей холодно. Они очень любили проветривать квартиру. Они зимой и летом открывали форточки и окна, и Аделаида мёрзла снова и ещё больше. Конечно, она знала, что проветривать необходимо, потому что от кислорода умирают микробы, но ведь можно же проветривать по одной комнате, посидеть в другой, пока «проветрится».

– Мам! Не открывай форточку в моей комнате! Мне холодно! – просила она.

– Что значит «в твоей комнате»?! У нас «моё – твоё» нету! У нас всё наше! Холодно потому, что ведёшь неподвижный образ жизни. Ты живёшь как трутень! «Холодно»! Конечно, холодно! Сидишь там, уткнулась, как эта! Встань, шевельнись немного, пыль вытри! Если я так буду сидеть – мне тоже будет холодно! Ленивая ты! Бездельница…

Сколько всего вспомнилось… а ни землетрясения, ни извержения вулкана рядом не происходило…

Ой! – внезапно пришла в себя Аделаида. – Вот же он, второй садик с кривыми лавочками, и он – мой дом! С мамой, папой и Сёмой. Сейчас надо подняться на пять ступенек вверх и толкнуть дверь.

«Значит, как я должна сказать? „Сама получила, сама и исправлю“? Ага, вот как: Извините меня, пожалуйста, я больше не буду! Я…»

Она смело взялась за ручку двери и тут же отдёрнула руку…

Что это? Из дома доносились громкие голоса и смех. Не смешок, не Сёмкино тихое хихиканье, а здоровый, весёлый, нестоящий хохот! У них в семье не «принято» так смеяться. Смех считается чем-то неприличным, постыдным, потому что говорит о легкомыслии, распущенности, несерьёзности, глупости, о несдержанности. Это так же стыдно, как и взрослым дядькам бежать на улице за уходящим автобусом. То есть – человек и в этом случае тоже теряет своё достоинство. У них дома, как и во всём Городе, поощряются серьёзность и сдержанность.

Сёма какой сдержанный, да? – с гордостью любила повторять мама. – Ни за что не улыбнётся! Слова лишнего не скажет! Это очень хорошо. А смех без причины – признак дурачины. И смешно дураку, что ухо на боку!

Аделаида и сама любили посмеяться, и Сёму не раз наблюдала в других ипостасях. С друзьями его каменное выражение лица менялось на вполне живое, на котором отражались и чувства и настроения. Он ржал, как полковая лошадь, и раздувал в восторге ноздри.

Я совсем не смеялась во время просмотра этой картины! – мама продолжала философствовать по поводу своих достоинств, а фильмы называла исключительно «картинами». Мама при этом любила сделать презрительно-надменную гримаску: – Что за глупость! Комедия называется! Ну, так, ну… немного улыбнулась раза два…

– Сём, а тебе понравилось? – лезла с вопросами Аделаида.

– Что?

– Кино.

– Какое?

– На которое мы только что ходили.

Сёма морщился, как если б наступил на улитку, и в свои семь с хвостом равнодушно пожимал плечами.

Мама! – снова приставала Аделаида. – Ну, разве не смешно было?! Почему бы не посмеяться?

Что смешного? Вон главный герой напился и не помнит, как его в самолёт сунули! Очень весело! Это ж надо так напиться, чтоб себя не помнить! А русские все пьяницы!

Аделаида хотела возразить, что их соседи, хоть и не русские, но пьют гораздо больше, чем «русские», начиная с вина в двухсотграммовых стаканах и постепенно переходя на полные вина вазы для фруктов, цветочные горшки, рога и копыта. «Нерусские» соседи потом громко кричат и полночи горланят песни. Это считается прекрасным национальным обычаем. Это называется «у нас так принято». И милиция ни за что не приедет, если даже будет драка, потому что не захочет. А если приедет, то окажется чьим-нибудь родственником и с ними же сядет пить. Но ей не хочется вступать в дебаты с мамой, кроме раздражения, это ни к чему не приведёт, и просто спрашивает:

– Мам, когда ты жила с русскими?!

– Жила, жила, не волнуйся! Твоей бабки мне вполне достаточно! Её родственники, пока не перепьются и до драки не дойдут, по домам не шли. Бедный деда их всё время разнимал! Чтоб она сдохла скорее, эта твоя проклятая бабка!

«Господи… ну к чему она её-то вспомнила… сто лет же не видела…»

Не кино, а эрунда на постном масле! – папа старается перевести разговор в нейтральное русло, пока мама окончательно не «разнервировалась». И папа ругает фильм с таким жаром, словно он тоже знаменитый режиссёр, но его только что уволили со студии по вине Рязанова. И все фильмы мгновенно стали «эрундой».

Аделаида, прислушиваясь к происходящему в доме, снова взялась ледяными пальцами за дверную ручку, не в силах себя заставить нажать на неё и опустить вниз, чтоб открыть дверь…

А за входной дверью натурально продолжал совершенно беззастенчиво басить и покатываться знакомый, почти забытый, но такой родной голос!

«Не может быть! – у Аделаиды зачесались голова и пятка. – Дядя?! Дядя Янис?! Он?! Этого просто не может быть!!!! Приехал милый, родной, самый замечательный на свете дядя Янис?!» – и пресловутая «двойка» по «директорской» снова вылетела из головы!

Глава 4

Родственники к ним приезжали ещё реже, чем заходили «приятельницы». Мама говорила, что у неё никого нет, а у папы два старших брата. Ёрго – самый старший и Янис – просто старший. Аделаида Ёргоса никогда не видела – ни живым, ни на фотографии. Массивный велюровый семейный альбом хранил довольно много светлых ликов: вот её вторая, совсем незнакомая бабушка в деревенском обличии, прямо около хлева с вилами в руке. Она очень худая и морщинистая. Страшная такая, как в кино. Папа говорит, что она всё время «работала».

Аа-а… – тянет Аделаида, – а-а-а кем работал дед? Бабушка с вилами в колхозе. А дед? Был же ещё один дед, правда? – это редкие минуты, когда папа не мастерит что-то во дворе, а сидит дома.

Но папа совсем не любит вступать в беседы, тем более рассказывать о своей семье и про деда. То, что он вообще реально существовал, Аделаида узнала всё из того же бордового альбома. Только в очень редкие минуты откровений можно что-нибудь выпытать и добыть из анналов отчей памяти.

– Дэд? – переспрашивает папа. – Ну, я нэ знаю… Скоко помну – курыл…

– Что курил? – Аделаида в недоумении. – Я не про это. Я спросила – кем дед был по профессии?

– Папрос курыл. (Папиросы.)

Очень сложный вопрос папе не понятен. Кем дед работал? Папа если не хочет, а не хочет он почти никогда, ничего не понимает. Он так умело уходит от вопроса, как если б из открытого крана утекла вода.

Папа двадцать пять лет назад пришёл пешком из деревни, чтоб жить в городе. Но, несмотря на два высших образования и в придачу жену – преподавателя русского языка, – он так и не научился внятно говорить по-русски и ясно выражать мысли. Мама иногда рассказывала и сама над собой смеялась, как в самом начале их совместной жизни она старалась «облагородить» папу: привить ему страсть к чтению, пристроить на него галстук, побрызгать после бритья «Шипром». Аделаида была уверена, что галстук никогда, не при каких обстоятельствах даже не контактировал с папиной широкой грудной клеткой. Папа рвал его на весу, говорил, что «задихаэцася» (задыхается), а от одеколона у него «будэт висип» (появится сыпь, раздражение на коже). Мама пыталась распахнуть для него ворота в жизнь прекрасного, когда они жили в Большом Городе, а раньше они, оказывается, жили именно там вместе с бабулей и дедулей в той маленькой квартирке, регулярно заволакивала папу в театр Оперы и Балета, на какие-то художественные выставки, литературные вечера. Она повсюду водила его за собой, знакомила со своими подругами из «аристократических семей», и те «прямо падали от зависти» к маме! Папа, подчиняясь её приказам, молча, как надгробие высиживал по два акта в опере, даже не посетив в антракте буфета, потому что боялся, что на обратном пути не найдёт свою «Нану». В театре-то все ряды и стулья одинаковые! Маму звали совсем по-другому, но им обоим почему-то очень нравилось имя «Нана». Оно было таким нежным, ласковым…

Папа, как все, работал в колхозе. Но в их деревню приходили «снизу» какие-то люди и рассказывали разные байки о том, как живут люди «внизу». А там они жили совсем не так, как у них в деревне. Папины неудовлетворённые амбиции и тщеславие не позволили ему дальше оставаться в колхозе с «разними» (разными), и он в поисках самореализации спустился с очень высоких гор. Папин генофонд оказался неимоверно устойчив ко всем каверзам чужеродного мира.

«Чужеродным» и «каверзным» для папы оказалось всё вокруг, что окружало их деревню в радиусе от пяти километров и до бесконечности. Всё то, что начиналось уже на шестом километре, было «чужим» и посему «нэхарощи» (нехорошим), значит – совершенно неприемлемым. Очень редко папа замечал вокруг себя и что-то «хароши», но тем не менее – и это «хароши» было неприемлемым, потому что было не его. Однако в угоду жене он открыто не демонстрировал своё неприятие окружающего его мира, а мог прослушать с ней, к примеру, оперу «Руслан и Лудмил» от третьего звонка до финальных аплодисментов, совершенно искренне считая, что Руслан – это гигантская голова в углу сцены в «шабке» (шапке) и с усами, ну, а «Лудмил» очевидно «эво мат» (его мать), раз уж он её так любит! Не может же мужчина любить совсем постороннюю женщину!.. Или «Лудмил – атэц»? (отец)? Значит – Людмила Руслану или мать или отец! И для постороннего было очень загадочно: кто, собственно, «он»? Голова, или «Лудмил», или их «атец», потому что папа по отношению и к мужскому, и женскому, и среднему роду говорил периодически и «он» и «она». Средним родом папа вообще не пользовался. Его в русском языке для папы не было. Кто? Она – твор, акно, шансонэтка (двор, окно, шансонетка). Он: учитэл, папрос, тарелка, гардофел (учитель, папироса, тарелка, картофель).

Когда папа хотел спросить:

– Не почистить ли мне картошки?

Говорил весьма незатейливо:

– Гардофел почешу?

Не для того, чтоб мама смеялась! Он просто всегда так говорил.

Да Бог с ней, с картошкой. Гораздо больше, чем картошке, доставалось живым людям. Папа очень не любил людские пороки и недостатки. Он никогда не упускал случая кого-нибудь покритиковать. У него это получалось довольно двояко – то ли смеяться над папиной мишенью, то ли над самим папой. Особенно папа не прощал людям их физические недостатки. Когда он хотел про кого-то сказать, что он плох в своём физическом развитии, то неизменно говорил:

Висит на дурнике как сасисги! – с ударением на последнюю «и». (Висит на турнике как сосиска).

У него вообще очень многие слова из русского языка принимали совершенно новые звучания и значения. Любимым было «шансонэтка». Оно вообще было особенным. Под разряд «шансонэток» в папином лексиконе попадали все незамужние женщины после семнадцати, в особенности не похожие на тех, кои жили в их деревне. Иными словами – без граблей, как у бабушки на фотографии, в руке и без топорного выражения лица. Топорное выражение было совершенно неотъемлемым атрибутом признаков хорошего воспитания. После семнадцати уже «шансонэтка» потому, что «нармалную жэнщину» (нормальную женщину) уже давно должны были засватать и «взиат дамой» (взять в дом). Раз этого не произошло – значит, что-то не то! «Нэ то» – что? Значит, она «балная», или «шансонэтка»! И «самы точна»: и «балная и шансонэтка абои» (больная и шансонетка одновременно)! С «шенсонетками» не разговаривали, к ним в гости не ходили и на тропинках между домов не здоровались. Чего ж здороваться с «испорчени»!

В папином колхозе всегда очень любили соблюдать «абичаи» (обычаи) и «закони» (законы), что оставили «деди и прадеди». Основным законом деревни, конечно, был закон о «месте мужчины и женщины», о требованиях, необходимых для соблюдения этого «закона». Одним из основных требований к женщине, например, было блистание исключительно для мужа своей «природной красотой». Аделаида даже слышала историю, с восторгом рассказанную папой дома в назидание ей как «дэвачке» (девочке). Эта история в папином понятии была образцом проявления высшего разума, чистоты помыслов и торжества маминого любимого «целомудрия» с «цветами», которые Аделаида должна была для будущего мужа «хранить».

Она звучала так.

Старший папин племянник, один из сыновей Ёргоса, как-то раз приехал из деревни в город и зашёл в гости к младшему брату. После обильного застолья захотелось человеку зайти в туалет. Всё до этого момента было вроде как ничего, и старшему нравилось. Невестка и проворно стол накрыла, и вино из подвала приволокла, и разогревала закуски по нескольку раз, и детей быстро переодевала. Всё спокойно, как в лучших домах. Вот и пошёл после обильного ужина в туалет. А там… а там на подставке перед зеркалом лежали… Ни много ни мало… два флакончика лака для ногтей и гигиеническая бесцветная помада! И всё это вовсе не новое, типа, невестка отмажется «для красоты в туалете поставила!», а несколько раз использованное! Вон помады вообще половина! От такого вызывающего хамства у гостя в зобу дыханье спёрло! Хорошо, что он всё это узрел своими глазами и сейчас что-то предпримет! А то мало ли кто чужой мог войти в туалет и увидеть?! А может, уже заходил?! И видел?! Это же совершенно неприкрытая, можно сказать, нагло демонстрируемая «испорченность»! И кого?! «Испорченной» оказалась жена родного брата! Неуважение ко всем близким и неблизким родственникам, включая дедушку Илью, погибшего при невыясненных обстоятельствах восемь лет назад! Прямое доказательство воцарившегося разврата! И всё это «в квартирэ раднова брата!!!!»

Приехавший, забыв, за каким ходил в туалет, сгрёб в охапку все принадлежности «блуда» и швырнул их с размаху в мусорное ведро. Потом, закатив младшему брагу и невестке неимоверный скандал, ушёл, громко хлопнув дверью. Говорят, он долго потом плевал и чертыхался, клятвенно пообещав, что ноги его больше в этом «шансонэтском доме не будэт»!

Далее, по рассказу папы, был совет семьи, вынесший на обсуждение совершенно «распущенное» поведение его членов. Он, строго осудив «хозяина» «шансонэтки» за неумение «васпитат» (воспитать) блудницу, выбросил им красную карточку в виде отказа «братэв» (братьев) до полного осознания глубины падения и принятия коренных мер по изменению жизненных устоев. Лучшим «вихадам из палажения» (выходом из положения) теперь был, конечно, развод. «Ничаво (ничего!), – говорили родственники, – ничаво! Ми дэтей сами васпитаэм! Другиэ нэвэстки васпитаут!»

«Но а как же всё та же русская мама в Букваре? Которая специализируется на мытье рам… У неё точно такая помада! Да и маникюр, скорее всего! – Аделаида злилась и недоумевала: как можно в чужом доме схватить чужие вещи, да ещё и выбросить их в мусорное ведро! Это ж не его помада и не его маникюры?! Да и жена, вообще-то, тоже не его! Ужас какой! Та мама из Букваря, наверное, такое бы устроила, если б тронули её вещи! Да и моя мама бы тоже!»

Сама же семья старшего папиного брата, не будучи «шансонэтской», большой чистоплотностью и высокой моралью не была изуродована. Это Аделаида тоже поняла со слов взрослых, когда мама рассказывала на кухне папе о его «родне». Мама повышала и понижала голос, громко била чайной ложкой о стенки стакана и ставила чайник со свистком. Но Аделаида из обрывочных фраз уловила, что, оказывается, недавно одна из «нэвэстак», уезжая на неделю в деревню, оставила второй все свои сбережения и, как они называли, «всэ золото», дескать, побереги до моего возвращения, дескать, всяко бывает. Та с радостью согласилась. Когда же первая леди вернулась из деревни домой в город, вторая леди ей с грустью доложила, что их «аграбили и винэсли всо-всо-всо» (ограбили и вынесли всё-всё-всё): «и мой золота и твой золота». Так что, мол, «мая харошая» (моя хорошая), «адать ничово ниэту»! (отдавать мне нечего!). Ну и что?! Это ж не повод для ссоры! Ну, ограбили их и украли. Не могут же «братъя» (братья) предъявлять претензии и ссориться из-за каких-то глупостей!

Аделаидины двоюродные «братъа» (братья) вообще были большими затейниками и частенько собирались в «тэревнэ» (деревне) дома или на природе с соседями. Любимым занятием при встречах соседями и знакомыми было стравливать детей. Естественно, мальчиков, потому что «тэвушки» (девушки) вообще должны были помогать женщинам на кухне и не показываться на глаза. Они перебирали там рис, вытирали посуду, чистили гранаты и очень громко друг с другом разговаривали, почти кричали.

А ну, гдэ твой син? (а ну, где твой сын?), – приступал к организации зрелища самый уверенный в своих силах родственник. – Мой вот! Сократы! Иды суда! (Вот мой. Сократ! Иди сюда!)

Необъёмный, весом в четыре пуда «Сократы» нехотя переставал жевать огромный кусок лаваша с маслом и сыром, но подходил к отцу с первого сигнала.

– Вот! Сматры, эму дэсат лэт (вот смотри, ему десять лет), – с гордостью продолжал расхваливать свой товар папаша, – а твой сколка? (А твоему сколько?)

– Одынацад! (Одиннадцать!)

– Твой болше, видышь! Тэпэр пускай пабороца! А ну, баритэс! Кто вииграэт? Кто виграэт – маладэц! Настаящий мущина! (Твой старше, видишь! Теперь пускай поборются. А ну, боритесь! Кто выиграет? Кто выиграет – молодец! Настоящий мужчина!)

Отказываться от звания «настоящего мужчины» не рисковал никто. Обе стороны соглашались. Тогда вся родня и приглашённые мужского пола собиралась в круг, и в центр выталкивали двоих продолжателей великого рода.

Толстый Сократы, дав кому-то из болельщиков покараулить остаток хлеба с сыром, брюхом наскакивал на противника, хватал его за грудки вместе с «мясом» и старался «подставить подножку». При этом он неимоверно краснел, сопел. По его совершенно красному лицу тёк пот, смешанный со сливочным маслом из бутерброда. Два ребёнка, не проронив ни звука, с остервенелым выражением лица от всего сердца пинали и толкали друг друга под дикие вопли и улюлюканье отца, дядьёв, старших братьев, знакомых. Наконец, один из них оказывался на земле в загаженной одежде. Счастливый победитель, размазывая сопли, падал в объятия папаши и долго не мог успокоиться. Родственники подходили, хлопали от восторга ему по плечу. Он улыбался и, поминутно подтягивая разорванные штаны, доедал свой лаваш, крепко держа его в руках, вымазанных грязью. Потом «чампьон» (чемпион) с упоением полдня рассказывал, как «этат турак» его «талкнул» а он размахнулся и со всей силы «как эму по мордэ дал!!!!»

«Навряд ли та мама из Москвы с гигиенической помадой разрешила, чтоб её сыну порвали штаны и чтоб он ел грязными руками хлеб!» – Аделаида уже не хотела ни родственников, ни прогулки на свежем воздухе по лесу. Безумно тянуло домой, где её ждал письменный стол, задвинутый в угол подальше от окна, чтоб она не «отвлекалась» во время занятий, и редкие встречи с Кощейкой.

Но особым видом развлечений в деревне были гораздо более масштабные культурно-массовые мероприятия. Такие как похороны или свадьбы.

На свадьбу собиралась вообще вся родня – многочисленные Аделаидины двоюродные братья с жёнами, тётки, дядья.

Дядя Ёргос был намного старше обоих братьев. Каким-то образом ухитрившись не стать защитником отечества ни в 1941, ни позже, он не сидел, сложа ничего! Он на благо всего человечества старался сгладить демографические убытки, нанесённые войной, и за почти пять военных лет смог подарить Родине пятерых детей и ещё троих уже после войны, когда можно было расслабиться и размножаться не таким бешеным темпом. Поэтому все двоюродные братья Аделаиды, дети этого дяди Ёргоса, были старыми, седыми и небритыми. Даже многие их дети были старше неё.

На свадьбах родня дарила молодожёнам подарки и потом долгие-долгие годы обсуждалось – чей подарок был хорош, а чей «нэ гадица» (не годится):

Этот сэрги золотой, какой Свэтка принэсла, застошка самсем хораболды! (На этих золотых серьгах, которые Светка принесла, застёжка совсем не работает!)

Развлекались тоже весьма утончённо. К примеру, одну из «старих» невесток «наши женщини» уговорили «пашутыт» (пошутить). Её переодели в брюки и пиджак, то есть – в «мушской кастум» (мужской костюм), а потом, несмотря на её кокетливое сопротивление, вытолкали танцевать. Она шалила, делала вид, что стесняется, хотя на самом деле очень хотела покрасоваться в «мушском кастуме»! Она уже давно замужем, у неё трое взрослых детей, и что ей за это будет?! Что, муж выгонит, что ли? Но «наши женщини» жестоко просчитались! А может, они специально её «подставили» за какую-нибудь уже забытую провинность?.. За такую дерзость «старая» невестка была немедленно отправлена мужем со свадьбы домой. Музыканты были остановлены, а он, вырываясь из цепких рук пяти или шести родственников, оставляя в их ладонях куски одежды, страшным голосом вещал:

– Переаденся! Сиволоч! Убиу! Падажды! Падажды дамой пирдёш – уидыш! Шансонэтка!

Что в смысловом переводе означало:

– Переоденься, сволочь, а то убью! Подожди, придёшь домой – увидишь, шалава!

По сведениям очевидцев – он своё обещание сдержал.

Жизненный путь женщины в семье старшего папиного брата был усеян терниями и битым стеклом. С самого рождения девочки, когда молодому папаше, орущему под окнами роддома: – Лизико! Аи, Лизико! – медсестра объявляла, что у него девочка, он мог вполне серьёзно начать биться головой о стены здания, обещать срывающимся от гнева голосом, что убьёт врача, а жену в дом «нэ пустыт!» Всё небезосновательно и совершенно обосновано – ведь новоиспечённый папаша становился мишенью для насмешек, и особенно злых, если это был первый ребёнок! Его долгие годы дразнили «бракадэл» (бракодел). Во время семейных сходок и совещаний мнение молодого папаши, у которого дочки, не учитывалось, каким бы гениальным оно ни казалось. Каждый просто обязан был постоянно ставить ему на вид:

– А, ти – бракадэл, мальчи! Кагда научишся малшик дэлат – тагда скажиш!

Со сроком давности некоторые представители семьи несколько смягчались. Они вроде как начинали даже заступаться за родственника:

– Ничэго, ничэго, балам! Спэрва – нянька, потом – лялька! Правда? Второй правда малчик сделаеш, правда? Канэчно, так нада! Сперва дэвочка, пуст потом за ребйнком пасмотрыт. (Ничего, ничего, сынок! Сперва нянька, потом лялька! Правда? Второго обязательно мальчика сделаешь, правда? Конечно, ты сделал правильно. Сперва девочка, пусть потом она за ребёнком смотрит!) Если же второе чадо оказывалось мальчиком – его папашу по доброте обычаев всего села «прощали». Все, и сестра, и братья, и зятья, все абсолютно совершенно искренне считали, что рождение мальчика зависит исключительно от «силы» мужчины. То есть, чем он чаще и сильнее оплодотворяет свою жену, тем больше шансов родить мальчика.

Девочки же рождаются у «бракодэлов» и «слабаков». (Бракоделов и слабаков.) Это в семье с глубокими знаниями генетики даже не обсуждалось!

Потом эта девочка всё же росла, убирая, стирая, готовя, присматривая, чтоб знала о семейных заботах не понаслышке, чтоб не было времени забивать голову разными мыслями, чтоб воспитывалась в строгости и «целомудрии». Папины родственники, правда, о существовании этого слова даже не подозревали, и поэтому «это» называлось просто «чэсная» (честная). Образования в виде школьной программы восьмилетки на подаренные тройки обычно хватало для подготовки к продолжению женских обязанностей в новой, мужниной семье. И выходили замуж «чесния дэвышки» лет в тринадцать-четырнадцать. Их даже не успевали из пионеров иногда принять в комсомол. «Интересно, что же всё-таки лучше, – рассуждала Аделаида, когда узнавала, что её очередную двоюродную племянницу „украли замуж“, – лучше замуж или лучше поступить в комсомол?» Слово «замуж» вообще как-то щекотало Аделаиду и будило разные интересные мысли, от которых она краснела. Ей очень хотелось хоть раз поговорить с какой-нибудь из племянниц, чтоб та рассказала ей хоть капельку, как «это бывает»… ну «это»… когда «муж» целуется… Интересно – это приятно? Да… пожалуй, должно быть неплохо… Но племянницы, как только выходили замуж, становились как тётки… вечно чем-то занятыми и очень серьёзными.

Аделаида тогда вообще не знала о законах СССР, в которых говорится, что в брак имеет право вступить лицо, достигшее 18 лет. А всё остальное подходит под статью о педофилии. Но Аделаида бы всё равно не поверила! Если это правда, так что тогда, надо полгорода сажать, что ли?! Какая глупость!

Замужество, как впоследствии поняла Аделаида, вообще было единственной причиной, оправдывающей присутствие «дэвушки» на Земле. Она думала, что это только в папиной деревне. Но, став постарше, поняла – так во всём мире! И мама то же самое говорила. Ей начало становиться стыдно за то, что она – не мальчик! Она подвела папу – это раз! И теперь всю жизнь должна искуплять свою вину – это два!

Для всех девочек с детства собирали «приданое» в виде банных полотенец, пододеяльников и посуды. Всё это складывалось в чемоданы, потому что сундуки кто-то назвал «не модными» и их повыбрасывали. Качество невесты определялось и её родством, и отзывами «нашых сэлэнских» (жителей нашей деревни), и методом осмотра простыни наутро после первой брачной ночи. Наутро мать и замужняя сестра жениха входили к новобрачным в комнату и внимательно осматривали кровать. От детей, в принципе, все эти детали не особенно и скрывались, хоть и вроде как обсуждались шёпотом, потому что «дэвушка» с самого рожденья должна была знать предъявленные к её жизни требования.

Пригодность жениха определялась принадлежностью его к авторитетному клану, желательно из их же деревни, а так же способностью юноши физически работать и ответом на вопрос:

– За сколко рубли калцо для дэвушки? (За сколько рублей кольцо для девушки?) Позже ко всем аналитическим параметрам добавился тест (по отношению к мужчине, конечно, потому что женщине это ни к чему – её место «ражат дэтэй» (рожать детей):

– Дыплом вар? (Диплом есть?)

Наличие диплома не было необходимостью, но в глазах невестовой родни давало будущему зятю бонусы. Сама мысль о дипломе, о высшем образовании затесалась в сознание односельчан как-то незаметно. Просто в деревне открыли школу и пара-тройка учителей, привезённых для преподавания в этой школе, держались гоголями, ели по утрам белый хлеб с молоком и носили настоящие брюки с пуговицами. Деревенских это крайне возбуждало и они все как один в глубине души завидовали сельским учителям и хотели стать на них похожими. «Учитэл» с ударением на последний слог имел в деревне статус, приравненный к статусу современного вора в законе: авторитет, неприступность, строгость мыслей, взглядов; непробиваемое лицо. А так как в деревне жили одни греки, правда, туркоязычные, но «грэки», им всем казалось, что таким образом они становятся похожими на античных философов. Они, скорее всего, считали, что обуваясь в маску «неприступности», они становятся Аристотелями, Демосфенами и Демокритами в одном лице. Как они сами о себе говорили: вся мужская половина деревни «чэрэшур силно» знала историю. Причём ёмким словом «история» определялась исключительно история Древней Эллады – точнее, вся деревня очень тщательно изучила книгу под названием «Легенды и мифы Древней Греции». Они знали – у Зевса было две жены, а Аполлон вожделел всё, что шевелилось, включая крупный рогатый скот, и это определяло для них познание «истории Греции». О полнейшем разврате, царившем в Древней Греции, описанном именно в этих «Легендах и Мифах» деревенские рассуждать не любили, совершенно прощая античным богам все их весёлые «шалости» в виде неукротимого желания к совокуплениям и обжорству, обожали «своих богов» и страшно ими гордились. Они считали себя христианами, иногда крестили детей, но их понятие о Боге было каким-то местечковым и странным. Они называли своих детей именами античных богов – Гера, Дионис, Аполлон и продолжали блюсти средневековые языческие обряды в виде принесения «жертв» – резания баранов, телят и т. д. и мазания кровью убиенного животного того, в честь кого эта «жертва» была принесена. Это мог быть, к примеру, трёхлетний ребёнок, недавно выписанный из больницы. Его родители, воздавая честь «богам», в благодарность приглашали своих родственников на пикничок. «Мужчины» прилюдно отрезали голову у мирно пасшегося до этой минуты парнокопытного, вешали его на дерево за задние ноги и сдирали с него голыми руками шкуру. Это делалось с большой сноровкой – между шкурой и парными боками надо было засовывать кулак и продвигать его ниже и ниже, при этом ржать от удовольствия как лошадь и болтать с советчиками. Там же, под деревьями жарили, пекли, варили в гигантских «гаструлах» (кастрюлях) бывшее пять минут назад живым мясо. Вокруг бегали дети, голодные, совершенно ошалевшие от запахов, и среди них один, с большим кровавым крестом на лбу – центр внимания – виновник торжества.

Их традиции, обычаи, веками не менявшиеся и даже молью не тронутые законы то ли язычества, то ли какой другой веры, но почему-то привязанной к христианской церкви – самые нужные и прекрасные! Всё же остальное – уродливо, нехорошо и растлевающе. Папа окончил два разных педагогических института и два разных факультета, надеясь при полном параде вернуться в родное село, чтоб тоже публично кушать по утрам белый хлеб и на приветствие односельчан гордо кивать в ответ с высоты своего величия. Однако жизнь повернулась иначе: как-то раз, когда папа вместе с другими сельчанами спустился в «Балшой Город» менять табак и картошку на поношенные штаны, он встретил городскую «тэвучку» (девушку), которая произвела на него неизгладимое впечатление своей уверенностью, манерой «держаться», интеллектом и образованностью. Она не боялась переходить дорогу, по которой туда-сюда ездили огромные железные машины, знала название всех одинаковых улиц Большого Города, с некоторыми людьми здоровалась и чувствовала себя совершенно свободно. Она тоже, казалось, обрадовалась этому знакомству, потому что у папы были широкие плечи и узкая талия. Тогда папа решил больше в родное село не возвращаться и быть городским. Он женился на маме и за мощность характера, которым сам явно не обладал, стал боготворить её не меньше, чем его «селенские» (односельчане) всю историю Древней Греции и двенадцать богов в придачу. Мама с папой поселились в Большом Городе. Мама, взяв на себя роль «жертвенного агнца», решила сделать вид, что приняла решение положить всю свою жизнь без остатка на «духовный рост» и «облагораживание» мужа с внешностью бога Аполлона, бывшего жителя села, до которого «эдеш, эдеш» (едешь, едешь)…

В их дом в городе, когда Аделаида была маленькой, несколько раз приезжали какие-то родственники из деревни. В непривычной обстановке они хмурились ещё больше, были одеты во всё чёрное и очень громко разговаривали почему-то на турецком. А когда не разговаривали, на их угрюмых лицах блуждало агрессивно-настороженное выражение. Родственники словно находились в постоянном ожидании посягательств на их честь как минимум мамонта, забывшего вымереть вместе с остальными. Чтоб не опозорить память о доблестных героях Древней Эллады, родственники всегда были готовы дать сексуально озабоченному мамонту отпор! Они выставляли грудь вперёд и постоянно вертели головой, оглядываясь по сторонам. При этом в их глазах пластом застывшей лавы лежал вопрос:

– А, што будэт што?

В переводе на советский русский язык это значило:

Нам нет преград

Ни в море, ни на суше!

Племянники папы как-то всё-таки его стеснялись и уважали за неимоверную физическую силу. Хоть они по возрасту и были с папой почти ровесниками, но «бракадэл» в лицо его не называл никто. Это было уже младшее поколение «нашых селенских», к тому же понемногу перебиравшихся в город. «Бракодэлам» не называли, но и никакой радости по случаю принадлежности Аделаиды к их фамилии тоже не испытывали. В свои редкие посещения дяди, неизменно хвалили Сёму:

– Малшик нам очэн панравился! Черушур! (Мальчик нам очень понравился. Чересчур!)

Аделаида стояла в дверях, провожая их взглядом.

«Почему они делают вид, что меня вообще не замечают? – думала она. – Почему со мной никто так и не заговорил? Я же могу столько интересного рассказать! Почему понравился только „малшик“? От того, что я „дэвучка“ – я не человек?! Или они меня не видят, потому что я… ну… как это сказать… не то, чтобы очень толстая и страшная, а… ну, у меня нет шеи? Ну и что? Я же обязательно потом похудею! Меня, как и всех, тоже потом замуж возьмут! Или они думают, что не возьмут потому, что я толстая, а другие будут считать, что не взяли, потому что я тоже „шансонэтка“?! Или разве со мной совсем неинтересно? Но родственники совсем меня не знают!» А если не знаешь – как можно сказать: нравится тебе человек или нет? Почему они всегда говорят не «сын» и не «Семён», а «малшик»? Они и про своих детей так говорят:

– Мена тва малшик эст! (У меня есть два мальчика.)

Не «два сына», а именно «тва малшик».

Как-то странно всё это… странно, непонятно и… очень некрасиво…

А в русском учебнике истории, там, где про революцию и парад на Красной площади, на картинках видно, как идут папа, мама, дочка с косичками и сыночек маленький. И кажется, они не стесняются, что у дочки, которая почти Аделаидина ровесница, коротенькая юбка, и они, кажется, не стесняются, что она вообще девочка и лезет вперёд!

– Пап, бабушка работала, дед курил «папрос», а что вы делали? Дети, я имею в виду.

– Ну, дадя Ёрго жэнился когда ми с Янисом бил малэнки и ушол аделна. Ми работали в колхозе. Касит траву начинали когда солнце пачти вишло и канчали ночу. Мнэ дажэ медал дали «За доблесны труд». Мнэ тринацать лэт било, преставляэш?! Я тринацат лэт работал, а тин э можеш «пяторки» палучит! Тин э забила? Скоро вторник, я апяг в школу приду! Тагда сматри! (Дядя Ёрго женился, когда мы с Янисом были маленькие, и ушёл жить отдельно. Мы работали в колхозе. Косить траву начинали, когда солнце почти вышло, и заканчивали ночью. Мне даже медаль дали «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны». Мне тогда тринадцать лет было, представляешь? Я в тринадцать лет уже работал, а ты не можешь «пятёрки» получать!)

– Дядя Янис с тобой работал?

– Канэшна! Знаэш, как работали? Отстават от взрослих нелзя, потому что задние подходят и если апоздаешь – каса по ногам даст. (Конечно! Знаешь как работали? Отставать от взрослых было нельзя, потому что задние нагоняли, и если опаздываешь, могли полоснуть косой по ногам.)

– А когда свободное время было, что делали?

– У нас аткуда свабодни время била?!. Сперва сажали, сеяли, потом прополка дэлали, паливали, выращивали. Картошку чистили от каларадски жук, пшеницу саранча кушала. Потом уже сабирали, насили пшеницу мешками в город, на хлэб мэняли.

– Ходили пешком?! Это же так далеко!

– Зачэм далеко?! Утром видэш, вэчэр уже там. Заготавливали корм для каров на зиму. Адын раз карова родыл болнова тиелонка. Мне его жалко бил оставлят – там холодно било. Я на руках ночу стал принасит эво дамой и спатс ним. Утром апят относил. Потом тэлёнок уже вирос, поправился, а я эво ешо насил на руках туда-суда…

– Ты был таким сильным?!

Э-э-х! Что сказат… Один раз к нам в дэрэвню приэхал цирк, и сказал, что будэт виступать силач. Вишал мущина в полосатам купалнике и стал гири брасат. Ми всэ как начали свистэт! Патом пабэжали, принэсли с улицы один длинни-длинни рэлс. Я палажил этотрэлс на плэчо и полдэрэвни павесилса с адной стараны, полдэрэвни – другой. Я стаял посэрэдинэ и этот рэлс сагнулся!

– Правда?!

– Хочэш спраси у каво хочэш! Вот када придут нашы, спраси – они тэбэ раскажут!

– Как я спрошу, если они со мной не разговаривают?!

– Пачэму нэ разгавариваут? Нэ гавари глупасти!

Чем приставать с расспросами к родственникам, которые её в упор не видят, Аделаида предпочитает соглашаться со всем сказанным папой:

– Верю, верю, чего мне спрашивать… А ещё что делали?

– Эщо поливали табак. У нас била землиа, и мая мама сажал табак.

– Зачем он ей?!

– Нэ эму, папе! Он курыл.

– Столько курил?!

– Ну, вабще многа курил. Мы втраём – я, Янис и наша мама спэрва сажали табак, патом насили воду вёдрами из рэки паливали, патом сабирали эво, раскладивали, сушили, переварачивали листя, патом нарэзали, потом…

– Потом дед курил, да?

– Да. Он дажэ ночу вставал курил.

– Так чего он сам воду не носил?!

– Он балной бил.

– Чем?! И если он был таким больным, что не работал, то разве больным можно столько курить?! Может, он от табака заболел?! Чем больной?

– Нэ знаю… Нэ сказал… Токо сидэл и курил. Человэк если не балной сгоко на адном местэ сидэт нэ можэт. Он ходит должэн, работат, чем-нибудь интэрэсаваца…

– Но больной и курить по ночам не может! Или лечить его надо было, в больницу везти, что ли…

– Мой атэц никада в жизни к врачам нэ хадыл! Даже к фелшерице! И матэри не разрешал. Мая мама всех нас радил дома! Соседки пришли, памагли. Что плахова? Мы – дэти все здоровыэ и нармалныэ! Зачэм аца в балницу атнэсти надо било? Он никаму не мэшал! Просто сидэл челавек и курил. Всё!

– Так бабушка почти одна всё время работала и вас вырастила?! И ещё за ним смотрела!

– Эээ! А кто должэн за дэтми сматрэт?! Женщина далжна! Зачэм тагда женилса? Здаровая, рабатащая – и сматрэла! Что ошо далжна била дэлат? Ти уроки сдэлала? – Аделаида только что было удивилась, что папа разговаривает с ней уже в течение десяти минут и только разочек вспомнил про «вторник», который «скоро». – Сматри: сейчас сидышь, разние глупасти балтаешь, а завтра «четвёрку» палучиш и ты знаэшь, что патом будэт!

Аделаида знала, и доподлинно…

Только было страшно обидно, что она никогда не могла поговорить с папой нормально и столько, сколько ей надо. Ей хотелось так многое спросить, так о многом узнать, что-то пообсуждать, о чём-то, может, даже поспорить. Но когда ему что-то не нравилось, или он просто считал, что слишком много времени уделил беседам с Аделаидой, папа неизменно вспоминал про возможную «четвёрку» и строго говорил:

– Кисли разгавор нэ завады! Иди эшо уроки пасмотри! Пасматри в школе што творица!

Так и разбивались все попытки познания семейных историй об запрет на «потэру времэни» и «глупасты», то есть «кисли разгавори». Это объяснялось родительской строгостью и серьёзным отношением к школьному учебному процессу…

Глава 5

И всё-таки с папой нередко было здорово!

Иногда мама бывала в неплохом настроении, и её одолевали светлые воспоминания. Она рассказывала, как Аделаида грудным ребёнком переводилась на манную кашу, то есть, как ей начинали давать прикорм. Аделаида, оказывается, не понимала, почему поток пищи во рту не постоянен, как в сиське, – сосешь – течёт, сосёшь – течёт, и, не дожидаясь следующей ложки, начинала «орать».

– Тогда мы с папой взяли две ложки, – смеялась мама, – и стали кормить тебя в две руки: ложка в рот, а вторая уже наготове! И сиську ты сосала до одурения! Уже засыпаешь, а всё не отпускаешь! Или сколько раз я купалась, а ты просыпалась и начинала плакать…

– Да! – вступал в беседу папа, – и мама милная, милная, нэмного витирала и бежала тэбе кармит! А что дэлат?! галодни ребёнок, плакала! (Да! И мама мыльная, мыльная, немного обтиралась и бежала тебя кормить. А что делать?!)

– Мам! – Аделаида вместо того, чтоб умиляться, как последняя дура, не понимала. – Мам, а во дворе все женщины детям дают пустышку, чтоб они засыпали! Чего мне её не давали, чтоб я тебя столько не мучила?

– Да! Ещё этого не хватало, чтоб ты резину сосала! И не брала ты её! Пару раз я попробовала, а ты тьфу! И летела эта пустышка на пол. Вот купаюсь я, да, а тебе вдруг приспичило! Вот приспичило! Орёшь, как ненормальная. Ия… – мамин голос то срывался, то становился таким несчастным, таким жалостливым, что хотелось заплакать, – и я мыльная-мыльная выхожу из ванны, бегу к тебе, только чтоб тебе угодить! Ещё у тебя была привычка просыпаться в шесть часов утра и плакать, – продолжала вспоминать мама, – папа каждый день тебя тихонько, чтоб я не проснулась, одевал и возил погулять в парк. Особенно хорошо было зимой, – ёжилась от удовольствия мама, – он довозил тебя до озера, а ещё темно, снег лежит везде. Ты пьянела от свежего воздуха и снова засыпала… и спала… и спала… интересно… – мама словно рисовала себе умилительную картину, как её муж с детской коляской один во всём парке бредёт к заснеженному озеру, где чистый воздух, а там темно… интересно… Потом он вывозит коляску на середину озера: – …и ты спала там себе на льду ещё часа два… Не в затхлом помещении, а на свежем зимнем воздухе! Кислородом дышала! Я ведь не стала, как другие, сидеть дома, когда родила, а через три месяца уже вышла на работу.

– Мам, – Аделаида задавала вопросы один тупее и наглее другого, – а зачем ты стала работать? Тебя бы выгнали с работы за пропуски?

– Не выгнали бы, ну… Какое тебе дело, я не знаю?! Я к тому говорю, что всю жизнь свою на тебя с Сёмочкой положила и всю жизнь работала! Нашла тебе няньку и опять поплелась на работу!

– Мам! – Аделаида не унималась. – Что папа всё это время делал посередине замёрзшего озера? Там ведь стульчиков нет!

– Ну-у-у, стоял, наверное. Откуда я знаю, что он там делал?! Я что, подсматривала за ним?! Твой сон охранял! Чтоб спалось тебе спокойно на свежем воздухе! Для тебя же человек старался! Чтоб ты с утра свежим воздухом подышала! Чтоб ты здоровая росла… Любили тебя, всё для тебя делали…

– Да-а-а! – папа не мог сдерживаться от распирающих его чувств. – Мама знаэш как за табой сматрэла?! Так ни адна женщина в мире нэ сматрэла! Она никагда твои падгузники и пелионки не сабирала. Толко ты паписаиш – раз-раз, настирала, патом виварку бросила, пакипятила, павесила! Патом другую пелёнку: паписала – пастирала – пакипятила – павесила! Вот как дэлала!

Аделаида сопит. Ей кажется, что таким образом мама просто создавала сама себе ненужную работу, чтоб немного помучиться и пострадать. Мама любит страдать, потом любит себя жалеть, и хочет, чтоб весь мир присоединился к этому нежному чувству. Аделаида грызёт губы, сдерживается, чтоб снова не брякнуть что-нибудь по поводу целесообразности стирки пелёнок по одной. Но если бы мама делала, как все, тогда бы как она была самой лучшей и самой измученной? И по чьей вине? Как мама говорит: «Львиная доля моей болезни – на тебе, Аделаида! Ты из меня сделала не человека, а комок нервов! Потому что ты – чудовище!». Бедная мамочка! Конечно, заболеешь, если по одной пелёнке крутить в стиральной машине и в выварке!

И всё же Аделаида снова не выдерживает:

– Мам! А ты что делала, пока папа ходил по парку?

– Как что?! Спала! Имела я право отдохнуть?! Потом вставала, ставила чай, готовила завтрак к папиному приходу…

– Это хлеб с маслом? – Аделаида никогда не видела дома другого завтрака, кроме хлеба с маслом. – Мам, а Кощейкин папа ведь не возил её в коляске по тёмному парку в шесть утра. И Мананкин. Ничей не возил, правда?

– Конечно, нет! Они как напивались пива с вечера, так и спали всю ночь! Вон какие брюха у них у всех, не видишь?! Так, как твои родители за тобой смотрели и заботились, я не знаю, во всём мире найдётся ли кто-нибудь ещё! Всю жизнь тебе отдавали! Всю душу! Только разве ты это оцениваешь? Разве ты что-то в жизни вообще понимаешь?! Ты потребитель! Ты привыкла только брать, брать и брать! И даже не задумываешься, откуда это берётся!

– Но ведь весь мир не заболел от того, что их в шесть часов утра в коляске по снегу не катали! И раз Кощейку не возили по парку в темноте, разве они её не любят?

– Наглая ты, Аделаида! Ох, какая наглая! Я тебе слово, ты мне десять! Я тебе слово, ты мне десять! Я тебе объясняю, рассказываю, как тебя любят, ты глупости какие-то говоришь! Вот ты и есть – свинья неблагодарная! Ну, ты и сравнила! Поставила меня рядом с дворничихой! Ну, спасибо тебе, ничего не скажешь! Я ей рассказываю, как за ней ухаживали, носились! Вместо того чтоб сказать: «Ах! Какие у меня замечательные родители! Они жизнь на меня положили! Спасибо вам, дорогие мама и папа! Я вас так люблю!» – она демагогию разводит! Тьфу на тебя! Дрянь такая! Правильно говорят: чем меньше родители любят своих детей, чем меньше им внимания уделяют, тем дети их больше уважают! Ну, вот Мананкины родители! Паша неграмотная целый день во дворе сидит, а Уча постоянно пьяный! И оба ребёнка их обожают! И спрашивается, за что?! Ведь не за что! Что эти родители для своих детей сделали? Ровным счётом ни-че-го!

Так мама могла говорить до бесконечности.

Папа обычно длительных бесед не водил. У него всё больше сводилось к мануальным навыкам… Дома его можно было видеть редко, так как он работал в две смены, тренером в спортзале, а после восьми ещё в вечерней школе. Если не было дождя или снега, всё оставшееся время он то что-то сажал, то делал скамейки перед крыльцом, то сапожничал. Он почти не смотрел телевизор и никогда не читал. Суббота со второй половины дня и целое воскресенье обычно посвящались «детям».

Утром Аделаида с Сёмкой просыпались в состоянии неземного блаженства. Не открывая глаз, Аделаида чувствовала, что на улице хорошая погода, знала, что в окно видна крыша беседки с чистыми, как умытыми, виноградными листьями и просвечивающее в её дырочки небо с яркими кусками похожих на ванильное мороженое облаков. Было всё это замечательно, потому что воскресенье – выходной, потому что светит солнце и отражается в трельяже радугой, и потому что… просто потому!

Они с Сёмкой, когда были маленькими, наперегонки бежали в родительскую спальню и залезали к папе и маме в постель. Аделаида пока добегала, за десять метров успевала остыть совершенно.

– Слушай, какая ты ледяная! – смеялась мама, отодвигая от неё свои ноги. – У меня от тебя нос заложило!

– Ура! – участвовал в их возне папа. – Сэвоня вихадной! Давайтэ составим плян! (Ура! Сегодня выходной! Давайте составим план!)

«Плян» Аделаиде виделся листом закрученного ватмана с красной ленточкой по экватору. По типу пиратских карт. Только поновее и побольше.

«Плян» составляли они втроём, визжа и перекрикивая друг друга. Мама в это время, приняв строгое выражение лица, молчала. В такие минуты о её присутствии, казалось, даже забывали, иногда, правда, говорили: «Нет, мама туда не пойдёт!» или «Мама же это не любит!».

Всё! – мамино терпение заканчивалось. Она дала им несколько минут полной воли, но всему есть предел. – Сколько можно с утра орать?! Я сказала: «Всё!», – командовала мама. – Хватит валяться! Надо вставать! Куча дел у каждого!

Они вставали.

До завтрака обычно относительно всё шло «по пляну»: умывание, ненавистное накрывание на стол и так далее. Что происходило во время завтрака, из-за чего у мамы начинало окончательно портиться настроение, что её раздражало, как подкрадывался «приступ» (так она ласково называла своё состояние), никто никогда не мог понять. Командой для отсчёта времени, отведённого на мамин «приступ болезни», являлось её заявление:

Утро на-а-а-чалось!!!

В результате чего мама издавала этот клич, возвещавщий о том, что утро действительно «на-а-ачалось!!!», – Аделаида впоследствии никогда не могла припомнить. Единственное, что осталось в памяти, – огромный, орущий мамин рот, слова, бьющие по ушам, но которые она даже не понимает, разбросанные столовые приборы, пролитый чай и мамины, топающие ноги… «Пляну» же, созданному всего час назад в кровати, рождённому в перебивании друг друга, в захлёбывании и визге счастья ясным воскресным утром, так никогда не суждено было сбыться. Каждый раз после завтрака они с Сёмой тихо, как тараканы, расползались делать уроки. Во второй половине дня на фоне полнейшей тишины, мама вдруг брезгливо бросала:

Василий! Пойдите немного погуляйте по парку, а то они сегодня совсем на воздухе не были. Так они оба совсем отупеют от неподвижности!

И папа, никогда не торгуясь, шёл с ними всё в тот же парк, где всего несколько лет назад по ночным аллеям ходил с коляской, потому что идти в принципе больше было некуда.

У папы в кармане всегда был маленький перочинный ножик с тремя лезвиями, вилкой и открывалкой. На облицовке ножика с обеих сторон на фоне зелёной пластмассы стоял во весь рост бронзовый Максим Горький. Он сделал для ножичка настоящий «чохол» из чёрной кожи. Папа им гордился и очень любил. По дороге папа срезал камышинку и делал из неё две свистульки – для Аделаиды и для Сёмы. Рубил огромную, выше них страшную колючку с сиреневыми пушистыми цветами, полными жучков, чистил листья, снимал что-то вроде шкурки, и у него в руках появлялась зелёная, похожая на макаронину, хрустящая, вкуснющая трубочка! Ели они ещё какие-то листья, невзрачные ягоды, жевали странного вида стебли, и это было совершенно бесподобно! Снова как в сказке.

В самом парке у них были любимые места.

Аделаида обожала «комнату смеха». Это были такие кривые выпуклые и вогнутые зеркала, где все отражались страшными, и якобы это было смешно. Но как раз именно в этом и был весь фокус, который так восхищал Аделаиду! В обычном большом школьном зеркале отражаться на фоне своих одноклассников было ужасно! Худющие девчонки были таким лёгкими в своих коротких юбчонках с торчащими из-под них костлявыми, как у кузнечиков, ногах с коленками, похожими на узелки. И на их фоне занимающая три места Аделаида с круглым лицом и двойным подбородком. Казалось, если её положить на бок, то разницы никто и не заметит! Ну, разве что по белым носкам, которые станут параллельными земле. Зато в полутёмной комнате парка с изогнутыми зеркалами все были равны! И Мананка, и Бекаури, и Олька, и Лежа, и Ирка, и все, все, все! В этих прекрасных зеркалах у всех головы были на боку, а тело в стороне! И все были худыми и длинными или толстыми и короткими. И Аделаида от них совсем не отличалась!

Аделаида была хитрой и знала ещё один способ становиться как все! Когда она гуляла во дворе и была совершенно одна, а солнце садилось, то надо было встать прямо спиной к солнцу, тогда от неё падала очень худая тень с длинными ногами, и это было восхитительно! Аделаида спиной к солнцу становилась и так, и эдак, и нигде не торчал живот, а бёдра были узкими и покатыми. Только очень жаль, что она не могла обвести эту свою такую прекрасную тень мелом, чтоб полюбоваться ещё и завтра.

Ещё Аделаида любила с папой бывать в парке под старым, огромным дубом. Это место они втроём с папой так и называли «под нашим дубом». Старому, корявому великану явно нравилось их присутствие. В его древесине от долгой, тяжёлой жизни, от многочисленных дождей и снегов, выпавших на его долю, образовалось огромное дупло. Оно всегда было сырым и таинственным. От этого дуб становился ещё более прекрасным. Под ним весной цвели фиалки, и казалось, что это зелёно-сиреневый кусочек радуги просто отвалился и упал к дубу на землю. Аделаида часто в мыслях рисовала «златую цепь». Толстые, массивные звенья блестели и переливались на солнце. А кот учёный просто залез в дупло, но скоро уже вылезет. Аделаида с Сёмой однажды очень удивились, когда папа сказал, что дуб стоял здесь, не только когда их ещё не было, но не было даже папы с мамой!

– А может, деда был? – осторожно поинтересовалась Аделаида у отца.

– Кисли разгавор нэ начинай! (Кислый разговор не начинай!) – папа вдруг резко оборвал её, не желая говорить, о чём не желал.

Весной, когда фиалки цвели, они всегда из дома приносили нитки и набирали для мамы толстенькие, короткие букетики. Как они пахли! Какими они были красивыми – эти маленькие лилово-салатовые, нежные букетики, перевязанные ниточкой за слабые стебли. А осенью втроём набивали полные карманы желудей. И со шляпками, и без шляпок! Таких жёлтеньких, гладеньких, замечательно красивых! Если хорошо поискать, то можно найти ещё и кусочек шершавой коричневой коры, соскоблить с камня тряпочку ласкового, как зелёный бархат, мха, который, оказывается, называется «кукушкины слёзы». Счастливая, разрумяненная Аделаида приносила все эти богатства домой и прятала в тайник. Тайником была заваленная книгами тумбочка при письменном столе. Она сделала из книг что-то вроде ниши. Туда вполне помещались коробочка из-под печенья с оставшимися от её с Кощейкой пошивочных дел маленькими разноцветными лоскутами и сухими осенними листьями. Потом, когда никто не видел, Аделаида извлекала из тайника пахнущую лесом красоту и делала человечков с ручками и ножками из спичек. Она их сажала и ставила на эту самую кору, обкладывала мхом и не могла налюбоваться. Только было очень жаль, что у неё нет «деревянного» клея, а «бумажный» ничего не клеит. Правда, однажды, когда она пошла на музыку, то взяла с собой пустой спичечный коробок. Она знала, что там, около Дворца Металлургов один дядька всегда клеит афиши. Так вот, у него этого клея огромное ведро. Он макает туда половую щётку, мажет ею старую афишу и приклеивает новую. Аделаида подумала, что если очень попросить, то, может быть, дядька даст ей немного этого похожего на крем клея в спичечную коробочку. Она однажды ослушалась маму и, пересилив страх перед чужими, сама подошла к незнакомому дядьке и попросила у него клея. Дядька очень удивился, но наложит ей клея полный спичечный коробок. Но этот клей был похож на варёные макароны и тоже ничего не клеил. Тогда она попробовала склеить пустую катушку от ниток, и тоже не взялось. Пришлось делать человечков с пластилином. Получилось неплохо, но совсем не то, как она бы хотела. Всё равно Аделаида их любила. Она им давала имена, прозвища. У них был свой характер, своя жизнь. Ей казалось, что они живые, только притворяются, что спят. Зато ночью, когда никто их не видит, желудёвые человечки оживают и ходят по квартире. Аделаида так боялась, что мама ночью встанет, а они не успеют разбежаться и мама на них наступит! Аделаида, когда была совсем маленькая, несколько раз даже оставляла желудёвым человечкам конфеты из личных запасов. Утром она первым делом проверяла, на месте ли её угощение. И, как всегда, оно снова и снова оставалось на месте.

– Может, они просто не любят карамельки? – успокаивала она себя. – Чем же тогда их кормить?

Но все эксперименты с кулинарными изысканиями закончились очень внезапным скандалом. Произошло это именно в день, когда мама решила убрать книжные полки и перебрать книги в письменном столе, где «лишний раз и убедилась», что её дочь – «полная дебилка», «скрывающая от родной матери свою страсть к занятиям разной ерундой». Хотя, видно, и понимающая, что «делает плохо, делает то, за что обязательно получит, потому и спрятала от родной матери!», а всё потому, что «дура» и вместо уроков «ковыряется в дерьме!».

– Уже одиннадцать лет, а ума ни на грош! – плюнула в её сторону мама. – Я вижу, все мои попытки сделать из тебя человека – кошке под хвост! Ты не понимаешь, что сама себя обкрадываешь?! Что за жизнь ты сама себе уготовила?! Ты катишься по наклонной плоскости! Тебя надо спасать! Ты – ненормальная! – и закончив ставшим обычным: – Чтоб ты околела побыстрей, Аделаида! Что ты со мной делаешь?! – мама легла в гостиной на диван и стала громко стонать.

– Что стоишь?! – бросила она молча ёрзающему рядом мужу. – Выброси сейчас же этот хлам! А я-то думаю – что так воняет в её комнате? Чем это так воняет? Оказывается – в письменном столе всё гниёт! Выброси эту гниль, убери с пола книги обратно в стол и брось на меня пальто! На вешалке пальто сними и брось на меня, сказала! Что я плохого сделала? Квартиру, в которой вы живёте, хотела прибрать! Вы же без меня коростой покроетесь и задохнётесь! Так нет! Не дали мне! Только начала, только начала – раз! И как по голове мне кирпичом ударили – эту коробку нашла! Не видишь – не доведёт родную мать до приступа – сдохнет! Холодно мне! Меня знобит!

У Аделаиды в семье почему-то, если кто-то в послеобеденный отдых укладывался полежать на диван, на него «бросали» именно пальто. Аделаида потом долго считала, что, когда хочешь отдохнуть днём, то надо накрываться пальто, шубой, плащом, жакетом. А одеялом накрываются только ночью. Жакет был маленький, его то не хватало на ноги, то на спину. Всё равно было холодно. Но залезть днём под настоящее одеяло или накрыться по-настоящему пледом Аделаида никогда бы просто не додумалась!

– Вот апиат маму разнэрвиравала! – папа подбирал с пола книги и совал их на полки. – Иды сэйчас же извинис! Извинис, я тэбэ сказал!

Аделаида бросилась извиняться, в глубине души надеясь, что маме уже «плохо» и сейчас всё закончится. Однако время было упущено, папа долго выбрасывал коробку, а Аделаида сама почему-то извиняться не сообразила: мама уже была как надо «разнервированная» и требовала продолжения банкета!

Дальше пошло по давно разработанному и отрепетированному сценарию:

– Сама знаэш, – выразительно продолжал папа, роняя книги и подбирая их снова, – теряэш время, уроки харашо нэ дэлаэшь, получаэшь «читире» и маму нэрвируэшь! Ты ево так убиваэш! Зачэм долго мучаэш? Вазми палку, одын раз па голове бэй, кончай! (Сама знаешь: теряешь время, уроки хорошо не делаешь, получаешь «четвёрки» и маму нервируешь. Ты её так убиваешь! Зачем долго мучаешь? Возьми палку, один раз ударь по голове и заканчивай.)

Аделаида, в тоске кусая губы, представляла себе огромную, суковатую дубину, как у неандертальца на картинке в учебнике по Истории Древнего Мира – толстую и с облезшей корой. Она рисовала себе, как тихо-тихо, вся в звериных шкурах, выползает из кустов и, размахнувшись с плеча, бьёт этой самой дубиной маму по голове. Брызжет алая кровь, заливает маме глаза, мама падает, у неё, как всегда, пропадает «дыхание», глаза её закатываются, видны одни белки, и мама громким шёпотом цедит:

– Чтоб ты сдохла, Аделаида!

Представляя себя, сидящую в кустах в звериных шкурах, ей становилось то безумно смешно, то безумно страшно… Папа, видимо, чувствовал, что ей страшно и поэтому палка была его самым любимым видом оружия в беседах. Он никогда не говорил про нож, про пистолет. Он советовал именно так расправиться с мамой раза два в неделю, как минимум.

– Нанам-джан! Водички тэбэ принэсу? – вился он около дивана с лежащей под пальто мамой. И казалось – это вовсе не тот человек, который совсем недавно собирал с ними цветы и угощал её с Сёмой какими-то сладкими стеблями, добывая их для неё с Сёмкой голыми руками из колючих зарослей. Это был кто-то другой, чужой, незнакомый и не видящий ничего на свете, кроме этого серого пальто с бессильно выпластанной из-под него слабой рукой с голубыми венами. Этот человек и не слышал больше ничего, кроме громких стонов своей жены. Если б даже снова началась Гражданская война, он бы от дивана не отошёл.

– Ничего не хочу! – слабым голосом, в промежутках между стонами, шептала мама, не открывая глаз. Она громко сглатывала слюну, дёргая всей шеей и головой:

– Ах! Как мне плохо! Дыхание совсем ушло! Аа-ах! Чтоб ты сдохла, Аделаида!

Аделаиде было неимоверно грустно и стыдно, что она снова испортила родителям выходной, и «плян» в очередной раз не реализовался именно из-за неё. Она хотела хоть как-то замять свою вину, поэтому шла в детскую комнату и садилась за письменный стол.

Аделаида! – доносился из гостиной слабый, как шорох, мамин голос. – Аделаида! – голос на глазах крепчал. – Что? Делаешь вид, что уроки повторяешь? Мне уже скоро будет всё равно – сделала – не сделала. Всё равно я сейчас умру! Ты слышишь меня, сволочь?! Я же с гобой разговариваю! Я так и сдохну с голода, и никто не поинтересуется, надо ли мне что-нибудь! Никому я не нужна в этом доме!

Папа подскакивал и бежал на кухню.

Аделаида неслась в гостиную:

– Мамочка! Тебе что-нибудь нужно?

– Сдохла твоя «мамочка»! Нет у тебя больше «мамочки»! Поставь чай, говно собачье! Имею право в собственном доме стакан чаю выпить?!

– Папа уже поставил!

– Аа-а-! Ах! Сердце как колет! Скажи ему… Эй, дура, тебе говорю! Скажи ему, пусть заварки побольше нальёт!

Через минуту Аделаида несла чашку свежезаваренного дымящегося чая на блюдечке.

– Это что?! – мама приподнималась, но тут же в изнеможении снова откидывалась на подушки. – Что это, я тебя спрашиваю?!

– Чай!

– Мне надо лекарство выпить, а ты мне пустую водичку принесла! Родной матери пустую водичку?!

– А что принести?

Хоть хлебушка кусочек принеси! Хлебушек ты можешь принести?! Горбушечку… Для родной матери кусок хлеба пожалела! Ах! Я всё поняла! Я – король Лир! Да! Шекспировский король Лир! Несчастный: он своим дочерям всё, всю свою жизнь отдал, всё своё состояние! А они его из дома выгнали! Из родного дома! Кусок хлеба пожалели!

У Аделаиды от жалости к королю Лиру сжималось сердце! Она, если б встретила его на улице – обязательно бы привела домой. А может, она его на улице видела? Может это был тот нищий седой старик с перчаткой без пальца, который стоял с протянутой рукой на каменных лестницах, ведущих в цирк в Большом Городе? Да! Это был он! Только Аделаида тогда ничего не слышала про короля Лира и поэтому не узнала его! Как же его дочери могли выгнать его из дому? И что мама такое говорит про хлеб, который Аделаида для неё жалеет?! Сказала бы сразу – хочу чай с хлебом. При чём тут «жалеешь для родной матери»?! И она снова неслась на кухню…

Ты ненормальная? – голос мамы теперь становился невообразимо спокоен. Как если б мама рассказывала про мытьё стёкол. Как затишье перед бурей, или как уходит вода перед тем, как залить цунами всё живое. – Маленький кусочек сыра не могла на хлебушек положить? Маленький… вот такой… Я же ничего не прошу у тебя… Мне же ничего от тебя не надо… – мама начинала издавать звуки, похожие на всхлипы. – Кусочек хлебушка с сыром у тебя попросила! Родной матери отказать, а-а-а! Э-э-эх, ты… Сволочь ты неблагодарная, вот ты кто! Эгоистка, выросшая на всём готовом! Пальца о палец не ударившая в жизни! Разве я о такой дочери мечтала?!

И мама начинала громко, очень громко в голос плакать, опрокидывала чай, и он, моментально пропитав пальто и диванную накидку, капал на пол…

Мамочка! – Сёма, видимо, только что заподозрив что-то неладное, прибегал из соседней комнаты. Он присаживался к маме и, когда она изредка открывала глаза, старался поймать её взгляд. Он пытливо всматривался маме в лицо и начинал хлопать мокрыми ресницами:

Мамочка! У тебя из-под пальто ножки высовываются! Тебе, наверное, прохладно? Давай поправлю! Мамулечка, тебе сильно плохо? Какой сыр принести? Тот, что на тарелочке? – и Сёма, принципиально не оборачиваясь в сторону сестры, опять испортившей «плян» до конца дня, упиваясь собственной значимостью, шествовал на кухню.

Да-а-а… принеси, мой хороший! Принеси, мой сыночка… – мама, охваченная негой, снова прикрыла веки… Иди сюда, поверни это проклятое пальто. Видишь, сволочь что сделала, теперь в этом место пятно останется. Единственное пальто у меня было, и теперь всё… всё теперь… мне даже одеть нечего… Ох, сыночка, сыночка… давай я немного подвинусь, а ты ложись ко мне в ноги… Полежи со мной. Может, мне лучше станет.

Воскресенье заканчивалось.

В понедельник вызывали участкового врача с бригадой, и она, сняв маме очередную кардиограмму, открывала ей безбрежный больничный лист, «бюллетень», как называла его мама. На работу мама выходила недели через две, три. К этому все привыкли. И директор школы, и коллеги, и участковый. Никто и никогда не приходил маму навещать. Даже заменяющая её периодически мама Пашеньки Середы. Она могла, проходя мимо, постучать в окно её спальни, спросить как здоровье и с плохо скрываемой радостью от ответа «Ох! Аннушка! Очень плохо!» бежать дальше на работу – заменять маму и получать дополнительные деньги за замену…

Папа очень жалел маму, когда она болела. Он любил с гордостью повторять:

– Мама у нас бална-а-ая!

Но сам болеть не любил совсем. Если вдруг он проговаривался, что у него «галава сэчас лопнэца» (голова сейчас лопнет) и Аделаида предлагала принести ему анальгин, папа всегда презрительно произносил одну и ту же фразу:

– Нэ хачу привикат к лэкарствам! (Не хочу привыкать к лекарствам.)

Когда бы он успел привыкнуть? Ему ж только предлагали выпить таблетку, чтоб не болела голова. Зато мама пила горстями и на виду у всех. Папа перед ней за это преклонялся.

Кроме уроков в школе, папа в спорткомплексе вёл группу гимнасток. Иногда по воскресеньям проводились соревнования, и папа брал их с Семёном собой. Мама всегда оставалась дома. Она такие мероприятия не уважала и никогда не посещала. Ей было неинтересно. «Вот если б меня пригласили в филармонию… – говорили она, поведя плечиком. – Кого я в том спортзале не видела?! И воняет там невыносимо! Василий! Там что, действительно не проветривают никогда? Такой спёртый воздух! Фуф!»

Зато Аделаида обожала запах пота в спортзалах, возбуждённый гул, стоящий в них перед соревнованиями. Все знали друг друга по именам, друг с другом здоровались, перекрикивались чуть ли не через весь зал, и создавалось иллюзия одной большой и дружной семьи. Она обожала ощущение праздника Здоровья и Силы, которым, казалось, были насквозь пропитаны спортивные снаряды, маты, да и сами высоченные потолки с облупленными стенами. Она блаженно растворялась в этом ощущении полной свободы и раскрепощения, которые витали в серо-коричневом невзрачном здании. Это был другой мир, другая планета. Именно там Аделаида впервые увидела и на всю жизнь запомнила стройных, красивых гимнасток с лентами, обручем, в обтягивающих чёрных купальниках. Они, не стараясь ничего прикрыть и не стесняясь никого, словно летали по залу, поднимали высоко руки, показывая подмышки, и садились на шпагат! У них в Городе одежду без рукавов женщины не носили даже летом. Хоть и короткий, но рукав должен был присутствовать обязательно, потому что мало ли что будет видно! Эти прилетевшие с другой планеты гимнастки совершенно не волновались, что на них нет не только длинных, волочащихся по земле юбок из пальтового драпа, а даже хоть чего-нибудь короткого, прикрывающего переход из ног в спину и живот! Они были так не похожи на тех сутулых толстых женщин, которых привыкла видеть Аделаида! «Да, – иногда думала она, наблюдая, как очередная точёная красавица сидит с раздвинутыми ногами на бревне, – у неё из-под купальника трусы видно, и ничего! Вот если б кто-нибудь из соседей хоть краешком глаза увидел, как эта гимнастка себя ведёт и заметил в зале их с папой, что бы было-о-о! Потом бы вообще весь Город узнал, куда Василий свою дочь, оказывается, водит!»

В Городе Аделаида так никогда этих «гимнасток» и не видела. То ли они переодевались прямо после соревнований тоже в длинную, бесформенную одежду и скользили вдоль улиц незаметно, как тени, стараясь не привлекать к себе внимания, то ли они приезжали к ним только на несколько часов потренироваться у папы, а потом снова уезжали в ту страну, где был отпечатан Букварь с мамой в юбке до колен и помадой на губах.

Но сам папа совсем не любил такие зрелища. Он ходил туда исключительно по долгу службы, так как выставлял команду, которую сам тренировал. Или делал вид, что не любит, в целях безопасности, то есть – чтоб Аделаида вдруг не изъявила желания что-нибудь из происходящего в спортзале повторить. То, что творилось в Городском спорткомплексе, должно было законсервироваться и оставаться только там. И никакого отношения к реальной жизни «нармалных лудей» (нормальных людей) это не имело.

Что ты думаешь, – говорил папа, – ана на брэвнэ стаит и что? Что из нэво палучица? Ничево! У них всэх в галаве ничего нэту! Бусто! Они всэ – всэ троэчники! Плохо занимаутся в школе, чтоб савсем в жизни нэ умерет вот ходат суда, патаму что тупие. На каво они пахожи?! Худие, страшние… – брезгливо говорил он, – у женщины плэчи дальжни бить кругли.

Может быть, папа их вроде как не любил, потому что прекрасные гимнастки наводили папу на мысль о «шансонэтках»? То есть – «испорченных» женщинах? Аделаида этого не знала…

Зато мужские соревнования по лёгкой атлетике и по борьбе он смотрел с упоением! Как только заводилась национальная музыка, возвещающая о начале соревнований, весь маленький амфитеатр начинал возбуждённо ёрзать. Папа тоже уже ничего не видел вокруг себя. Тут на круглую, засыпанную песком вперемешку с опилками арену выходили коротконогие, ляхастые борцы. Они становились друг напротив друга и хватались мёртвой хваткой то за плечи, то за спину, то рвали друг на друге до крови уши. Кровь смешивалась с потом, босые ноги поднимали столбы пыли. Они топтались, потом делали резкие движения, что-то резкое выкрикивали… Амфитеатр от восторга рвал и метал, кусался и плакал… Аделаиду тошнило…

Интэресно! – говорил папа. Его возбуждению не было границ. – Мущина ест мущина! Эта красыва! Мущина должэн бит силным, виносливым. Много кушат, много работат. Они тренируются, будут силние, хорошо могут работат!

Папа любил, когда много и хорошо «физычски» работают. Чтоб до седьмого пота, чтоб вздувались все мышцы и отвалились задние ноги. А потом чтоб домой, где «женщина, у катораво кругли плечи» нагреет в кастрюльке воды, что «памица више пояса» (женщина, у которой круглые плечи нагреет в кастрюльке воду, чтоб помыться выше пояса…) Этот «пояс» тоже очень озадачивал Аделаиду. Слово «помыться» всегда употреблялось в сочетании с «выше пояса». Почему не надо было мыть «ниже пояса», она бы ни за что не смогла объяснить. Потом надо «харашо кушат, спат» (хорошо покушать и заснуть). Все работы, где не были задействованы мужские мускулы, ну, там, инженер, архитектор, папа называл «сиристианскими». Аделаида точно не знала, что это такое, но то, что это нечто позорное, была уверена. Только врачей папа не трогал, несмотря на то, что они мускулами не играли. Папа их боялся больше смерти. Может, именно поэтому он никогда не простуживался, не жаловался на сердце, давление, зубы, уши. Папа вообще не допускал мысли, что кто-то ещё, кроме его жены, имеет право болеть. Он презирал саму болезнь и больных. Презирал и ненавидел физически неполноценных. Папа считал, что право болеть – это прерогатива некоторых избранных со всего мира, во главе которых, несомненно, стояла его «Нанам-джан». Когда папа видел сгорбленного старика, или старушку, то неизменно спрашивал:

– Как можно до это сэбя давесты?! Какой кривой стал!

Но было «плёха» маме…

Аделаиде постоянно делались замечания, это был её образ жизни.

– Убери волосы со лба! Не наклоняйся сильно над книгой! Голову держи прямо! Не сутулься! Так у тебя сколиоз появится! Выпрями спину, а то будешь горбатая!

Как только попадали в общество, обращённое к Аделаиде «не сутулься» и «убери волосы со лба» звучало чисто автоматически, просто чтоб заполнить паузы в разговоре или убить время.

Она «выпрямляла» спину, стараясь ходить «ровно». Но усилий хватало буквально на две минуты. Слабые мышцы спины начинали нестерпимо болеть.

– Папа! Может, мне надо записаться на какой-нибудь спорт? – не раз спрашивала Аделаида, но папа, страшно раздражаясь, неизменно отвечал:

– Какой ещо спорт?! Сдэлай вовремя уроки, вихады ва двор, бегай – пригай и хватит! Будэт харашо!

Аделаида снова, молча опускала голову. Она рисовала в своём воображении их двор, в середине которого стоят деревянные скамейки со столом. Там постоянно возятся соседки, «дворняги», как их называет мама. Они, перекрикивая друг друга, то чистят зелёную фасоль, то с остервенением натирают до блеска алюминиевые кастрюли смесью песка с курьим помётом. За столом мужики пьют вино. Они начинают двухсотграммовыми стаканами. Потом тащат из дому вазы для конфет, рога, копыта. Потом поют. От одной только мысли, что Аделаида вдруг, резко распахнув дверь, как ненормальная, выскакивает во двор в обтягивающих задницу спортивных штанах, и начинает по двору «бегать-прыгать», выделывая всевозможные ужимки и кренделя вокруг пьяных мужиков, у неё подкашивались коленки. Она в свои одиннадцать лет уже вполне отдаёт себе отчёт в том, что у пьяных мужиков будет и науме и на языке, и дело вполне может дойти до поножовщины. А от дворовых поборниц морали за такой «разврат» можно получить недощипанной курицей по темечку.

Аделаида нечасто болела и не жаловалась на недомогание или головную боль. Когда становилось уж совсем невмоготу, и она всё-таки бывала вынуждена это сделать, папа раздражённо бросал:

Глупасты нэ гавари! Какое время тэбэ балет! Замалчи сечаже! Я знаю, ти эта гавариш, чтоби уроки нэ дэлат! Сматри, сэводня пятница, а ва вторник я опят в школу приду! Пасматру, какой у тэбя палажение эст! Ти сам знаэшь: если у тэбя прабелы – исправляй палажение!

Слово «положение», которое папа очень любил употреблять, было не совсем ей понятно, но представлялось в виде тяжёлого дубового стола на четырёх ножках. И этот стол всё должен был упасть и придавить собой Аделаиду…

Но папа умел делать такие штучки, что Аделаида всё ему прощала!

Он посадил перед домом несколько фруктовых деревьев. Потом поставил под ними лавочки. Потом поставил металлическую беседку и пустил по ней виноград. Каждой весной папа ставил на виноград прививки. Это было так интересно! Он отрезал почку с кусочком коры от соседского белого винограда, делал надрез на своём чёрном, закрашивал всё это воском и изоляционной лентой, и уже осенью на чёрной «Одессе» появлялась веточка с белыми плодами! Это было целое волшебство, и никто во дворе так больше не умел! Аделаида очень гордилась своим папой и всем показывала чудесный виноград!

Только как она ни просила его посадить белую «Одессу», папа не соглашался:

– Зачэм нужна?! Шкурка толсты, кушат не вкусно, вино не получится!

А ей этот виноград почему-то напоминал по вкусу крыжовник, который в прошлой жизни покупал для неё деда в кулёчках из газеты, когда они возвращались с моря в городе с названием, похожим на сок, и были такие счастливые и усталые, пропитанные солнцем и солью. Настоящие морские волки!

Ещё папа говорил Аделаиде:

– Маму нашу нэлза нервирават. Ти ему ничаво нэ гаври. Мнэ скажи. Мне ти можешь сказат всё, што хочэшь!

Пытаясь избежать наказания, Аделаида пару раз поддалась на эти папины советы. Вышло ещё хуже: информация и вопросы, которыми она «делилась» с папой, доходили до мамы гораздо быстрее, чем папа их понимал сам, тут же рассказывал маме в совершенно искажённой форме, так, как понимал сам. А мама тут же, разжевав и переварив нашёптанное ей на ушко, неслась играть свою роль. Больше трёх секунд папа «секреты» держать не умел. Да, наверное, и не хотел…

Конечно, когда мамы не бывало дома, с папой разговаривать было легче. Его можно было и уговорить, и что-то объяснить, и даже почувствовать в чём-нибудь поддержку. Но в жизни её не многое изменилось. Что бы ни случалось, и Аделаида, сбиваясь и задыхаясь от эмоций, пыталась оправдаться, папа делал вид, что внимательно слушал.

– Всё? – спрашивал он, когда Аделаида, хлюпая носом, опускала голову.

– Всё…

– Ти винавата! – как и в далёком детстве, повторял он.

Так было, и когда она во дворе сцепилась в словесную перебранку с мальчишкой на два года старше её. Вдруг она сзади получила такой удар по уху, что еле удержалась на ногах. Она отскочила и, прижимая рукой ушибленное место, обернулась назад. За спиной стоял совершенно трезвый отец «обиженного» мальчика.

– А ну пошла отсюда, – орал он, – а то я тебе сейчас вообще ноги вырву! – Он там ещё многое добавил на родном языке, однако Аделаида его уже не слышала.

…и он сказал, что я хозобочка и жиртресткомбинат… а я сказала, что у него рожа прыщавая… но он начал первый… я его вообще не трогала… – Аделаида уже рыдала в голос, прижимая ладонью нестерпимо болевшее ухо.

– Всо? – спросил папа.

– Да…

– Ти винавата!

– Я?! Почему опять я?! Я же его не трогала?!

– А зачэм туда пашла?! Сиди дома, уроки делай! Не пашла бы – ничего не била!

Аделаида имено в тот раз долго не могла прийти в себя от обиды и разочарования:

«Как же так?! – мучалась она, не находя ответа на вопросы „почему?!“ и „за что?!“. – Ведь родители её учили, что Сёма маленький и она просто обязана всегда защищать, вне зависимости, прав он или виноват! Всегда и везде! И во дворе, и в школе, и перед своими вроде как друзьями, и везде-везде… Она не раз вступала в драки с мальчишками только потому, что Сёма – её брат. А папа… такой большой, красивый и сильный её папа… который может ходить по дому на руках… который чемпион, и в альбоме семейном есть его фотографии с медалями… папа не сказал тому соседу вообще ничего! Это что же значит?! Это значит, что папа так за неё никогда в жизни и не заступится?! Чтоб не ссориться с соседом, папа кричал на меня?!»

Этот случай Аделаида запомнила на всю жизнь, раз и навсегда поняв, что надеяться не на кого… даже на очень сильного папу, который сам рассказывал ей, как в деревне сгибал рельсы вместе со своими друзьями…

К папе никогда никто не приходил. Папа никогда ни к кому не ходил. Единственный, с кем он общался по телефону два раза в неделю – преподаватель математики из Аделаидиной школы Глеб Панфилович. Но и он ни разу у них в доме не был. А папа навещал его один раз, когда тот простудился, папа его считал своим другом.

Глеб Панфилович несколько раз заменял Малину. Он был потрясающе умным, строгим и грубым. Однако под этой напускной грубостью пряталась неземная доброта и, что было тогда огромной редкостью, – любовь к своим ученикам.

Аделаида никогда не слышала, чтоб папа разговаривал ещё с кем-нибудь таким умиротворённым и возвышенным тоном. Он страшно уважал Глеба Панфиловича, но совершенно не за его человеческие качества, а за то, что «Глеб – матэматык». Возможно, папа даже считал его своим другом просто потому, что знал номер его телефона наизусть. Глеб Панфилович любезно отвечал на папины звонки, хотя навряд ли по нему когда-либо скучал.

У папы, кроме виноградной беседки перед домом, не было больше ни увлечений, ни страсти. Он не ходил на рыбалку, не любил телевизор, не пил ни вина, ни пива, не увлекался футболом, или хотя бы чем-нибудь, отдалённо напоминающим мужские хобби. Он ни во что не играл: ни в карты, ни в домино, ни на гитаре; никогда не пел, на свадьбах не танцевал; ничего не коллекционировал.

Папа не мог понять смысла собирания открыток или марок.

Когда-то очень давно деда подарил Аделаида настоящий марочный альбом с тончайшими целлофановыми полосочками на страницах и пинцет, как у настоящих филателистов. Пока деда был жив, на альбом закрывали глаза, и Аделаида, сунув его между книгами письменного стола, могла исключительно в одиночку любоваться своим богатством, и то, когда папы не было дома. Какие у неё были серии! «Доисторические животные» с динозаврами и ещё кем-то! «Флора и фауна»! И ещё одна. Деда говорил, что она очень-очень редкая и стоит больших денег. Она называлась «Семья Наполеона». Это были большие марки, гораздо больше тех, которые клеили на конверты. Аделаида не шибко как разбиралась в ценности марок. Но одно то, что на них были картинки с такими яркими красками, каких она никогда не видела на иллюстрации ни в одной книжке, они её приводили в восхищение!

Папа знал о существовании альбома, однако до поры до времени молчал.

Только пару раз брезгливо фыркнул:

– Выброс это! Не валяй дурака! Что это тебе даёт? Ничего не даёт! Эрунда на постном масле! Давай, я выброшу!

Конечно, Аделаида старалась с альбомом в руках на глаза отцу не попадаться. Мама, скорее всего, молчала потому, что это был один из последних подарков деды. Только оказалось, что альбом пока в доме потому, что папа просто не все марки видел!

Однажды всё-таки произошёл сбой отработанной системы.

Очень редко, когда сильно хотелось, Аделаида всё-таки заглядывала в своё сокровище, когда дома бывали все. В последнее время, почувствовав свою безнаказанность, она начала это делать каждый день. Это стало ритуалом: перед тем как делать уроки, Аделаида вытаскивала альбом, быстренько просматривала его и снова клала на место. Дверь в детскую комнату запрещалось закрывать строго-настрого.

Это мой дом! – говорила мама. – И я не собираюсь объяснять, почему должно быть так! Так должно быть, и всё! Я так хочу!

Скорее всего, мама считала, что за детьми, в особенности за девочкой, в доме должен быть установлен тотальный надзор. Поэтому дом теперь представлял собой нечто среднее между исправительно-трудовой колонией и принудлечебницей карательного типа.

Аделаида придумала выдвигать ящик письменного стола, класть в него марочный альбом. Мама не могла пройти мимо двери в детскую комнату, не окинув Аделаиду всевидящим, строгим хозяйским оком. Поэтому при первом же лёгком колебании воздуха за спиной надо было делать быстрое движение животом, силой задвигая ящик на место.

Как-то раз могильная тишина квартиры, а она во время подготовки уроков должна была быть именно такой, нарушилась телефонным звонком.

Иди, это тебя! – мама заглянула к Аделаиде в комнату. – Какого чёрта звонить в такое время! И так вечно отвлекается! – продолжала бурчать она себе под нос.

– Кто?

– Пашенька Середа хочет что-то спросить.

Пашенька спросил какую-то дребедень. Аделаида быстро ответила, стараясь дать понять, что разговор окончен, и она очень спешит продолжить уроки. Однако было поздно… Слишком поздно…

Мама стояла в проёме двери. Сёма прямо за ней. Глаза его горели в предвкушении шоу.

Василий! – устало произнесла мама, глядя поверх входящей Аделаиды. – Иди сюда! Иди сюда, я сказала! На! Иди, полюбуйся на свою дочь!

Из кухни послышались шаги…

Когда папа увидел альбом с марками, то остановился как отмороженный. Он идеально правильно воспринял команду и мгновенно вошёл в образ.

На, смотри! – и мама швырнула альбом к его ногам.

Прекрасный, сделанный на совесть немцами альбом крякнул, но не развалился. Только, о, ужас! Открылся не где-нибудь между флорой и фауной, а на «Семье Наполеона»!

Папа бережно поднял высыпавшиеся марки…

– Суволоч! А, суволоч! Ты хочешь, чтоб меня в турму посадили? Фотографии царя у нас дома держиш?! Хочеш чтоб меня из партии выгнали?! Ах, суволоч!

Папа вовремя упел избавиться от «царя-Наполеона»! Папу не посадили в тюрьму, и ему даже не пришлось класть на стол партбилет.

Вообще папа всегда был начеку и всегда очень бдительно охранял спокойствие семьи. Например, однажды мама привезла из другого города банку мака, чтоб посыпать рулеты и печенье. Папа узнал, что серый песок в буфете – это «мак». Когда мамы не было дома, он вместе с тарой всё это безобразие выкинул в мусор, чтоб, как он ей объяснил, милиция не арестовала, потому что мак – это «пляхое лэкарства – наркотык» и «эво дома храныт незя».

Папа, даже не переодев тапочки, твёрдым шагом вышел во двор, неся в руках серо-голубую квадратную книжицу. Он облил её спиртом и поджёг. Стоя у негреющего костра, папа аккуратно перелистывал прутиком каждую страничку в отдельности до тех пор, пока горстку пепла не разнёс по траве ветер…

После потери альбома она долго переживала. Но потом рана как-то затянулась, хоть и очень, очень-очень было жалко дедулечкин альбом. Единственное, что очень долго мучило Аделаиду и несколько месяцев не давало ей по вечерам заснуть – это Сёмкины глаза, с живым интересом и ажиотажем прямо в зрачках. Она многое бы отдала, чтоб узнать точно: случайно позвонил Пашенька Середа, или Сёма был абсолютно уверен, что она после второй смены, как всегда, ровно в восемь сядет за уроки?..

Глава 6

Аделаида долго не могла забыть, как, только она перешла во второй класс в школе, её тут же «отдали» в музыкальную школу, чтоб она «ходила» на фортепьяно. «Отдали» – ей было похоже на мешок картошки, который «отдавали» в обмен на пальто во время войны. «Пиянино» – так называли у них в городе этот чёрный, массивный музыкальный инструмент. В каждом доме, где росла девочка, обязательным атрибутом было именно «пиянино». Могло не быть мебели. Неприхотливые горожане привозили из деревни диванообразное сооружение, называемое «оттоманкой». Оно было безумно жёстким и неудобным. Чтоб как-то придать «оттоманке» товарный вид, на неё клали пёстрые ситцевые подушки и похожие на гигантские карамели «мутаки». Могли сами сколотить стол, стулья, табуретки. И всё это только для того, чтоб приобрести «пиянино». Как только наступала весна, и можно было открывать окна, то практически на каждом шагу слышались то гаммы, чтоб «разработать пальчики», то просто знакомая мелодия. Но чаще всего слышалось старательное пение под аккомпанемент. Это могли музицировать «две сестрички». Одна, так сказать, «играла», вторая, прямо как в настоящем кино, «пела», стоя рядом и облокотившись на «пиянино» острыми локотками под кружевным рукавчиком «фонарик». Именно доносящиеся из открытого окна звуки музыки указывали на уровень семьи, наличие в ней половозрелой «девочки», иногда даже двух «сестричек» и более, их хорошее воспитание и благочестивость семьи в целом.

У Кощейки «пиянины» не было, а у Аделаиды стояла «в гостиной», как говорила мама, чтоб все, переступившие порог дома, тут же на неё и натыкались. В то время Аделаида продолжала аккуратно посещать уроки игры на фортепиано. Алина Карловна Аделаиду никогда не ругала:

– Ты сегодня не готова к уроку. Пожалуйста, – тихо просила она, выучи, пожалуйста, этот этюд к следующему разу, хорошо? А то твоя мама будет мне звонить и спрашивать, а мне не за что будет тебя хвалить! Некрасиво получится, согласись…

Выучу! – Аделаида охотно соглашалась. Она так не хотела расстраивать Алину Карловну! И ей было так стыдно перед такой замечательной Алиной Карловной, что в ту секунду она сама свято верила, что выучит. Обязательно выучит! Потом, дома, с трудом пересилив себя, садилась на свой крутящийся чёрный стул и сосредоточенно раскрывала ноты. Но как только Аделаида брала первые несколько аккордов этого «этюда», ноты становились такими страшными, какие-то жирные чёрточки под ними, говорящие, что это «восьмушки» и надо их играть быстрее, быстрее, ещё быстрее… Аделаиду тут же начинала одолевать тоска, пальцы путались и сбивались… Аделаиде было скучно. У этюда был совсем неинтересный мотив, даже мотива вовсе не было, было стучание по клавишам. А ей хотелось научиться играть хотя бы какие-нибудь песенки из кино, или которые пели в школе. Но такие ноты не продавались, а подбирать у неё не получалось. Правой рукой ещё можно было что-то сыграть, зато аккомпанемент левой совсем не подходил. Конечно, можно было посмотреть у кого-нибудь, как это делается, но Аделаида сразу забывала ноты. Вроде когда кто-то играл, было легко, а у неё не получалось. С сольфеджио дела обстояли и того хуже. Аделаида так и не поняла смысла этого предмета и его предназначение. Там что-то надо было в тетрадь записывать, что-то петь. Она в школе училась только во втором классе и так быстро писать пока не умела. Поэтому, чтоб «восполнить пробел», мама взяла у учительницы по сольфеджио тетрадь и дала своей ученице в школе, чтоб та дома красивым почерком переписала в новую тетрадь для Аделаиды «всё как надо». Так Аделаида стала обладательницей тетради «всё как надо» и «материала».

Каждый раз, когда она приходила с музыки домой, мама строго спрашивала, прямо пока Аделаида снимала туфли:

– Был урок?

– Был! – отвечала Аделаида.

Это уже был ритуал.

– Был?

– Был!

Мама спрашивала уже просто по привычке, не слушая ответа. Она постоянно возилась на проходной кухне, стоя спиной к входной двери. Иногда даже казалось, что маме скучно в комнате и она специально на кухне придумывает себе дела, чтоб подольше там находиться. Как-то в очередной раз, придя с музыки, Аделаида как обычно неуклюже толклась в проходе, снимая туфли, и пыталась насадить на ноги тапки.

Был урок? – это прозвучал позывной. Мама не слушала ответа и не оборачивалась. Она в раковине чистила рыбу.

Нет, – Аделаида всё ловила большим пальцем непослушный тапок.

Как «нет»??? – мама даже не сразу поверила. – Что значит «нет»?! Ты сказала «нет», или мне показалось? Подожди: так ты сказала «нет»?! – мама так внезапно обернулась, как если б Аделаида-таки засветила ей по голове той самой суковатой палкой, которой папа постоянно советовал ей «бит маму па галаве» чтоб «бистрей канчаг» (ударить маму по голове, чтоб не мучить бедную женщину, а скорей прикончить). Ну и где же ты в таком случае шлялась?!

Аделаида не полностью понимала термин «шлялась», точнее, никогда о значении этого слова особо не задумывалась. Мама всегда по отношению к ней использовала именно глагол «шлялась». Поэтому Аделаида не заморачивалась и просто считала, что «отсутствовать из дому» и «шляться» – это в сущности одно и то же… Ох, как часто ей потом приходилось вляпываться в дурацкие истории с мамиными словами! Оказывается, не все люди говорили так. Она нередко повторяла то, что слышала дома, абсолютно не задумываясь о значении. В частности, мама очень любила всякие заграничные слова и выражения. Она знала названия всех лекарств, любила заумные диагнозы. Мама никогда не могла запомнить имена Аделаидиных подруг, зато с лёгкостью жонглировала словами типа «тромбоцитопеническая пурпура» и очень любила название своего диагноза: «стеноз коронарных сосудов» и «гипертрофия задней стенки левого желудочка». Слово «коронарных» мама произносила, слегка прикрыв глаза веками, и было видно, что это слово доставляет ей особое удовольствие. Простые слова в своей речи мама тоже любила заменять на научные. Например, вместо «не груби!» мама говорила «не утрируй!»; одеяла неизменно были «жаккардовыми»; морковь «цвета терракоты»; ложка «дэсэртная». Вообще Аделаида всегда знала наперёд, что мама скажет: если Аделаида спрашивала, как пишется то или иное слово, мама никогда не отвечала прямо. Она говорила: «Суффикс – очк – пишется с буквой „о“. Суффикса – ёчк – нету! Поэтому пишется „девчонка“! Повтори: „девчонка“! Поняла? Не знаешь правило! Сядь! Будем писать диктант!»

«Диктанты» Аделаида писала повсеместно и в любое время года – дома, в поезде, в воскресенье, каникулы, день рождения – роли не играло. Вдруг летом, сидя где-нибудь в курортном городе на лавочке, мама, засмотревшись на какую-нибудь прохожую в шляпе и цветастом сарафане, задумчиво произносила: «Аделаида! Неси тетрадь или чистый листик! Будем писать диктант!». Как мамина мысль наводилась на диктант после просмотра цветастого сарафана? Скорее всего, маме нравились и шляпка, и походка статной незнакомки. Тогда мама начинала сравнивать себя с ней и понимала, что сравнение далеко не в её пользу. «Но зато она – пустоцвет! – мама окатывала презрением тонкие лодыжки. – У неё же явно совершенно ни черта нет в голове! Ну, смазливая рожица и тонкая талия, ну и что?! Кому она, такая дура, нужна?! То ли дело – умные и образованные женщины. С интеллектом, аристократичные и элегантные. А эта что?! Тьфу на ровном месте! Поэтому учебный процесс будет стоять в семье на особом месте и считаться важнее всего!» Поэтому Аделаида и писала многочисленные диктанты и решала по телефону школьные задачи вместе со вконец замученной Береговой. Аделаида вообще старалась как можно реже обращаться к маме по вопросам, не касающимся учёбы, и делала это только в самых исключительных случаях. Ведь никогда не знаешь, какое у мамы настроение и во что вопрос может вылиться. Правда, в последнее время Аделаида всё чаще и чаще стала почти кожей чувствовать мамино настроение, но всё равно не из любопытства, не из вредности, а каждый раз веря, что справедливость всё-таки восторжествует, лезла на рожон. Ей казалось, что мама просто чего-то не понимает, но вот-вот вещи станут на свои места.

Аделаиде очень было грустно от того, что мама почти всегда говорила и делала одно и то же. Когда маму не спрашивали, и она в задумчивости говорила как бы сама с собой, можно было заранее знать, как она изольёт чувства. Например, если она пробовала что-то печёное, то обычно кивала головой:

– У-у-гу. Тесто хорошее!

И неважно, что она ела: торт ли, булку, или пирог с начинкой, она никогда не говорила: «Какое хорошее печенье! Неплохой рулет». Исключительно:

– У-у-гу! Тесто хорошее!

Может, она не знала названий? Да нет же… Вряд ли… У неё же была та знаменитая книга «О вкусной и здоровой пище» под редакцией Анастаса Микояна с эпиграфом самого Сталина: «Жить стало лучше, жить стало веселей». Несмотря на умопомрачительные, ни в какие привычные понятия о пище не укладывающиеся рецепты, мама доверяла исключительно ей. Она не клала сахар в рисовую и манную каши, зато обильно сыпала сахарный песок в зелёный салат с укропом, от чего тот становился совершенно несъедобен. На робкие возмущения Аделаиды мама, скрипя сахаром на зубах, недоуменно пожимала плечами:

– А мне так нравится!

Папа и Сёма ели молча. Им нравилось всё, что делала мама. А мама делала всё с оттенком усталой обречённости. Как она сама выражалась, «несла крест». «Крестом» была вся мамина жизнь, был папа, была Аделаида, были все, и ещё было много крестов: работа, отсутствие «соответствующего круга», общение с соседями и так далее. Мама всегда была «измученной», но не теряющей «человеческого достоинства» жертвой. «Достоинством» была и демонстрация своего интеллектуального величия. Именно потому мама и пользовалась, как хотела, «великим и могучим», приправляя его иностранными словами. И правильно! Русские классики вообще приводили в своих произведениях огромные цитаты без перевода в расчёте на глубокие знания читателями иностранных языков!

Если мама теряла надежду или попадала в затруднительное положение, она, делая артистичный жест рукой, словно отмахивалась от невидимой мухи, с надрывом вещала:

– Ох! Моё дело дрек и швах!

Сие значило: я пропала! Моё дело плохо!

– Ой! Тётя Броня! Теперь ваше дело дрек и швах! – от всей души визжала Аделаида, подпрыгивая на месте, когда у соседки тёти Брони, подняв высокую шапку пенки, сбежало на плите молоко. Оно залило всю плиту, и вся квартира завоняла сладковатой гарью. У пожилой тёти Брони с родинкой на приспущенном верхнем веке просто отнялся язык!

– Деточка! – удивлённо пропела тётя Броня. – Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Это тебя мама таким словам учит? А я думала, что она интеллигентная женщина!

Аделаида опешила:

– А я сказала что-то не то?

– Это смотря что ты хотела сказать! – тётя Броня не могла упустить случая поупражняться в остроумии. – А если не знаешь – не говори, так некрасиво! Или, может, ты от души хотела подчеркнуть, что мы – не русские?

Да Аделаиде сто лет всё равно – русские – не русские! Она и не задумывалась никогда, какие они! Ей просто очень нравилась их красивая фамилия «Разовски». Только через много лет Аделаида узнала, что «дрек» по-«нерусски» – «гомно».

Мама не только пользовалась иностранными словами. Она вообще любила всё примерять на себя. Когда заходил разговор о рыбе, просто так, например, как о хладнокровном позвоночном животном, дышащим жабрами и живущем в водной среде, мама тут же во всеуслышание объявляла:

– О-о-о! Я не переношу запаха рыбы!

– У меня гипертония, я очень больной человек! – любила говорить мама. – У меня недостаток митрального клапана, стеноз коронарных сосудов и гиперторофия задней стенки левого желудочка! Поэтому моя левая нога гораздо больше правой! – к месту и не к месту с гордостью сообщала она. И все согласно и с уважением кивали, потому что «митральный клапан» – это круто!

Эти объявления были ужасны! Ну зачем мама всегда и везде говорила одно и то же?! Может быть, этот «митральный» клапан в сердце есть только у неё, а у других его нет? Ну вроде как шапка Мономаха? Ведь Аделаида была в обществе при ней почти неотступно. Мама очень любила водить её с собой даже в абсолютно взрослые компании, где больше не было ни одного ребёнка. Поэтому за всю свою недолгую жизнь Аделаида слышала про этот «клапан» и «левую ногу» с «запахом рыбы» столько раз, что готова была начать кусать всех вокруг, но исключительно за левую ногу!

Мама вообще ну очень любила говорить не так, как все вокруг. Она говорила «надо опорожнить стол!» вместо «убрать со стола». Яичница «потушилась», «ублюдок» был «убульдуком», сапожки – «сапашками». И никто не мог её убедить, что «бланшировать» шприц никак нельзя! Мама никогда не ошибалась, знала всё и была права всегда. Она никогда не забывала, что у неё есть свой «митральный клапан!». Мама всегда говорила исключительно в утвердительной форме, и в подтверждение добавляла: «Ну я же лучше знаю, правда?!». И папа, и Сёма и немножко Аделаида действительно верили, что правда! При этом мама ещё очень любила исправлять, советовать, лечить, осуждать. Бывало, какая-нибудь знакомая, размазывая по щекам слёзы, рассказывала ей о себе что-то очень душещипательное, прямо-таки наболевшее, трагичное, казавшееся ей вообще смертельным:

…я повернулась и ему тогда сказала: «Повесь ковёр назад!»

Мама делала строгое лицо, согласно кивала, затем вытягивала губы трубочкой и совершенно спокойным голосом, как у себя на уроке, поправляла «приятельницу»:

– Оо-о! Надо же! Вот мерзавец! Но ты, Лида, вот в этом месте нехорошо сказала! Неправильно говорить «повесь ковёр назад»! «На зад» – это как если б ты ему сказала «повесь ковёр на свою попу», понимаешь?! Надо говорить «обратно!». «Повесь ковёр обратно!» Ну-ка, повтори!

Мама всех и всегда слушала с большим интересом. Но совсем не потому, что ей правда нравилось, что рассказчик думает или говорит. Маме нравилось его исправлять. Она как будто специально искала в разговоре ошибки, или зацепки, чтоб показать, как много она сама знает. Мама вдруг могла очень спокойно оборвать собеседника и со словами: «Какие вы ессентукские греки?! Ессентукских греков не бывает! Это вы из Цалки потом переехали в Ессентуки, потому, что…» и очень подробно начинала объяснять собеседнику, почему именно он переехал в Ессентуки.

– Посмотри! Посмотри, Аделаида, на какой уродине женился Цуго! – мама делала смешную гримаску и показывала пальчиком вслед проходившей мимо соседке.

– Почему на уродине? – Аделаиде очень нравилась новая невестка тёти Паши с белоснежной шёлковой кожей и светлыми глазами.

– Ты что?! Ты что, ослепла?! – удивлялась мама. – У неё совершенно кривые ноги! Вот до пояса она ещё так себе, ниже пояса не годится! А когда улыбается, все верхние зубы видны целиком! Вот так дёсна торчат! – и мама пальцами показывала, как у соседки торчат дёсна. – Женщина должна слегка улыбаться. Вот так! – и мама улыбалась, показывая Аделаиде, как именно должна улыбаться Цуго жена. – А эта делает вид, что не знает, что недостатки свои скрывать надо, и как будто специально ещё больше рот делает! Фуф! Представляешь, такой рот ещё целовать! И ведь целует же, раз она недавно родила! Бр-р-р!.. – и мама шутливо вздрагивала. – Ох! Не дай Бог! – говорила она и качала головой, задумываясь о чём-то своём. – Не дай Бог…

Лечила мама очень часто. Она давала советы всем вокруг, меняла лекарства, выписанные врачом, увеличивала или уменьшала дозировки, ставила горчичники, особенно охотно мама клизмила.

Почему то клизмить именно Аделаиду доставляло маме особое удовольствие. При этом она приговаривала:

– Если мама к тебе не прикоснётся – вообще коростой покроешься и сдохнешь!

Но раньше мама делала клизму, когда у Аделаиды поднималась температура.

Теперь именно с клизмы мама начинала любое лечение. Папа всё так же тожественно вешал на себя мешок, мама всё так же тщательно смазывала наконечник вазелином.

Как-то раз Аделаида объелась горькой подливки, и у неё на всём теле появилась красная сыпь. Сыпь страшно горела и чесалась.

Зрасьте! Вот ещё чесотки нам не хватало! – мама сперва показалась очень раздосадованной. – Где ты этой гадостью заразилась? Здороваешься с кем попало за руку и на: вот тебе и чесотка! Я тебе говорила – ты такая демократичная! Со всякой швалью дружбу водишь. Чтоб ты провалилась, а-а-а! – но потом мама поняла, что «чесотка» – непочатое поле врачебной деятельности! Тут ведь можно опробовать практически весь арсенал своих медицинских знаний! Тогда мама успокоилась, даже оживилась. Она всегда сверяла «случаи в природе» со «случаями», описанными в её любимой «Медицинской энциклопедии». Со вздохом человека, действительно волокущего тяжелый крест, она, о чём-то поразмыслив, открыла её сперва на букву «з», потом, видно, передумав, на букву «ч». Бегло просмотрела, медленно переворачивая листы и беззвучно шевеля губами, взяла свою сумку и ушла в аптеку.

Из аптеки мама вернулась быстро с какими-то двумя пузырьками мутной жидкости.

– Давай, раздевайся! – сказала она. – Становись на пол вот на эту клеёнку! Давай, сказала! Что ты возишься?! Вела бы себя прилично – не заболевала бы всякой заразой! Не было б у тебя матери, я бы посмотрела, что бы ты делала! Трусы тоже снимай! Что ты закрываешься?! Чего я у тебя не видела?! Закрывается она… руки убери, говорю! Значит так… Надо сперва одной жидкостью обтереться, далее – второй, сразу после первой, пока не высохла. Далее – стоишь тут двадцать минут на этой клеёнке, пока не подсохнешь вся! Потом оденешься. Смотри, смывать это нельзя. Всё должно впитаться! Вот наказание – всю пижаму ночную загадишь! Мне же потом и стирать!

«Господи! Да за что ж такое наказание?! Откуда у меня чесотка?! Вообще-то чесотка бывает между пальцами рук. Мы же проходили чесоточных клещей по зоологии! Почему тогда чешутся ноги?! А потом ещё стоять совершенно голой в центре комнаты… Мамочки! Как хочется удавиться!»

Первая жидкость в зелёной бутылке из-под лимонада была какой-то странной. Она была прозрачная, похожая на воду, но по коже не скатывалась, а клеилась к ней. Она была без запаха. Кожу не щипало, но стало холодно. Залезть бы под одеяло да накрыться бы потеплее с головой… Только первая жидкость оказалась даже не цветочком, а бутончиком! Мама налила в ладони и стала растирать по телу Аделаиды «вторую» жидкость… Вот это был ужас! Аделаида за секунду вся завоняла тухлыми яйцами! Пары лекарства лезли в глаза и щипали их. Вдохнуть тоже стало невозможно. Аделаида отворачивалась, как могла, делала глубокий вдох и снова поворачивала голову на место.

– Не крутись, слушай! – мама дёрнула её за руку, как бы поворачивая на место. – Для тебя стараюсь, а ты ещё дрыгаться будешь! Ты не понимаешь, что это специальный газ выделяется – сероводород. Он заходит под кожу к чесоточным клещам и клещи от него задыхаются и гибнут!

«Да… клещи гибнут… я быстрее этих клещей задохнусь…»

– Всё, ладно, закончили! Не дрыгайся! Теперь стой вот так и не шевелись.

Аделаида так и стояла на клеёнке совершенно голая и высыхала «при комнатной температуре», На коже, от холода покрывшейся гусиной кожей, выпали отвратительные прозрачные кристаллы. Они облепливали каждый волосочек и делали кожу шершавой и противной. Надеть пижамку прямо на такое тело было невозможно!

В комнату заглянула мама. У неё был вид человека очень удовлетворённого своей работой. Она, окинув Аделаиду с головы до ног презрительным взглядом, почему-то с необъяснимой радостью сообщила:

И вот так надо теперь лечиться десять дней! В следующий раз будешь знать, как ходить к дворничихе в гости! Чтоб твоя Кощейка сдохла! – торжественно резюмировала свою речь мама.

В школе перед уроками Аделаиду рассматривали не хуже племенного рысака.

– Такое я знаю, но не очень. Я лучше знаю, когда прыщи на лице выскакивают! – Светка, у которой старшая сестра училась в восьмом классе, действительно знала всё:

– Прыщи на лице выскакивают, когда девочка становится женщиной! – торжественно возвестила Светка и, круто развернувшись на каблуках, пошла к своей парте. Пол класса уставилось на неё, открыв рот.

Олька вошла в класс последней. Они с Аделаидой ещё в садик ходили вместе. А когда Аделаида пришла в новую школу, они оказались в однм классе. Олька не слышала таинственных, с тёмными намёками заявлений Светки, и поэтому прямо с порога брякнула:

– Ого! Это на что у тебя такая аллергия?!

– Это не аллергия, – Аделаида готова была провалиться сквозь землю, – это… это – чесотка!

– Ты что, Лазариди, чокнутая?! Чесотка на лице не бывает! Это кто тебе такое сказал?! У меня тоже такое было от куриных яиц, и врач сказал, что это а-ллер-ги-я! Запомни! Таблетки дали, и за два дня прошло! Правда, от них спать хочется!

– Да? – Аделаида не знала что сказать. – А мама говорит – чесотка…

– Не веришь, ну, так чешись сколько хочешь! – фыркнула Олька и, грохнув крышкой парты, с размаху уселась на место.

И Аделаида чесалась. Прямо как Олька ей пожелала, так и чесалась. Она бы ни за что не рискнула сказать маме, что у Ольки тоже такое было, что ей дали таблетки и всё прошло… Да лучше она ещё девять дней постоит голая, окутанная ароматом тухлых яиц, чем мама наметит ей очередного врага в лице Ольки.

Глистов у Аделаиды мама тоже пугала клизмой. Мама опытным глазом паразитолога сразу определила, что это не что иное, как «власоглавы», но папа не понимал, что это от старославянского «влас» то есть – их голова похожа на «волос» и принципиально называл из «власо-глазами»:

Вот заползут они тебе ещё и рядом в другое место, из которого писяешь, и это, как его… хм… хм… – засмущалась мама, но, понимая, что должна просвещать дочь, сделала над собой усилие и продолжила:…отложат яйца, размножаться внутри в тебе, в твоём теле, тогда я посмотрю на тебя! Ходить не сможешь! Всё у тебя между ногами воспалится и будет гореть. Что значит: руки не любишь мыть – инфекцию себе занесла! То у тебя чесотка, то аскариды!

«Власо-глазов» лечили не десять дней, как чесотку, а месяц, чесночными клизмами по два раза в день – утром и вечером. Куда было англичанам, которые «для профилактики» всаживали себе каждую неделю по клизме, мечтать о таком счастье!

У Аделаиды постоянно что-то происходило: то упала и растянула себе большой палец, то после гриппа воспалились глаза, то простудила уши, то отравилась тушёнкой, то стали болеть колени. Но больше всего маму раздражало, что у Аделаиды страшно выпадали волосы. От шикарной копны чёрных волос остался куцый, секущийся хвостик:

Везде! Везде по всей квартире только твои волосы! – опять мама нервничала! – У меня сил уже больше нет! Хожу за тобой и подбираю, подбираю… Всю квартиру загадила! Это ж невозможно! И перхоть твоя мне уже надоела!

Аделаиде было ужасно неловко, что у неё страшная перхоть, выпадают волосы, и что она вообще доставляет маме столько хлопот и неприятных минут. Мама все лечила её, лечила. «Медицинская энциклопедия» стала её настольной книгой. И тут ещё мама приволокла толстенную, жёлтую елду, которая на поверку оказалась трудом известного в позапрошлом веке доктора Платена, написанным старинным шрифтом, где в конце каждого слова стоял «Ъ». Этим источником теперь мама стала пользоваться даже чаще, чем «Медицинской энциклопедией». Лечение-таки оказывало эффект. Чесотка вроде бы прошла, зато от перхоти ничего не помогало. Ни толчённый лист бегонии в карманах халата, ни обёртывание колен чертополохом. Гут кто-то маме от души посоветовал обмазать Аделаиду «натуральной иранской хной». Дескать, «натуральная иранская хна» ну о-о-чень помогает от всех бед.

Да, а если её волосы покрасятся, что мне потом делать?! Красная, что ли… крашеная будет она у меня ходить?! – возмущалась мама в трубку. – Не знаю… не знаю… – горько сетовала она она, – всё на мою голову! Но выхода-то нет! У всех дети как дети, а это что такое, я вас спрашиваю?! Устала я за ней волосы подбирать! Просто устала! – мама очень переживала, что никак не может «вычистить» после Аделаиды квартиру! – Да! Да! Конечно! Я даже запретила ей в доме причёсываться, выгоняю на балкон! Ну а когда меня нет! Откуда я знаю, что она делает?! Подметай тут за ней каждый день!

– Давай, чёрт с тобой! – мама положила трубку в полной растерянности. – Давай намажем. Если покрасишься – придётся с тобой завтра в школу переться!

«Как здорово! – Аделаида была вне себя от счастья! – Значит, что-то можно сделать, и я не облысею как папа! Вдруг немножечко получится рыжеватый оттенок? Хорошо бы! Чу-у-уть чуть! Девчонки в школе обзавидуются! Но это же было сделано как лечение! Кто что сможет сказать?! Если мне потом купят ещё какой-нибудь шампунь, чтоб не мыть больше голову стиральным мылом, и всё будет вообще замечательно! И пахнуть будут волосы…» – она мечтательно закрыла глаза.

– Что сидишь? Давай, ставь чайник! Хну надо мазать горячую! – мама уже стояла рядом с пакетиком в руках, на котором была нарисована игрушечная красная кошка.

Аделаида при слове «горячая» не по делу вспомнила, что, когда была маленькой, мама её сажала на унитаз и подмывала горячей водой:

– Мамочка! Горячая! – она вертелась и прыгала на унитазе, стараясь избежать прямого попадания.

– Ничего не горячая! – мама стояла перед ней. согнувшись, и поливала из ковшика на низ живота. – Не на тебя же течет! На мою руку течёт! Я же терплю! Холодная ничего не даст! Микробы не умрут!

Клизмы тоже были ужасно горячие…

Казалось, мама именно кипятком как бы хочет препятствовать распространению «грязи», которую на себе несёт «де-е-евочка».

От этих воспоминаний Аделаида расстроилась и испугалась. Мама, что-то мурлыча себе под нос, посадила её перед зеркалом и стала намазывать на кожу головы свежезаваренную кипятком кашицу. Чтоб кашица не остыла, мама поставила её в другую кастрюльку с кипятком, которая побольше, и получилась «паровая баня».

Пожалуй, Аделаида правильно испугалась. Она знала, что маме нельзя поручать водные процедуры.

Кожу головы жгло. Правда, когда Аделаида уж совсем дёргалась, мама немного дула:

– Терпи! – говорила она. – Если остынет, ничего не поможет твоей перхоти.

Наконец, похожая на раскалённый навоз субстанция была, как и велено в инструкции, «равномерно нанесена на волосистую часть головы», голова «плотно укутана» сперва целлофановым пакетом, потом большими папиными спортивными штанами. Голова хоть и плохо держалась на весу и всё время сползала то на левое плечо, то на правое, Аделаида продолжила делать уроки. Когда через полчаса её, наконец, мама повела в туалет «смывать хну без мыла», то хна смылась вместе с волосами, оставив на коже жалкие кустики пуха и красные пятна…

– Глупости не говори! – скомандовала мама, когда зарёванная Аделаида, наконец, смогла выговорить:

– Как я теперь пойду в школу?!

– Что, совсем ненормальная? – удивилась мама. – Может, ты из-за волос собираешься месяц в школу не ходить?! Оденешь косынку и пойдёшь, как миленькая! Кто тебе виноват, что твои волосы лезли? А перхоть какая была?! Прямо на плечах на школьном платье! Фуф! Даже лучше, что так получилось! Потому что если б у тебя волосы покрасились, то пришлось бы, скорее всего, тебя обривать на лысо. А так… ладно! Всё сказала! Успокойся! Что такое эти волосы, чтоб из-за них плакать?! Как будто мама твоя умерла и ты плачешь!

Как сказала мама, именно как «миленькая» Аделаида в школу и пошла.

– Боча! Ты теперь как лысый Карлсон! Только пропеллера сзади не хватает! – Пашенька Середа был в восторге! Что Пашенька?! На неё неделю на каждой переменке ходила смотреть вся школа! При этом заходилась в экстазе даже большая часть учителей. Ещё бы! Не каждый день можно было увидеть толстое, сутулое созданье, в чёрном школьном фартуке с «наставкой» из серого куска ткани, потому, что иначе фабричное изделие не сходится на том месте, где у других девочек расположена талия, толстые линзы очков на неровном лице. И довершал на голове всё это великолепие настоящий китайский шарф всех цветов радуги и с кистями по концам…

Волосы давно отрасли. Жидкие, тонкие, но уже без перхоти. Что мама говорит? Она что-то спросила?..

– Так ты говоришь, что сольфеджио не было?! – мама уже стоит к Аделаиде вплотную, громко дышит ей в лицо. По радужной рыбьей чешуе стекают кровь с водой и капают на пол. Но мама этого не замечает. – И где ж ты в таком случае шлялась?!

– Я когда пришла, и нам сказали, что сольфеджио не будет, – Аделаида невольно отступает на шаг назад, чувствуя приближение тяжёлой развязки, но пока ещё веря в волшебное спасение. Ведь ничего страшного не произошло! Просто Танькина мама, которая привела Таньку на сольфеджио…

– Что это ещё за «Танька»?! – мамин голос дрожит и вибрирует.

– Танька ходит со мной на…

– Не «Танька», а надо говорить «Таня»… – мама громко сопит и раздувает ноздри.

– …Танина мама попросила у меня…

Танина мама попросила у Аделаиды её замечательную «полную тетрадь», потому что выяснилось – не только Аделаида не успевала записывать за учительницей, потому что она «говорит быстро и как-то не по-русски», а ещё и Танька… то есть Таня, которая на целый год старше Аделаиды…

– Я быстро перепишу, – сказала Танина мама, – а то ведь у вас скоро экзамен будет. Вы пока с Танечкой посидите в комнате, поиграйте во что-нибудь! – она улыбнулась и подвинула к себе Аделаидину тетрадь.

Они с Танькой и её мама сидели в пустом классе. Тётя Ира быстро переписывала для Таньки уроки, а они вдвоём крутили бумажных лягушек, и Аделаида показала ей, как делать тюльпаны. Такие, как они с Кощейкой делали из белых салфеток. Вот такие вот тюльпаны бумажные…

Лицо мамы серело на глазах:

– Я так понимаю – урока не было, а ты не пришла домой…

– Да…

Аделаида не успела договорить, как почувствовала во рту омерзительный вкус рыбы и что-то солёное на губах. Боль пришла потом. Потом стало страшно. Рыбьи кишки и чешуя разлетелись по всей кухне.

– Ах ты, дерьмо собачье! Ах ты сволочь! Ты посмотри на неё! – обращалась мама к кому-то невидимому. – Урока нет, а она шляется чёрт знает где! Ты что, бездомная? Тебе идти некуда?! Твоя мать уже сдохла?! Уличная! Ты настоящая уличная! Сколько раз я тебе говорила: дом – музыка – школа! Школа – музыка – дом! А ты так и норовишь куда-нибудь уйти из дому. Я чужих детей всю жизнь воспитываю, в школе работаю столько лет, а свою мерзавку никак не могу! Хоть бы ты уже скорей сдохла! Сколько нервов ты мне испортила, а-а-а! Из-за тебя я больная! Я вся больная! Я уже не человек, а комок нервов! Я тебя научу дом любить! Я тебя сейчас палкой так поглажу! Я тебя, сволочь, буду держать в ежовых рукавицах!

Аделаида пыталась увернуться, но кровавый лещ сам находил её щёки и хлестал по ним.

– Нет! На этой земле или я останусь, или ты! – продолжала кричать мама. – Лучше я сама утоплюсь! Вот пойду на речку и утоплюсь! И пусть все над тобой потом смеются и говорят: вот эта девочка, из-за которой мама убила себя!

– Мамочка! – Аделаида бросилась на колени! – Мамочка, миленькая, не делай этого! Я же так люблю тебя! Я исправлюсь! Я никогда больше так не поступлю!

– Чтоб ты сдохла, тварь такая! Посмотри, посмотри, до чего ты меня довела! Что же ты со мной делаешь, Аделаида?! Что же ты делаешь! О-о-о-о!! Вот мне уже сердцем плохо! Уйди, сволочь! Уйди с дороги! Дай мне в спальню доползти, чтоб умереть в своей кровати! Пошла вон, тебе сказали!

Мама не легла. Она села в кресло и положила под язык валидол. Глаза её были плотно закрыты. Рукой она прижимала левую грудь.

– Ох!!! О-о-ох!!! – вдруг страшно закричала она. – Как страшно моё сердце колет! Моё больное, несчастное, измученное сердце колет! Оо-о-х! Как колет!!! А-а-а! – и мама начала кричать так громко, что Аделаида со страху опустилась перед ней на пол.

«Мама умирает! – промелькнуло у неё в голове. – Надо что-то делать! Это всё из-за меня! Хоть бы я умерла вместе с мамочкой!»

– А-а-а! Сердце колет!!! А-а-а-а!!! Моё больное, измученное сердце! Дыхания нет! А-а-а! Нет дыхания! Я уже не дышу!

– Мамочка, может скорую вызвать?! – Аделаида, плача, размазывала по лицу слёзы, свою кровь из рассечённой губы и рыбью чешую.

– Заткнись, сволочь! Ничего мне твоего не надо! Ничегошеньки! Сама, сама здесь полежу и умру! Если повезёт – отлежусь… может, выживу… Плевать я хотела на твою «скорую»! Видеть тебя не хочу, не то, что твою «скорою»!

Аделаида сидела на полу, обхватив голову руками и, кусая губы от ужаса, что мама правда умирает… вот сейчас, прямо около неё умрёт, и горько, беззвучно плакала. Мама постепенно затихла и продолжала отрешённо сидеть в кресле с закрытыми глазами, прижимая обе руки к левой груди, словно стараясь удержать своё «истерзанное сердце», чтоб оно не лопнуло.

Аделаида совершенно потеряла отчёт времени.

Мама не умерла. «Дыхание» в неё вернулось. Она неимоверным усилием заставила себя разомкнуть веки и обвела комнату мутным, ничего не понимающим взглядом, только что родившегося младенца:

Где я? – слабым и нежным голосом почти прошептала она. – Я совсем не понимаю где я?.. – мама стала быстро-быстро моргать. Вдруг она случайно шевельнула ногой и почувствовала сидящую перед ней на полу Аделаиду. Мама очень удивилась:

Ой! – обрадовалась мама. – Кто это? Девочка, кто ты? – мама говорила голосом доброй феи, и вдруг:

А-а-а! – сперва страшная догадка, потом и ужасные воспоминания навалились на неё. Она вдруг всё вспомнила и поняла!

Аа-а, – до слёз разочарованно протянула мама. – Это ты, сволочь?.. Ты ещё здесь? Иди, иди, сволочь, вставай… Посмотри, что ты со мной сделала!.. И не стыдно тебе, а-а-а?! Злыдня! Иди убери кухню, убийца! Ты же знаешь – я не переношу запах рыбы!..

Глава 7

Аделаида тут же забыла про двойку по «директорской». Она забыла о том, что опоздала домой со школы. Она забыла обо всём на свете, потому что в голове прыгал и скакал похожий на чёртика с пружинками вместо ног и рук голос самого дорогого теперь, самого родного на всей Земле человека – папиного брата Яниса.

Не Ёргоса с внуками старше её, а Яниса! Да, теперь остался только Янис! Деда же так и не приехал к ней ни тогда, ни вообще. Ни в мартовскую субботу, ни в апреле, ни в мае. Ожидание из острой субботней тоски превратилось в вялое, каждодневное, уже, конечно, менее болезненное. Оно стало тусклым и теперь понятно, что напрасным. Ура – а – а – а!!!! Значит сейчас самый любимый – дядя Янис. Да как же она про него не вспомнила раньше?! Если б вспомнила – поехала бы не к тёте Наде, а прямёхонько на вокзал и залезла бы в товарняк с углем! Фиг бы её там нашли!

Дядя Янис был совершенно не похож ни на папу, ни на родственников, приезжавших из деревни и распространяющих по квартире терпкий запах плохо выделанной овчины. Дядя Янис, никого не стесняясь, Аделаиду обожал. Сёму, конечно, любил тоже. Но у него самого было два сына, а дочки не было. Она ему казалась то ли кукольной, то ли очень хрупкой. Именно поэтому он питал к Аделаиде какие-то особо трогательные и нежные чувства. Он не только не считал её «нанкой» (нянькой) для младшего «братыка», совсем наоборот! Он из каких-то странных своих соображений считал Аделаиду чем-то особенным и неповторимым. Он ласково называл её «кисочка», и за это Аделаиде было ужасно неловко: «Неужели он не видит, что я не похожа на кису?» – с грустью думала она, залезая на диван к дяде. Она сперва просто подсаживалась рядом, снимала тапочки и болтала ногами. Потом поджимала одну ногу под себя и с удовольствием болтала второй. Потом и вторая пряталась под подолом широкой домашней юбки. Она сидела, ни слова не говоря, с удовольствием вдыхая запах дядиного одеколона. Когда дядя Янис уезжал, папа и мама долго проветривали квартиру, потому что мама говорила, что она «задохнётся» от этой «вони», но и Яниса не ругала. Говорила, что у него работа такая, что он должен «так одеваться» и «обливаться одеколоном». «Он вынужден это делать, понимаешь?» – говорила она папе, который шарахался от одной мысли об одеколоне. Было очевидно, что папа несказанно рад, что в этот вечер к ним никто не заскочил в гости и не застал это «безобразие» в виде его родного брата с ароматами и бриолином на волосах. «Он в снабжении работает, понимаешь?! – продолжала мама защитную речь, выгораживая перед папой его же старшего брата. – Вот ему приходится так ходить. От него же не только воняет, он же ещё в галстуке целый день! Думаешь, легко?» Папа страшно грустно вздыхал, почти как мама, когда ей не хватало воздуха, и топтался в дверях.

И вот такой дядя Янис – в галстуке и в одеколоне – Аделаиду любил! И совсем не стеснялся это показывать. «Но за что любить?! – каждый раз восторженно недоумевала она. – Я толстая, у меня нет шеи… Меня дразнят «жиртресткомбинат», и когда я волнуюсь, у меня появляются капельки под носом и школьная форма подмышками становится чёрной. А дядя всё равно любит! И я его очень люблю! Вот так бы и сидела, и сидела целую вечность. От Яниса так спокойно на душе и светло…». Правда, засиживаться с дядей на диване мама особо не давала. Ей никогда не нравилось, что Аделаида ничего не делает. Мама входила в комнату и, мельком кинув в их сторону взгляд завсклада со связями, насмешливо тянула:

Оо-ой! Посмотрите на них! Давно не виде-е-елись! – и тогда уголки её губ ползли вниз.

Но дядя Янис, в отличие от всех вокруг, совершенно не обращал внимание ни на мамино насмешливое «не виде-е-е-лись!», ни на то, что у Аделаиды не было шеи, а подмышками были чёрные круги.

Только вот «дядей» она его не смогла назвать ни разу. Для неё и для Сёмы это был просто «Янис», или «Янис-барбарис».

Мама очень сердилась и делала замечание:

– Что это ещё за «Янис» такой?! Он что, тебе друг, сват? Он старше твоего отца! Изволь говорить «дядя Янис»! Поняла?

– Мам! – хихикала Аделаида, пряча лукавую, счастливую мордочку за плечо дяди. – Вот смотри: все, кто ходят по улице, – они все дяди. И все чужие. А это мой Янис-барбарис! Правда, Янис?!

– Конечно! – он пальцем щекотал ей шею.

– Слушай! – мама строго обращалась к дяде. – Скажи ей, чтоб называла тебя на «вы» и говорила «дядя»!

– Зачем? – Янис снова не видел маминого, отработанного долгой учительской деятельностью, убийственного взгляда. – Пусть называет как хочет! Да, моя Кисочка? – он трепал Аделаиду за жидкий хвостик на затылке.

Надо же какое-то уважение к старшим иметь, правда? – не сдавалась мама. Она уже начинала сопеть, а в семье все знали, что это значит – мама сейчас разнервируется! А если разнервируется, то будет поздно! Поэтому надо притушить, пока не разгорелось. Однако дядя Янис не знал, да скорее всего и не желал знать правила игры в «Мне сейчас будет плохо!». И про «разжигания» тоже не знал.

А разве моя кисочка меня не уважает?! А ну, признавайся, моя хорошая: ты меня не уважаешь?! Признавайся честно! – и дядя, крепко зажав в руках её ладони, начинал ей считать рёбра:

– Раз… два… ой! Ой! Подожди, не крутись! Третье потерял! Стой, говорю! Кому сказал?!

Аделаида хохотала и сползала на ковёр. Дядя Янис, несмотря на галстук и глаженые брюки со «стрелками», тоже сползал за ней.

– Встан, Янис, встан! (Встань, Янис, встань!), – папа явно был сильно раздосадован этой вознёй у его ног и тоже уже «нэрвичал» (нервничал). Он «нэрвичал», потому что «нэрвичала» Нана.

– Завтра тэбэ в Минэстэрства эхат! Как патом пайдёш?! (Завтра тебе в Министерство ехать! Как ты там покажешься?!)

И это было правдой. На дядины брюки вечно липли крошки с ковра и мелкие соринки. Но папа, несмотря на огромное количество у него рабочих спортивных костюмов, ни разу не предложил брату переодеться, чтоб он получше отдохнул. Наверное, мама бы папу поругала, потому что потом этот спортивный костюм надо было стирать. А она и так говорила:

– Приезжает твой брат, я стелю ему на одну ночь чистую простынь, и тут же её надо стирать! Твой брат, а стираю я!

Хотя это было полуправдой. Не то, что брат именно папин, а то, что стирает мама. Когда собиралось много стирки, мама включала стиральную машину. Она была похожа на железную бочку с отрезанным верхом. Мама бросала туда бельё, и оно крутилось, она вся дребезжала и шаталась, выбрасывая на пол хлопья белой пены и потоки воды. Кнопку включения мама всегда нажимала карандашом, потому что боялась, что её током ударит. Потом папа или вручную отжимал бельё и клал его в таз, или прокручивал через два резиновых цилиндра, которые крутились навстречу друг другу.

– Давай, Василий! Покрути это немного! У меня совсем сил нет! – устало говорила мама. И Василий крутил. Он не только бельё крутил, но ещё и отжимал варёный шпинат, помидоры для томатной подливки. Только почему мама не разрешала, чтоб всё это остывало и заставляла папу хватать кипяток, Аделаида не знала. Видно, мама продолжала бороться с микробами и перхотью, как тогда, когда смазывала Аделаиде голову кипящей «иранской хной». Папа обжигался, дул на руки, но всегда очень «тщательно» отжимал содержимое гигантских кастрюль.

После отжимания белья папа складывал его в выварку, нёс выварку на плиту и заливал туда пластмассовым кувшином воду. Бельё кипело и булькало, выплёскиваясь из выварки и часто гасило огонь. Потом папа его снова полоскал и выжимал то руками, то цилиндрами, складывал в таз, а потом, надев на шею мамин поясок от старого платья, синий в белый горошек, с замшелыми деревянными прищепками, прижав таз к бедру, выходил во двор. Он развешивал это бельё в центре двора, на глазах у всего мужского и женского населения, которое всю жизнь, с самого первого дня переезда в свои квартиры по соседству не смогло привыкнуть к этому зрелищу и каждый раз с огромным ажиотажем рассматривало, как папа расправляет на бельевой верёвке мамины большие голубые трусы с начёсом…

Дядя никогда не оставался у них в доме больше чем на одну ночь. Он два раза в год – «в конце полугодия» приезжал издалека по делам производства и, переночевав, утром отправлялся в Большой Город, в загадочное «Министерство».

Аделаида не знала, что такое «Министерство», но она его люто ненавидела, потому что, сколько раз не старалась проснуться очень рано, чтоб ещё хоть разочек увидеть дядю, ей это не удалось никогда. Он уезжал, когда было совсем темно, и все ещё спали. Вечера, когда дядя Янис сидел с ними за столом, она считала самыми счастливыми в жизни! Можно было и есть и смеяться одновременно; без умолку что-то рассказывать и тут же слушать; делать вид, что крадёшь из дядиной тарелки жареную картошку, наливать ему в вино лимонад! И за это ничего не было! Мама и папа тоже улыбались кривоватыми улыбками, показывали глазами, мол, соблюдай приличия, но молчали… У Аделаиды даже несколько раз возникала мысль накапать дяде на костюм томатную подливку, чтоб он не мог поехать в это самое «Министерство». Ну и пусть потом накажут или даже побьют! Главное, что Янис-барбарис с останется у них, а там будь что будет!

Кем дядя Янис работал, Аделаида так и не поняла. Единственное, что удалось у папы выудить:

– Мой брат Янис нэ мог кончит институт, патаму что посл свайный плоха било и нада било работат физички. Вот такой остался негра мотни… (Мой брат Янис не мог окончить институт, потому что после войны было тяжело и надо было работать физически. Вот так и остался неграмотным), – как бы извиняясь, сказал папа. И было странным… очень-очень странным, что папа, окончивший, как он говорил, два института, так и не научился отличать буквы «п» от «б», не научился выговаривать мягкий знак, а уж буква «е» совершенно отсутствовала в его речи. А «нэграматни» Янис, казалось, знал все языки мира, даже китайский, и на всех говорил быстро-быстро. Ещё Аделаида понимала, что раз дядю посылают в это гадкое «Министерство» решать вопросы целого завода, то, наверное, он не такой уж и «нэграматни»? В смысле, мама и папа стеснялись, что у дяди нет «диплома», только при чём тут дядин «диплом»?! Всё равно он будет для неё самым весёлым, самым умным на свете, для которого родители даже не заставляют играть на пианино, потому что считают, что он «ничаво нэ панимаэт»! (потому что он ничего не понимает).

– Янис! А что вы на твоей работе делаете? – спрашивает Аделаида, – Ты мне никогда не рассказывал!

– Слушай! Какое тебе дело?! – не выдерживает мама. – Что ты лезешь не в своё дело и взрослым вопросы задаёшь?!

– Ну, и что? – дядя Янис смеётся. – Ей интересно! Что она такого спросила, о чём говорить нельзя?

– Ничего, ну!.. – отмахивается мама. – Не её дело, и всё! Зачем она влезает, когда взрослые разговаривают?! И вообще, что ты здесь сидишь?! Ты уроки приготовила? Приготовила, тебя спрашиваю!

– Только история осталась!

– Ну, так иди и учи историю, которая осталась, чем здесь сидеть. Несколько раз прочти! Имей в виду, я приду проверю.

Дядя Янис делает вид, что ничего не происходит, и, не обращая ни на кого внимания, просто рассказывает Аделаиде, что они добывают агат.

…такой красивый! И ещё делают распилы! Если б ты видела: какие это замечательные камни! На срезе как кружева, и все слои разного цвета, если отшлифовать, они так переливаются.

Аделаида слушала, не сводя с дяди глаз, совершенно забыв и про маму и про оставшуюся историю. У неё чуть не потекла по углам рта слюна.

– Яни! Привези мне один камушек, а? Пожалуйста, привези, а?

Как Аделаида любила получать подарки! Особенно когда кто-то уезжал в другой город! Она всегда ждала возвращения этого знакомого. Ей ужасно хотелось послушать из уст самого того, кто уезжал: что там? Как там, в другом городе?.. Что у них по-другому?.. Интересно, наверное? Какие там дома, люди? И ей всё время казалось, что в конце рассказа этот человек вынет что-то маленькое из кармана, значок, например, или сухие ягоды, или ракушку и скажет:

– А это, Аделаида, я привёз тебе!

И она обрадуется! И завизжит! И обнимет того, кто помнил о ней так далеко, в другом городе, и тоже ему подарит что-нибудь… Но все возвращались и никто ничего ей не привозил… И говорили почему-то все какую-то странную, ничего не объясняющую фразу: У меня там так быстро деньги закончились!

При чём здесь «деньги»?! Какие «деньги»?! Разве, чтоб привезти шишку из северного города, настоящую кедровую шишку, нужны деньги?! Или открытку за три копейки?..

Тогда Аделаида дала себе слово: «Когда я вырасту, и стану большой, и буду ездить, то обязательно, обязательно всем буду что-нибудь привозить! Даже чужим детям со двора! Хоть одну конфету, но привезу!»

– Так привезёшь, Янчик? Миленький…

Дядя Янис стал серьёзным и задумался:

– Кисочка моя! Знаешь, я тебе не только распилы агата привезу, но ещё и гранит и окаменевшее дерево!

Аделаида обалдела. И агат, и гранитное дерево, и всё это ей?!

Посмотрю я, как ты всё это через пограничную зону провезёшь! – мама долго не вмешивалась в разговор, даже не повторила про историю, но всё же не сдержалась. – Отнимут у тебя эти камни, скажут, что драгоценные, или ещё лучше – тебя арестуют!

Мама была права! Ах! Как она была права! Действительно: дядя жил в какой-то «приграничной зоне». Говорили, что там заканчивается Советский Союз и проходит граница с Турцией. Турки Аделаиде виделись чёрными, маленькими и злыми. Все усатые и все на одно лицо. Почти как все мужчины у них в городе, даже страшнее. Чтоб добраться до дяди, у которого чуть ли не через дорогу жили эти самые «турки», надо было дождаться от него вызова, потом идти в милицию за разрешением, потом с этим разрешением «доставать» билет в железнодорожной кассе, встав в очередь в шесть утра, а только потом долго с криком собирать вещи и ехать. В поезде ещё затемно их будил стук в дверь купе. Это были пограничники с автоматами. Они ходили по вагону с таким лицом, как будто все, кто едут в «пограничную зону», или уже вражеские шпионы, или готовятся ими стать. Они долго проверяют паспорта, какие-то «метрики» её с Сёмой. Слово «метрики» было очень противным и напомнило Аделаиде времена, когда мама с бабулей водили её в пошивочное ателье заказывать «терракотовый костюмчик». Костюмчик страшно кусался и с неё там «снимали мерки». Аделаида знала про проверку «метрик» и помнила точно, потому что они уже два раза ездили к дяде в гости.

– Это за что арестуют?! – дядя повернулся в мамину сторону.

– Сам знаешь! Агат – полудрагоценный камень!

– Это моя забота, как провезу! Не тебя же «арестуют»!

– Да! Ты провизош, патом всэ узнают, что к нам привёз и визавут милицию! (Да! Ты привезёшь, а потом все узнают, что к нам привёз, и вызовут милицию!) – папа защищал честь семьи, как мог. Папа любил спасать честь семьи. Он больше мамы и сильнее, но боится почему-то гораздо чаще, чем она. Аделаида хорошо помнит, как папа в тот раз выбросил баночку с семенами мака, которыми мама посыпала рулеты. Пока баночка стояла в кухонном шкафу на полке, папа всё это время очень мучался, «самсэм нэ спал» (совсем не спал), чувствуя на расстоянии, что в доме лежат «наркотики». Он долго нарезал круги вокруг буфета. Выбрав момент, когда мамы не было дома, папа высыпал весь мак в мусорное ведро. Он очень гордился собой, так как спас всю свою семью от ареста, а Аделаиду лично от наркомании.

– Когда привезу? – Янис опять не видел, что делают его слова с папой и мамой. – Через полгода! Когда снова приеду, тогда и привезу! Василий! – Янис обернулся. – Ты что, совсем с ума сошёл?! Кто узнает?! Кто тебя вызовет?! Какая милиция?!

– Почему ты всё время чего-то боишься?! Слушай, когда ты вино в кастрюле разогревал на плите – я думал, грог варишь. А ты, оказывается, боишься «горлишко простудилса»! Я многое понимаю, многое не хочу ни видеть, ни замечать, но предел должен быть?! Почему ты всегда всё делаешь не как люди?! Мне иногда кажется, что ты притворяешься! Но зачем?!

– Ох! Харашо, харашо! – папа вдруг вспомнил, что перед ним старший брат. – Дэлай что хочэш! Хочеш – привези, хочеш – нэ привези. Что в поэзде будэт – мой какой дэла?!

– Если тебе нравятся минералы, и распил агата тебе привезу, – дядя снова обнял Аделаиду за плечи, – и целиком камень, как мы его добываем, да?

Аделаида, держась за ручку входной двери, медленно приходила в себя от неожиданности: неужели уже прошло целых полгода и дядя Янис действительно снова здесь?!. Она удивлённо прислушивалась к тому, что происходило в доме. Вдруг дверь сама распахнулась, чуть не втащив её в проходную кухню.

– Ой! Ой! Ой! Кто к нам пришёл?! Какое счастье! – дядя Янис, замерев на несколько секунд, взревел голосом кота Базилио из фильма «Буратино». – А вот я скажу папе Карло, с кем это ты по помойкам шляешься! Ур-р-ра!!!! Вернулась из школы моя Кисочка!!!

Он схватил её за руки и стал пытаться укусить за шею:

– Знаешь, как кошки своих котят таскают? Вот так берут за шкирку зубами, а котятам совсем не больно! Вот, смотри, как надо!

– Не хочу за шкирку!!! – Аделаида делает вид, что отбивается.

– Что вы стоите в дверях? – послышался голос мамы. – Дайте людям пройти: я стол опорожнила и мне надо скатерть выбросить на балкон, чтоб проветрилась!

– Пошли, пошли в комнату. Посмотри, что я тебе привёз! – дядя Янис раздумал курить, и, повертев сигарету в пальцах, снова засунул её в пачку.

– Агат! – задохнулась от счастья Аделаида.

– Сперва посуду вытри, потом посмотришь! – мама стояла у таза с водой и вылавливала оттуда тарелки. Казалось, мама всеми силами хочет превратить праздник в обычный день. А что, собственно, произошло? «Давно не виде-е-е-лись!» Кругом проза и рутина. – Вытрешь посуду, переоденешься, поужинаешь, потом посмотришь какие-то камни, которые ещё неизвестно куда класть, и так вся квартира «захламлена», потом садись делать уроки. Скоро вторник и папа придёт в школу…

Но это мама только претворяется строгой! Ведь не может же так быть на самом деле! Мама тоже очень любит дядю Яниса и рада, что он приехал!

За секунду переодевшись и вытерев посуду, Аделаида вдруг вспомнила, что у неё не спросили «что принесла?», а она сама не сказала про «двойку» по «директорской» работе по математике. На седьмом небе от счастья она начала с таким остервенением тереть тарелки, что задела и чуть не скинула крышку от «супницы» на пол.

Коробка с подарками была из-под чешских туфлей «Цебо». Аделаида знала, что эта обувь самая лучшая, потому что «чехословацкая», и ей было приятно, что дядя Янис носит именно такую. Агат… Кусок целиком и тонкие срезы… Какая неземная красота у неё в руках! Пластиночка камня, прозрачная на свет! Причудливые краски – белый, голубой, бежевый, зелёный сливаются друг в друга, а потом снова словно вытекают из общей чаши и как река извиваются сами по себе. В середине небольшая дырочка, присыпанная прозрачными, как лёд кристаллами…

– Скоро восемь часов! – голос мамы возвращает её к действительности. – Со школы ты опоздала и за уроки ещё не садилась! Завтра утром у тебя музыка. Надеюсь, ты не забыла?

Аделаида «не забыла». Это они забыли спросить «что принэсла?». С огромной радостью она снова складывает в коробку «Цебо» свою новую коллекцию, любовно гладит её по крышке и садится делать уроки.

Сёма с дядей Янисом рассматривают недавно купленный конструктор и о чём-то спорят. Все там, в другой комнате, а она одна сидит за письменным столом. Но Аделаиде всё равно очень хорошо и уютно: дядя Янис в соседней комнате. Она чувствует его присутствие, и оно согревает больше горячего «молока с минералкой», когда она болеет, и больше шерстяных носков… Как ей было обидно, что дядя Янис живёт так далеко! Что нельзя просто упросить родителей, купить билет и поехать к нему в гости. Папе, правда, его сыновья «нэ нравяца» (не нравятся), действуют на нервы, и он это плохо скрывает. Особенно младший. А он такой классный! Его зовут Карл. Он шутит, что когда вырастет и у него родится сын, то: «Я стану папа Карло!». У него не бывает плохого настроения, он всегда шутит и щипает Аделаиду точно как его папа. Он учил её рисовать гравюры. Правда, на бумаге и тушью, но всё равно – это было так интересно: сидеть с братом, хоть и двоюродным, срисовывать из книги картинку. Он внимательно следит за её рукой, потом придвигает к себе лист, подтирает голубым ластиком какую-то линию, сдувает катыши. Склонив голову на бок, папа Карло то сам проводит новую линию, то снова подвигает бумагу к Аделаиде. И так они сидели, ни о чём не разговаривая, плечо к плечу, всматриваясь в средневековые замки и рыцарей на страницах книги. От Карла веяло чем-то очень романтичным, совсем не современным. Аделаида представляла себе его в железных доспехах, с копьём и на коне. Получалось очень даже… даже очень. Но Карл вовсе не собирался становиться художником. Он серьёзно занимался волейболом и собирался поступать в физкультурный институт.

Папа, хоть и сам закончил физкультурный, почему-то относился к нему с каким-то презрением, словно это не институт вовсе, а по крайней мере приёмник-распределитель для уголовников. Хотя и в приёмниках иногда встречаются порядочные люди. Карл принципиально не хотел видеть, что собственный дядя его не любит. Он постоянно приставал к папе с расспросами об его факультете, расспрашивал, чего да как. Может быть, он, как и Аделаида с другими родственниками, специально хотел обратить на себя дядино внимание, думая, что дядя не замечает его просто потому, что совсем не знает! А если они разок-другой поговорят, то всё станет по-другому! Бедный, бедный Карл! Он терялся, не понимая как вести себя с папой, чтоб хоть что-то изменилось. Он так его любил! Но Карл тоже не знал папы! Папу невозможно было ни в чём ни убедить, ни разубедить, ни поменять его мнение. Так, заговаривая с ним, он наоборот делал всё ещё хуже! Уж Аделаида-то понимала, что, наоборот, не надо попадаться папе на глаза, надо сделаться незаметным и бесшумным. Тогда, может, папа не будет так судорожно надевать свои туфли и выскакивать каждую минуту во двор, чтоб «успакоица».

Однажды, когда дядя приехал вмести с сыновьями к каким-то родственникам на свадьбу, папа еле вытерпел до их отъезда. Они все втроём остановились у них, и поэтому папа чуть не подвинулся рассудком! Мама тоже, но она как-то скрывала свои порывы. А папа почти нет.

– Уф! Наканэц уэхали! – папа был абсолютно счаслив по поводу отъезда брата с племянниками.

– Пап, да что тебе Карл такого сделал? Почему ты его не любишь!

– Нэнавижу када хвастаютца! – папа был непоколебим в своих жизненных позициях. – Что он такой сдэлал? Ничэво нэ сдэлал, раксазивает как эво валеболная каманда где-та виграла. Ну, что виграла?! Что толко их каманда вигала? Чэм он гардиця? Троэшник! Всё! Толко ничэго нэсдэлаэш ужэ гаварит, гаварит! Эво мат нэграматная, знаэшь? Он дажэ сваё имя писат нэ можэт! Мой брат тожэ нэграмотни. Институт нэ закончыл, выше абразованиэ нэ имэээт. Видыш, что получаэця? – папа был очень горд, что он-то институт закончил! Даже два! Его жена – настоящая и «городская», и «учитэлница» с ударением на «э», что «дэты» (дети) «учаца всэ на пиат» (учатся на все «пятёрки), что его сын дома практически не разговаривает, «патаму что держани» (потому что «сдержанный») и открывает рот «толко чтоб харашо куша – встат (хорошо покушать и встать)!». Его же брат женат на неграмотной, а сын – «хвастун».

Взал дядя Янис нэграматную, видиш что палучился? Что он такого сделал? Ничего не сделал, рассказывает, как его волейбольная команда где-то выиграла. Ну, и что, что выиграла?! Что только их команда выигрывает? Чем он гордится? «Троечник». Всё! Ничего пока не сделал, уже говорит. Его мать неграмотная, знаешь? Она даже не может написать своё имя. Мой брат тоже неграмотный. Институт не закончил, высшего образования не имеет. Видишь, что получается?

– Что получается?! – Аделаида была безмерно тупа!

– То! Семя нэграматная, дэтэй васпитиват нэ умэут, вот: син – троэшник! Эщо хвастаеца: тва киломэтра пэску бэжал-тренэравалса, адын киламетр плил! Каму эта нада?! Тупой хвастун и всо! Уэхали. Мама тожэ ат них бэдная устала! Кушат гатов, убирай, стирай! Разнэрвированная была!

«Да что за ними было убирать?! Они что, годовалые и роняют вещи или воду на пол льют?! И стирать что? Пелёнки, что ли?! Да хоть бы и пелёнки! Они же свои! Они же братики! У других родственники всегда дома живут, а мои всего три дня побыли и то почти всё время у родственников. Почти только ночевать приходили! Когда они от них устали?! Чем они им так мешали!» – но у Аделаиды появилось такое странное подозрение, что если б мамы дома не было, то папа бы хоть целую неделю прожил с братом! Аделаиде стало казаться, что папа больше волновался за маму, за её «балэзн», за то, что она от чего-то там «устанет», что у мамы на несколько дней изменилась привычная жизнь, и что она «нэ видэржит». Но секрета, чего именно мама может «нэ видэржат» и что с ней может произойти, папа никогда не выдавал!

Аделаида до безумия, до заворота кишок любила своих двоюродных братьев. Она гордилась, что они такие высокие, красивые и взрослые.

А давай, если тебя будут спрашивать, ну, или меня, не говорить, что мы «двоюродные», давай? – смеялся Карл.

– Отведи меня в школу, – просила Аделаида, – там обязательно спросят про тебя! Не то, что я сама дойти не могу, просто мне хочется, чтоб тебя увидели!

– Пошли, отведу!

Они шли в школу по самой длинной дороге, постоянно куда-то не туда сворачивая и поэтому «терялись». Карл покупал ей и себе мороженое. Они стукали друг друга по руке и мороженное вылетало на землю, а в руке оставался только пустой вафельный стаканчик. Он ей рассказывал про средневековые рыцарские турниры и на обычной палке показывал как правильно держать копьё. Они ходили в парк. Катались на лодочке, стреляли в тире до тех пор, пока в глазах не начинало двоиться.

В такие минуты Аделаида совершенно ясно осознавала, за что именно она обожает Карла: за всё! За то, что он не боялся города, в котором она жила! Он, кажется, вообще ничего не боялся! Карл, хоть и на три дня, но категорически отказывался принимать его первобытные законы! Ему были безразличны городские традиции, правила поведения, было безразлично всё то, что вуалировалось словом «принято». Карл сам принимал, что хотел и как хотел. У него были свои «обычаи» и свои «табу». Его открытый взгляд притягивал к себе, заставлял оборачиваться и смотреть ему вслед не один десяток горожан, как если б он сам был с двумя носами, или гулял с залётной «командировочной» в мини. Он улыбался по любому поводу и без повода. Он не волновался, что может быть «не понят». Он не стеснялся нормально бежать за автобусом, чтоб догнать, и не думал, что так «суетиться» – это «стидно»! Он с большим удовольствием прогуливался с Аделаидой по улице, допуская всякие «вольности» – обнимал, мог дёрнуть за косичку, мог поцеловать. И все это видели! Он не стеснялся, что рядом с ним Аделаида, буквально кричал: «Смотрите какая у меня сестра! Она красавица! Я люблю её! А у вас такой нет, и никогда не будет!»

Когда дядя Янис с сыновьями уехали домой, туда, где стучат прикладами в двери купе в шесть утра и проверяют паспорта с «метриками» серые пограничники с собаками, Аделаида никак не могла заснуть, а на следующий день заплакала. Просто так, хоть в школе и было всё в порядке.

Аделаида за всю жизнь видела своих братьев всего несколько раз.

Глава 8

Это твой родной единственный брат! Больше у тебя никого нет на свете! – утром, днём, вечером. Вечером, днём, утром. К делу, не к делу. «Единственный»! – но это ж невозможно слышать всё время!

Ти далжна эво лубит болше всэх-всэх на свэтэ! – папа закрывает глаза, сжимает кулак и, выставив вперёд только указательный палец, делает им движения влево-вправо. По типу собачьего хвоста. – Ти всэгда далжна защищат эво, за ным сматрет, памагат эму учитца.

И не учи Сёму драться: вырастет – будет тебе морду бить! – мама уже давно ждала, когда же наконец это произойдёт. Чтоб попрочнее и навсегда вдолбить в Аделаиду эту мысль, мама старалась по возможности их не разлучать. В школу ходить по одному было строго настрого запрещено, во двор выходить поиграть можно только в одно время, в выходные вместе или с папой в парк, или просто вместе. Но Сёма был совсем не Карл! Он почему-то постоянно делал не то, что Аделаида говорила. Казалось – ему доставляло огромное удовольствие специально всё сделать наоборот, чтоб у Аделаиды глаза лезли на лоб. Он никогда не интересовался её делами и вообще казалось, что всё его общение сводится к одной задаче – Аделаиду разозлить, поругаться, подраться. Когда они дрались, всегда ругали Аделаиду. Когда мама помещала их в одну комнату, оттуда часами могло не донестись ни звука, потому что Аделаида предпочитала не ввязываться в истории. Она играла сама по себе, а Сёма сам по себе. А если они и начинали что-то делать вместе, это всегда приводило к драке. От Сёмы невозможно было отделаться, если даже День рождения был у кого-то из одноклассников Аделаиды. Если её приглашали, то мама разрешала ей идти только вместе с Сёмой. Может, мама хотела, чтоб они от постоянного совместного присутствия ещё больше любили друг друга? А может – просто сбагрить обоих и отдохнуть с журналом «Семья и школа» в руках? Про подарок папу вообще можно было не спрашивать, он вообще никогда ничего не знал, а мама подарки никогда не покупала. Аделаида, только когда выросла, совершенно случайно узнала, что подарки ко Дню рождения не выбираются из домашних анналов и дальних ящиков в углу. Оказывается – подарки надо выбирать для каждого свой!

Мама и Сёму и Аделаиду плотно кормила перед выходом из дому, чтоб они там «меньше кушали и не позорились», одевала в какие-то самые неудобные вещи, расчёсывала, выщипывая пучки волос и «пускала в гости». Они шли по улице со строгим выражением лица, не дурачились и не разговаривали.

На самом Дне рождения тоже надо было вести себя «с достоинством», то есть не играть с другими в «дурацкие» игры и не «орать больше всех». За всеми проявлениями чувств очень строго следил «родной единственный». Когда Сёма приходил домой, мама с удовольствием к нему подсаживалась и начинала ласкового его расспрашивать – кто там был? Что делали? Как вела себя сестра? Сёма, лопаясь от гордости за такое безмерное доверие, нахмурив брови прямо как папа, с большим знанием дела и подробнейшим образом, не упуская мелких деталей, рассказывал маме, что Аделаида делала «правильно», а за что можно было бы её и «наказать». Сёма давно считал Аделаиду «дурой» и надеялся, что её накажут, и она «исправится».

Сёма быстро просёк – если правильно преподнести, Аделаиду наказать могли за многое. Например, за то, что она в «этом доме» смотрела «Тетрадь откровений»! Это было совершенно необходимой атрибутикой всех празднеств. Когда никому в животы уже ничего не лезло, мальчишки отправлялись во двор поиграть в футбол, а девчонки собирались в самой дальней комнате, поставив какую-нибудь не очень любопытную держать дверь, и, ёрзая от нетерпения, перелистывали станицу за страницей такой «тетради». Они, толкались коленями, поминутно поправляли волосы и, хихикая в ладошку, рвали друг у друга эту «тетрадь» из рук.

О! Такая замечательная тетрадь была у каждой уважающей себя девчонки из их школы! Говорили, что и в других школах тоже были такие – предметы зависти и гордости одновременно, но таких «шикарных» не было ни у кого! «Заводилась» она с большой любовью и вниманием. Она становилась даже частью жизни девочки, точно так же как и музыка или вышивание. Бралась «общая» тетрадь покрасивее, с цветной обложкой, с гладкими листами. Ни в коем случае не простая – дурацкая двенадцати листовая для русского языка или математики, а настоящая, толстая, в клеёнчатой обложке. На эту обложку клеилась открытка. И чем на обложке ярче сверкала картинка, тем «Тетрадь» была круче! Туда для дизайна вклеивались и красивые виды Сочи, и сухумского Обезьяньего питомника, и редкие фотографии киноактёров, и свои удачные фотографии, а вот между всем этим великолепием вписывались «вопросы». Эту тетрадь давали «заполнять», то есть – именно отвечать на эти вопросы самым близким или к кому слишком «хорошо относились». «Тетрадь» была одним из самых замечательных способов познакомиться или укрепить дружбу. «Вопросы» были самые разные. Они начинались с простых, но по мере углубления в «тетрадь» становились всё более и более «откровенными» и от них становилось щекотно в желудке. Сперва было как в метрике – имя, фамилия, отчество. Потом «в каком классе ты учишься?», потом адрес и если есть – телефон. «Твоя любимая цитата», – уже была где то в середине. «Цитата» считалась большой фривольностью! Цитаты могли быть разнымии-и-и! «Твоё любимое стихотворение», «твой любимый цвет», «как ты относишься к дружбе?» – всё глубже и глубже в тетрадь и далее, буквально через две странички – «Как ты относишься к любви?» Именно из-за этого вопроса многие отказывались заполнять «тетрадь». Это было ужасно обидно! Многие, кому давали заполнить «тетрадь», пропускали только пункт о любви, а некоторые – самые смелые – писали инициалы своего объекта. Это, в принципе, ни к чему не обязывало, но шороху наводило: «Я-то инициалы написал, а вы вольны думать что угодно! Может, это вообще не та девочка! Может, она вообще из другой школы!»

А ещё была другая «тетрадь». Туда тоже вклеивались открытки, но никаких «вопросов» не было. Вместо вопросов писали песни. Она иногда называлась «песенник». За ней ухаживали никак не меньше, чем за «Тетрадью откровений»! Песни тоже были разными. Были которые распевали все, были из кинофильмов, были «переделанные» – это когда мотив знакомый, а слова придумали новые. Были про знаменитый на всю страну пионерлагерь «Артек», про чёрного кота, жившего за углом, про замечательного соседа, игравшего на кларнете и трубе… и ещё были… и ещё были про любовь… Такие песни иногда прямо в «тетради» сворачивали клинышком, чтоб не читали те, кому не следует! Песенная «Тетрадь» была ещё интересней, потому что понравившиеся стихи можно было переписывать друг у друга, если, конечно, хозяйка была не против. Незатейливый мотивчик исполнялся тут же и тоже хозяйкой.

Аделаида после долгих раздумий и сомнений тоже решила завести себе такое сокровище. Но с вопросами было бы слишком рискованно и дерзко, да и не нравились они ей, какие-то неправдушние были, а вот «Тетрадь» с песнями ей бы вполне подошла, Прежде чем решиться на такой ответственный шаг, было необходимо внимательно изучить некоторые детали ведения «тетради» по пунктам, чтоб не стать посмешищем на всю школу. Были же и всякого рода тонкости в этом деле! Например, в конце каждой песни надо было написать слово «конец» и поставить восклицательный знак. В песне, бывшей в переводе, а таких было немало, надо было прямо под названием указать «Перевод». Были всякие разные песни, например, на испанском, которые записывались только на слух – испанские слова русским шрифтом. Хорошая такая песня была – «Бандера роса» – песня испанских партизан о том, как красное знамя скоро победит и будет мир во всём мире! Именно поэтому Аделаида выклянчила у свободной от комплексов Ольки толстющий талмуд «только на один денёчек» в коричневом кожаном переплёте и с видом кокосовой пальмы на обложке. И тайно внесла его в дом.

– Что это у тебя сегодня портфель такой толстый? – мама собиралась вынести мусор и стояла прямо на пороге квартиры. – Ну-ка дай его сюда! Я его подержу, а ты вынеси мусор!

Одно движение замков – и огромная тетрадь сама вывалилась маме прямо в руки!

Глаза мамы мгновенно налились кровью. Прядь волос упала на лоб с испариной. Мама выхватила у Аделаиды и швырнула на пол мусорное ведро.

Для начала мама долго громко кричала о «мещанстве», о «дурном вкусе», о «распущенности, царящей в школах», о том, что её дочь, которая «должна быть лучше всех и примером всем вокруг, совершенно малоумная», что она «позорит её перед всеми учителями» и «хорошо, что она сама увидела, куда дочь катится, а не директор ей позвонила, чтоб лишний раз унизить!».

Не дай Бог, я ещё раз увижу у тебя такую мерзость – руки-ноги переломаю! А сама утоплюсь! Вот пойду на реку и утоплюсь! Ещё мне не хватало, чтоб вместо учёбы ты загружала себе голову всякими испорченными вещами! Так становятся уличными! Начинается с тетрадей и переходит в другое! Что здесь написано?

«Золотая как солнце кожа, тоненькие каблучки.

Узел волос из шёлка, складки платья легки.

Мулатка просто прохожая, просто прохожая,

Что плывёт по волнам, по волнам моей памяти…»

– Фу! Мерзость какая!! Бр-р-р! Так разговаривает только уличная шпана! Ты, собственно, и есть уличная шпана! Я всё поняла – ты останешься за бортом и пойдёшь по рукам! Там тебе и место! Чья это тетрадь? Чья тетрадь, я спрашиваю?! Ольгина? Сейчас я её матери позвоню, чтоб тоже знала чем её дочь занимается! Потому с «тройки» на «двойку» перебивается, что в голове «тоненькие каблучки!»

Аделаида плачет, умоляет маму не звонить. Ведь она дала честное слово, что ничего не случится и тетрадь она завтра вернёт.

– Ну, ты и наглая, доченька моя! – мать вдруг как-то успокаивается, даже тень улыбки скользит по лицу. Она удивлённо смотрит на Аделаиду. – Вместо того, чтобы извиниться за то, что разнервировала меня, и мне сейчас будет плохо, она думает о своих отношениях с какой-то Ольгой! Тебе эта проститутка – Ольга, или как её там, дороже родной матери! Спасибо! А-а-а! Дожили! Дожили! Она думает о том, что скажет какая-то Ольга! Вот это да! Вот это номер! Аа-а! У нас Ольга – королева! «Её величество»! Будем думать, как её не обидеть! Ты её служанка?! Служанка, я спрашиваю?! Теперь ты будешь выполнять её приказы?! Дожили, моя дочь – прислуга! «Да, Ваше величество! Как прикажете, Ваше величество!», – и мама, приподняв по бокам подол юбки, начинает неуклюже приседать в реверансе. Это выглядит ужасно нелепо и смешно. Если б мама приседала на сцене театра в какой-нибудь второсортной комедии, её бы закидали цветами и оглушили аплодисментами. Но мама приседает дома и собирается звонить Олькиной матери! Да, пожалуй, мама права. Сейчас самое страшное не то, что она будет звонить и по-учительски мягко, но настойчиво указывать Олькиной маме на «пробелы» её воспитания, и даже не то, что чужая прекрасная «Тетрадь» изорвана в клочья. Страшно не то, что они устлали пол белыми хлопьями, прямо как в документальных фильмах, когда по улицам проносятся правительственные кортежи, и с крыш здания сыплются приветственные воззвания, а сейчас надо лихорадочно думать о другом, о сиюминутном. Сейчас надо думать о том, что, как только мама положит трубку, тут же начнётся следующее действо по накатанному сценарию. Этот сценарий мама создала сама, как только Аделаида перешла в четвёртый класс. Мама в качестве карательных воспитательных мероприятий сама лично разработала и отшлифовала до мелочей домашние театрализованные постановки, потому что считала: школьная «кабинетная» система – это когда в отличие от начальной школы по каждому предмету разные педагоги, требует повышенного внимания и тотального контроля родителей, потому что в «Семье и школе» заострялось внимание на том, что «именно» в «этом возрасте формируются основные черты характера будущего строителя коммунизма», «закладываются основные навыки, совершенно необходимые для девочки, как для будущей женщины, порядочной матери семейства». Это же не какие-то там «начальные классы» с Екатериной Семёновной и её лояльным отношением к ученикам! Это уже – «девушки – подростки», так говорила мама.

«Девушке-подростку» Аделаиде, когда всё это начиналось, которая должна «блюсти себя», было уже девять полных лет!

Мама считала, что исключительно чередование методов домашнего терроризма, тотального контроля и шантажа могут привести к желаемой цели! «Я всю жизнь проработала в школе, – говорила она, – свору чужих детей воспитала, а свою никак не могу! Ну, не получается у меня! Ничего-о-о не получается! Подожди! Подожди, я сделаю из тебя шёлковую! Ты у меня по одной половице ходить будешь! Кровью умоешься! Я выбью дурь из твоей башки! Я тебя буду держать в ежовых рукавицах! Я ей: „Аделаидочка! Доченька!“ А она мне в ответ: „Гав! Гав!“ Я ей – „доченька!“ Она мне – „гав-гав!“ Я тебе так гавкну, сволочь такая!». Вот сейчас… сейчас она договорит с Олькиной мамой, положит трубку и повернётся к Аделаиде всем телом. Мама будет бить её кулаками по голове, плевать в лицо тёплой, дурно пахнущей слюной. Отец немного побегает вокруг них, что-то бормоча на турецком. Потом мама накричит на него и уйдёт на кухню. Соседка через стенку тётя Оля давно уехала в деревню. Лидиванна в больнице – у неё болит нога.

Сёмка станет в сторонку, поближе к стене, с живым интересом наблюдая за происходящим. Он что-то мурлычет себе под нос от блаженного удовольствия. Сейчас толстая, очкастая Аделаида будет снова громко орать и плакать, в надежде, что в очередной раз услышит соседка тётя Оля за стенкой и придёт маму успокаивать. Но она не придёт! Значит, мама, совершенно выбившись из сил, с грохотом упадёт в кресло и, подняв тяжёлую левую грудь, будет хвататься за место выше живота и ниже груди. Она закроет глаза и начнёт то глухо неразборчиво бормотать, то громко звать о помощи, настойчиво возвещая, что у неё «нет дыхания!!!», что «дыхание ушло!!!», оглушительно стонать, как не стонет никто другой на свете, требовать «валидол» под язык, горячую воду в грелке, горячую воду в таз на пол, чтоб «опустить ноги». Если «опускать ноги», то Аделаида знает, что надо с мамы снимать носки и, бережно взяв за ступни, помочь ей не промахнуться мимо таза, потому что у мамы глаза прикрыты, а по лицу блуждает неловкая, похожая на оскал гримаса святой великомученицы. Маминым ножкам горячо! Вообще-то она сама велела поставить около неё чайник с кипятком и поминутно доливать из него воду. Она вытаскивает ноги и старается ощупать ногами прохладные края таза. Но мама промахивается, ногой надавливает на край! Случайно, конечно… Вода льётся на пол, пропитывает ковёр, затекает под диван. Аделаида с папой и тряпками ползают по полу, под оглушительный стоны и вздохи мамы, собирают воду и выжимают её в таз. Тащят ковёр на просушку, снова лезут под диван… На маму уже нет времени смотреть, потому что вода растекается всё больше. Но маму это невнимание раздражает ещё больше! Зачем тогда это всё, если никто не видит и рядом нет ни души?!

– Чтоб ты сдохла, Аделаида!.. А-а-а! – она, собравшись силами, снова подаёт голос.

Мама глаз так и не открыла. Гак ей и не надо! Она по возне в комнате знает, что Аделаида уже здесь и всё слышит. – Это что же ты со мной делаешь?! А-а-а-а!.. Львиная доля моей болезни – эго ты!!! Будь ты проклята, сволочь! А-а-а, сволочь! А-а-а, как сердце колет!!!! Из-за тебя я уже не человек, а комок нервов! Сейчас сердце остановится! Сейчас! Чтоб я ослепла и никогда больше тебя не видела! Почему я не родилась слепой?! Может быть, тогда бы тебя вообще не было! Ты создана для моих мучений! Ты – мой мучитель! Ты Ирод! Да! Ты – Ирод царя Небесного! Ты только позорить меня можешь на весь город! Чтоб на меня пальцем показывали и смеялись! Позвони в «скорую помощь»! Эй, Василий, тебе говорю! Эй! Ты глухой, что ли?! Тут умрёшь и руку помощи никто не подаст! Позвони, пусть приедет кардиологическая бригада! Не нужны мне эти их простые врачи! Скажи им, чтоб сейчас же кардиологическая бригада приехала! Скажи: «Человек умирает!»

Папа звонит в «скорую». Они отказываются присылать «кардиологическую бригаду». Папа страшно ругается на них, кричит. Говорит так, что даже Аделаида, привыкшая к папиным «зазизги» (сосиски), совершенно не понимает, что он говорит.

Приезжает «скорая помощь». Мама при виде врачей прямо растекается по креслу и со всей тщательностью показывает, что она совсем без сознания. «Скорая» колет ей анальгин с димедролом и торопится к дверям, стараясь расстаться с ней и с папой поскорее.

Мама часто говорит, что её уже все врачи «скорой помощи» знают и что «даже по голосу знают, куда ехать, можно даже адрес не говорить!»

Мама по отъезду «скорой» успокаивается и замолкает. Теперь она «в забытьи». Но не вся. Может открывать и закрывать глаза. Папа, ощущающий по времени приближение финала, потому как вода с пола собрана, «скорая» уехала, теперь станет подталкивать Аделаиду кулаком в спину в сторону кресла с мамой:

Иды к мами! Иды к мами, я тебэ гаварю! Извиныс сечаже! Сечаже извинис перед мамом! Скажы: «Мамачка! Извини меня пажалуста! Я так никада нэ буду!»

И она перестанет плакать и кинется извиняться:

– Мама!.. – негромко позовёт Аделаида.

– Какая «мама»?! Ты сказала «мама»?! – мама широко откроет глаза и ногами пуще прежнего завозит в новом тазу с горячей водой. – Какая «мама»?! Нет у тебя больше матери! Сдохла твоя мама! Да! Сдохла! Будь ты проклята, Аделаида! Чтоб ты сама сдохла поскорее!

С этого момента, как мама пожелает Аделаиде «сдохнуть», все вместе должны окружить кресло и стоять около мамы. Аделаида обязана продолжать извиняться, чтоб вымолить у мамы «прощение». Прощение начиналось с того момента, когда мама перестанет говорить, что «её мать уже сдохла», а речь её постепенно будет переходить в неясное бормотание и громкое проглатывание слюны с подёргиванием шеи. Тогда надо молча, прислушиваясь к свистящему дыханию, осторожно утирать вытекающую из угла маминого рта слюну и ловить любое изменение в положении тела, чтоб поправить подушку под головой, поднести стаканчик с водой, накидывать и откидывать на ноги одеяло…

Сёма стоит тут же и, глядя на Аделаиду насмешливо-презрительным, совсем недетским взглядом, гладит маму по плечу.

Теперь в доме несколько часов, а если затянется, то и дней, нельзя громко разговаривать, смеяться и включать телевизор. Мама вызовет на дом участкового врача Лолу и, взяв «больничный» на неделю, будет лежать в кровати. Аделаида и папа будут ухаживать за ней, приносить еду в постель и переодевать ночнушки.

Ну, и что завтра будет в школе? – Сёмка спокойно улыбается, как если б просто спрашивал, какой салат они будут готовить в субботу на домоводстве. – Одноклассники тебя засмеют, а Олька поссорится! – он говорит ровным, бесстрастным голосом. Теперь Сёма сидит в другом кресле, поставив ноги на табуретку, ничего не делает и просто смотрит в окно. В интонациях Сёмы только любопытство, больше ничего. Да и любопытства, собственно, не много. Он разочарован. Кажется, хотел развлечься, немного пошалить, но результат…

Ему снова скучно…

– Откуда она узнала про тетрадь? – Аделаида готова запустить в него чем-то, как в крысу.

– Какую тетрадь? – Сёма крайне удивлён, но почему-то почти весел.

– Так, может, это ты ей сказал…

– Что сказал?! Что ты на Дне рожденья листала её и говорила, что хотела бы такую же?! Ничего я не говорил…

– Может, ещё раз с Семёном поробовать что-то сделать? Ведь в прошлый раз с этой историей с «Тетрадью» у него в голосе был даже какой-то интерес? Или показалось? Проявление любопытства Сёме совершенно несвойственно. Значит, его тогда зацепило! Это уже чувство! Может, не всё потеряно?!

На самом деле Аделаида так и не нашла, чем его заинтересовать. Пробовала делать с ним уроки. Он делал вид, что чрезмерно интересуется вопросом, и старался увести от темы. Пыталась рассказывать о происходившем за день, нажаловаться, спросить совета. Он всегда вставал на сторону обидчиков и говорил, что Аделаида сама во всём виновата.

Почти как папа со своим извечным:

– Ти винавата! Зачэм туда пашла?!

Она хотела научить его рисовать. Он отказывался мыть кисточку, перемешивал все акварельные краски и все лунки становились одинакового грязно-коричневого цвета. Она показывала ему, как гвоздём можно делать чеканку, или выжигательным аппаратом работать на дереве. Сёма изо всей силы насквозь дырявил куски жести, а однажды, когда Аделаида меняла сгоревшую спираль, воткнул «выжигалку» в сеть. Она обожгла спиралью пальцы. Ей было ужасно больно. Ему было неинтересно. Ему было скучно. Может быть, ему было скучно именно с ней? С толстой некрасивой девочкой, за которую и его дразнили друзья? Он казался совершенно апатичным созданием. Его безразличие по отношению в Аделаиде стало доходить до полнейшего равнодушия. Мама очень гордилась Семёном. Она любила восхищаться в полувопросительной-полуутвердительной форме:

– Какой Семён сдержанный, да?!

Аделаида страшно любила Дни рождения. Особенно Сёмкин, потому что его день рождения летом и отмечали его прямо в садике перед домом, а не в душной квартире. «Что подарить? Что подарить?» – она всегда начинала думать о подарке заранее, чуть ли не за месяц. Вот всегда не знаешь – что подарить? Денег всё равно нет, чтоб что-то купить, и навряд ли они будут, потому что уже четыре года подряд ей на завтрак в школу дают проклятое яблоко и ни копейки денег на буфет. Значит, скопить с завтраков будет невозможно. Деда тоже что-то говорил про подарки. Говорил, что когда любишь, надо дарить… Аделаида покрутила головой, но не вспомнила, что именно деда ей говорил. Ее давно она прочла, что «самый лучший и дорогой подарок тот, который сделан своими руками». В прошлом году Аделаида и решила сделать ему сюрприз «своими руками».

В тот раз она начала готовить ему подарок задолго до праздника. Она знала, чего Сёма очень любит. Может быть, даже это вещь была его единственной привязанностью в доме, он постоянно её хватал, нюхал и обнимал. Это была мамина маленькая подушка. Такая из малинового шёлка, квадратная и пахнущая мамой. Мама её подкладывала под шею, когда клала голову на большую подушку. Аделаида с Сёмой, когда были маленькими, вечно делали вид, что дерутся из-за неё и несколько раз чуть не разорвали «подулю» в пух и прах. Вот Аделаиде очень захотелось подарить Сёме его собственную такую же подушку. Чтоб она стала такой же любимой и такой же родной, как мамина малиновая, чтоб спал с ней, подбрасывал. Аделаида начала с того, что стала копить вату. Её иногда «выбрасывали» в аптеке около дома, и тогда очередь выстраивалась даже на улице. Вату давали «одну упаковку в одни руки». Некоторые люди «брали», снова становились в очередь и снова «брали». У Аделаиды было в копилке пятьдесят копеек, поэтому она тоже становилась! Ей удалось собрать вату на вполне приличную, но аккуратную подушечку. Наволочку она смогла вышить старым, проверенным способом: нитки и кусочек разорванной на тряпки простыни в ящике письменного стола. Сидишь за ним, вроде как делаешь уроки, потому что сзади видно только спину и как наклонена вперёд голова. Если локти плотно прижать к бокам, то не заметно, что руки шевелятся, как будто ты что-то делаешь, и со стороны кажется, что ты действительно готовишь уроки. Почти так же, как когда тогда она смотрела свой марочный альбом, или читала «постороннюю» литературу вместо уроков. Но надо всё время быть начеку! То есть – спинным мозгом ловить даже лёгкое движение воздуха сзади. Проходит, к примеру, мама из туалета в кухню по коридору – резким движением живота вперёд ящик приводится в действие и залетает внутрь стола. Хотите – подходите! Вот она – вся Аделаида с раскрытым учебником истории перед носом! Учебник для четвёртого класса средней школы. Вот, читаю я про Ломоносова, который пешком пришёл в Москву учиться. Конечно! Ломоносов в их город, небось, не пришёл! Он в Москву пошёл! Туда, где издаются такие замечательные Буквари с красивыми женщинами в юбках, моющими «раму». Правильно, может, в Москву и я бы пешком из своего города пошла. И в лаптях. Да чего там в лаптях! Босиком бы пошла!

Аделаида всё вышивала, и мама ни разу не догадалась чем она на самом деле занимается в столе!

Замечательная новая «подуля» для Сёмы, его собственная и очень красивая была готова за много дней до праздника. Аделаида её затолкала вглубь книжной полки в надежде, что её там не найдут.

Ровно в День Сёмкиного рожденья Аделаида встала пораньше. Она вообще всю ночь ворочалась, никак не могла заснуть, потом часто ночью просыпалась. Аделаида всю ночь представляла, как Сёмка её будет подбрасывать, визжать и радоваться. Может, конечно, подарит маме, но зачем ей две?!

Она завернула подарочную подушку в красивый, глянцевый журнальный лист с картинками – сама в «Огоньке» приискала посимпатичней, обвязала всё это волнистой тесьмой крест-на крест и воткнула под повязку вместо поздравительной открытки фотографию актрисы с поздравлениями на обороте. Почти бесшумно, на цыпочках она втащила в комнату, где спал Сёма, табурет. Хорошо, что мама не видит, что она босая, а то бы такой крик подняла!

– Простудишься! Все придатки свои застудишь! Воспаление будет! Детей не будет! Вышвырнет тебя свекровь на помойку и другую вместо тебя сосватает!

Как будто если разочек быстренько пробежаться по полу в одних носках, какие-то загадочные «придатки» придавятся! Да ладно! Пусть давятся! Что теперь из-за тёщи тапочки под кроватью искать, чтоб Сёма проснулся?!

Аделаида водрузила табурет почти вплотную к Сёминому носу, очень точно расчитав, что как только он откроет глаза, подарок окажется прямо перед его лицом. Открыл, а подарок – вот он тут! Он, конечно, может немного испугается, Сёма же страшный трус! Но потом поймёт, что это – сюрприз, обрадуется, будет разворачивать обёртку и гадать «Что бы это могло быть?!». Может он догадается, что подарок от неё, может и нет! Сёма, как все мальчишки, не особенно догадливый. Может, сразу позовёт и спросит: «Это что?». А она ему ответит: «Дед Пихто!». И скорее всего ему понравится вышитый на наволочке парусник с красным флагом и серпом и молотом на корме.

Аделаида, чувствуя, как сердце пульсирует во всём теле, снова нырнула в свою постель, дожидаться, когда Сёма проснётся, дрожа от нетерпения и предвкушая что-то очень замечательное!..

Сёма проснулся минут через двадцать. Он шумно встал и, шмыгая носом, пошёл в туалет. Громко, со смаком высморкался в висевшее на гвозде полотенце для лица, долго не выходил, наверное, рассматривал себя в маленькое стенное зеркало. Потом вернулся, надел спортивные штаны и вышел на балкон.

Аделаида лежала в кровати, натянув под самый подбородок одеяло. «Он что, – гадала она, – вышел на балкон и там рассматривает свой подарок? Чего никого не позвал? А почему так долго? А! Он не хотел меня будить! Он, скорее всего, думает, что я сплю! Конечно, подарок ему понравился, и он теперь его внимательно рассматривает прямо на балконе, там ведь светлее! Стоит и молчит. Тогда я сама пойду первая!» – Аделаида надела тапки и пошла на балкон. По дороге, проходя мимо, она зачем-то заглянула в комнату, где стоял Сёмин диван.

Подарок, её такой замечательный подарок с вышитым парусником и серпом и молотом на борту и флаге лежал совершенно нетронутый, завёрнутый в глянцевые листы с большими буквами «Огонёк» именно так, так как она его там и оставила!

Однако Сёма, как позже поняла Аделаида, видимо, не был равнодушен именно к ней! Мало того, он начал делать вещи, которые Аделаида, как ни старалась, просто не могла себе представить – как это может быть?! Однако папа и мама, видно, знали, «как это может быть», знали какую-то тайну, или просто были умудрены жизненным опытом, потому что Сёмино поведение вовсе не казалось им каким-то особенным и непонятным. Они Семёну прощали всё, не ругали за шалости, даже самые идиотские, никогда не наказывали его, даже когда он был явно неправ. В таких случаях мама, чтоб показать свою беспристрастность и демократичность, обычно наказывала их обоих, дескать – мне всё равно, кто нехорошо поступил, в проступке виноваты «оба»! Или только Аделаида, или всегда «оба»! Именно так она и говорила, очень внимательно прослушав Аделаидины доводы и оправдания:

– Оба виноваты! Оба – говно!

Семён становился всё более чужим и замкнутым. Всё более холодным и тоскливым. Почему она должна была его обожать так же как и мама с папой, если ей не нравилось, как он себя ведёт?! Теперь он регулярно стал закладывать её маме. Иной раз, если уже несколько дней после маминых внушений Аделаида была «шёлковая», тише воды, ниже травы, ему становилось скучно. Тогда он придумывая что-нибудь «эдакое», за что был уверен – ей влетит по-чёрному. Он начал чувствовать себя «мужчиной» и «братом» в полном соответствии с канонами Города, и поэтому считал, что всё делается для пользы Аделаиды, для её же «хорошего воспитания».

Щели в подоконниках были огромные, в некоторых местах можно было ножом засунуть пол носового платка. Дома почти всегда зимой было холодно. Иногда папа из подвала приносил и ставил одну страшную электрическую печку. Она была самодельная, мощная и с открытыми спиралями. Наверное, она была похожа на настоящую бомбу. Её ставили посреди салона на два кирпича. Кирпичи стояли на полу, застеленном зелёным ковром с белой «капустой» и знаками «бесконечность». Из-за кирпичей и считалось, что загореться ничего не может, кирпичи ж «изолируют». А шнур проводили через всю комнату, коридор и включали с розетку в начале кухни. Все, кто ходил через коридор или подходил звонить, осторожно через него переступали.

Как-то раз к телефону мама позвала Сёму. Он равнодушно вышел из «детской» и зашагал медленно, как лось по тундре, с трудом отрывая ноги от земли и глядя куда-то в стенку. Сёма шёл так задумчиво, что зацепил шнур от страшной печки с раскалёнными спиралями. Она с гулким стуком полетела на пол. Она грохнула так, что Аделаида думала, что упали тумбочка или шкаф. Она выскочила в коридор. Сёма, бросив на упавшую печку равнодушный взгляд, вяло отвечал что-то в телефонную трубку и ничего не спрашивал сам. Только говорил:

– Ну… ну… что дальше? Ну… ну…

Ковёр рядом с печкой загорелся. Сперва низеньким, синим огнём, но языки мгновенно начали расти на глазах и подниматься всё выше. Сёма посмотрел, отвернулся. Он всё мычал в трубку. Аделаида кинулась за водой. Она не хотела звать папу с мамой. Она ненавидела, когда мама терялась, очень громко кричала и бессмысленно металась рядом. Аделаида думала, что сможет сама. Но «капусту» всё больше пробирал огонь и по ковру расползалась большая чёрная дыра. Запах, похожий на запах горелой марли из стерилизатора, стал заползать и в другие комнаты. Мама, заглянула в комнату и зычно гаркнув: «Василий!» – тоже кинулась за ведром. Папа полез под кухонный шкаф, выключать печку. Аделаида, бросив ковшик, тупо стояла как дура и не отрывала от Семёна глаз. То, что происходило в их доме, было вне зоны понимания… ну, впрочем, как и многое другое… Она допускала, что разговор очень серьёзный, что решаются проблемы мировой значимости, что никак нельзя отвлечься, но если в доме пожар?! Да ещё который начался по твоей вине! Она смотрела на спину Семёна и впервые в жизни ей захотелось всадить в живое тело нож! Она вообще отказывалась воспринимать происходящее.

Сёма, отвернувшись, спокойно продолжал говорить по телефону. Долго говорил. За его спиной носилась мама со шваброй и папа, поднимающий диван и вытаскивающий из-под него ковёр, чтоб вынести во двор на просушку. Сёма, наконец, закончил содержательную беседу, обернулся. Окинув равнодушным взглядом маму с ведром и папу с половой тряпкой, вернулся к своем дивану, зевнул и открыл книгу на закладке.

Он даже ничего не сказал!!!! Не сказал, не спросил, не извинился…

И мама с папой не сказали, не поругали, не посоветовали быть внимательней. Они его даже не позвали, чтоб он посмотрел!

Семён рос в тепле и ласке.

Глава 9

А бассейн напротив дома всё-таки достроили. И все кинулись туда записываться. Весь Город. Жизнь в Городе вообще текла размеренная и тоскливая, без взлётов и падений. Максимум, что могло быть какой-то всеобщей сногсшибательной новостью – кто-то женился, у кого-то родился, кто-то умер. Всё. Сперва от самого ожидания открытия бассейна его лихорадило и подкидывало. А когда его, наконец, открыли, – так и вовсе все разговоры стали сводиться к «плаванью». Казалось, все жители, чтоб наконец заняться собой и в частности спортом, только и ожидали все эти годы со дня основания Города сдачи в эксплуатацию голубого сооруженя с двумя лавочками перед ним… А может, желание поплескаться объяснялось хроническим обезвоживанием Города? Кому не захочется вовсе не по расписанию, как подавалась в трубы вода, а когда приспичит, например, часа в два, или три дня, взять да и помыть голову? Вот просто так: взять да и помыть голову! Всем захочется! Тут на радостях и пошли записываться на «плаванье» целыми компаниями волосатые, но лысые дядьки. Нет, они, конечно, не чтоб именно помыться с мылом и мочалкой, а так… ну, так, чтоб просто ополоснуться. С мая-то летние температуры в Городе поднимались за сорок и часто держались таковыми до октября. Дядьки приводили своих детей, стояли в очередь в кассу. Хвост очереди болтался на улице! И что самое удивительное – в очереди никто не дрался, не лез вперёд, не наступал друг другу на руки. Напротив – всё делалось очень тихо и быстро, то есть совсем не так, как обычно. На «плаванье» записалось даже несколько настоящих женщин из Военного городка. Они стояли стайкой у входа в спорткомплекс и без стеснения разговаривали по-русски. Смелые купальщицы назывались «жёны офицеров». Волосатые дядьки и жёны офицеров назывались «абонементные группы», а про детей говорили, что их будут принимать в «спортивные». Весть о настоящих женщинах, которые будут ходить по бассейну в купальниках перед всеми, разлетелась по городу, как стая ласточек. Тогда всё новые и новые дядьки кинулись записываться «на плавание» с ещё большим усердием. Аделаида видела в окно, как они собирались на лавочках около спорткомплекса, курили, о чём-то очень шумно разговаривали, пребывали в замечательном расположении духа и поминутно громко смеялись, закидывая голову и хлопали друг друга по плечам. Но тут выяснилось, что мужчины с женщинами вместе плавать не будут. То есть у них разные дни – мужские и женские. Тогда потенциальных купальщиков сразу поубавилось. Зато спортивные группы оказались наоборот смешанными. То есть мальчики должны были тренироваться с девочками. И ходить перед ними в плавках, а девочки в купальниках, и плавать, может быть, даже на одной дорожке с ними. Узнав об этом, многие родители передумали и не стали своих дочерей записывать. А которые записали, забрали их обратно.

«Спортивных групп» сперва не было. Все, и взрослые и маленькие, плавали вместе, а тренеры медленно ходили по бортику бассейна и смотрели, у кого как получается. У кого из маленьких и детей постарше начинало получаться, их переводили в «спортивную группу».

Сёмке, как всегда, повезло! Его из «абонементной группы» почти сразу перевели в «спортивную». «Спортивная» ещё отличалась тем, что за неё деньги не платили, и ещё в ней тренировались не три раза в неделю по сорок пять минут вечером, а по полтора часа два раза в день! И это было так замечательно! Было так интересно изнутри бассейна смотреть, как заходит солнце, и его лучи падают прямо в воду, и видно дно бассейна, выложенное белым кафелем, и бордовые полосы для дорожек в форме буквы «Т». Первые номера раз! Пошёл!.. Пошёл!.. Вторые… пошёл! Пошёл!.. Третьи – приготовились…

Аделаида в своей абонементной группе старалась вовсю! Ей так хотелось произвести хорошее впечатление на тренера, бросающего вялые взгляды на чинно плавающих поперёк бассейна офицерских жён! Она однажды даже специально, делая «поворот», сильно стала стучать ногами об бортик бассейна и забрызгала невысокого с бородавкой на носу замдиректора. Замдиректора негромко, но очень убедительно пообещал, что ежели, мол, такое ещё раз «павтарица», то он, невзирая на «знакомства» с «ацом», выставит её на улицу! Он так и сказал: «Нэ увижу, что ми с тваим ацом давно знакоми и вигану тебя за двер!» Да ладно! Аделаиде после столького всего, чего она видела в жизни, было как-то и всё равно, выставят её или нет, потому что она хотела «по-настоящему тренироваться» и никогда не знала, что это так оскорбительно – плавать совершенно одной в восемь часов вечера с пожилыми, респектабельными бабушками в розовых резиновых шапочках с выбитыми на них ужасными ромашками, или с так называемыми «девчонками» – жёнами всё тех же офицеров. У них на голове были огромные сооружения из волос. Эти жуткие причёски назывались «горка». «Девчонки» плавали с блаженным выражением лица, «регулируя дыхание», то есть – гребок правой – вдох! Гребок левой – выдох! Опять: правой – вдо-о-ох! Левой: выдо-о-о-ох! Они постоянно болтали, шутили, весело перекликиваясь друг с другом. Иногда что-то кокетливо говорили тренеру, спрашивали у тренера разные там практические советы. Тогда тренер просил их выйти из воды и показывал, например, как надо шевелить ногами, когда плывёшь брассом.

– Ширэ ноги, ширэ! – говорил он, сам ложась животом на трибуну и демонстрируя движение лягушачьих лапок.

Правда, дамы, которые с «горкой», всё равно ничего не понимали и плавали как хотели. Они двигались очень осторожно, видимо страшно боялись промокнуть, чтоб вода им не попала на лицо, а уж тем более на «горку». Поэтому, если Аделаида старалась «потренироваться», то есть сильнее, чем обычно, лупила ногами и руками по воде, показывая дежурному тренеру, что она, в принципе, уже готова перейти в «спортивную группу», дамы с грацией юных бегемотиков окидывали её презрительно-прозрачным взглядом и через плечо бросали:

– Тут тебе не тренировка! Купайся поосторожней, а то ты нас совсем забрызгаешь!

Какой ужас! «Купайся»! Ещё и «поосторожней»! Аделаида не хотела ни «купаться», ни тем более «поосторожней»! «Купаются» люди в банях, дома ванной, при этом они поют и трут себя мочалкой! Она же мечтала тренироваться! Потому что уже совсем скоро она станет такой спортивной и подтянутой, и чтоб со всеми ребятами вместе висеть под «тумбочкой» на дорожке, и чтоб Лукич командовал:

– Первые номера фр-р-р! (это он дул в свисток). Пошёл! Вторые – фр-р-р-р!

Последними от бортика отрывались самые слабые номера. Ну, и что?! Главное – они там были! Они делали со всеми вместе разминку, потом «задания», плыли «своим стилем», и у каждого он был – закреплённый за ним стиль, брызгались когда хотели, чему-то смеялись и весело болтали, когда работали с доской. Она готова была на всё ради этого! И быть самой худшей в команде, и сносить насмешки тренеров, и вставать в шесть часов утра и лезть в ледяную воду, потому что ночью бассейн отключали от подогрева. Зато потом, немого опоздав на занятия в школу, можно гордо сидеть в классе с мокрой головой и, шумно тряся ею, выбивать из ушей воду. Учителя не спрашивали у переведённых в спортивную группу, почему они опоздали на первый урок. Все знали, что они – сборная города и скоро будут защищать его честь на настоящих соревнованиях, что поэтому у них и двухразовые тренировки – утренняя и вечерняя.

Почти в каждом классе их школы учились по два-три человека из этой сборной города. Они сидели бодренькие, чистенькие и блестящие, со своими зелёными от купоросной воды волосами; девочки, похожие на русалок, и мальчики с румянцем на щеках. Красивые, стройные, уверенные в себе. Их не часто вызывали по предметам, их не особо дёргали со школьными мероприятиями, их не заставляли делать «политинформацию» – художественно-воспитательную часть школьной программы, воспитывающую в учащихся патриотизм и политическую подкованность; их не волновали общественные проблемы – ни субботники, ни сбор макулатуры и металлолома их не касались; они через несколько недель должны защищать знамя советского спорта и всем показать, на что они способны! И они покажут!

Мама! – просила Аделаида. – Ну, скажи папе, пусть попросит тренера, он же его знает, тренер сам говорил, ну пусть меня тоже возьмут на плавание!

А ты не на плаванье ходишь?! – до мамы совершенно не доходит, о чём идёт речь в целом. – Что, ты не плаваешь, я тебя спрашиваю? Что ты на бассейне делаешь? К урокам, что ли, готовишься?! – трагедия Аделаидиного существования в абонементной группе маме не понятна. – Ты не на плавание ходишь?! Тебя спрашиваю! И так в школе еле учишься! Да! Ещё каждый день ходи, купайся, я посмотрю, что с тобой станет! Вместо того, чтоб дома помочь, хоть палец о палец ударить, она только о себе думает! Ты сама не видишь, во что ты превратилась? Ты трутень! Самый настоящий трутень! Посмотри, как другие девочки мамам помогают, квартиры убирают, за детьми смотрят! Ты – бездельница. Паразитка. Ничего тебя не касается. Ничего тебя не интересует. Ты живёшь на всём готовом! Ты – потребитель! Как ты жить будешь одна на белом свете – я не знаю! Я за тобой хожу, убираю, убираю, всё за тебя делаю, твои трусы стираю! Что это за девочка такая, за которой мать трусы стирает?!

– Так я ж не просила! – Аделаида уже страшно жалеет, что заговорила с мамой про бассейн. И вообще – при чём тут трусы?!

– Тебя я забыла спросить, что мне делать и что нет! – голос у мамы резкий. Так на их городском базаре кричат:

– Пэрсик! Свежи хароши пэрсик!

– Посмотри, по всей квартире твои волосы валяются!

«Это ж какие такие «волосы»? – Аделаиде тоскливо до безобразия. – Это которые у меня выросли после твоей «иранской хны»? Так они ещё и падают?.. Ужас…

Хожу за тобой, подбираю, подбираю, – мама решила многое ей сегодня сказать, – в лепёшку для тебя расшибаюсь, чтоб у тебя больше времени на занятия оставалось, чтоб ничем тебя не загружать. А ты-ы-ы… Как-будто всё так и должно быть! Ничем себя утруждать не хочешь! Ничем! Смотри, не переусердствуй! Как-будто все тебе обязаны! Знаешь, что я тебе скажу? Наглая ты, Аделаида, наглая и неблагодарная! Ещё и мать в могилу свести хочешь. Из-за тебя я болею. Вот, смотри какое сердцебиение началось! Какое сердцебиение! Ничего же не было! Что я тебе плохого сделала, а? Стояла, мыла посуду. Не трогала я тебя, близко не подходила. Всё было тихо, хорошо. Так ты же не можешь, когда дома спокойно. Пришла… Раз! Ни с того, ни с сего на ровном месте на меня набросилась! Взяла на ровном месте и разнервировала мать! За что, спрашивается?! Тебя спрашиваю: за что?!

– Но я же не виновата, что мои волосы валяются! Они ж сами выпадают!

– А кто виноват?! Ни-ет! Я тебе их выдёргиваю! – мама уже отложила тарелки, села на табурет и стала прижимать правую руку к левой груди, а левую руку к правой руке, что означало «сердце колет и сейчас мне будет плохо».

– Оля сказала, что волосы лезут от перхоти! Она сказала, что меня к врачу надо повести и полечить, – Аделаида уже готова расплакаться.

– Это какая такая очень умная Оля?! У которой та мерзкая тетрадь была?! Это она говорит что ты – больная?! Она сама больная, это её саму лечить надо!

– Нет! Это была Ленкина тетрадь! – Аделаида всеми силами старается отмазать Ольку, надеясь, что мама не помнит на самом деле, чья же это была «Тетрадь» со страшными вопросами.

– Что это ещё за «Ленка» такая?! Миллион раз тебе говорила: нет имени «Ленка», есть имя «Лена». Одно дерьмо: твои Оли, Моли, Лены, Мены! Я хорошо помню, чья она была! Тебе вся эта шваль дороже родной матери! Тебе на мать наплевать! Она про Олю думает! Сама скоро такой же швалью станешь! Уличной швалью. Вот во что ты превращаешься потому, что у тебя нет круга! Нет нормальных подруг из интеллигентных семей!

Ах, как отчётливо Аделаида представляла себе этот самый «круг», именно которого у неё «не было»! Он был похож на красный пластмассовый Кощейкин хула-пух, который папа называл «хло-хло». Так ведь не было не только хула-хупа, не было вообще ничего: ни квадрата, ни треугольника, ни многоугольника. Не было ничего, если не считать Кощейки, которая всё реже и реже стала появляться во дворе.

– Tрусы я собираю в целлофановый пакетик, чтоб потом постирать, ты зачем-то сама их оттуда вытаскиваешь… – Аделаида не хотела очередного скандала. Она почти всхлипывала, но всё ещё ёрзала и пыталась сопротивляться.

– Да! Вонь такая будет в доме стоять от тебя и твоих трусов, пока ты постираешь! Ждать я буду, как же!

Трусы действительно были отдельной историей. Иногда Аделаиде казалось, что мама специально выискивает и вынюхивает места, в которых они могут быть спрятаны. Мама находила целлофановый пакет с трусами в ванной комнате, захороненный глубоко под общим грязным бельём, под матрасом в кровати Аделаиды, на дне выварки… Этот маленький пакетик мама, как опытная гончая, обнаруживала буквально через минуту после начала поисков. Только зачем она это делала, Аделаида не понимала. Казалось, мама вовсе не из принципа, чтоб засовестить Аделаиду, не потому, что действительно «воняет», оно не может «вонять» из целлофанового пакета. Мама из какого-то болезненного любопытства и странного удовольствия вытаскивает её трусы, стирает, что-то на них высматривает, о чём-то думает. Причём лицо Аделаиды заливала краска, когда она даже с собой наедине только пыталась угадать, о чём мама размышляет, теребя в руках её нижнее бельё. Тем не менее, она очень стеснялась и себя, и своих трусов, почти физически ощущая на себе какую-то несмываемую грязь, от которой уже никогда в жизни не отмоется. Её мучало чувство какой-то невнятной, но от этого не менее страшной вины перед окружающими, душило ощущение безысходности. Нечто подобное, наверное, чувствуют безвинно приговорённые к смертной казни. Мама желала Аделаида только добра. Она всегда знала, что делала. А мама считала, что в воспитательных целях надо именно публично – при папе, при Сёме входить в комнату и докладывать об очередной постирушке:

Э-э-э! Что это за девочка такая грязная, за которой мать трусы стирает! Если не я – коростой покроешься! Никто к тебе близко не подойдёт! Кто на тебе такой женится?! Стираю и стираю! Стираю, хожу за ней, подбираю и снова стираю! И всё равно на тебе ничего не видно! Сколько я за тобой ухаживаю, всё равно не видно… Да! Воняли страшно твои трусы – вот я их и нашла! По вони! И это вместо «спасибо», да? Ты ещё разговариваешь, да? Ты грязная! И люди вокруг тебя заболеют! Холерой какой-нибудь!

Сёмка смеялся от души. Папа «улибался».

Аделаида не знала, что такое «короста». Про холеру знала. От неё в средние века умирали целые города. А про «коросту» – нет. Но само слово было такое страшное, такое колючее и шершавое, что ей мгновенно представлялось её собственное тело, покрытое с головы до ног этой самой «коростой», пожожей и на рыбью чешую и на засохшую, растрескавшуюся глину.

– С тобой жить никто никогда не захочет! – мама уже разглагольствовала больше для своего удовольствия. – Э-э-э! Всё ничего, только потом будут говорить: это что за мать её воспитала?! Кому я потом объясню – сколько сил на тебя положила?! И кто мне поверит?!

Такие разговоры про грязь, трусы, вонь мама вела довольно часто. Казалось, это ей доставляло особое удовольствие. Именно разговоры про Аделаидину грязь и диктанты маму как бы развлекали и успокаивали. Иногда даже больше, чем «Семья и школа». Мама, просматривая по телевизору фильм, могла где-то в середине внезапно вспомнить:

– Так! Хватит, насмотрелась уже! Глупость какая то! Я устала от неё! Давай неси тетрадь, будем писать диктант!

Диктант… диктант… вместе с проверкой это уже на час, никак не меньше.

Всё равно, когда Аделаида не была на маму в обиде, она и сама свято верила, что всё это делается только для её пользы! Она знала и то, что многие родители вообще не занимаются своими детьми, им не интересно, «что из них вырастет», как говорила мама, им «всэ равно», как говорил папа. А её мама с папой «живут только ради них», «кладут жизнь» на них с Сёмой и «в лепёшку расшибаются»! «Что нам асталас? – любил грустно рассуждать папа. – Ха-ха, эшо лэт дэсат. Ми уже стариэ. Нам ничэво нэ нада. Всо, што у нас эст – ваша. Ми живём для вас!» (Сколько нам осталось? «Ха-ха» здесь употребляется в смысле «максимум». Максимум – лет десять. Мы уже старые. Нам ничего не надо. Всё, что у нас есть – ваше. Мы живём только для вас!)

Аделаида совсем не знала, какими бывают другие взрослые. Не знала, что делают другие мамы. Она только знала, что её мама с папой – самые лучшие! Иногда, конечно, бывает обидно, когда что-то несправедливо там… Но всё равно – мама с папой правы. Папа очень часто говорил, что Аделаида с «мамай дальжни бит как падруги! (Должны быть как подруги; делиться самым сокровенным. Разговаривать.) Аделаида и разговаривала, разговаривала, но почему-то всегда в какой-то момент упиралась в тупик. Минут десять разговора с мамой она была счастлива, болтала как заведённая, размахивала руками, меняла голоса, рассказывала за всех.

Тогда мама строго говорила: «Не жестикулируй! Что это ещё за манера. Стой нормально! Убери волосы со лба… и… и что дальше было?». Аделаида смахивала со лба прядь и, чтоб не размахивать руками, засовывала их глубоко в карманы.

Не клади руки в карманы. Оттопыриваться будут. И… ну, потом что, я спрашиваю, – бесстрастным голосом говорила мама. Но Аделаида не замечала, какой у мамы голос. Она же ей рассказывала та-а-акое-е-е-е! В эти минуты ей казалось, что они действительно с мамой самые лучшие подруги! Потом, в какой-то момент разговора Аделаида вдруг замечала, что в отличие от других просто людей, не подруг, а просто людей, мама никогда не переспрашивает, не интересуется деталями. Как будто ей сразу всё понятно. Но, если всё понятно, то почему мама то меняет имена, то путает, кто куда пошёл, потом переделывает слова. Она всегда обо всём имеет своё мнение и всегда всё говорит наоборот. Например: Аделаида рассказывала, как Лариска игралась с ребятами в «казака-разбойника» и её, когда пытали, то очень больно ударили по ноге и у неё теперь огромный синяк, и её даже водили в больницу. Мама не осуждала пытавших, она говорила:

– Очень хорошо! Так ей и надо! Зачем туда пошла?!

– Мам! Ну, так играли же! Что, все играют, а ей одной дома сидеть?! – Аделаида от досады готова была грызть свои коленки.

– Что, других игр мало? Обязательно в «разбойника» играть надо было?! Очень хорошо, что в больницу попала!

– «Казака-разбойника!» Не «попала», а «отвели» ногу показать.

– Одно дерьмо!

– Почему «дерьмо»?! И почему Лариску не жалко маме?.. Да, конечно, они с мамой «самии близкие падруги», но подруги же так не разговаривают! Они же как-то одинаково думают.

Вот Аделаиде уже кажется, что они с мамой уже не такие уж «самии близкии», как хотелось бы…

Мама очень просто объясняла, почему все всегда не правы. Она говорила очень просто: «Ну, я же лучше знаю!» И Аделаида знала, что правильно то, что делает, думает, считает, решает мама, потому что у мамы был железный довод:

– Разве мать своему ребёнку может пожелать что-нибудь плохое?! А другие могут!

Аделаида поняла, что весь мир вокруг – это чужие, «злобно настроенное быдло», у которых одна цель – выбиться «в люди». Они для этого идут по головам и делают всё. Поэтому Аделаида никому и не нужна, она этим людям только мешает, вот они и «стараются привить Аделаиде» всякие дурные наклонности. Разные глупости выдают за хорошее. А на самом деле хорошо то, что нравится маме, и только мама сможет воспитать в Аделаиде утончённый вкус… Хотя, с другой стороны, маме практически ничего и не нравится. И мама этим гордится. Поэтому редко брошенное ею похвальное слово приобретает такой громадный вес. Аделаида верит маме, но она какая-то любопытная, или тупая. Каждый раз начинается всё сначала, она лезет со своими вопросами, сомненьями, снова и снова хочет показать, что кроме того, что говорит мама, есть ещё интересные вещи в мире, о существовании который мама, видимо, просто не догадывается! Значит, надо просто возбудить у мамы симпатии к эти вещам, к этим людям, и всё сладится! Вот заронить интерес к своим одноклассницам, например. Несмотря на то, что у них в школьных отношениях не всегда всё гладко, но они такие хорошие! Аделаида рассказывает маме всякие истории, хихикает, делает именно то, что, наверное, делают с подругами, делает всё, что она делала с Кощейкой, потому что другого опыта дружить у неё и нет. Однако каждый раз посиделки с мамой заканчивались или ссорой и обидами со стороны Аделаиды тут же, сию же секунду, или через несколько дней. Мама, оказывается, пока Аделаида всё это рассказывала, думала, думала, вникала, переваривала полученную информацию, дорисовывала её, дорабатывала подробности, обклеивала эту шкатулку с мыслями и догадками своими ракушками и клала в ящичек своих мозговых извилин. Но не очень глубоко. Несколько дней мама сосредоточенно молчала, уходила на работу, возвращалась, почти не разговаривала, скользя безучастным взглядом по предметам, по лицам домочадцев. Шкатулочка, полная маминых гениальных «догадок» и «озарений», так и болталась на волнах серого вещества маминых извилин. Потом, видимо, утомившись от морской болезни, она начинала лезть наружу, роняя по дороге воду из кладезя родительской мудрости:

– Ну-ка сядь вот тут, Аделаида! Вот тут, напротив меня. Садись, я тебе сказала. Это что ты мне позавчера сказала?! Я долго думала о твоих словах…

И… и начиналось…

Аделаида садилась «вот тут напротив» неё, и заводился долгий разговор, где мама произносила практически монолог, с полным извращением если не каждого слова, то полного смысла рассказанного. Аделаида всё это переживала ужасно, но каждый раз не могла поверить, что так бывает. Значит, всё опять не так в мире, как ей увиделось?! Она опять, в очередной раз ошиблась?! Мама снова права! Значит, ей самой надо ещё раз подумать и прикинуть что к чему. Они же с мамой должны быть «как падруги»! У мамы железная логика и неопровержимые доказательства. Все Аделаидины измышления разбиваются о гранит её позиций в пух и прах. Но ведь мама их даже не слышит! Мама очень любит учить, давать советы. Но сама никогда не прислушивалась ни к кому. Когда маме кто-то советует, она снисходительно улыбается, как бы давая понять собеседнику: «Ну, хорошо. Говори, говори… Я-то знаю, что ты – совсем дурак, но мне тебя жаль! Говори, говори, я потерплю, потому что хочу помочь!..»

Аделаида безусловно тоже относилась к их числу, тоже иногда лезла к собственной маме со своими советами. С мелкими, глупыми. Она это делала совсем не из желания показать маме, что «не такая уж она и всезнайка!», она и не думала с мамой соревноваться! Совсем наоборот! Она мечтала, чтоб мама порадовалась за неё и похвалила!

На уроке домоводства в школе говорили: оказывается – чтоб быстрее почистить луковицу надо ошпарить её кипятком! Так легко и так просто! Так здорово! И главное – мама очень хочет, чтоб Аделаида была хозяйственной, «домашней» девочкой, чтоб пыль вытирала, помогала по дому…

Она неслась домой как угорелая, как если б у неё в руках уже была эта самая облезлая луковица, которую только что «ошпарили». Она неслась, чтоб «научить маму и очень обрадовать её, как она сама много умеет делать»! Однако лысая луковица с крутым кипятком вызвали в маме сперва недоумение, потом разочарование и в самом конце вообще непонятно что. Мама сказала, что никогда не думала, что из её дочери вырастет «кухарка», тут же приступила к перечислению недостатков Аделаиды, как бы давая понять, что такое убогое созданье, как её дочь, просто не может иметь право на советы, а уж тем более ей. Даже права на житейский опыт иметь не может. «И вообще! – в конце сказала мама. – Ты всегда ищешь лёгкий путь! Ты не хочешь запомнить на всю жизнь: без труда не выловишь рыбку из пруда! Вместо того, чтоб ты подумала, как исправлять „четвёрку“ по истории, приближается конец четверти, ты приходишь и рассказываешь мне о сельхозпроблемах!»

Это было так… один раз… но мама не хотела знать не только про луковицу и про сельское хозяйство. Она с бесшабашным вызовом относилась ко всему, даже к своему здоровью.

Мама принципиально лила масло именно на мокрую сковородку. Капли воды начинали от нагревания пузыриться и быстро-быстро бегать по дну. Почему-то маме нравилось плеснуть в них маслом. Тогда всё это шипело, извергая фонтанчики брызг, заляпывая соседние кастрюли, плиту, чайник, заляпывая всё вокруг. Мама стояла и, не отрываясь, со странным болезненным любопытством смотрела на происходящее в сковородке. Капли бегали, фонтанчики масла вздымались… Внезапно она, отпрянув от плиты, громко вскрикивала и, закрыв лицо руками на ощупь опускалась на табурет. На крик прибегал папа. Он семенил вокруг неё, спрашивал, что случилось, успокаивал как мог. Мама стонала. Потом она медленно, закрыв глаза и опираясь на папину руку, продвигалась к зеркалу. Очень осторожно, словно боясь что-то испортить, мама отнимала ладони от щёк и, склонив голову на бок, внимательно вглядывалась в своё отражение:

– Посмотри, как масло брызнуло! – она придвигала лицо ещё ближе к зеркалу, почти касалась его носом. – Ещё чуть-чуть, и в глаз бы попало, и я бы ослепла! И стала бы твоя мама слепая! Тебе говорю, Аделаида! Ослепла бы твоя мама! Она даже не слышит… Да… И всё, чтоб вам угодить… Хотела повкуснее вам обед приготовить. Спрашивается: кто спасибо скажет? Кто заметит? Никто! Я тут и служанка, и кухарка… Я готовлю – вы жрёте, я готовлю – вы жрёте… – у мамы от умиления и жалости к себе дрожал голос. Она готова была разрыдаться прямо сейчас и перед зеркалом…

– Но все мамы готовят! – стервозная Аделаида, вместо того, чтоб «понять» и «испугаться», что мама из-за неё чуть не осталась без глаз, говорила совсем не то. Нет! Она не испугалась! Хуже того, она сгорала от стыда потому что в глубине же души – О! Как стыдно! – В глубине души ей очень хотелось, чтоб мама обожглась! Было даже интересно! Вот обожгла мама глаз. Вызвали бы «скорую» и в первый раз не из-за «сердцебиения», а из-за глаза. Да и в «скорой» бы уже знакомая тётка на телефоне сама удивилась, что не из-за «сердцебиения». Их бы повезли в больницу… Там хоть и страшно воняет, но интересно… ходят люди в домашних пижамах, врачи… Мама бы не кричала, что у неё нет дыхания, а тихо бы сидела, прижав к глазу носовой платок. И была бы такой бедной-бедной, несчастной-несчастной. И тогда бы Аделаида прижалась бы к ней, обняла и гладила по голове и сама бы плакала. Не потому, что мама побила, а из жалости!.. Какой ужас так думать!

– И ещё Кощейкина мать сказала, что масло надо лить на сухую и горячую сковородку! – Аделаида хлопает ресницами, смотрит маме в лицо.

– Василий! – мама забыла про глаз. – Ты посмотри на эту ненормальную! Ты – подонок, Аделаида! Настоящий подонок! Слышишь, как она со мной разговаривает?! Как пошла ногами дрыгать по вечерам в этом бассейне, так заговариваться начала! Нет, ты слышал, что она мне сказала?!

Папа является на кухню с туфлёй в одной руке и обувной щёткой в другой. Папа всегда за всех моет обувь и потом натирает её ваксой до блеска.

– «Кощейкина мать делает по-другому»! Нет, ты можешь себе представить, она мне говорит: «Кощейкина мать»! «Кощейкина мать», то есть дворничиха ей сказала, что масло надо лить на «сухую, горячую сковородку»! Нет, ты представляешь?!

Папа внимательно слушает маму, видимо, доподлинно «представляя», посему грустно и укоризненно качает головой.

Аделаида с надеждой смотрит на отца:

– Но ведь Кощейкина мать тоже готовит кушать, и у неё масло не брызгает! – она точно сошла с ума от того, что записалась в абонементную группу на плавание.

– Ах, ты сволочь! Может, и тебя она выкормила, вырастила?! Конечно, готовит! А чем ей ещё заниматься?! А?! Тебя спрашиваю, сволочь! Может, она книги читает? Может, она по пять уроков в день проводит в старших классах?! Может, в школу ходит, с учителями разговаривает, об успехах своей дочери волнуется?! Мать чуть без глаза не осталась! Вместо того, чтоб пожалеть её, посочувствовать – она мне дворничиху в пример ставит! Ничего себе! Ничего, ничего, я из тебя сделаю человека! Трусы стирать не научилась, она мне советы будет давать! Подожди, я тебя палкой поглажу, поглажу! Я тебя, сволочь, буду держать в ежовых рукавицах! Ишь, разболталась совсем! Ни старший, ни младший – ничего не понимает! Ты у меня поплачешь! Надо же – дворничиха по-другому делает! Мать чуть без глаза не осталась…

– Мамочка…! – Сёма стоял в полнейшей растерянности и услышал только последнюю фразу. – Мамочка! Как это без глаза?! Ты теперь без глаза?! – у Сёмы блестят глаза от любопытства. Он, наверное, представляет маму в пиратской повязке на том месте, где раньше был глаз. Как она выходит с ней во двор и все пацаны падают от зависти, что у него мама такая крутая, как настоящий Бармалей!

– Ничего, сынок, ничего… всё пройдёт… – мама не чувствует Сёмкиной радости. Её голос стал страдальческим.

– Совсем без глаза?! – Сёма мельком взглянул на маму и, заметив, что оба глазных яблока висят на своём месте, а также пребывают в полном здравии, виду не подал, что расстроился, пододвинул к себе табурет и сел к столу.

Вот приплелась с работы усталая, еле ноги приволокла. Хотела тебе рыбку пожарить. Думала, ты с тренировки придёшь голодный, холодный, я тебя вкусно накормлю свежей рыбкой, ты насытишься, согреешься… а на меня… а на меня масло брызнуло, прямо в глаз! Представляешь? Вот бы я сейчас ослепла!

– В какой глаз?! – Сёма, задвинув мокрую спортивную сумку под стол ногой, не глядя на маму, тащит к себе общую тарелку в салатом.

– Нет, сыночка, повезло… Если б попало – всё! Твоя мама бы сейчас уже была слепая. Но нам повезло! Рядом с глазом попало. Посмотри, посмотри… Это место покраснело?

Сёма круто досаливает весь салат и, отломав кусок хлеба, давит им помидоры, выжимая из них сок и оставляя в салатнице размякшие крошки.

– Да, очень красное! Может, надо вызвать врача? – Сёма на тренировке сильно проголодался. Поэтому он ест «как настоящий Геракл», кладя куски рыбного филе в рот целиком, высасывая сок из мокрого хлеба и громко сморкаясь в кухонное полотенце за спиной.

– Сёма-а-а! – Аделаида, собравшаяся было уйти под шумок, опять не выдерживает. – Ну ведь этим полотенцем посуду вытираем! Мам, ну скажи ему…

Мама внезапно забывает и о глазе и о дворничихе:

– У него не сопли! У него вода из носа вытекает! Что ему теперь, вставать из-за стола и бежать в ванну?! Ребёнок уставший, с тренировки пришёл! Голодный! Это твой единственный брат и ты даже его не любишь! Кого ты любишь?! Ты, наверное, вообще не способна любить! Ты только себя любишь! Только себя! Ты на себе тихо помешанная! Мать у неё не такая! Отец у неё плохой! Брат ей не нравится! Ты ополоумела, девка?! Что значит «посуду вытираем!»?! Возьми другое полотенце, а это постирай. Возьми и постирай! Ничего с тобой не случится! Не сдохнешь! Я ей «Аделаидочка, доченька!» Она мне в ответ: «Гав-гав-гав!» Я ей «Доченька!» Она: «Гав! Гав!» Сколько это будет продолжаться?! Сколько будет продолжаться, я тебя спрашиваю, мерзавка?! Во-о-от! Уже сердцебиение началось – странно, но казалось, мама даже радуется появлению долгожданного «сердцебиения». Она как-то удивляется, чего, мол, это сердцебиение задержалось? – Чтоб ты сдохла, Аделаида! – мама резюмирует пролог. Она аккуратно и безошибочно входит в свой «приступ», как первый пилот самолёта на посадку в международном аэропорту. – Как жаль, что я сегодня действительно не ослепла, чтоб никогда больше тебя не видеть! Что я плохого сделала?! Что я плохого сделала, тебя спрашиваю?! Провела пять уроков, пришла с работы усталая, измученная. Вместо того, чтоб лечь, приползла на кухню, потому что ты сейчас придёшь голодная. Потому что жрать потребуешь! Потому что тебя кормить, негодяйку, надо! Жарю ей рыбку… Нет! Припёрлась и на-а-а-чала! То ей не то! Это ей не это! Чтоб ты сдохла, сволочь! Как ты меня всю жизнь мучаешь, а-а-а! Вот всё… дыхание уходит! Вот уходит уже! Во-о-от ушло совсем!

– Нанам-джан!. Нэ нервичай! Ти же знаэш – тэбэ незя нервичат! Сечас тебе плёхо будэт! «Скорую» потом нада будэт пазват! – папа бросает из рук туфель и щётку и подхватывал на ходу сползающую по стене на пол маму, подставляет под неё кухонную табуретку.

– Мне… Мне уже плохо… Будь ты проклята, Аделаида! Как ты меня мучаешь! Будь ты прокляла! Хоть бы я скорее умерла… – мама старается «не удержаться» и дальше сползти с табуретки на пол, но папа её ловит в воздухе и снова водружает на сиденье.

Это происходило всё чаще и чаще, а в последнее время почти каждый день.

Мама жила, как считала нужным. Она клала очки стёклами вниз. Хотя, казалось, должна была понимать, что стёкла царапаются и потом портят зрение ещё больше…

Чистя картошку, принципиально не клала её в воду. Картошка подсыхала и становилась иссиня-землянистого цвета.

Мама перед варкой вермишель обычно жарила. Кухня наполнялась удушливым дымом, а в тарелке вместо белых тоненьких палочек появлялась серо-коричнево-чёрная масса. В зависимости от степени сгорания вермишели при жарке.

– Мне так нравится! – говорили мама. – Как хочу, так и делаю! Не нравится – не жри! Когда будешь жить в своём доме, тогда и поступай, как тебе заблагорассудится!

Печенье, пирожки, хачапури всегда были удивительно кривыми и страшными. На одном противне невозможно было найти два одинаковых пирожка. Иногда казалось, мама их специально уродует, чтоб один не был похож на другой. Мама не хотела употреблять названия ни одного из блюд, кроме «яичницы». Из какого-то презрения что ли, из желания ли показать, что она «выше этого» – всяких разных кухонных заморочек. Печёт не от «хорошей жизни», а потому, что её семье «жрать» надо. Зато мама знала названия всех лекарств на свете. Особенно ей нравились иностранные, не какая-нибудь там «валерьянка» или «алтейка от кашля»! Ей нравились «энтеросептол», «адельфан», «амбосекс». Особенно торжественно мама произносила «тетрациклин с нистатином». И названия болезней любила и запоминала… Ну так это ж не какие-нибудь там «шанежки»! Это тромбоцитопеническая пурпура!

Пословицы и поговорки мама тоже уважала. Не все, конечно, а выборочно. Она ими широко пользовалась и очень любила повторять изо дня в день, из года в год, правда, одни и те же, каждый раз одни и те же, не расширяя свой репертуар, но и не урезая его:

– Без труда не вытянешь и рыбку из пруда.

«Не вынешь», а именно «не вытянешь и».

Или:

– Ласковый телёнок двух маток сосёт.

Аделаида была согласна на всю жизнь остаться без проклятой «рыбки», и тем более без молока вовсе, чем «сосать» двух волосатых, вымазанных в навозе коровьих «маток», которых она видела в деревне и которых, оказывается, надо было «сосать», чтоб всё в жизни пошло хорошо…

Аделаида хотела поскорей вырасти, потому что у неё была мечта. Точнее, две мечты. И про обе нельзя было рассказать никому. Но если первая была очень стыдная, но справедливая, то вторая…

По первой своей мечте она мечтала вырасти… Вот ей даже представлялась совершенно ясно такая картина, и вся в красках, – вот она выросла, вот идёт по улице в обтягивающих брюках и в зелёной спортивной майке, и никто, вообще никто на неё не оборачивается и не смотрит ей вслед, потому что она простая, нормальная и как все! Она заходит в магазин, что-то спокойно покупает, и продавщицы не делают вид, что им срочно надо что-то друг другу сказать, и поэтому они из соседних отделов подходят за один прилавок, а на самом деле даже не дожидаются, пока Аделаида уйдёт, и, буравя ей спину своими любопытными глазками, спорят, сколько же килограммов может она весить и какой размер одежды носит. Конечно, Аделаида и про эту мечту никому не расскажет, потому что мама и так считает, что она – «самый красивый ребёнок во дворе», а в школе вообще не их дело – нравится ли Аделаида себе, или всё таки мечтает похудеть. Нечего! Пусть думают, что очень нравится! Со второй мечтой было ещё сложнее. Тут уж Аделаида и сама её стеснялась, что она в ней вообще живёт. Она стеснялась даже больше, чем когда мечтала с мамой без глаза поехать в больницу. Она помнила, как страшно испугалась, когда эта мысль впервые зашевелилась в её голове. Но потом, придя в себя от радости, стыда и удивления, Аделаида поняла, что ничего в этой мечте страшного, в принципе, нет, потому что об этом никто не знает, и если она сама никому не расскажет – никто и не узнает. А как узнает?! Она-то то-о-очно никому не скажет и будет молчать! Стало быть – вполне можно и не стесняться своих мыслей, смаковать их детали, получать от них удовольствие, тем более, что такие замечательные грёзы были невообразимо приятны и так её успокаивали! Особенно приятно думать об «этом», когда никого рядом нет, когда идёшь в школу, или домой, и даже когда плаваешь вместе с «офицерскими жёнами» в бассейне, или когда перед сном.

«Оно» пришло как-то само собой, и как Аделаида ни старалась заставить себя отвлечься, или заменить это удовольствие другим, у неё ничего не получалось. Думая об «этом», она улетала в нирвану. Наверное, никакой алкоголь или наркотики никогда не смогли бы ей доставить подобное удовольствие. А замечталось Аделаиде… замечталось стать… чучельщицей! Да, самой настоящей чучелыцицей, со своей лабораторией, с живыми зверями в клетке, которые пока и не подозревают, что вскоре их поставят на деревянную подставку с маленькими колёсиками и прикрепят бумажку на двух языках – русском и латинском. Как это должно быть здорово! Сидит в клетке какой-нибудь заяц, или лиса, ест что-то и ни о чём не думает. А надо его умертвить. Как эго интересно! Вот он шевелится, а вот уже и нет! И всё у него на месте – и хвост, и зубы, которыми он только что жевал что-то, или хотел перегрызть прутья решётки, а вот уже и лежит. Потом с него снимают шкурку… Какая потрясающая специальность!.. Сколько в ней таинственного, неизведанного, необычного… Лаборатория красивая, всё блестит, везде кафельная плитка, никого нет, чучела на колёсиках на подставках стоят, пластмассовые глаза пучат. И так здорово – всё равно кажется, что это чучело, как отвернёшься, так и убежит!

У папы было много книг по биологии. Там главы с картинками, как именно надо делать разрез, чтоб «вычленить» тушку голубя из кожи и не «повредить» её, в смысле, кожу; как заштопать, если всё-таки плохо «отпрепарировал» и «эпидермис от натяжения лопнул». Аделаида не знала точно, что означает «отпрепарировал» и «эпидермис», но поняла, что это скорее всего – отделения кожи от мяса. Как прекрасно! Как ей раньше могло не понравиться там, в лесу, где вешали на дерево «жертвенного» барана?! Потом в книге было подробно описано, чем обрабатывать шкурку, чтоб она осталась «мягкой и эластичной», чтоб сделать «высококачественное» чучело, чтоб из него не лезла шерсть и оно не воняло. Чем его надо набивать, откуда начинать, чтоб правильно распределить «начинку», какую предпочтительно сделать подставку и так далее.

Какие смешные и наивные девчонки в классе! Они тайком читают стихи о любви и перебрасываются с мальчишками всякими записками. И что? Им такое нравится?! Но ничто вообще не будит так сильно воображение, как когда кого-то ранят в кино, или убивают. Тогда щекотится всё внутри!

Она готова была часами читать о правилах вскрытия птиц и животных, о «послабляющих разрезах». Она получала физическое удовольствие от этих книг, и расслаблялась, и чувствовала, как кровь стучит в висках одновременно. С тех пор, как она стала представлять себе такие картины, Аделаида перестала обращать внимание на мелкие житейские неприятности. Даже вопли мамы теперь казались ей тише и горячую воду для ног она стала подливать менее охотно. Теперь у неё было о чём мечтать! Она стала мечтать, как поймает голубя, или хотя бы воробья, чтоб сделать по всем правилам своё первое замечательное чучело! Она завела себе большую картонную коробку от торта и сделала из неё «силок». Силок делался, конечно, не из коробки от торта, но суть конструкции была одна: плоское донышко выбрасываешь, берёшь эту самую круглую вместительную крышку, подставляешь под неё палку, к которой привязана верёвка, и сыплешь туда крошки. Сам сидишь тут же рядом, спрятавшись за куст. Как только прилетает голубь или воробей и начинает есть, ты дёргаешь за верёвку, палка выскакивает, крышка от торта падает и накрывает собой птицу. Дальше уже дело, наверное, техники: засовываешь руку и хватаешь её. Она трепыхается, конечно, клюёт тебе пальцы, царапается, ну да чего не сделаешь ради науки! Потом всё, как сказано в книге, – умерщвляешь – тут уже много разных способов, поднимаешь дохлой птице голову вверх и делаешь острым скальпелем тонкий разрез вдоль шеи, грудки, живота, в лаборатории тишина… только пахнет спиртом, как у них в детской поликлинике… в общем – сказка!

Но, как Аделаида не гонялась за голубями, как не заманивала их, ни один не полез под крышку от торта есть крошки… Тогда она решила перейти на кошек. Тем более – у Лидиванны их было целых две. Зачем ей столько?! У неё и так дома воняет! Аделаида подумала, что сперва их нужно «прикормить», то есть – приручить к себе, а дальше – какая попадётся первой, ту и хватать. Это ж как замечательно: она эту кошку потом возьмёт на руки, будет поглаживать, та заурчит, ничего не подозревая… Где точно она будет производить умерщвление кошки, где производить вскрытие и эту самую чучелизацию, Аделаида пока не решила. Скорее всего – дома на кухне, когда мама будет на работе. «А ещё, – мечтала Аделаида, – потом, когда я стану взрослее, можно начать делать человеческие чучела!» У неё даже появился и первый человеческий претендент.

В «абонементную» группу на бассейн с ней ходил один, как его называл тренер, «Гиичка». Почему он плавал с женщинами, никто не знал. То ли он не мог плавать по другим дням потому, что все знали, что к нему домой ходит учительница английского языка, то ли ещё там что. Он всегда ходил по женским дням, и всё. Офицерские жёны его любили и хвалили всё время, как он «ножками делает», какой он «настоящий мужчина». Гиичка хоть и был немного младше Аделаиды, но совсем не тоньше. Но его почему-то не дразнили. Это было жирненькое, рыхлое создание с висячими сисями и ярко-красным пухлым ртом, похожим на присоску. Он ни с кем не разговаривал, старательно плавал вдоль пластмассовых дорожек, и ему разрешалось прыгать с полутораметрового трамплина. Он поднимал целый фонтан брызг, вылезал по лестнице на бортик, подтягивая на заду сполшие плавки в цветочек, и, громко отфыркиваясь, снова карабкался на трамплин.

Аделаиде с трамплина прыгать тренер не разрешал никогда. На бассейне вообще нельзя было прыгать никому. Только Гиичке.

Аделаида знала, что её не берут в «спортивную» группу за полнейшей непригодностью. Тот же самый замдиректора с бородавкой ей сказал открыто и цинично:

Пахудэи на двацать килаграмм – пасмотру.

Гиичку тоже не брали в «спортивную» группу. Хотя, судя по всему, его это и не беспокоило. Он спокойно рассекал между бабушками и «офицерскими жёнами» в «горках» и пудре, только изредка противным басом спрашивал:

– Можно прыгнуть?

Как из этого рта-присоски выходил такой бас? Причём, букву «р» Гиичка не выговаривал, от чего получалось ещё противней:

– Можно пигуть?

Очевидно, именно это и умиляло всех вокруг и тренера. Он с ласковой улыбкой уточнял:

– Прыгнуть хочешь?

– Да-а-а! – U Гиичкин бас перекрывал даже плеск бассейна.

Аделаида тоже как-то попыталась начать картавить. У неё не вышло. Она то забывала мять букву «р», то ещё чего. Тем не менее – даже когда у неё получалось, никто ею не умилялся и к трамплину не подпускал.

Так они ходили, ходили в абонементную группу, плавали подальше друг от друга. гиичка делал вид, что в упор не замечает Аделаиду, что у него свои «мужские» дела и цели. Аделаида старалась на него не смотреть, потому что очень боялась, что не сможет сдержаться и просто даст ему по морде. Гиичка никогда не здоровался.

Вдруг Гичка пропал. Раз он не пришёл «поплавать» с бабушками, два не пришёл. Так сказать – бесследно исчез! Ходил, ходил, прыгал, прыгал и исчез!

Аделаида страшно забеспокоилась – куда он мог подеваться? Не то, чтобы ей без него было скучно, или нравилось на него смотреть, просто надо же знать, куда он делся?! Может, «бросил»? На плаванье с огромными очередями записался весь город, всё равно некоторые потом «бросили»! Чего ему-то «бросать»? Ему как раз лучше всех и было. И потом это стало в Городе верхом престижа при разговоре щегольнуть фразой:

– Я, мой сын, моя дочь, мой муж ходим на плаванье…

– Это было аристократично!

Стало быть – если к ним ходит англичанка на дом, бросить он не мог! И болеть две недели тоже не мог. Тогда бы он просто умер. Аделаида ломала голову и терялась в догадках. Точнее – эти гадкие и мерзкие догадки её глодали и не давали спокойно жить. Даже любимые мечты о чучеле стали меньше её утешать. Плюс ко всему – как-то она забыла силок во дворе, пошёл сильный дождь и белая, круглая коробка от торта превратилась в грязное месиво. Она больше не была пригодна к употреблению. Ещё и кошки Лидиванны обе куда-то запропастились… На вопрос: «А куда же подевались кошечки?» Лидиванна с гордостью ответила, что «пошли жениться!», стало быть – это оказались коты. Пошли жениться… и неизвестно когда вернутся.

Вот и Гиичка пропал. Жирный, со сползающими на заднице плавками в розовый цветочек. Так бы вот и подошла и как дала бы ему пинка по этому самому мокрому цветочку! «Не могли же его перевести в спортивную группу?! – мучалась, никак не засыпая, Аделаида. – Хотя, почему, собственно, „не могли“?! Он так нравился тренеру! Вот так вот – тоже жирный, а ведь нравился! Вдруг всё-таки перевели?!»

От страшного подозрения сон пропал напрочь! Насовсем! О чём только не старалась Аделаида думать, чтоб отвлечься, ничего не помогало! В голову лез Гиичка с красным ртом. Жить в диких сомнениях невозможно! Надо было решать – или так, или вот так! «Неизвестность хуже всего на свете, – убеждалась она во много раз слышанной от мамы фразе, – завтра, чтоб разобраться во всём, я что-нибудь должна придумать!.. А! Придумала! Просто, когда пойду домой, „забуду“ в раздевалке один сланец! Оба нельзя, потому как их точно украдут. А один можно! Кому он один нужен?»

В школе она еле отсидела положенные шесть уроков. Ничего не видела и не слышала. Она отплавала с бабушками и офицерскими жёнами, ни разу ни на кого не брызнув и не попросившись «прыгнуть хоть с маленького». Время до вечера тянулось бесконечно. Без пяти семь, когда начиналась тренировка «спортивной группы», Аделаида, тупо глядя в учебник истории, вдруг «вспомнила»:

– Ой, мама, я забыла один тапочек в раздевалке! Я быстро сбегаю и вернусь, ладно?

Мама на счастье пребывала в неплохом духе. Она не стала говорить, что Аделаида только и ищет повода, чтоб «отвлечься и не делать уроки». Она равнодушно сказала:

– Совсем дебильная! Рассеянный с улицы Бассейной! О чём только ты думаешь, хотела бы я знать? Ветер у тебя в голове, что ли? Иди, давай, быстро!

Аделаида уже не слышала окончания фразы. Она, надев дворовые туфли, рванула через дорогу.

Всё правильно. Через стекло видно, как в вестибюле как раз было построение спортивной группы и перекличка. Знакомые всё лица…

Вот Зинка из техникума. Она плавает лучше всех – у неё почти первый разряд. Так Зинка и сама старше всех. Когда ей – Аделаиде – будет столько же, сколько Зинке, она вообще у всех выиграет! Вот Калюжный… около парка живёт… Женька Ширяев, его что ли сосед, а вот… а вот…

Самые страшные подозрения воплотились в ещё более страшную реальность!

Совсем рядом с Ширяевым в строю настоящих спортсменов стоял толстый, отвратительный Гиичка вместе со своим ртом-присоской! Он опять молчал, делая вид, что никого не видит, и чихать ему, что он стоит с разрядниками, чихать, что еле плавает, зато он там стоит! С ними! С зеленоволосыми прекрасными русалками и весёлыми, щиплющими друг друга витязями! И они это убожество не дразнят и вообще не трогают!

Аделаида забыла, зачем пришла. Она молча и равнодушно посмотрела в окно, потом развернулась и пошла домой.

– Ну, чтоо-о?! Нашла свои вещи? – мама ждала её на проходной кухне.

– Что? Какие вещи? Ах, да… нашла… Мне сказали, что завтра отдадут, когда будет та же самая уборщица, которая была днём, то есть – вчера…

– Да? Так днём или вчера, или позавчера?! – казалось, что для мамы это сейчас самый главный вопрос, вопрос жизни и смерти: так вчера или позавчера?! Или днём?!

Аделаида чувствовала, как в ногах забегали какие-то букашки. Ноги не слушаются и становятся чужими. Значит, даже этот жирный, похожий на девочку Гиичка лучше неё?! Все вокруг лучше неё?! Ну, так если жирных всё-таки берут, то почему папа не уговорит тренера, чтоб и её взяли?! Она бы уже за полгода чемпионкой города стала! Она бы так старалась, так старалась! Подумаешь, у Зинки первый разряд! Правильно, она тренируется два раза в день, вот и натренировалась, а если б её пускали… если б её только пускали… она бы так натренировалась, что все бы просто обалдели!

– Э! Ты что, опять не слышишь? – мама поправляла ногой сбившийся половик. – Ладно, давай, давай, не теряй время! Садись, делай уроки!

Она села. Только вместо того, чтоб видеть перед собой Тараса Бульбу и Запорожскую сечь, ей чудился такой же толстый, как Тарас, Гиичка. «Запорожская сечь»… Как они там бились со шляхтичами… Ненавидели их, наверное, люто, вот и рубали их саблями от души. Точно ненавидели… потому, что убить от всей души можно когда ненавидишь. Аделаида вдруг почувствовала такую ненависть, такое страшное отвращение к этому Гиичке, который даже не замечал её существования, что впервые в жизни ей захотелось убить на самом деле! Нет, не усыпить, как одну из кошек, или котов, или чего там у неё, Лидиванны. Не «прижать к носу тряпку, смоченную эфиром», а именно взять и с размаху воткнуть нож в его толстый, розовый живот!.. Убить и отрезать и рот-присоску!.. Так что мечты?! Это же всё можно и сделать! Быстро и замечательно! Было бы неплохо, когда он пойдёт домой, просто подкараулить его, выскочить из кустов вон там вот, в скверике, и ни слова не говоря, вспороть ему брюхо. Оно у него как холодец болтается…

Картинка из учебника, где «в дыму задыхается старый Тарас, прикрученный к дубу тройными цепями», померкла. Хотя до этого тоже вызывала интерес. Гримаса на лице Тараса, ноги, объятые огнём… Интересно, как может человек гореть, если Аделаида вот хотела поджечь мясо и оно не горело? Одежда, конечно, горит, ну, волосы там… А мясо? То есть тело?

К своему удивлению, Аделаида вдруг совершенно ясно поняла – эти мысли о смерти безумно ей нравятся. Даже не о самой смерти, а скорее о текущей ручьём свежей крови, о чьих-то мучениях. Ей было приятно рисовать эту картину: вот Тарас Бульба, «прикрученный к дубу тройными цепями» горит, воняет, наверное, всё горелым мясом. Он орёт… голос срывается… все вокруг смотрят, перешёптываются. А вот толстый Гиичка, ничего не подозревая, в своей женской куртке, натянутой на животе как барабан, молча идёт на остановку. Вот она сидит в кустах, затаив дыхание и слышит, как бьётся собственное сердце. Вот он поравнялся с ней. Красный рот-присоска на расстоянии вытянутой руки. Вот он, ничего не подозревая, проходит немного вперёд… она выходит из кустов, делает шаг… Всего один единственный шаг вперёд, и такая картина…

Ах! Ах, как хотелось Гиичку убить! И убить на полном серьёзе, не то что тогда маму! Тогда было просто в шутку, она об этом думала, чтоб развлечься, зато Гиичку… Гиичку прямо с удовольствием… ножом так ткнуть… интересно – человеческое мясо мягкое? Может, нож надо специально как-то заточить?

Уроки приготовились на удивление быстро и с удовольствием. У Аделаиды так поднялось настроение, что она весело предложила:

– Мам! Давай я вытру пыль!

Если вправду вытирать пыль, то можно ни с кем не разговаривать и думать про Гиичку, вспоротого ножом, бесконечно долго. Сколько хочешь!

– Чего это ты? Может, в школе «четвёрку» получила и скрываешь? Имей в виду: во вторник опять отец в школу придёт! Смотри – исправляй положение! Всё равно мы рано или поздно всё узнаем. Даже то, что ты тщательно скрываешь!

Но, в отличие от предыдущих предупреждений, на этот раз Аделаида совсем не испугалась, что «папа придёт в школу». И ей стало смешно и жалко маму, потому что мама действительно надеется, что «всё о ней знает или узнает». Ага! Узнаешь ты, держи карман шире! Вот зарежу я этого «спортсмена» и посмотрим, как вы все найдёте, кто это сделал! Ты даже не можешь знать, о чём я сейчас думаю, а тем более если я что-то сделаю! Действительно, вот интересно – подумают на неё или нет? И вовсе не страшно, что во вторник папа придёт в школу. Придёт и пусть себе придёт! Да хоть в школе поселится!.. Зато у меня теперь есть тайна!

Оказалось о Гиичке приятней всего думать перед сном. Аделаида раньше не любила рано ложиться. Когда родители укладывали её и Сёму в девять вечера, она ворочалась и долго не могла заснуть. Особенно летом, когда весь двор жёг костры и через открытое окно доносились весёлые голоса играющих в круговую лапту и хриплый вопль дворничихи:

– Лия-я! Лия! Иди домой, возьми деньги и сходи за хлебом!

Теперь Аделаида стала ложиться с превеликим удовольствием, накрывшись с головой одеялом, она предавалась сказочным мечтаниям, представляя себе много чучел и мумий, и Гиичку в цветастых плавках – украшение её коллекции.

Много, много чего интересного ждало её впереди: и чучела со стеклянными глазами, и Гиичка с ножом в желудке… а тут так некстати эта несносная «директорская» работа по математике!

Глава 10

Аделаида хорошо знала, когда шла от тёти Нади домой, что пережить ей нужно только несколько часов с той секунды как она переступит порог отчего дома и до отхода ко сну. Конечно, когда папа с мамой узнают, что она получила по этой самой «директорской» работе по математике «двойку» – будет грандиозный скандал, полная катастрофа. Даже представить себе трудно, что будет. Однако, как она решила – чтоб остаться в живых, надо: сосредоточиться, взять себя в руки, самой, не дожидаясь вопроса «что принесла?», подойти к маме или папе и, глядя твёрдо, прямо в глаза, очень серьёзно, следя за дикцией, чеканя каждый слог, сказать то, что по дороге придумала.

«Да! Я плохая ученица! Я получила двойку, потому, что большего не заслуживаю! Потому, что мало занималась! Потому, что несерьёзная, распущенная, несобранная, часто отвлекаюсь, думаю о глупостях. Но я даю честное Пионерское слово, что исправлю положение! Я даже на плаванье больше не пойду! Столько времени теряется! Ведь по часу три раза в неделю – это уже три потерянных часа! Извините меня, мама и папа! Я, конечно, вас не достойна. Вы на меня жизнь кладёте и ничего не получаете взамен. Вы в лепёшку разбиваетесь! Я чуть не стала настоящей уличной швалью. Когда у меня не было сольфеджио, я не пришла сразу домой, а осталась в пустом классе вместе с Танькой и тётей Ирой. Ещё мама стирает мои трусы, хоть я давно взрослая девочка и мне должно быть стыдно. Но я всё поняла про себя. Больше такое не повторится! Пусть меня Малина теперь вызывает по математике хоть на каждом уроке! Я знаю – у меня, как у папы, математическая голова, просто я ленивая. Математика – это мой любимый предмет! Вы живёте ради меня и Сёмочки, и вся ваша жизнь – во мне, а я – наглая и неблагодарная дрянь. Я знаю, что львиная доля „маминой болезни“… – именно так надо сказать, как мама называет свои гипертонию и близорукость, – львиная доля – на мне! Накажите меня как считаете нужным, а теперь я пошла делать уроки!» – да! Именно вот так и надо сообщить о своей самой первой в жизни даже не «тройке», а самой настоящей «двойке»!.. Потом надо будет опустить голову пониже, как бы не смея больше поднять своих бесстыжих глаз на измученных отца и мать и руки держать по швам, но не кладя их в карманы! Не надо сутулиться и придётся волосы со лба зализать назад. При таком раскладе поругают, конечно, очень сильно, будут кричать, но если повезёт, то, может, не побьют и маме не станет плохо. А когда маме плохо – это гораздо страшнее, чем побьют. Но у всего же есть свой конец? Ну, закончится же весь этот скандал хоть часа через два?! Потом придёт вечер. Он пройдёт за мучительным решением совершенно непонятных задач по математике, никак не запоминающейся историей. Одна радость – литература. Её мама разрешает делать только последним предметом. Потому, что она говорит, что сперва надо делать «сложные уроки» на «свежую голову». А где эту «свежую голову» взять после двухчасового воспитательного мероприятия? Зато вот потом можно будет лечь в постель и с наслаждением думать и представлять себе как, например, делают чучело слона… и сколько много, наверное, кишков… и как надо осторожно всё это потрошить, чтоб не повредить кожу… ведь у слонов её так много… Наверное, когда кожа лежит в углу отдельно от слона, она похожа на ворох тряпок…

Все эти мысли в виде цепочки очень упорядоченно вились в Аделаидиной голове, и когда она взялась за ручку входной двери, заготовленные слова почти срывались с языка. Она, кажется, даже произнесла слова «Да! Я – плох…» как вдруг… как вдруг… то ли во сне, то ли наяву она услышала такой любимый, такой родной и дорогой голос дяди Яниса.

Через секунду с того, как дверь изнутри отворилась, она уже висела у папиного брата на шее.

– Ва! Моя кисочка пришла! Какая ты уже большая! Дай-ка, дай-ка я на тебя посмотрю!

«Большая и толстая…» – добавила про себя Аделаида.

Радость дяди была такой искренней, такой неуёмной, что казалось – он и приехал-то только из-за неё:

– И большая, и красивая! А какие косички у тебя отросли! Ну-ка покажи, покажи! Вообще – покрутись. Я же тебя так давно не видел. Я так по тебе соскучился!

– Ну, ладно, ладно! – ласково журила мама. – Подумаешь, любовь какая! Хватит обниматься! Аа-а-ай! Давно не виделись? Подумаешь!

Потом мама жарила картошку, папа лазил в подвал за вином. Аделаида вспоминала, как дядя Янис привозил ей агатовые распилы, которые потом куда-то исчезли; потом Аделаиду с Сёмой отправили спать, а дядя Янис с папой остались сидеть за столом. Потом, как всегда, задолго до рассвета Аделаида проснулась от какого-то беспокойства и желания хоть ещё на часик застать дядю Яниса у них дома. Ну, хоть посидеть с ним, пока он чаю на кухне попьёт. Но… как и десятки раз раньше, точнее – как всегда – диван был пуст, одеяло и простынь сложены ровной стопочкой в ногах… Только лёгкий запах дядиного одеколона в комнате…

Вот так вот… Дядя Янис утром уехал, а у неё вчера по запарке не спросили, что «принесла». Может, это и к лучшему? Не спросили, и не надо! Она же не соврала! Спросили бы – сказала! А так… Зря она целую речь вчера готовила и вообще всю неделю страдала! Её пронесло! Просто пронесло и всё, как нечасто в жизни бывает. Аделаида не могла поверить своему счастью.

Всё вокруг теперь заиграло, заискрилось новыми, яркими красками, всё казалось безгранично красивым: и папины старые туфли, и решётки на окнах плавательного бассейна, и Сёма, и мама… а маму вообще так захотелось поцеловать, так захотелось! Вот она сейчас спит, бедненькая, и даже не знает ни про контрольную, ни про Аделаидино враньё! Стыдно-то как! Стыдно и грустно… Но если маму просто так с утра поцеловать, то она проснётся! Аделаида еле сдержалась, чтоб не уступить своему желанию и не зайти к маме с папой в спальню.

Ещё несколько дней Аделаида была немножечко настороже, но потом всё прошло, исчезло, пропало и успокоилось. Жизнь была прекрасна и удивительна. Новые впечатления вытеснили из головы страшную трагедию человека, засыпанного в колхозном «элеваторе» зерном. Она уже почти и думать забыла и о нём, и о тех страшных днях, да и в классе перестали обсуждать итоги «директорской».

Как-то вечером в квартире раздался телефонный звонок.

– Я сама! – мама быстро подошла к телефону.

– Ну и хорошо! Аделаида и не ждала звонка.

Звонили как раз маме. На том конце провода Анна Васильевна, мама Пашеньки Середы интересовалась, как у мамы дела. Она звонила довольно часто, потому, что они с мамой продолжали подменять друг друга в школе, ну, и обсуждали иногда общие учительские новости.

А-а-а! Анна Васильевна! – казалось, маминой радости нет предела. – Аннушка! Как вы живёте, милая? Ой, подождите, подождите, стул возьму, а то я сегодня так устала! Да, да, два класса тетрадей пока проверила! Нет, нет… Василий пошёл за мясом… да, сказали, на проспекте мясо дают… Не большая очередь… так себе… как обычно, как обычно, лезут, конечно, по головам… да-а-а, а что сделаешь? Сёма? Сёмочка на тренировке… Очень большие нагрузки, очень… Я прямо не знаю: он когда приходит с бассейна, ложится на диван отдохнуть, у него руки прямо горят! Прямо вот такие, воспалённые… Конечно, конечно! Эти тренировки, потом ещё, говорят, будут сборы, соревнования! Вы же понимаете, как это тяжело! Конечно, я знаю! Ну, ваш Пашенька умница! Светлая голова! Такой услужливый, тихий, спокойный. Солнечный мальчик, солнечный… такой воспитанный… Из него выйдет толк. Конечно, он такой серьёзный, усидчивый! И велоспорт такой тяжёлый! Ужас, ужас… И успевает же! И учится так хорошо!

Мама полностью вошла в роль. Она Пашку вовсе не любила. Только совсем не потому, что он дразнил Аделаиду «Боча». Мама про это и не знала, и не догадывалась. Не потому, что родители одноклассниц не раз жаловались директору школы, что Пашка Середа все переменки напролёт стоит под лестницей и делает вид, что пьёт из колонки воду, а на самом деле заглядывает под юбки девчонкам, бегущим на второй этаж. И руки у него постоянно в карманах брюк. И иногда он в расстёгнутую ширинку высовывает указательный палец, как будто показывает «свои глупости»! И не любила даже не из-за самого Пашеньки. Маме вообще совершенно не интересны были дети её знакомых. Их мама ни «любить», ни «не любить» не считала нужным. Они для мамы были как бы бесплатным приложением к её журналу «Семья и школа», в котором были выкройки. Хочешь – шей! Не хочешь – не шей! Она говорила, что ей «любить или не любить» кого-то – «слишком много чести» и говорила – «какое мне до них дело?!» Тем не менее, сравнивать чужих детей с Аделаидой и Семёном мама очень любила, и какими бы ни были замечательными и талантливыми дети знакомых, естественно, сравнение всегда было не в их пользу.

Пашенька был худощавым блондином с совершенно конопатым лицом в форме груши. Светлый цвет волос спасал его от большего сходства с Адольфом Гитлером, а то вечно падающий на один глаз чуб постоянно наводил на мысль о крахе Третьего Рейха. Пашенька был тихоня, умел себя преподнести и застенчиво разговоривал с учителями. Таких называли «старательный мальчик», часто хвалили и ставили в пример. Пашенька никогда не нарывался, поэтому учителя были к нему снисходительны. Прямо так и называли – «Пашенька». Одна из причин, по которой мама не могла относиться к Пашеньке хоть чуточку получше – это хронический делёж «часов» в школе с его мамой. И, уж конечно, мама никогда бы не сравнила своего Сёму с этим Пашкой. Мама любила повторять:

Какие люди бывают мерзкие! Вот я никогда не хвалю своих детей. Просто не люблю хвастаться. А эта Анна Васильевна как поймает меня на улице, так начнёт: «Вот мой Пашенька, вот мой Пашенька!» Что её «Пашенька»?! Самый настоящий рыжий урод! – мама почему-то блондинов принципиально называла «рыжими». – Он ногтя Сёмочки не стоит! Большого ума не надо – болтать ногами на велосипеде по пустой трассе! Тоже мне – «ве-ло-спорт»! Пусть попробует, как мой сын, походить в бассейн и потренироваться как надо! – но этикет требовал поддержки коллеги в телефонном разговоре, глубокого понимания темы предмета, сочувствия, единения мысли и чаяний. Поэтому мама всегда хвалила Пашеньку до горловых спазмов.

Мама так и сидела перед телефонным столиком, прижимала плечом трубку к уху, а руками растирала колено, которое постоянно ныло «на погоду», и весело щебетала. Вдруг движения её рук замедлились, и через секунду вовсе остановилось.

Не поняла: о чём вы говорите, Анна Васильевна?! Что значит «директорская» работа по математике? Да? Была такая?.. Правда?! Что, вы говорите, Пашенька получил? Ах, да, «пять»… Нет, не знаю, сейчас спрошу… я эти дни была так занята, так занята, у нас комиссия из горкома была, потом гости всякие… Нет! К нам Василия старший брат приезжал из деревни… нет, не надолго… Но всё равно – вы же знаете, как это всё выбивает из колеи… Приготовь ему, убери, постирай… ну – посторонний человек в доме, что вы хотите?! Да, да… И потом – моя дура опять с температурой слегла… Так что, вы говорите, Пашенька сказал, она получила? Да?! Надо же! Ой, ой, у меня на плите суп горит! Ой! Поставила и совсем забыла! Ой, извините, извините! Да, конечно позвоню! Пока, пока!..

Аделаида всё поняла. Она, не сводя с мамы глаз, замерла посередине комнаты с горшком герани в руках, которую собиралась полить.

Вот она, расплата, и пришла! Точно мама и папа говорят – ты от нас ничего и никогда не скроешь! Рано или поздно мы всё равно всё узнаем! Так уж лучше рано! Говори сама! А вот она сама-то и не сказала. Думала, пронесёт. Не пронесёт! Ни сейчас, ни потом, и никогда!

Аделаида сперва было дёрнулась, чтоб быстренько вспомнить и произнести хотя бы сейчас давно заготовленную речь, но, глянув на мамино посеревшее лицо, поняла: поздно!

Сперва, словно в предвкушении чего-то из ряда вон выходящего, мама медленно положила трубку на рычаг, аккуратно поправила сдвинувшуюся под телефоном скатёрку и всем телом столь же медленно повернулась к Аделаиде. Так обычно делают дети, которые очень долго просили мороженое и, наконец, его получили. Вот оно – долгожданное и желанное лакомство у них в руках, и никто на свете не сможет сейчас помешать им насладиться. Они медленно-медленно разворачивают обёртку, облизывая пальцы и прохладную бумагу; потом как бы в недоумении крутят его в руке, высматривая место, в которое не жалко впиться зубами. И, кажется, само предвкушение неземных ощущений доставляет им гораздо большее удовольствие, чем таяние во рту сладкого, белого шарика. А где-то на середине стаканчика вообще начинает брать злость и душит разочарование, потому что как ни тяни, но скоро всё это закончится! Однако очень, ну, очень хочется продлить удовольствие! Тогда ребёнок начинает есть ещё медленней, прикасаясь к лакомству исключительно кончиком языка, загибая его вверх и размазывая сладкое молочко по нёбу.

– Аделаидочка! – Елей маминого голоса обратил бы в её веру полмира.

– Иди сюда, детка моя! Так вы писали «директорскую работу» по математике?

– Писали…

– Так что же ты, моя хорошая, получила по этой самой «директорской работе»? – тихо, почти ласково спрашивает мама.

Аделаида прекрасно знает, что Анна Васильевна позвонила вовсе не для того, чтоб сообщить маме о Пашенькиных успехах в велоспорте. Она позвонила убедиться, что её заклятая «коллега» знает о «двойке» своей дочери!

По глухости маминого голоса Аделаида безошибочно определяет степень опасности. Она сутулится и втягивает голову в плечи в ожидании удара.

Что ты молчишь? – мама ещё медленней размазывала мороженное кончиком языка по нёбу. Внезапно игра в кошки-мышки ей надоедает. Она со звериным воплем кидается к двери, за которой живёт кизиловая палка для взбивания шерсти. Мама шерсть не «перебивает», как другие соседки, сидя во дворе посередине распоротого матраса с визжащим прутом в руках. Палка живёт за дверью не для одеяла, а для особых методов воспитания Аделаиды.

Сперва мама хлещет по ногам. Аделаида даже не старалась увернуться, чувствуя себя безмерно виноватой и натворившей дел. Она решает принять наказание, которое заслуживает, без стона и слёз. Однако именно это тупое молчание, как обычно, распаливает маму до исступления:

– Ах ты, стерва! – кричит мама. – Ты тварь бесчувственная! Тебе даже не больно! Уличная дрянь! Кто такая Анна Васильевна, что она мне говорит о тебе то, чего я не знаю! И ведь скрыла! Этот рыжий урод, этой сын – безмозглый спортсмен «пять» получил, а ты – «два»! – палка визжит и свистит в маминой руке. – Не «четыре», сволочь, не «три», а «два!» Всё! Всё! Вот ты и скатилась на самое дно! Больше тебя ничего не спасёт! Ни я, ни папа, ничего! Потому, что ты – уличная! Уличная девка! Ещё которая от нас что-то скрывает! Может, ты собираешься и дальше что-то скрывать?! Имей в виду, дерьмо собачье, мы с папой всё про тебя знаем! Всё! Ты от нас никогда не спячешься и никогда ничего не спрячешь! Молчишь, сволочь, не больно тебе?! А мне как больно! Мне больно! У меня сердце сейчас разрывается! У меня душа разрывается, а тебе плевать! А, вот так? А, вот так? – и кизиловый прут опускается на Аделаидину спину.

Ну, уж это слишком больно! Нестерпимо больно! Спина горит, как будто на ней подожгли платье.

Аделаида суёт в рот кулак и кусает кожу на костяшках пальцев. Она всегда так делает, когда хочет сдержаться, и иногда прокусывает кожу до крови. Но сейчас и это не помогает. Она старается поближе стать к стенке, чтоб спрятаться от ударов. Слёзы уже не капают, они текут ручьём.

– Плачешь, скотина?! Плачешь?! Это я должна плакать, из-за того, что мне Анна Васильевна позвонила! Я должна плакать! Раньше я входила в школу с высоко поднятой головой! А сейчас по твоей милости как старушечка горблюсь, вжимаю голову в плечи! Прячусь, чтоб меня поменьше людей видело… И иду по школе тихо-тихо… как маленькая мышечка… А всё почему?! Почему, спрашивается?! Потому, что у меня дочь – дерьмо! Которое меня позорит! Каждый день что-то новое! Ни дня в покое не оставит! Раньше я смотрела на всех гордо, свысока. А теперь каждый, каждый может в меня плюнуть, надо мной посмеяться! Пройти вот так… вот так… и ногой вот так пнуть! Боо-о-льно?! Да?! Тебе больно?! А мне, по-твоему, каково?! Чужих детей сотни выучила, а свою не могу! Вот не могу и всё! Кто такой этот дебил Пашенька, который «пятёрку» получил?! Он же в подмётки тебе не годится! Прямо ко дну идёшь на моих глазах, и я ничего не могу поделать! Я хочу тебя схватить, чтоб вытащить со дна, а ты нет! Никак не хочешь! Я не могу тебе помочь! Я умру! Я так больше не могу! Я умру, а эта сволочь – твой отец на следующий же день мачеху тебе приведёт! Вот тогда ты поймёшь, что такое жизнь! Я умру от разрыва сердца! Нет! Лучше я брошусь в реку! Или в Канал! Я утоплюсь, чтоб тебя не видеть! И все вокруг будут над тобой смеяться и говорить: это та самая Аделаида, из-за которой её несчастная мама утопилась? Та самая! И тебе в лицо будут плевать вот так, вот так!

Аделаида чувствует на щеках вязкую, тёплую мамину слюну. Слюна противная, противно воняет. Только одно утешает: если мама уже дошла до такого накала, то, может быть, скоро устанет? Может, уже дело к концу? Уже пора, чтоб ей стало плохо.

Но, как оказалось, Аделаида просчиталась и сделала роковую ошибку. Она, уворачиваясь от палки, забилась в угол, стараясь спрятать спину между шкафом и холодильником.

Аа-а-а-а! – вдруг страшно закричала мама. – Убийца! Убийца! – это ты! – и с новой силой кинулась на неё. Мама, топая ногами по полу так, словно давала обещание кому-то его проломить, вдруг наскочила на Аделаиду почти вплотную и, ущипнув Аделаиду двумя руками за грудь, стала крутить пальцы.

От безумной боли Аделаида вскрикнула и оттолкнула её. Долей секунды хватило, чтоб забежать в туалет и запереть за собой дверь.

Открой, дрянь! Открой, убью! – мама дёргала дверь так, что казалось к дверной ручке тросом привязан трактор «Кировец»! Аделаида уже рыдала в голос, забыв, что нету ни тёти Оли, ни Лидиванны, но зажимала дверной крюк двумя руками, в надежде, что мама ножом не сможет его открыть. Когда мама устанет, надо будет переждать, пока она, наконец, остынет, и можно выйти наружу. Это можно сделать после того, как мама будет громко плакать. Аделаида смотрит на свои ноги – красные полосы вздулись, но, странно, они совсем не болят. Потом надо сесть возле мамы и вместе с ней выть в голос, потом встать на колени и очень искренне просить прощения. Обещать, что больше «никогда не будешь», что «исправишь положение». Ноги не болят… грудь болит…

Однако мама на этот раз почему-то всё не унимается.

– Нет! Нет! Этого не может быть! Это чудовище не может быть моей дочерью! Мне её подменили в роддоме! Десять лет я ждала ребёнка! Десять лет каждый день мне делали уколы, уколы, уколы! Бесконечные уколы и анализы только для того, чтоб родить доченьку! Ах, как я мечтала о доченьке! Нежной, ласковой, умненькой. О таком домашнем, тёплом ребёнке. За что меня бог наградил?! За что, спрашивается?! И я всё это терпела, чтоб держать в доме такую тварь?! Зачем мне это нужно было?! За что мне такой крест на шею, а-а-а? Сволочь, я убью тебя, а потом себя! Убью-ю-ю!!! – Мама с новыми силами стала ломиться в дверь, совершенно обезумев от горя и разочарования.

Крючок в туалете ей так и не поддался.

Вдруг, когда Аделаида уже потеряла надежду, когда думала, что на этот раз маме «плохо» не станет, мамин голос начал становиться глуше и глуше, пока не перешёл в неясное бормотание. Через несколько минут прекратилось и бормотание. Оно перешло в мёртвую тишину. Всё… Больше из-за двери не доносилось ни звука.

Аделаида перестала плакать.

Это было уже не по маминому сценарию… Мама обычно действовала по-другому…

Аделаида сперва чуть было не обрадовалась. Значит, мама устала, немного успокоилась и пошла прилечь! Но мама должна была кричать, что у неё лопается сердце и ушло дыхание. Мама молчала. Ей стало страшно. Страшно до пузырьков в коленках. Сидя на краю ванны, Аделаида напряжённо ждала, не донесётся ли из комнаты ну хоть какой-нибудь звук. «А может, мама вообще вышла во двор? – лихорадочно перечисляла она возможные варианты. – Нет… Если б мама вышла, она бы очень громко хлопнула дверью. Значит, она где-то дома… А может, она стоит под дверью и у неё в руке тот лом, который принёс папа?» – Аделаида чувствовала, как страх, нет, не страх, а настоящий животный ужас льётся во все её клеточки, разливается по ним и выжигает всё, как соляная кислота. Ноги немеют и больше не хотят слушаться. Встать на них невозможно… Тишина теперь кажется ещё более зловещей, чем треск дверного косяка под мамиными руками. Аделаида испугалась так, как не испугалась даже получив свой двойной листок в школе с этой «двойкой». «Наверное, маме стало на самом деле очень плохо, – с тоской и ужасом понимает она, – поэтому мама молчит!..»

Аделаида больше не плакала. Несмотря на теперь нестерпимо болевшие ноги и спину, не плакала. Она так и сидела совершенно без мыслей, растрёпанная и испуганная, на краешке ванны, до краёв наполненной водой, с опухшим лицом и красными глазами, в которых всё двоилось. Из комнаты всё ещё не доносилось ни звука. Переждав ещё несколько минут и напряжённо прислушиваясь, не донесётся ли снаружи хоть шорох, она осторожно приоткрыла дверь и оглянулась.

Если б мама действительно стояла под дверью с папиным ломом в руках, было бы спокойней, но мамы нигде не было. Аделаида открыла дверь пошире, ещё раз огляделась, и наконец вышла из своего убежища. Сперва она боялась, что мама просто спряталась и вот сейчас, когда она выйдет, выпрыгнет из шкафа и схватит её за шкирку. Но мама так и не выпрыгнула. В предчувствии чего-то нереально, не по-человечески дикого и ужасного, во рту Аделаиды всё пересохло, и очень захотелось пить. Она ладонью зачерпнула воду из ванны и…

– Мама! Мамочка! Что с тобой?!

То, что Аделаида увидела, заставило её забыть и про багровые полосы на ногах, и про воду, которую так хотела.

Мама лежала на полу прямо посередине коридора. Тело мамы безжизненно раскинулось на паласе, подвернув правую руку под спину, голова нереально повёрнута, и она не подавала признаков жизни.

Умерла?! – у Аделаиды платье прилипло к спине и ладони стали мокрыми. – Умерла! У неё же больное сердце! Мамочка умерла?! – тут страшная догадка осенила Аделаиду. – Нет! Она не умерла! Это я её убила! Я! Я! Это я во всём виновата! Да! Это я её убила! Мама! Мамулечка! Оживи, пожалуйста! – она вонзила ногти себе в лицо. – Мамочка, родненькая моя! Ты только оживи! Я всегда во всём буду слушаться! – Аделаида опустилась на пол рядом с мамой. Мир померк и Земля повернулась в другую сторону. Ничего не видя перед собой от слёз, стала гладить её лицо, волосы, что-то приговаривая, о чём-то умоляя, ведь мама умерла! Мама лежала неподвижно. Аделаида хотела как-то за руку приподнять её, но мамина рука выскользнула и бессильно упала, гулко стукнув об пол. Это что же такое будет?! Это будет как в тот мартовский день много-много людей в чёрном, белое шёлковое покрывало и ненавистные красные гвоздики в ногах?! И мама… Но второй раз пережить такое невозможно!

Аделаида, почти ничего не соображая, вдруг вспомнила, что надо вызвать «скорую». Она бросилась к телефону.

– Так умерла или без сознания? – равнодушный голос привыкшей ко всему тётки поставил Аделаиду в тупик.

– Да я ж не знаю!! – кричала она и не узнавала свой голос. – Я же не врач! Я – пионерка и учусь в школе!..

– Так пойди, пионерка, и пощупай пульс на руке своей мамы, потом расскажешь!

Где щупать пульс, Аделаида знала. И давление мерять умела. И уколы делать, если понадобится. Папа научил. Мама, как только хотела убедиться, что ей плохо, всегда говорила:

– Ох! Что-то я странно себя чувствую. Сегодня всю ночь я не спала! Ну-ка, Аделаида, измерь мне давление!

У них был дома ртутный манометр Приварочный – предмет зависти большинства соседок, которые тоже изредка приходили померить себе давление.

Аделаида, швырнув телефон, снова кинулась к маме и с замиранием сердца схватила её за запястье…

Ровный, хорошего наполнения пульс. Сердце стучит! Значит, мама жива!

– Мамочка! Ты меня слышишь?! – тихо, чтоб не спугнуть, прошептала Аделаида. – Мамочка! Очнись, пожалуйста! Ты же живая!

Веко на правом глазу дрогнуло. Затем дрогнуло второе. Мама медленно, с трудом, но приходила в себя…

Где я? – тихо выдавила она.

– Дома, мамочка! Дома! – слёзы радости и восторга душили Аделаиду. Мамочка, её марлечка жива! Она совсем не умерла!

– А! А-а-а… а почему я лежу на полу? Что-то случилось? Было землетрясение? – мама по-детски доверчиво и с большим интересом заглядывала Аделаиде в лицо.

– Нет… Землетрясения не было… Это я виновата… Я в школе…

Мама с гримасой боли снова прикрыла глаза:

vПомню… помню… я всё вспомнила… я… – мама, мотнув шеей, шумно проглотила что-то застрявшее в горле. – Всё-ё-ё помню!.. У-в-в-в… ув-в-в-в-в…

Мама, вдруг снова закрыв глаза, повалились на бок. В ту же секунду на её губах вдруг надулся пузырь из слюны какие пускают груднички:

– У-в-в-в… Ув-в-в-в! – мама дёргала веками, но глаз не открывала. Слюнной пузырь стал прозрачным, надулся с лесной орех и лопнул. Тут же, следом за первым надулся второй, за ним третий. Аделаида, как завороженная, смотрела на пузыри и слюнные капли, стекающие по подбородку. Так плохо маме ещё не было! Даже когда она хлестала её по лицу недочищенным лещём!

Мама окончательно поняв, что так за пузырьками и бегущей слюной дебильная Аделаида может наблюдать бесконечно долго, решила окончательно «вернуться», чтоб ускорить события.

– Ты кто? – устало прошептала она. Мама снова её не узнавала!

– Я – твоя дочка – Аделаида!

Какая «дочка»?! У меня нет никакой дочки! – но, внезапно, словно с огромным усилием воли что-то вспомнив, мама приподнялась на руках, пропустив по всему телу судорогу отвращения:

– А-а-а! Я поняла… Уйди, сволочь! Ненавижу тебя! Как я тебя ненавижу! Уйди, Аделаида! Чтоб ты сдохла, а-а-а, как ты меня мучаешь! Ты всю мою кровь выпила капля за каплей! Капля за каплей… Как ты мне делаешь больно!

Видя, что у мамы в углах рта запеклась пена как пена от шампуня, Аделаида испугалась ещё больше, перестала ползать на коленях и попыталась обнять маму.

Пошла вон, дерьмо собачье! Не смей ко мне прикасаться! Не подходи ко мне близко! Я тебя ненавижу! Ты всё мою жизнь отравила. Я ей: «Аделаидочка, доченька!..» А она мне «двойки» со школы! Так я даже не поверила! Я думала, Анна Васильевна шутит!.. А – а – а – а!!! А-а-а-а! Ага-ага-ага! А-а-а!

Мама вдруг снова начала в голос рыдать. Казалось – она обиженный, разочарованный ребёнок, у которого-таки отобрали то самое долгожданное мороженое.

Большая Кукла смотрела со шкафа на простую человеческую жизнь интеллигентной семьи и в глазах её застыл ужас.

Ночью Аделаида очень долго не могла заснуть. Намного дольше, чем обычно. У неё очень странно немели руки и ноги. Было похоже на «минералку» – это когда долго сидишь в неудобной позе, а потом встаёшь, и ноги чужие, и в них как газ из бутылки. И ещё ей хотелось сделать глубокий вдох, но было такое ощущение, что лёгкие как будто не хотели разворачиваться и воздух входил и выходил только в нос. Это было ужасно и мучительно. А под утро, забывшись ненадолго каким-то дырявым, похожим на решето, сном, она внезапно проснулась от страшной боли внизу живота. Ей показалось, что живот болит от того, что очень хочется писать. Она с трудом слезла с постели и, держась за стенки, доползла до туалета. Теперь казалось, что уже болит всё тело. Тошнило так, что можно было рвать прямо в коридоре. Отравилась она чем-то, что ли? Но ведь не ела ничего вчера, ведь маме было плохо, и она не хотела лишний раз выходить из «детской» комнаты, чтоб маму не беспокоить. Тогда чем же всё таки отравилась?

Посидев немного в туалете, стараясь собраться силами, Аделаида решила, что пора выходить, чтоб не привлекать к себе внимания. Она привычно заглянула в унитаз и… В эту секунду она поняла, что всё кончено. Она смертельно больна: унитаз был полон крови…

Content

Пасынки отца народов. Квадрология
Книга вторая. Мне спустит шлюпку капитан
Валида Будакиду

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10