Пасынки отца народов. Квадрология

Книга первая. Сказка будет жить долго

Валида Будакиду

© Валида Будакиду, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вступление

К моему читателю. Попытка исповеди

Террор – это не только устрашающие террористические акты, он может носить форму обыденного насилия в нашей повседневной жизни. Это драки и издевательства в школе, ограбление на улице, рукоприкладство в семье, или жестокое отношение к более слабому и беззащитному. Самой уродливой и страшной формой террора является каждодневное, методичное издевательство над ребёнком, завуалированное термином «строгость воспитания», приводящее к полнейшему разложению его личности и тотальной неспособности адаптироваться в обществе. Чаще всего, это приводит к ужасным, совершенно непредсказуемым последствиям, от превращения, казалось бы, обычного тихого ребёнка в убийцу-маньяка до тяжёлых психических отклонений, таких как включение программы «на самоуничтожение». Одинаково часто эти проблемные дети вырастают и в «неблагополучных семьях», где родители могут быть психически нестабильными: наркоманами, алкоголиками и так далее, и во внешне благополучных. Тем не менее – «неблагополучные» семьи менее опасны для общества, потому как их жизненный уклад, личностное разложение, открыто агрессивное поведение настораживает и предупреждает окружающих об опасности. Когда же ребёнок воспитывается в с виду практически «образцовой» семье, где родители имеют не одно высшее образование, обладают интеллектом, ни у кого не возникнет мысли, что такая семья может вырастить монстра или наоборот – затравленного параноика с самооценкой равной абсолютному нулю по Кельвину. Но такие «чистые» условия, исключительно «семья-ребёнок» в природе встречаются крайне редко. Часто разложению личности способствуют ещё внешние факторы, либо тяжелейшие психические отклонения, известные в психиатрии как раздвоение личности. Иногда эти факторы накладываются, и тогда судьба ребёнка окончательно решена.

«ПАСЫНКИ ОТЦА НАРОДОВ» вполне можно назвать документом эпохи, когда было совершенно неясно, почему слово «диктатура» (в переводе с греческого – «насилие») в отношении всех исторических фактов, при которых эта «диктатура» имела место быть, – «очень плохо», а словосочетание «диктатура пролетариата» – это очень хорошо! Но, каким страшным преступлением перед миллионами простых граждан было насильственное внедрение высочайшей русской культуры в новоиспечённые республики СССР! Кто взял на себя ответственность за «скрытых» жертв, «обогащая» и «гармонично вплетая» в культуры «отсталых» государств совершенно чуждые им понятия? Такие, как «освобождение» и «раскрепощение» женщин Востока?! В общеобразовательные школы в срочном порядке были введены уроки русского языка и литературы, началась массовая «русификация». К чему на самом деле приводила «русификация» – вопрос закрытый, мало кого интересующий, потому что история вершится руками «сильной половины человечества». Женские чаяния и сейчас, в двадцать первом веке учитываются не намного больше, чем при основоположнике полового расизма – Аристотеле. Мне хочется сказать о женщинах, поверивших призывам Коммунистической партии, снявших с себя паранджу и в тот же день жестоко зарезанных кинжалами своих же отцов, старших братьев и т. д.; «позор с семьи» был смыт кровью. Моя повесть о мирном времени, пришедшем на смену войнам и революциям. О времени, когда в Москве готовились к Олимпиаде, а в республиках СССР безнаказанно «крали» невест в возрасте 13 лет! Повесть о времени полного «вживления» русской культуры, с целью облагораживания тёмных душ, необразованных и диких племён.

Долгие, долгие годы эта дикая смесь старых укладов, наложенных на «новые законы», была обычным образом жизни. Люди терялись, мечась от своих «законов предков» к законам, подобным «стакану воды» Александры Коллонтай. Этот закон гласил, что половая связь мужчины и женщины так же естественна и элементарна, как утоление жажды стаканом воды. За высокими стенами общеобразовательных школ азиатских республик и мальчики и девочки изучали по программе русской литературы Максима Горького – «певца революции». Писали сочинения, изложения по «Песне о соколе», где Горький ратует за воззвание «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!». Воззвания вползали в мозг, бередили душу. После уроков девочки, которым только что объяснили, что «Человек – это великолепно! Это звучит гордо!», Возвращались домой, где впитали с молоком матери, что женщина – это всего лишь «нечистое создание», что она – «собственность мужчины», данная ему в услужение для продления его, конкретно этого мужчины, рода. Вся её обязанность состоит в предоставлении своего тела для вынашивания отпрысков мужского пола всё того же рода. То есть она – просто бурдюк, мешок, тара, в которую вольётся благородное мужское семя.

Если даже восьмилетку окончить не удалось и её выдали замуж за «хорошего человека», как и положено, в двенадцать-тринадцать лет, то никто никогда не привлечётся по статье о педофилии! Ни «хороший человек», ни родственники – пособники этого страшного преступления. Статья о педофилии для этих республик не существовала. Дети во все века и у всех народов были самой незащищённой, самой слабой частью населения. Но именно при советской власти карательные методы воспитания «нового человека будущего» достигли своего апогея. Восток – дело плотское…

Самое страшное было, если кто-то из девочек обладал хотя бы небольшими врождёнными способностями мыслить. Тогда её психика оказывалась особенно бомбардируемой не сочетаемыми сочетаниями и подвержена стрессам. Чтобы просто выжить, было необходимо в себе воспитать такие жизненно необходимые черты, как лживость, двуличие, скрытность, это удавалось далеко не каждой.

В повествовании часто встречаются очень резкие переходы от романтизма к грубому цинизму и наоборот. Это находка автора – защитная реакция организма…

Есть выражения и описания, повторяющиеся по нескольку раз. Возможно, это утомляет читателя и вызывает законное раздражение. Но повторения сделаны мной совершенно сознательно, чтоб читатель хоть на некоторое время почувствовал себя в шкуре ребёнка, которому вдалбливают день за днём одно и то же.

Нет описания родителей. Садистами могут быть люди любого возраста и из любых социальных слоев.

Все призывы, все воззвания и лозунги, которые на первый взгляд могут показаться социалистическими, взяты мною из работ Бенито Муссолини.

Повесть о ребёнке-инвалиде, отец и мать которого от патологического эгоизма и безумного тщеславия не желают это признавать… Она в шесть лет весит за сорок, а в тринадцать – восемьдесят килограммов, тогда как ровесницы в зимнем обмундировании около сорока… Её детские проблемы кажутся несерьёзными и смешными. Они никого не интересуют. Никто не хочет задуматься, что ребёнок нуждается в помощи. И она принимает решение бороться сама, один на один со своим ненавистным телом, со своими странными родителями, с Городом, где властвуют «обычаи предков», наложенные на русский колорит, борется со школьными учителями за своё место под солнцем, то место, которое выбрала сама. Учителя, как собственно и все вокруг, считают, что если уж ты уродилась не такой, как все, значит ты должна, чувствуя свою ущербность и ограниченные возможности, понимать, что ты ниже других. Это верх смелости и наглости быть смышлёным и жизнерадостным инвалидом!

Сейчас, возможно, это кому-то покажется не серьёзным и не актуальным. Сегодня все вокруг кинулись призывать к толерантности и проводят параолимпиады. Это в цивилизованных государствах и больших городах. А если ты живёшь в паршивом захолустье, где все друг друга знают, тебе некуда скрыться и спрятаться от холодных, любопытных глаз? Там чужое уродство кажется единственным развлечением для общества, оно смешно и омерзительно. Ты не только физический урод, ты ещё и дурак! У тебя вольные мысли и наглые взгляды. Значит, тебе нет места в нормальном обществе, и какое бы с тобой чудо ни произошло, всё равно для тебя уже никогда места не будет!

Когда уже мир поймёт, что каждый человек – это огромный Город? Это – целая вселенная! И каждый имеет право жить под своим звёздным небом.

Глава 1

В детском саду было очень хорошо. Когда Аделаиду туда отвели и что было в первый день – она совсем не помнила. Просто знала, что ходит в садик потому, что всегда ходила: и когда было жарко и в «группе» открывали окна с деревянными, растрескавшимися ставнями, и когда холодно. Тогда кто-то далеко включал батареи, и от них лилось сладкое тепло. Можно было постоять возле неё и погреть руки, можно постоять спиной, а ещё можно намазать на неё пластилин. Он сперва станет помягче, потом начнёт клеиться к рукам, потом потечёт вниз как смола и станет капать. Назавтра пластилина на батарее уже не будет, потому что кто-то её помоет, останется только след – красный, или синий, в зависимости каким помажешь. Если воспитательница не смотрит, то опять можно сделать вид, что греешься и снова мазать пластилин. Его много, потому что когда в группе лепка, то его ставят на каждый стол в разваленной картонной коробочке. Бери сколько надо! Все берут. Да! В садике очень хорошо. Только плохо, что на голубой стене около каждой кровати кружком намазаны сухие козявки. Они там давно. Ещё когда Аделаида была совсем маленькая, ребёнок, который раньше на этой кровати спал – уже пошёл в школу. Детский сад от дома недалеко. Родители отводят их с Сёмкой туда перед работой и идут к себе в школу. Сёмка – младший брат Аделаиды. Он младше всего на два с половиной года. Но считается, что он – маленький, а Аделаида – большая. Сёмке надо всё время уступать, защищать во дворе и молчать, когда его ласкают и хвалят, даже если он что-то испортил, а её – нет. Хотя ласкают Сёмку не очень часто, но то, что ругают гораздо меньше – это точно.

Воспитательницу в садике, которая приносит пластилин и раздаёт бумажки из альбомов по рисованию, зовут Зинаида Николаевна. Имя Аделаиде кажется похожим на что-то острое и колючее. Ей все имена представляются в виде чего-то. Имя Вова, например, похоже на коричневую кору дерева, Лена – на горячее молоко в стакане.

Зинаида Николаевна очень хорошая и совсем не злая. Ей просто имя не подходит. Она очень строгая и старая. Ей уже сорок лет. Она сама об этом говорила. У неё разноцветные серые волосы, закрученные назад, очки и длинная, очень длинная юбка. Зинаида Николаевна хорошая, но совсем не любит смеяться и смешные истории она рассказывает очень редко. Ещё она курит. Не в группе, конечно, а когда детей выводит на прогулку, а если не выводит, то в открытую форточку. Когда выводит, тогда дети все сами без неё играют, а она сидит на деревянной лавочке одна и курит. Дым вьётся около её лица, и похоже, что Зинаида Николаевна в тумане. Всё равно и из тумана она всё-всё видит и слышит. Как из-за занавески. Вот спрячься за занавеску!

Тебе всех видно, зато тебя – никому! Получается смешно. Дети всегда проверяют – видит она их всамделе, или она притворяется? Они бегают вокруг неё, кривят гримасы. Им очень нужно проверить – правда ли Зинаида Николаевна видит всех, кто чем занят, или только догадывается, потому что голову она не поворачивает.

А заняться есть чем! Детсадовский двор огромный. Есть детская площадка с качелями, песком; есть клумба. Ой! Такое слово, похожее на бочку! «Клумба»! Набирается полный рот воздуха, и щёки надуваются! Это Зинаида Николаевна научила их такому слову, раньше Аделаида его никогда не слышала. Клумба выложена кирпичами – ёлочкой. Это когда один кирпич боком закопан, другой тоже боком и лежит на нём, потом ещё другой. На клумбе растёт трава, песок и маргаритки, только похожие на ромашки. Они интересней, чем ромашки, потому что лепестков больше. Есть ещё во дворе дорожки, которые называются «аллейки», вдоль которых высажены кипарисы. В самом конце аллеек – тупик. Он заканчивается высокими кустами, через которые невозможно пролезть и ничего не видно. Однажды, правда, Аделаида проделала в листьях дыру. За ней оказался забор и металлическая сетка. В углу забор был деревянный. К счастью, совсем рядом в нём не хватало одной доски. Аделаида, присев на корточки, заглянула внутрь.

Внутри оказалось совсем неинтересно. Она увидела двух больших тётенек в белых халатах и кучу маленьких детей в вязаных ползунках, застёгнутых на плечах на пуговички, и белых чепчиках на голове. Дети были ещё меньше, чем она, а тёти похожи на фельдшериц из детской поликлиники. Аделаида страшно испугалась, что её сейчас увидят, схватят прямо из-за забора и потащат на прививки. Или будут смотреть горло, что ещё хуже. Когда суют одну ложку и давят на язык стерпеть ещё можно. Но иногда давят сразу двумя ложками, тогда может вырвать. Иногда Аделаида даёт себе слово терпеть, и терпит. Тогда врачи начинают давить сильнее, и Аделаиде кажется, что они ничего не смотрят, только именно хотят, чтоб она сделала «бя!», тогда врачи успокаиваются. К врачам её водят часто, то показывают горло с воспалёнными гландами, то делают ужасные и болючие прививки. Про прививки Аделаида знает всё. Мама водит её к врачам и иногда для компании берёт Сёмку в детскую поликлинику, и каждый раз, если снова будут делать прививку, строго говорит:

– Стой смирно! Клянусь тобой, больно не будет!

Но это больно. Очень больно. Так бывает всегда, поэтому Аделаида не совсем понимает, что такое «клянусь тобой», которое мама употребляет всегда, когда надо сделать что-то очень нужное. Поэтому ей кажется, что «клянусь тобой!» означает просто «терпи, не позорься!», и она, молча перебирая ногами от ужаса, терпит.

– Стой, я тебе сказала! Смирно стой! – Голос мамы, не терпит возражений, он похож на окрик. – Не дрыгай ногами, слушай! Фельдшерица иглу сломает! Она по твоей крови пойдёт, воткнётся в сердце, и ты умрёшь! Прямо вот как стоишь, так и умрёшь!

Аделаида совсем не хочет умирать! Как это «пойдёт по крови, воткнётся в сердце и она умрёт»?! Она больше никогда не будет ни кушать, ни рисовать, ни ходить? Все будут играть во дворе, мазать пластилин на батарею, а она не будет, что ли? Только будет лежать, как кукла, и всё, что ли?! Страшно!

Она перестаёт шевелить ногами, просто кусает нижнюю губу, морщится.

– Не гримасничай! Губа опухнет и станет ах-ха! – Мама руками показывает, какой именно станет губа. По её описанию, губа станет похожей на свиное рыло, только внизу. – Или ещё лучше, – с нескрываемым удовольствием продолжает мама, – останется у тебя такое лицо, и вырастешь уродиной! И никто на тебе не женится! Все будут говорить: «Что с этой девочкой? Почему она такая уродина?» И им будут объяснять: «Вы знаете, она любила кривить рожи и такой вот осталась!» И люди скажут: «А-а-а! Тогда всё понятно! Так ей и надо!».

Медсестра, которую мама принципиально обзывает «фельдшерица», уже закончила колоть, уже мажет спиртом, растирает, а мама всё продолжает рассказывать, что будет, когда Аделаида вырастет. Вдруг медсестра делает неловкое движение. Аделаида невольно вскрикивает. Тут маленький Сёмка, который, видимо, просто устал ждать или ему стало жутко от вида уколов, включает свою сирену.

– Ну, вот! – Мама в бешенстве. – Опять ребёнка испугала! Ничего, сейчас придём домой, я с тобой по-другому поговорю!

Нет, всё-таки лучше бы ей смотрели горло! Когда смотрят горло с двумя ложками, надо очень сдерживаться, чтоб не вырвать. Когда давят одной палочкой на язык – это легче, а вот когда двумя… Зато с открытым ртом можно гримасничать, сколько хочешь! И никому, никому не видно! И Сёма не плачет.

Горло надо показывать врачу очень часто. В нём выросли «гланды». Что это такое, Аделаида не знает, но знает, что все доктора в один голос говорят, что их надо то ли «вырывать», то ли «вырезать». Аделаида готова к мысли, что вырывать-вырезать их нужно, несмотря на то, что эти самые непонятные «гланды» находятся в её родном горле. Аделаида не боится. Она готова на всё, лишь бы жить по-другому. По-другому – это всего лишь как все.

То, что она не такая, как все, Аделаида поняла очень давно. То есть «не как все» она с самого рожденья. Поэтому это не очень огорчает. Она привыкла, и даже не привыкла, а осознала и приняла себя. Когда ты не такой как все от рожденья – не так страшно, потому что ты никогда не был другим, тебе не с чем сравнивать, ты ничего не потерял. Если ты родился глухим, ты не можешь тосковать по пению птиц, по шороху волн, мягко и осторожно переворачивающих прибрежную гальку. А если ты всегда был не объёмно толстым и даже представить себе не можешь, как можно кофточку заправить в юбку, потому что талии как таковой нет и получается типа небольшой прямоугольник разделить на два квадрата – верхний и нижний, а в самом верху – круг – это голова, так совсем маленькие дети рисуют людей, – ты даже не знаешь как можно ходить, чтоб кожа между ногами не болела от того, что ляжки трутся друг об друга.

Аделаида была толстой. Очень толстой. Такой толстой, что никто, ни один человек на улице не мог пройти, не обернувшись и не посмотрев ей вслед, кто с удивлением, кто с издёвкой. Она, правда, иногда задавала вопросы родителям по поводу своего непонятного вида, но ей объясняли, что проблемы, как таковой нет, что она «красивая, вот на неё и смотрят!», если Аделаида совсем не может бегать и играть с другими детьми, то это именно от «гланд», которые надо «вырвать». Поэтому Аделаида честно, но с нетерпением ждала, когда же, наконец, она станет как все и сможет находиться с другими детьми, которые сейчас её не хотят. А всего-то все неприятности, оказывается, были именно от гланд! Так вот, если их поскорее вырезать, говорили все вокруг, то потом можно есть сколько хочешь мороженного, хоть целую бочку. Мороженое Аделаида, наверное, очень любит. «Наверное» потому, что она его никогда не ела прямо из стаканчика. Правда, мама несколько раз ей покупала, но растапливала на газовой плите в железной миске до желтоватой кашицы. Потом оно превращалось в тёплое, сладкое молоко, а вафельный стаканчик по виду и вкусу начинал напоминать кусочек белой резинки от камеры для кожаного мяча. Только по-другому ей есть мороженное никак нельзя – эти самые «гланды» могут воспалиться и опять начнётся «ангина». А от ангины другие, новые беды.

Первая беда – запрет на белое, вкусно пахнущее, такое холодненькое летом мороженое! Вторая беда – ей нельзя бегать и играть с детьми, потому, что она задыхается. Не сразу, конечно, но очень скоро. Ей можно сидеть, рисовать, играть, только ни в какие ни в «азартные игры», ни в какие ни карты, ни домино. В домино нельзя строить даже домики.

– Будешь играть в карты, – говорила мама, – попадёшь в тюрьму!

Надо играть в «ботаническое лото» и во «врача» с таким детским набором, а бегать с детьми нельзя. Аделаида и без бега не понимает: как человек может дышать с закрытым ртом?! Она сама всегда с открытым! И спит, и сидит, и ходит с открытым ртом. Даже когда она просто разговаривает, получается тихо, в нос и шепеляво. Мама и папа говорят, что это очень «некрасиво»! «Некрасиво шепелявить и говорить в нос», как будто она специально! Другие её знакомые дети все живут с закрытым ртом. Иногда в детском саду, когда Зинаида Николаевна рассказывает какую-нибудь интересную историю, и все вокруг забывают обо всём, Аделаида не слушает. Ей кажется, что все умерли и не дышат. Она хочет разобраться и понять что происходит. Она тихо подносит руку к носу сидящего слева Игоря Новикова: посмотреть, дует ли из него воздух, или нет? Оказывается, дует, но она всё равно сомневается, потому что ей ничего не слышно и кажется Игорь, перестал дышать, а если не дышит – значит, сейчас умрёт!

Не бегать очень грустно. И не только грустно! Это очень даже стыдно. Просто позор! Вот если ты просто дурак, или у тебя сопли блестят на рукаве и он как залакированный, потому что ты им вытираешь нос – это даже лучше, чем не бегать. Когда все во дворе, или садике дети все вместе играют в «ловитка», или в «классики», конечно же, совершенно нельзя надеяться, что какая-то добрая душа от жалости и сострадания сядет с тобой рисовать на асфальте. Да никто ни в жисть не сядет! Поэтому надо сидеть одной. Хотя мама и папа говорят: «А ты будь умнее! Что толку с того, что они бегают потные и вонючие?! Вон, посмотри: эта, как её, не помню… ну, дворничихина дочка бежит, пот по ней струйками течёт, пыль прямо по шее размазана! Разве это красиво? Она же девочка! Фу! Она явно потом воняет! А ты сядь, возьми бумагу, ножницы…» Вот и сидит Аделаида с самого рожденья одна, со своей бумагой и своими ножницами… Хотя, конечно, можно заманить кого-нибудь хорошим мелом, или акварельными красками, но это ненадолго. Мелки ей сломают, или тут же вымажут на асфальте, акварели перемешают, потому, что никто не умеет после каждой краски мыть кисточку в воде и потом чистой брать новый цвет. Ещё детям нравится сразу пачкать воду. Они сильно-сильно вымазывают кисточку, а потом быстро окунают в воду, чтоб она покрасилась, и чем сильнее, тем интересней! Как только под вымазанными подчистую акварельными красками покажется пластмассовое дно, все побегут обливаться водой «из бутылочек от всяких шампуней, потом залезут на гараж есть вишню, потом… Ещё будет очень много совершенно замечательных, прекрасных и недоступных ей «потом». Зато в её «потом» придёт мама и будет страшно ругаться за испорченные краски:

Не ценишь ты хорошие вещи! Не ценишь! Не умеешь ценить! Или не хочешь, потому, что сама не покупала! Не заработала потом и кровью! Живёшь на всём готовом. Вот и разбазариваешь свои вещи направо, налево! Вот если бы ты сама зарабатывала, то тогда бы знала им цену!

Аделаида извинялась, говорила, что больше так не будет.

Конечно, не будешь! – Соглашалась мама. – Краски-то испорченные, их выбросить надо! А другие я тебе больше ни за что не куплю!

Гланды мешали жить и во время каникул и отпусков, когда Аделаида вместе с мамой, папой и Семёном ездила отдыхать на море.

В море ей можно купаться всего несколько минут. Потом надо обтереться большим, горячим от солнца полотенцем и обязательно переодеть купальник. Пока она всё это проделывала, тут уже снова становится жарко. И она сидела, закутанная в мамин байковый халат, подальше от воды и ела булку с кипячёным молоком из термоса.

Рядом, в прозрачной прибрежной воде происходили разные волшебные чудеса! Одни дети, нацепив на нос маску, вытаскивают из воды разноцветные блестящие камни и бросают их на берег. Досада, какая досада! Камни тут же высыхают на солнце и становятся обычной серой галькой. Другие дети с визгом гоняются друг за другом и тащат друг друга в море. Они хватаются за руки, ноги, за всё, и при этом все пищат и хохочут, как если бы это было совсем не больно. Люди, которые постарше, тоже играются. Они делают вид, что играют в волейбол, а на самом деле всё стараются попасть надувным мячом кому-нибудь по голове. Это очень смешно. Никто не ругается, все делают вид, что ничего не понимают, и мяч в них взаправду попал случайно. Сёма сидит у кромки воды и пытается поймать игрушечной корзинкой малюсеньких рыбок, в страхе спутавших дорогу и метнувшихся на берег. Одна только Аделаида сидит на деревянном просоленном топчане белой мраморной глыбой среди коричневых, потных тел, среди взрослых в солнечных очках с приклеенными на нос газетными обрывками. Ей нельзя много купаться. Тогда у неё поднимется температура, и она начнёт кашлять. Вот тогда точно её на море больше не поведут. Она останется на съёмной квартире, скорее всего с папой. Мама скажет:

– Надо, чтоб кто-то с ней остался! А Сёмочку не будем в такую жару дома держать? Ребёнку же свежий воздух нужен!

– Да, канешна! Давай я астанус! (Да, конечно! Давай я останусь).

– Ты купаться не хочешь?

– Не-э-э! Уже надоел купаца! (Уже надоело купаться).

– Ну, хорошо! – Мама милостиво «разрешит» папе остаться и караулить Аделаиду. Раз уж ему «надоело купаться», то пусть вместе с ней дома и сидит. Мама возьмёт Семёна за руку, и они вдвоём пойдут на пляж. Аделаида будет сидеть и переживать, что папа обманывает маму, что ему «надоело купаца».

Но так бывает, только если ездить на море с родителями. А вот если поехать с бабушкой и дедушкой… Ведь у Аделаиды есть ещё и бабушка с дедушкой! Какие они красивые! Деда такой серьёзный и немного строгий с другими, только не с ней. У него такой интересный чубчик падает прямо на лоб! Его волосы раньше были совсем чёрными, а теперь вперемешку с белыми, и чубчик получается какой-то серо-серебряный, или «дымчатый», как говорит про цвет своего котёнка соседка Светка. Так вот этот дымчатый чубчик падает ему на лоб и делает его лицо совсем не строгим, а весёлым и шкодным. Как будто он всегда готов пошалить, но в его возрасте уже нельзя. У деды тонкие, красивые пальцы с жёлтыми ногтями. Деда много курит, поэтому и кожа у него на кончиках пальцев жёлтая. У бабули очень густые короткие волосы. Простая расчёска их не прочёсывает. Поэтому у неё расчёска железная. И ещё… бабуля носит… «бандаж». Что это такое – Аделаида не особенно поняла даже когда увидела. Очень странное сооружение из плотной ткани. Оно надевается на голое тело и затягивается. Говорят, это для того, чтоб женщина выглядела стройной. Но, ведь в этом «бандаже» можно совершенно задохнуться! Как бабуля в нём дышит?! Не боится ведь умереть! Носит! Бабуля с дедулей никогда не ссорятся, только деда иногда над ней подшучивает.

Однажды они взяли её с собой отдыхать на море. Это когда Сёмке было три года.

Родительский отпуск закончился в августе, а дедушкин только начинался. Родители должны были выходить на работу, а зачем они отпустили её с дедом, осталось для неё загадкой на всю жизнь.

Аделаида никогда не видела ничего более прекрасного, чем город с коротким и вкусным названием, похожим на сок. Когда она однажды, ещё дома, прислушавшись к разговору взрослых, выделила для себя два слова «с собой» и «в Сочи». Ей представился запотевший от холода гранёный стакан, наполненный чёрно-бордовым вишнёвым соком. Это было так замечательно!

Дедушка работал продавцом в универмаге. На следующий же день, после принятия решения, что Аделаида едет с ними на море, он принёс какие-то надувные приспособления и сказал, что это «груши». Они были красно-белые, переплетённые какими-то завязками, узлами.

– Смотри, – очень серьёзно начал он, – вот эта лямка будет у тебя под животом, а два надувных шара – по бокам…

– И я научусь плавать?! – Аделаида не верила своим глазам.

– Конечно, научишься!

– Правда-правда?!

– Самая настоящая!

Она захохотала счастливым смехом:

– Дедулечка, миленький мой! Мой миленький… Какой ты миленький…

Она залезла к нему на колени и стала целовать в щёки, нос, во всё, что попадало под губы, которые никак не хотели сходиться и растягивались в улыбку неземного счастья. Она долго смеялась, потом горько расплакалась и снова долго не могла остановиться, Потом в ожидании небывалого блаженства крепко уснула, прижавшись мокрой щекой к новенькой красно-белой «груше» с многочисленными завязками.

Слово «море» было любимым и знакомым. Родители уже возили их с Сёмкой на море. Они остановились в маленькой деревне, в каком-то доме со страшно злой хозяйкой, которая никогда не здоровалась. Хозяйки вообще всегда были злые. Они мели по утрам упавшие за ночь маленькие абрикосы, которые, если не мести, к полудню переспевали, размазывались и становились похожими на какашки; днём не разрешали сидеть на кроватях, говорили, что проваливается какая-то «сетка». Аделаида представляла себе базарную вязаную сетку, из которой торчат перья зелёного лука и живой петух крутит головой, и лапы его вываливаются из дырок, и никак не могла понять: куда же эта сетка с петухом проваливается?! Но, видно, она всё-таки «проваливалась», поэтому днём надо было сидеть только на жёстких стульях с фанерными спинками, которые страшно царапали спину, а днём после моря так хотелось прилечь!

«Туалетом» торжественно именовалось деревянное сооружение в самом конце огорода с вырезанным на двери сердечком. К нему надо было очень быстро бежать через грядки с шершавыми листьями огурцов и жёлтыми цветочками. Аделаида бегала плохо, поэтому не всегда успевала. А когда успевала, тучи жужжащих мух очень приставали, они кидались в лицо, лезли в нос и ползали по попе. Всё это очень отвлекало, и поэтому не всегда удавалось сделать задуманное, как подобает, а мысль, что эти же мухи, с удовольствием ползающие по лицу, несколько секунд назад ползали совсем в другом месте, была вообще невыносима…

В дырку, проверченную в полу, взрослые обычно почти не попадали. Поэтому на чёрно-коричневых досках всегда собирались лужи подсыхающей зелёной мочи с белой каёмкой соли. С «по-большому» дела обстояли и того хуже! Пройти, не заглядывая внутрь, к «яблочку» в полу сооружения, взгромоздиться на две прибитые для ног доски – правую и левую, было почти невозможно, предварительно не вляпавшись босоножками в то, что оставляли взрослые. Босоножки были на тоненькой подошве и открытые с боков. На то они и были «босоножками»! Они вполне оправдывали своё название, потому как каждый шёл к своей цели – практически «босыми ногами».

Однажды поскользнувшись на «взрослых кренделях», она, больно стукнув коленку об пол, туда провалилась. Не вся, конечно, только правая нога. Сперва она пыталась выбраться сама, но было очень страшно, потому, что нога никак не хотела вылезать, дырка сдирала с неё кожу, а руки скользили, не давая нормально опереться и смешивали на полу газетные обрывки с коричневой жижей. Потом, испугавшись, что может остаться тут навсегда, Аделаида стала звать на помощь. Её услышали не сразу, но потом нашли.

Увидев грязную с разодранной до крови ногой Аделаиду, мама очень рассердилась. Она стала кричать, что теперь из-за такой дуры, как она, должна «бросать ребёнка» и водить её в туалет за руку! Потом «отшлёпала» и вымыла её в железном тазу, взятом из курятника, поливая ногу подогретой водой из чайника. Потом уже по чистому ещё раз отшлёпала, наконец все, во главе с хозяйкой и её кроватными «сетками» потихоньку успокоились.

С дедулей и бабулей всё по-другому.

В прекрасном купе поезда было совсем не жарко. Аделаида ещё дома слышала, что они поедут в «мягком» вагоне, а не в «лацкарном». Она не знала, чем отличается «мягкий» от «лацкарного», но считала, что раз он «мягкий», значит там всё мягкое! Стол, пол, окна. Можно даже удариться головой об стенку и совсем не будет больно. Ведь вагон-то «мягкий!» То, что «мягкими» в итоге оказались только полки для спанья, Аделаиду вовсе не расстроило. Она тут же забралась на верхнюю полку и сперва хотела смотреть в окно, но кроме небольших вокзальчиков в темноте больше ничего не было видно. Тогда она улеглась спать и стала стараться заснуть, чтоб поскорее пришло «завтра». А есть такой секрет – чем раньше ложишься спать, тем «завтра» приходит быстрее! Она долго ворочалась, запутываясь в белой простыне и, открывая глаза, с любопытством разглядывала во время стоянок людей на перронах с сумками, чемоданами и детьми, освещённых сиреневым светом. Поезд стоял очень мало. Они бежали за вагонами, забрасывали в тронувшийся вагон свои вещи, потом кто-то заскакивал, они бросали туда детей, тот, кто уже заскочил, на ходу их ловил, и так постепенно вся семья собиралась в тамбуре, откуда, счастливые и довольные, громко стуча коробками и чемоданами об стенки купе, они шумно искали свои места. Кто-то же наоборот лихо соскакивал с подножки тамбура, и, купив в киоске лимонад и какую-нибудь жареную куриную ногу, бежал рядом с их окном за тронувшимся поездом.

«Какие смелые! – Думала про себя Аделаида. – Даже не боятся, что поезд может уйти! Хотя, неужели они не могут собрать дома свои вещи, положить в сумку сколько угодно лимонаду и кур?»

И всё же она заснула.

Когда Аделаида проснулась, поезд уже шёл вдоль береговой линии. Люди плавали и играли прямо в море в мяч, совсем не боясь гигантских бетонных волнорезов. И волнорезы и волны были такими огромными! Они были похожи на противотанковые «ежи», которые Аделаида видела в фильме про войну.

«Скоро и я так смогу, – обрадовалась Аделаида, – мне же дедуля купил „груши“!»

Это внезапное открытие так её развеселило, что она почти спрыгнула с полки вниз, чуть не раздавив бабулю, задрав ночнушку выше головы, с удовольствием выпила принесённый проводницей чай, обула босоножки и встала в проходе, мешая протискивающимся к выходу курортникам с вещами.

Огромные часы на сочинском вокзале и клумбы пёстрых цветов привели её в полный восторг. Вокруг сновали нарядно одетые, удивительно красивые люди в широкополых шляпах и с чемоданами. Тогда она впервые услышала новые, непонятные, но удивительно певучие слова:

– Вы уезжающие или приезжающие?

Моложавые, бодренькие старушки продавали букеты сказочной красоты, из которых выделялись цветы с очень смешным названием «петушки». Они были похожи на индюшачий хобот бордово-фиолетового цвета с махрой по бокам. Из них сыпались малюсенькие, похожие на маковые зёрнышки, семена. «Когда буду уезжать, – с удовольствием думала Аделаида, – обязательно себе наберу в бумажку и когда приеду домой, то посажу!»

Аделаида никогда не видела такой массы света, такого синего неба и белых домов. Не слышала праздничного привокзального гомона. Ей почему-то вспомнился парад на площади Ленина в День 7-го Ноября. Там тоже бывала такая же суета и торжественность, только вместо солнца шёл снег. А запахи! Какие в воздухе плыли запахи! Смесь аромата цветов, странных плоских пирожков под названием то ли «чабуреки», то ли «чубуреки», от вида которых набегающая слюна почти не удерживалась во рту и приходилось ею давиться, но она всё равно блестела в уголках губ; нежных дамских духов и невидимого, но дышащего где-то совсем рядом моря.

«Да, так может пахнуть только море!», – С уверенностью подумала Аделаида, прищурившись на розовые, похожие на пушок, цветы какой-то «азалии» и ощущая на губах удивительный солоноватый привкус.

Они поселились в доме около «школы». То, что это «школа», Аделаида узнала из разговора. Она очень обрадовалась, потому, что ей хотелось увидеть настоящих «школьников».

– Нет, – засмеялся дедушка, – ты их не увидишь. Занятия начнутся только через десять дней. А как раз через столько мы и уедем!

«Как грустно, – подумала Аделаида, – только приехали и уже знаем, когда уедем! Почему праздники всегда кончаются? И вообще, как-то нехорошо знать, что у всего хорошего всегда есть конец, и о нём всегда помнить, прямо с самого начала, и он всегда портит это самое хорошее и не даёт порадоваться как хочется. Ничего, – решила она для себя, – впереди целых десять дней, зато я, когда вырасту, обязательно буду жить в городе у моря! И, правда, интересно, а какое оно зимой? На нём, наверное, лёд и эти самые настоящие «школьники» даже из этой школы напротив катаются на коньках.

Как здорово – летом они купаются, а зимой – катаются! И то на – ся, и это на – ся! Прямо как стихотворение выходит!» – И она засмеялась от безудержного счастья.

Море оказалось далеко. Совсем не «через дорогу», как обещала хозяйка квартиры. До него как раз съедалась булочка. Аделаиде нравилось идти по тенистым ровным улочкам, рассматривая безумной красоты витрины магазинов. В них были разбросаны пачки печенья «Пионер» и стояли бело-голубые пирамидки из банок сгущённого молока. Аделаида знала про эти банки, потому что видела у них в тире точно такие же, но пустые. Она гордо вышагивала с полотенцем на плече и резиновым кругом, надетым прямо поверх платья. Та знаменитая «груша», которую дедуле по старой дружбе продал заведующий складом универмага, приказала долго жить, зацепившись в первый же день за плавающую в воде корягу. Она шла в празднично-торжественном ожидании последнего поворота, за которым откроется пляж. Тёмно-синее, почти чёрное море, красивые белые птицы над волнами и на губах всё тот же ни на что не похожий привкус.

Они брали три деревянных, задубеневших от соли топчана – каждому по одному. Ставили их рядом. Ещё у них был настоящий надувной резиновый матрас. Он был похож на плот из синих брёвен. Вот если пальцем быстро провести в ложбинке между надувными брёвнами, то палец нагревается и становится больно.

Плавать можно, конечно, не сколько угодно, но гораздо больше, чем с родителями. Никто не заставляет пить горячее молоко из термоса и кутаться в байковый халат.

По морю летали моторные глиссеры, и к берегу подходили прогулочные катера с громкой музыкой, приглашая прокатиться. Они подходили к самому берегу, с их носа выставлялась железная лестница, и прямо по ней желающие поднимались на борт. Но бабуля с дедой и Аделаида никогда не катались, потому что уже через несколько минут Аделаиду страшно тошнило и у неё начиналась рвота. Но она знала… она была уверена, что когда вырастет и станет очень, очень красивая, загорелая, в белом платье с юбкой такой, называется солнце-клёш – обязательно тоже поднимется на борт и покатается на таком белом катере с… со своим… да, со своим женихом! И он будет за ней ухаживать, подавать ей руку и покупать мороженое. И от того, что он будет так сильно ухаживать, её не будет тошнить!

Вечером они втроём обычно сидели на дальней скамейке парка, около большого кинотеатра «Космос», и слушали сверчков.

Так они отдыхали долго. Каждый день.

– Пойдём к морю, – однажды деда взял Аделаиду за руку, – я хочу тебе что-то показать.

– Пошли! – Весело согласилась Аделаида. Он очень любила с дедой гулять.

Бабуля осталась сидеть на лавочке, потому что познакомилась с какой-то тётей и разговаривала с ней, а они вдвоём прошли через парк, вышли на пустынный пляж и спустились к морю, прямо к воде. Внизу было совсем темно, свет от фонарей вдоль набережной падал всего на несколько шагов, поэтому море можно было узнать только по лёгкому дыханью.

Она, сняв босоножки, осторожно шагая по холодной гальке, залезла по щиколотку в воду. Вода оказалась тёплой, гораздо теплее, чем днём. Это было чудесно! Так и захотелось, не раздеваясь, как есть, прямо в зелёном платье с белым горохом, прыгнуть в воду по шею и сидеть там, прячась от душного вечера. Аделаида повозила немного босыми ногами по воде, побрызгала пальцами на невидимых морских страшилищ и подбежала к оставленным на берегу вещам. Полотенца не было, а как надевать босоножки на мокрые ноги? Хорошо, что ещё не песок, а то бы вообще противно было.

Деда всё это время стоял рядом. Он ничего не говорил, и было темно, только Аделаида знала: вот он сейчас стоит, смотрит на неё и улыбается.

Садись! – Дед и сам опустился прямо на прохладные камни. В полумраке они казались чёрными и похожими на асфальт. – Давай посидим с тобой вдвоём. Здесь нам никто не будет мешать. Я хочу тебе кое-что рассказать, а потом и кое-что подарить.

– Что подарить? – Аделаида захлопала в ладоши. – Снова подарить? Это игрушка?

– Нет! – Дед ласково потрепал её по голове.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и казалось, что уже вовсе и не так темно!

– Это одежда? – Она громко сопела от нетерпения.

– Нет! – Дед многозначительно приложил палец к губам. – Тс-с-с! То, что я тебе подарю, ты даже не сможешь унести домой!

– Оно такое огромное?! Дедулечка, это что – слон? – Аделаида засопела ещё громче обычного. Как небольшой паровоз.

– Нет, я тебе подарю нечто, гораздо большее, чем слон! Не угадывай, всё равно не угадаешь. Знаешь, что самое главное – это будет принадлежать только тебе одной и останется с тобой на всю жизнь! Никогда не потеряется, и не пропадёт. И украсть это у тебя тоже никто не сможет! И если захочешь – ты тоже сможешь это подарить тому, кого полюбишь больше жизни. И тогда вы вместе будете владеть этим и у вас будет ваш большой секрет.

– А оно не уменьшится?

– Нет! – Дед весело засмеялся. – Если это подарить даже всему миру, оно не уменьшится.

– Так не бывает!

– Ещё как бывает! Только сначала разговор, договорились?

– Договорили-и-ись… – Аделаида, чтоб не обидеть деду, решила честно выдержать разговор, зато уж потом! Она получит такое! Да, чем же оно может быть это самое такое?!

Глава 2

Играть во дворе Аделаида любила больше всего с Кощейкой. Кощейка – это дочка дворничихи. Та самая, которая бегает по двору как угорелая и по ней пот течёт. Она старше Аделаиды на три года и уже ходит в школу. Во дворе вообще все девочки были старше Аделаиды и ходили в школу.

На самом деле Кощейку звали Лия. А прозвали её «Кощейка» вовсе не потому, что у неё было тощенькое тельце на двух костлявых ногах и огромная копна каштановых волос, и не потому, что это делало её похожей на головастика. И даже фамилия её не начиналась на «Ко». Как говорили во дворе, Лия вдруг на своей тетрадке по математике в национальной школе написала по-русски «Лия Кощ.». Конечно же, двор такой вольности простить не мог! Ей устроили допрос с пристрастием и потребовали внятных объяснений, предварительно окрестив Кощейку «Кощейкой». Кощейка долго изворачивалась и подло юлила под пристальными взглядами одноклассниц, но потом раскололась и, расплакавшись, стала давать показания, заявив, что, якобы, написала «Кощ», потому что это по-русски «кощка», и она мечтала, что, якобы, её будут звать «Кисей»! Двор от такой наглости сперва опешил, а потом… Только что не закидали камнями! Но небольшими палками всё же в её тощее тельце тыкали. Кощейка всё громче и громче рыдала под радостный рёв и улюлюканье детей, а Аделаида тяжело прыгала вокруг неё и громко хлопала в ладоши, радуясь не часто появляющейся возможности самой выступить в роли затравщика, а то вечно дразнили только её!..

Но в итоге потом выяснилось, что Кощейка зла ни на кого, включая Аделаиду, не держит, как играла со всеми, так и продолжала играть, и ещё она оказалась самым подходящим партнёром для игры в «Домик». «Домик» – это когда, зарывшись куда-нибудь под навес, или спрятавшись просто под дворовый стол, надо «воспитывать» резиновых и пластмассовых «дочерей», шить им платья из лоскутков и готовить «обеды» из травы и песка, заставлять их есть, когда они не хотят.

Аделаиду в другие игры девчонки со двора играть почти не приглашали. Во-первых, потому, что ей всё равно нельзя было бегать; а во-вторых – никому неохота было развлекаться под неусыпным взором её мамы. Кощейке же нечего было терять.

Её своим вниманием дворовое светское общество тоже не баловало. Хоть вокруг и жили только приехавшие из деревень, и их мамаши нигде не работали вообще, никто не хотел якшаться с плохо одетой дочкой дворничихи, которую мать каждое утро выставляла во двор с большой банкой воды и огромным чёрным гребнем. Кощейка застенчиво присаживалась на краешек нижней ступеньки крыльца и, посекундно обмакивая тяжёлый гребень в воду, старалась прочесать свои густые, волнистые волосы. Это делалось для того, чтоб волосы не падали в доме на пол, на диван или ещё куда, и в квартире всегда было чисто. Кощейка была совершенно бесконфликтным и забитым созданием, она всегда уступала Аделаиде и никогда не спешила домой делать уроки, как другие девочки… Это был вынужденный союз двух маленьких изгоев, ни к чему не обязывающий, ничего не приносящий.

И всё же иногда возникали очень серьёзные и взрослые дела, которые надолго могли нарушить их идиллию. Самым важным считалась Аделаидина примерка.

Платья Аделаиде постоянно шились на заказ. В магазинах, как говорила мама, «ничего приличного и элегантного» нельзя было купить, поэтому приходилось ходить к «портнихам». Эти походы были одновременно и великим таинством и очень ответственным мероприятием, потому как «портнихи», увидев, на что, собственно, они должны были шить, отказывались даже слушать об этом. Тогда мама начинала их просить и уламывать, «не откажите» и так далее. Поняв, что от мамы так легко не отделаешься, некоторые после получаса уговоров всё-таки соглашались, но были и такие, которые не поддавались ни на какие обещанные коврижки. Тогда мама, взяв за руку Аделаиду, вскинув голову вверх, торжественно покидала поле боя, причём напоследок сказав «плебейке» «пару ласковых», явно рассчитанных на сражение портнихи наповал и превращение маминого поражения в неоспоримую победу!

Однако этот, как его торжественно называла мама, «терракотовый костюм» – её гордость и надежда, был заказан совсем не у какой-то там захудалой портнихи, он был заказан в настоящем взрослом ателье в другом городе – в Большом Городе, в котором жили бабуля и дедуля. Аделаида не знала, что такое «терракотовый» и очень пугалась этого слова. Ей казалось, что «терракотовый» нечто неимоверно грубое, жёсткое и похожее на крылья чёрных тараканов. И оно бегает. Вообще мама все цвета обожала называть удивительно страшными названиями: мышиный, табачный, мокрый асфальт. Только один был вкусный – абрикосовый. Но на вид Аделаиде он тоже не нравился. Он был похож на недокрашенный розовый. Это когда рисуешь, и ломается карандаш, и не можешь закрасить жирно, как если его слюнявишь. Это бледный «абрикосовый», но он тёплый, совсем не как грязный, вымазанный снегом «мокрый асфальт». Если бы её спросили, она бы, конечно, предпочла не «таракановый» «строгий, элегантный костюмчик», а обычное платье с пояском на талии, какое-нибудь ярко-жёлтое или в красный горох! А ещё лучше – ярко-жёлтое и в красный горох!

Правда, у примерок были и свои положительные стороны, ей с них тоже кой-чего перепадало! Когда заканчивали «крой», Аделаиде отдавались все оставшиеся от «отреза» лоскутки. Не все были, конечно, одинаково ценными. Некоторые были совсем малюсенькие, зато некоторые такие большие! Но их обычно было намного меньше, один или два. А если портниха была мамина знакомая или просто добрая, она дарила Аделаиде целые богатства, оставшиеся от других клиентов. Вот тогда, спрятавшись с Кощейкой у неё дома, к Аделаиде в дом их не пускали, потому, что мама не любила и саму Кощейку и ещё потому, что они вечно сорят, вот спрятавшись между кухонным столом и стеной в спальню, можно было нашить столько нарядов, столько нарядов для совершенно лысой куклы Маринки, что даже Кети, самая красивая девочка во дворе просто бы обзавидовалась!..

Терракотовый костюмчик таким богатством её бы явно не одарил. Он должен был состоять из юбки-«плиссе» и строгого «пиджачка» с «круглым воротничком». Мама сказала, что это «элегантно».

Ателье называлось без имени, просто «Высшей Категории». Их туда приняли без очереди, потому что кто-то из маминых знакомых кого-то попросил, и само ателье находилось где-то очень далеко. Да! Это было целым серьёзным делом – посещение ателье и примерка. Сперва Аделаида с мамой долго ехали на междугороднем автобусе из своего Города в дедулин и бабулин Большой Город. Потом они брали трамвай и ехали забирать бабулю. Мама всю дорогу очень сердилась и говорила Аделаиде, что она – «её мучитель»:

– Сидела бы я сейчас дома, как другие родители, и в ус не дула! А ты живёшь припеваючи на всём готовом и не ударишь палец о палец!

Аделаиде представлялась мама, у которой выросли усы. Она выбирает самый длинный из них и в него дует. Это очень смешно, но смеяться нельзя. Мама ещё больше рассердится.

Мама и бабуля долго не могут поймать такси и говорят, что это – «заколдованный круг». Что такое «круг», Аделаида знала, а вот «заколдованный» виделся ей чем-то прекрасным, ну, как лес в сказках – таинственным и полным диковинных зверюшек. Только прохладный, тенистый лес всё время убегал, потому что стоять на солнце было очень жарко, а мама с бабулей стали из-за чего-то ссориться.

Наконец, машина с зелёным глазиком остановилась, и они втроём поехали «на примерку».

В ателье с потолка крутились огромные вентиляторы и лежали клейкие бумажные полоски с налипшими на них дохлыми мухами. Правда, не все были совсем дохлыми, некоторые ещё шевелили лапками, и Аделаиде было их искренне жалко. Она хотела отлепить одну муху, но мама шлёпнула её по руке, и тут как раз какая-то тётя вся в нитках и с булавками на кофте позвала их за собой в маленькую комнатку с зеркалом.

«Терракотовый костюм» кусался при каждом движении, от него зачесалось подмышками и на животе. «Плиссированная юбка» не сходилась на талии и поэтому не застёгивалась. Портниха в разноцветных нитках отметила обмылком, сколько надо «доставить» пояска. Оказалось, целый кусок. С «элегантным» пиджачком совсем не заладилось. Мама с бабулей на что-то указывали портнихе, та тянула на Аделаиде верхнюю часть «костюмчика» то на спине, то на груди, дёргала на плечах в обе стороны, расправляла что-то, от чего зачесалось уже всё тело. Она рассыпала все свои булавки, прикладывая страшные усилия, чтоб не раскричаться.

Наконец, ательевская портниха, больно всадив булавку Аделаиде в плечо, фыркнула: Вы что, издеваетесь надо мной, что ли?! Что я могу сделать, если у неё нет шеи! Не видите – шеи нет! Какой вырез?! Лекала стандартные! Я и так вчера весь вечер с ним провозилась! Измучилась вся с вами! Вы понимаете, что я говорю, или нет?! Я ж по-русски говорю! На такую фигуру ни в магазине ничего не продают, ни шить невозможно! Идите в любое ателье, вам то же самое скажут! Вы понимаете: нет шеи-и-и! Шейте сами, если такие умные! Сперва раскормят, как свинью перед Рождеством, а потом шей на них! Ой, да идите жалуйтесь кому хотите! Хоть директору, хоть министру! Подумаешь – напугали!

Бабуля, мама и злая портниха кричали все вместе долго и очень громко, пока не пришёл какой-то дядя и тоже не начал с ними разговаривать. Аделаида совершенно одна стояла перед зеркалом во весь рост и думала:

Ведь действительно, шеи нет! Надо же – её и правда нету… Вот тело – один большой шарик, а прямо на нём второй – моя голова. Интересно, почему я раньше этого не замечала? И никто ничего не говорил, и ни папа, и ни мама… Только всегда незнакомые прохожие могли обернуться и долго смотреть на меня. Во дворе дети не играли, но и не говорили, это потому, что нет шеи. Или дети могли сказать: Эй, бочка! Жиркомбинат! – Но про шею всё равно никто словом не обмолвился! Она всегда была такой, с самого рожденья.

– Мама, – как-то спросила она, – что такое «жиркомбинат»? И что значит «бочка»? Это плохо, да?

– Кто тебя этим словам научил?

– Дети говорят.

– Если кто-то тебе ещё раз скажет «бочка» – говори им: «а ты спичка!» Они тебе завидуют! И всю жизнь будут завидовать! А ты сама разве не видишь разницу между собой и ими? Ты поняла, о чём я говорю?

Она поняла. Поняла, например, что с ней не хотят играть не потому, что у неё «гланды», а у них нету; и не потому, что она не может бегать, а они могут, а потому, что у всех «спичек» шея есть, а у неё нет и, что скорее всего, – никогда не будет! Только зачем эта шея нужна?

***

«Сегодня тоже не удастся поиграть с Кощейкой. Вечером надо идти к врачу. Только зачем к врачу, у меня же ничего не болит?!» – Сколько непонятных вещей делают взрослые! И главное – зачем они это делают?

Как-то раз папа посадил Аделаиду к себе на колени и ласково спросил:

– Мамам-джан! (Ласковое обращение) Ти хромаиш. У тебя ножка балит?

Аделаида страшно удивилась:

– Нет, не болит, – ответила она.

– Ну, как же нэ балит! Я же вижу – ти храмаешь, значит балит!

Она не совсем понимала, что такое вообще и в частности «храмаиш», но нога у неё не болела совершенно точно! Не сейчас, а вообще никогда не болела. Вообще!

Папа, держа её на коленях, продолжал со слезой в голосе упрашивать:

– Прашу тебе! Не абманывай мене! Я же вижу как ты ходиш! Силно болит ножка, мамам-джан?

– Совсем не болит! Я не обманываю, – Аделаиде уже было очень неприятно отвечать на папины вопросы. Она начала чувствовать уже что-то вроде стыда за ногу, которая на самом деле не болит, жалость к папе, который за её ногу так волнуется, а она его подводит, и было как-то не по себе за папу и его слёзные просьбы. Ей очень хотелось поскорей уйти, чтоб не видеть папу таким жалким и расстроенным, и в тоже время было так приятно сидеть у папы на коленях. Папа раньше никогда этого не делал. Да лучше б она скорее заболела, эта нога, чтоб папа ещё раз с ней так поговорил.

– Зачэм папе неправду гавариш? Папа тебя так лубит! – у папы почему-то была манера говорить о себе в третьем лице. Он всегда себя называл не «я», а «папа». – Ну, скажи, ну скажи, прашу тебе: очень силно балит? Када ходиш балит, или када сидиш тоже балит?

– Папа, ни капельки не болит! – Аделаида уже вся вспотела и начинала терять терпение.

– Не бойса врача! Тока скажи! Вот в, этом местэ балит, или ниже? – Папа потрогал коленку, густо помазанную зелёнкой, которая уже и не смывалась.

– Не болит! – Аделаида резко сползает с папиных колен и идёт в туалет. Ходить в туалет по-маленькому и по-большому можно без ограничений. Оттуда её никто не вытащит!

Сегодня пронесло! К врачу её не поведут. Обидно, правда, что папа так расстроился.

Аделаида продержалась ровно три дня. Когда папа после работы и в очередной раз снова начал её уговаривать, что «ножка очен балит» и, гладя по голове, спрашивал: «В какое место силнее балит, мамам-джан?» – ей стало папу так жалко!

Так обидно, что всё в порядке, а он усталый пришёл с работы и ещё за неё так волнуется. Аделаида бы многое сейчас отдала, чтоб эта вонючая нога заболела, распухла и, как мама говорит, «отнялась»! Аделаида не знала, что такое «отнялась», но раз у мамы это бывает и папа за мамой ухаживает как перед смертью, она тоже хочет, чтоб и её нога «от-ня-лась!». Тогда Аделаида решила сдаться:

– Не очень сильно. Вот здесь, – и потёрла зелёную коленку.

– Воо-от! Я жи знал! Зачэм столко дней тэрпела? – Обрадовался папа, и вечером они уже сидели в очереди в «Детской поликлинике» к хирургу. Аделаиде было очень страшно, она вспоминала разные ужасы с прививками и ложками во рту, но она не подавала виду, тем более что папа был так счастлив.

Хирургом оказалась вовсе не мужчина, а женщина. Её звали Светлана Петровна.

Светлана Петровна очень внимательно выслушала отца, пощупала пухлую ногу и спросила:

– Детка, зачем ты обманываешь?

Аделаида смотрела в пол. Она же не могла сказать чужой тёте в белом халате:

– Мне жалко папу! Он так хотел, чтоб моя ножка болела!

– Она молчала.

Тогда заговорил папа. Он явно был недоволен результатами осмотра и очень сомневался в компетентности женщины-хирурга. Женщина в его понимании могла готовить «абэд» (обед), быть учительницей, как его жена, или мерить температуру детям. Это называлось «пэдэатир». Но, чтоб женщина и хирург… Потому ничего и не видит и не соображает!

– Что ви гаваритэ?! – Возмущённо изрёк папа. – Ви не видитэ, что творится (с ударением на «о»)?! Пачэму она тагда храмаэт? – Грозно наскакивал он на Светлану Петровну.

Светлана Петровна, как ни странно, совсем не испугалась папы и не собиралась вести дипломатических переговоров. Она всякого насмотрелась на своём рабочем месте и наслушалась. Выглядела для их Города очень вызывающе, была изящной блондинкой в голубой кофте под белым халатом. Папины грозные восточные взгляды её не испепелили, Светлана Петровна кивнула в сторону Аделаиды:

А вы разве не видите, какая она у вас жирная? – Пожав плечами и усевшись за врачебный стол, спросила она, всем своим видом давая понять, что приём окончен. – Жирная, ходить не может, у неё ляжки трутся, вот и хромает. Она даже не хромает, а как утка переваливается со стороны в сторону. Сколько она весит? Килограммов за сорок? А должна шестнадцать-семнадцать. Зачем вы ребёнка так раскормили? Вам её не жалко? Отдайте её на какой-нибудь спорт, чтоб похудела…

Папа, казалось, вообще не понимал о чём идёт речь. Единственное, что он понял, и это его относительно успокоило, что «мамад-джан» хромать не хромает, а так «ходыт» потому, что «немного пухленкий и ножки такие». (Так ходит, потому, что даже не хромает, а просто ходит, потому, что немножко пухленькая и ножки такие».)

– Ей незя занимаца спортам и вабщем бегат! (Ей нельзя заниматься спортом и вообще бегать!), – С гордостью произнёс папа, – у неё гнойние гланди! (У неё гнойные гланды!)

– Ну, так прооперируйте её! Удалите их! – Светлана Петровна нервно листала историю болезни, и, казалось, она с секунды на секунду разлетится на отдельные листочки. – Это не оправдание. Посадите её на диету, пока прооперируете! Вы не понимаете, что гробите ребёнка?!

Аделаида мотала головой то вправо, то влево, не всё понимая, о чём спорят доктор с папой. Что такое «гробите»? Они разговаривали на повышенных тонах, совершенно не замечая её присутствия, как будто говорили действительно о бочках и утках. Зато она совершенно ясно поняла, что она – «жирная», а «жирная» – это, как оказалось, не только плохо, потому что без шеи, но и потому, что она «гробится», скорее всего, от слова «гроб»! Папа же, по всей видимости, пребывал в полной уверенности, что и не внушающая доверия блондинка – доктор под названием «хирург» тоже им завидует, потому что ихнего «нагтя на стоит» (ногтя не стоит)! Папе Аделаида нравится. И мама говорит, что она самый красивый ребёнок во дворе. Если её кто-то и задевает, то только от зависти, потому что их с папой «все знают», «знают, какая они семья» и «Аделаида очень красивая» и её ждёт «прекрасное будущее». Аделаида не совсем понимала слова о «прекрасном будущем», но раз «прекрасное», – значит, мама права, сейчас, конечно, жить плохо, зато нужно только немного перетерпеть и подождать, пока оно, это самое будущее, придёт!

Она совсем не испугалась не раз и не два услышанного слова «прооперируйте её», только тётя это называла «миндалём», и ей стало смешно, что у неё в горле орешки. Она даже не обиделась на тётю за то, что она, такая большая и взрослая, путает гланды с орешками и тоже назвала её «жирнячкой». Конечно, она обязательно сделает эту операцию! И будет сидеть или лежать с открытым ртом и терпеть. Обязательно потерпит! И тем более, мама ей говорила:

– Клянусь тобой, это совсем не больно!

– Не может же мама обманывать! Правда, когда делают прививки, мама тоже говорит «клянусь тобой!», но бывает очень больно. Только это совсем другое! Прививка – другое, когда что-то должны отрезать – совсем другое!

«Нет, – твёрдо решила про себя Аделаида, – больно не должно быть!»

Идя с папой домой и вспомнив о мороженом, которое можно будет есть сколько угодно, она совсем развеселилась. Она единственное чего теперь хотела – вырвать гланды!

«И всё-таки, надо будет спросить у Кощейки, – думала Аделаида, стараясь попасть с папой шаг в шаг, – интересно, замечает ли она, что я жирная, или это не всем видно?»

Глава 3

Сегодня пошёл дождь, и Зинаида Николаевна сказала, что ни одна группа гулять не пойдёт.

Аделаида всегда любила дождь, кроме когда они отдыхали на море. Тогда никто купаться не ходил, и все жильцы дома сидели под навесом во дворе во всяких куртках, играли в домино или карты. Когда шёл дождь, если они с бабулей в Сочи ходили в гастроном, особенно интересно было проходить мимо «переговорных пунктов».

Они тоже несколько раз туда заходили, но брали какие-то «талончики» на три минуты и быстро уходили. Там, на этих «пунктах», собиралось очень много народу, они заказывали телефонные разговоры со своим родным городом, потом садились на лавочки и ждали. Кому не хватало лавочек, стояли на улицах под дождём и курили. Когда проходил час, они снова подходили к кассе и просили «девушек», чтоб «ускорить». Девушки говорили, что нет «связи». «Девушками» были все, даже морщинистые бабушки с большими серьгами и морковочной помадой на губах. Наконец, после долгого ожидания бабушка за стеклом кричала:

Воркута!!!! Воркута!!!! Есть Воркута? Есть? Третья кабинка!

В маленькую герметичную кабинку набивалось по три-четыре человека, мокрых от дождя. Стекло в двери моментально запотевало, и их уже не было видно. Но, если оставить дверь приоткрытой, то можно было услышать, как кто-то кричит срывающимся от натуги голосом:

Как дела-а-а??!! Как дела-а-а, я говорю??!!

Потом дверь кабинки окончательно распахивалась, оттуда выглядывала чья-то лохматая голова, и, не стесняясь ни людей в зале, ни работников переговорного, истошно докладывала:

Девушка!!! Не слышно ничего! Я их немного слышу, а они меня – нет! Сделайте что-нибудь!!!

Тогда Аделаида думала, что они спрашивают «как дела?!» вовсе не в телефонную трубку, а в какую-нибудь дырочку, к которой подсоединена труба до этой самой очень далёкой Воркуты. «Чего это они разговаривают не по телефону?» – Недоумевала она.

Потом они с бабулей шли домой под зонтом по мокрым плитам, которыми были выложены все улицы прекрасного города Сочи. На них падали розовые, нежные как пушок, цветы азалии и тут же превращались в скользкую жижу. И босоножки промокали, и носки. Они чавкали и из них шли пузырьки. И по лужам тоже шли пузырьки. И каждая капля, когда падала, разбрызгивалась и делала в луже королевскую корону. Как будто тысячи мышиных королей бежали куда-то, спасаясь от воды. Это было красиво и очень печально. Их было жалко. Поэтому дождь в Сочи – это грустно!

Но дома Аделаида очень любила дождь.

Обычно, если не было дождя, мама говорила: Пойди, погуляй во дворе. Что сидишь?!

Приходилось идти, «гулять»… А в дождь можно было по полному праву совсем не высовываться на улицу. Не то, чтобы она не любила двор, просто летом ей всегда было очень жарко и она сильно потела. Тогда мама приводила её домой и засовывала под майку полотенце. Полотенце должно было промокать пот и отделять мокрую майку от спины, чтоб Аделаида со своими «гландами» не простыла. Зимой во дворе наоборот было очень холодно. У неё была серая цигейковая шуба (это мама её так называла) и сапоги, которые постоянно промокали, как только выйдешь во двор. Она хотела лепить снеговичков, но снег совсем не клеился и рассыпался, а варежки промерзали моментально. Дети бегали, играли в снежки и лизали сосульки. Они лизали эти ледяные сосульки, и от них шёл, как от печки, горячий пар. Аделаида одна стояла как столб, смотрела на них, молча, пока промокшие ноги не замерзали окончательно. В этот момент она страшно завидовала Сёмке. Сёмка был маленьким и гулял по снегу только с мамой или папой. Закутанный в комбинезон и два клетчатых пледа, он сидел в коляске со съехавшим на глаза капюшоном и всё равно ничего не видел.

Вот когда шёл дождь, было и не жарко, и не холодно, и можно было рисовать, сколько хочешь.

В садике Зинаида Николаевна приносила им большие листы белой бумаги, вырванные из тетради по рисованию, раздавала карандаши и давала задание. Они были очень интересными. Например, нарисовать картинку, где половина неба, а половина земля. Аделаида пол верхнего листа закрасила коричневым, половину голубым. Получилось как грозовая туча. Оказывается, надо было закрасить половину листа, чтоб получилось, как горизонт, и нарисовать что-то на горизонте. Правда, всё равно вышло так красиво, что её листик повесили на стенку. Её листики часто показывали детям и вешали на стенку. Это называлось «стенд».

Зинаида Николаевна учила их лепить «с натуры». Но почему-то «натурой» она всегда называла разные вещи, а не одну и ту же, например, то вазу, то стакан, хотя все в группе всё равно знали, что это никакая не «натура», а просто ваза для цветов.

Зинаида Николаевна была совсем не похожа на остальных взрослых совсем не потому, что она была единственной тётей, которая курила. Она рассказывала им странные истории о том, как она долго переезжала в каких-то вагонах в какой-то непонятный «Казахстан»; о каких-то степях, где ничего не растёт, а их высадили из вагона и сказали, что они там будут жить. Аделаида хотела верить, но не могла никак понять – как может не нравиться так долго кататься на поезде, сидеть в вагоне и смотреть в окно? Она же ездила на поезде к морю в мягком купе, и всё это было замечательно! Конечно, хотелось поскорее выйти из поезда, чтоб уж доехать куда надо и пойти купаться на море. Если бы не море, то можно ехать себе и ехать! И что такое эта самая «степь», на которой ничего не растёт? Может, не сажают семена? Потому, что если это простая земля, то должно расти обязательно!

В отличие от других нянечек, Зинаида Николаевна никогда не ругала за «занято». Все ругали, а она нет. «Занято» знали все. Делать это было просто необходимо, потому, что можно было остаться без завтрака, обеда и ужина. «Занято» заключалось в том, что когда звали за столы кушать, надо было сесть и, кинув один только взгляд на тарелки и стаканы с компотом, быстренько определить, в котором больше, и быстренько застолбить их за собой, макнув туда палец. Палец следовало на глазах у всего стола облизать и снова макнуть. Это и было «занято», то есть:

Я обслюнявил палец и макнул его обратно, значит, мой суп тронуть больше не может никто!.. Если кто-то всё-таки его съест – значит, он дурак, потому что ел мои слюни!

Другим учителям это не нравилось, и если кого ловили, то могли даже поставить в угол. А Зинаида Николаевна делала вид, что ничего не видит.

Она почти не сердилась, но и хвалила редко, своим особенным хриплым грубым голосом. Скорее всего, у неё там тоже гланды в горле, как у Аделаиды, потому так часто ангинами и болеет. Наверное, в том самом «Казахстане», где какая-то «степь», и заразилась ими. Зинаида Николаевна никого не ласкала, никого не ругала, даже на руки никого не брала. Только один раз Аделаида видела ребёнка у неё на руках. Это было, когда мама пришла записывать в садик белобрысого голубоглазого Сёму. Зинаида Николаевна зачем-то прижала его к себе, потом подняла на руки и долго молча раскачивала из стороны в сторону, а потом повела к себе в кабинет кормить рыбок.

***

Папа пришёл в детсадик прямо после завтрака. Так рано за ней никогда не приходили. Один раз, правда, мама сказала, что придёт за ней рано. «Рано» на языке садика значило после обеда и до сна. Те, кто предупреждал воспитательницу, что за ним придут «рано», сразу после обеда не шёл в спальню, а отправлялся в раздевалку и ждал там родителей. Аделаида сказала, что мама придёт «рано». Она весь тихий час просидела в раздевалке на скамейке одна, но мама так и не пришла. Она пришла, когда все дети уже встали, но чуть раньше обычного.

– Я тебе не сказала, чтоб ты не шла спать! – Мама натягивала на Аделаиду клетчатое пальто с варежками на резинке, «чтоб не потерялись», торчащими из рукавов. – Шла бы и спала себе! Если бы я пришла, тебя бы позвали!

А в этот день Аделаиде даже не сказали, что зайдут.

– Адэвайса (одевайся)! – скомандовал папа. – Сэйчас пайдом к врачу дамой и вирвем гланды (сейчас пойдём к врачу домой и вырвем гланды)! – папа не любил заморачиваться. Он, как однажды и пообещал, всегда старался говорить Аделаиде правду.

«Почему именно „дамой“, и не в больницу, или, по крайней мере, в поликлинику?» – Аделаида подумать не успела. Испугаться она тоже не успела. Одно её волновало: после сна Зинаида Николаевна обещала, что они будут делать бумажные корзинки с картинками из разноцветной бумаги.

– Прямо сейчас?! А как же аппликации на бумажку? – Аделаида чуть было не расстроилась. – Это же моё любимое!

– Ничэго, в другой раз приклэишь. Сэводня идёт дожд, и врач сказал, что как раз када дожд всё хорошо, потому, что не жарка и нэ холодна. Э-э-э! Лицо кисли нэ делай! Ты что баишса? Я сечас буду смеяца!

Ой, как стыдно! Ой, как стыдно, что вдруг к горлу подскочил солёный толстый комок, и хочется вцепиться руками в папину рубашку, прижаться к его груди, чтоб никто не видел, и тихо, кусая губы, выть. Но папа правда может засмеяться. Он будет отрывать её от себя, от её носа до его рубашки будут тянуться сопли.

– Что эта?! Что эта?! – Папа будет хватать и тянуть сопли в ниточку. Это будет смешно, как они тянутся. Да, будет и смешно и жутко, и Аделаида будет смеяться сквозь слёзы. И будет непонятно, ей больше смешно, или больше страшно. Она сейчас не хочет ни смеяться, ни плакать. Ей почти пять лет. Она умеет себя вести!

Аделаида берёт из рук отца голубой дождевик с капюшоном.

– Конечно, не боюсь! – Она долго старается застегнуть пуговицу. Пальцы соскальзывают. Пуговица за минуту выросла, в свою же дырочку не лезет. Хорошо, что здесь нет мамы. Мама бы поругала.

– Пап, а больно не будет? – Аделаида, конечно, знает, что больно не будет ни капельки, потому, что все-все ей так говорят, но всё-таки ещё раз спросить как-то хочется…

– Клянус табой, мамам-джан, нет (клянусь тобой, мамам-джан)! – папа уже держит её за руку и они спускаются по ступенькам вниз. – Вот ти же мне веришь?

– Верю! – Её голос срывается и дрожит.

– Клянус табой, савсэм ничиво не пачувсвуэшь (клянусь тобой, совсем ничего не почувствуешь)! – папа идёт очень быстро, Аделаида за ним еле поспевает и задыхается. Ничего, ничего! С сегодняшнего дня начинается новая жизнь! Капельку потерпеть… и даже вообще не терпеть, больно-то не будет!

Папа не любит ходить молча:

– Ми идиом к аднаму врачу дамой, – они заворачивают за угол и какая-то машина, провалившись в большую лужу, окатывает их водой. – Вот суволоч (сволочь)! – кричит папа вдогонку. – Сукин кот! – Папа всегда говорит «сукин кот», а не «сукин сын», хотя Аделаида и не знает ни того, ни другого. И кто такая эта самая «сука», у которой есть «кот» – тоже. Папа продолжает, как ни в чём не бывало:

– Мама сказал, что это самый силный врач. Знаешь, как его зовут? Зинаида Николаевна, прэдставлаэшь?! (мама сказала, что это самый сильный врач. Знаешь, как её зовут?! Зинаида Николаевна!)

Аделаида не спрашивает, почему «его зовут» Зинаида Николаевна. Она знает, что Зинаида Николаевна женщина, просто папа и про женщин и про мужчин говорит «он» и Аделаида к этому привыкла. Не понятно только, для чего врач должен быть «сильным». Эти гланды правда, что ли, надо с силой тянуть и отрывать?! Но прямо так спросить невозможно. Стыдно. Она смотрит на грязные носки своих красных ботинок:

– Зачем мне «сильный»? Он что, меня побороть должен?

– Нэт! – Смеётся папа. – Силны гаварат када хароший (сильный говорят, когда хороший)!

Зинаида Николаевна оказалась совсем не такая, как в детском саду. Она была выше папы, с усами, в огромном поварском колпаке и с блестящим круглым зеркалом на лбу. Так что, говоря о ней «он», папа не сильно ошибался. Зинаида Николаевна присела за покрытый белой скатертью столик, включила настольную лампу точь-в-точь такую же, как у них дома, и засветила ею Аделаиде в глаза. Папа опустился на стул прямо напротив неё и посадил Аделаиду на колени лицом к поварскому колпаку.

– Открой рот, детка! – Голос врача прозвучал как сигнал к атаке. – Открой пошире, не глотай слюни и не закрывай. А вот эту железную ванночку держи в руках, будешь в неё плевать, когда я скажу.

Нет! Она совсем не похожа на детсадовскую Зинаиду Николаевну! Она какая-то не такая… Оно… Может, оно точно мужчина?! Но, если даже и мужчина, то всё равно старается говорить нежно и совсем не кричит.

Зинаида Николаевна взяла в руки огромный шприц и надела на него огромную толстую иглу.

Аделаида про шприцы знала вообще очень давно. Дедуля в Большом Городе часто болел, и у них постоянно кипел на газовой плите серебристый стерилизатор. О нём постоянно забывали, и тогда по всей квартире расползался удушливый запах горелых бинтов. А несколько раз поджаривался и лопался весь шприц. Точнее – лопалось стекло, а на металле, когда он остывал, появлялись красивые, похожие на радугу разноцветные разводы. Тогда мама страшно кричала и говорила, что если б не она, то все «давно сдохли». Аделаида так и думала, что шприцы надо «стерилизовать час»!

Но эти шприц и игла в руках Зинаиды Николаевны были самыми огромными из самых огромных на свете!..

«Такие вообще-то не бывают! – Подумала Аделаида. – Разве только в цирке, чтоб смешно было. Но, внутри шприца была просто прозрачная вода, а что плохого вода может сделать? Нальют её мне туда, и всё! Тем более, и мама, и папа клялись мной, что совсем не будет больно. Значит всё в порядке!» – и она смело открыла рот.

Игла вонзилась в горло, перекрыв дыхание и свет в глазах… Горло вмиг распухло и стало чужим. От дикой боли, удивления, почти удушья, но более всего из-за страшного разочарования по щекам осенним дождём хлынули слёзы. Точь-в-точь такие, как за оконным стеклом с дохлой мухой.

«Бедная мамочка! – Аделаида не могла ни закрыть лицо руками, ни плакать в голос, ни прижаться к папиной груди. Она боялась пошевелиться, чтоб не сломать иглу в горле и не умереть совсем. Слёзы просто текли из глаз, сливались друг с другом на подбородке и капали на белую салфетку, которую ей прикрутила Зинаида Николаевна. – Бедная моя мамочка! – плакала горько-горько Аделаида. – Если б она только знала, как это больно и ужасно быть здесь, она бы ни за что им меня не отдала! Или пришла бы сюда со мной и сидела бы вон там на стульчике, и жалела бы меня и тоже плакала!» – промелькнуло в голове Аделаиды прежде чем она потеряла сознание…

***

«Это сон. Нет, это не сон. Или всё-таки сон? Кажется… кажется, мы с папой были у врача и… и мне, наконец, вырвали гланды?!. – Аделаида давно проснулась и молча рассматривала огромное чудо, сидящее на подушке прямо напротив её глаз. Сперва она ничего не поняла и подумала, что это чей-то ребёнок пришёл её навестить после операции, сел в ногах кровати и тихо дожидается, пока она проснётся. Однако дети не могут так долго сидеть без движения! Значит, это всё-таки кто-то неживой! Неживой – значит кукла! – Но как она сюда попала?! У меня не было такой красивой куклы в воздушном розовом платье! Или я всё-таки сплю?.. Можно же проверить: приподняться на подушке и попробовать: если я смогу до неё дотронуться – значит, она настоящая. А вот если дотронусь и она исчезнет – значит, я ещё сплю…»

– Ты проснулась? – Ласковый голос бабули звучал совсем рядом, где-то за головой. – Я вот всё сижу, сижу около тебя, жду… Сейчас вот встала, чтоб поправить занавеску.

Аделаида присела на кровати и повернула голову. Чёрные волосы не заплетены как обычно в две жидкие короткие косички, поэтому тут же рассыпаются по плечам. «Да вон же она! Настоящая живая бабуля расправила занавеску и идёт к ней! Откуда она тут?! Горло болит как при ангине. Говорить совсем не хочется. И что говорить? Прилечь бы опять… только вот очень хочется потрогать розовое, похожее на мороженое, платье то ли на ребёнке, то ли…

– Тебе нравится кукла? – Бабуля наклоняется над второй подушкой в ногах и бережно, словно хрустальный башмачок, берёт в руки голубоглазую блондинку с кружевными панталончиками. – Не надо, не надо ничего говорить! – Бабуля успевает прикрыть Аделаидин рот ладонью, чтоб хриплый визг счастья не сорвался с потресканных губ. – Тебе пока нельзя разговаривать. У тебя сейчас голоса нет, представляешь? Даже немного странно, да? Хочешь сказать и не можешь! Смотри, какая красивая, правда? – Бабуля осторожными движениями поправляет кукле причёску. Бабуля наклоняется над Аделаидой и медленно целует её в лоб:

– Нет у тебя температуры, – говорит она, – значит, всё прошло хорошо! У тебя что-нибудь болит? Хочешь водички?

Аделаида, прижимая к себе розовое чудо, отрицательно мотает головой. Она очень даже рада, что надо молчать. Горло щиплет то ли от дырок, образовавшихся после вырывания гланд, то ли от слёз восторга… Она всё сильнее прижимает к себе куклу. Её фарфоровое личико прохладное и очень гладкое. Они почти одного роста! Как жаль, что куколка всё же не живая и не может Аделаиду поцеловать! А как хочется прижаться к тёплому телу! Аделаида всё сильней прижимается лбом к холодному кукольному лбу, в надежде, что он согреется и кукла оживёт. Но холодная кукла сама не обнимает Аделаиду, только милостиво позволяет ей трогать себя.

В комнату тихо входит мама.

Аделаида знает, что мама пухлая и мягкая. У мамы нежная кожа, и она всегда очень вкусно пахнет.

– Проснулась? – спрашивает мама, обращаясь больше к бабуле, чем к Аделаиде.

– Посну-у-улась!.. – ласково отвечает бабуля и поправляет упавший угол одеяла.

– Ну и хорошо! – мама начинает что-то искать в шкафу. Она что-то переставляет, двигает, меняет местами.

Бабуля гладит Аделаиду по волосам и бессвязно, в пол голоса о чём-то рассказывает:

…а деда принёс мороженое. Хорошее такое, ванилькой пахнет. Когда захочешь – скажешь. И тебе дадим, и куколку новую накормим. Ты уже подумала: как мы её назовём? Маринка у тебя есть, Лёля есть, а эту как величать будем?

Аделаида слушает невнимательно, но ей неудобно и бабулю жалко. «Что бабуля только что спросила? – пытается вспомнить она. – Кажется, как назовём куклу?»

Аделаида нескольку секунд морщит нос, потом широко расставляет руки.

– Я не поняла… – бабуля от досады на саму себя начинает тереть кончики пальцев. Ей когда обидно, она всегда так делает.

Мама продолжает стоять спиной и нетерпеливо выдвигать ящики.

Аделаида расставляет руки ещё шире. Кивает головой и удивляется, как можно её не понять!

– «Большая кукла»! – одними губами шепчет она. – Её будут звать просто «Большая кукла!» Хорошо?

– «Большая кукла» и всё? – Бабуля удивлена, но согласно улыбается. – Вот и хорошо! Большая кукла!

Аделаида радостно сучит ногами в постели.

– Не балуйся! Не балуйся! Раскроешься и простынешь! Тебе сейчас после операции нельзя простуживаться, поняла? – Бабуля ловит её за ноги и делает вид, что собралась шлёпать по попе. Это очень весело, но у Аделаиды нет сил веселиться. «Когда они успели приехать из Большого Города? – с удовольствием думает она. – Их же утром тут не было? И откуда такая кукла? Таких не бывает не только в магазине, таких даже в телевизоре не показывают! Если Кощейке рассказать, но не показывать куклу, то она вообще не поверит. И ещё сегодня совсем не воскресенье! Значит – деда на работу не пошёл совсем, они всё бросили и ко мне приехали… – думала Аделаида. – Интересно, где деда? И где папа? Наверное, скоро придут? И поцелует деда… Ой, как всё-таки хочется, чтоб обняли. Бабуля без мамы тоже обнимает, но когда мама рядом, наверное, не хочет. Мама тогда прищуривает глаза и говорит:

– Ооой! Давно не виделись! Подумаешь!..»

Мама выворачивает из ящиков бельё. Мама всегда и постоянно что-то ищет. Она всё куда-то кладёт, потом забывает, куда положила, потом начинает искать, потом ругается, говорит, что все-все в доме переворачивают и берут «её вещи», а их никто не трогает. Потом она, конечно, всё это снова находит, но бывает уже поздно и то, что она искала ей уже не нужно. Вот и сейчас это, что она ищет, куда-то бесследно исчезло.

– Может, ты что-нибудь хочешь? – Ласковые губы бабули снова коснулись Аделаидиного лба.

У Аделаиды загораются глаза и она с готовностью кивает.

– Что? Покажи пальцем.

Аделаида показала в сторону шкафа.

Бабуля удивлённо смотрит в противоположный угол комнаты.

– А что там?

Мама наконец находит, что ей надо, и оборачивается. Она видит, как Аделаида тычет пальцем, но тоже не понимает, зачем она умничает. Есть же у неё рядом новая кукла, что ещё нужно?!

– Статуэтку? – Удивляется мама и тоже тычет пальцем в фарфорового лыжника с пионерским галстуком на шее.

Аделаида, прикрыв глаза, расстроено мотает головой.

– Нет? Вазу?! Зачем тебе ваза?! – Мама не подходит. Она внимательно смотрит на направление Аделаидиного пальца.

– Часы?! – Мамины брови удивлённо взлетают вверх.

– Программу передач?! Зачем она тебе? Ты же такой мелкий шрифт не можешь прочесть! Послушай, не капризничай! – Строго говорит мама. – Если тебе сделали операцию, это же не значит, что ты должна всем на башку сесть, не правда?

Аделаида расстраивалась всё больше. Она показывает пальцем всё чаще и чаще. В уголках глаз уже заблестели слёзы. Она отрицательно крутит головой каждый раз, когда мама снова и снова совершенно не понимает, что она хочет сказать.

– Да что тебе надо, чёрт возьми?! – Мама начинает терять самообладание. – То не хочешь, это не хочешь! Что тебе подать?! Тоже мне барыня нашлась! Ну, ладно! – Мама вдруг догадывается. – Скажи бабуле на ухо, а она мне скажет. Имей в виду – всякие глупости не говори, а то я уже начинаю сердиться! Ты же знаешь – мне нервничать нельзя!

Бабуля осторожно наклоняется над Аделаидиным ухом, задев очками волосы Большой куклы:

– Говори, говори мне шёпотом на ушко!

Аделаида в изнеможении прикрывает глаза:

– Мамочку, – с трудом выдыхает она, – мамочку хочу, чтоб капельку обняла…

Глава 4

Бабушка с дедушкой жили очень далеко – в другом городе. Этот Город был Большим. Когда у них не было машины, мама с папой возили Аделаиду с Сёмой туда в гости на такси. Обратно возвращались на следующий день, или очень поздно ночью. Так говорила мама:

Уже очень поздно. Девять часов ночи. Дети давно должны спать!

Когда подъезжали к междугородней стоянке их города, мама строго командовала Аделаиде на ухо:

Сейчас же закрой глаза и сделай вид, что спишь. Пусть шофёр нас до дому довезёт!

Аделаида послушно закрывала глаза, но ей всё время казалось, что шофер знает, что она обманывает взрослого дядю и притворяется, поэтому как только начинала закрывать глаза и валиться на бок, тут же со страхом ожидала грубого окрика таксиста:

– Ах, маленькая врунья! Вот я тебе сейчас покажу! Давай, вылезай из машины!

Но водители обычно жалели семью с двумя детьми и довозили их по адресу.

Так проходили семейные выходные. Наутро в понедельник снова надо было рано вставать и идти в садик, потому что мама и папа шли на работу.

Иногда бабушка с дедушкой забирали к себе домой только одну Аделаиду. Без мамы, без папы и самое главное – без утомительного Семёна.

На самом деле, если подумать, Сёмка не был очень противным. Правда, когда он был совсем маленьким, то хватал всё подряд. Кукол, конечно, не было жалко, но он имел привычку хватать и Аделаидины недоеденные булочки и кусочки хлеба. Ладно, ел бы нормально, как все люди, так нет! Он их обсасывал, слюнявил, крошил по полу и делал совершенно непригодными для еды. Стоило только на капельку отлучиться, как у Сёмы в руках пропадало всё Аделаидино имущество. Аделаида обслюнявленное отказывалась доедать. Ей было противно, потому что хлеб был мокрый и скользкий, как тот пластилин на батарее в садике, даже противней, а в тарелке лежало пол котлеты и вторая половина вся разваленная. Мама страшно сердилась на Аделаиду и кричала:

Что ты глупости говоришь?! Это твой братик! Ты должна его любить, а ты брезгуешь его, что ли?! Это же чистое, это от ребёнка! Ешь, давай, не морочь мне голову!

Но было страшно противно, потому, что слюни моментально остывали и очень тянулись.

Аделаида тут немного лукавила. У неё никогда, совершенно никогда не было желания есть хлеб. Она его просто не любила. Он рассыпался во рту и напоминал по вкусу жатую бумагу, какую им давали в детсаду. Зачем его надо есть, Аделаида не понимала вообще. Хлеб ей портил вкус пищи, запах колбасы, сыра, котлет. Самое противное – хлеб с макаронами и жареной картошкой. Это проглотить вообще было невозможно! Мякиш клеился к зубам и застревал в горле, и если не ставить рядом стакана воды, чтоб проглатывать, вообще можно было подавиться! Зато мама всякий раз повторяла:

Это так не кушается! Сказала тебе – ешь с хлебом сейчас же! С хлебом ешь! Мы во время войны за кусочек хлеба пальто меняли, так кушать хотели, а у тебя всё есть! Всё абсолютно!

Тогда Аделаида пыталась идти на компромисс:

– А можно я съем хлеб, который надо съесть, отдельно без ничего, а котлету – отдельно, тоже без ничего?

Ей иногда разрешали. Тогда она, давясь сухой коркой и запивая её, лелеяла в душе мысль о том, как сейчас, сейчас она будет кусать котлету мелкими кусочками, сосать их как карамельки и наслаждаться…

Бабуля с дедулей тоже заставляли есть хлеб, но обычно разрешали есть его и отдельно. Они вообще очень многое разрешали. Например, делать из курьего яйца клоуна. Для этого надо было в яйце сделать иголочкой две дырки и выбить оттуда содержимое. Потом разрисовать скорлупу акварельными красками и на маковку приклеить колпак в виде фунтика из цветной бумаги. Щёки у клоуна получались как две красные вишни. Мама в яйце делать дырки не разрешала. Она говорила, что не для того работает, чтоб покупать яйца и выбрасывать их. Поэтому, когда бабуля с дедулей приезжали, чтоб увезти её к себе, Аделаида поспешно, но очень гордо втискивалась на заднее сиденье горбатого «Запорожца». Она окидывала двор быстрым взглядом, чтоб посмотреть, не видит ли её кто из соседей. Заметив в глубине двора сидящую на крыльце Кощейку, она одаривала её царственным взглядом Клеопатры, въезжающей в Рим. Потом, правда, милостиво сделав ей «ручкой», приветливо улыбалась.

Она, Аделаида, ехала не куда-нибудь халам-балам, а в Большой Город! Где бабуля с дедулей не будут заставлять её есть хлеб с картошкой, где не надо вставать в детский сад рано утром, и где нет слюнявого Сёмы, которого она просто обязана любить!

– Ты старшая! Ты уже большая! Ты должна ему уступать! Ты должна его защищать! Ты должна за ним смотреть! Ты должна за ним доедать! Ты должна его любить! – После рождения Сёмы оказалось, что Аделаида столько всего «должна», что, пожалуй, за всю жизнь не расплатится. Казалось, что её вообще теперь держат в семье потому, что она «должна», а с должников, как известно, спрос особый. И тут же:

Ой! Как Сёмочка хорошо и много покакал! И такие красивые какашечки!

«Какашечки»! Да если б они знали, как умеет она!

Дедушка с бабушкой жили в маленькой квартирке на первом этаже огромного трёхэтажного дома прямо на горе. Соседи очень странно назывались «жильцами», а в полуподвале старого здания жили настоящие курды. Дворник с дворничихой. На ней всегда была ярко-зелёная плюшевая юбка в густую оборочку, на голове цветастый платок, из-под которого вывешивались и побрякивали при ходьбе две огромные, чуть ли не до плеч, металлические серьги. У дворника была большая метла на толстой палке, он носил коричневый кожаный фартук от шеи и до колен и запирал на ночь огромные чугунные ворота двора на замок.

Аделаида больше всего на свете любила входить в квартиру, где всегда жили и будут жить её бабуля с дедулей. Где, как только переступаешь порог, сразу пахнет лимоном, печеньем и ещё чем-то непонятным и замечательным. Это то ли запах отдушенного лавандой постельного белья из шкафа, то ли просто бабулей и дедулей пахнет. Они и вся их одежда тоже так пахнут. Аделаида до щекотки в животе любила эти две каменные ступеньки вниз и коричневую облупленную дверь с решётками на небольших квадратных окошечках, ведущую в уют и тепло. Ей почему-то всегда казалось, что она находилась где-то очень далеко и вот теперь, наконец, вернулась домой, где можно разложить все свои пожитки, отдохнуть и спрятаться от всех, даже от Кощейки.

Маленький чёрно-белый телевизор, покрытый бордовой бархоткой, две кровати рядом и в трёх шагах диван. Телевизор такой смешной! Когда его выключают, то изображение сперва собирается в точечку на середине экрана, а только потом исчезает. Трельяж со складными зеркалами и за стеклом внизу с оч-ч-чень интересными фарфоровыми танцовщицами и пастушком, любимая драгоценная шкатулка, безумно красивая, вся отделанная ракушками и морской галькой с надписью прописными буквами «Сочи».

А ещё с Аделаидой так и путешествует Большая Кукла. Где её деда взял, она так и не узнала. Кукла, взрослые говорили, что немецкая. Что такое «немцы», Аделаида знала, потому что была война и мы сражались с немцами и победили и поэтому знаем так много стихов про войну. Ладно, война закончилась, её там нет, но всё равно – что деда за ней в Немецию ездил, что ли? Она часто рассматривала свою фотографию, где они с Большой Куклой вместе сидят на диване. Было так смешно: все, кто смотрел на эту фотографию, спрашивали: «А это чья девочка?». Взрослые не говорили слово «дочка». Почему-то им больше нравилось «девочка». Как будто «дочка» и «девочка» одно и то же! Вон их по улице сколько «девочек» разных ходит! Они что, все «дочки», что ли?! Так вот, когда спрашивали: «Чья это девочка?», бабуля с дедулей, смеялись, говорили: «Это не девочка! Это Большая Кукла!» Аделаида наряжала куклу в свои вещи, расчёсывала волосы. Они были рыжие, склеенные и совсем не прочёсывались. Аделаида волосы дёргала, особенно кучерявую чёлку, поэтому Большая Кукла почти облысела. Потом Аделаида её постригла и очень долго ждала, когда волосы снова отрастут. Они так и не отросли, что было особенно обидно. А когда один раз Большую Куклу криво посадили и придавили сверху, чтоб не заваливалась на бок, у неё отвалилась нога. Деда носил куклу чинить к «специальному кукольщику». Он взял её подмышку, потому, что кукла ни в какую продуктовую сетку не помещалась. Через неделю кукла вернулась и снова уселась в своём розовом тюлевом платье на законное место в углу гардероба, рядом с похожей на ледяную вазой для конфет. Она очень по-дурацки называлась «ло-доч-ка».

В Большом Городе, в крохотной каморке бабули и деды ей нравилось даже ложиться спать! Ей стелили на диване именно то, вкусно пахнущее бельё из гардероба. Потом деда брал журнал «Огонёк» и приделывал его бельевой прищепкой к проводу от люстры, чтоб свет лампы не падал Аделаиде в глаза. Ровно в половине комнаты с диваном наступала ночь, ну не совсем, конечно, но ночь. А на люстре висел и улыбался маленький пластмассовый Буратино с азбукой. Ровно в девять деда осторожно и торжественно брал в руки свою гордость – переносную «Спидолу» и начинал «ловить сказку». У «Спидолы» ручка была очень тонкая, из пластмассовой ленточки и ни за что бы не выдержала веса чуда техники – переносного лампового радиоприёмника. Поэтому деда брал его исключительно за блестящие бока и неимоверно нежно переставлял только на небольшие расстояния. «Спидола» шипела, трещала, отчаянно хрюкала, деда упорно крутил ручку, но вдруг, словно из уважения к нему, сквозь помехи и шумы прорывался ласковый, бархатный голос:

Здравствуй, мой маленький друг! Я сегодня расскажу тебе сказку…

Аделаида замирала.

И останавливалось время!

Она верила, что она действительно «маленький друг» загадочного голоса в «Спидоле»! Что он так соскучился по ней, так ждал, когда, наконец, наступит вечер, чтоб снова встретиться с Аделаидой. Чтоб рассказать ей, и только ей сказку своим тёплым, как сладкое молочко, голосом. Так проникновенно и просто не умел рассказывать больше никто на свете! Если потрогать этот голос… он, наверное, похож на бабулину чёрную юбку… как это называется? Ах, да… бархат… чёрный бархат…

Аделаида, не дослушав сказку, медленно засыпала. Вот таким оно и было, счастье, – с запахом лаванды и с тихим голосом из «Спидолы», с мягкой, перекатывающейся как речная вода по камушкам, буквой «р».

Утром Аделаиду никто не будил. Деда, зимой красиво укладывая вокруг шеи шикарный белый шарф, который назывался «кашнэ», а летом надев белоснежную рубашку, уходил на работу, а бабуля, пока ждала, что Аделаида проснётся, штопала или вязала. Мама и папа даже в воскресенье считали, что сон Аделаиде вреден. Они её, конечно, не расталкивали и воду холодную не лили, но мама начинала громыхать посудой и разговаривать с папой, как если бы он был в той самой Воркуте, до которой старались докричаться люди в Сочи с «переговорной». Если Аделаида немного капризничала, мама вообще не понимала, что она такого сделала:

Ну ты хамка! Мало того, что ты спишь, а я с утра уже тружусь, так я ещё и разговаривать не должна?! Ну ты наглая, Аделаида!

Деда и бабуля могли иной раз тоже разбудить. Причём когда было ещё совсем темно:

– Просыпайся, лодырь! – Щекотала бабуля Аделаиду за пятки. – Просыпайся! В баню с нами хочешь? Или дома одна останешься?

– Что значит «останешься»?! Конечно, хочет! Ещё как хочет!

Аделаида подскакивала так, что даже добротная немецкая кровать каждый раз стонала и обещала развалиться. Бежала умываться на кухню. Кран был в доме только один – на кухне, поэтому, к нему выстраивалась очередь из трёх человек. Кухня – застеклённый балкон. На ней очень и очень холодно. Зато так славно пахнет розовое земляничное мыло и целует лицо чудесное махровое полотенце.

Баня! Это много бань вместе. Таких бань нет нигде в мире! Они почему-то называются «серными», хотя были совсем не серыми, а выложены какой-то диковиной разноцветной мозаикой. Особенно много голубой, синей и белой. В этих банях внутри, где краны, можно сколько хочешь стоять под душем, можно залезть в бассейн, можно просто сидеть и разговаривать. Тут все женщины моются, моют своих детей, сидят, разговаривают, расчёсывают длинные мокрые волосы. А потом приходит бабуля, достаёт из сумки страшно колючую «кисю» и начинает, не намыливая, катать на Аделаиде шарики. «Кися» – это такая вязаная перчатка, которую надевают на руку. Она сделана из домашних жёстких ниток. Из «киси» торчат шерстинки, похожие на рыжую солому, она противная и страшная… Аделаида визжит, изворачивается, но только для приличия, потому, что всё-таки больше щекотно, чем больно, и катушки грязи рассматривать очень интересно. Серые такие, противные… Потом они долго моются, поливают друг друга водой. Бабуля расчёсывает Аделаиду, стрижёт ей ногти на руках и ногах. Потом они довольные и счастливые идут в раздевалку. Вот интересно – почему это называется «раздевалка», а не «одевалка»? Там же и раздеваются и одеваются?

После купания деда всегда ждёт их в машине, потому, что ему нельзя долго париться в бане, потому, что он болеет. Сердцем, что ли. Они снова едут домой! Мимо Дома правительства, мимо высоких сосен и знакомых входов в парк. Дома обед за круглым столом и маленькие весёлости.

А вечером шли гулять все втроём. Это тоже целое событие. Можно спуститься в Александровский сад и побродить, шурша рыжими платановыми листьями, по его старым, широким аллеям. Можно просто шагать по центральному проспекту, каждый раз останавливаясь около аэрокасс, где с потолка висят два разрезанных без крыши самолётика с сиденьями в два ряда, и тут же недалеко в продуктовом магазине прямо по стеклу витрины течёт вода и обмокряет шпинат. Вода тонкой занавеской правда похожа на театральную, только та красная, а вода прозрачная, а шпинат лежит внизу, как бы на подоконнике изнутри, его там так много! А если вообще дойти до площади Ленина и перейти на другую сторону, то сразу увидишь огромный магазин «Детский мир» с бегемотом, жирафом и страусом. Им почти настоящий Айболит то ставит, то достаёт огромный фанерный градусник. И там на градуснике красная линия и цифра «37». И улицы залиты почему-то оранжевым светом. И бабуля встречает своих знакомых. Они старее, чем она! На женщинах туфли с тонкими каблуками и чёрные пальто. Плечи вместо воротника покрыты вовсе не рыжей, а чёрной лисой, с болтающимися на ходу лапками, стеклянными безмозглыми глазами и пушистым хвостом. Эта дохлая лиса, оказывается, ужасно дорогая и называется «чернобурка». От её подруг иногда пахнет нафталином, но и этот запах Аделаиде нравится. От бабули тоже иногда пахнет нафталином. Значит, это очень приятный запах. Мужчины в длинных тёмных «макинтошах». Бабуля говорит, что так называется эта одежда с разрезом под спиной. Они в шляпах. Они когда здороваются, как бы приподнимают эту шляпу около глаза. Они стоят, разговаривают с бабулей и дедулей. Аделаида крутит головой по сторонам, рассматривая витрины и прохожих. Кто-то спрашивает:

– Дочка?

Бабуля весело улыбается:

– Нет! Внучка!

Аделаида сердится и топает ногой:

– Я тебе говорила – отвечай: «Дочка!»

Знакомые хохочут:

– Не сердись! Смотри, какая у тебя молодая бабушка!

Потом они медленно идут домой. Надо пройти через подземный переход, где один и тот же старичок продаёт малюсенькие букетики фиалок. Бабуля говорит, что настоящее название цветов «цикламены» но фиалки звучит роднее. Дед покупает себе в киоске подземного перехода «Большой Вечерний Город», а Аделаиде покупает в гастрономе на углу пирожное «корзиночку». Она не очень любит «корзиночку», она любит «трубочку» с заварным кремом, но честно лижет цветочек в корзиночке. Они втроём поднимаются по довольно крутому подъёму вверх, снова мимо Дома Правительства, мимо большого гаража под землёй, который видно в зеленоватые маленькие окна из твёрдого стекла прямо в тротуаре, вверх на улицу, которую Аделаида так и не может понять, как называется. Когда бабуля берёт такси, она говорит то «Судебная», то «Атарбекова». Может, у неё два названия?

Зимой ещё интересней! От оранжевого света снег тоже становится оранжевым. Он лежит недолго, всего несколько дней. Поэтому надо постоянно выскакивать на улицу за чугунные ворота под разными предлогами: то воробьям мякиша покрошить, то… ну… то снега побольше в ладони набрать и засыпать его в раковину на кухне. После того, как ей вырвали гланды, она хоть не похудела, как обещали, ни на сто граммов, но болеть действительно почти перестала. Поэтому снег можно было хватать голыми руками. Дворник-курд запирает зимой ворота на засов гораздо раньше, чем обычно. Поэтому надо вовремя «взять» в булочной хлеб и сушки, или бублики с маком на завтрак, и проходя мимо огромной липы, выросшей прямо на тротуаре, не забыть посмотреть вверх. Только там, на самом освещённом участке улицы видно, как из серого неба выпадают, летят и кружатся в воздухе оранжевые, сверкающие снежинки.

Аделаида, – дед лежит на диване и сажает её себе на живот, – летом снова поедем вместе на море и на этот раз я научу тебя плавать. Хочешь?

Она недоверчиво громко сопит. Счастье не может повториться дважды!

А пока у меня для тебя другой сюрприз, – дед делает вид, что не видит как загораются её глаза:

– Как ты думаешь, какой?

Она ничего не думает, она ёрзает по дедовскому животу всеми своими килограммами. Дед крякает и не выдерживает:

– Завтра поедем в цирк! Я достал билеты на гастроли московской труппы! Представление называется «Ёлка в цирке»! Но, может, ты не хочешь? – он вдруг становится серьёзным и внимательно всматривается в её лицо. – Тогда можно, конечно, остаться дома!

Хочет ли она в цирк! Да она, к вашему сведению, хочет в цирк больше, чем укусить сливочное масло в холодильнике и больше чем конфеты «Ассорти» из парадной бонбоньерки! Она хочет в цирк до поросячьего визга! До пузыриков в коленях! Цирк! Что может быть прекраснее стройных, как струночка, просто неземных женщин – воздушных акробаток. Они под куполом цирка то повиснут вниз головой, то встанут к таким же акробатам, как они, только мужчинам, ногами прямо на плечи! Правда, Аделаида не понимает, как их без платьев в одних колготках выпускают ходить по арене, разрешают поддевать носками белых сапожек деревянные опилки? Но, наверное, они как-то договариваются с кем-то, потому, что таких женщин Аделаида на улицах не видела никогда. Такие только здесь. Или… или что-то вспоминается – такие же красивые ходили в том городе Сочи? Только не в колготках, а с загорелыми ногами. Значит, так красиво тоже можно ходить! Тогда почему же по городам, особенно по тому городу, где она живёт с мамой и папой, все ходят в о-о-очень длинных страшных платьях? Все в чёрных, или очень чёрных.

– А домой я скоро поеду? – Аделаида как и деда становиться серьёзной.

– Не очень. Через два дня, – деда встаёт, чтоб взять папиросу.

– А-а…

– Бе! – Смеётся дед. – Смотри: А и Б сидели не трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

– Труба!

– Вот и нет! Осталась буква «И»!

– Почему?

– Так я сказал: А и Б сидели на трубе!

– Но ведь и труба осталась, на которой сидит «И»!

– Осталась, конечно! «И» же на чём-то сидит!

– Значит, мы оба молодцы! – Расплывается в улыбке Аделаида. Тут она вспоминает, что её увели от главной темы – цирка!

Цирк она любит очень-очень. Ей нравились даже не сами выступления акробатов, клоунов, или дрессированные звери. Ей нравилось само здание высоко на горе, напротив зоопарка. Надо было подняться высоко-высоко по лестницам, чтоб туда попасть. Зато сверху город был как на ладони. Очень красивый, замечательный, волшебный город! А цирк был настолько прекрасен, что второе отделение Аделаида ненавидела! Ненавидела именно потому, что оно «второе» и уже началось, а третьего нет! Раз второе – значит, последнее, и чудесная сказка подходит к концу! Как жаль, что не бывает двух первых отделений!

И есть ещё одна причина, по которой ей хочется в цирк. Ей надо знать одну вещь… одну вещь, которая не про неё, а про другого человека. Про одного чужого дедушку. Аделаида очень часто вспоминает его, думает, думает, но никак не может разобраться…

Она его увидела прошлой зимой, когда они с папой, мамой и Семёном приехали на гастроли московского цирка. Лестница, ведущая к резным дверям круглого, как инопланетный корабль, здания была прекрасной. На гранитных плитах не было ни сориночки, десять лестниц и площадка. Можно постоять, отдохнуть. И снова вверх! На нижних площадках стояли цыганки зимой без пальто. Они, точно так же как и у них в Городе на базаре, продавали синьку для белья, жвачки всякие «Педро», какие-то красивые сигаретные пачки и гадали попугаем и по руке. Цыганки были весёлые и прыткие. Они ни на секунду не останавливались, очень громко предлагали свой товар и в промежутках между клиентами друг с другом что-то с чувством обсуждали. Аделаида, хоть и было ей тяжело залезть на такую высоту, бежала впереди. Отставая на несколько ступенек, шла мама. Папа одной рукой держал маму под руку, а на второй у него сидел Сёма в чёрной шубке и с серьёзным лицом. На самый последний пролёт у Аделаиды сил уже не хватило. Тогда она, чтоб смешно показать, как устала, встала на четвереньки и стала делать «собачку». Гав! Гав! Кого укусить?

Аделаида! – Мама заметила «собачку», когда та уже почти достигла последней площадки. – Что, совсем ненормальная, что ли?! Ты зачем руки пачкаешь?! Миллион людей в день поднимаются и опускаются по этой лестнице! Плюют, мусорят! Это сколько на ней грязи и микробов! Совсем дура девка! – Мама, видимо, очень устала от подъёма, иначе Аделаида так легко бы не отделалась. Но у мамы была одышка, она «задыхалась», и поэтому Аделаида отмазалась малой кровью. Она тут же вскочила на ноги и обтёрла руки о бока пальто.

– Ты что делаешь, дрянь?! – Несмотря на усталость, мама, видно, ещё была готова к воспитательным мероприятиям. Аделаида испуганно обернулась на маму, и, желая исправить проступок, быстренько сунула руки в карманы пальто.

– Василий! – Это мама произнесла голосом, после которого обычно начинала свой домашний цирк. – Василий!.. – тут Аделаида попятилась и поэтому… практически совершила аварийную посадку на что-то мягкое, тёплое, и скорее всего – живое… Она отпрянула, оступилась, чуть не упав, и с испугом взглянула вверх.

Извините… – ей было так стыдно! Так ужасно стыдно… Она ожидала, что сейчас от того, на кого наступила, последует ругань и ор, но не последовало ничего! Чьи-то руки очень осторожно её поймали, когда она, качнувшись, чуть не начала собой считать ступени серого гранита, и отстранили от себя. Она ещё раз в полнейшем смущении посмотрела вверх.

«Верх» оказался совсем недалеко. Маленький, сгорбленный старичок был похож на грибочек, только с бородой, весь, весь в глубоких морщинах на тёмном, почти коричневом лице и странно выцветшими глазами. Аделаида никогда не видела таких глаз. Они не были ни весёлые, ни злые, ни страшные. Они были… никакие… Казалось – поведи этого дедушку в ресторан, где играет оркестр и все едят вкусные блюда, или расстреляй его у стены, как делали в ту войну немцы, глаза останутся такими же ничего не видящими.

– Извините… – Аделаида ужа сама отошла на несколько шагов и стала рассматривать свои пуговицы на животе.

– Ах ти, сукин кот! (Ах ты, сукин кот!) – Аделаида думала, что ей кажется. – Что стаиш здэс денги просиш! Из-за тэбя ребийнок чут-чут нэ упала! Стаиш денги просиш! Иды, работай, ну! Давай, убирайса отсуда, пака милиция нэ пришёл, бездельник! Давай, давай сказал! – и папа нагнулся, делая вид, что поднимает с земли камень, как он делал в Городе, когда видел на улице дворняжек. Дворняжки думали, что папа правда поднимает с земли камень, от этого движения разбегались в разные стороны. Папу это страшно забавляло. Он весело смеялся и смотрел – далеко ли собаки убежать успели? Ему особенно нравились те, которые далеко.

Аделаида не могла понять, что происходит! Папа же вообще никогда не ссорится с людьми! Даже если с ним кто-то ругается, он делает вид, что не обиделся или не понимает, а потом просто уходит как если б ничего не происходило. Чем этот бедный дедушка так ему не угодил?! Может, папа его знает?

Папа тем временем подошёл к Аделаиде, резко взял за руку, и они направились к маме. Мама стояла с Сёмой и строго со стороны наблюдала за происходящим. Аделаида вышагивала рядом с папой, и в какой-то момент ей показалось, что у папы вырос хвост, и он им истошно виляет, точно так же, как ни в чём не повинные собаки в их Городе, которые, завидев папу, бежали за ним, в надежде получить что-то из их собачьей радости.

Сукин кот! – Говорил папа маме, снова посадив Сёму на одно плечо, а вторую руку подставив дражайшей половине. – Работат нэ хочет, стаит бэз дела, людям хадит нэ даёт!

– Оф! Не обращай внимания, Василий! – Мама успокоилась, она уже настроена благодушно. – Ещё на каждого нищего будешь свои нервы тратить! Плюнь, слушай, ради бога! Мы и так рано приехали, теперь целый час надо ждать, пока двери откроют, и так нервничаю!

Аделаида смотрит на дедушку. Только сейчас она поняла, что он пришёл не на представление в цирк, он – нищий. Он стоит, опираясь на палочку и с протянутой рукой. На руке кожаная перчатка, на которой нет указательного пальца, и голый полусогнутый палец, наверное, очень мёрзнет на морозе. Ей так жалко дедушку! Как сказала мама, когда она делала, «собачку»: «Здесь миллион человек в день проходят»? Ну, вот они стояли тут уже полчаса, ждали, пока начнут «впускать внутрь». Люди действительно проходят, очень много людей. Все с красиво одетыми детьми, что-то кушают, смеются, разговаривают между собой. На дедушку никто не смотрит, как если б и он был просто каменной колонной от здания цирка. Никто, никто не положил хоть десять копеечек на перчатку с оторванным указательным пальцем. Аделаида рисует себе странные картины, как вот сейчас, например, папа пожалел, что на дедушку накричал, достал из карманов брюк двадцать копеек и дал дедушке! Дедушка взглянет на монетку своими невидящими глазами и они у него всё-таки засветятся от радости. «Миллион людей в день! Как это много! – Думала Аделаида. – Это же так много! Ну, неужели им трудно дать ему ну, не двадцать, а пять копеек?! Ничего не понятно! Как они вообще все проходят и не видят его?! Разве люди не понимают, что ему стоять холодно?! Почему они делают вид, что ничего не происходит?! Может, у него и дома нет? Может, он на свете совсем один? И как это может произойти, что так много людей и все ему никто?!» «Ничего! – Мечтала она сама про себя, стоя у входа в цирк. – Когда я вырасту, стану работать и у меня будут мои собственные деньги, а не в копилке, где мама знает каждую деньгу, я обязательно приеду снова сюда, подойду к нему и положу ему в ладонь целый рубль! Целый! Дедушка близоруко нагнётся, чтоб посмотреть вблизи, что это такое светится и блестит на солнце? Потом потрогает второй рукой, потому, что сам себе не поверит, а потом очень, очень обрадуется и потом всю жизнь часто будет вспоминать девочку, которая ему однажды подарила рубль! И даже лучше, что дедушка, скорее всего, такими глазами ничего не видит. Значит – он вообще не увидит, что она – толстая! И, скорее всего, она ему подарит и новые перчатки…»

Теперь Аделаиде надо точно знать: этот дедушка ещё там? Он тогда не заболел на морозе? И ещё очень здорово вот что: если в цирк идти с дедой, он обязательно даст тому дедушке хоть немного денег. Обязательно! А может, сейчас прямо и спросить, нет ли у него лишней пары перчаток?

– Деда! – Лезет она целоваться. – И в зоопарк зайдём?

– Зайдём, если хочешь, но больше половины зверей будет в зимних вольерах, и ты их не увидишь.

– Ну и что?

– Ни-че-го! – Передразнивает её дед и щекочет шею.

Аделаида визжит и делает вид, что собралась его укусить. Дед «пугается», обоим смешно до ужаса. Белый бант в синий бархатный горох съезжает и чёрные как смоль волосы Аделаиды рассыпаются по плечам.

Вот сколько я на тебя смотрю, – говорит дед, снова осторожно пытаясь собрать пучок тяжёлые, прямые пряди, – не устаю любоваться твоими волосами – какие они у тебя красивые!

– Мама говорит, что я вся красивая, – перехватывает у деда бант Аделаида.

– Это безусловно, безусловно… – дед, наконец, направляется к двери, чтоб покурить.

– Деда… а… а у тебя есть лишние… ну пускай хоть совсем старые перчатки?

Глава 5

Вырезанные гланды давно зажили. Бегать и играть было можно. Только куда бегать и с кем играть? Да и бегать-то, в общем, уже не получалось. Ноги не слушались, руки были какими-то неловкими. Играть уже просто не приглашали. Нет, приглашали, конечно. Иногда. Это когда в команде не хватало игроков. Только лучше б, правда, не приглашали, а то вроде как человек есть, а толку с него нет. Даже ещё хуже – этот человек портит всё: и играть не умеет и мама его постоянно прерывает игру, поминутно отзывает члена команды и щупает ему спину, не вспотела ли? Если немного вспотела, то мама суёт под одежду омерзительное крахмальное полотенце, которое сдирает кожу, и потом она несколько дней чешется. Полотенце суётся, чтоб «мокрая» майка «не касалась спины» и не создавала благоприятные условия для простудных заболеваний. Так и рассекала потом по двору Аделаида: с огромным тёмным пятном на спине и с похожим на страшный горб Квазимодо банным полотенцем, шевелящимся при каждом шаге. Если она просто сидела с детьми, то есть не могла вспотеть, мама всё равно её вызывала, отрывая от игры, и щупала. Казалось, маме просто доставляет удовольствие прерывать игру, чтоб обратить на себя внимание детей, чтоб все знали, кто здесь главный! Всё это было бы не так ужасно, если бы Аделаида после операции хоть чуточку похудела! Вопреки всем обещаниям мамы и папы, типа, немного потерпишь, гланды вырежут, ты сможешь бесшумно дышать и бегать как все дети. Дышать она научилась с закрытым ртом, но выросла и стала как будто ещё толще и неуклюжей. Так и ковыляла она теперь по двору, переваливаясь с ноги на ногу – толстая маленькая девочка с живым мокрым горбом на спине. Когда её брали в «жмурки», то тут же обнаруживали и застукивали, потому, что с водящим надо бежать наперегонки и обогнать его, чтоб первым «застукаться». Откуда столько счастья хоть кого-нибудь обогнать?! Разве что Индиру Козлову в коляске, которую родители совсем недавно для чего-то купили в магазине. В «ловитки» – ловили моментально, в «птичке на дереве» – она не могла влезть ни на одно дерево. Разве что встать на пенёк. Но пеньков во дворе не было. Зато Аделаида, если видела внизу на стволах деревьев тощие зелёные побеги, всегда очень радовалась и всячески их оберегала, в надежде, что когда-нибудь они вырастут, превратятся в настоящие ветки, и тогда она сможет почти без усилий залезать на это дерево. Когда в очередной раз, рискнув, Аделаиду брали в игру и, естественно, проигрывали, то совершенно справедливо почти по-дружески говорили:

Из-за тебя мы проиграли! Ты почему такая жирная? Когда вчера содрала болячку, у тебя чёрная кровь пошла, ты никогда не похудеешь!

Это была красная карточка на длительный срок. До следующего раза, когда ну прям позарез понадобится в команду живая душа.

Кощейку тоже не брали. Однако по совершенно другим причинам. Во-первых – она была страшно неуклюжая и постоянно падала, а потом долго в голос рыдала над разбитыми коленками. Её мать-дворничиха гонялась за всеми с метлой, обещая убить. Во-вторых – у Кощейки была смешная вязаная шапка, которую ей принёс папа с работы. Её папа работал в «пожарной команде», и все вокруг говорили:

– Кощейка носит на голове трусы!

Трикотажная квадратная наволочка с дыркой для лица не очень была похожа на настоящие трусы, которые действительно носили женщины в их городе и зимой и летом, чтоб не «застудиться», зато было страшно смешно.

Лия обижалась и плакала. Наплакавшись вдоволь, она с Аделаидой вдвоём забивались куда-нибудь подальше между гаражами и играли там в «домика» вдвоём. Им было хорошо вдвоём. И никто им и не был нужен! Кощейка делала вид, что не замечает в подруге никаких физических недостатков, а Аделаида прощала ей грязные платья и те самые «трусы» на голове.

– Я летом с дедушкой поеду на море, – Аделаида палкой наковыривала сухую землю, готовя для куклы ванну.

– Правда? Я никогда не видела моря… – Лия натягивала на куклу новую юбку, которая ну никак не хотела пролезать через голову. – Я поеду в деревню. Наша деревня в горах. Там так хорошо! – Кощейка закатила глаза. – У нас там куры есть, утята. Ты когда-нибудь видела маленьких утят?

– Не-а. Цыплят видела, а утят нет.

– Ой, они такие жёлтенькие, жёлтенькие, хорошенькие! А клювики у них красные. И все умеют плавать!

Мне деда сказал, что тоже научит меня плавать! Я тебе потом с моря камушки и ракушку привезу, хочешь? – Аделаида закопала куклу так, что наружу торчала одна её голова с чёрными кустиками волос.

Очень хочу! А когда ты поедешь?

Летом. Скоро уже. Когда приеду – пойду в школу. Кощ, в школе интересно?

Так себе! – Лия, видно, прекрасно чувствовала бы себя и без школы. – Вообще-то ничего, только наказывают больно!

Как это «наказывают»?! И в школе тоже наказывают?! За что? – Аделаида открыла от удивления рот.

О! Как наказывают в школе, в вашем садике с Зинаидой Николаевной и не снилось! За разное, – Лии явно очень захотелось первой открыть Аделаиде глаза на взрослую жизнь. – Если болтаешь на уроке, или тетрадку забыл, или чернила разлил, например. Тогда надо положить руки на парту и не убирать, а учительница подойдёт и ударит по пальцам прутиком…

Каким прутиком?! Откуда он у неё? – Аделаида никак не понимала, о чём Кощейка ей говорит.

Чаще линейкой. С собой приносит из учительской. Но ты же не в нашу школу пойдёшь? Ты же, наверное, пойдёшь в русскую?.. Там, наверное, по-другому наказывают! – Кощейка задумалась. – У вас, может, вообще не бьют, у вас, может, позорят перед мальчиками, трусы заставляют показывать. У нас в школе вообще очень строго: надо обязательно приходить с белыми бантиками на голове. Или с одним большим, или с двумя. Прямо в школьных дверях стоит директор школы и не пускает девочек без бантиков. Стричься можно до тех пор, чтоб бантики завязывались. Чернильницу в портфель класть нельзя. Её надо носить отдельно в специальном мешочке. Кушать на уроке тоже нельзя. Я один раз кушала, и моих родителей сразу вызвали в школу! Только они всё равно не пошли. Сказали – передай в школе, что мы работаем.

– А я и не знала, что в школе так плохо! – Аделаида очень расстроилась. До сегодняшнего дня ей казалось, что в школе очень весело и хорошо. Она знала, что все, кто носит красные галстуки, называются «пионеры». И это очень красиво. Она тоже мечтала стать пионеркой. Однажды даже выкроила себе из красных лоскутков галстук, сшила его и выскочила как из-под земли к маме, которая шла из гастронома с молочными бутылками. От громкого Аделаидиного вопля «Всегда готов!» мама уронила «авоську» и бутылки разбились. Молоко разлилось по асфальту белыми, быстрыми дорожками. Сёма остался без манной каши, а Аделаида полдня стояла наказанная в углу.

«А, ничего! – успокоила себя она, когда Кощейку позвали домой кушать. – До школы ещё очень много времени! Зато на море ехать уже скоро!»

***

Она всю ночь ворочалась и просыпалась. Как она боялась, что пойдёт дождь и первое сентября отменят! И что потом будет? А розы в ванной?! А глаженый бантик на стуле?!

Дождь не пошёл. Утро выдалось безмерно светлое и задорное. Казалось, кто-то его поймал за хвост, вычистил, выскреб, надел на него оранжевое платье и выбросил в окно! И вот теперь оно лезет обратно, громко стуча в стёкла и раздвигая шторы.

В первый класс Аделаида пошла вместо нормальной чёрной юбки, как положено, в юбке от знаменитого «терракотового костюмчика из ателье» и белой блузке, которую за день до первого сентября ей пошила соседка. Стянув на затылке волосы в тугой «конский хвост», мама приделала ей бант, похожий на палатку заблудившихся геологов. В портфеле лежали две тетрадки – в клеточку для математики и с очень густыми линиями взад и вперёд – для русского языка, карандаши в деревянном пенале, пластмассовые счётные палочки и новенький «Букварь». Папа долго её фотографировал перед домом – с портфелем, без портфеля, с мамой, с мамой в обнимку. Мимо прошла Кощейка со старым портфелем и цветами, обёрнутыми в газетную бумагу. Сбоку от портфеля болталась отдельно, как и было велено, чернильница в пестрядевом мешочке. Платье точно с таким рисунком носила и её мама-дворничиха. Лия оказалась права: Аделаиду записали в русскую школу, где работали папа и мама.

«Понятно! Значит, не будут бить прутиком, а будут позорить перед мальчишками и заставлять показывать им трусы! А жаль, – думала про себя Аделаида, – а то бы вместе ходили. А если б наказывали, то двоих. Вдвоём не так страшно!»

– Улибайса! Улибайса! Нэ делай лицо кисли! – Папа с фотоаппаратом очень хотел, чтоб на всех фотографиях, тем более в этот праздничный день, его дочь выглядела весёлой и безмерно счастливой.

По дороге отвели Сёму в садик.

«Хорошо ему, – думала про себя Аделаида, – будет рисовать с натуры Зинаиду Николаевну! И мне хорошо! Я уже большая!»

По пути в школу навстречу им шли настоящие школьники. Тоже в белых рубашках, кто в красных галстуках, кто со значками. Они весело разговаривали между собой и смеялись. Почти все с интересом оглядывались на Аделаиду и показывали на неё пальцем. «Чего они все смотрят? – Недоумевала она. – Чего на мне такого, что не как у других? – Она бегло оглядывала себя сверху вниз и снизу вверх и поняла! Она всё поняла! Вот они идут все в школьной форме – белые рубашки и чёрные юбки, и у мальчиков синие штаны, и только на ней, только на Аделаиде белая рубашка и «терракотовая» плиссированная юбка, напоминающая цветом битый кирпич из парковых аллей. Только зачем мама надела на неё эту «таракановую» юбку?! Неужели нельзя было заказать ей у портнихи чёрную?! Но мама считает, что это очень хороший и дорогой отрез, получилась прекрасная юбка, которая Аделаиде «подходит», а все остальные просто такого не имеют! Вот и ходят в чём попало! Мам всегда всё знает лучше всех! Или всё-таки прохожие смотрят совсем не потому? Тогда почему? А-а-а-а! Как я сразу не догадалась! Они смотрят, потому, что радуются за меня, потому, что поняли, что я сегодня пошла в школу! Интересно, – с восторгом думала она, – откуда они все знают, что я иду в школу в первый раз? Только вот почему… почему некоторые дети надувают щёки и показывают на меня пальцем?..

Мама, крепко держа Аделаиду за руку, царственно здоровалась со знакомыми. Некоторым еле заметно кивала, некоторым загадочно говорила: Здравствуйте, здравствуйте… как будто что-то про них знала, но не останавливалась, потому, что они очень спешили.

***

В школе маму знали все. Подходили сами первые, здоровались, желали хорошего учебного года. Внутри школы было очень шумно, ещё шумнее, чем когда они с дедой покупали для неё апельсины на Дезертирском базаре.

– Вот твой класс, – сказала мама, подведя её к какой-то двери. – Твою учительницу зовут Мария Ивановна. Повтори! Ма-ри-я, как дальше?

– Ивановна!

– Не забудь! Смотри, веди себя хорошо и не опозорь меня. Видишь, меня и папу все здесь знают. Нас не только здесь, нас весь город знает. Сейчас всех поведут строиться на линейку туда во двор на баскетбольную площадку… Пойдёшь со всеми вместе. Всё поняла?

– Да, – Аделаида кивнула.

– Ну, я пошла в свой класс. Я же классный руководитель!

Мама исчезла за углом.

Аделаида помедлила секунду, прислушиваясь к шуму, доносящемуся из классной комнаты. В этот момент ей внезапно вспомнилось, как совсем недавно она, пока не школьница, разгорячённая солнцем, прыгала с дедой в холодное море, как в прохладной воде было щекотно и здорово, и, засмеявшись от этой мысли, смело рванула дверь на себя.

Шум в классе прекратился почти сразу.

Она, почти не видя лиц, прошла между партами и, выбрав местечко на третьей парте около окна, положила свой портфель.

Все продолжали смотреть только на неё. Даже два потных мальчика, издававшие первобытные крики и мутузившие друг друга на полу, вдруг поднялись с пола и стали заправлять в штаны, болтающиеся наружу, рубашки.

Молчание тянулось, кажется, вечность. Звук, с которым муха билась головой в стекло, казался оглушительным.

Наконец, беленькая девочка с короткой чёлкой вплотную подошла к Аделаиде и с вызовом спросила:

– Тебя как зовут?

– Аделаида!

– Как?! Тётя Ида?!

Куда подевалось немое оцепенение! Класс залился таким же солнечным, как сентябрьская погода, здоровым смехом.

– Нет! А-де-ла-и-да! – Поверив, что девочка действительно не расслышала, повторила она по слогам.

– Глупости! Такого имени не бывает! Ведь правда же? – Девочка обернулась к классу. – Вот меня зовут Лена. Её, – она ткнула в грудь пальцем девочку с двумя заплетенными косичками, – Оля, вон Ира. А дурного имени «тётя Ида» не бывает!

Класс уже корчился от смеха. Те, которые дрались на полу, обнялись и снова повалились на пол. Девочка с косичками – Оля потянула двумя пальцами веки вниз, а мизинцем подняла кончик носа вверх. Это было так уродливо!

Аделаида обиделась:

– А вот и бывает!

До этого никто и никогда не говорил ей такие слова. Все вокруг и в детском садике, и во дворе знали, как её зовут. А взрослые когда не знали и спрашивали, потом сразу говорили:

– О! Какое красивое и редкое имя!

– Бывает! – ещё раз повторила Аделаида, и, поразмыслив, привела убийственный в её понимании довод. – Бывает, потому, что меня так зовут!

– Нет! – Лена не собиралась сдаваться. – Тебя будут звать Жирнячка! Потому, что ты жирная. И ты будешь сидеть одна! А кто с ней будет дружить, – обратилась она к классу, – с тем не буду дружить я! Все слышали?

Аделаида прошла в конец класса и села за последнюю парту.

Как ей хотелось плакать! Но она знала: её слёзы – это именно то, чего добивается беленькая девочка с чёлкой – Лена. Она знала это потому, что когда во дворе детям было скучно и они начинали её дразнить, всё это длилось до тех пор, пока Аделаида заплачет. Как только она начинала тихо плакать, обязательно находился хоть кто-нибудь, кто вставал на её защиту. Но это всегда бывало только после того, как она заплачет. Поэтому она уже могла сама регулировать время экзекуции: хочешь быстрее избавиться – начинай плакать пораньше, пытаешься стоять до конца – всё равно заплачешь, только услышишь про себя гораздо больше. Но заплакать без боя прямо в первый день?! Прямо сейчас?! Это же немыслимо!

Она, опустив голову, чтоб никого не видеть, кусала губы и глотала солёные комки:

«Как?! – недоумевала она. – Как эта Лена может так говорить?! Ведь все говорили, что у меня очень красивое имя! А мама говорила, что я и во дворе самая красивая! А кто её называет „жиркомбинат“ – тот ей просто завидует! А что же делать сейчас?! Бежать за мамой? Громко заплакать? Сказать им, что они завидуют? Но навряд ли эта Лена завидует, что она не „Аделаида“, а „Лена“! И сейчас я бы всё отдала, чтоб быть просто „Леной“ как она! Значит, получается всё наоборот, получается, что завидую я?! Завидую, что у неё белая блузка внутри юбки и это красиво, а моя лежит сверху, потому, что юбка мне стала маленькая и мама сделала большую петлю из шнурка. Если блузку положить внутрь, всё стазу станет видно! И мама говорит, что когда сверху – так красивее…»

Наконец прозвенел звонок. Все побежали строиться на какую-то «линейку». Аделаида никак не смогла заставить себя встать. При одной мысли, что на линейке будет всё то же самое, только намного больше и страшнее, у неё подкашивались ноги и в них опять бегали пузырьки. Она знала, что мама её будет очень ругать, но всё равно осталась в классной комнате одна. «Может, – надеялась Аделаида, – мама сама заметит, что меня нет и, поймёт, что что-то случилось и будет меня искать? Она догадается, что я в классе и придёт. А как же? Нет, на линейку без мамы пойти невозможно…»

– Эт-то ещё что такое?! – мама действительно нашла её! – Я на линейке её ищу, ищу, а она здесь расселась! Что такое? Что-нибудь произошло? Или ты что, звонка не слышала?!

Сдерживаться больше не было сил:

– Мамочка! – Аделаида кинулась к маме на грудь и разрыдалась в голос. – Мамочка! Они сказали, что такого имени как у меня не бывает! Что меня будут звать «Жирнячка», и что со мной никто не будет дружить!..

– Это кто такое сказал? – Мама отстранила Аделаиду от себя. – Подожди! Подожди, ну, сейчас платье мне запачкаешь! – Мама, казалось, очень удивилась.

– Она сказала… – Аделаида почему-то стала делать по два неглубоких, резких вдоха, как будто всё её тело встряхивал кто-то посторонний, – она… сказала… что её… зовут Лена!

– Это какая такая «Лена»? Это Кукусова, что ли? Это у которой отец шофёром работает и вечно воняет бензином, а сестра-тупица еле из класса в класс переползает? Это она так сказала? Вот ты нашла на кого внимание обращать! Ты что, дура, что ли?! Мало ли кто тебе что скажет?! Теперь ты их слушать будешь, что ли? У тебя учёба впереди! Ну, хорошо, хорошо… – немного успокоившись, многозначительно добавила мама, – посмотрим, посмотрим, что будет… Значит так, я сейчас займусь своими делами, а ты давай, иди быстро умойся и беги на линейку! Чтоб я такого больше никогда не видела! Подумаешь – обидели её! И кто?! Шофёрская дочь! Вот ещё глупости!

Аделаида вытерла слёзы и молча встала.

Так прошёл для неё «Праздник знаний» – самый первый школьный день!

Глава 6

«Каникулы. Каникулы. Каникулы! Какое смешное слово! – Повторяла про себя нараспев Аделаида новое и очень красивое название. – Папа сказал, что через неделю, а неделя это семь дней, и у них каникулы! Это слово похоже на колёсико, которое катится вниз с горы и подпрыгивает на кочках! Ка-ни-ку-лы! Ура-а-а!». Папа ещё сказал, что закончится «первая четверть», и она получит «табель» с оценками. Аделаида знала, что такое «табель» с оценками. Мама иногда приносила домой такие зелёные двойные листики, на которых стояли фамилии учеников, а внутри были отметки. У кого были прямо в рядок цифры «три», у кого – «четыре». Были и цифры пять… У кого были все «пятёрки» – тот назывался «отличник», а у кого «тройки», мама их называла «плохими учениками» или «тупыми троечниками». «Ударники» были с «четвёрками» и считались «так себе».

Аделаида училась хорошо. У неё в тетрадках были все «пятёрки». Один раз ей вдруг почему-то захотелось узнать: как себя чувствует человек с «тройкой». Что такое «плохой ученик»? «Плохие» ученики из их класса обычно были и грязно одеты, и дразнились больше всех. Но у них почему-то всегда были с собой десять копеек на завтрак, и они покупали еду в школе, а «отличники» приносили с собой. Аделаида на старых листах в начале тетрадки аккуратно замазала широкими мазками белой акварельной краски оценку «пять» и рядом поставила жирную «тройку» красным карандашом и стала ждать. Она ждала новых ощущений, мыслей и вообще каких-то перемен в жизни. Она даже надела туфли без рожка, от чего задники согнулись и приклеились к стелькам. Однако ничего особенного с ней почему-то не происходило. И чувствовала она себя точно так же, и ела как всегда с удовольствием, и настроение ничуть не ухудшилось. Она поняла, что «троечники» такие же люди и решила опять поправить «задники» на туфлях, просто пожила «троечницей» и позабыла об этом.

Через два дня случилась катастрофа! Мама, перелистывая страницы её школьных тетрадок, обнаружила сей вопиющий факт – факт того, что в тексте нет ни одной ошибки, но он в нескольких местах перечёркнут и внизу выведена «жирная» «тройка» с двумя «минусами»! Сперва мама растерялась, не понимая, как это у её дочери, оказывается, есть текущие «тройки», а она об этом не знала?! Но, всмотревшись внимательно, мама заметила, что ошибок и исправлений почерком Марии Ивановны на страничке нет! Тогда мама догадалась, что этот «трояк» – мерзкий обман! Чтоб расстроить мать, что ли? Или к чему это может быть? Именно, чтоб маму разнервировать! Она страшно разозлилась на Аделаиду, но сдержала себя и строго сказала:

– Ещё раз увижу такое – я тебе голову оторву! Не хватало, чтоб моя дочь занималась подделкой документов! Вырастешь, тебя посадят в тюрьму как вора-рецидивиста с мужиками, всеми бандитами в одну камеру, посадят как рецидивиста – поддельщика документов – будешь знать! Поняла?!

– Поняла! – Аделаиде стало так страшно, как раньше в жизни никогда не было.

Учёба не доставляла ей хлопот, хоть она и пошла в школу на год раньше и по возрасту была самой маленькой в классе. Она ещё до школы выучила все буквы и научилась считать до десяти. Было немного обидно, что она учится во вторую смену, а родители работают в первую и всё утро ей приходится быть дома одной.

А однажды вечером ей от мамы очень сильно попало. Это был, скорее всего, первый раз, когда ей досталось именно за успехи в учёбе.

У неё кончилась тетрадка по русскому и она завела новую. От радости, что первая страница такая белая и блестящая, сосредоточенно обмакивая пёрышко в чернильницу, вместо слово «тётя»… Ах! До чего же эти буквы в письменном виде похожи! Прописью слово «тётя» рисовала «пепя», тщательно выводя «волосяную» и «жирную» линии, как и учила Мария Ивановна…

Сзади бесшумно подошла мама:

– Что ты пишешь? – Строго спросила она.

Аделаида с гордостью отодвинулась и показала ей листок.

– Мам, смотри, как красиво получается! Я начала новую тетрадь. Та кончилась.

Мама склонилась над Аделаидиным плечом. Она зачем-то бесшумно шевелила губами, как бы не веря глазам и пытаясь проворачиванием языка во рту повторить про себя написанное слово. Несколько секунд мама стояла в полном недоумении. Потом резким движением выхватила тетрадь из-под Аделаидиного локтя.

Это что ещё за «пепя» такая?! – Мама снова шевельнула губами. – Ты что, совсем дура?! Отвечай! Я тебя спрашиваю! Отвечай, сказала! «Пепя» что такое?! – Видно было, что мама всё-таки напрягалась, стараясь вспомнить, может действительно существует такое слово? Но, поняв, что её жестоко обманули, что такого слова нет, разозлилась ещё больше. – Сейчас я тебя палкой по спине поглажу! Сейчас поглажу! Василий! – Взревела мама. – Твоя дочь – конченная дура! Ты только посмотри на эту дебилку! Она букву «п» от «т» отличить не может! Я тебя, сволочь, буду держать в ежовых рукавицах! Ты мне, дрянь, за всё поплатишься! Шваль уличная! Только с дворничихиной дочкой тебе и жить вместе!

Отец из коридора презрительно фыркнул:

– Нэ можэт – пуст снова дэцкий сад идот! Все ево одноклассники пайдут втарой класс, она апят пайдот первый!

Аделаида страшно испугалась:

– Я сейчас всё снова напишу, вот увидите!

– Конечно, напишешь, дебилка! – Мама, как настоящая учительница, говорила очень сдержанно и твёрдо. – Ещё как напишешь! Знаешь поговорку: от дурной головы ногам-рукам покоя нет! Так это про тебя! – Мама торжественно вырвала первый лист из новой тетрадки. – Ну, пиши! Посмотрим, что ты ещё напишешь!

Аделаида стала снова переписывать упражнения по букве «т»: «тётя», «тётя», «тётя» ложились друг за другом ровненькие слова. «Волосяная линия» – «жирная»… «волосяная» – «жирная»…

Из кухни доносилось мамино злобное бурчание и папин плаксивый голос:

– Мамам-джан! Нэнервичай! Сечас тэбе плоха будэт, панимаэш? Нэнервичай… Плохо будэт, патом «скорый помощ» пазавём! Он ужэ забила какой паступки савершила, ужа забила, а ти нервичишь!

Не считая мелких недостатков, в основном учиться в школе было всё-таки можно. В отличие от других школ, которыми её пугала Кощейка, Мария Ивановна была очень терпеливой, и у неё не было ни прутика, ни даже линейки. Она могла, конечно, наказать – ставила в угол, но лицом к классу, и даже на школьную «линейку» не выводила и перед мальчишками не позорила. Наоборот – стоящий в углу кроил рожи, было ещё интересней и веселей. И сама дорога до школы была целым приключением! Аделаида ходила в школу совсем одна. Звонок на урок звенел ровно в два часа дня. Это и была «вторая смена», которую мама ненавидела, она говорила, что «весь день разбит, и она ничего не успевает сделать». Аделаиде нравилось, что она просыпается сама, никто её не трогает, можно совсем неспешно вставать утром, медленно одеваться, дописывать уроки, которые не сделала с вечера. Потом было «свободное время». Она иногда рисовала, всё ещё шила куклам наряды. А потом… Потом ей вдруг становилось страшно… Страх накатывал незаметно и очень внезапно. Как если б её вдруг облили водой. Ухо вдруг вылавливало звуки, которые она прежде даже не замечала, если была не одна. Вдруг ей начинало казаться, что в соседней комнате кто-то дышит, или даже ходит… Становилось очень жутко! Тогда она вжималась в стул, боясь пошевелиться. Она хотела себя отвлечь книжками, или лоскутками, но сама напряжённо прислушивалась. Тогда шаги становились громче и, казалось, приближались к ней. Она боялась обернуться. Она была уверена, что за спиной стоит кто-то, может быть даже и невидимый. Конечно! Между спинкой стула и стеной целое расстояние и кто хочешь может там поместиться! Огромным усилием воли она заставляла себя придвинуться со стулом вплотную к стене. От стены за спиной было холодно и тоже жутко. Зато так было больше уверенности, что никто сзади не подойдёт и не положит ей на плечо костлявую руку. То, что рука обязательно должна быть костлявой, Аделаида не сомневалась. Когда от страха начинала кружиться голова, и тошнота была почти во рту, она вздрагивала уже от каждого малейшего шороха и за окном и в доме. Тогда надо было спасаться, чтоб не начать грызть подушку, сдерживая рыдания! Что делать? Идти к соседке? И что сказать? Если сказать всю правду, тогда соседка всё расскажет маме с папой и они её, скорее всего, накажут. Что накажут, не так страшно, вот если бы они ещё ничего не говорили часами, а просто наказывали, даже пусть линейкой по пальцам, было бы лучше. Мама говорит такие ужасные вещи, а папа так противно ноет «прашю тэбе – никада не гавари такой вещ! Дома ктота эст! Ти что? Хочеш врачу пайти?» (я тебя прошу никогда не говорить, что дома кто-то есть! Ты что хочешь к врачу пойти?). Нет! Только не к врачу! Аделаида резко вскакивает со стула, хватает с полочки возле телефона ключи и выбегает во двор. Хорошо если не идёт дождь, потому, что она чаще всего не успевала думать о жакете и только захлопнув за собой дверь, понимала, что сейчас будет мёрзнуть. Тогда она просто садилась на лавку под деревом и у всех прохожих спрашивала который час, чтоб не опоздать в школу. Когда дождя не было, во дворе было совсем не страшно! Там за столиком часто сидели соседские тёти и чистили зелёную фасоль, или щипали кур, или просто сидели. Она молча подсаживалась к ним и с преогромным удовольствием прислушивалась к неторопливым житейским беседам, обсуждениям насущных проблем, ну, и к новостям о частной, скрытой жизни каждого. Она помогала соседкам перебирать гречиху или рис, старательно делая из общей кучки по столу дорожки, а потом выковыривала из них тёмные зернышки и песчинки. Соседки ласково улыбались, говорили ей, какие у неё «хорошие глаза», а то они уже и в очках ничего не видят. Аделаида страшно радовалась и начинала перебирать с ещё большим усердием. Но больше всего ей нравилось перебирать коричневую фасоль, потому что зёрнышки были большие, конопатые, а соринки – высохшие кусочки зелёного стручка.

Но нельзя же каждое утро просиживать во дворе, иногда даже не успев сделать все уроки! Вон по труду задали вырезать из жёлтой бумаги цыплёнка и приклеить ему красный клюв, но совершенно невозможно заставить себя снова сесть за письменный стол, потому, что он лицом к окну, и сзади целая пустая квартира с воздухом, который колышется…

Рассказать о своих страхах маме и папе, то есть, как мама говорила, «самым близким на свете людям» было невозможно! Один раз она попробовала, и папа смеялся так от души, как будто «кто-то жопу открыл», как любила шутить мама. Потом стал серьёзным, отругал Аделаиду и сказал, что если она ещё раз повторит «такой глупост», то он всё расскажет в классе, и перед всей школой, и её не примут в октябрята! Все будут носить звёздочки с портретом Ленина, а «он – нэт»! (Она – нет!)

Аделаида очень испугалась и больше никогда не говорила с папой на эту тему.

Она вообще старалась не жаловаться. Что бы она не говорила в своё оправдание, за что её мама незаслуженно ругала, папа, не отрывая глаз от её лица, выслушивал, потом выносил всегда один и тот же строгий вердикт:

– Ти винавата! У мами знаэш какое трудное дэтство?! А ты ешо ево мучаешь! Не стидно? (У мамы знаешь какое трудное детство?! А ты ещё её мучаешь! Не стыдно?!)

Потом папа говорил:

– Иды бистра извинис перед мамом! (Иди быстро извинись перед мамой!)

Причём извиняться надо было всегда, везде и за всё, за любые проступки: за «четвёрки» в школе, за то, что не поздоровалась с почтальоном, за то, что не одолжила Сёмочке свои игрушки:

– Извини меня, мама, пожалуйста! Я вела себя очень плохо. Я больше никогда так не буду!

Аделаида всегда знала, как папа начинает свою тираду. Он букву «ы» не выговаривает, поэтому «ти!» в начале фразы «ти винавата!» звучало особенно обидно.

Во-вторых – от жалоб никогда и ничего не менялось. Аделаиде так и приходилось самой расхлёбывать свои проблемы. Но, если у папы можно было хоть что-то спросить, не опасаясь, что он начнёт хвататься за сердце, то сказать маме даже самое простое у неё мысли вообще не возникало! Мама всегда была вне игры. Мама очень любила делать «замечания», проводить разъяснительные беседы, иногда наказывать. Однако Аделаиде это не казалось чем-то странным, потому, что она никогда другого не видела и так было всегда, сколько она себе помнила. И всё, что мама делала, она делала исключительно для неё, для Аделаиды, чтоб, как мама говорила, «поднять» её «на ноги» и «сделать» из неё «человека». Очень плохо, что Аделаида так часто разочаровывала маму, и ей приходилось всё время исправлять Аделаидины ошибки и нервничать из-за этого. Сколько Аделаида ни старалась следить за собой, обязательно делала какую-нибудь «эрунду» (ерунду). Потом она снова извинялась, потом переживала, какая она плохая, как она маму мучает, потом мама, надев очки и сделав очень строгое лицо, наконец, через некоторое время её прощала. Но тут Аделаида делала очередную глупость, и всё повторялось сначала!

В начале второго пополудни Аделаида переодевалась в школьную форму и ела холодный суп. Холодный потому, что газ ей включать не разрешали, а один раз мама оставила на плите обед на маленьком огне, чтоб он не остыл, и он сгорел до чёрных углей, наполнив всю квартиру невыносимо удушливой гарью. В полвторого Аделаида выходила из дому. До школы идти ровно полчаса.

Вот сейчас она дойдёт до угла, а там продовольственная будка. В ней продают картошку, лук и белые большие конфеты под названием «Нуга» по десять копеек. Она пробовала такие, ей их часто покупает бабуля в Большом Городе. Конфеты не откусываются, они тянутся, могут стать как нитка, липнут к зубам. Ну, и что? Всё равно очень вкусно! А если их не жевать, а сосать – во рту останутся очень мелкие орешки. Дальше – большой дом под названием Военкомат. Там за решёткой ходят некрасивые, лысые дяди и курят. Один раз она видела, как один дядя ел «докторскую» колбасу, с жадностью откусывая от огромной палки большие куски, и ел её совсем без хлеба. Это было такое завораживающее зрелище! Дядя с розовой, замечательно вкусной колбасой и желтоватые зубы, отрывающие от неё сколько хочешь мякоти! «Когда вырасту, – с восхищением думала Аделаида, – обязательно зайду в этот самый Военкомат, куплю себе такую же колбасу и буду её есть точно так же: без хлеба, с аппетитом и большими кусками!» Чуть поодаль – больница, которая называется «Кожно-венерический диспансер». Мама предупреждала, чтоб Аделаида ни под каким видом никогда туда не заглядывала и проходила мимо как можно быстрее, потому, что там плохие дяди и тёти. А ещё лучше, чтоб переходила на противоположную сторону. Ещё дальше по дороге – общественный туалет. От него на весь город несёт так, что хочешь-не хочешь, а зажав нос рукой, пробежишь мимо на запредельной скорости. Его никогда не чистят и наверное не чистили со дня постройки. И говорят, в домах этого района нет туалетов, и все люди ходят туда. Или рядом. Потом завернёшь направо – вот за поворотом и школа – деревянная, одноэтажная постройка барачного типа. Она зимой не отапливается, и воды в ней тоже нет. Зато двор окружён частоколом, и прямо в школьном дворе справа и слева два прекрасных огорода, где растут инжир, абрикосы, помидоры и огурцы. Это так здорово – сидеть на уроке и выбирать себе прямо через окно какой-нибудь помидор. Внимательно рассматривать его весь урок, а на следующий день найти его снова взглядом, придирчиво проверяя: подрос он за ночь?

Ещё Аделаиде нравилась большая баскетбольная площадка. Там во время переменки дети играли в «ручеёк» и просто бегали. Просто бегать – устаёшь, да и глупо. Зачем лишний раз привлекать к себе внимание? Лучше заняться чем-то другим. Вот «ручеёк» – эта такая игра. Там не надо ни бегать, ни прыгать. Она спокойная. Надо просто выбрать себе пару, взять её за руку, потом поднять эту руку вверх. Один человек остаётся без пары. Он, нагибаясь, пролезает по тоннелю из рук и выбирает себе того, кто нравится, а потом становится в самом конце «ручейка». Тогда приходит очередь того, кто остался без пары. Он пролезает под руками и выбирает себе кого-то ещё. Так «ручеёк» течёт, а в передних парах остаются те, кого выбирают редко. Аделаида почти всегда стояла в первой паре, пока не догадалась, что когда выбираешь сама, надо заранее проследить, кого хотят больше всех. Тогда тоже можно увести его за собой, даже если он тебе вообще противен, и если тебя не выберут, что скорее всего, то выберут того, кто всем нравится, что в игре немаловажно. Вот ты уже и играешь, а не стоишь как телеграфный столб, пожизненно вкопанный в землю!

Один раз на переменке дети побежали играть, но увидели, что кто-то во время уроков прямо на кольца баскетбольных щитов повесил дохлых кошек, и учителя играть не разрешили. Но, хоть переменка и была испорчена, дети всё равно смотрели издалека и смеялись над кривыми кошками. Никому не было жалко! Да чего их жалеть?! Вон их сколько бегает! И папа с мамой кошек не любят. Мама их «брезгует», а папа просто не любит. Он их всех подряд называет «Марсик». Он их гоняет страшными звуками, и если кошка не убегает, папа считает её наинаглейшим существом, страшно злится и помогает ей исчезнуть носком туфли.

Аделаиде не очень нравилось, что папа и мама работают в той же школе, где она учится.

Как мама и говорила – их знали все. И Аделаиду знали все. И старшие школьники, и учителя. А это было не совсем приятно. Например, когда она, зажав в руке десять копеек, в первый раз вошла в школьный буфет, где никто не собирался соблюдать приличия, и все лезли через головы друг друга, очередь мгновенно распалась на куски:

Ой, смотрите! Жирная, ты что, тоже проголодалась?! – мальчик с веснушками на всё лицо, на голову выше Аделаиды, наверное, старшеклассник, стоял перед ней, засунув руки в карманы школьных брюк, что строго запрещалось этикетом. Он, скорее всего, специально это сделал, чтоб показать именно ей свою смелость и независимость. Мальчик, прищурившись, в упор смотрел сверху вниз на Аделаиду, и она заметила, что в углах его рта похожая на шампунь пена. – Тебе кушать незачем – у тебя запасов на пять лет хватит! Что уставилась? Побежишь маме с папой жаловаться? Ну, беги! Боюсь я сильно твоего папу! Ха-ха! «Беги»! Ты и бегать-то не можешь! Раскормили себе дома жиркомбинат, а других детей ещё учат! За собой пусть смотрят!

С того дня Аделаида перестала обижаться, что ей не дают десять копеек на завтраки и смирилась с завтраками из дому.

Мама и сама была рада, что Аделаида не просит денег на буфет, потому, что выписывала журнал «Семья и школа», где прочла, что деньги нельзя давать детям в руки, что они портят детей. Некоторые обманывают родителей, не завтракают в школьном буфете и начинают деньги копить, а это уже может развить недопустимый в советском обществе скупердяйский характер. Мама, прочтя эту статью, не на шутку испугалась! Она тут же решила исправить положение – выбросила в мусорное ведро копилку в виде раскрытой книги и с удовольствием стала класть Аделаиде в портфель яблоко. Про яблоки она тоже читала, но в другой книге – в книге Анастаса Микояна «О вкусной и здоровой пище». Мама прочла, что «яблоки – это плоды яблоневых деревьев», которые «очень полезны», в них «много железа», особенно в шкурке. Аделаида и так ела яблоки без особого аппетита. После того, как мама прочла про «железо» и стала постоянно после уроков спрашивать, ела ли Аделаида сегодня «яблоко», как спросил бы страшный мавр у своей прекрасной жены: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?!», яблоки Аделаиде совершенно разонравились! Особенно те, что выбирал на базаре папа – кислые, с тонкой шкуркой под названием «белый налив».

После третьего урока обычно страшно хотелось есть. Желудок визжал и выкручивал акробатические номера. Он то вытягивался вдоль живота, то становился широким и плоским. Потом снова вытягивался. И так без остановки, пока в него не кидали что-нибудь, чтоб он занялся своими прямыми обязанностями. Иногда даже казалось, что в нём кто-то мелкой рысцой скачет и кусается изнутри. Он, казалось, был согласен на всё, он готов был переварить самые страшные экзотические блюда, но вот именно от яблок желудок отказывался! Его от них тошнило. Но есть хотелось слишком сильно! Тогда Аделаида кусала маленькими кусочками мерзкое яблоко, чтоб судорогой горло не свело и легче было проглатывать. Вроде как получалось. Через пять минут, именно на уроке, есть хотелось уже невыносимо. Потом желудок, видно, не справившись с такой пищей, начинал разбухать и болеть, как если б его накачали насосом. Но, по мнению родителей, для гармоничного физического развития «жэлезо», как говорил папа с удалением на «э», было просто необходимо, и каждый день яблоки тщательно продолжали помещаться в серенький, пахнущий клеем для обуви, портфель…

Однажды учительница Мария Ивановна заболела, и им сказали, что уроков во вторую смену не будет. Мама решила взять Аделаиду с собой в школу с утра, чтоб «проскочить» в поликлинику на очередную «прививку». Прививку благополучно привили. Аделаида как всегда, сцепив зубы, смотрела в одну точку на плакате с тёткой в белой косынке и круглым младенцем на руках, и они с мамой снова вернулись в школу. Аделаида терпеливо просидела в душной учительской за столом, покрытым шершавым сукном, два с половиной часа. Ей страшно захотела домой. Сперва, правда, она захотела в туалет, потому что, как ни крути, а прививку делать было ну-у – о-о-очень страшно. Пойти в тот, который по дороге в школу, около военкомата? Но это невозможно! Туда не войдёшь даже в противогазе! Если только накакать на ладонь и забросить внутрь, а так… И есть уже захотелось сильно… И дома были прекрасные цветные карандаши и альбом для рисования… А здесь, в учительской, плохо… пыль такая, пахнет то ли бензином, то ли ещё чем… Нет! Лучше, конечно, домой! И чего ей сидеть? Она же каждый день ходит домой одна. Сегодня что ли заблудится? Она полезла в карман за ключом и вдруг с ужасом обнаружила, что забыла его дома! Она так расстроилась! Ведь мама сто раз предупреждала, чтоб её ключ от квартиры всегда был в портфеле! Так он и есть в портфеле, но портфеля-то целиком нет! «Ну, ничего, – успокаивала себя Аделаида, – я сейчас попрошу ключ у мамы. Ничего, что она на уроке. Я только на секундочку! Пойду домой, переоденусь в спортивный костюм, а то всё-таки эта юбка сильно давит на живот… Можно будет даже сделать сюрприз: взять, и к маминому приходу вытереть пыль, например. Вот мама обрадуется! Ничего, что урок уже начался. Я до его конца точно не досижу. Я быстро-быстро попрошу ключ и никому не помешаю!»

Она вышла из учительской и на цыпочках подошла к двери, где криво, на одном гвозде висела картонка «6Б». Мамин голос что-то неторопливо рассказывал, а в классе стояла мёртвая тишина. Аделаида тихо постучала.

Кто там? – Мама перестала рассказывать, и в щёлку было видно, как она повернулась к двери.

Аделаида, вся сжавшись от напряжения, просунула в класс голову:

– Мам, дай твой ключ, пожалуйста! Мне домой надо!

Мама совсем не рассердилась! Наоборот, она вдруг ласково и широко улыбнувшись, обернулась к ученикам. От этой улыбки на мамином лице Аделаиде сразу стало как-то приятно, тепло…

Дети! – произнесла мама торжественно и с выражением. – Дети!. Это – моя дочь. Она немножко дура! Не обращайте внимания! Сейчас я ей дам ключ, и она уйдёт! А мы продолжим урок, – мама вытащила из дамской сумочки ключ на капроновой верёвке:

– Иди возьми! – сказала она, не вставая с учительского стула.

***

Вообще-то Аделаида в целом доставляла родителям немало проблем. Насколько с Сёмой в садике было всё спокойно и хорошо, настолько Аделаида постоянно не давала им жить нормально. Вот, например: коллеги в школе, не стесняясь, прямо при ней могли и подшутить над мамой и папой:

– Ну, как у нас дела? А? Говорят ваша дочь отличница? Посмотрим, посмотрим… – таинственно говорили они, – я тоже буду у неё в старших классах!

Родители радостно улыбались:

– Вот и хорошо! Семь шкур с неё сдерёшь! – и взрослые все вместе смеялись, подмигивая друг другу. Аделаида стояла между ними, задрав голову вверх, стараясь уловить хоть чей-то взгляд, заглянуть хоть в одну пару глаз, чтоб понять, правду ли они говорят, что с неё сдерут шкуру, или всё-таки шутят?

Однажды вообще произошёл презабавный случай, который веселил всю школу ещё не один месяц. Так потом и привыкли говорить, вспоминая о чём-нибудь:

Это было до того, как Аделаида стенку ломала, или после? – у всех тут же поднималось настроение и все сразу начинали понимать, о каком времени примерно идёт разговор!

Произошло же вот что: Аделаида во время урока попросилась выйти. Дома перед школой, чтоб улучшить вкус холодного супа, она решила его досолить. Суп не стал вкуснее, но воды теперь хотелось ужасно! Мария Ивановна её выпустила. Она была уверена, что Аделаида действительно попьёт воды и вернётся в класс, что она не нашалит и не оторвёт какую-нибудь картинку со стенда в коридоре. Кран – обычная металлическая колонка с тоненькой струйкой бьющей воды, был почти в самом конце коридора, почти у входной двери, прямо рядом с пожарным щитом. Ой! Как Аделаида любила всё, что касалось пожаров и вообще спасения людей! Она подолгу разглядывала стенд с «гражданской обороной», где был нарисован ядерный взрыв, под которым в самом низу картинки были малюсенькие многоэтажные дома, а над облаком с жёлтыми рогами ещё расходились круги по небу, как если в озеро кинуть кирпич. Аделаида понимала, что на небе этих кругов не может быть видно, и это просто нарисовано для того, чтоб люди лучше поняли, какие они бывают, эти звуковые волны. А люди в противогазах и с носилками?! А заражённые крысы с подписью под картинкой – «Биологическое оружие»?! А похожая на каплю росы загадочная синильная кислота на листиках?! Ах! Чудеса, да и только! И вот пожарный щит! Тоже ведь прелесть! Огнетушитель, кирка, лопата, свежевыкрашенное красной краской ведро!.. Ведро совершенно замечательное – такое треугольное, чтоб на землю не ставить. Смотреть приятно. И на картинках тоже носилки и люди в дыму с противогазами! Вот бы мне где-нибудь такой достать! Поносила бы немного и отдала… Песок в красном ящике… Только если будет гореть вся деревянная школа, кому из всех эта одна лопата достанется? Ну, если пожар заметить первой, то первой и можно будет её со щита и схватить! Вот только кто закинул обрывки тетради в ящик с песком? Бумага же так хорошо горит! Надо её в мусорник отнести…

Сколько Аделаида простояла перед стендами в полном счастливом одиночестве, любуясь людьми в противогазах – она не знала. Но была очень рада, что никто не мешал ей насладиться интересными картинками, прочесть, хоть и по слогам, такие замечательные, такие торжественные названия: этапы эвакуации, радиоактивные волны…

Вдруг до неё дошло, что она почти пол-урока стоит у стенда! Ужас! Что скажет Мария Ивановна?! Маме-то не пожалуется, но всё равно – очень стыдно! Назад в класс Аделаида уже бежала. И тут как на зло, когда она пробегала мимо двери, на которой было написано «10А», вдруг раздался резкий звонок с урока. Кто-то из учеников, то ли стоящий под дверью, то ли при первых же звуках звонка в истошной радости кинувшийся к двери, с силой распахнул её. Дверь не открылась до конца, а ударилась, глухо хрюкнув, обо что-то мягкое, очень тяжёлое и живое.

Аделаида, отлетев от мощного удара на несколько метров, врезалась в противоположную стенку узкого коридора и потеряла сознание…

Кто её поднимал, что там дальше было – она не помнит. Только помнит, что волосы потом были мокрые. Скорее всего, любопытные зрители принесли воду, побрызгали ей на лицо, намочили волосы. Её тормошили и дёргали. Шлёпали по щекам. Она открыла глаза.

Вокруг неё стояла гудящая серо-коричневая масса, кто в красных галстуках, кто без, и с любопытством её рассматривала. «Хоть бы юбка не поднялась вверх, – протекла у Аделаиды в голове усталая мысль, – а то трусы будут видны… Неудобно как-то… сегодня может и нет, а завтра точно все будут вспоминать про трусы и смеяться… а может даже и сегодня…».

Увидев впереди всех прямо над собой растерянное, испуганное лицо с маленькими жидкими усами, Аделаида поняла, что это именно оно так мощно рвалось на свободу из классного заточения. Вид у лица был очень бледный и жалкий. Завтра его родители должны будут прийти в школу. Лицо поминутно отдёргивало вниз школьный пиджак и жалостливо хлюпало носом.

Рядом с Аделаидой на корточках сидели мама и директор школы. Папа, наверное, как всегда ничего не знал…

Наконец-то! – Сказал директор жизнерадостным голосом. – Как это тебя угораздило, Аделаида?! Ты знаешь, чуть нам всю стену не сломала!

И все дружно засмеялись. Напряжение было снято! Значит, всё обошлось!

Бледное лицо напротив просияло! Оно поняло, что ничего ему не будет! Сейчас всё пройдёт и закончится, родителей в школу вовсе не вызовут, потому что ничего и не произошло. И лицо от наводнившего его счастья залилось весёлым смехом громче всех.

Ничего! – Поддержала директора мама. – Это будет ей уроком! Да, Аделаида? Не будешь в следующий раз отпрашиваться без надобности и гулять, когда должна сидеть в классе, правда? И не будешь ходить близко к дверям… Иди на метр от них, что, нельзя? Ну, что? Вставай, давай, Вставай! Перемена закончилась. Звонок не для вас, что ли, был? – Мама, изображая удивление, обернулась к не желающим никак угомониться зрителям. – Так, все разошлись по классам! Я сказала – по классам! Урок уже идёт!

***

После первой четверти мама и папа решили перевести её в другую школу, но не потому, что получали замечания от Марии Ивановны. Она им рассказывала в учительской, а коллеги потом, оказывается, подшучивали: их дочь невнимательная на уроке была, забыла «арифметику» дома, часто смотрела в окно и так далее. И даже не потому, что совершенство их дочери некоторые «коллеги» ставят под сомненье, а потому, что сама дочь, оставаясь по утрам дома одна, стала вести себя неподобающим образом, видимо, без присмотра «одичала» и стала постоянно «выкидывая» какие-то «финты».

Например, мама ей говорит нормальным человеческим языком:

Перед школой причешись!

А она что делает?!. А она берёт и «отрезает» себе чёлку!

Конечно же, мама её отшлёпала и как следует наказала, чтоб было неповадно делать глупости, но она-то стала постоянно придумывать что-то новое! Допустим – чёлку больше не «резала», зато в следующий раз эта «ненормальная» «покрасила» себе щёки губной помадой! К чему это?! Вместо того, чтобы думать об уроках, она лицо кремами будет мазать?!

Ты катишься по наклонной плоскости! – с горечью говорила мама. – Ты падаешь! Падаешь вниз! Тебя надо спасать, потому что ты – уличная! Ты пойдёшь по рукам!

Аделаида рисовала себе уморительные картины, как стоят люди в цирке с вытянутыми руками, а она идёт по их ладоням, они пружинят и страшно, если кто-то не выдержит её веса… и страшно, и смешно…

Подобие улыбки пробегает по её лицу.

Аааа! – Кричит мама. – Тебе смешно?! А мне – печально!

Конечно же, мама её снова как надо отшлёпала и как следует наказала за такие вольности.

Вообще, – сказала мама однажды, когда у неё было душевное настроение, – пока ты в школу не пошла, я тебя почти не била! Сейчас ты заставляешь меня это делать! Прямо насильно заставляешь. Один раз, помню, побила, когда Сёмочка вот-вот должен был родиться. Я еле-еле, через силу приготовила на обед окрошку. Жара, лето, у меня живот большой… Даю тебе ложкой в рот, а ты – тьфу – и всё на себя! Тьфу! И всё на себя! Как я тогда разозлилась! Как схватила тебя за руку, как нашлёпала тебя, даже рука у меня устала. А ты уже не маленькая была! Уже два с половиной года тебе было! Поэтому я просто прошу тебя: прежде, чем что-то делать – подумай: а можно? А мама разрешает? Нет, как ты пошла в школу, ты очень изменилась! Я вижу – ты катишься по наклонной… И это только начало… Что с тобой дальше будет?! До чего ты опустишься?..

Аделаида думала, думала, как велела ей мама, однако, видимо, не всегда головой! Или голова у неё после того случая осталась стукнутой! Иначе сказать невозможно, потому что она учудила такое, что, как потом говорила мама, «ни одна бы девочка на свете до такого не додумалась!»

У мамы на дне гардероба хранился узел. Аделаиде он казался волшебным, Там лежали такие драгоценности, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Нет, не те, которые лежали в маленькой коробочке на антресолях, которые мама просила папу достать и они все вместе рассматривали их.

Вот это колечко, – говорила мама, внимательно рассматривая со всех сторон золотой кружочек с красным камушком, – когда вырастешь, я подарю тебе, Аделаида! Вот эти серьги – Сёмочкиной жене…

Маленький Сёма, бросив на пол побитую пожарную машину, подбегал к маме:

Покази! Покази какой зене? – лез он и хватал маму за руки.

Это была маленькая коробочка из-под часов. Так они рассматривали её содержимое, а потом папа снова клал её на антресоль под большой чёрный чемодан.

Но Аделаиде гораздо больше нравились другие драгоценности, драгоценности из гардероба. В том волшебном мамином узле, на дне шкафа хранились «отрезы». «Отрезы» – это просто такие куски материалов – на юбку, на платье, на брюки. Они бывают всякие вообще. Разноцветные, однотонные, тонкие, тёплые. Их покупают в магазинах. Не то чтобы сразу пошить что-то, а покупают просто так, чтоб было. Чтоб лежал в шкафу, потом захочется юбку сшить, а вот и материал из шкафа «как находка»! Так говорила мама. Серые и чёрные расцветки Аделаиду не интересовали. Зато совершенно сказочные, аж светящиеся сиреневые, красные, ярко-зелёные в цветок, оранжевые ситцы доводили её до исступления. Эти отрезы покупал из-под «полы» деда в универмаге и привозил в подарок Аделаиде и, конечно, маме. Чтоб пошили себе платья. Это называлось «индийский хлопчатобумажный». Часто, когда никого не было дома, Аделаида доставала со дна шкафа узел, развязывала его и любовалась на сокровища, всей душой впитывая в себя краски, которых в её убогом окружении не было вовсе. Ни в одежде людей, ни в убранстве комнат, ни в природе. Может быть, они могли быть только в том городе, с названием, похожим на сок – в Сочи. Но Сочи был «летний праздник». Это как одежда бывает «на праздник» и на «каждый день». Здесь, в городе, «на каждый день» вокруг один серый асфальт, серая, облупленная штукатурка домов, серые от бетонной пыли с бетонного завода трава и листья деревьев, серая одежда и серые лица рабочих, которые и жили в её родном городе и работали на одном из десяти заводов…

И всё равно Аделаида любила этот город! Любила, когда в нём праздники, парад, например, на Первое мая. Еще и недавно другой был – Седьмое ноября. Теперь, когда гландов нету, она почти совсем не простуживается, и на парад можно ходить всегда. И ещё вот каникулы. Наверное, скоро приедут дедуля с бабулей и заберут её к себе.

Она даже не думала, что может остаться вообще без каникул, потому что ухитрилась учудить с отрезами такое…

Глава 7

Чем старше становилась Аделаида, тем жизнь ей казалась всё менее безоблачной и всё менее понятной. В самом Городе, где она жила, оказывается, нормы союзного законодательства практически не учитывались, уголовный кодекс, так сказать, был не в почёте. Скорее всего, большая часть населения о его существовании вовсе не подозревала. Зато были свои законы, обычаи, правила, оставленные, видимо, ещё Тамерланом в качестве бартера за городские руины, оставленные им от Второго Города на этом месте, потому как иначе никак невозможно было объяснить всё то, что происходило в каждом районе, в каждом дворе, в каждом мозгу. Ранее о существовании совсем иной системы координат Аделаида даже не подозревала, потому как была маленькой. Она знала, что «Москва – столица нашей Родины СССР!», декламировала стихи: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!» и свято верила, что это именно так. Но она росла, и стала замечать, что вокруг делается не совсем то, что в «Столице нашей Родины – Москве», например, та «мама» из букваря, которая мыла «раму», произвела на неё неизгладимое впечатление своей короткой узкой юбкой до колен и вызывающей белой кофтой. Было очевидно, что с собой надо что-то делать, чтоб стать равноправным членом именно Городского общества, а не надеяться помыть «раму» вместе с «мамой» в «Столице нашей Родины»!.. Каждый день Аделаида обнаруживала в окружающем её мире что-то новое, что наводило её на разные недоумённые мысли, которых раньше не было. Она, в общем-то, пока не искала ответов. Просто внимание само почему-то начало застревать на вещах, которые раньше воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Самое примечательное в Городе было то, что современные постройки оказались третьими в истории местности. Предыдущие две были сметены с лица земли задолго до того, как в нём родилась Аделаида, в эпоху Тамерлана – вторая, а первая – гораздо раньше.

Так и стоял себе город на двух берегах реки к огромному удовольствию местных рыболовов: вокруг площади Ленина серые многоэтажки с постоянно забитыми до девятого этажа мусоропроводами и пустыми лифтовыми шахтами. И был он не совсем, чтобы город, и не так, чтобы деревня.

Город Аделаида видела. Это яркие витрины, клумбы цветов, красивые люди, цирк, кинотеатр, театр Оперы и Балета, ухоженные парки, заасфальтированные дороги и даже мостовая. Из всего перечисленного у них присутствовали пара кинотеатров и парк.

Зато парк был неповторим. На территории лесополосы, несколько проредив деревья, посыпали красным кирпичом широкие аллеи и вырыли водоём. Он получился настолько большим, что всё лето по его берегам после работы под солнышком жарили себе бока местные трудящиеся; зимой вода в озере замерзала и являла собой прекрасный каток для любителей зимних развлечений; весной и осенью, всего за пятьдесят копеек в час, можно было укататься на лодочке. Они, правда, все до одной протекали, но зато в каждой присутствовали специальная консервная банка для вычерпывания воды. Всё красочное великолепие было обильно сдобрено разными качелями, каруселями, аттракционами, тиром и кафешкой с газированной водой.

Зато в пользу деревни говорили, например, куры, в огромном своём множестве разводимые местным населением. Даже у Аделаиды был небольшой курятник с двумя курочками – Белкой и Стрелкой. Кощейкина семья растила пчёл и свиней. Её мать каждый день носила из столовой напротив кинотеатра вёдрами рыжие помои, которые плескались ей на юбку и дырявые калоши. Через два дома на третьем этаже жила корова. Она, когда хотела есть, очень жалобно мычала на весь район. Коровьим навозом хозяин удобрял во дворе виноград и сливу. Когда было жарко, «удобрения» воняли на весь район.

Ещё у аборигенов была одна, но пламенная страсть – отвращение ко всему, что выходило за рамки их понимания. Например, новые глиняные вазы на газоне у въезда в город. На следующий день от воздвигнутого дизайна не осталось и следа: меньшую часть кто-то успел сволочь домой, зато большая осталась лежать прямо на скудных цветах жалкой кучкой матовых черепков. Металлическому дельфину была уготовлена не менее трагическая судьба: ему тут же свинтили хвост; в парках статуям столько чего посвинчивали до проволочной арматуры, что дирекция предпочла не реставрировать их, а утилизировать вовсе. Так и стояли потом пустые постаменты, и туда для веселья залезали местные шутники и становились в разные позы. Ни один телефон-автомат никогда не работал. Розы у памятника Ленину иногда срезались любителями прекрасного, но чаще всего злостно выворачивались на корню. Витрины бились. В городских автобусах, уютно развалившись на изрезанных в клочья сиденьях, свободно курили и тепло общались друг с другом и с дальними соседями представители люмпен-пролетариев.

Одним из самых занимательных зрелищ в городе было наблюдение за очередью. Сие мероприятие только так называлось – «очередь». На самом деле это были гигантские свалки визжащих, царапающихся и бьющих друг друга по фасадной части головы человеческих тел с зажатыми в руках деньгами. Город становиться в ряд и дышать друг другу в затылок категорически отказывался! Этого он делать не мог и не хотел. Славные сыны и дочери гор хотели сразу здесь, сейчас и побольше!

Всё абсолютно «доставалось» исключительно «из-под полы» или у «спекулянтов», поэтому для малоимущих очередь вообще была просто спасением. Так как малоимущих в городе было большинство, и с очередями им приходилось сталкиваться с завидной периодичностью, то они от постоянных изнурительных тренировок, как и положено в любом виде спорта, в своей отрасли весьма поднаторели. Если ещё принять во внимание труд Чарльза Дарвина «О происхождении видов», в коем он опирается на им же выдвинутую теорию о естественном отборе, то вполне можно понять, как могли появиться генетически талантливые индивиды, умеющие проникнуть вплотную к продавцу при любой плотности и объёме кучи, даже при милицейском оцеплении в несколько рядов. Это становилось своего рода профессией, хобби, увлечением, если хотите. У каждого из таких народных умельцев были даже свои болельщики и фаны, сопровождающие их везде и поддерживающие при форс-мажорных обстоятельствах. Часто самородки не имели понятия, за чем они продираются сквозь тернии, но это большой роли не играло.

Важно было и участие и победа! И вот когда такой разрядник вылезал из очереди по головам, или между чьих то ног, с добычей в виде измочаленной пачки творога в зубах, ему громко аплодировали. Другие, те, кто не уродился, бегали вокруг человеческой свалки и просто выли от избытка чувств.

Аделаида страшно боялась таких городских мероприятий и всегда обходила стороной, боясь, что её затопчут, побьют, или попросту отнимут деньги. В её семье к деньгам относились с большим уважением, и легче было пропасть самой, чем их лишиться. Тогда мать делала ей замечание и ещё недели две-три родители активно напоминали ей об эксцессе при каждом удобном и неудобном случаях. Так же скрупулёзно проверялась и сдача из гастронома. Аделаиде надо было сложить тридцать копеек за хлеб, рубль двадцать шесть за сахар, двадцать восемь копеек за молоко. Всё это вычесть из пяти рублей и взять у продавщицы правильно сдачи. Обычно чёрная мелочь до пяти копеек работниками торговли не возвращалась по причине якобы её отсутствия, но мама делала вид, что об этом не знает и требовала у Аделаиды сдачи до копейки:

Ты должна требовать! – Говорила она. – Посчитать в уме и требовать свои деньги!

Она как могла «требовала», но в гастрономе необъёмные лохматые продавщицы, в лучшем случае, крыли её матом, а в нескольких случаях отбирали покупки, возвращали деньги и выставляли вон.

Всё мужское население города рождалось и умирало в полнейшей уверенности, что их святое предназначение, жениться, сидя на горшке, не вставая, прям как есть; привести молодуху в родительский дом (было особенно замечательно, если в семье было два и более братьев; когда взад и вперёд сновали несколько нечёсаных невесток одновременно, или за полгода народившихся, душ семь-восемь детей, не понятно кто кому принадлежащих); пить пиво с друзьями, а в свободное от производства детей и общения с друзьями время работать на заводе.

Предназначение женщины было несколько разнообразней и ответственней. Выйдя замуж лет в четырнадцать-пятнадцать, родить в минимальные сроки от трёх до пяти детей, и обязательно первым продолжателя рода. Готовить, стирать, убирать и обхаживать всю родню супруга; растить отпрысков, ну и вообще…

В городе существовал неписаный закон: к гинекологам и стоматологам могут обращаться только женщины лёгкого поведения – так называемые «испорченные». Порядочной женщине незачем украшать себя разными глупостями в виде пломб на передних зубах, и вообще – она должна пленять своей естественной красотой. Гнилые зубы – лучшее украшение женщины, ибо это вернейшее доказательство порядочности и скромности. Они говорят об истощении организма в результате многочисленных родов; о том, что женщина более не принадлежит себе, её жизнь, как говорится, принесена на алтарь продолжения мужнего рода, то есть – в детях. Нет, в особых случаях женщина имела право обратиться даже к гинекологу, но только в сопровождении свекрови, или старшей золовки. Таким особым и уважительным случаем могла быть исключительно очередная беременность!

В стоматологических поликлиниках функционировал строго операционный блок, и почему-то особым уважением и авторитетом пользовались клиенты, требующие у врача «вырвать без укола!».

Эти групповые походы с конвоем минимум из пяти человек по различным медучреждениям были сродни учебным маршировкам на плацу. Шествие возглавляет один, громко стонущий и причитающий, иными словами – сам непосредственно страждущий, прижимающий к причинной стороне лица довольно свежий носовой платок. Одна часть массовки на заднем плане с готовностью подхватывает каждый оброненный страждущим вопль, а вторая – хором утешает и подбадривает несчастного…

Все виды женской косметики, кроме хозяйственного мыла, считались немыслимой распущенностью. Ноги брились станком до колен, ибо порядочной женщине брить выше нет никакой необходимости. Кто там должен видеть?!

К слову сказать, у зрелых дам старше семнадцати лет волосы буйной чёрной порослью вились повсюду, совершенно не считаясь дефектом и темой для переживаний: на ногах, руках, животе; нежной рамочкой обвивали лицо, создавая ореол из бакенбард и бороды. Это, конечно же, подчёркивало выразительность прекрасных глаз. Обрамление было не такой, естественно, густоты, как у представителей сильного пола, а несколько воздушнее и нежнее.

Гардероб, несмотря на конец века, пребывал незамысловатым. Две-три одинаковые чёрные юбки до земли, тёмные кофты, а вместо пальто или куртки представительницы прекрасного пола вполне обходились байковыми или вельветовыми халатами.

Однако в столь выдающемся обличии была, как говорится, и своя изюминка! И изюминкой этой являлись трусы. Только не надо думать, что вы поняли, о чём я. «Трусами» называлась совсем не общепринятая часть нижнего белья, носимая на голое тело, располагающаяся от талии до верхней трети бедра, подчёркивающая сексуальность и скрывающая недостатки фигуры, выполненная из тонкого трикотажа. Трусами считалось огромное, неуклюжее сооружение, начинающееся, как и положено, на талии, но заканчивающееся на верхней трети голени, или в лучшем случае – на середине колена кулиской с продетой в неё резинкой. Такая конструкция было двояковыгодна: во-первых – трусы не задирались при ходьбе, во-вторых – туда можно было вставить верхнюю часть чулок и сэкономить на подтяжках. Толщина ткани зашкаливала за сантиметр, не считая начёса. И этот атрибут женской привлекательности имел весьма выдающиеся окраски – розовую, цвет морской волны, просто голубую, сиреневую и так далее.

Аделаиде тоже купили такие «трусы». Более чудовищного зрелища, чем она в них, Аделаида не видела в жизни! Но родители настаивали, и выглядело это так:

– Ты полная! Колготок на твой размер не выпускают. Ты должна приучиться носить чулки!

– Но чулки всё время сползают!

– Поэтому тебе и говорят, чтоб ты привыкала!

Особенно ужасно об этом говорил папа. Когда с его уст слетало «привикала», она готова была провалиться сквозь землю! На её несмелые возражения в виде:

Может, надо худеть, чтоб колготки лезли, а не привыкать?

Её резонно ставили на место:

Укоротись! Когда спросят – тогда скажешь! Когда похудеешь – тогда купишь колготки, а пока носи трусы с чулками! В колготках как голые, а так тебе же лучше – не простудишь придатки!

Через двор Аделаиды каждый день на работу проходила какая-то женщина. Она всегда была аккуратно причёсана, и платье её не подметало землю, как у основного контингента. Оно просто прикрывало колени. Женщина страшно будоражила ряды придворных домохозяек и будило нездоровое любопытство у любителей пива. Каждый раз её появление во дворе вызывало страшный ажиотаж с перешёптываниями и перемигиваниями.

Однажды кто-то во дворе, начищая кастрюли смесью песка с куриным помётом, презрительно сообщил:

– Моя свекровь её знает! Она живёт около моста, и её соседи говорят, что она на лицо мажет крем!

– Что значит «мажет крем»?! – великосветское общество просто опешило от такого невиданного и открытого хамства!

– Так, крем! Не верите – сами присмотритесь!

После обнародования этой страшной тайны весь двор с ещё большим нетерпением ожидал дефиле незнакомки, а дети, во главе с Кощейкой, забегали вперёд и как бы невзначай шли ей навстречу, пристально вглядываясь в лицо, в надежде заметить на нём следы преступного «крема».

– Она не замужем! – Констатировала всё та же новоиспёченная соседка с кастрюлями и куриным помётом.

– Естественно! – Безоговорочно соглашались с ней соседки с фасолью и полуголой курицей, – кто ж на такой женится! Она же распущенная!

– И они были абсолютно правы! Замужество в этом городе было целой наукой.

Обучение тонкостям мастерства начиналось с самого детства, со дня рождения, можно сказать. Вроде как в Индии обучали Кама-Сутре.

Вот, например: девочку из хорошей и порядочной семьи, если у неё мокрые пелёнки больше не в состоянии впитать ни капли влаги, никогда не переоденут на людях. И никакой рёв не поможет – девочка будет ждать, пока попадёт в закрытое помещение и её перепеленают мать с бабушкой со стороны отца. Потому что можно увидеть всякое, родинку на непонятном месте, например, и потом испортить девочке жизнь сплетнями, например, или шантажом!

Аделаида помнила, как во дворе за столом соседки рассказывали один удивительно поучительный и ужасный случай. Одну девочку мать с детства водила в баню. А у неё на спине была большая родинка. И вот однажды, когда девочка выросла, одна женщина стала сватать её за своего сына, а родители девочки отказали. Тогда в отместку злая мать рассказала своему злому сыну, так, мол, и так, у неё, мол, родинка на спине. И злой сын, раз ему было отказано в руке и сердце, стал всем рассказывать, что та девочка испорченная. А если она не испорченная – откуда он знает, что у неё родинка на спине?! Правда, потом ещё несколько раз девочку эту хотели посватать, но им говорили, что она испорченная. Женщины, когда проверяли её спину, ну, мать там жениха, или тётя, видели, что у неё правда родинка! И так на ней никто больше и не женился!

Аделаида одуревала от таких рассказов. Ей было безумно жалко «девочку», однако она не понимала: зачем та показывает спину всем желающим? Это ж не прививка от столбняка под лопатку, и не городской музей, в конце концов! Она всей душой желала ей встретить настоящего принца, но сама очень затруднялась делать выводы из этой «весьма поучительной» истории: то ли не ходить в баню и не мыться вовсе? То ли мыться, но при этом ходить по бане в пальто?..

К половозрелому возрасту дамы, эдак годам к тринадцати, родители потенциального жениха должны были быть уверены, что ни в садике, ни в школе она с мальчиками за одной партой не сидела; ни один представитель мужского пола при чихании в неё не попадал; из одного с ними стакана она никогда не пила; булочку в школьном буфете откусывать не давала. А так как глаза родственников жениха были постоянно и везде, подсунуть копию за ценнейший оригинал практически никому не представлялось возможным…

Существовали, правда, и сезонные распродажи. Это когда всё-таки невесту уличали в откусывании булочки в школьном буфете на глазах бдительной общественности. За такие провинности могли с натугой взять или за вдовца, или за трижды разведённого с пятью детьми.

У незапятнанных всё шло по другому, накатанному как в «Колобке» сценарию.

К годам шестнадцати отец отрока начинал перебирать невест. Он ходил по своим друзьям, или его родственники водили по своим, говорил длинные беседы за накрытыми столами, присматривался к их дочерям, племянницам. Когда выбор на какую-нибудь из счастливиц наконец выпадал, промеж родителей обеих заинтересованных сторон начинался более тесный междусобойчик. Они встречались, навещали друг друга дома, вели дипломатические переговоры. В определённый момент спелости дипмиссии, отец отрока решительно открывал карты. Выглядело это примерно так:

Сын мой! – отобедавши, торжественно начинал папаша. Загасив самокрутку в тарелке от лобио, он, торжественно икнув, произносил:

– Ты уже вырос!

Прыщавый отпрыск обширного рода с еле пробившимися на верхней губе усами, не смея поднять глаза на отца, шумно всасывал носом воздух и согласно кивал.

– У моего друга (Вано, Михо, Серго и т. д.) есть дочка. Хорошая девочка. Пойди, посмотри. Может, тебе понравится. Тогда возьмём!

Отрок продолжал смотреть в пол, но во всей его фигуре угадывалось удовольствие и радость от того, что папаша, оказывается, звал на кухню не за космы таскать за найденные у него в кармане сигареты, а жениться предлагает!

– Жениться – это хорошо! Зимой тепло и всегда под боком.

Однако бывали случаи, когда по случаю смерти отец у девушки отсутствовал. Тогда «смотреть» девушку и договариваться было сложнее. Она должна была где-то появиться, чтоб её увидели и оценили по достоинству. А где приличная девушка в сопровождении матери может свободно появиться, не боясь испортить репутацию? Конечно же, на панихиде или похоронах. А ещё лучше – и там и там.

В городе постоянно кто-то умирал. Умирали, конечно, и в деревне. Только туда было несколько сложнее добраться.

Если член семьи покойника работал на предприятии, то для всех желающих отдать последние почести покойнику заказывался автобус. Желали, обычно, многие. Кому не захочется из душного города, наполненного бетонной пылью, замешанной на выбросах Азотно-тукового комбината, оказаться в мало-мальски приличной деревне, с буйной порослью крапивы вдоль забора и белыми гусями, принимающими грязевые ванны, в самом центре двора? И всего-то цена путешествия пять рублей «в помощь пострадавшим».

Автобусы отходили прямо от дверей заведения, где трудился на благо Родины родственник покойного. Степень схожести ДНК никакой роли не играла. Это вполне могло не быть кровным родством; могла быть какая-нибудь двоюродная бабушка соседки сестры крёстного дедушки тёти племянницы учительницы папиного двоюродного брата единоутробной знакомой. И не важно, что бабушка – долгожитель, что заклинило за сто пять лет. Соболезнующие очень искренне, так сказать, с большим чувством провожали в последний путь страдалицу и непомерно кручинились о её внезапной кончине и в результате этого – «совершенно безвременном уходе». В глубине души все понимали бренность бытия и желали себе прожить столько же, и позже быть похороненными, как эта усопшая бабушка, в тиши зелени кипарисов аккуратного деревенского кладбища, оплаканным детьми, внуками, правнуками, пра-пра-правнуками и сослуживцами работающего на предприятии родственника. Но, на людях вести себя надо было прилично: облачившись в чёрное, громко рыдать, утираясь платочком. Для столь торжественных случаев они приобретались заранее у спекулянтов, привозивших их из «самого Китая», по пять рублей за штуку. При появлении во дворе новой партии соболезнующих этикет требовал резкого увеличения мощности звука, затем надо было подойти к вошедшим, взять под белы рученьки. Потом, уже совершенно обезумевших, подвести поближе к гробу и облокотить там, поближе к покойнику, чтоб дать вволю наплакаться. Наплакавшихся провожали к выходу во двор, вновь соблюдая все ритуальные действия, но в обратном порядке. Там «дежурные» рассаживали их по стульям, где отрыдавшие могли, наконец, успокоиться и, вдоволь наговорившись друг с другом, прикорнуть под сенью деревьев.

Прощание в деревнях обычно продолжалось неделю-две. В зависимости от дальности проживания приглашённых и вообще количества разосланных телеграмм и на основании полученных на них ответов:

Без нас нехоронит восклиц знак немедленно выезжаем восклиц знак.

В городе всё происходило немного проще, хоть в целом по тому же сценарию. Был, конечно, свой городской колорит, что делало прощание похожим на краткое школьное изложение знаменитого произведения какого-либо классика. В обычных малогабаритках больше десятка человек никак не умещалось, даже если они втягивали животы и жались к стенкам. Поэтому товарищами в чёрном оккупировался целый квартал с прилегающими к нему близлежащими. Иногда из-за пристроек, или узости салона квартиры, вынести почившего ногами вперёд было совершенно невозможно, тогда стучали соседям напротив, прося развернуться. Нескольких покойников высунули с первых этажей прямо в окна.

Общим и в городе и в деревне было уважительное, прямо таки трепетное отношение к покойнику, всеобщие по нему скорбь и любовь. Гражданские панихиды и похороны являлись культовым местом общения и встреч. И ни в какое сравнение не шли ни с парадом на 1-е мая, ни с Новым годом, ни с кинотеатром. А посему девушки, желающие заслужить себе место под солнцем и застолбить его за собой, были просто обязаны минимум раза два в неделю появляться в местах массового скопления народа под руку с мамой, тётей, старшей, но обязательно замужней, сестрой. И не было лучшей путёвки в жизнь для молодой леди, чем её смирение, доброта и отказ от всего земного. А посему – хронически нескончаемые панихиды и похороны в городе были местом показа и ярмаркой невест.

Ещё много интересного можно сказать о нравах и обычаях, царствовавших в Городе, где родилась и старалась расти Аделаида, где на площади 180 квадратных километров расположилось десять заводов-гигантов с массой работающих на них пролетариев и ждущих их с работы жёнами, ещё три зоны с уголовниками, всегда голодными и без жён; общежития с «вольнохожденцами» – осуждёнными условно и мрачный, серый детдом с потенциальными претендентами пополнить в будущем ряды, в лучшем случае, «вольнохожденцев»…

Город и сам был похож на огромную зону, с унылыми серыми домами и обшарпанной штукатуркой, где царили волчьи законы и правил произвол.

Глава 8

Это ещё было в старой школе, когда у Аделаиды ещё не было каникул.

Мама всегда проверяла уроки, поэтому их приходилось делать очень честно и прямо после школы. Иногда рисование и пение ей разрешали оставить на утро. Аделаида любила делать уроки. Во-первых, потому, что в это время её никто не трогал. Можно было хоть целый вечер просидеть за письменным столом, выводя сиреневыми чернилами:

Мама мыла раму.

Можно было подолгу рассматривать картинку со стройной «мамой», моющей «раму» в короткой до колен юбке, белой кофте и косынке, повязанной на затылке.

Аделаиду смущало в букваре всё: и «мамина» юбка до колен – у них в городе, кроме «испорченной» женщины, мажущей «крем» себе на лицо, в такой бы точно никто на стал поднимать ноги и залезать на стул, чтоб мыть раму; и белая кофта на даме из букваря – в такой по Городу не прошлась бы даже «испорченная» женщина. Белые рубашки и красные пионерские галстуки у них в городе носили только школьники. Взрослые белое не носили, а тем более – не мыли в нём окна. Её мама, например, не разрешала ей даже кушать в школьной форме, и говорила, что такая свинья, как она, обязательно обляпается.

Поэтому эта, казалось бы, самая простая картинка возбуждала в Аделаиде странные вопросы о какой-то другой, совершенно незнакомой ей жизни, где мамы такие красивые и рамы такие чистые.

Именно подобные, ненужные и неприличные размышления нередко становились причиной её многочисленных проблем. Родители считали, например, что она «невнимательная», «рассеянная». Казалось, они видят каждое её движение, слышат каждый вдох. Мама с папой не считали это чем-то предосудительным, напротив, они даже гордились собой, и папа часто любил повторять:

Ми про тэбя всоо-о знаем Даже эсли что-та скроэш – всо равно-о-о узнаэм! Рано-позно – всё равно всё-всё узнаем! Тагда – берегис! (Мы про тебя всё знаем! Даже если что-то скроешь – всё равно всё-всё узнаем! Рано или поздно всё равно узнаем! Тогда – берегись!)

Они же считали, что одноклассники во время урока её обязательно будут отвлекать, что непременно должно снизить успеваемость, поэтому попросили учительницу посадить Аделаиду одну за первую парту, прямо перед доской. Её посадили.

Иногда, если Аделаида замирала с пёрышком в руке, обмакивая его в чернильницу, резкий голос за спиной моментально выводил её из ступора:

– Ты что? Спишь, что ли? Уже давно должна была закончить! Может, ты о чём-то думаешь?! Или смотришь в окно?

Василий, – как-то раз решила мама, – я поняла – она сидит и вместо уроков пялится на улицу. Передвинь письменный стол вплотную к этой стене. А то она смотрит в книгу, видит фигу!

Так дома перед носом Аделаиды на расстоянии вытянутой руки появилась однотонная, серо-голубая стена.

Сёмка давно уже спал, когда Аделаида подходила к маме с тетрадкой на проверку:

– Мама, я закончила!

– Давай проверю! Ты сама проверила? Ошибок нет? Точно нет? А если есть? – Мамин голос набирал обороты. Она просто вживалась в роль. Было несколько сложновато отрываться от удовольствия, сопряжённого с чтением журнала для прогрессивных учителей «Семья и школа» и перейти к такой прозе, как проверка уроков, но мама с этим довольно успешно справлялась. Она медленно, но всё-таки вживалась. В голосе появлялся металл, движения становились резкими и уверенными. Как-то раз Аделаида спросила:

– Мам, а почему ты со мной так разговариваешь?

– Я с тобой разговариваю как учитель с плохим учеником! – Отрезала мама и со лба у неё свалилась огуречная шкурка. Мама из всей косметики не презирала только огуречные шкурки. Она их клеила на лоб и ходила по квартире. Они как-то не падали. Присыхали, наверное…

Мама не зря столько спрашивала об успехах, потому, что Аделаида иногда сама находила у себя ошибки. Тогда мама сердилась, но средне. А вот если Аделаида ошибалась и не видела своих ошибок – наставал судный час!

– Что это? Ну-ка, ищи ошибку сама! – голос мамы звучал относительно ровно и спокойно, даже с каким-то скрытым удовольствием.

Но Аделаида знала – это очень обманчивые ноты, на самом деле в маме сейчас бурлит вулкан, просто она ей дарит шанс! Последний шанс!.. Не воспользуешься – пеняй на себя! – Как говорила мама. Аделаида цепенела и начинала мучительно думать: если она всё-таки ошибку не найдёт – получит ли по первой программе, или маме будет лень вставать с дивана?

Василий! – Вдруг взвивалась мама. – Ты только посмотри на неё! Я с ней разговариваю, а эта дура даже не слышит! О чём ты думаешь, сволочь?! Я с ней про уроки, она – чёрт знает про что! Ладно, смотри, тупица, не «снигири» а «снегири»! «Е» безударная гласная! Проверочное слово «снег»!

«А чего его проверять? – Думала про себя Аделаида. – Я просто неправильно переписала из книжки, – а снегири эти, скорее всего, красивые птички. Грудочка красненькая… Вот бы хоть раз увидеть!»

– Дай мне бритву, дебилка!

Аделаида с радостью несётся на кухню за отцовским лезвием. Это значит, пронесло. Мама просто поругала, но бить не будет. Просто подотрёт сейчас букву «и» и впишет широкую «е». Теперь, делая математику, надо быть особенно внимательной – две ошибки за один вечер ей не простят точно!

Аделаида привыкла, что уроки идут по накатанному сценарию: она пишет; допускает ошибки, или не допускает. Если нет – всё хорошо, если да – тут уже два финала: либо мама просто будет кричать и топать ногами, потом лезвием подскоблит ошибку, либо её основательно отшлёпает, а папа будет бегать вокруг них кругами и, чтоб Аделаида не понимала, причитать на турецком:

– Башина вур! Башина вур!

Аделаида знала, что это означает:

– По голове не бей!

Но мама по голове и так никогда не бьёт! Оттаскать за волосы может, но бьёт только по спине и попе.

«И зачем папа так бегает, ведь она ни разу по голове меня не ударила! И его она, скорее всего, вообще не слышит. Так что если захочет по голове, всё равно стукнет…»

Однажды мама, то ли прочтя очередной номер журнала для учителей, то ли просто решив проявить воистину христианское смирение и такт в воспитании дочери, решила изменить сценарий.

Аделаиде задали переписать текст из «Букваря» «Марина и Мурка». Там было про девочку Марину, которая налила в миску для Мурки молоко. Как Аделаида завидовала сейчас этой самой Марине! Вот ей бы ни за что не разрешили взять котёнка! Да какого котёнка?! Однажды, когда они с дедой пошли в зоопарк, он потом ей в зоомагазине напротив купил двух великолепных, похожих на лимоны канареечек. Они были такие забавные. Бабуля сказала, что это – «самочка и самец». И эти названия тоже Аделаиде очень понравились. Она, правда, подумала, что это сорт канареек и «самочка» было очень похоже на «саночки». От этого канарейки ей нравились ещё больше. Потом, когда деда привёз её на машине домой в Город, клетку повесили в комнате. А через три дня «саночки» исчезли. На удивлённые взгляды Аделаиды мама не реагировала. Тогда Аделаида, скрепя сердце, решила спросить напрямую:

– А где мои канарейки, мама?

– Эти птицы, что ли? Оф! Не могу я за всеми смотреть! За вами смотри, за птицами смотри! Я же не железная, не правда? – Мама пытливо посмотрела на Аделаиду, чтоб окончательно выяснить, что думает о ней дочь: «железная» она, или не «железная»?! – И потом, Сёмочка маленький постоянно подбирает с пола эти самые семена и кладёт себе в рот. Я их выпустила на свободу! Пусть летают, правда? Может, гнездо себе сделают! А клетку папа выбросил.

А тут у Марины в «Букваре» целая кошка!

Аделаида очень старалась, выполняя задание.

– Готово? – Мама оторвалась от журнала.

– Да, – нетвёрдо ответила Аделаида.

– Ошибки есть?

– Кажется, нет.

– Так по-твоему, или правда нет? – Мама всё ещё давала очередной последний шанс.

– Нет! – Аделаида решила быть твёрдой.

– Ну, давай, посмотрим, что у тебя тут! – Мама с сомнением взяла тетрадь в руки. – А это что ещё за «Морина»? Вот, вот здесь, в названии! В названии, я говорю! Слепая, не видишь?! От слова «мор», что ли? Ты знаешь, что такое «мор»?!

Аделаида не знала.

«Мор», – грозно продолжала мама, – это имя существительное, когда люди мрут от голода или эпидемий! Поняла?!

Она не поняла, что такое «эпидемий», но что где-то люди мрут – поняла.

Она часто видела мёртвых птиц, попавших под машину собак и кошек. Недавно во дворе сказали, что «умерла Пело-бабо». Потом собралось много людей в чёрном, по вечерам играла грустная музыка, а потом её в гробу, похожем на лодку из парка, только красивее, взяли на руки и куда-то все вместе пошли. Аделаиде объяснили, что «мёртвый» – когда не дышит. Только она всё равно не могла понять, как Пело-бабо, которая ещё вчера кормила кур, не дышит. Ей казалось, что Пело-бабо просто притворяется и решила прилечь, чтоб отдохнуть, а её положили в лодкообразный гроб и куда-то унесли. Аделаида два дня ждала, что Пело-бабо снова появится во дворе, но через два дня просто про неё забыла. Мрачные люди в чёрном произвели на неё неизгладимое впечатление. Поэтому, когда мама сказала, что «мор» – это когда умирает сразу много людей, ей стало очень страшно!

В отличие от предыдущих разов мама не стала требовать бритву. Она посмотрела не на Аделаиду, а куда-то вбок и кротко произнесла:

Переписывай заново! От дурной головы ногам-рукам покою нет!

Аделаида принялась переписывать, думая, почему мама слова «ногам-рукам» произносит как одно слово. Ведь надо сказать «ногам и рукам»!.. Аделаида снова выводила словечко за словечком: жирная линия – сильный нажим, волосяная – слабый…

– Готово! – Она подошла к дивану.

– Покажи!

Мама пробежала глазами по тексту:

– «Мука», надо полагать, «Мурка»? Ну, что ж! Иди, переписывай заново!

Потом «Марина» оказалась с маленькой буквы. Потом вышло не «кис-кис» а «ки-кись» и ещё много-много чего выходило. Мама не била, не подтирала бритвой ошибки и даже не кричала. Она просто, возвращая тетрадь, продолжала смотреть мимо и тихо говорила:

– Перепиши!

Она, наверное, в «Семье и школе» вычитала, что надо детям прививать усидчивость и не раздражаться по мелочам. Аделаида, совершенно потеряв количество разов, всё переписывала и переписывала, пока не кончилась тетрадь.

У Аделаиды слипались глаза. Марина вместе с Муркой раздваивались и плыли в белом тумане прямо за гробом Пело-бабо. Но мама была неумолима:

Переписывай, – повторяла она. – Мне просто жалко твои руки, потому, что голова у тебя дурная. А от дурной головы ногам-рукам покою нет!

На третьем листе новой тетради мама, обнаружив «прешла», всё-таки не выдержала:

– Я тебя сейчас изобью, как скотину! Поняла?!

Аделаида поняла. Она только не поняла: почему надо скотину бить? Она, к примеру, очень любила двух своих кур – и Белку и Стрелку. Она бы никому не дала их обидеть. Кощейкины свиньи, правда, не очень ей нравились, они были такими огромными и вечно грязными и от них во дворе завелись гигантские, как воробьи, мухи. Но она бы и этих свиней бить не стала.

Она снова переписала текст. Как оказалось – в последний раз. Правда, после строк «Иди ко мне, Мурка, я дам тебе малака» она таки получила своё! Самым примечательным и запоминающимся был факт, что получила она не только за последнее «малако», но и за все предыдущие разы одномоментно. После чего мама взяла бритву и зачистила оба «а». Однако мама слишком долго сдерживалась, поэтому все обуревавшие её чувства вложила в единое – ненависть к тетрадному листу. От чего вместо букв «о» образовались две сквозные дырки, через которые светилась предыдущая страница.

Сволочь! Посмотри, что ты наделала! Я терплю, терплю, говорю ей ласково: Аделаидочка, доченька, перепиши! А это дрянь – чем дальше, тем больше ошибок! Я ей слово, она мне десять! Я ей слово, она мне десять! И чем дальше – тем больше! Нет, я вижу – ты по-хорошему не понимаешь! Вот сейчас я тебя палкой поглажу, сволочь такая! Я тебя научу не думать о чём попало, а переписывать внимательно! Ротозейка! Я тебя буду держать в ежовых рукавицах!

Мама распалялась всё больше. Аделаида молча смотрела в пол.

Василий! – Голос мамы перешёл на визг. – Ты посмотри на это дерьмо! Стоит и молчит как истукан, как будто я не с ней разговариваю. А! – Маму вдруг осенила догадка. – Она специально это делает, чтоб меня разнервировать! Специально делаешь, сволочь?! – И мама схватила Аделаиду за волосы.

Аделаида, не в силах больше сдерживаться, от страха, но больше от обиды и безысходности заревела в голос.

Папа начал нарезать привычные круги вокруг мамы:

– Башина вур! Башина вур! – советовал он ей.

Вдруг он обратился к ревевшей, как белуга, Аделаиде:

– Бэсовестни! Нэ кричи! Ребйонка разбудиш! Ребйнок тока заснул эле-эле. Ребйнок праснёца! Посмотри, как ты маму разнэрвировала!.. Сэчас из-за тебя ей будэт сэрцэм плохо! Извинис, сэчас же! Извинис, каму гавору! Скажи, что болшэ так не будеш! Тэбэ уже шест лэт, у тебиа растот млачий братык, катори ти далжна кантралироват, а ти пасмотри, чэи занимаэся!! Извинис перед мамай, а то я сечас нэ знаю что будэт! Скажи – извини, мамачка! Извини, мамачка! (Бессовестная! Не кричи! Ребёнка разбудишь! Ребёнок только заснул еле-еле. Ребёнок проснётся! Посмотри, как ты маму разнервировала! Сейчас ей из-за тебя сердцем будет плохо! Извинись сейчас же! Извинись, кому говорю! Скажи, что больше так не будешь! Тебе уже шесть лет, у тебя растёт младший братик, которого ты должна контролировать, а ты посмотри чем занимаешься! Извинись перед мамой, а то я сейчас не знаю, что будет! Скажи: извини, мамочка! Извини, мамочка! Поцелуй маму!)

Папа подталкивает Аделаиду в спину в сторону мамы. Аделаида, стараясь плакать не так громко, чтоб не разбудить Сёму, стараясь дотянуться до маминой щеки, лезет целоваться.

– Мамочка! Извини меня, пожалуйста! Я больше так не буду! Я буду внимательной!

Мама становится на цыпочки и отворачивает лицо.

– Аделаида! Чтоб ты сдохла, Аделаида! Не нужны мне твои поцелуи! Посмотри, дерьмо собачье, что ты со мной делаешь! Чёрт с тобой – иди мой рожу, пока ребёнок правда не проснулся, и убирайся спать. Видеть тебя больше не могу!.. Чтоб ты сдохла уже скорее, а-а-а!

Прошло несколько дней, прежде чем Аделаида поняла, что маме новый сценарий очень понравился. Особенно финал с мольбами о прощении. Кроме того, мама стала совсем без напряжения входить в роль великомученицы, которая безропотно несёт «свой крест» (она так и говорила: «Несу свой крест!..») и перед которой периодически Аделаида должна извиняться за весь мир. Для внедрения в жизнь наказания за разного рода тяжёлые проступки отныне был выбран оптимальный сценарий.

Великомученица мама, конечно, в заглавной роли; папа нечто среднее между распорядителем бала и конферансье. Мама начинала первой, медленно и выразительно, как бы производя психическую атаку. Потом от своих же монологов она распалялась всё больше и больше, говорила всё громче и громче, потом плавно переходила на крик. Именно с первым криком мама обычно и приступала к физическим воздействиям. Причём, Аделаида не пыталась ни уворачиваться, ни убегать. Она просто громко ревела, каждый раз как бы забывая, что чем раньше начнёшь просить прощения, тем быстрее всё это закончится. После третьего или четвёртого выпада маминой правой, на арену выходил папа. Он начинал бегать вокруг неё и тошнотворное «башина вур!» (По голове не бей!) перетекало в «извинис сечаже!!!» (извинись сейчас же!). Папа как бы подавал Аделаиде команду, мол, получила заслуженное, а теперь, если хочешь изменить ситуацию, – давай, приступай к отведённой тебе роли и начинай просить прощения! Четвёртое действующее лицо – Семён, чаще всего молча наблюдал за перипетиями с таким же живым интересом, как смотрел мультик про Карлссона. Он садился на диван, или в кресло, жуя какую-нибудь конфету. В глазах его горело неподдельное любопытство и азарт. Казалось – его очень забавляют эти сцены и он каждый раз разочаровано вздыхал, когда Аделаиду, наконец, отправляли умываться…

Мама не только одобрила сценарий, она приняла его на вооружение, стала разрабатывать, усовершенствовать, оттачивая детали, не оставляя без внимания ничего…

За мамой закрепились любимые выражения и сформировались целые монологи, которые она с чувством любила повторять каждый раз при воспитательных мероприятиях, меняя только слова, в которых указывалась причина её горя. Одним словом – роль понравилась и надолго прижилась. И это был триумф! Методом проб и ошибок, с таким трудом нащупанная роль стала звёздной, из которой мама со временем перестала выходить вовсе.

Однажды, когда Аделаида совершила очередной страшный проступок, маме удалось ещё больше усовершенствовать сценарий, и случайно найдя одного постороннего зрителя, показать всю мощь своего актёрского мастерства.

***

С утра шёл дождь. Капли падали в лужи, поднимая фонтанчики воды, которые были похожи на маленькие короны. Аделаида смотрела в окно, и ей казалось, что это бегут по асфальту много-много маленьких королей. Они хотят спастись, убежать и спрятаться, но сильные, грязные потоки воды их настигают, захлёстывают, и они, беспомощные и беззащитные, тонут в чёрном асфальте. На их смену приходят новые и новые, тоже борются со стихией, но как и предыдущие бесславно погибают…

Аделаида вспомнила, что когда ходила в детский сад, то очень любила такую погоду. Однако в дождь сидеть дома одной, оказывается, было не очень приятно.

Уроки Аделаида приготовила ещё вчера. Она вышла на кухню и выглянула в другое окно, во двор. Во дворе не было ни одной живой души, даже Кощейкин щенок, которого она где-то раздобыла и теперь воспитывала, не лежал перед своим блюдцем с молоком, а залез в приготовленный ему картонный домик, на котором красовалась надпись «Не кантовать! С горки не спускать!». Интересно, что такое «кантовать»? Ну, если «с горки не спускать» – это понятно, то «не кантовать», пожалуй, в гору не тащить. А почему не тащить?

Ветки акаций согнулись под тяжестью разбухших от избытка выпитой воды листьев. А дождь всё шёл и шёл.

Аделаида вернулась в комнату. Немного порисовала, снова вышла на кухню. Открыла холодильник, села около него на корточках и снова закрыла. Это заняло совсем немного времени. Она посмотрела на круглые стенные часы с золотыми цифрами на коричневом, под дерево циферблате. Большая и маленькая стрелки обе, казалось, застыли на цифре двенадцать. До школы оставалось ещё два часа.

Целых два часа! А что с ними делать? Вдруг ей показалось, что в соседней комнате кто-то ходит. Она понимала, что это ей только кажется, так бывает, и что там никого нет и быть не может, двери-то она никому она не открывала! Что, кто-то через закрытую дверь залез?! Аделаида знала – половицы скрипят вовсе не у них, а у Лидии Ивановны, которая живёт этажом выше, и у неё в кармане халата лежит такая маленькая железная штучка – шагомер называется, и тётя Лидиванна, как называла её Кощейка, просто ходит целый день чтобы похудеть, и шагомер в её кармане считает шаги. Лидиванна недавно переехала откуда-то из России. Ей не подошёл климат, и она заболела. Чтоб вылечиться, врач ей прописал похудеть, а чтоб похудеть – очень много ходить. Ходить ей было некуда, потому, что просто так прогулочным шагом по городу никто не ходит. Можно пойти только по делу и быстро вернуться. Поэтому она гуляет по своей квартире на втором этаже. Но, несмотря на ежедневные прогулки, Лидиванна не худеет, и шаги становятся всё тяжелее и медленнее.

В спальне кто-то тяжело дышит и двигает кровать. Зачем он её двигает?! Сколько не уговаривает себя Аделаида, что это не её кровать, становится всё страшнее и страшнее.

Ей кажется – вот сейчас этот «кто-то» покончит со спальней и тихими, бесшумными шагами, почти не касаясь пола, войдёт к ней в комнату. Он протянет к ней свои костлявые руки и потом положит их ей на плечи именно так, как ей сто раз чудилось…

Когда этот «кто-то» приходил в хорошую погоду, Аделаида, как и раньше, вешает на шею ключ на капроновой верёвочке и выскакивает во двор. Сегодня это исключено! Вон как маленькие короли тонут пачками, куда уж ей! И даже под то дерево не сядешь, потому, что уже перед лавочкой такая лужа! И там вообще асфальта нет. Там вообще уже не пройдёшь. Но ведь страшно! Реально страшно одной сидеть в квартире, наполненной разными звуками!

Сперва она залезла под стол. Однако стол стоит в самом центре комнаты, и к нему свободно можно подойти со всех сторон! Тогда она села на диван и крепко прижалась к спинке. И опять оставалось расстояние между спиной и стенкой в спальню. Там вполне мог кто-то поместиться! Аделаида металась по комнате, не зная, что делать. Если все вот эти, которые наполнили комнату, не исчезают и не прогоняются, то должно же в квартире быть хотя бы безопасное место!

Шкаф! Как здорово! Шкаф! Как она могла про него забыть! Замечательный, такой большой, с двумя створками. Мама зовёт его «гардероб». Да, пусть он будет «гардероб»! Когда частенько они с Сёмкой играют в прятки, Аделаида прячется от него в гардероб, а потом выпрыгивает на брата, и тот страшно пугается. Он орёт, закрывает лицо руками, но потом им опять становится весело. Правда, мама не разрешает делать такие вещи, говорит, что весь шкаф упадёт, и прямо на Аделаиду. Но сейчас-то никого дома нет, значит – и ругать её некому! Как только кончится дождь и уйдёт «это» из соседней комнаты, она тут же и вылезет!

Ах! Как уютно и тепло было в шкафу! Темновато, правда, немного, но если дверь не закрывать полностью, а оставить ма-а-аленькую щёлочку, то тут вполне можно просидеть и до прихода мамы и папы. И ещё очень замечательно пахнет нафталином от зимних вещей и мамиными духами. Кажется, мама кому-то рассказывала, что это «Быть может…», польские духи.

Аделаида любила эти запахи: так пах её дом, где нет дождя и мокрых веток акаций. Она примостилась на какой-то узел, немного поелозила, успокоилась и начала мечтать.

Ей вспомнилось, как у неё, пока она не пошла в школу, была «масса времени», по выражению мамы. Слово «масса» напоминало ей кусок масла. Она догадывалась, что имелось ввиду «много времени». Да, действительно было! А как они с Кощейкой в эту массу лазили к ней в огород смотреть пчёл, и одна залезла Аделаиде в волосы и очень больно ужалила! Как вместе кормили хлебом очередного Кощейкиного ничьего щенка. Щенок ни за что не хотел есть хлеб, и они вдвоём запихивали ему в розовую пасть жёванные мякиши. Как шили куклам наряды, забившись в угол у Кощейки дома между кухонной стенкой и столом. Аделаиде захотелось, чтоб всё это вернулось снова, чтоб вернулось время, когда не было ни «Морины и Муки», ни Ленки Кусовой, которая так и не дала никому сесть к ней за парту; ни такого дождя. «Разве может время бежать так быстро?! – думала Аделаида. – Всего только несколько месяцев я школьница, а кажется, что это уже целые сто лет!». Неужели теперь всю жизнь так будет?!

Тут ей пришла в голову замечательная мысль! Она так понравилась Аделаиде, что она громко завозилась на дне шкафа и даже заулыбалась в темноте. Аделаида просто страшно удивилась: как такая простая в исполнении идея не пришла ей в голову раньше! И всего-то ничего не стоит, зато радости будет ого-го сколько! И время до школы быстрей пролетит, и этот, кто сопит в соседней комнате, пойдёт дальше своей дорогой.

Аделаида с Кощейкой, изредка встречаясь по выходным, продолжали играть в «домика» и «ателье». Но их драгоценные старые ситцевые наволочки и разноцветные лоскутки, которые Аделаиде давали портнихи, сильно поредели. Остались только маленькие и совсем невзрачные кусочки. Идей и недоработанных моделей была куча, а возможностей совсем мало.

«Ведь не будет большой беды, – решила про себя Аделаида, – если я от каждого маминого отреза возьму себе небольшой кусочек куклам на платье? А Кощейка, наверное, в обморок упадёт, когда увидит, какие эти кусочки яркие. У нас же не только в нашей общей коробочке, но и в магазине не продают такие прекрасные вещи!.. Это же дедуля маме дарил из того универмага, где работает. Вообще-то, даже не маме, а мне он дарил! Мама носит всё серое, а это для детей. Значит – для меня. И если я возьму кусочек – ничего не произойдёт!»

Она быстро вылезла из своего укрытия и вприпрыжку понеслась к кухне, где в большом ящике стола лежали ножницы.

Аделаида любовно раскладывала на диване жёлтую, оранжевую, зелёную, небесно-голубую красоту. Она сперва долго любовалась ею, бесконечно щупала, подходя то ближе, то вновь удаляясь, щурила глаза, прикрывала ладонью один, затем второй. Потом притащила папины солнечные очки, нацепила их и долго наблюдала, как меняются оттенки цветов и листьев. Потом, вдоволь налюбовавшись, осторожно отрезала по кусочку для своих кукол. Потом, аккуратно сложив отрезы, снова складывала их в «волшебный узелок». Собрав всё как было, Аделаида связала углы простыни и втиснула тюк на дно шкафа. Свои богатства она аккуратно опустила на дно картонной коробочки от китайского термоса и поставила на свою полку с игрушками.

Весь день в школе у неё было приподнятое настроение. Она получила две пятёрки – и по математике и по русскому. И замечание по поведению, что было нехорошо. Аделаида вертелась все уроки напролёт, а на перемене забыла стереть с доски, хоть и была дежурной. Но Мариванна была доброй учительницей и папе бы всё равно не нажаловалась.

Дорога домой оказалась гораздо длиннее, чем раньше. Вот она – больница вендиспансер со страшными больными… Дальше, дальше, дальше… ларёк с луком, картошкой и конфетами «нуга» по десять копеек… вот милиция, бассейн… И вот наконец – розовая двухэтажка № 14, ржавые потеки на номере.

Аделаида, влетев на крыльцо, распахнула входные двери…

Мама была занята. Она убирала квартиру. На появление дочери мама никак не отреагировала. Она продолжала, согнувшись, заметать на совок мусор. Аделаида немного насторожилась. Она не видела маминого лица, мама стояла к ней спиной, но по этой напряжённой спине Аделаида нутром почувствовала исходящую от неё опасность. Она постаралась кинуть пробный камешек:

– Мамочка, я две пятёрки получила! – Жизнерадостно доложилась Аделаида.

– Молодец, – мама как будто специально не хотела обернуться.

Аделаида лихорадочно вспоминала, что такого могло произойти, от чего у мамы не очень хорошее настроение, ломала голову, но ничего такого не могла вспомнить.

– И одно замечание по поведению, – добавила она уже дрогнувшим голосом.

– Это плохо, – голос мамы не изменился, оставаясь ровным, без всяких оттенков, но спина напряглась ещё больше. От этой спины летели искры, она казалась сгустком энергии, которая требует немедленного выхода. Аделаида поняла – это последние доли секунды, и мамина спина разогнётся в диком прыжке пантеры.

«Чего это она? – Аделаида волновалась, терялась в догадках. – И про пятёрки я сказала, и про замечание».

Тут её взгляд скользнул по кухонному столу…

В самом его центре, рядом с графином для воды стояла её собственная полуоткрытая коричневая коробка от китайского термоса, которую ей мама же и подарила… Может, ей обратно коробка нужна? Может, она пожалела, что отдала её Аделаиде? А так, если забрать коробку обратно, можно в неё снова положить термос и когда идёшь в гости – подарить кому-нибудь. Мама часто так делала. Брала что-то из дома, потом подыскивала другую коробку…

Значит, пятёрки, говоришь, – мама вдруг как в замедленном кино приставила веник к стенке и обернулась к Аделаиде.

– Да. Две. – Аделаида кивнула.

– И замечание одно, так? – Голос мамы начал вибрировать, как случайно задетый турецкий ятаган легированной стали…

– Да, одно… – Аделаида, сделав глубокий вдох, набравшись храбрости, заглянула маме в лицо и… испугалась…

Оно было чёрным и страшным. Какая-то то ли неудачная маска, то ли гримаса, но лицом это назвать было никак нельзя: глаза стали такими огромными, что, казалось, они вот-вот выкатятся окончательно и упадут на пол. Губы сложились в тонкую кривую линию.

Извини, мамочка! – Аделаида сделала попытку, минуя все пункты сценария, подойти сразу к финалу, минуя скандал. Тогда она ещё была слишком маленькой и просто не понимала, что ход событий изменить уже практически невозможно. И нет никакой разницы – поняла ли она свою вину или не поняла. Мамин спектакль должен был быть сыгран, и сыгран без всяких промедлений. С метанием предметов, с пробежками отца и его извечным невыносимым «башина вур!», с оглушительными криками и рёвом Аделаиды, с кизиловой палкой для взбивания шерсти в материнских руках и с неподдельным интересом в Сёмочкином взоре.

Позже, чтобы дать объяснение, прежде всего, самой себе, мама не раз говорила, что мать и только мать имеет право бить своих детей для их же пользы, и рассказывала ей свою самую любимую притчу о женщине, которая, умирая, говорила мужу: «Когда меня не станет – отрежь у меня правую руку!» – «Зачем?» – Удивился тот. – «Потому, что ты женишься, приведёшь детям мачеху, а я не хочу, чтоб чужая рука касалась моих детей! Отрежешь мне правую руку, повесишь её на стену, и когда надо будет моих детей наказать, пусть мачеха снимает со стены мою руку и бьёт их моей рукой!»

– Поняла? – Спрашивала мама с вызовом у Аделаиды. – Всё, что делает мать – тебе на пользу! Мать плохого не пожелает. А что иногда шлёпает, так материнская рука только ласкает. Вся наша жизнь только ради вас. Мы работаем для вас, всё, что у нас есть – ваше! Мы вами живём. Что нам надо? Маленький кусочек хлеба и стакан воды. А все наши мучения, чтоб вас вырастить, поставить на ноги, чтоб вам хорошо сделать! А ты как со мной поступаешь?!

Аделаида часто представляла себе эту сухую, вонючую руку, висевшую на стене, с жёлтыми палками костей, с которой свешиваются клочья гнилого мяса, и её тошнило…

Первый удар пришёлся в ухо. Аделаида дёрнула головой и стукнулась о кухонный шкаф. Потом последовала серия бесприцельных, но сильных ударов. Что попадало под руки, то и молотилось. Вдруг, то ли правда разочаровавшись в своих силах, то ли просто обидевшись, что их недостаточно для внушения Аделаиде истины, она схватила из-за двери кизиловую палку для взбивания шерсти. Коричневую, тонкую, но очень гибкую. Палка, со свистом рассекая воздух, монотонно опускалась на ноги, на спину, на всё, что под неё попадало из шестилетнего тела Аделаиды. Потом, видно, устав и окончательно обидевшись, мама отбросила палку в сторону, стала её щипать крупными защипами, выкручивая и оттягивая куски кожи…

Аделаида, тут уже стараясь увернуться, неуклюже вертелась на месте и, размазывая слёзы по щекам, оглушительно орала:

– Мамочка! Извини меня! Я больше не буду! Отпусти меня! Я больше не буду! Не бей меня, мамочка! Я же люблю тебя!

Она не понимала, что своими воплями только подстёгивала воспитательное рвение мамы.

– Я буду думать!!!

– Конечно будешь! Я и не сомневаюсь! Я тебя научу думать, сволочь! Нет, ты посмотри! Чужих детей воспитываю, а свою идиотку никак не получается! Что ни день – сюрприз! Что ни день – сюрприз! Я выбью из тебя эту дурь! Шёлковая у меня станешь! Я тебе покажу, как мои вещи трогать! Я тебе все руки поотрываю! Если надо – каждый день будешь получать, пока не поумнеешь! Вместо того, чтоб младшему брату примером быть – глупость за глупостью! Глупость за глупостью! Я ей: «Аделаидочка, доченька!» А она, сволочь такая, что хочет, то и делает! Дерьмо собачье! Чтоб ты сдохла! Что ты со мной делаешь, а?! До чего ты меня доводишь! У других дети как дети, а у меня выродок родился! Слушай, дрянь такая, может, ты не моя дочка! Может тебя, суку, в роддоме подменили?! Взяли моего хорошего ребёнка и подсунули мне тварь?! Где сейчас моя хорошая девочка, а?! Где, я тебя спрашиваю?! Убирайся откуда пришла! У меня не может быть такого зверя!

Прибежал опоздавший папа. Начал давать круги. Но почему-то на этот раз они не помогали.

– Мама!

– Захерма! (Заткнись!) Я не твоя мама! Сдохла твоя мама! Нет у тебя больше мамы!

Она начала рвать на Аделаиде одежду.

В это время в дверь громко постучали…

На пороге стояла соседка тётя Оля.

– Что вы так кричите? – Почти равнодушно спросила она.

Тётя Оля жила в городе всего несколько лет, и чисто деревенская житейская мудрость ей подсказывала, чтоб остудить страсти и развернуть события в другую сторону, надо делать вид, что ничего не происходит, или она ничего не замечает.

– Можно, я от вас позвоню? – Всё так же спокойно спросила она и, не дожидаясь ответа, прошла в комнату. Мама разжала руки, отпустив Аделаиду, но так и осталась стоять, видимо, не совсем понимая происходящее. Тётя Оля что-то там набирала, давала отбой, снова набирала, потом сказав, что «дома никого нет», пошла к входным дверям. Всего прошло минут пять, но, видно, у мамы подсела батарейка или она просто посчитала, что пора переходить к последней части и финалу, то есть ложиться на диван, делать «умираю!!!» и вызывать «скорую». Видимо, именно в тот день мама решила эту часть усовершенствовать, потому что ей открылись безграничные горизонты в этой области.

– Да… – задумчиво произнёс папа поздно вечером после отъезда второй «скорой» свою любимую фразу. – Да… у мами било очен трудная дэтство. Видыш какая он балная! А ты ещо ево мучаешь! Нэчесно так! (Да! У мамы было очень трудное детство. Видишь, какая она больная? А ты ещё её мучаешь. Нечестно так!). – И было совершенно неясно, что папа подразумевал под маминой «болезнью», что его так впечатлило – судороги в руках, из которых было невозможно высвободить ребёнка, как из челюстей бультерьера, или мамино возлежание на кровати и суету врачей?

Тогда Аделаида убедилась, что костлявая рука, вылезающая из стены и ложащаяся на её плечо, гораздо менее страшна, чем «трудная дэтства мами».

Глава 9

И вот они, первые настоящие школьные каникулы! Вот они и пришли! Колесико, скачущее с горы по кочкам: ка-ни-ку-лы! В сине-голубой бумажке по имени «табель» круглые пятёрки. Впереди – куча дней в Большом Городе с бабулей и дедулей! Аделаида счастлива!

Вот она, поцеловав маму, папу и слюнявого Сёмку, залезает на заднее сиденье горбатенького «Запорожца», делает им всем в окно «ручкой» и под оглушительное жужжанием мотора выезжает со двора.

Уже сегодня вечером они пойдут гулять. Может быть, даже поедут на метро к бабулиным родителям. Они живут в очень смешном месте – прямо во дворе пожарной команды. У них маленькая времянка, они там живут вдвоём – дед Матвей и баба Нюра. Дед Матвей почти ни на кого не обращает внимания, даже на вновь прибывшую Аделаиду. Он сидит во дворе, около открытой двери сарая и читает про себя газету. Когда он читает, почему-то его губы шевелятся, и на них интересно смотреть. У деда Матвея толстые стёкла очков постоянно мутные и одно немного треснутое в уголке. Бабуля говорила, что её папа был «начальником пожарной команды» и ему наше «Советское государство» выделило дом прямо по месту работы. Аделаиде смешно, потому, что слово «начальник» похоже на «мочальник», ну, на мочалку, прямо как из стихотворения Корнея Чуковского: «Умывальников начальник и мочалок командир!». А уж тем более – как он мог быть «мочальником», если он – старый и ничего не видит?! Ох, тут бабуля что-то привирает! Дед Матвей давно не работает. У него в сарае мокрая, пахнущая клеем прохлада, а ещё есть железные тиски, которые Аделаида страшно любит крутить, когда никто не видит. Ей не разрешают этого делать, боятся, что она прищемит себе палец. А чего ей туда пальцы пихать? Она что, дура, что ли?!

Баба Нюра зовёт есть борщ. Борщ обжигающе горячий и невкусный. И ещё Аделаида никак не может справиться с лёгкой, как пёрышко, ложкой. Мама их называет «алюминиевая» и терпеть не может. Она любит блестящие «мельхиоровые» и вообще говорит, что брезгует «в этом доме» есть, потому, что у них «кошка», и мама «как будто полную ложку шерсти в рот кладёт». Алюминиевая ложка совсем не блестящая и такая лёгкая, что сама подскакивает вверх. Борщ льётся на скатерть. Бабуля сердится:

– Ешь аккуратней! Ещё раз прольёшь – пойдёшь в угол!

Но Аделаида знает, что никто её не собирается никуда ставить. Это её пугают просто так, чисто поржать, ну и для бабы Нюры, естественно.

В окно видно, как помятые, вечно сонные пожарники играют в нарды, а двое делают вид, что моют огромную красную машину, а на самом деле обливаются из шланга водой и громко гогочут. Там через весь двор протянута волейбольная сетка и валяется ничейный мяч. Пожарники очень приветливые. Они улыбаются Аделаиде и один раз даже подарили ей божью коровку в спичечном коробке. От них пахнет бензином и сапогами.

Но самое интересное вовсе не внутри Пожарной команды, а гулять по площади, где станция метро. Перед тем как ехать от бабы Нюры домой на Судебную, можно ещё зайти в гастроном на углу, где на витрине стоят огромные прозрачные вазы с шоколадными «Трюфелями», «Мишкой на севере» и серебряными горками сверкают шоколадные плитки. «Как они стоят на витрине и не падают?» – недоумевает Аделаида. Она мечтает о том, что у неё тоже когда-нибудь будет столько шоколадок, что она тоже попробует сделать такую горку в виде веера и сама посмотрит, будут ли они держаться, или их в гастрономе всё-таки склеили? Потом долго спускаешься на эскалаторе под землю. С этой движущейся лестницы надо вовремя спрыгнуть, а то можно упасть. Один раз у бабули в ней застрял тонкий каблук, и она его сломала.

Под землёй очень здорово пахнет. Бабуля сказала, что это запах какого-то «сероводорода», потому что здесь под землёй много серных источников, и горячих и холодных.

Когда Аделаида один раз сказала маме в метро, что ей очень нравится, как тут пахнет, мама сказала:

– Не говори глупости! – дёрнула её за руку и поправила на Сёме беретик. – Воняет тухлыми яйцами, а ей нравится! Странная ты какая-то… дебильная, что ли?..

Осторожно, двери закрываются! – Свежий голубой вагончик, раскачиваясь, везёт их от бабулиных родителей домой. В вагоне надо молчать, потому, что он оглушительно грохочет. Бабуля и Аделаида сидят, деда стоит.

Деда! Деда! – Аделаида хватает деда за полу пальто и старается наклонить его вниз, чтоб добраться до уха. – Деда! А что быстрее летит – метро или пуля?

– Пуля, конечно!

– Нет, деда, не когда тормозит, а в середине, когда уже набирает скорость? Метро или пуля?

– Пуля, тебе говорю!

«Как жаль! – Думает Аделаида. – Скорее всего – деда не знает! Он же не машинист! В следующий раз надо будет у деда Матвея спросить. Он пожарником работал и лучше разбирается в скорости и машинах».

Деда снова наклоняется к её уху:

– Ты знаешь, какое завтра число?

Аделаида раскачивается в такт вагончику и молча мотает головой. Она не знает и вопросительно смотрит на деда.

– Завтра – Седьмое ноября! Будет парад! Хочешь посмотреть?

Ещё бы не хотеть! А она-то думала – чего развесили красные флаги на всех фонарях? Машины, закрученные в красный материал, проезжают по их улице. Аделаида всегда удивлялась: как водитель ничего не видит и ведёт машину? А вдруг наедет на кого-нибудь? Или рядом ему кто-то командует, куда ехать? Так значит, уже завтра?! Значит, завтра ей купят воздушные шарики, маленькие красные флажки и они пойдут вместе со всеми по перекрытому проспекту до площади Ленина? Вот ей так хочется настоящий воздушный шарик, который, если его подбросить и отпустить, не волочится и прыгает по асфальту, а который отпустишь – и он улетает. Интересно, куда он улетает? Папа говорил, что шарик поднимается вь1соко-высоко, там падает какое-то давление, шарик раздувается до тех пор, пока не лопнет, потом падает вниз. И папа явно то ли что-то не договаривает, то ли сам чего-то не знает: Аделаида сама никогда не видела ни чтоб с неба что-то падало кому-то на улице прямо на голову, ни на неё ни разу ничего не свалилось! Значит, с шариком должно происходить что-то другое. Они по проспекту пойдут, а вокруг будут улыбающиеся лица и много нарядных, тоже с шариками, детей. Однажды Аделаида увидела милицию на конях. Цокая копытами по асфальту, она очень красиво подъехала к Дому Пионеров.

– Что это?! – Удивилась Аделаида.

– Конная жандармерия! – Улыбнулся деда.

«Ну, „конная“ – понятно, а что такое „жандармения“?» – спросить Аделаида не успевает, потому что что-то другое отвлекает её внимание. Столько всего! Столько красок, столько звуков!

Дома бабуля накроет стол. Придут гости. Аделаида с бабулей пойдут в подвал за солёными огурцами и компотом. Подвал такой огромный, больше, чем квартира. Туда надо спускаться по каменным ступенькам. Стены в подвале тоже каменные и холодные. Есть и старые кирпичи. Из них сделаны такие окошечки, но круглые сверху и бабуля это называет то «арка», то «ниша».

В самом конце стола, на углу кучкой будут стоять бутылки с шипучим сладким напитком, на этикетке олень стоит на большом камне, называется «Ситро». Будут шоколадные конфеты «Ассорти», что значит «разные». Там внутри конфеты в разноцветных фантиках, а есть без ничего. Аделаида эти фантики собирает в специальную коробку от других конфет с розочкой. Красивая такая коробка и роза на ней прямо огромная, такая яркая. Аделаида расправляет фантики ногтем большого пальца и они становятся гладкие-гладкие и блестящие, как будто в них никогда ничего и не заворачивали. Мама подшучивает и говорит, что Аделаида «барахольщица», а фантики называет «драгоценностями». Зато с бабулей вообще смех вышел с этими фантиками! Она слизывала растаявший шоколад с блестящего фантика и порезала себе язык! Тогда мама сказала Аделаиде на кухне, что ей бабулю не жалко, потому, что она «вечно идиотничает». Ещё сегодня будет пирог с яблоками. Про пирог мама говорит, что с яблоками – это гадость! «Нормальный пирог – это из мяса!». И сельдь «под шубой» тоже гадость. И вареники с творогом тоже. Мама вообще совсем не похожа на бабулю. Им всё время нравятся совсем разные вещи. Зато вот Аделаида на бабулю похожа! И все это говорят: и знакомые на улице, и Аделаида сама знает, потому, что пирог с яблоками ей нравится! И она будет его есть!

Вообще-то ей с бабулей хорошо. И вот в школе, когда задают нарисовать «ваша семья», она почему-то не очень любит рисовать маму. И ещё есть песня: «Нежной, ласковой самой письмецо своё шлю. Мама, милая мама, как тебя я люблю!». Вот когда она в хоре пела эту песню, ей почему-то всегда представлялось, как они втроём – деда, бабуля и она – Аделаида, или гуляют вечером, или сидят в любимом Александровском парке. Маму она, конечно, любила больше всех на свете, только…

Следующая станция – площадь Ленина. Осторожно! Двери закрываются!

Интересно, эта тётя, которая сидит рядом с машинистом и объявляет остановки, куда ходит в туалет? Она же ни одну остановку не пропустила!

Ура! Приехали! Теперь надо подняться вверх по подъёму, мимо Дома Правительства, мимо гаража, свернуть направо и открыть высоченные, такие любимые и тяжёлые чугунные ворота во двор. И сегодня надо быстро заснуть. Ну, это понятно – чем быстрее засыпаешь, тем быстрее приходит завтра!

Однако на парад они не пошли. И гости не пришли. На этот раз заболела вовсе не Аделаида своей привычной ангиной. Деда заболел. Бабуля поставила стерилизатор со шприцем на газ. Шприц опять сгорел и лопнул, и в квартире долго воняло горелой тряпкой.

Что с дедой? – Аделаида с тревогой смотрит бабуле в лицо.

Ничего страшного! Давление поднялось! Ну и что? Первый раз, что ли? Гости теперь не придут. И чем его гости побеспокоят! Сердцем ему плохо! Я тут покупала-покупала, готовила-готовила… Спрашивается: для кого?! Ничего, я ему ещё припомню!

Аделаида никогда не видела бабулю такой сердитой. Она молча отошла, села, поджав под себя ноги, на широкий подоконник и стала смотреть в окно. Ей, конечно, было страшно обидно, что они никуда не пошли, что гости не придут, что стол они не будут накрывать. Когда бабуля накрывала стол, она поручала Аделаиде протирать сухие чистые вилки и ножи из ящика. Аделаида делала вид, что протирает, а сама делала вилками дырки в полотенце. Что такого случилось? Почему бабуля такая злая на деду и думает, что он притворяется?

Мимо их окон проходили разные люди, нарядные, причёсанные, шли и дети с флажками. Флажки она не любила. Вообще не понятно – как их нести? Поднимать вверх эту маленькую штучку, что ли, и трясти её? Да, прям! Вот если б ей дали понести настоящее большое красное знамя! Она бы его подняла как можно выше, и оно бы на ветру прыгало! Теперь вот ей сегодня ничего и не купят… И гулять они не пойдут, и машины в красном она не увидит, если только когда они после парада по их улице будут ехать обратно в гараж. Музыку громкую, от которой внутри всё марширует само по себе, не послушает, и голос такой красивый и торжественный, что-то объявляющий всё время – тоже. Да, ей обидно! Теперь они пойдут только на Первое мая. А это ещё так далеко! Но деда, скорее всего, не специально заболел!

Окно было очень низко, с белыми деревянными ставнями. С наружной стороны стояли выпуклые решётки, но всё равно улицу было хорошо видно. Некоторые люди уже возвращались с парада. Все люди вообще были разными и непохожими. Иногда вообще проходили немолодые женщины с покрытой чёрной занавеской головой и, несмотря на праздник, целиком во всём чёрном. У себя в городе Аделаида таких не замечала.

– Бабуля! – позвала она негромко через комнату. – Почему столько тётей ходит в чёрном? А дяди не ходят?

– Потому, что они в трауре! Это когда кто-то близкий умирает, женщины носят траур.

– Куда они его носят, на парад?

– Не на парад! Траур – это горе, и человек в такой одежде ходит всегда и везде.

– Так у мужчин никто не умирает? Умирают близкие только у женщин?

– Не говори глупости! У мужчин траур не видно.

– Почему?

– Потому, что они – мужчины!

– Только одни женщины всю жизнь одним цветом?! И им не разрешают его снять?

– Иногда всю жизнь! Они сами не хотят его снимать!

– ????

– Да отстань ты от меня, ради Бога! Сядь лучше, почитай что-нибудь!

Хорошо! – Аделаида сползла с подоконника, нашла в стопочке свою любимую книжку с большими картинками про щенка, который запутался в бинтах, и про мышей, которые прогрызли в сыре ходы, и забилась с ногами в угол дивана. Только читать почему-то не получалось, Разные посторонние и ненужные мысли лезли в голову:

«Как странно, – думала она, – что значит „умер близкий“? „Близкий“ – значит сосед, то есть тот, кто близко живёт!» – Ей вдруг представилось, что Кощейка должна умереть. «Гроб, наверное, будет маленький, – думала она, – Кощейка же меньше меня ростом… Соберутся все соседи, включат грустную музыку, и женщины наденут на себя всё чёрное, прикроют голову занавеской и будут плакать. И я надену чёрную одежду и буду плакать больше всех, потому, что она – моя близкая. Ничейного того щенка придётся взять к себе, наверное… А вдруг папа не разрешит? Да, скорее всего – не разрешит… Тогда, может, попросить бабулю? Она собак любит… Может, попросить вообще, чтоб она взяла меня к себе? Кощейки уже не будет. Шить куклам мне будет не с кем. Кощейка, конечно, может быть, потом придёт, но тогда уже она будет взрослая и с ней будет неинтересно. Или не придёт? Зинаида Николаевна в детском садике говорила, что мёртвых черви едят. Значит, они Кощейку и съедят. Больше играть будет не с кем. А я, – думала Аделаида, – никогда чёрную одежду не сниму, потому, что Кощейка – моя самая близкая хорошая подруга. Вот если умрёт Ленка Кусова, я даже обрадуюсь. Она противная и злая! И живёт она вообще в другой стороне от моего дома. Какая же она мне близкая?»

Тут она представила себе, как хоронят Ленку Кусову, вся школа идёт за гробом, все плачут, только она не плачет и за гробом вообще не идёт…

Аделаида! Ты что, спишь, что ли? – Бабуля стояла над ней, держа клетчатый плед. – Спишь, так накройся!

***

Деда всё продолжал болеть. На работу он не ходил. Здесь это называлось «на бюллетени», а дома в Городе – «на больничном». Только мама знала слово «бюллетень». Два раза вызывали врача. Приходил дядька, который всё слушал сердце. Он сперва сказал, что надо деду в больницу, чтоб снять «кардиограмму», но деда в больницу не пошёл. Тогда ему прописали уколы на дому. Ему запретили курить. Он страшно ругался с бабулей, и Аделаида видела сама, как он таскал папиросы из деревянного настольного портсигара с птичкой. Птичку надо было наклонить носиком к столу, внизу была маленькая бочечка с папиросами. Она открывалась, у птички в клюве застревала папироса. Деда, как Зинаида Николаевна в детском саду, курил в форточку и думал, что им с бабулей не воняет.

Каникулы заканчивались, Аделаиде скоро пора домой, а ни в зоопарк, ни в Муштайнд они с дедом так и не сходили.

«Да, ладно, зоопарк, – успокаивала себя Аделаида, – всё равно, наверное, уже холодно и та громадная клетка с попугаями пустая. Их, наверное, заперли в какую-нибудь тёплую комнату и кормят. Можно было бы, конечно, навестить слона. Его зовут Марко. Каждый раз перед походом в зоопарк деда покупает для слона карамели-„подушечки“, или „Раковые шейки“ и потом через решётку закидывает ему прямо в рот. Точнее – деда ему бросает, а слон ртом их ловит. Если они оба промахиваются, то у Марко на хоботе есть такой маленький пальчик, которым он находит конфетку на земле и подбирает её. Рот у слона большой, розовый, с остреньким языком…» Аделаиде конфеты совсем не жалко. Она такие не ест. Ей нравятся шоколадные. Только вот как он таким большим ртом чувствует вкус такой маленькой конфетки? Ему, скорее всего, надо целый кулёчек сразу засыпать! Так кто ж её пустит к слону в клетку? Хотя, все говорят, что слоны добрые. Они детей любят…

Они с мамой, папой и Сёмой тоже один раз ходили в зоопарк. Не в такой, конечно, шикарный, а просто приезжали люди и привозили зверей в клетках. Эти вагоны с клетками поставили около Реки, прямо где плотина. Там были тигры, медведь, зебры, другие звери. Звери были грязные, в клетках было грязно и очень всё воняло, а где стояли вагончики со зверями, тоже было очень грязно, потому, что не было асфальта, и почти всё время шёл дождь. Но люди приходили смотреть всё равно. Они бросали что-то зверям и смеялись.

Мама не успела прийти, как сразу пошла к выходу, сказав, что «уже очень устала». Папе наоборот всё очень нравилось. Он заранее взял с собой орешки из дома, чтоб «пакармит звэрэи». Лещину им зачем-то прислали родственники из деревни, и она была правда из леса. Орешки были такими твёрдыми, что их невозможно было разбить молотком. Когда же они, наконец, разлетались на мелкие, острые осколки, то оказывалось, что есть уже нечего. Они дома их не ели, потому что не могли достать серединку. Папа принёс их с собой и бросал обезьянам. Обезьяна, поймавшая орех, сперва запихивала его себе за щёку, жмурила глаза и очень потешно гримасничала. Она изо всех сил старалась его разгрызть, но у неё, конечно, не получалось. Потом начинала давить на щеки ещё и лапами. Орешек ни в какую не желал поддаваться! Тогда она снова вынимала его изо рта и начинала тереть об пол, металась по клетке, ища место, об которое можно было бы орех разбить. Она с силой бросала его, стучала по нему миской, из которой вылетали во все стороны огрызки яблок. Потом снова запихивала орешек себе в рот: ей казалось, что она недостаточно сильно давила, и всё начиналось сначала.

Сматры! Сматры! – Папа тряс Семёна. – Сматры! Сечас зюби паламаэт! Сечас паламаэт!

Аделаида никогда не видела, чтоб папа так хохотал! Он, посадив Сёму на плечи, месил ногами рыжую грязь и бросал обезьянам орехи, мечтая всё-таки дождаться минуты и хоть одним глазком взглянуть, как хотя бы одна из них сломала зуб. Он был в таком радостном возбуждении, что получал прямо-таки физическое удовлетворение.

Деда крошил голубям мякиши и бросал дворовым кошкам селёдочные головы. Ну и ладно, что с дедой гулять не пойдём! Чего идти? И прекрасная детская железная дорога в Муштацде осенью, скорее всего, закрывается. Паровозик стоит в депо. Там его и вагончики моют, красят, ремонтируют, а Первого мая он снова выедет на свободу и будет катать детей и взрослых. И машинисты, и проводники, и контролёры на этой волшебной железной дороге только дети, чуть старше Аделаиды. Она им страшно завидует, тоже хочет быть проводницей, но у них в Городе нет железной дороги, и, если бы и была, то мама с папой не разрешили бы.

Один раз, правда, её в этом замечательном Муштайнде обидели, но Аделаида совсем не сердилась на этого фотографа. Даже если бы они ещё пошли, она бы с ним поздоровалась.

Они втроём с бабулей гуляли по аллее. Бабуля подходила в клумбам и, наклоняясь, нюхала цветы, а деда всё вокруг фотографировал. Деда вообще любил фотографировать разные красивые вещи, например – просто куст, без бабули, просто попугая в клетке. Папа фотографировал только живых людей, точнее, не людей, а Сёму, её – Аделаиду и маму. Но мама не очень любила, поэтому часто говорила:

– О-о-ох! Ради Бога! Оставь меня в покое!

Аделаида тоже не любили фотографироваться, ей совсем не нравилось, как она на снимках выходит, но папа очень сердился, и приходилось стоять и позировать. Если кто-то из других просил папу сфотографировать, он всё равно ставил рядом или Сёму, или Аделаиду, или обоих.

Они в тот день так и шли с дедой и фотоаппаратом по дорожке, пока не набрели на будку фотографа. Около деревянной избушки на дыбах стоял прекрасный гнедой конь с белой гривой и длиннющим, почти до подставки, хвостом. Аделаида с дедой подошли поближе, им так захотелось сфотографироваться! Аделаида стала карабкаться на спину статного жеребца. Конь под такой тяжестью кряхтел и стонал, словно что-то внутри него разваливалось. Вдруг откуда ни возьмись из-за кустов выскочил и сам фотограф:

– Вы что?! – Кричал он. – Совсем с ума сошли?! Она же его раздавит! Это же лошадь из картона для маленьких детей! Там внутри бумага!

– А она что, не маленький ребёнок?! – Удивился деда.

Может, для тебя и маленький, и ребёнок, – орал на весь парк фотограф, любовно вправляя коню проломленный позвоночник, – но для всех вокруг она большая корова!

Аделаида страшно расстроилась. Она вспомнила, как буквально полчаса назад другой дядя взвешивал её на «докторских» весах с гирьками, потом противно ухмыльнулся, а в конце специально из вредности написал крупными цифрами на бумажке «42 кг.» и торжественно всучил ей эту бумажку, как будто она могла не понять или забыть эту цифру. Неужели есть преступники, которые не помнят, по какой статье идут и какой им срок по этой статье мотать?! Разве им на бумажке надо об этом писать?! Она этот листик тут же изорвала в клочья и решила не обращать внимания на ерунду – «эрунду!», как сказал бы папа. Ан, нет! Эта самая «эрунда» опять её и догнала!

Деда тогда постарался поскорее загладить эпизод с конём. Он её повёл через дорогу в зоомагазин и именно в тот день купил ей двух жёлтых, похожих на лимон, канареек, тех, которых она потом привезла домой в Город к маме и папе.

Каникулы закончились, а деда всё ещё болел…

На автобусе приехал папа и забрал Аделаиду. Пора было идти в школу. Начиналась «вторая четверть».

***

Вопреки ожиданиям, в новой школе было почти всё то же самое. Только теперь каждый день по утрам они вставали всей семьёй. Родители по дороге сперва отводили в садик Сёму, потом «забрасывали» Аделаиду, и шли дальше в школу. Это называлось – «первая смена». Правда, ходить теперь надо было по совсем другой дороге, и школа была ближе, чем та. Там на углу через дорогу стоял газетный киоск, в котором продавались потрясающие новогодние открытки, газеты, журналы, конверты и папиросы.

В этой школе учительницу звали Екатерина Семёновна. Она была намного красивее Марии Ивановны, и выше. Она тоже была очень добрая и по красоте напоминала ту «маму» из букваря, которая мыла раму. Вот если надеть на Екатерину Семёновну такую одежду – ну, вылитая та «мама» с картинки! В школе ещё было отопление, ярко-красные полы, до блеска натёртые соляркой, и в коридоре висел стенд не по гражданской обороне, а с фотографиями отличников учёбы. К концу второй четверти, прямо перед Новым годом Екатерина Семёновна велела Аделаиде тоже принести фотографию в школьной форме и белом парадном «фартушке» с крылышками. Они с мамой пошли фотографироваться в фотоателье. Мама собрала ей волосы сзади и сделала причёску «конский хвост», повязав при этом такой неимоверно огромный белый бант, что он наводил на мысли о снежных лавинах или о склонах Кавказского хребта в целом. Парадный фартук на талии, несмотря на прилагаемые усилия, застегнуться так и не пожелал.

Втяни живот! – Говорила мама. – На секунду втяни! Сфотографируешься, и всё! – При этом она давила в пузо пальцем, как бы стараясь затолкать жир вовнутрь тела, чтоб хоть на мгновение его стало меньше. Потом мама, притомившись, просунув между лямок голову Аделаиды, просто приложила фартук ей на грудь. Так и запечатлел её усталый фотограф.

Фотография вышла довольно приличная. Никакие неполадки с костюмом она не демонстрировала, никто и не догадается, что от фартука одна витрина!

Мама, видно, очень гордилась Аделаидиными успехами. Она часто, возвращаясь со своей школы, делала крюк и приходила в школу поговорить с Екатериной Семёновной. Аделаиде очень нравилось, когда они втроём возвращались со школы домой. Мама с Екатериной Семёновной шли впереди и разговаривали. Она шла в двух шагах сзади, до неё долетали обрывки беседы, и ей было очень приятно, что почти всё время мама говорит: «Конечно, Катюша! Конечно! Я абсолютно с этим согласна!»

«Как две мамы! – с удовольствием думала в такие минуты про себя Аделаида, и ей всегда страстно хотелось, чтоб мама хоть один раз пригласила хоть ненадолго её учительницу к себе домой.

Однажды, когда Екатерина Семёновна уже свернула в свой переулок, Аделаида, уверенная в своих успехах и неуязвимости, спросила:

– Меня сегодня хвалили?

– А что мне нового о тебе скажут? – Мама удивлённо-насмешливо посмотрела на Аделаиду. – Я тебя знаю как облупленную! Я не нуждаюсь ни в похвалах тебе, ни в замечаниях, ни в советах! У меня знаний в два раза больше, чем у неё! Что она закончила? Учитель начальной школы? Это образование называется? А я – преподаватель русского языка и литературы в старших классах! Сама знаю, что моя дочь из себя представляет. Ко мне самой чужие родители приходят разговаривать и спрашивать о своих детях! Поняла?

Аделаида просто опешила! Они ожидала всего, только не этого.

А если так, мама, зачем ты тогда сама к нам в школу приходишь? – От удивления Аделаида плела какую-то чушь. Она терялась в догадках! Ей раньше казалось, что мама с её любимой учительницей дружат, что они – подруги. Они всегда выходили со школы вместе, и мама держала Екатерину Семёновну по руку! Ведь так ходят только с близкими! Она сама так ходит по двору только с Кощейкой! А на самом деле оказалось что-то непонятное… Так Екатерина Семёновна не подруга?!.

Ты не хами! Это не твоё дело! – Мама не замедлила шага и не посмотрела на Аделаиду. – Но, если хочешь знать – мне приятно, что твоя фотография висит на стенде, и я могу входить в школу с высоко поднятой головой. Мне нравится слушать, когда тебя хвалят! И запомни на всю жизнь – меня с папой знает весь город, и мои дети должны быть лучше всех! Ты должна быть во всём лучше всех! Чтоб никто даже при желании не мог о тебе сказать ничего плохого. Чтобы даже замечаний не было! Тобой все должны восхищаться, а мы с отцом – гордиться! Намотай это себе на ус! Иначе и мы будем вести себя по-другому!

По-другому – это по какому? – Аделаида почему-то не унималась. Видно, именно в этот момент откровений о Екатерине Семёновне ей надо было понять ещё что-то очень для неё важное, сделать для себя какие-то выводы…

Укоротись! – Мама начала сердиться не на шутку. – Я ей слово – она мне десять! Я ей слово – она мне двадцать! Посмотри, горластая, стерва какая! Захерма! (Заткнись!) Ты это от меня хотела услышать?! Ты доведёшь до белого колена!

Аделаиде виделась больничная кровать, на которой из-за неё лежит мама, и у неё белое, бескровное колено, и Аделаиде становилось стыдно за свой длинный язык.

Глава 10

После того, как однажды к ним на истошные крики пришла соседка тётя Оля, вроде как «позвонить», а сама стала оттаскивать маму от Аделаиды, она стала практиковать плакать и орать во весь голос, в надежде, что тётя Оля услышит и снова придёт уговаривать маму. Орать оказалось более безопасным, чем молчать. Во-первых, мама, видимо, в первой части проекта – во время непосредственно воспитательных мероприятий получала и зрительное, и тактильное удовлетворение, видя, как Аделаида корчится и старается увернуться от её ударов. Теперь мама, видимо, стала получать ещё и акустическое удовлетворение. А если Аделаида терпела молча, мероприятие затягивалось на неопределённое время. Если же удовлетворить одновременно все мамины органы чувств, то и результат не заставлял себя ждать – Аделаиду отпускали не в пример быстрей. Во-вторых – если первая часть несколько затягивалась, потому что тёти Оли элементарно могло не быть дома, тогда сверху спускалась соседка тётя Лидиванна прямо с шагомером в кармане. Делала вид, что она не замечает маминой занятости в данный момент, спрашивала у неё какую-нибудь мелочь, типа, не одолжит ли ей мама одну луковицу, или полстакана сахара… Пока мама сыпала сахар, её азарт как бы терял вдохновение, и она, вернувшись к месту событий, без особых проблем переходила ко второму акту, где уже она становилась жертвой «Божьего наказания» в лице дочери. Второе отделение проходило с грелками, горячей водой для ног в ведре, «валидолом» под языком, оглушительными стонами, пузырями в углах рта и со стоящими вокруг неё участниками, и для каждого у мамы находился ответ.

Аделаида с совершенно обязательным:

– Извини меня мамочка! Я больше так не буду!

– Конечно не будешь! Я умираю! Кому теперь будешь так делать?! – и мама швыряла в Аделаиду что-нибудь, что могла нащупать под рукой, не вставая с места.

Папа с испуганно-затравленным:

– Видыш, как ти апат разнервиравалас! Успакойса, пажалуста, а то тэбэ сэчас станэт плоха! (Видишь, как ты опять разнервничалась! Успокойся, пожалуйста, а то сейчас станет плохо!)

– А мне уже плохо… – закрытые глаза и судорожное подёргивание горла, вроде как проглатывание слюны.

Сёма, дёргающий её за рукав:

– Мамочка! Сердечко сильно болит? Да? Сильно болит, да?

– Ничего, сыночка… ничего… сейчас приедет «скорая» Бог даст – спасут меня…

Аделаида бегала на кухню, «ставила» чайник, подливала кипяток, старалась маме запихнуть ещё одну запасную таблетку, лишь бы спаси её!

Это бывало как тот ядерный взрыв на том стенде, но только отлучаться от эпицентра никто не имел права!

***

Снова были каникулы. На этот раз зимние. Аделаиду, как всегда во время каникул, папа на автобусе отвёз в Большой Город к бабуле и дедуле.

Этот Новый год они встретили очень грустно. Деда почти не вставал. Но он всё-таки попросил курда-дворника, и тот принёс им пушистую, живую ёлку… Она красовалась посреди комнаты, украшенная блестящими «импортными» игрушками и дождём – настоящее лесное чудо, а пахла так, как не пахнет ни одно дерево в мире. Внизу, вокруг крестовины стояла почти настоящая «немецкая» железная дорога, с чёрным паровозиком и четырьмя товарными вагонами. У неё был пульт управления, откуда её можно было включать. Тогда паровозик начинал бегать по кругу и оглушительно гудеть.

На московскую «Ёлку в цирке» они с дедой тоже не пошли. Только сходили с бабулей в ТЮЗ на «Белоснежку и семь гномов». Там Белоснежка всё звала кого-то на помощь и кричала:

– Принц! Принц!

Аделаиде казалось, что кто-то болеет, кому-то плохо и кричат:

– Шприц! Шприц!

Она вспомнила, что деда лежит там дома один, и когда они придут, бабуля снова будет варить стерилизатор. Наверное, он опять сгорит. И в доме опять вместо запаха ёлки и лимона будет пахнуть горелой марлей. Ей стало грустно, и спектакль совсем не понравился.

Теперь она каждый вечер сама включала «Спидолу», находила сказку и подкладывалась к деду на диван, чтоб вместе с ним услышать, как добрый, милый сказочник с ними поздоровается:

Здравствуй, мой маленький друг!

Пластмассовый Буратино продолжал висеть на люстре, только деда с ним больше не разговаривал. Казалось, в доме поселился кто-то невидимый и очень жестокий. Он грыз деду и мучил его. Было неспокойно и страшно.

В самый разгар каникул приехал папа и увёз Аделаиду домой. Аделаида не понимала, что такое «деду нужен покой». Разве она ему мешала? Если он не хочет сказку, так можно сразу сказать, а не звонить отцу!

Однажды вечером у них дома раздался междугородний телефонный звонок. Аделаида знала, как телефон звонит просто, а как когда из другого города, но кроме как деда из Большого Города им никто никогда не звонил. Междугородний – это отрывистые, резкие гудки, они кажутся даже громче простых.

Мама говорила недолго и мало. Больше слушала. Такого Аделаида не могла припомнить. Мама не умела слушать. Она всегда говорила много, громко, всех перебивала, вставляла свои замечания, потом, не попрощавшись, могла повесить трубку.

«Наверное, что-то случилось! – Испугалась Аделаида, прислушиваясь к разговору. – И что-то, скорее всего, нехорошее».

Одевайся! – Мама нажала на рычаг и обернулась к Аделаиде. – И ты, Василий, одевайся, – скомандовала она отцу. – Сёмочку разбудите. Мы сейчас поедем в Большой Город. У деды инсульт, его парализовало.

Аделаида впервые услышала такое некрасивое слово.

«Что такое „парализовало“? – терялась она в догадках. – Но раз мы едем ночью – значит, какая-то болезнь. Мама вечно говорит что-то заумное, специально, чтоб было непонятно, что ли? „Парализовало“ – высокая температура, что ли?» Аделаида после того, как ей вырезали гланды, почти не болела. Так, по мелочам, поднимется температура и через день спадёт. Правда, приходилось всё ещё терпеть клизмы и «перепотевание» с чаем из малинового варенья, но всё равно, это уже были сущие пустяки. «Деда точно с температурой, – решила она, – и его от малинового варенья как-то парализовало. А может, от клизмы? От неё тоже может что-то случиться с человеком! Или от того и другого вместе? Ничего! – Подумала она. – Чего я столько думаю? Приеду, сама у него спрошу, где у него это парализовало?».

Такси ехало очень медленно. Спящий на папиных руках Сёма дёргался и что-то бормотал. Мама всё время молчала. И это тоже было странным, потому, что мама обычно всю дорогу что-то рассказывает, ко всем пристаёт со своими советами. Вот так едешь, хочешь что-то посмотреть, или помолчать и о чём-то подумать, так нет! Мама обязательно должна что-то рассказывать, или хотя бы о чём-то спрашивать. Или, если уже всё рассказала, то делает замечания отцу:

– Поверни ребёнка на другой бок! Ты не видишь, левый у него уже затёк! Дай ему воды. Он давно не пил и пить хочет. Поправь ему туфельку…

Аделаида напряжённо всматривалась в ночную пустоту, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, появится высокая гора, а на ней телевизионная вышка.

Про вышку ей тоже говорил деда:

– Вон, смотри! Видишь много красных огней на горе? Это фуникулёр! Туда поднимаются по канатной дороге. Помнишь, на Земеля такое здание со стеклянными перегородками? Вот оттуда и поднимаются кабинки. Мы-то с тобой всегда ездим на машине, а у кого машины нет? Кабинки поднимаются высоко-высоко. Плывёшь над всей землёй, над деревьями, домами, даже вниз смотреть страшно! А в прошлый раз мы на вагонетках поехали, помнишь? Правда, помнишь? Ты же маленькая была совсем! А невысокое, широкое здание видишь? Вон, недалеко от вышки? Это знаменитый ресторан! Туда по вечерам приезжают поужинать люди. Красиво одетые женщины, мужчины в костюмах и галстуках. Они кушают, смотрят сверху на ночной город. И в ресторане играют музыканты, и поют певцы. Кавалеры приглашают дам на танцы… Сверху смотреть на Большой Город очень красиво. Посмотри, посмотри вниз, разве это не волшебный город?

Всё видно как на ладони! И быстрая Река течёт, и всадник на коне около старинного собора, и домики, которые висят прямо над обрывом реки, и освещённые самым замечательным – оранжевым светом улицы. Только всё такое маленькое! Как макет. Как крошечный немецкий паровозик, бегающий под нашей ёлкой, да? Он хоть и макет, совсем маленький, но почти настоящий!

Знаешь, однажды у нас в Большом Городе произошло настоящее чудо! Приехала из-за границы самая знаменитая в мире певица Иоланта. Она тоже гречанка, как и ты. Она за один день выучила песню – гимн нашему городу и в этом ресторане её в сопровождении оркестра и спела. Какой у неё голос! Она такая красивая, изящная! Я таких женщин даже в журналах не видел! Высокая причёска, платье без рукавов! Все газеты только про неё и писали тогда. Может, когда вырастешь, ты будешь похожа на Иоланту? Высокая, стройная!..

Конечно, буду! – Аделаида аж засопела от восторга! Правильно деда сказал! Это она сейчас «Жирнячка» и «Хозо-бочка» и «Свинья-депутат», и… и… ещё много чего! Зато когда вырастет, конечно, будет похожа на Иоланту! Ну, как Гадкий Утёнок! С ним ведь тоже никто играть не хотел! Да! «Птичница била его ногой»! А потом? А потом все к нему лезли, хотели, чтоб он хоть взглянул на них! Хотели с ним познакомиться! Конечно, это всё пройдёт! Она станет такая же красивая, знаменитая и очень счастливая, как эта самая гречанка – певица Иоланта! Обязательно станет как Иоланта! Всё это закончится, она станет как другие люди, когда вырастет. Не будет бояться ни с кем знакомиться, не будет стесняться улыбнуться и с кем-то заговорить первой. И появится у неё много друзей, потому что красота приносит счастье! – и она прижалась к тёплой руке деда. – Всё именно так и будет! И никто не будет узнавать в Новой Иоланте Жирнячку Аделаиду! Все будут восхищаться её красотой, про неё тоже напишут все газеты, и в неё обязательно влюбятся все мужчины! Но она отвергнет всех и только будет ждать своего принца! И у принца будет такое же белое тонкое лицо, как у деды, и такие же чёрные-чёрные волнистые волосы!

Рядом с рестораном – телевизионная вышка, – деда опять показывал куда-то вверх, – посмотри, Аделаида! Вышку видишь? Вся в огнях!

Конечно, Аделаида видела, но когда столько раз повторил «вышка, вышка», что ей казалось – она смотрит не туда, и что на горе есть ещё что-то невидимое, или на кончике металлической конструкции должна висеть мышка. Она так напряжённо вглядывалась, что начинала совершенно отчётливо видеть эту, сидящую на острие мышку с подобранным под себя хвостом…

…В такси страшно воняет бензином. Водитель разговорился и, смачно жестикулируя, очень громко на национальном языке рассказывает отцу, как он подрался в таксопарке и его за это лишили премии, зато «побил шестерых» так, что они до сих пор в больнице и никто не знает – умрут они от нанесённых им травм, или их всё-таки спасут. Он орёт так, что спящий на руках отца Сёма ворочается с боку на бок как вертушка. Но мама и папа молчат и ничего не говорят водителю. Если б не сегодня, то в другой бы день мама обязательно сделала водителю замечание, Аделаида больше не может! Её страшно тошнит от запаха бензина, от того, что хочется спать, но больше всего от толстого, как труба голоса таксиста. Она тоже молчит. Ей кажется, что если она откроет рот, то просто не выдержит и вырвет.

Вон она – гора, на ней вышка, вся в красных лампочках; площадь Ленина, с Айболитом и жирафом в витрине Детского мира; залитый светом проспект и водопад на стекле продуктового магазина со шпинатом и бочками мёда, подвешенный вверх пост регулировщика около школы… Поворот налево и вверх по брусчатке… Мимо яркого, всего в огнях Дома Правительства, с его вечнозелёными кустами на каскадных газонах, мимо въезда в огромный гараж, вверх, вверх, направо и ещё немножко вверх и направо. Там улица, то ли Судебная, то ли Атарбекова. Аделаида так и не поняла, как она называется. Но это не играет никакой роли, потому, что там её дедуля, её раздетые пластмассовые пупсики, ожидающие новой одежды, её книжка про щенка, который запутался в бинтах, её сказочник из «Спидолы», её пластмассовый Буратино на люстре и свежий запах земляничного мыла на кухне, когда не сгорает стерилизатор.

Высоченные чугунные ворота открыты. Дворник-курд сидит во дворе. Вспыхивающий огонёк папиросы скудно освещает его усы и мокрые, незнакомые глаза.

Аделаида спускается вниз на две ступеньки и останавливается у знакомой коричневой двери. Она почему-то, не решаясь толкнуть её, в полнейшем замешательстве оборачивается и вопросительно смотрит на маму и папу. Сёма продолжает спать на папиных руках.

Постучать, или просто толкнуть дверь? – спрашивает она.

Родители о чём-то вполголоса говорят с дворником-курдом.

Аделаида, – вдруг зовёт её мама, – иди сюда! Давай, иди, вместе с папай поднимайтесь на третий этаж к тёте Гулико. Она вас ждёт, а я пойду к деду.

Как?! – Аделаида захлебывается от негодования. – А как же я?! Я что, его сегодня не увижу?! Я же ехала, ехала… Мне надо спросить, что у него болит!

Поднимайся, поднимайся! Поможешь отцу раздеть Сёмочку. А деду сделали укол, и он сейчас всё равно спит. Его нельзя будить. Завтра встретитесь! – Голос мамы какой-то холодный, отрешённый. В нём даже нет строгости. Она не кричала, и не командовала, как обычно. Даже два раза повторила: «Поднимайтесь, поднимайтесь!» и не назвала Аделаиду дурой.

У тёти Гули все давно спали. Но она действительно их ждала. Она напоила Аделаиду тёплым молоком и отвела в комнату девочек, где её уже ждала застланная кровать.

Сон не шёл никак. Ну, никак! Она лежала с открытыми глазами и представляла себе, как мама сейчас сидит внизу у дедули, разговаривает с ним о его болезни. Они шутят, дразнят друг друга. Бабуля, наверное, поставила чайник и нарезает колбасу… Папа молчит. Он всегда молчит, когда разговаривают о болезнях, потому, что не понимает, как люди могут болеть. Он ненавидит больных. Говорит о них насмешливо и презрительно. Аделаиде даже иногда кажется, что папа думает, что люди не на самом деле болеют, а притворяются, потому что «бэздэлники» и «нэ хатат работат».

«Как же деда может притворяться?! – думает про себя Аделаида. – Притворяться, чтоб ему сделали столько уколов и только для того, чтоб не пойти на работу?! Нет! Это уж слишком! Что-то папа не то говорит!»

Она пригрелась. Чужая постель пахла духами. Аделаида знала, как они называются. Это были её любимые «Красная Москва». Бабуля стала душиться такими, когда ей их подарил деда, а иногда за компанию мочила палец и мазала Аделаиде за ушами и в середине шеи, где по бокам начинаются две косточки…

«Эх, деда, деда, – думала Аделаида, – зачем ты заболел? Только, надеюсь, ты до лета выздоровеешь? И мы снова поедем втроём в Сочи, где один раз птица вечером ударилась головой в стекло кинотеатра, у неё было сотрясение мозга, и мы её принесли домой, и она жила в моей пластмассовой кукольной корзинке. Я не хочу ехать с родителями в деревню около моря с туалетом в конце огорода, в который я тогда провалилась! И хозяйка там злая. И ещё – если б птица ударилась в деревне, мои бы папа и мама ни за что не разрешили бы мне её взять… Как мы тогда ночью вдвоём спустились прямо к морю, и ты мне тогда сказал: „Сперва разговор, потом подарок!“ Ничего! Завтра встретимся, поболтаем с тобой, и ты увидишь, что всё пойдёт хорошо и ты скоро вылечишь свой инсульт с температурой».

Глава 11

Аделаида проснулась раньше всех. В те редкие разы, когда она ночевала не дома, почему-то всегда просыпалась очень рано, могла даже пока совсем темно, и больше ни за что не засыпала. Немного полежав в постели, внимательно огляделась и решила встать. «Да, деда заболел, – вспомнила она, – надо будет одеться и спуститься вниз. Сейчас только совсем проснусь, и всё». Она огляделась по сторонам.

Комната дочек тёти Гули вся завалена игрушками. Здесь сидели и лежали мягкие медведи, слоники, какая-то кукольная мебель, посуда и многочисленные растрёпанные куклы. Они все до одной были в одежде домашнего пошива. Аделаида с большим знанием дела оценила фантазию и возможности дизайнеров. Но что её поразило больше всего – это рисунки на стенах. Их было столько, что обоев почти не было видно. Вот полосатый тигр и изо рта у него торчит надпись: «Р-р-р!». Вот прекрасная принцесса с короной и под ней подпись «моя мама». А вот целая картина с действующими лицами, пейзажем и их домашними животными. На каждой работе в правом нижнем углу стояли имя живописца и дата завершения полотна.

Аделаида тоже любила рисовать, однако ей никогда не разрешали «дырявить стенки и портить ремонт ради всяких глупостей».

«Как настоящие художники! – с завистью подумала она. – Вот бы с ними поскорее познакомиться!»

«Художники» спали. Точнее – это были художницы. Одна чуть побольше – она спала, разметав по подушке рыжие волосы; вторая чуть поменьше, но такая же рыжая. У той, которая поменьше, лица не было видно, а поверх одеяла лежала рука с тоненькими пальчиками и обгрызенными ногтями.

Аделаида, сунув ноги в тапочки, которые ей вчера дала тётя Гуля, тихо вышла на кухню. Она впервые была на третьем этаже и, как оказалось, в такое высокое окно смотреть очень даже интересно!

Дом стоял на горе. То есть, если с дверей это был третий этаж, сзади дома – почти второй. Вон оно на вершине горы – одноэтажное, плоское здание, по цвету похожее на розочку с торта – это тот знакомый ресторан. Там, деда говорит, один раз пела эта, как её? Ах, да! Такая красивая и счастливая Иоланта! Какие красивые вишни расцвели! Вот интересно: когда смотришь на цветущий абрикос издалека, кажется, что к белому примешали красной краски и он стал розовым, а если смотреть на вишню, или черешню – получается светло-зелёный. Хотя взрослые говорят, что абрикосы и вишни цветут белым. Но красивее всего цветёт миндаль! Он цветёт ярко-розовым, чуть ли не малиновым… Хорошо, что взрослые хоть это отличают. А вон телевизионная вышка! Аделаида вспомнила, как искала на ней мышиный хвостик и засмеялась. «Ой! – Спохватилась она. – Здесь пока все спят, а внизу уже, наверное, проснулись! Сейчас будут ставить чайник, колоть маленькими серебряными щипчиками сахар в сахарницу, тоненько на блюдечко нарежут лимон, печеньки достанут… то самое, ванильное, от которого всё дома так хорошо пахнет. Если даже у деды инсульт, что он теперь, и чай пить не будет, что ли?! Он же не на парад пойдёт маршировать! Так, немного по дому походит, со мной поболтает и потом поспит. От этого ж у него температура не поднимется и инсульт не станет выше? Может быть, сегодня ещё КВН! Какой сегодня день недели? Воскресенье, не воскресенье? Деда поднимет бордовую бархотку с экрана телевизора, включит его и будет болеть за свою любимую бакунскую команду. «Бакунская» она потому, что есть город такой, называется «Баку». У капитана бакунской команды очень смешная птичья фамилия – Гусман. Потом, когда бакунцы выиграют, а они всегда выигрывают, на маленьком экране зажжётся надпись «Интервиденье», но это уже не интересно. Главное, его команда выиграла! И деда, страшно довольный и весёлый, покрутит ручку выключения. Тогда весь свет с экрана соберётся в маленькую точку в середине, она побудет немного и погаснет.

«Надо быстро привести себя в порядок, как говорит мама, и сделать им там сюрприз! – Аделаида торопилась. – Пусть и папа и Сёма пока спят, я не маленькая, сама дойду! Подумаешь – по лестнице вниз спуститься!»

Она быстренько натянула на себя платье, колготки и вышла в коридор.

– Девочка моя, ты куда? – в дверях стояла тётя Гуля в тёмной одежде и чёрной косынкой на голове, почти такой, как у тех женщин на улице, у которых когда умирают «близкие».

– Вниз! Хочу в дедуле и бабуле! Папа с Сёмкой пусть спят, я сама спущусь! – Аделаида постаралась прошмыгнуть мимо тёти Гули. Она знала – та её не пустит, потому, что Аделаида не поела и не надела пальто, а она не хочет пальто! Ей и так не холодно! А пальто такое тяжёлое и ещё пуговицы застёгивать не хочется, потому, что…

Папа не спит, он внизу. А ты погоди немного, сейчас мама сама сюда поднимется. Лучше пойдём со мной на кухню, я тебе молока подогрею, – сказала тётя Гуля, обняла Аделаиду за плечи и повлекла за собой.

– Но я не хочу молоко! – Она попыталась вырваться. – Я хочу чай! Мне надо к дедуле! Я не люблю горячее молоко!

Аделаида знала, что так грубо со взрослыми разговаривать нельзя, тем более – в чужом доме, только сама не могла понять: почему она так себя ведёт? Почему мама и, оказывается, папа там, а она одна должна пить у соседей ненавистное горячее молоко?!

Только, к её удивлению, тётя Гуля совсем не рассердилась, но и не выпустила её руки. Она устало опустилась на стул и, притянув Аделаиду к себе, усадила на колени.

Она не привыкла к такому обращению! Она даже не помнила – сажал ли кто-нибудь чужой её на колени в жизни вообще!.. Деда – да, сажал. Бабуля сажала. Папа мог иногда. А больше никто! Она знала, что не вызывает у людей симпатий, желания поиграть с ней, или приласкать. Её обычно пристально разглядывали, не всегда считая нужным скрывать свой живой интерес и эмоции. Ну, как слона Марко в зоопарке, или бегемота Беку. Людям было любопытно: как эти необычные животные двигаются, что едят, какие умеют издавать звуки? Их очень занимал вопрос – каким образом наедается столько жира, где он располагается, и каким образом потом можно с ним жить? Она привыкла к любопытным взглядам, старалась не обращать на них внимания, поэтому теперь они намного реже доводили её до слёз, но на колени никто не сажал! От неожиданности Аделаида растерялась и замолчала Потом, вдруг поддавшись внезапному порыву, обвила шею тёти Гули руками. Ей почему-то стало очень грустно и снова захотелось заплакать. Тётя Гуля молча прижимала её к себе и гладила по волосам…

Из детской донеслась возня – это проснулись девочки. К ним бесшумно вошла «бебия» – маленькая, сухонькая старушка, родственница тёти Гули. Девочки сразу перестали шуметь, и поминутно из-за двери начали выглядывать их конопатые мордочки. Сперва острый носик высунула та, которая побольше, потом поменьше. Потом обе вместе. Их тёмно-рыжие, цвета меди волосы свисали локонами почти до пола, и Аделаида удивились: почему их не стригут? Ведь, наверное, у тёти Гули должна уходить масса времени на их причёсывание!

Потом дети и взрослые вместе завтракали за круглым столом, и из окна снова был виден ресторан на горе и розовые абрикосовые деревья. Сёмка всё-таки тоже проснулся. Он сидел за столом такой серьёзный, строгий. Ни с кем не разговаривал и ни на чьи вопросы не отвечал. Девочки ему улыбались, давали конфеты. Он не брал, молча макал блинчик в сметану и ел. Потом Сёма облился чаем, но его тоже никто не поругал, даже пожалели и стали вытирать ему рукава чайным полотенцем. И вообще – взрослые вели себя в высшей степени странно: разговаривали тихо, почти шёпотом, и совсем не делали детям замечаний, можно сказать – даже не обращали на них внимания. Только почему-то все, кто проходил мимо Аделаиды, старались к ней прикоснуться – то гладили по голове, то клали ей на плечо руку…

Аделаида молчала. Она не знала, что происходит, но безошибочно чувствовала какую-то огромную перемену во всём мире. И перемена это была навряд ли к лучшему. Словно произошло что-то страшное… Как если бы закрыли детсад, и Сёму больше не с кем было оставлять, или может даже хуже. Белые вишни рядом с домами стали просто кляксами на склоне скучной горы, а телевизионная вышка – кучей наваленных друг на друга железок и никакой мышки с хвостом там, конечно, не было и быть не могло!

Через некоторое время, пока все ещё сидели за столом, пришла мама. Лицо её было опухшим, она очень странно и натянуто улыбалась. На ней были незнакомые чёрные вещи и платок на голове. Мама никогда не носила платков. Даже шляпок не носила. Поцеловав Сёму в щеку, она подошла к Аделаиде и сказала решительно:

Случилось несчастье…

Аделаида почувствовала, что задыхается, она почти наяву услышала свой голос:

Бабуля! А почему некоторые женщины ходят в чёрном?

Это называется «траур», когда умирает кто-то из близких.

Тогда Аделаида подумала, что «близкие» – это соседи. Как Кощейка, например. Но здесь, в Большом Городе, их соседи так далеко! Если умер кто-то с нижних этажей дома тёти Гули – жалко очень, конечно, но именно её мама почему в чёрном?! Это они для тёти Гули «близкие», а для неё, мамы, папы, Сёмки – они далёкие!

Деда умер…

Дальше голос мамы доносился глухо и совсем не попадал в уши. Он попадал куда-то в целую голову, во что-то в животе, в груди. От него всё замирало окончательно и становилось каменным:

Эта проклятая машина его погубила!.. Ему нельзя было сидеть за рулём… очень нервничал… какого чёрта она его заставила ехать в такую даль… как я просила, как я просила… а ей в деревню на машине надо! Подумаешь, аристократия!.. Чтоб она сдохла, а! Чтоб счастья в жизни не видела! За какие наши грехи эта женщина попала к нам в семью?! Никогда в жизни я больше в эту проклятую машину не сяду! Чтоб кровь этой твари в жилах засохла! Эта женщина была его погибель!

Аделаида особенно не прислушивалась, но из бессвязных проклятий мамы всё-таки не могла понять, о какой женщине идёт речь?

«Какая машина „погубила“? Голубой меленький „Запорожец“ с её игрушечным котёнком на заднем сиденье? Как „погубила“? Деда-то ни в какие аварии никогда не попадал! Кто такая „эта женщина“, которая „попала в нашу семью“?! – думала она. – И как бабуля могла ей позволить делать такие вещи, быть в нашей семье?! В деревню Сиони на машине поехали только они втроём – она, деда и бабуля. Там было много маков и васильков, и они все вместе втроём пекли печенье, и Аделаида ела сырое тесто, и совсем не заболела. Но никакой посторонней „этой женщины“ с ними не было! Тогда о ком говорит мама? Может, это была другая поездка, о которой она не знает? Они ещё раз ездили, без неё, что ли?»

Мама долго говорила об этой незнакомой плохой женщине. Обзывала её по-разному, желала смерти. Потом мама ушла.

Потом пришла бабуля. Она тоже что-то говорила, говорила… Рассказывала, как они с дедой познакомились, как хорошо жили. Бабуля, как ни странно, ни о какой женщине не вспомнила…

Зачем они приходили? Аделаида не знала. Но, наверное, вот так, от своего бессвязного бурчания, сами и успокаивались.

Аделаида, отвернувшись от всех, сидела как тупой истукан сперва на стуле со спинкой, потом на бабулиных коленях лицом к лицу, расставив ноги и положа ей голову на плечо. Было ясно – она правда дура, потому что ничего не понимает из того, что происходит. Хотя, может, она всё-таки хоть что-то почувствовала? Всё-таки она довольно большая, ей уже шесть полных лет. В этом возрасте девочки уже ухаживают за своими младшими братьями! Взрослым стало просто интересно: так понимает она хоть немного из того, что ей объясняют, или нет? А то ведь действительно: растишь, растишь ребёнка, здоровье отдаёшь, а чувствует ли он что-нибудь взамен? Благодарность, например? Привязанность? Вот деда. Он же так её любил!

Взрослые стояли сзади и сперва негромко перешёптывались, потом горячо споря, и перебивая друг друга. Потом, видно, потеряв терпение, так и не дождавшись от Аделаиды ни звука, стали выходить из-за её спины, обходить бабулю и с любопытством, заглядывать Аделаиде в лицо.

Плачет? – С почти болезненным интересом спрашивали они друг у друга, как будто смотрели чёрно-белый фильм про Гражданскую войну с разведчиками, попавшим в плен к врагу – «сломается – не сломается?».

Пока нет! – Разочарованно отвечал наблюдавший Аделаидино лицо из-за бабулиной спины.

Так заглянул, третий, четвёртый… Аделаиде даже показалось, что они улыбаются…

Она сцепила зубы так, что знала – ещё немного, и они сейчас затрещат и рассыплются на мелкие осколки. Она всё молчала. В какую-то секунду Аделаида почувствовала, что по щеке всё-таки побежало что-то предательское и мокрое. Оно побежало вниз, к подбородку, и оставленная им дорожка мгновенно остыла.

А бабуля всё говорила, говорила…

Ты что, не плачешь? – Вдруг удивлённо спросила она, подняв её голову с плеча. – Ты поплачь – легче станет…

«Как это – поплачь – станет легче?!» Разве, чтоб стало легче, надо плакать и орать?! Или так делают взрослые тогда, когда хотят, чтоб всем было видно, как они переживают? Аделаида может истошно орать, когда мама её бьёт, чтоб услышала тётя Оля и пришла. То есть – она орёт для тёти Оли. Орут ещё многие дети в детском саду, когда не хотят есть борщ, а их заставляют, когда в магазине требуют игрушку. Некоторые даже ложатся на пол и стучат ногами. Они становятся красными и мокрыми то ли от слёз, то ли от соплей. Из-за игрушки я орать, конечно, не буду! Я лучше совсем сама умру, или останусь без одной игрушки, если так сделаю! Как станет «легче» от того, что умер деда и я буду громко плакать и кричать?.. Разве может стать «легче»?! Его больше не будет и как без него теперь жить? – думала Аделаида и незрячим взглядом огромных чёрных глаз смотрела вверх – на телевизионную вышку, на плоский ресторан, по цвету напоминающий розочку от торта, в котором один раз пела очень красивая певица из Греции – Иоланта…

Тебе тут хорошо? – Спросила бабуля. – Может, тебе что-то надо?

Принеси мою Большую куклу, пожалуйста, и книжку про Маленького Принца. Пусть лучше они побудут со мной, – попросила Аделаида.

И ещё: Аделаида внезапно вспомнила, и ей стало совсем невыносимо от того, что деда унёс с собой продолжение той начатой истории про вагоны, в которых на сене везли людей в какой-то дурацкий Казахстан, так и не рассказав ей до конца, что было дальше с той маленькой девочкой. Ведь может, если бы именно эта девочка была бы сейчас с ней, то тогда бы стало немного «легче»?

***

В их квартирку её так и не пустили. Аделаида видела с балкона, как дворник-курд открыл обе створки огромных чугунных ворот. К вечеру пришло много людей в чёрном. Они стояли во дворе, на улице и тихо разговаривали. Играла грустная музыка. Дверь в квартиру тоже была открыта, даже обе створки – коричневая, с облупленной краской, а за ней – две ступеньки вниз…

«Интересно, как все эти люди в такой маленькой квартире помещаются? И куда положили „Спидолу“? Вдруг кто-нибудь из гостей начнёт её крутить и испортит?»

Вечером пришла бабуля, повела её за собой с третьего этажа по ступенькам вниз. Они вышли за ворота на улицу. Аделаида волокла за собой свою любимую огромную Большую Куклу. Кукла стучала ногами по ступенькам, Аделаида поднимала её вверх. Потом забывала, и кукла снова стучала своими ногами. Они прошли мимо распахнутых настежь дверей в квартиру и вдвоём вышли со двора.

Аделаида успела увидеть, что в коридор входили и выходили чужие люди в чёрном, любой, все, кто хотел. Не давили на кнопку звонка и даже не стучали. Сами просто заходили и выходили. Около выпуклых оконных решёток тоже стояли совсем незнакомые и мужчины и женщины. Но, увидев её с бабулей, все поспешно расступались, пропуская вперёд. Некоторые просто разговаривали, словно ждали очереди в билетных кассах «Муштайнда». Они прерывались на полуслове и с интересом начинали оглядываться по сторонам, как бы ища кого-то и, встретившись с Аделаидой взглядом, почему-то как будто улыбались. Может, им нравилась кукла?

Бабуля подвела её вплотную к окну.

В середине комнаты стоял чёрный закрытый гроб, и вокруг него тоже сидели люди. Аделаида смотрела и совсем не узнавала квартиру! Казалось, что это всё она видит впервые! Всё это – чужое, или просто она в страшном кино. Аделаида подняла голову и глянула вверх, на лампочку, которую, когда она ложилась спать, прикрывали газетой и закрепляли прищепкой для белья, чтоб свет не падал ей в глаза. Она смотрела потому, что если это правда дедулина комната, то там должен висеть их любимый пластмассовый Буратино! И… Лампочка горела, но пластмассового Буратино с протёртыми до белизны пластмассовыми пуговицами на ней не было! Значит, может быть…

Из квартиры их заметили сразу, как будто только и ждали, что они подойдут к окну. Бабуля подала какой-то знак, и двое мужчин подняв тяжёлую крышку гроба, поставили её в угол.

Деда лежал в тёмном костюме, накрытый до груди белым шёлковым покрывалом. На лице его почему-то была марля. «Они что, все сошли с ума?! – Вздрогнула Аделаида. – Кто же его марлей накрыл?! Он и так болеет! Ему дышать трудно! Вот дураки!»

Бабуля опять подала знак, и незнакомая женщина убрала с его лица марлю.

Смотри, – сказала бабуля, – смотри в последний раз и попрощайся с дедушкой. Ты его больше никогда не увидишь!

Так Аделаида и запомнила его на всю жизнь – чёрные волнистые волосы аккуратно зачёсаны назад, бледное, бескровное лицо и красные гвоздики в ногах на белом шёлковом покрывале. Сколько она потом ни старалась – больше никогда не смогла воскресить его в своей памяти весёлым, рассказывающим ей разные фантастические истории, или угощающим слона Марко розовыми «подушечками»… Словно в это мгновение, когда она в последний раз заглянула в окно, время навсегда остановилось, стерев из памяти всё, что было в их жизни хорошего и нежного, оставив внутри только ощущение чего-то изорванного в клочья и чёрный цвет траура, залезающий в карманы, за шкирку, в нос, в рукава, похожий на пронизывающий мартовский холод…

***

Через день они с мамой, папой и Сёмой вернулись домой. В понедельник она снова пошла в школу, а родители на работу, как если б ничего и не произошло.

А может, действительно, это просто был страшный сон? Может, ничего и не произошло? Ну, конечно же – глупый, дурацкий сон! Такой же дурацкий, как Казахстан. Как она раньше не догадалась?! Ведь все, как и были – с ней! Большая Кукла, книжка – с ней, мама, папа и Сёма тоже. Они все ходят по своим делам. Ведь не может же быть, что все на месте, а деды нет? Ведь, оказывается, ничего вокруг не изменилось! Что за ерунду бабуля говорила?! Вот и очень дурацкое слово «никогда» исчезло! Только вот почему телефон больше не звонит междугородними отрывистыми звонками? Испортился, что ли? И почему бабуля с дедулей опять не приехали в эту субботу? Совсем не соскучились, что ли?

Каждую субботу, когда Аделаиду купали и укладывали спать, она, прислушиваясь к мирному Сёмкиному дыханию, терпеливо ждала. Ждала, зажав пальцами веки, чтоб случайно не заснуть: вот сейчас во двор с громким жужжанием въедет старенький горбатый «Запорожец», остановится под окнами, и по асфальту застучат бабулины тонкие каблучки. Потом хлопнет дверца, и она услышит тихий дедын голос:

– Что, она уже спит? Значит, я опоздал?

Тогда Аделаида вскочит с постели и прямо в ночнушке побежит, чтоб кинуться ему на шею:

– Не опоздал! Совсем не опоздал! Я же не спала, потому, что знала, я точно знала, что ты обязательно придёшь! Они не верили, такие смешные, а я всегда знала!..

Мама снова погонит её в постель, рассердится и будет очень ругаться, потому, что во всём любит порядок! Только это уже не беда, потому, что завтра – воскресенье, а, значит – нет школы, и они с дедой пойдут гулять в их парк, или снова поедут в Большой Город! Только… только как Аделаида ни хотела себе представить, как именно она прыгнет на деду, ничего не получалось. Получалось до того момента, когда она слышала его голос, вскакивала и распахивала перед собой дверь… а потом всё… что-то сбивалось, деды за дверью не было. Потом она настраивалась и начинала всё думать с самого начала.

Но проходили дни, недели, месяцы. Приближались летние каникулы, а он всё не приезжал и не приезжал… Это было очень странно и непонятно… И даже если всё, что тогда было – правда, тогда где же бабуля? Бабуля тоже не приезжала…

Аделаида часто задумывалась над словами мамы, и всё же никак не могла вспомнить – кто же эта странная женщина, которая «его погубила»? Может, она её много раз видела, просто не заметила? Может, она погубила и бабулю и поэтому та не приезжает?! Может, с бабулей что-то случилось и ей нужна помощь?! Она в голове перебирала всех знакомых, снова и снова силясь понять: кто бы это мог быть? Но никак не могла понять. Однажды, совершенно измучившись от сомнений и не видя другого выхода, она решила спросить об этом у родителей прямо, и во время завтрака, повернув голову к матери, скороговоркой выпалила:

Мама, – глядя на неё в упор, неожиданно даже для самой себя сказала она, – а про какую ужасную женщину ты тогда говорила, что она «в наказание попала в нашу семью»? Которая деду «погубила»?

У мамы от неожиданности в руке дрогнул нож, и она чуть не порезалась. Лицо её в мгновенье посерело, и его исказила гримаса ненависти:

Про бабку твою любимую! Если б не она, деда и сейчас был бы жив! Она его сожрала, добила, довела до могилы, а сама теперь катается на его машине и живёт в своё удовольствие! Сволочь такая! Всю жизнь только о себе думает! Вместо того, чтоб отвести его вовремя в больницу, она со своей мамашей нюнькалась! Никого никогда не любила, кроме себя и своей бабки Нюры! Всё для неё, а на деду плевать хотела! Что ты думаешь, может, она тебя любила?! Да она тобой игралась, потому что ей скучно было! Развлекалась она так! А как же! Прётся по улице с красивым, хорошо одетым ребёнком, все на неё оборачиваются, она и рада! Это она так к себе внимание привлекала! А ты – дура – уши развесила! Она мне только завидовала! Когда я была беременная и тебя ждала, она меня ногой в живот ударила, чтоб ты прямо в животе сдохла. Что мне деда не купит, она с ума сходила! «А моей мами?!» Даже говорить по-русски правильно не умеет! «А мами?» Всё, что он мне покупал, нужно было и её «мами»! Чтоб она сдохла, эта её мать! Что ни купит, всё для её матери потом покупал, что мне ни принесёт, всё её матери такое же надо!

Действительно, Аделаида только сейчас вдруг обнаружила, что на самом деле все вещи у них дома и у деды в Большом Городе были одинаковыми. И кухонная мебель, и спальня, и в столовой всё было одинаковое, и ковры, и паласы, и письменный стол. Она как-то раньше не обращала на это внимание, считая, что это оба её дома, потому всё и одинаковое. Она не знала, что всё это один деда покупал. Но это было в доме с большими воротами. А у бабы Нюры в Пожарной команде ничего такого не было! Были старые вещи, на которых лак и краска такие мягкие, что их можно царапать ногтём, а что бабуля своей «мами» заставляла деду покупать? И если даже деда покупал, что в этом плохого?

Я деньги даю, прошу купить. Он покупал, приносил. Эта тут же: «А мами!» И давай, бедный деда, снова иди на склад, снова для них проси… Ээ-х! Бессовестные они! Все свои деньги он на них тратил! Он работает – их кормит! Всю жизнь для неё эта старая ведьма главнее всех остальных! – продолжала мама. – Чтоб она сдохла, эта стерва со своей матерью! Чтоб света белого не видела! Вот они его вместе в могилу и свели! Насильно свели! Мало того, что она его убила, она ещё продала этот дом, воровка проклятая, и переехала к своей мамаше вместе с деньгами в пожарную команду, а тебе она – «бабуля» твоя – вот, что оставила! – мама скрутила рукой сочную дулю и больно ткнула ею Аделаиду в нос. – А ты люби, люби её! Продолжай! Дед умер, ты осталась без шикарной квартиры! Так тебе и надо!

Но… – у Аделаиды с головой точно было не в порядке. – Но… пускай дом продали, но я бы хотела что-то взять из того дома… «Спидола», наверное, очень дорогая и мне бы её никто не отдал… я бы… если можно, конечно, хотела бы забрать пластмассового Буратино с лампочки и дедулино белое кашне… если можно…

Ты дура и стерва! – мама больше не владела собой. – Ты специально не понимаешь, что всё… Всё! Квартиру эта сволочь продала! Пропала целая квартира, а ты бредишь про какую-то, как она там называется?! «Симпиндону»?! И вонючий шарф! Нет, ты скажи, ты ответь мне, скотина, ты специально это делаешь, чтоб меня разнервировать?! Чтоб довести меня до белого колена?! Может, тебя эта дрянь специально подговорила, чтоб ты и меня в могилу свела?! Говори, сволочь! – мама грохнула тарелкой об стол, она разбилась. Мама, швырнув стул, выскочила из-за стола.

Аделаида замерла. Ей показалось, что сейчас за столом произошло что-то ужасное и непоправимое. Она смотрела в клеёнку, боясь даже взглянуть на Сёму и отца. Но, оказывается, всё вокруг снова было, как и раньше: Сёмка макал в чай печенье и размазывал его по клеёнке. Отец сходил за мамой в соседнюю комнату, откуда донёсся его плачущий голос:

– Нанам-джан! Не нервичи! Сэчас тэбэ апят плохо будэт, ти жи знаэш! Всо, всо кончилса! (Нанам-джан, не нервничай! Сейчас тебе опять плохо будет, ты же знаешь! Всё, всё уже закончилось!)

«Как мама давала своему папе деньги и он их у неё забирал, чтоб купить для неё что-то? Какой-то шкаф. Деда бы никогда в жизни ничего не взял. Он только дарил, дарил… Я же тоже у них подолгу жила, и они мне покупали и одежду и игрушки и катали везде. Что, мама им за это тоже деньги платила? Что это она такое говорит?! Это неправда!»

Всё-таки взрослые – очень странные! Или дети пока ничего не понимают в жизни и на самом деле сами дети странные? Им кажется – трагедия, катастрофа, мир перевернулся, а, оказывается, – всё нормально. Вот только что мама назвала бабулю «стервой» и сказала, «чтоб он сдохла!», а бабуля же её мама! Как она могла?! И причём здесь какая-то проданная квартира?! Если даже и квартира «продана», бабуля продала свою же квартиру в Большом Городе! Мама говорит, что бабуля – «убийца», а папа завтракает и мажет масло на хлеб! Может, убийца – это ничего страшного? Проданная квартира – это страшно, а бабуля-«убийца» – это не страшно?

Папа вообще лучше всех на Земле умеет делать вид, что вокруг него всегда всё нормально. Ничего не произошло ни тогда в промозглом марте, ни сейчас за столом. Папа будет есть с аппетитом, доест и пойдёт по второму кругу «успокаивать» маму, потому что Аделаида снова её «разнервировала». И вот, чтоб маме не стало «плёхо», папа снова пойдёт с ней «гаварит» (поговорить). С Аделаидой он особо не разговаривает. Не только папа, никто, вообще ни один человек на свете, даже Кощейка, не спросили у неё: скучает ли она по маленькой квартирке за старой коричневой дверью, с зеркальным трельяжем и фарфоровыми статуэтками за стеклом; скучает ли по дивану с клетчатым пледом и дедыным коленям; по пластмассовому Буратино, по почти настоящему паровозику вокруг ёлки, по запаху земляничного мыла на кухне? Помнит ли что-нибудь из прошлой жизни? Ни у одного человека на свете не нашлось слов сочувствия для неё, словно она – толстая механическая кукла, созданная для развлечения окружающих, которой не даны ни эмоции, ни мысли. Ах, нет! Чуть не забыла! Сёмочку надо очень любить! То есть из всех чувств на свете Аделаида чего обязана ощущать, так это безмерную любовь к Сёмочке, потому что, как любили говорить мама и папа:

Вот мы когда уйдём, ты останешься совсем одна на всём белом свете! У тебя же никого, кроме братика, не будет! Мы уйдём, а вы вдвоём останетесь! И никого у тебя уже другого не будет!

У Аделаиды вставал перед глазами огромный, весь во льду скользкий Земной шар, без деревьев, без домов, без скамеек. Вокруг нет ни одного человека, ни ребёнка, ни взрослого. И они с Сёмочкой, обнявшись, стоят в центре этого шара и ждут, когда ледяные ветра сдуют их прочь с суши, и они улетят куда-то в заоблачные пространства. Это была отвратительная и очень страшная картина!

Но самым чудовищным и необъяснимым было то, что бабуля, её любимая и добрая бабуля оказалась «стервой», «ведьмой», «воровкой» и «убийцей»! Вдруг всё, что говорит мама, – это правда?! Интересно, бабуля по ней скучает? Или она в тюрьме с другими убийцами? Нет, если б была в тюрьме, мама бы уже ходила радовалась и всем рассказывала.

Как-то Аделаида всё же спросила – почему никто не жалеет детей?

А чего их жалеть? – Удивилась мама. – Живут припеваючи, ни черта не делают. Память у детей короткая, – любит повторять мама, – им что в лоб, что по лбу – всё едино. Всё наплевать!

Вот оно как! «У детей память короткая», поэтому мама и говорит часто одно и то же, чтоб Аделаида лучше запоминала. Переживать и страдать, оказывается, умеют только взрослые, потому, что они «много жили», всё всегда знают, у них «богатый внутренний мир», они помнят долго и «мучаются». А дети – это так, что-то вроде необходимого придатка к жизни, который надо иметь как необходимую при семейной жизни вещь. Когда их «воспитываешь в строгости», они потом тешат родительское тщеславие. Только для этого их сперва надо кормить, учить, ругать, желая при всём этом добра. И совершенно не нужно заморачиваться разными глупостями, интересуясь у них, какого цвета им видится небо, как им пахнет весна, что они чувствуют при виде котёнка? Всё, что родители делают – это всегда правильно. Тем более, если родители учителя. Потому, что они знают, что должны дать детям всё «самое лучшее» – образование, воспитание. Им лучше знать – чего детям надо и чего не надо, как им жить, что делать, чем интересоваться, что любить, за что презирать, с кем дружить, о чём думать… Всё это, конечно, так, мама всегда «лучше знает». Только Аделаида, не задумываясь ни на секунду, отдала бы с радостью любые «шикарные» квартиры на свете, лишь бы вернуть всё как было! Если невозможно всё из разнесённого в клочья и разбомблённого в щепки огромного, но такого хрупкого детского мира, то хотя бы малую часть…

И закрылась бы навсегда эта Аделаидина страшная катастрофа, произошедшая с Большим Городом, если б не прозвучал дикой какофонией заключительный аккорд оглушительной кантаты.

На следующий Новый год бабуля, которую в тюрьму почему-то так и не посадили, прислала им четыре билета на московскую «Ёлку в Цирке». Она их передала через каких-то знакомых. Может быть, она не хотела нарушать традицию, по которой Аделаида каждый год ходила зимой с дедой в цирк? Мама билеты с отвращением приняла, опять полдня кричала про «проданную квартиру» и «убийцу», не порвала их и не выбросила. В воскресенье они всей семьёй поехали в цирк. А когда они – мама, папа и Сёма в антракте пошли в туалет, то случайно встретили бабулю в фойе. Мама очень удивилась, а потом мама, папа и бабуля долго и горячо что-то друг другу говорили на почти непонятном взрослом языке. Скорее всего, опять про квартиру. Говорили некрасивые слова «нотариус», «по доверенности», потом ещё что-то. Бабуля говорила, говорила, говорила, чуть не заплакала, а потом сдержалась и сказала, что в конце после представления, если они не хотят к ней «домой», то она хотя бы отвезёт их всех четверых на междугороднюю автобусную остановку.

Аделаида очень обрадовалась: и что бабуля снова появилась, и что отвезёт их, потому, что на улице пошёл дождь со снегом, задул ветер и стало очень холодно. Родители, несколько растерявшись от неожиданности, вроде сперва согласились, хотя и говорили, что ни за что больше не сядут в эту «проклятую машину подлой воровки», которая «убила деду»:

– Ну, хорошо! Вези, если тебе так хочется! – мама сделала гордое лицо и отвернулась.

– Чёрт с ней! Пусть везёт! – бросила она папе через плечо, проходя к входу сектора.

И тут внезапно, к дикому ужасу Аделаиды, папа, первый раз в жизни, вдруг заистерил так, что на него оглядывались сидящие в буфете люди:

– Нэт! Я сказал – нэт! Я сказал, что в этот машину с нэй ныкада болше не сиаду! (Я сказал, что в машину с ней больше никогда не сяду!), – и внезапно выдал нечто уж совсем несуразное, такое, что у Аделаиды вычеканилось в мозгу заглавным шрифтом и стальными буквами на всю жизнь. – Люче я вазму Сому на руки и уйду адын куда-нибуд!

Это было первым откровением для Аделаиды: оказывается, её «братик» – это всё самое дорогое, что у папы есть, если он собирался «брать» его «на руки» и куда-то бежать, спасая от соседства «убийцы» в маленьком горбатом «Запорожце». Если эта «убийца» такая опасная, что детей надо «спасать», то почему только Сёму?! Разве она папе никто?!

Эта история с цирком и стала началом конца такого славного, беззаботного и солнечного детства Аделаиды.

Глава 12

Что ей деда говорил в тот вечер на берегу моря под шелест волн? Многое. Но, всё равно – она помнила каждое слово, хотя половину не поняла, а во вторую половину просто не поверила! Не так, чтобы совсем не поверила, просто как-то уж очень было похоже на страшную сказку. Поверила как в сказку.

– Знаешь, – сказал он тогда, глядя не на неё, а куда-то вдоль берега, на огни набережной, отражающиеся в ряби воды и пропадающие где-то далеко-далеко – я ведь не совсем твой дедушка…

– Ой, да знаю, знаю!.. – радуясь, что сейчас темно и посему не видно, от души скривившись, стала поддакивать Аделаида. – Конечно! У меня теперь есть младший «братик», которого я должна «любить», как говорит мама, должна ему во всём уступать, защищать во дворе, давать свои игрушки. У меня ничего своего нет, у нас всё «наше». Ты не совсем мой, но и его дедушка. Знаю… конечно…

– Нет! – Деда глубоко вздохнул. – Хотя, в некотором смысле да, – он мягко остановил её, прикрыв рукой детскую пухлую ладошку.

Внезапно от этого поспешного «Нет!» и тепла его руки Аделаиде стало холодно и тревожно! Она поняла, что сейчас услышит нечто, что захочет поскорей забыть, просто выбросит# из памяти. Только всё оказалось не гак страшно! То, о чём говорил деда – не могло быть правдой. Он всё придумал! Ну, и ладно! На то детям рассказывают сказки и приключения. Она быстро успокоилась и повеселела. Правда, один только вопрос мучил её: для чего он всё это придумал? У всего должен быть смысл. В сказках добро всегда побеждает зло, и их рассказывают, чтоб дети, как это называется? Ах, да! Делали выводы! А зачем деда это сочинил и рассказал ей? Какие выводы должна делать она?!

– Да, никакие! – решила она. – Рассказал, и всё! Мало ли чего и я могу насочинять!

Деда говорил, что родился в одном приморском городе, значит, около моря, а ещё раньше, когда он ещё не родился, его семья убежала из Турции, потому, что турки без войны зачем-то (вот опять, не понятно – зачем?) всех греков начали убивать: и детей, и женщин, и стариков, отбирать всё, и отнимали у них дома.

Аделаида знала, что такое Турция. Она была где-то на другом берегу Чёрного моря. Когда кто-то в Сочи далеко заплывал, про него говорили:

– В Турцию уплыл!

И все смеялись, потому что знали, что с ним ничего не произойдёт. Уплыл в Турцию и приплывёт потом. И ни разу не было, чтоб кто-то не приплыл! Бывало, что долго, за одним даже посылали глиссер, но они-то его привезли! Мокрого, в плавках, но не убитого же!

Деда сказал, что у него ещё были старший брат и сестра. Когда брат женился, и у него родилась маленькая девочка, все очень радовались.

Я был совсем мальчишкой, возил её гулять в коляске. Красивая такая коляска была, с большими колёсами!

«Оказывается, не только мне он покупал переводные картинки и „корзиночку“, – про себя подумала Аделаида. – Он ещё с другой девочкой по парку гулял! В коляске её катал!» – Ей стало как-то неприятно.

Мой брат тогда был парторгом большого завода, – продолжал деда, не заметив, с каким выражением лица сидит Аделаида, – он целый день пропадал по делам, поэтому я мог играть с ней, сколько захочу.

Что такое «парторгом»? – Аделаида никогда не слышала такого слова, и оно ей показалось колючим и твёрдым. Столько букв «р-р-р»! Прям как тигр рычит. «Пар-торр-р-рг!» Фу!

– Это долгий разговор, – дед глубоко вздохнул, – я хотел покороче, в общих чертах…

Так мы же никуда не торопимся! Рассказывай про черты, сколько хочешь! – Аделаида придвинулась к деду поближе и положила голову ему на плечо. Она очень любила, когда ей деда что-нибудь рассказывал! Даже совсем непонятное! Главное было сидеть именно вот так и чувствовать всем телом его тепло. Ещё от деды почему-то пахло горьким миндалём.

– Что ты знаешь про Великую Октябрьскую Социалистическую революцию? Про Партию Большевиков?

Знала ли она про революцию?! Конечно, знала! И знала всё! И мечтала поскорей вырасти, чтоб стать пионеркой и носить на груди красный галстук.

Знала, например, что раньше, до революции, народ тяжело работал целый день и оставался очень бедным. У них даже хлеба не было! А те, кто не работал – заставлял работать народ, отбирал у него деньги и всегда делал всё, что хотел. Они, буржуи, жили в огромных домах и у них были слуги. Они ими командовали, а сами только всё время отдыхали или развлекались. Они мучили людей и обкрадывали их. И самым главным вором и разбойником был царь! Он совсем не был таким добрым, как рассказывалось в сказках. Это всё неправда. Добрыми цари бывают только в книжках. На то они и книжки! И принцессы никакие не прекрасные, а самые обыкновенные, просто очень богатые и потому у них все платья красивые. Сами они вовсе не красивые. И не учились они и не работали, только кушали всё то, что зарабатывали для них слуги.

Потом в Симбирске (Ой! Такое трудное название!) родился Владимир Ильич Ленин, который в школе учился только на «отлично», значит – на все «пятёрки», а когда вырос, сказал: «Кто не работает – тот не ест!». И сделал революцию. И у всех богачей отобрали их богатства и поровну поделили между бедными. Потому все сейчас равны и всё вокруг наше общее: и Александровский парк, и площадь Ленина, и цирк!

– Я всё знаю про революцию! Это Ленин на портрете в рамке зелени густой, – воодушевлённо скороговоркой задекламировала Аделаида, – был он лучше всех на свете! И великий, и простой!

– Ладно, ладно! – Деда засмеялся. – Вижу, что знаешь! Так вот, – продолжал деда, – революция, так как у богатых всё отобрали, не могла никому в мире понравиться! Ведь так? В других государствах ведь тоже были цари, их свои бедняки тоже могли свергнуть. То есть – Советский Союз мог стать примером для других стран. Так вот – тогда буржуи решили напасть на Советскую страну, чтоб завоевать её и снова вернуть царя обратно.

– Ии-ишь какие хитрые! – рассердилась Аделаида.

– Да! Они захотели всё снова вернуть на свои места. К тому времени уже умер Ленин и всей страной стал управлять продолжатель его дела и ближайший соратник по Коммунистической партии – Иосиф Виссарионович Сталин. Но, самое плохое было даже не то, что другие страны хотели погубить революцию, а то, что внутри страны было много предателей, понимаешь? Ведь кто добровольно отдаст своё добро? Никто! Поэтому самым страшным был внутренний враг. Их, конечно, искали, выявляли, находили. И ведь кто-то должен же был руководить этим процессом? Поэтому самым главным защитником завоеваний революции был Сталин, а на каждом заводе, на всех фабриках, в других местах всегда работали парторги, которые представляли Коммунистическую партию и советскую власть. Они были даже главней директора. Если парторг видел, или ему кто-то докладывал: «В таком-то цеху работает такой-то человек плохо, а может работать лучше, и делает это специально, чтоб наша советская страна не богатела, или говорит что-то плохое про советскую власть, а про царя хорошее», – его парторг сразу вызывал на партийное собрание, а очень плохих могли даже арестовать. Они назывались «враг народа».

– Правильно! – обрадовано заверещала Аделаида. – Другие революцию делали, а другие хотели всё испортить! Правильно делали, что арестовывали!

Но деда, казалось, не разделял её восторгов. Голос его стал глуховатым. Казалось, он забыл о её присутствии и разговаривает сам с собой.

– Однажды произошла ошибка. Кто-то написал донос на моего брата, за ним приехали поздней ночью и забрали его.

– Как забрали?! – Аделаида вскочила на ноги. – Как забрали?! – повторила она. – Как врага народа?! Твой брат – враг народа?! Он же сам их находил и наказывал! Деда, ты что такое говоришь?!

– Послушай меня, – дед снова привлёк её к себе. – Я же сказал – произошла ошибка!.. Или что-то специально сделали, чтоб его забрать. Я не знаю точно…

– Вы позвонили Сталину и его отпустили! – с облегчением вздохнула Аделаида.

– Мы потом только узнали, что его перевели в другой, засекреченный город, он не мог нам ничего об этом сказать! Он пошёл на повышение, а мы много лет думали, что случилось самое страшное. А тогда, вот в доме остались я, моя сестра, жена брата и его дочка, та, с которой я гулял, и наша старенькая мама. Время было тогда очень тяжёлое. Сколько я думаю о тех годах, помню, что было очень холодно и всё время хотелось кушать. Жена брата, правда, не долго переживала. Она познакомилась с другим молодым человеком, вышла за него замуж, родила ещё двух детей…

– А девочка? Та, которая была у твоего брага? – Аделаида вдруг подумала, как было бы хорошо, если б сейчас у них появилась эта маленькая девочка, дочка дединого брата! Они вместе играли, она бы познакомила её с Кощейкой… Но тут она вспомнила, что у всех должны быть родители, а если их нет… И страшная догадка молнией пронеслась в голове:

– Её забрали в детдом?!

Аделаиде слово «Детдом» было знакомо хорошо. Это мрачное, пустое здание недалеко от их дома несколько лет назад внезапно стало обитаемым. Ей мама рассказала, что когда родители не любят своего ребёнка, не хотят за ним смотреть или у ребёнка нет родителей совсем, то его отправляют туда. Ну, если родители умерли, то это понятно. А вот зачем мама говорит неправду, что есть какие-то родители, которые не хотят своих детей? Как можно не хотеть своих детей? У них во дворе все их хотели! И Кощейкина мать хотела, и Федькина, а другая соседка недавно вообще ещё одного купила! Маленького такого. Он тебе ни «бэ», ни «мэ», ни кукареку! Могла бы выбрать и чего получше. Но ей, наверно, такой нравится…

И их с Сёмой мама хотела! Она говорила, что если она умрёт, что будет!

Вот брошусь в реку, утоплюсь, – обещала мама довольно часто, – твой отец тут же женится на другой, приведёт её в нашу квартиру, а тебя отправят в детдом!

Аделаида ужасно пугалась и плакала.

«Детдом» – была очень страшная серая двухэтажная постройка за высокими металлическими прутьями и натянутой вокруг железной сеткой. На ней постоянно висели некрасивые, лохматые и ободранные дети. Они были злее всех детей на свете. Когда Аделаиде надо было пройти мимо Детдома, она, если не забывала, быстро перебегала на противоположную сторону улицы. А если они всё-таки успевали её заметить, то в разнобой, перекрикивая друг друга, радостно орали:

Жирная камбала, тебя кошка родила! Бочка! Бочка! Хозо-бочка!

– Так неужели ту девочку взаправду забрали в детдом?! Непонятно…

Деда, задумавшись о чём-то, молчал. Затем снова раздался его немного хрипловатый голос:

– Нет. В детдом она не попала. Девочка осталась с нами. Жена брата ушла, сестра и я работали на заводе. Собирали радиоприёмники. Бабушка стала уже совсем старенькой и всё время сидела дома. Вот бабушка её и растила. А потом, ты же знаешь, что началась война с фашистами? Наш посёлок совсем опустел. Мужчины ушли на фронт. Меня не взяли, как они сказали, «по состоянию здоровья»… У меня от такой мелкой работы с проводочками и паяльником почти пропало зрение. Война шла долго, очень долго. Потом мы победили фашистов, и она закончилась. Начали возвращаться те, кто остался в живых. Но потом, через несколько лет после Победы, снова началось что-то ужасное. Людей стали десятками и сотнями арестовывать, а многих высылать далеко-далеко целыми семьями. Приходили специальные люди и говорили: «Собраться за два часа!» К нам тогда громко постучали прямо на рассвете и велели собираться, потому, что мы всей семьёй должны были куда-то переехать. Я до сих пор удивляюсь, как мне удалось скрыться, да ещё с ребёнком на руках! Я обязан был спасти дочку своего брата!

– Они тоже были врагами народа и хотели вернуть царя? И ты, и твоя мама, и брат, и сестра, и… и… та маленькая девочка?! Вы кому-то хотели зла? – Аделаида с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Ну, как тебе объяснить… – дед явно мучался с ответом, – если честно, я не собирался посвящать тебя в такие подробности, просто так вышло… Я не знаю, как вышло… Я… я хотел кое-что рассказать тебе вкратце, да, видишь, вкратце не получилось, хоть давно готовился и подбирал слова… Мы совсем не были врагами… Просто иногда у нас в стране происходили странные вещи, которые никто не мог объяснить. Людям свойственно ошибаться. Решили, что мы – греки неблагонадёжны, то есть – нам нельзя доверять, и надо переселить вглубь страны. Людей пригнали на вокзал, посадили в товарные вагоны для скота и куда-то повезли…

Вагоны запирались снаружи, и никто не мог открыть дверь, кроме конвоиров. По дороге эшелон почти не делали остановок. На полу солома. Ни кровати, ни стула. Кухня в одном углу вагона, туалет – метрах в двух от неё. Кормили солёной рыбой, не давали пить. Люди мучилась от жажды, пили мочу свою и своих детей.

Дети начали умирать первыми. Их везли до первой остановки поезда, потом прямо вдоль железнодорожного полотна вырывали маленькие могилки и закапывали их туда. Хоронили без креста и без холмика, просто затаптывали землю. До места назначения из целого вагона не доехала даже половина.

Внезапно, слушая дедын голос, Аделаида вспомнила воспитательницу из детского сада – Зинаиду Николаевну. Она курила в форточку и тоже рассказывала о вагонах с соломой на полу, где вповалку лежали и живые люди и мёртвые люди. И тогда она не понимала – почему прогулка на поезде воспитательнице так не понравилась? А то, что рассказывал деда, было уж совсем неправдоподобным. Глупости какие-то!

– И пошли мы с этой маленькой девочкой в Большой Город, где жили наши родственники. То пешком шли, то добрые люди подвозили…

«Может, у них, у этих всех взрослых была раньше такая одинаковая, страшная сказка? – Слушала и не верила своим ушам Аделаида. – У нас сказки про „чёрный-чёрный дом“, „черный-чёрный гроб на колёсиках“, а у них про „соломенный вагон“? Глупая сказка! И не интересная, и не сильно страшная, просто противная!»

– Только потом я узнал, – продолжал деда, – что тот небольшой греческий район города, можно сказать, отдельный посёлок, где жили на побережье все наши родственники, в то утро совершенно опустел. Эшелон, забитый живым человеческим мясом, в тот же день был отправлен вглубь страны. Как их везли, мне через много-много лет рассказал единственный вернувшийся оттуда сосед. Он остался совсем один и приехал в Большой Город на заработки.

…Выли и лаяли брошенные хозяевами собаки, мычали от боли недоеные коровы. И ни звука человеческого голоса вокруг.

Случайному прохожему должно было казаться, что он уже умер и слышит страшный голос ада…

И всё это было уже после войны, когда, казалось бы, все ужасы позади и людям надо жить да радоваться!..

Деда! – перебила вдруг Аделаида. – Деда! А та девочка? Ну, та – дочка твоего брата, которого забрали разбираться, она куда делась? – Аделаида пытливо заглянула ему в лицо, – которая в детдом не пошла?

– Девочка?.. – задумчиво повторил дед. – Слушай, – внезапно он шутливо толкнул Аделаиду плечом, – ведь мы совсем забыли про подарок! Заболтал я тебя, лишнего разного наговорил, а подарок чуть обратно не унёс, представляешь?! – и он вытащил из небольшой сумки что-то, завёрнутое в газету.

– Книга! – С восторгом завизжала Аделаида. – Дай быстренько сюда!

Дед с лукавой улыбкой прятал руки за спину:

– Что должны говорить приличные девочки, когда им делают подарки?

Она вскочила с морской гальки и расшаркалась в шутливом реверансе:

– Спасибо, любезный дедушка!.. Очень вам признательна!

Он всё продолжал прятать свёрток за спину. Аделаида сиганула на него, и они вместе покатились вниз к воде, набивая себе синяки о скрытые в полумраке булыжники.

До воды оставалось совсем чуть-чуть, когда дед, наконец, поймал её запястья:

– Давай, отдышись и получай первую половину своего подарка.

– А вторую когда?! – Аделаида тяжело сопела и шмыгала носом, как небольших размеров ручной паровозик.

– Вторую – сразу же после первой. Согласна?

– Ну-у-у… – девочка недоуменно пожала плечами.

– Смотри, эта книжка называется «Маленький принц», – деда поднялся с гальки и, вернувшись на прежнее место, где они сидели, подобрал книгу.

– Аа-а-а! Опять про царей, красавиц и их женихов? – разочарованно протянула Аделаида.

– Нет! – деда засмеялся. – Это про другого маленького принца, который прилетел на Землю с другой планеты.

– С настоящей другой планеты?!

– С самой настоящей!

– Ну, так расскажи про планету и принца! На других планетах правда живут люди?

– Нет, я тебе хочу сказать кое-что особенное, а про Маленького принца ты сама можешь прочесть. И даже так будет ещё интересней!

– Эту историю незадолго до смерти написал один французский лётчик. Он тоже воевал с фашистами. Его звали Антуан де Сент-Экзюпери. Он храбро бился с врагами, но в самом конце войны его самолёт был сбит, и он погиб.

– Погии-и-иб? – расстроилась Аделаида. – Совсем погиб, или его вылечили и он живёт?

– Как тебе объяснить? – деда задумался. – Человек умирает только тогда, когда о нём никто больше не вспоминает. Вот смотри, я тебе дарю книжку, которую написал он. Ты, возможно, подаришь её своему сыну, он – своему и так до бесконечности. Значит, имя Антуана де Сент-Экзюпери не забудется людьми никогда. Понимаешь? Он – бессмертный!

– Здорово! – Аделаида хлопнула в ладоши. – А ты специально эту книжку мне выбирал, или просто купил? Случайно?

– Что значит «просто»? Каждый подарок должен что-то символизировать, о чём-то говорить. Даришь женщине цветы – значит, она тебе нравится. Другу свою любимую вещь – значит, ты его ценишь…

– Значит – ты меня ценишь? Я правильно поняла?

– Абсолютно правильно! Да, это моя любимая вещь, любимая книга. Так вот, слушай меня внимательно, – и деда стал рассказывать совсем как сказочник в «Спидоле». Нет, намного лучше…

– Самое главное – то, чего не увидишь глазами… – сказал Маленький Принц.

– Да, конечно… – это ему отвечает лётчик, самолёт которого упал в пустыне, и они с Маленьким принцем там познакомились.

– Это как с цветком. Если любишь цветок, что растёт где-то на далёкой звезде, хорошо ночью глядеть на небо. Все звёзды расцветают.

– Да, конечно…

– Это как с водой. Когда ты дал мне напиться, та вода была как музыка, а всё из-за ворота и верёвки… Помнишь? Она была очень хорошая.

– Да, конечно… Ночью ты посмотришь на звёзды. Моя звезда очень маленькая, и я не могу тебе её показать. Так лучше. Она будет для тебя просто одной из звёзд. И ты полюбишь смотреть на звёзды… Все они станут для тебя друзьями.

– У тебя будут совсем особенные звёзды… – сказал Маленький принц.

– Как так?

– Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я смеюсь, – и ты услышишь, что все звёзды смеются. У тебя будут звёзды, которые умеют смеяться! Тебе захочется посмеяться со мной. Иной раз ты распахнёшь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеёшься, глядя на небо. А ты им скажешь: «Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звёзды!» И они подумают, что ты сошёл с ума…

Аделаида сидела, открыв рот, как будто у неё снова были гланды и ей трудно дышать. Дед на коленях держал книгу раскрытой, но так в неё ни разу и не заглянул, всё равно было темно…

Они долго молчали и совсем не заметили, как смолкла музыка, доносившаяся из прибрежных кафе. Миленькие, как детские волны продолжали всё с тем же нежным шелестом осторожно набегать на берег.

– А теперь смотри! – деда первым прервал затянувшееся молчание. – Посмотри на небо: видишь семь больших ярких звёзд? Вон… Да вон же… По форме похоже на ковшик… А в конце ручки ковшика самая большая звезда… Это – такое созвездие под названием «Большая медведица». Правда, красиво?

Все звёзды – это какие-нибудь созвездия, понимаешь? Они не бывают по одной. Они – семья.

Аделаида семь ярких звёзд увидела, но, как ни напрягалась, целую медведицу в мясе и шкуре представить себе так и не смогла.

Деда продолжал показывать на небо:

– А вон чуть подальше точно такой же ковш, только намно-о-о-ого меньше. Разглядела? Нашла? Ну, вон же, говорю! Смотри на мой палец!

Минут через пять объяснений и верчения головой Аделаида, наконец, увидела и маленький ковшик.

– Это «Малая медведица». Нравится?

– Очень! «Малая» – значит «Медвежонок»?

– Теперь вторая часть моего подарка! Готова? Слушай: Большая медведица, то есть Большой медведь – это – я, а ты…

– Ур-р-ра! Маленький медвежонок! Ведь так? Ведь ты это хотел сказать?

Раз ты такая умница, тогда ещё запомни: Маленький Принц не смог показать тому лётчику свою звезду, потому, что она очень маленькая. А я показал тебе наше отражение на небе!.. Ты когда захочешь, хоть каждой ночью, или если тебе будет меня не хватать, сможешь увидеть меня! Соскучилась, дождалась ночи, только взглянула вверх, а вот он я, уже тут как тут с тобой!

– Деда! И мы так никогда не расстанемся, представляешь? – она визжала от счастья! – Ия тебя всегда буду любить!

– Конечно! Что бы ни случилось – я всегда буду рядом с тобой!

– Деда! – Аделаида вдруг снова стала серьёзной. – Тот лётчик, наверное, был очень красивый, и почему у того лётчика было такое красивое имя «Антуан», а меня назвали каким-то дурацким «Аделаида». Человеку нужно нормальное имя, даже если он маленький. Знаешь, как ужасно жить под таким именем?! Все слышат «Аделаида» и сразу из интереса бегут смотреть, кто это? Потом видят меня и смеются ещё больше. Зачем это всё? Или сперва смеются, потом ещё спрашивают:

– Бочка! Как тебя зовут?

– Если я говорю «Аделаида», они снова ещё больше смеются! Не всегда и не все, конечно… Только зачем меня так назвали?! Нельзя было по-другому? Не по-дурацкому?

Деда вдруг как-то сразу устал. Плечи его бессильно опустились, он ссутулился…

Аделаиде внезапно показалось, что на Землю опустилась зима. Дует очень сильный ветер, дедулин белый шарф, который «кашне», размотался, ему холодно, а он никак не может в порывах ветра поймать края шарфа и прижать их к себе, чтоб немного согреться.

– Это не дурацкое имя, – тихо и очень медленно сказал он, – так звали мою сестру, которую тоже выслали после Войны в Казахстан со всеми остальными из нашей деревни. Только она туда не доехала. Её похоронили на какой-то станции прямо около железнодорожного полотна. Так мне рассказал тот сосед. Но какая это была станция – он не помнит…

Content

Пасынки отца народов. Квадрология
Книга первая. Сказка будет жить долго
Валида Будакиду

Вступление К моему читателю. Попытка исповеди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12