Александр Галин

Библиотекарь

Драма в двух действиях

Действующие лица

Ковалёв,

Инна Сергеевна,

Юра,

Валера,

Грызлов,

Наташа,

Паша,

Екатерина Федоренко.

Действие первое

В бывшем монастыре расположились библиотека и артель инвалидов. Сквозь зарешеченные окна видно, как несколько незрячих делают свою нехитрую работу. Полки библиотеки, хранящие прежний порядок, пусты. В проходе два слепых баяниста, прислушиваясь друг к другу, растягивают мехи баянов. Появился Паша – крохотный мужичок с восторженным лицом. Его настигает Екатерина Федоренко.

Паша. Опомнись, Федоренко!

Федоренко. Задавлю!

Паша. Ты чего делаешь?

Федоренко. Задавлю! Меня, многодетную, оправдают. (Настигла Пашу.) Смотрите сюда! Все смотрите! Свидетели!

Паша. Они незрячие. Катя, пожалуйста!

Федоренко. Я всех здесь поубиваю сегодня! Я буду судить окончательным приговором!

Паша. Катя!..

Федоренко. Значит, мне самой вести Модеста, да? Повтори!

Паша. Я не поведу больше никогда!

Федоренко. Повтори, гад! (Бьет Пашу.) Считай, на что мы живем с пятерыми детьми. Считай!

Паша. Это ты рожаешь, а я за что отвечаю?

Федоренко. Думаешь, ты хозяин положения?

Паша. Я не думаю вслух, вслух думают попугаи.

Федоренко. Умным стал?

Паша. Я дураком никогда не был!

Федоренко (кричит). От дома отбился!

Паша. Я участник общественной жизни.

Федоренко. На тебе еще по роже!

Паша. Сейчас я выйду из себя – наступит ужас!

Федоренко заметила вошедшую Наташу. Оставила Пашу, направилась к ней.

Федоренко. Увидела, что он тронутый, – села больному на шею!

Паша. Еще одно слово от тебя – я продам Модеста и все деньги переведу в Фонд мира!

Федоренко. Я просила: ему нельзя читать. Просила: не давайте ему книги!

Наташа. Я вам уже сказала, нечего пьяной ходить сюда!

Федоренко. Ты мне подносила? Подносила мне? Угощала меня? Ну и нечего меня пьяной обвинять! Я больная, мне пить положено. Я на тяжелой работе надрываюсь!

Паша. За это тебе пенсия будет.

Федоренко. Чего вы меня гоните?! Я читать пришла в библиотеку!

Паша. Библиотека теперь закрыта.

Федоренко. Что же вы, девушка милая, не посоветуете, что посмотреть? Журналов мод, про здоровье дайте, пожалуйста.

Наташа. Я, по-моему, ясно сказала: уходите отсюда!

Паша. Это ж директор артели! Стыдись, Федоренко!

Федоренко. Дрова пилить, картошку копать – люди спрашивают: где Паша? А Паша теперь книги читает! Я ему Модеста сюда приведу – пусть разбирается с ним сам. (Уходит.)

Паша. Вот что делать?!

Наташа. Иди домой, раз жена зовет.

Паша. Скажешь тоже! Какая она жена! Неужели я себе лучше бы не нашел! Про нее мужики говорят: худая, на ощупь одна берцовая кость. А Модеста она приведет сюда, с нее станется.

Наташа. Кто такой Модест?

Паша. Тошно вспомнить, до чего довели бедное животное! (Махнул рукой.) Есть важное правительственное сообщение для тебя.

Наташа. Какое? (Пауза.) Отдышись, докладывай спокойно.

Паша. Слышь-ка, тебя мужик спрашивает, слышь?

Наташа. Какой же такой мужик?

Паша. Так я его не видел. Подожди! Спрашивал по телефону. Я ему: пожалуйста, говорю, выйду ее покличу. Нет, торопился. Просил сказать: сегодня приедет. Часа три назад звонил. А я забыл. Потом вспомнил – и сразу к тебе.

Наташа. Ну, пусть едет. Не сказал ни имени, ни фамилии?

Паша. Нет, не сказал. Я же и записал в блокнот твой: звонил мужик, едет мужик… мужчина.

Наташа. Спасибо, Павел. Теперь ответь: почему так мало людей в артели? Тебе было дано задание объявить людям: сегодня рабочий день. Не выходной – ра-бо-чий! (Кивнула на баянистов.) И нечего сегодня самодеятельностью заниматься! Иди выполни задание и продолжай дежурить.

Паша. Значит, мужик едет к тебе. Вот так, я передал.

Наташа. Иди, иди, Павел.

Паша. Совет дать?

Наташа. Не надо.

Паша. Лучше здесь найди, из местных. Какие твои годы! Будешь только по воскресеньям с мужчинами баловать, по выходным, – совершишь ошибку. Жизнь идет, жизнь бежит, жизнь катится – кто, значит, друг к дружке навстречу не идет, тот сподхватится.

Наташа. Паша, ты ведь немолодой человек, не мальчик.

Паша. Был мальчиком, был молодым. Жизнь идет, жизнь бежит, жизнь катится…

Наташа. Ты намного старше меня, правильно?

Паша. Я тебя не крестил – вы, начальники, некрещеные, черти.

Наташа. Понимаешь, дружок, я – директор. Обращайся ко мне на вы. Напоминай себе. Ты мое имя-отчество помнишь?

Паша. Дева Наталья Петровна.

Наташа. Не надо шутить так. Изменись. Ты – наш актив, Павел. На тебе большая ответственность, ты зрячий. Подумай, на кого мне еще рассчитывать? Ну хорошо. Больше не было звонков?

Паша. Да кто к нам звонит! Кому мы нужны!

Наташа. Ну, иди.

Паша. Природа, сказал Мичурин, нестерпимо требует скрещивания.

Наташа. Мичурин этого не говорил.

Паша. Это Мичурин-то?! Я был помощником товарища Мичурина по политчасти. Я был его комиссаром. Я ему с самого начала сказал: товарищ Мичурин, не жди милости от природы. (Засветился.) Один раз приехал к товарищу Мичурину Константин Эдуардович Циолковский, и схватились они с ним на тему о том, что все-таки управляет жизнью человеческих существ? «Управляет, – настаивал Мичурин, – всеобщий закон движения материальных частиц через анальное кольцо. Это путь всего живого, его смысл». С этим Константин Эдуардович не согласился…

Наташа. Иди, Павел. В остальном я тобой довольна.

С двумя тяжелыми сумками вошел Ковалёв. Остановился.

Ковалёв. Наташенька!

Паша. Значит, передаю еще раз: едет мужик к тебе, мужчина.

Наташа (тихо, Паше). Пошел отсюда! Быстро!

Паша уходит.

Ковалёв. Наташенька, я раздавлен. Какой это ужас: из одной очереди в другую очередь!.. Вы знаете, я, когда раньше видел табличку «В порядке живой очереди», думал: неужели есть мертвая? Оказывается, есть! Мертвая – это, знаете, запись на бумаге. Но это ненадежно: бумага вдруг может исчезнуть. Мертвая очередь производит клеймение на тыльной стороне ладони химическим карандашом. (Показал.) Вот, я – двести шестьдесят седьмой. Подошел, не успел спросить, что привезли, – подскочил активист и в лицо прямо: будете стоять? Другой схватил руку, и вот. Оказалось, кости копченые. И я бежал, а вслед кричали: номер скажи, номер!.. (Смеется.) Меня проштамповали.

Наташа. Давайте помогу.

Ковалёв. Спасибо, спасибо. Уж теперь я дотащу сам. Подождите, дева моя. Когда автобус поднялся на холмы, я увидел вдалеке наш монастырь, в окнах вашей артели горел свет… Вы меня ждали?

Наташа. Ждала.

Ковалёв. Когда женщина ждет, жилище приобретает смысл. Если никто не ждет добытчика, он не может быть счастлив. Жилище его холодно и пусто.

Наташа. Надо было Юру послать.

Ковалёв. Юрочка не может стоять в очередях. Когда он был совсем мальчиком, он меня спрашивал: «Дедушка, почему Бог заставил нас добывать себе пищу, разве нельзя было сделать нас такими, чтобы можно было жить только дыханием?»

Наташа. Что купили?

Ковалёв. Не знаю. Хватал все, что попадалось под руку. (Громко.) Юра!

Наташа. Он ушел куда-то.

Ковалёв. Мать встречать. Как это я его не увидел? Вы не обратили внимания, он плащ надел? Там довольно прохладно… В очереди за огурцами рассказали историю: вроде бы один инвалид убил женщину курицей. (Пауза.) Ждали они кур. Сначала живыми стояли, потом, на ночь, мертвыми, потом опять живыми. Наконец до нее дошла очередь, и подвернулся инвалид. Она в сердцах ляпнула что-то, а он ее мороженой курицей по виску… Кто за все это ответит, Наташенька?

Молчание.

Да-а! Самое-то главное я не рассказываю! Мы здесь в районе ничего не знаем, а в области все время что-то происходит. Говорят, голос нашли и арестовали!

Наташа (отстраненно). Какой голос?

Ковалёв. Человеческий голос. Там за железнодорожным вокзалом все еще собираются толпы людей.

Наташа. А да, мне рассказывали…

Ковалёв. Но что поразительно! Он ведь никого не ругал, ничего такого запретного не говорил. Просто возникал и разговаривал иногда, читал отрывки из наших же газет. Милиция с ног сбилась, все этот голос искали! Никто не может понять, как он появлялся, откуда звучал голос. Я в очереди встретил знакомого, он своими глазами видел, как люди стоят и ждут. Ждут! Очень много молодежи, все на каком-то подъеме. Говорит, вокруг на улицах была паника, говорит, соли нет в магазинах, мыло всё раскупили… несколько юродивых там, конечно… их отгоняют…

Наташа (смотрит в сумках). Это что?

Ковалёв. Вот это? Дайте-ка я очки надену. Так… Это хлорофос.

Наташа. Вы своих гостей морить собираетесь?

Ковалёв. У нас клопы, дева моя, клопы. У вас их нет?

Наташа. В моей комнате, слава богу, нет.

Ковалёв. Я вас поздравляю, дева вы моя прекрасная.

Наташа. Владимир Викторович, я же просила вас, не зовите меня так. Какая я вам «дева»? Вчера приезжала областная комиссия, я показывала территорию, а вы мне: дева! Я чуть со стыда не сгорела.

Ковалёв. Областная комиссия? Я думал, к вам прислали новых инвалидов. А я-то гадал: что у них, у бедных, не так? И видят, и слышат… Я ведь решил, что у них что-то с головой. Один особенно хорошо зевал, с таким искусством!

Наташа. При моем контингенте тоже не надо. Паша уже начал: дева Наталья Петровна! Они все улавливают не хуже нас с вами.

Ковалёв. Сказали бы комиссии, что я тоже контингент.

Наташа. Они так и подумали. Масло растительное где?

Ковалёв. А где подсолнечник, спросите сначала. Где многие культуры и злаки, произраставшие на русской земле? На-та-а-лья Петровна! Что, что это за тетка такая! Я никогда не буду вас так величать. Конечно, вы большой начальник, а я всего лишь библиотекарь. У меня в подчинении только один человек, и тот – мой внук. У вас, понимаете ли, «специализированное предприятие», «артель картонажных изделий»! Слова-то какие! Бросает в дрожь. Хочется немедленно занять место в строю.

Наташа. Иногда я смотрю на вас…

Ковалёв.…и думаю: не посадить ли его коробочки клеить?

Молчание.

Клеил, дева моя, клеил, и деревья валил. А вы думаете, где я библиотечному делу научился?.. В университете-то я изучал древние языки… Нет, вы – дева, юная, чистая дева! Ну улыбнитесь хотя бы раз!.. Оставьте эти проклятые сумки! Дайте посмотреть на вас. Двести шестьдесят седьмой заслужил: притащил столько провизии. Как я люблю, когда вы поднимаете волосы по-старинному, открываете лоб.

Наташа. Время идет, у меня ничего не готово. Чем вы будете своих гостей кормить?

Ковалёв. Что это, и бусы у вас новые? Слова-то какие попадаются сегодня – бусы! Наташа, Натали, сядьте, дружочек.

Наташа. Только, ради бога, без «Натали»!

Ковалёв. Ну хорошо, хорошо. Я хотел вас спросить кое о чем.

Наташа. Вы как будто меня не слышите! Готовить пора.

Ковалёв. С Юрочкой общались?

Наташа. Водку все-таки купили!

Ковалёв. Наташа, я не буду скрывать от вас: на коньяк у меня не хватило денег. Конечно, коньяк приличнее, но мы не можем позволить себе…

Наташа. Не надо было вообще ничего.

Ковалёв. Ну как это, как это! Приедут двое мужчин, – вы думаете, о чем говорите? Сегодня вы познакомитесь с Юриным братом.

Наташа. Мы знакомы.

Ковалёв. Ах да! Ну конечно! Валера же приезжал сюда уже при вас. Голова моя в сквозняке, уши надо заложить, все выдувает. Это Юрочка пришел ко мне в детстве с пальчиками в ушах и говорит: «Дедушка, ты мне сказал, что у меня в голове сквозняк, так я дырочки заложил». Такой был живой мальчишка!.. Ну, и как он вам?

Наташа. Кто?

Ковалёв. Валера. Единоутробные братья – а просто ничего общего, как будто и матери у них разные. А второй мужчина знаете кто? Юрочка вам не рассказывал?

Наташа. Я не спрашивала.

Ковалёв. Это наш новенький отчим. Он появился совсем недавно, мы его еще не видели. Сегодня нам его показывают… Юра редко видел мать… Но я не об этом хотел… Наташенька, когда вы приехали сюда, вы озарили Юрину жизнь, не осталось следа от его спокойствия, опять появилась бессонница, эти его страшные головокружения… (Смеется.) Читать стал меньше, поглупел… А какие беседы он проводит у вас в артели! Я тоже слушаю.

Наташа. Вы ему передайте: не надо обо всем с ними говорить.

Ковалёв. Почему?

Наташа. Люди они отсталые.

Ковалёв. А мне кажется, они все понимают. Наташа, скажите откровенно… Как бы это выразиться точнее… Юрочка кажется вам неудачником? В тридцать пять лет выдает книги!.. Его мать оставила моего сына: когда Юрочке был год, у нее появилась новая семья. Сын рано умер, Юру растили мы с женой… Вы, наверное, знаете, Наташа, что Юра был осужден?

Наташа. Да, знаю.

Ковалёв. Ужасно! Первый раз – совсем молодым человеком, еще в Ленинграде. Его посадили в больницу, хотя он был совершенно здоров! И за что? Молодые люди надумали издавать журнал, студенты, – вот, собственно, и все. Юра собрал стихи, рассказы и написал предисловие. Ему и пришлось отвечать. Никто не вступился за него. Столько профессоров в университете, доцентов – никто! Все молчали. Из университета, с последнего курса, – в сумасшедший дом! За что?.. А потом снова… колония… У него жуткая судьба! Он немногого добился в жизни. Брат Валера уже дважды был женат, обе спортсменки – альпинистка и слаломистка… Никак не могу понять, зачем он приезжал. Пил, ругался страшным матом – хорош был!.. Удачлив: на два года моложе Юры, а какая сделана карьера!.. (Пауза.) Вы же знаете, Наташа, их мать – диктор областного телевидения. Быть сыном такой известной женщины тоже ведь нелегко. Юра каждый день смотрит на нее, слушает, как она читает вести с полей, но они, можно сказать, не встречаются… Что все-таки Валера тут делал месяц назад?.. Приехал вдруг на рыбалку с товарищем…

Наташа. И что?

Ковалёв. Может быть, это и хорошо. Товарищ очень мне понравился. Умный, непьющий. Но Валера… Не знаю… Помните, сколько он выпил тогда? А вы говорите, не надо спиртного!.. Ничего, Юрочку реабилитируют, он займет мое место, будет вместо меня заведовать библиотекой, станет начальником. Тогда он вам понравится.

Наташа (с трудом). А вы куда собираетесь?

Ковалёв. Как куда! Наташенька, если бы не Юрочка, я бы давно уже прорастал каким-нибудь цветом. Только с годами, дева моя, начинаешь понимать, как хороша жизнь. Сколько грязи, ужаса в ней, а все равно – такой вот день, такой вот полдень и вы!..

Молчание. Видно, что Ковалёв решился на разговор.

Неужели Юра не пробовал поговорить с вами?

Наташа. Мы все время разговариваем: я говорю, он молчит.

Ковалёв. Он вам совсем не нравится?

Молчание.

Я вас мучаю.

Наташа. Ничего, я привыкла. Пойду попробую приготовить из того, что вы купили.

Ковалёв. Подождите. Я давно собирался начать этот разговор. Он ведь сам вам ничего не скажет. Я знал, что мне придется признаваться за него. (Пауза.) У меня так заколотилось сердце!

Наташа. Владимир Викторович, не надо.

Ковалёв. Просто я волнуюсь. Я тоже ведь к вам привязался. Я хочу сказать: если вы… если Юра… тогда я смогу спокойно умереть: Юрочка один не останется. Ему нельзя одному. Он плохо приспособлен. Я, кажется, не то совсем говорю… Вы же видите, он к вам неравнодушен. Вы женщина, вы, конечно, давно это заметили. Простите меня, старого дурака. Я знаю Юру: он никогда не скажет того, что чувствует. Он сейчас на таком подъеме. Он счастлив. Я знал, что он когда-нибудь полюбит. Я боялся, что ему встретится недалекая женщина. Вы добрая, чуткая…

Наташа. Это я-то добрая?

Ковалёв. Вы работаете с такими людьми! Кто сейчас, в наш век, помнит, что есть несчастные, обиженные судьбой! Людям давно уже надо называться как-то по-другому. Вы приехали сюда по зову сердца…

Наташа. Предложили место с площадью – я поехала. Для женщины важна площадь, вот и все.

Ковалёв. У вас общее дело. Как это хорошо, что Юрочка занимается с ними! Это хорошо, это важно. Разве не святая мысль пришла в вашу светлую голову?

Наташа. Составляли план мероприятий, надо было и культурную работу… Я вообще хотела, на перспективу. А он завелся. Кстати, деньги небольшие у нас есть, я могу ему платить за кружок. По существу, он ведь кружок ведет. Я предлагала, он не хочет.

Ковалёв. Вы ему предлагали деньги? Да разве бы он взял!

Наташа. Немного, на карманные расходы. У мужчины должны быть в кармане деньги, чтобы не было такого… когда женщина… платит. В Доме культуры смотрели лилипутов, он в перерыве мялся: не на что было в буфет пойти. Пусть оформляет кружок. Тем более что с меня требуют, чтоб все было оформлено официально: какого рода занятия, о чем…

Ковалёв. Наташенька, мы все свои деньги тратим на книги. Вы знаете, сколько нам отпускают новых книг. Тут стояли все вместе – и наши и библиотечные. Мы скромно живем… А куда ездили позавчера? Вас целый день не было.

Наташа. Надо было в область.

Ковалёв. Вы не поссорились с Юрой?

Наташа. С чего бы это!

Ковалёв. Всё! (С подъемом.) Я должен был, вы говорите, купить растительного масла? Вот увидите, оно есть в нашем магазине. Приедет мать, я хочу, чтобы вы познакомились.

Наташа. Я не против. Вы придаете этому какое-то значение?

Ковалёв. Да! Да!.. Почему Юра ушел так рано? Так вы не заметили, плащ был на нем?

Наташа (покачала головой, засмеялась). Что он, ребенок, что ли?

Ковалёв. Как вы редко смеялись в последнее время!

Наташа. Ему сорок лет скоро.

Ковалёв. Сорок? Тридцать шесть! Ему еще нет тридцати шести. Не говорите ему ничего о нашей беседе. Иду в магазин. Я выжму из них масло!

Уходит. В глубине стоит Валера, высокий, широкий в плечах.

Валера (подходя). Если гора не идет к Магомету… (Обнимает Наташу.) Я заскучал, заскучал…

Наташа. Мне о тебе доложили… Магомет… Вас позже ждут. Ты один? А остальные где?

Валера. Едут. Мы на двух машинах – они на своей, я на своей. Ты заскучала?

Наташа. Некогда было… Я собиралась в город завтра.

Валера. Завтра? Поедешь со мной сегодня.

Наташа. Нет, не надо, не надо.

Валера. Я сказал: сегодня, в моей машине!.. Забежал в твой паноптикум, в разговор вступил на проходной о Мичурине.

Наташа. Это местный дурачок. (Быстро.) Отойди, отойди! (Высвободилась, отошла от него.) Я еле высидела здесь неделю, пока ты в Москве был. Такие сны: каждую ночь – ты!

Валера (снова подошел). Что же я делал с тобой?

Наташа. Отойди, отойди!

Валера. Ну так что я с тобой натворил во сне?

Наташа. С чего ты решил, что со мной?

Валера. Неужели с собой? И ты это допустила?

Наташа. Тихо, тихо, тихо… Прошу на вы, пожалуйста… Ну ладно, все! Пошла вам готовить.

Валера. Это хорошо. Посмотрим, как ты готовишь. Я люблю поесть.

Наташа. Ну все, все! Прошу тебя, не надо…

Валера. Что такое? Звонить нельзя, целовать нельзя! Ты что, в тылу врага работаешь?

Валера крепко обнял Наташу, после короткой борьбы она ответила на его поцелуй.

Наташа. Отойди! Смотри, заявлю на тебя – загремишь за попытку изнасилования.

Валера. А если я тебя уговорю?

Наташа. Ну ладно, ну пусти… Ты что? Пусти!

Валера. Нет же никого. Если что – мы читатели, выбираем любимую книгу.

Наташа. Ну прошу тебя! Я ведь тоже не железная. Ну, пожалуйста, не надо. (Отходит.)

Валера. Не надо – так не надо… Ну а как ты тут вообще?

Молчание.

Значит, хочу предупредить: тебе сегодня предстоит испытание – познакомится с мамой поближе. Мой совет – старайся больше молчать. Мама не выносит, если рядом звучит чей-то голос кроме ее. Особенно женский. Лады?

Наташа. С чего ты взял, что я рвусь с ней познакомиться поближе?

Валера. А зачем сразу негатив?

Возвращается Ковалёв.

Вот и мы, книголюбы. Владимир Викторович, принимайте читателя.

Ковалёв. Наташенька, я вернулся, мне все-таки надо посмотреть плащ. Юра ушел в плаще?

Валера. Добрый день, Владимир Викторович!

Ковалёв. Добрый день! Вы уже приехали? А вы Юру не встретили? Наташенька, представляете, плащ висит – не взял! Шарф не взял, хотя я его просил.

Валера. Да там не холодно. Он куда пошел?

Ковалёв. Вам навстречу.

Валера. Я сейчас его найду. (Быстро.) Вы здесь дожидайтесь гостей, а мне братишку скорее увидеть хочется. Я не прощаюсь с вами, Наташа. Вы собирались готовить, правильно?

Наташа (с трудом). Посмотрим…

Валера. Мама с Михаилом с минуты на минуту подъедут. Я их обогнал. (Тихо проходящей мимо Наташе.) Я не зря торопился, Наташа? Что такое, Наталья Петровна?

Наташа, подхватив сумки, быстро пошла между полками прочь.

Владимир Викторович, сейчас я Юрку приведу. Давайте плащ. А вот и остальные силы! (Выходит.)

Грызлов осторожно, чтобы не уронить сложенные друг на друга пакеты и банки, мыкается между полками, оглядывается, придерживая подбородком ношу; под мышкой у него длинный рулон.

Грызлов (баянистам). Мужики, слышь, мужики…

Молчание. Баянисты играют.

Грызлов (напряженно). Кто-нибудь, скажите: где библиотека?

Ковалёв. Проходите сюда.

Грызлов. Не могу дальше, еле держу…

Ковалёв подошел.

Чуть сейчас меня тронешь – пирамида рухнет. Подержи. Сними с ноги банку! Перехвати банку!

Ковалёв придержал банку. Грызлов осторожно двинулся вперед.

Так, пошли дальше… Возьми с левой руки пакет. Тихо! Сверху который. Посмотри, разбились?

Ковалёв. Нет.

Грызлов. Перепелиные.

Ковалёв. Вы кто?

Грызлов. Багажник продуктов.

Ковалёв. Вы к кому?

Грызлов. Знакомиться после будем. Дорога к вам – одно название, что асфальт. Снимай теперь ногу. Куда ты? Сверху, с правой руки снимай баранью ногу! Клади ее на пол… Не стой, сунь ее куда-нибудь!

Ковалёв. Нет, на пол нехорошо.

Грызлов. На полку положи.

Ковалёв. На полки нельзя. Пойдемте туда: там, в артели, есть столы.

Грызлов. Ну придумал! Такая нога! Отвернешься – ребята ее доедать будут. Клади на пол.

Ковалёв. Нет-нет, сюда читатели могут прийти. Я положу в артели на верстак. Там не украдут, там слепые люди.

Грызлов. По запаху найдут. Давай быстрее, дед, у меня центр тяжести нарушен!

Ковалёв помогает Грызлову освободиться от свертков.

Вот здесь… осторожно… Балык, джемы. Снизу джемы! Из кармана вынимай селедку. Не из пиджачного, из левого брючного. Не бойся, фасовка не наша – не протечет, можно на груди носить. Из-за пояса – коньяк… Так теперь рулон… Вынимай… Осторожно… Приткни пока куда-нибудь.

Ковалёв прислоняет рулон к полкам.

А вот это снеси в холодильник. Потом разберешься… Ну вот, теперь полегче. Здесь свининка, килограммов семь. Хотел поросеночка взять – не было подходящих… Вы, значит, дед, который свекор?

Ковалёв. Да, свекор.

Грызлов. Я – муж, который отчим.

Ковалёв. Звать вас как прикажете?

Грызлов. Меня-то?

Ковалёв. Свое имя я пока помню: Владимир Викторович Ковалёв.

Грызлов. Грызлов моя фамилия. Михаил. Руки, не скажете, где можно помыть?

Ковалёв. Руки?

Грызлов. Забыли? (Достает маленький пакет, разрывает.) Попробуйте мармеладку.

Ковалёв. Нет, благодарю.

Грызлов. Не бойтесь, она аппетит не отобьет. Сейчас наоборот доктора советуют сначала сладкое загрузить, потом остальное. Тут есть своя правда, иначе, когда сверху всего еще какую-нибудь тортилу водрузишь, чувствуешь, как давит… В журналах про это пишут…

Ковалёв (неожиданно громко). В каких журналах?

Грызлов. В научных. (Пауза.) Значит, это библиотека? А куда же вы книги дели? Неужели все читают?

Ковалёв. Да, читают.

Грызлов. Все больше про шпионов, или как?

Ковалёв. Да-да, может быть, вы и правы…

Грызлов. Ну, так как же насчет рук? (Пауза.) Что с вами, отец?

Молчание.

Ну, ты садись, или что? Отец, тебе что, худо? Присядь, присядь, присядь…

Ковалёв. Благодарю вас…

Грызлов. Пойдем на воздух, а? Подыши. Оторвись, не бойся. Я держу тебя, пусти ты стул! Я держу тебя! Цепкий какой, вцепился… Молодец, ну вот, молодец…

Ковалёв. Не беспокойтесь. Извините.

Грызлов. Ну и умница, и сам пошел.

Ковалёв (сел). Я устал сегодня.

Грызлов. О чем речь! Сиди отдыхай. Полегче?

Ковалёв. Совершенно.

Грызлов. Вы, значит, им дед? Отцом считаюсь я. Валерка на полтора года меня моложе – значит, сечь я его могу. А ваш должен быть старше меня.

Ковалёв. Юра на два года старше Валеры, на два с небольшим года.

Грызлов. Ну, тогда Юрка меня посечет. Мать выглядит на нашу младшую сестру. Только что из тура: Италия, Франция, Испания. Все время перед тобой южные очертания Европы… Много технических новинок, но не учитывают человеческий фактор. Нет такой заботы о людях, к которой мы привыкли. Понимаете? Тут сервис не спасает. На нас смотрят с нескрываемым интересом. (Вдруг замер.) Слышу голос! Голос! Голос!

Молчание. Входят Инна Сергеевна и Паша.

Инна Сергеевна. Что ты меня оставил, черт, машину сторожить?! Куда ты делся? Я там мыкалась по двору!

Паша. Вот они нашлись.

Инна Сергеевна. Попала в артель каких-то слепых!

Паша. Правильно, артель за стеной! Вот, открыли дверь и видим: в цеху работа не прекращается и в выходные дни. Кому стало скучно, те могут свои коробки делать, чтобы увеличить личную норму выработки. Кто хочет посвятить свое место в жизни искусству, тот, пожалуйста, играет на баянах. Никто не препятствует – пожалуйста. Свобода выбора во всем, пожалуйста! Там у монахов была трапезная…

Инна Сергеевна. Здравствуйте, Владимир Викторович. Где же Юра?

Ковалёв. Здравствуйте, Инна. Я думал, он пошел вам навстречу.

Инна Сергеевна. Нет, я его не видела. (Паше). Возьмите себе апельсин.

Паша. Никогда не притронусь! Никогда не ешьте, не губите свои молодые годы!

Инна Сергеевна. Грызлов, дай ему апельсин.

Грызлов. Одного хватит тебе, Сусанин?

Паша. Особы женского вида сильно реагируют на чужеземные краски природы. Но товарищ Мичурин – хочу, чтобы вы знали, – прикасался только к плодам нашего произрастания. Бывало, приедет, с порога кричит: «Пашка, неси антоновки!» Наша антоновка считалась наилучшая в мире. Спорить с ней могла только орловская. Но наша, Тамбовской губернии, была сильнее. Однако орловская произрастала ближе к столице, вот ее все и воспевали. Съест, бывало, Мичурин яблоко прямо с ветки – надолго задумается… Такой был пронзительный знаток природы товарищ Мичурин!

Инна Сергеевна. Вот с ним о яблоках. Грызлов, купи у него яблок.

Грызлов. Телевизор смотришь?

Паша. Нет, я дежурю. Я вахту смотрю.

Грызлов (указал на Инну Сергеевну). Ну-ка, представь ее! Представь внимательно. Я бы на твоем месте и яблоки, и меду ей принес – все от чистого сердца. Когда еще к вам такие люди приезжали?! Неси, неси, не бойся.

Паша. А где они, яблоки мои?! Моих садов отлетел цвет. Нет у Пашки теперь прежних садов. Меня вот попросили подежурить в артели на дверях, а так – я свободный раб научной мысли…

Ковалёв. Спасибо, Паша, теперь мы сами.

Паша. У вас директорша? Владимир Викторович, скажите, пусть она вернется. Мне уж нельзя больше сидеть. Надо инвалидов на лекцию собирать. Скажите ей: телефон молчит. Она просила, что звонки звонить будут. Передайте: нет больше звонков.

Ковалёв. Телефоны часто выходят из строя.

Паша. Товарищ Мичурин был справедливо против техники. Он правильно рассуждал: живая природа через способство скрещивания должна сама достичь огромных результатов. Я сопровождал товарища Мичурина по заданию правительства к Константину Эдуардовичу Циолковскому. Два вопроса задал товарищ Мичурин Константину Эдуардовичу: был ли Исаак Ньютон еврей? «Да, – сказал Циолковский, – но наука от этого не пострадала». «Нет, пострадала! – закричал товарищ Мичурин и погрозил Константину Эдуардовичу пальцем. – Его утверждение, что яблоко обязательно упадет, оторвавшись от ветки, сделанное евреями, побеждено навеки. Через способство скрещивания мною выведен такой сорт яблок, что оно не упадет на землю, а скорее наоборот, будет над ней плавно висеть ровно столько, сколько нужно, пока полеводы его не соберут в корзину». Константин Эдуардович надолго задумался. Он сделал записи в блокноте. «Нет! – воскликнул. – Оно обязательно упадет!» Товарищ Мичурин засмеялся, достал яблоко, подкинул его… Яблоко тихо-тихо, плавно-плавно вот на таком расстоянии от земли и повисло. И секрет этого сорта он передал мне!

Молчание.

Инна Сергеевна. Чего это он про евреев начал?

Грызлов (Ковалёву). Этот мичуринец, он что, достопримечательность ваша?

Ковалёв. Паша, спасибо, теперь мы сами.

Инна Сергеевна (Грызлову). Видишь, ты меня оставил одну, он бы меня сейчас придушил, к черту, в коридоре!.. Где мой сын, Владимир Викторович? Где Юра?

Паша (вскрикнул). Вы мамо Юрия Алексеевича? Мамо?

Инна Сергеевна. О, боже мой! Уберите вы его!

Грызлов. Ты что кричишь? Ну мамо, а что?

Паша. Низкий поклон, поклон вам, мамо!

Инна Сергеевна. Я в потемках не разобрала, что он дурачок. Как тут только читатели головы себе не сворачивают!

Грызлов. Судя по этому читателю…

Инна Сергеевна (взглянув на Ковалёва, Грызлову). Вы познакомились, я вижу.

Грызлов. Состоялось знакомство.

Инна Сергеевна. Ну и чудесно. Владимир Викторович, мне бы переодеться с дороги. Забыла, где-то у вас тут дверь в жилищный отсек. Как-то я среди полок пробиралась, помню. У вас тут что, ремонт надумали делать?

Ковалёв. Нет, артель расширяют: коробки нужны.

Инна Сергеевна. А где книги? У вас, я помню, было много книг.

Ковалёв. Книги уже собраны, ждем, когда нас перевезут. Куда – пока неизвестно.

Инна Сергеевна (Грызлову). Пойдем! Что ты стоишь?

Грызлов. А провизию оставить? Ногу надо сразу в духовку. Как ты смотришь на это, мамо?

Инна Сергеевна. Сунь в духовку. Делай, как знаешь, что ты меня спрашиваешь? Не проводите меня, Владимир Викторович? Мне надо в порядок себя привести перед встречей с сыном.

Ковалёв. Я покажу.

Инна Сергеевна уходит. Ковалёв идет за ней.

Грызлов (смеется). А всю дорогу стонала: мяса хочу, мяса!.. Духовка-то у них есть? (Подхватил часть пакетов. Паше.) Стой здесь на посту. (Выходит.)

Паша один, оцепенел, восторжен и светел. Не замечает, как баянисты, поднявшись, потянулись в сторону артели. Грызлов быстро возвращается, деловито собирает пакеты.

Ну что, мичуринец, улыбаешься? Узнал диктора вашего? Кто вам глаза на мир открывает, кто вам тьму египетскую освещает с голубого экрана?! Картошка есть? Что тут у вас растет?

Паша. Пальмы не растут.

Грызлов. Не скажи. Я, когда в город въехал, вижу – свинью на поводке прогуливают. Глядишь, и пальмы вырастут.

Паша. Федоренко Модеста ведет.

Грызлов. Федоренко? Она кто?

Паша. Старшая моя сестра, Екатерина Федоренко.

Грызлов. Ну-ка помоги мне.

Паша берет пакеты, но вдруг застывает как вкопанный.

Паша (тревожно). Вон там сидели два музыканта. Почему молчат баяны? Работать пошли.

Грызлов несет пакеты, Паша ему помогает. В опустевшей на миг библиотеке стали отчетливо слышны угрюмые и монотонные звуки работающих механизмов артели инвалидов, в зарешеченных окнах прибавилось движения. Входят Валера и Юра. В отличие от оживленного Валеры Юра бледен и молчалив.

Валера. Может быть, голос не один был. Мало ли что он несовершеннолетний! Думаешь, Кулибин, будущий Попов?

Молчание.

Я отношусь к нему с такой же симпатией, как и ты. Парень засунул аппарат в водопроводную трубу, сам сидел дома, за три квартала, и разговаривал в микрофон – и все, весь голос!

Молчание.

Кое-что он себе напозволял: там собирались толпы. А почему они собирались – ведь парень нес, в общем-то, чепуху. А-а?

Молчание.

С тобой трудно говорить, брательник. Если ты молчишь, то хоть кивай в ответ… Посмотри на себя: губы синие, руки дрожат. Ну-ка вытяни вперед. Ты зарядку делаешь, как я велел, на холоде? Вытяни руки, закрой глаза.

Юра выполняет.

Указательным пальцем дотронься до кончика носа… Нет, не моего… Это ухо, дорогой мой.

Молчание.

Тебе надо спать и жрать, спать и жрать! Показываю: раз, раз… другой рукой: раз… Ты понял меня: делай зарядку на холоде… Так вот, из-за этого голоса бабушку богомольную задавили в толпе, пьяные девки повалили милиционера. Парень с огоньком играл все-таки, с огоньком! Знаешь, что такое фанатичная толпа? Там творилось такое – трамваи не могли пройти! Пошли слухи. На этом голосе, между прочим, многие большие люди погорели: «затянули», «сразу не просекли»… Чтобы засечь этого Кулибина, вызвали специалистов из Москвы с аппаратурой. Пусть бы он в кружке «Умелые руки» все это смастерил – нет, ему захотелось вещать!

Юра. Нельзя?

Валера. Может, прикажешь пустить его на телецентр, чтобы он у мамы хлеб отбивал? Не-е-ет, брат! Мама читает, что подают.

Молчание.

Мой тебе совет: найди себе живность, мягкую белую живность с длинной косой, и всего себя, нерастраченного, отдавай, отдавай до полной потери пульса. Найди себе здесь какую-нибудь бухгалтершу заготконторы – она все примет, все оприходует. Найди себе бухгалтершу… или кассира.

Молчание.

Это очень хорошо. У меня была любовница инкассатор. Встречались в рабочее время. Времени на ласку не было – все второпях, она в портупее. Я об одном думал: не застрелила бы сгоряча! Знаешь, как пришлось стараться? До того однажды переусердствовал, что она забыла у меня свой пистолет.

Молчание.

Я слышал, ты собираешься писать письмо в защиту этого самого голоса? И куда это письмо пойдет?

Молчание.

Юра. Кто тут тебя так информирует?

Валера. Если бы только меня!

Возвращаются Грызлов и Паша.

Паша. Юрий Алексеевич, в артели все работают. Говорят: беседа отменяется.

Юра. Я ничего не отменял.

Паша. Ура! Значит, я собираю, как всегда, к положенному часу. Ура!

Паша выходит. Молчание.

Грызлов. Славные читатели у вас тут. (Пауза.) Все такие?

Валера. Познакомься, Юра, с нашим, вернее, с маминым… Забыл отчество. Миша, скажи ему сам.

Грызлов. Понятно, в общем… Грызлов я, Михаил.

Валера. Отчество дай, отчим, не жмись,

Грызлов. Валера, скорее, мне Юру надо по отчеству называть.

Юра. Я не возражаю. Юрий Алексеевич.

Валера. Зови его просто «отчим».

Грызлов. Лучше просто Миша. (Берет рулон.) Мы тут вам в подарок привезли… Валерий, можно развернуть?

Валера (улыбнулся). Разверни, разверни.

Грызлов (разворачивает рулон). Как вам, Юрий Алексеевич?

Молчание.

Это клеенка. У нас используется как гобелен. Артикул: изображение подводной охоты в Индийском океане. Девушки с гарпунами, против них акула. Ничего, кроме аквалангов, на них нет. В этом особенность. Ее на стол редко кто кладет – в основном на стенку клеят. В основном на стенку клеят, слышите? (Пауза.) Я что, непонятно излагаю?

Молчание.

Валера. Прими, брат, не обижай его. Он от чистого сердца. Такой, понимаешь, у него вкус, так сказать, к жизни.

Грызлов. Если что-то смущает в рисунке, можно, конечно, и на стол девушками вниз накрывать. Закуску, горячее там… Потом на десерт – девушек кверху. По-разному можно. В быту этом, конечно, они на Западе превзошли самих себя. Все продумано до мелочей.

Юра. Оставьте это себе.

Молчание.

Валера. Значит, оставь.

Грызлов. Да у меня на службе лежит рулон с километр.

Валера. На какой службе, отчим? Я до конца так и не уяснил.

Грызлов. Отдел управления внешних сношений кооперации Центросоюза.

Валера. Михаил, так ты по внешним сношениям?

Грызлов. Давно уже. Механика простая. Чего ты смеешься, Валера? Мы им даем грибы, ягоды, они нам – обувь, трикотаж.

Валера. Натуральный обмен?

Грызлов. Он самый. А чем так не нравится клеенка-то?

Молчание. Рассматривает клеенку.

Валерий, вот эта ничего. А тебе какая бы приглянулась?

Валера. Вот эта.

Грызлов. Акула?!

Валера. Да.

Грызлов. О вкусах не спорят.

Юра. В Мордовии цены бы не было такому гобелену!

Грызлов. Понял.

Молчание.

Валера. Подаришь кому-нибудь еще. Забери.

Молчание.

Грызлов (заворачивая клеенку). Я там заступил на трудовую вахту, надо с ногой разобраться. Пойду.

Валера. Иди.

Молчание.

Грызлов. Инне Сергеевне что сказать? Вы здесь будете или к ней пойдете?

Валера. Не регламентируй. Как пойдет, так и пойдет.

Грызлов. Значит, без протокола?

Валера. По-семейному.

Грызлов. Просто?

Валера. Перебираешь, много говоришь.

Грызлов. Смолк. (Собрал оставшиеся пакеты, вышел.)

Молчание.

Валера. Дышите ровнее, Юрий Алексеевич. Я после первой встречи тоже с комком был оставлен.

Молчание.

Потемки маминой души. Я знаю их больше, поэтому даю совет: разведем руками.

Молчание.

Теперь вернемся к письму про этот проклятый голос. Написал ты его?

Входит Ковалёв.

Юра. Что, дед? Почему ты такой бледный?

Ковалёв. Я хотел тебя искать, с плащом…

Юра. Зачем ты в город потащился?

Ковалёв. Действительно, глупо. Они привезли все с собой. Наташа обрадовалась: теперь ей есть из чего готовить. Она меня уже отругала. Вы не поссорились? (Быстро.) Мне показалось, что она на тебя обиделась. Нет? Ты считаешь, мне показалось? Ничего не случилось?

Юра. О чем ты?

Ковалёв (возбужден). Я говорю о Наташе, о нашей Наташе. А что ты стоишь здесь? Пойди туда, там мать тебя ждет.

Валера. Товарищи, давайте снимем этот минор, иначе реакции будут самые разнообразные со стороны Инны Сергеевны. Последствия трудно будет предсказать. Она волновалась, советовалась со мной: стоит ли тебе Михаила показывать. Ты ее совесть.

Ковалёв. Наташа там возится на кухне. Надо хоть как-то помочь… Вы с ней о чем утром разговаривали?

Юра. Дед, успокойся.

Входит Инна Сергеевна. Успела переодеться.

Инна Сергеевна. Наконец-то я вижу моих сыновей. Мне показалось, Юра, что ты прячешься и не желаешь со мной говорить.

Молчание.

Подойди, поцелуй меня. Ты рад?

Юра подошел, поцеловал мать. Она прижимает его голову к груди. Плачет.

Ковалёв. Он смотрит все местные передачи: ждет, когда вы появитесь на экране!

Инна Сергеевна. Не надо. Я там скучная и нудная. Кстати, что я тебе действительно советую посмотреть – мы делаем сейчас новую рубрику «Демократия на марше». Молодые ребята снимали в самых неподходящих местах. Такие смелые задают вопросы – тебе должно понравиться… Но подожди: у вас ведь нет телевизора! Как же ты смотришь, Юра?

Ковалёв. Сидит один в клубе артели и смотрит.

Инна Сергеевна. Боже мой! Он смотрит и не может ко мне приехать хотя бы на неделю! Ничего, скоро это кончится.

Ковалёв. Дай-то бог! Дай-то бог!

Инна Сергеевна. Владимир Викторович, как можно жить без телевизора? Я подарю вам телевизор. У Грызлова стоит несколько новых запакованных японских. Кстати, на японском телевизоре я выгляжу совсем иначе. У них другая яркость, краски – абсолютно живые! На нашем сидишь скукоженная, как будто тебя перед этим в рассоле вымачивали. Я подарю вам японский, увидите – будет совершенно другая картинка!

Валера. То есть на нашем – овощи, на японском – икебана!

Ковалёв. Я прошу меня простить, Наташа согласилась нам помочь, я должен туда пойти. А то как-то нехорошо… (Уходит.)

Валера (подошел к Инне Сергеевне). Позволь и мне поцеловать тебя, мать. Когда я с тобой живой виделся последний раз!

Инна Сергеевна. Ты же не приходишь ко мне!

Валера. А разве ты приглашаешь?

Инна Сергеевна. Валерик, я разговаривала сейчас с этой Наташей. Эта та, которую я видела с тобой в ресторане? Это она была, правильно? Я ее тогда не разглядела как следует… Она там готовит… Мышка-полевочка. Смотрится у плиты. Не понимаю, что ты в ней нашел?

Валера (тихо). Мама, ты говоришь сейчас не о том.

Инна Сергеевна. Обеды, ужины – это ее стихия? Посторонняя женщина нам стряпает – в этом какая-то двусмысленность. Я сказала Михаилу, чтобы он помог ей.

Валера. Михаил неплохой кулинар?

Инна Сергеевна. По-моему, замечательный! Он вообще талантливый во многих отношениях, но готовит, действительно, из ряда вон хорошо.

Валера. Надо будет обязательно попробовать, правда, Юра?

Инна Сергеевна. Это, видимо, ирония, да? Ну и попробует! Почему ты его упрашиваешь? Попробует. Почему он должен отказываться?

Валера. Я ведь не возражаю. Я именно так и говорю: Юре необходимо попробовать. Я вообще считаю, что ему надо больше внимания уделять чреву.

Инна Сергеевна. Юра, какой-то ты неопрятный. Всегда один и тот же свитер на тебе… Найди, наконец, себе женщину! Брат у тебя хлопотун – видишь, даже здесь у него полевочка, мелкий грызунок…

Валера. Мама, отдохни.

Инна Сергеевна. Юра, почему ты до сих пор один? Можно уже подумать черт знает что! Это и для здоровья важно. Может, ты горбиться перестанешь. Не сутулься!.. Ты понимаешь, что я имею в виду, Юра? Нехорошо, уже нехорошо это. Пора, Юра.

Молчание.

Пойдем, я хочу, чтобы ты поближе познакомился с Михаилом. Поговори с ним. Он многое видел в жизни, долго работал за границей.

Юра. Мы познакомились.

Инна Сергеевна. Будь со мной тоже совершенно откровенен, тебе не понравился Михаил? Ты не прав. Его надо узнать поближе. Он естествен, а не груб. Правда, его никто никогда не воспитывал, но этим он и хорош. Но я не скажу, что это животное. Духовное ему не чуждо. Он добр к птицам, например. Любит голубей. Голуби – его страсть. Ты бы видел, как он смотрит в небо! Друзья мои, дети, я бы хотела, чтобы вы подружились с Мишей. Он там священнодействует у плиты. Воскресный семейный обед – мы все вместе, большой семьей. Господи, спасибо тебе, что я дожила до этого дня! Юрочка, как я счастлива, что мы наконец вместе! Юрочка! Юрочка! Бедный мой!

Валера. Мама, почему бы тебе не расслабиться? Отдохни, ты слишком активна.

Инна Сергеевна. А ты молчи, охотник на мышей! Тебе никто не говорил, что ты похож на Микки Мауса?

Валера уходит. Входят Грызлов и Ковалёв.

Грызлов. Два вопроса – к гостям и к хозяевам. Ногу запекать в вашей духовке нельзя. Какой есть выход? Я видел там кирпичи. Мне нужна лопата, пять кирпичей и дрова. Выкапываем ямку, обкладываем кирпичами… – то есть делаем тандыр и запекаем ногу на углях. Для этого нужно время, но пока мы закусим, нога и подойдет.

Ковалёв (улыбается). Пожалуйста. Юрочка сейчас вам все покажет. Пойди, Юра, покажи, где у нас лопата и дрова. Пожалуйста, пойди туда и помоги, прошу тебя.

Грызлов. Да вы скажите где, я сам найду.

Юра. В чем дело, дед? Что ты улыбаешься?

Ковалёв (продолжает улыбаться). Я прошу тебя помочь сделать Михаилу тандыр. Тебе трудно?

Юра. Да нет…

Идет к выходу. Грызлов направляется за ним, но у двери остановился.

Грызлов. И вопрос номер два. Мамо, ты ногу с чем хочешь?

Инна Сергеевна. Не зови меня так! Что это за «мамо» прицепилось, как будто я средний род!

Грызлов. Не волнуйся, мамо, ты в женском выступаешь.

Инна Сергеевна. Давай иди, я есть хочу!

Ковалёв. Задержите, пожалуйста, Юру там. Прошу вас, пусть он останется с вами. Дайте ему какую-нибудь работу… пусть он копает…

Грызлов. Да, в общем, дел-то особенных нет. Яма большая не нужна, ногу я замариновал заранее…

Инна Сергеевна. Делай, что тебе говорят!

Ковалёв. Нам надо тут без него…

Грызлов. А-а! Ну я понял, понял. (Вышел.)

Инна Сергеевна. А почему без Юры, в то же время? Что-то случилось?

Ковалёв (улыбается). Нет-нет!

Инна Сергеевна. Тогда почему вы его отправили? Я не сказала самого главного. Я привезла хорошие новости: его дело послали на пересмотр. Еще немного – и он будет совершенно свободен.

Ковалёв. Правда? Не могу поверить! Боже мой, вы шутите!

Инна Сергеевна. Шучу?! Хороши шутки, Владимир Викторович! Знаете, чего нам это стоило?! Всем. И мне, и Валере, и Михаилу. (Валере.) (Откуда Валера?) Да-да, сынок, не усмехайся, Михаилу! Если бы он не подключил этого дядьку в Москве из Потребсоюза, мы бы до сих сидели и ждали у моря погоды. А твои дружки – брехуны и негодяи. Только обещают и ничего не делают!

Валера. Куда уж нам!

Инна Сергеевна. Владимир Викторович, знаете, как теперь все устроено? Через Потребсоюз они отдали генералу, который такие вопросы решает, – точнее, его зятю… В общем, отдали им рыбсовхоз на Сахалине. Зять там будет числиться председателем… Этот зять – Михаил мне рассказывал… говорит, ты бы его видела! – откровенный фарцовщик. Представляете?.. Но не в этом дело, черт с ними, пусть они подавятся этой своей рыбой! Понимаете, Владимир Викторович, генерал этот хорошо знал валериного отца. Так вот я его пред этим тоже просила… Но что сейчас значат человеческие отношения! Рыба теперь в сто тысяч раз важнее человека. Вот так, понимаете?

Ковалёв. Я понимаю.

Инна Сергеевна. Да что вы понимаете! Поэтому мне обидно, что мои сыновья кривят губу, вместо того чтобы спасибо сказать человеку.

Валера. Мама, я ему спасибо сказал.

Инна Сергеевна. Снизошел! (Ковалёву.) Так о чем вы собирались говорить без Юры?

Ковалёв. Я хочу вас предупредить: Юра ухаживает… Та женщина, которую вы только что видели… Наташа… Я и ваш сын ждали вашего приезда, чтобы… Юра любит Наташу, понимаете? Я хотел, чтоб вы это знали.

Инна Сергеевна. Юра?

Ковалёв. Я решил рассказать вам, чтобы вы знали заранее. Юра ото всех это скрывает. Наташа чудная, умная…

Молчание.

Инна Сергеевна. Да-да…

Ковалёв. Хочется как-то помочь им – вот и все. Какой счастливый день! Скажите, как вы думаете, его дело пересмотрят?.. Нет, без него не рассказывайте! Пойдемте! Быстрее скажите ему об этом!

Инна Сергеевна. Владимир Викторович, сначала я хотела бы… сказать несколько слов Валере тет-а-тет.

Ковалёв. Конечно-конечно… Тогда я пойду обрадую Юрочку. Господи, какая добрая весть! Какой праздник! (Уходит.)

Инна Сергеевна. Ты слышал?

Валера достал сигареты.

Здесь нельзя курить – ты в библиотеке все-таки!

Валера. Мамочка, такие вопросы не решаются коллегиально. Лучше тебе не входить в это.

Инна Сергеевна. Наташа твоя лебединая песня?

Валера. Мать, мы разберемся без тебя.

Инна Сергеевна. Вы оба мои сыновья. Я не хочу, чтобы вы поубивали друг друга на моих глазах.

Валера. О господи, Инна Сергеевна, слушайте, что говорите-то!

Инна Сергеевна. Надо снять эту двусмысленность. Она там ходит как невеста. Из общения с ней я поняла, что она просто ждет моего благословения. С кем?

Валера. Кстати, мама, почему «полевая мышь»? Не домовая, а полевая?

Инна Сергеевна. Помнишь, у нас на даче каждую осень рыскали такие симпатичные серые мышки? Не вижу ничего обидного в таком сравнении, я ведь не назвала ее «крысой».

Валера. Да. Они тоже были у нас на даче.

Инна Сергеевна. Михаил их вывел замечательным способом: воспитал крысу-убийцу, она стала жрать своих. Дурачок, тебе нужна женщина-рычаг. С этой ты мир не перевернешь.

Валера. У меня здесь есть дело поважнее. Я тебе кое-что расскажу сейчас, приготовься.

Возвращается Ковалёв.

Ковалёв. Нет, вы подумайте, какой негодник! Я сказал, что дело пошло на пересмотр – он даже не повернулся, как будто речь не о нем!

Инна Сергеевна. Он вообще производит странное впечатление. Валера, тебе не показалось, что он чересчур углубленный? Что-то в нем даже пугает.

Валера. Мама, он не из Сочи вернулся.

Инна Сергеевна. Это ты мне говоришь?!

Валера пошел к выходу.

Инна Сергеевна (вслед сыну). Куда ты?

Валера. Ты меня заинтриговала: «Михаил превосходный кулинар!» У меня желудочный сок закипает.

Выходит. Молчание.

Инна Сергеевна. А что, Юра и раньше был такой сумрачный? Я его действительно побаиваюсь немного.

Ковалёв. Не может привыкнуть дома.

Инна Сергеевна. Какой-то он анемичный, надо его врачам показать… Ну, так что у него с этой Наташей?

Ковалёв. Юра ее любит.

Инна Сергеевна. Речь не о нем. Что у нее? Живут они? Хозяйство общее? Хозяйство есть?

Ковалёв. Что вы! Я даже не могу сказать, объяснились ли они… Вы совсем не знаете своего сына!

Инна Сергеевна. Что делать! Вы знаете его лучше. Видите ли, Владимир Викторович, Валера тоже встречается с этой Наташей. Во всяком случае, Валеру я изучила хорошо: вряд ли у них платонические отношения. Он ее не уступит.

Молчание.

Боже мой, что за речи мы ведем! Они сами разберутся. Нужна в таком деле коллегиальность?.. Мне лично эта Наташа показалась очень даже себе на уме. У плиты она, понимаете ли, встречает меня, потупив очи!.. И что она хочет мне этим сообщить? Я эти женские хитрости насквозь вижу. Поэтому я совсем не удивилась, когда узнала про второй фронт. И уж простите, после этого я ее вообще не воспринимаю! Невооруженным глазом видно, что ей ближе Валера: он молодой, перспективный человек. Что она – дура? Думаете, не учитывает этого? Поверьте, она все давно просчитала.

Ковалёв. Подождите, постойте… Ничего не понимаю!.. Как такое может быть?.. Почему Валера?..

Инна Сергеевна. Сами разберутся, сами! Юра уже не мальчик. Не надо! Вы думаете, он в петлю полезет? Не волнуйтесь. Пора уже и ему пострадать.

Ковалёв. Он достаточно настрадался за свою жизнь!

Инна Сергеевна. Не мальчик. Ваша идиотская опека довела его до этого. Уведут ее – будет наука! Не хочу ворошить прошлое… это вы погубили ему жизнь. Вы плохой воспитатель. Два раза вы это доказали. Ваш сын тоже не был готов к жизни. Вы забрали у меня Юру, внушили ему книжные прописи – вот он и получил на полную катушку. Кому он нужен теперь с таким прошлым?! Какая дура повесит себе на шею камень: ведь он хуже любого инвалида!

Ковалёв. Инна, вы же сами привезли нам Юру… ему не было и года! Привезли завернутого в холодное одеяло. Вспомните!

Инна Сергеевна. Посмотрите, что вы за мужчину воспитали! Вы гордитесь своим внуком? Оставьте его наконец!

Вбегает Паша.

О черт! Что он ходит сюда?

Молчание.

Владимир Викторович, давайте не будем лезть в это дело! Они – братья, решат все и без нас… Ваш встретил первую юбку и уткнулся!

Ковалёв. Нет, не понимаю!.. Объясните…

Паша (задыхаясь). Преследует Екатерина Федоренко!

Инна Сергеевна. Опять он! Закрыта библиотека, ремонт. Уходите!

Паша. Сейчас ворвется! Пьяная!

Исчезает. Появляется готовая на все Федоренко.

Федоренко. Пашка! Где он? (Видит Инну Сергеевну.) Это еще кто здесь така-а-ая?!

Инна Сергеевна. Вы поняли меня, Владимир Викторович?

Молчание.

Федоренко. Женщина, где я вас видела?

Инна Сергеевна. Что? Что вы хотите?

Федоренко. О господи! До чего же лицо знакомое! Женщина, я вас где-то видела. Вы местная?

Инна Сергеевна скрывается на жилой половине.

Дед, а дед, и голос ее… Точно ее! (Зовет.) Пашка, не поверишь, кого я видела! Знаешь кто тут? И лицо ее, и голос! Сама-а!.. живая… Дедушка, неужели это она?.. Наша, из телевизора?.. Сказать кому – не поверят. Живая!

Ковалёв не отвечает. Из артели доносится крик Паши.

Паша. Внимание всем! Работу заканчивай! До начала нашей беседы остается считанное время!

Федоренко слышит голос брата, но не двигается с места. Так же неподвижен и Ковалёв. Потом вдруг быстро направляется к двери, за которой исчезла Инна Сергеевна.

Федоренко. Пашка, слушай, что скажу!.. (Счастливо улыбаясь, устремилась в артель.)

Оттуда опять раздается голос Паши.

Паша. Говорю для всех: сегодня воскресенье. Воскресенье! До начала беседы считанное время! Считанное время!

Действие второе

Слышно, как в артели по-прежнему работают инвалиды. Их стало еще больше. Ритм монотонного, невеселого труда все набирает и набирает силу. В библиотеке озабоченный Паша расставляет стулья. За ним неотступно следует Екатерина Федоренко.

Паша. Есть добровольные начала жизни, Катя! Видишь, люди работать начали в выходной, а некоторые уже вторую смену подряд. Я их спрашивал, они на мастеров указывают, говорят: они приказали добровольно поработать. Сами-то мастера отдыхают.

Федоренко. И ты иди домой, отдыхай. Пойдем, я сварю вкусненького. Что тебе дала эта общественная работа? Это хуже водки. Пьяный мужик, если дрова начнет рубить, палец себе отрубит, а общественный – не знает, с какой стороны топорище растет. Ты же был такой умелый во всем, Павлик! Вся улица, вся округа тобой только и жила. Всем ты был помощником. Я понимаю, если бы ты верующий был, молиться бы стал ни с того ни с сего! А ты торчишь круглый день в библиотеке, даже ночью сидишь. Люди говорят – и ночью читаешь! К чему тебе это? Ум не выдержит, его у тебя и без того нет. Я знаю, кто тебя взбаламутил. Люди говорят – опять его заберут, ушлют! Зачем ты путаешься вокруг него?

Паша. Юрий Алексеевич меня слушает, не перебивает. Я ему могу все рассказать про себя, Катя. Иногда я думаю: не святой ли он?

Федоренко. Какой же святой под надзором-то?

Паша. А вся история наша разве не через тюрьмы проходит? Чем больше человек добра хочет сделать, тем больше ему от людей достается.

Федоренко. Какое же это добро мне, например, от него? Какое мне облегчение? Ведь мне теперь одной со всем приходится управляться. Не буду говорить про детей, которых ты любил, Паша, и был для них лучше любого отца. И если бы не ты, как бы я могла их растить? Никто твоих заслуг не забывает. Вот возьмем, к примеру, Модеста. Я сейчас посадила его на цепь, и я взяла и пошла с ним к Ковалихе. По пути он шел, как воспитанное животное. Мы пришли. Что ты думаешь, он, гад, сделал? Он, как только увидел свиноматку, начал так бить копытами о землю – прямо вот хоть не верь!

Паша. Его морально подготовить надо было, убедить.

Федоренко. Все его просили всякими угощениями. Он начал так орать – свинья просто даже испугалась, потому что – даю тебе крест! – он встал на задние лапы, как на митинге. Соседи сбежались, а он рванулся так, что вместе с этой цепью, смотри, чуть мне палец не переломал! И он так с этой цепью несся!.. и собаки гнали его. А уж потом прямо по полям, не разбирая дороги. Паша, до ночи надо его вернуть, иначе его волки сожрут. Говорят, волки собак таскать стали, а тут такой окорок к ним прибежал!

Паша. В каких он полях?

Федоренко. Прямо за элеватором. За что такие деньги волкам отдавать? Я бегала, я кричала: «Модест! Модест!» – он не отзывается. Он только на тебя идет. Пойди его домой отведи.

Паша. Катя, неужели моя жизнь – свинью на поводке водить?

Федоренко. Ну, хорошо! Давай, давай его не водить. За каждый его визит мы поросеночка получаем. Почему ты бросил это дело? Это очень выгодное мероприятие. Иначе тогда давай его заколем. Зачем нам боров? Жрет дисциплинированно, а дела своего не делает. Что мы, бесплатный ресторан будем устраивать ему? Люди говорят: они его прокармливать задаром не будут.

Паша. Раньше все смеялись надо мной: свинью на поводке водит! Теперь понадобился. Нет, Катя, Модест пусть сам решает свою судьбу. Это природное явление. Он если не хочет больше, нельзя его заставлять. Значит, у него другое на уме. Вы же звери! Я его для науки вырастил! Я показал перспективу природных явлений мира, а вы!.. Он же эталонный образец! Он для выставки был задуман!.. Вы из него сделали племенного кабана.

Федоренко. Ну пойди позови его. Он к тебе пойдет.

Паша. Оставь меня! Оставьте меня! Дайте мне больше не заниматься всем этим.

Федоренко. На что мы жить будем без него, Пашка? Чем мне тебя кормить, дурак?

Входит Валера, достает сигареты, закуривает.

Паша. Вот мы с вами не договорили, и я не успел вам рассказать, что главным доводом, который выдвигал Константин Эдуардович, было обязательное стремление человека подняться ввысь и там через способство невесомости…

Валера. Иди, иди… Потом про невесомость.

Паша. Невесомость есть наибольшее благо! С помощью невесомости есть возможность преодолеть все человеческие препятствия и барьеры. Там, – указывал Константин Эдуардович, – среди тепла и света, мы будем парить и падать, но никогда не упадем.

Быстро вошла Наташа, махнув рукой, уходит.

Там никто ни о чем не вспомнит и ни о чем вперед не подумает…

Валера. С Циолковским я тоже согласен, и с Мичуриным тоже. Иди, дорогой.

Паша. А я думаю, я решаю, я посвятил учению Мичурина целую жизнь. Мне довелось встречаться с этим великим человеком: родом я из Козлова. Я тоже добивался самых громадных результатов в земледелии, потом переключился на петухов.

Валера (Наташе). Зачем ты вышла? Я тебя не звал.

Наташа. Мало ли у меня здесь своих дел!

Валера. Ну, иди, иди по делам. Сейчас брат сюда придет…

Наташа. Не волнуйся, он там с матерью. Взял ее на себя: Инна Сергеевна в меня вцепилась, начала к нему сватать… Значит так, чтоб ты был в курсе: Юра про тебя все знает. Я ему сегодня утром все рассказала про тебя и про меня.

Валера. Зачем?

Наташа. Это уже мое дело!

Валера. А может, он тебе приглянулся?

Наташа. Ты не шути так – я на пределе.

Паша. У меня петух был обучен до такой степени, что каждый час, начиная с гимна, кричал ровно столько, сколько положено: в шесть часов – шесть раз…

Валера. Мы потом поговорим о петухе.

Паша. А что говорить! Петуха съели! Того же Модеста сколько раз хотели заколоть, да жадность не давала. Они до того его использовали, что он из культурного кабана превратился в агрессора половой жизни! Только я надеваю на него ошейник – он плачет, до того его свиноматки довели!

Наташа. Пошел отсюда!

Паша. Слыхали? Вот так каждый раз. Поэтому скажу вам на прощанье: Константин Эдуардович всю душу мне перевернул. Благодаря ему, я стал решать загадку: что же движет жизнью человеческих существ? (Уходит, все с тем же восторженным выражением на лице.)

Валера. Так. В город я поеду сегодня один.

Наташа. Почему?

Валера. Завтра увидимся.

Наташа. А почему с тобой нельзя? Ты приглашал, в своей машине…

Валера. Ты напрасно выскочила. Мне надо с братом серьезно поговорить. Не втроем же нам разговаривать!

Наташа. Ну хоть о чем вы будете говорить, я могу знать?

Валера. Не о тебе, не волнуйся… Почему ты мне раньше не сказала?! Кто тебя просил доводить его до такого состояния! Как мне ему в глаза смотреть?

Наташа. Причем тут я?!

Валера. Ладно, успокойся! Не об этом сейчас. Слушай меня. Есть люди, они вокруг этого голоса хотят волну поднять. Несколько их придурков в Москве, но письмо должно прийти отсюда. К нему приезжали из Москвы позавчера?

Наташа. Приезжали, мужчина и женщина.

Валера. Ты не знаешь: написал он это письмо?

Наташа. Не знаю.

Валера. Так это надо было узнать в первую очередь!

Наташа. Я больше ничего узнавать не буду! Я сейчас соберусь и уеду с тобой.

Валера. Я же сказал уже: не надо тебе сегодня со мной ехать. Ты что, сама не чувствуешь этого? Он мне не чужой.

Наташа. Я тоже тебе не чужая!.. Или у вас все мать решает?! Она меня на кухне, пока я готовила, час допрашивала!

Валера. Да что мать! Я тебя предупреждал: не реагируй! У нее поток речи. Неуправляемый. Ей наплевать на тебя и на меня. У нее одна забота: внедрить Михаила. Я говорю с тобой сейчас о важных вещах. Теперь на будущее: если тебя опять вызовут, ты там не лепи все подряд.

Наташа. Ты меня об этом просил. Ради кого я это делаю?

Валера. Об этом проклятом письме я должен был знать раньше всех! Я бы сразу приехал! А то я от чужих людей обо всем узнавать стал.

Наташа. Я не могу больше с ним видеться, не могу!

Валера. С кем, с братом?

Наташа. Нет. Но и с ним тоже. Друг твой чуть не каждый день мне звонит, просит, чтоб приезжала. Надо ему – пусть сам сюда едет! На одни автобусы ползарплаты уходит.

Валера. Предъяви билеты, он оплатит. Я серьезно говорю.

Наташа. Я ведь еще и к тебе заезжаю.

Валера. Ну так и быть, я тебе оплачу.

Наташа. А ты оказывается!.. (…)

Валера пытается ее обнять.

Пусти! Не трогай меня!

Валера. Тихо, тихо! Шучу… успокойся… Ладно, ты вот что… Можешь сейчас отсюда уйти? Прошу тебя. Ты же верный товарищ – пойми, мне надо с братом серьезно поговорить по его делам.

Наташа. Туда я не пойду.

Валера. К себе пойди… не знаю… (Улыбнулся.) Как нам тебя разделить – мы с братом разберемся, по-семейному. Я не спрашиваю, было у тебя с ним что-нибудь или не было. Я это даже не выясняю сейчас.

Наташа. Вот так, да?! А ты выясни!

Валера. Потом об этом. Я сейчас тебя прошу: уйди!

Наташа. Зато у меня есть, что сейчас выяснить! Инна Сергеевна поторопилась мне сообщить, какая у тебя знакомая имеется в Москве: предлагает себя сразу с квартирой в центре! Так что, мол, не надейтесь, девушка, ваше место здесь, среди калек и инвалидов!.. Что же ты об этом не говоришь?

Валера. Бред полный.

Наташа. Не надо! Я тебя тоже уже немного узнала!

Валера. Потом обо всем поговорим.

Наташа. Потом? Больно много ты на потом оставляешь!

Входит Юра. Молчание.

Валерий Николаевич, у меня тоже дела есть в области, может, захватите с собой, когда поедете?

Валера. Нет, не захвачу. Мне в другую сторону.

Наташа. Ну ладно, придется автобусом добираться. Не увидимся вечером?

Валера. Мир тесен, как говорится.

Наташа. Значит, увидимся?

Валера. Вы это мне, Наташа?

Наташа. Тебе, тебе! Юра, дайте нам поговорить!

Валера. Постой, брат, ты мне не мешаешь. Какие у вас тайны, Наташа?

Наташа. А мне мешает!

Валера (удерживает брата за руку). Нет, подожди, Юра.

Юра. Решите без меня: мешаю я или нет. Пусти руку. Пусти руку, я сказал!

Вырывается. Валера его держит.

Валера. Это я себя держу, понимаешь, Юрка? Руки заняты. А то ведь я грубость сделаю женщине.

Наташа (кричит). Пусть он уйдет! Иначе я ему все расскажу остальное!

Валера. Следы равноправия. Подожди, Юра. Что ты хотела сообщить?

Молчание.

Меня на испуг берешь? Появилось желание покаяться? Давай – место подходящее. Сразу ставлю в известность: я для попа не гожусь. Сам грешен, грехи отпускать не обучен.

Молчание. Наташа пошла в сторону артели, но вдруг остановилась… и что-то решив, быстро направилась на жилую половину.

Значит, по порядку. Про Наталью: не беспокойся, у меня с ней ничего не было – не знаю, что она тебе наговорила… Ладно, брехать не буду: про тебя не знал. Давай ее пока в сторону отложим. Неужели мы себе баб не найдем? Я тебя выведу отсюда, я тебе таких покажу! Я Дом моделей курировал по линии молодежной моды. Милый!.. Я покажу тебе такую жизнь!.. Я тебе еще живые гобелены буду дарить с морской водой!..

Молчание.

Юрка, слушай внимательно! Ради чего я сюда приехал. Сам понимаешь… за тобой присматривают. Есть и конкретные люди, которым это поручено. Один товарищ… в общем, тот, с которым я в прошлый раз приезжал… Я профессию его тебе называл…

Юра. Дальше.

Валера. Дальше? До поры до времени контора тебя не беспокоила… Теперь у него личная, человеческая просьба. Он считает, что скоро тебя можно будет пустить в более крупный культурный центр, но это зависит от тебя.

Молчание.

Если ты это письмо напишешь, тогда уж, дорогой, не обессудь, – такая тебе весть от него.

Молчание.

Пацана этого выпустят, может уже выпустили, народ над голосом этим посмеялся и забыл уже, а ты с письмом этим высунешься… Зачем? Ну подумай! Тебе сейчас надо сидеть тихо, а ты здесь самодеятельностью балуешься. Ты что инвалидам этим читаешь? Для бесед своих и чтений выбирай классику: она проверена временем. Непроверенных имен не надо, их и про себя читать не следовало бы, а ты – вслух!.. Прошу тебя: никаких писем! Тебе этого парня жалко? Себя пожалей. Ты что, по лагерю уже соскучился?! Подумай о матери. Ее на экране оставили только из-за отца, моего отца, – он не последний человек, как ты знаешь, был в наших краях. И из психушки тебя тогда раньше срока выпустили не без его помощи… Не грех тебе спасибо сказать и моему товарищу, мы с ним вместе в комсомоле начинали. Это нам повезло, что ты именно ему достался.

Молчание.

Я не ради себя суечусь здесь, мое «личное дело» ты давно испортил.

Молчание.

Ты мне какой-никакой, а брат. Мы оба на свет появились, потому что аборты были запрещены, – мать делилась воспоминаниями. Когда отец умер, у нас с ней была короткая семейная близость. Говорит: никогда не хотела детей. Она человек злой. Твоего отца я не знаю, а мой ее – не любил.

Входит Инна Сергеевна.

Инна Сергеевна. Мальчики! Я хочу принять участие в вашем разговоре.

Валера. Да, мама, мы слушаем тебя.

Инна Сергеевна. Валера, мне кажется, что тебе надо уехать! Тебе не кажется?

Валера. Мама, я редко буду тебя видеть после сегодняшнего дня.

Инна Сергеевна. Валера, ты не должен обижаться на меня…

Валера. Я буду выключать телевизор, когда ты покажешься на экране.

Инна Сергеевна. Юра, ты должен знать: такие вопросы решает женщина. Простите, что я так грубо вторгаюсь в вашу интимную жизнь, мои дорогие сыновья, но я мать, ваша мать. Мы никогда не говорили на эту тему. Вы взрослые мужчины, но для меня вы – дети. Все это надо решить с холодной головой. Не хватало еще, чтобы вы поубивали друг друга из-за какой-то полевой мыши! Ну и вкус у вас, должна я сказать! Особенно меня поразил Валера. Ты же всегда любил высоких… грудастых… Или тебе сейчас непременно хочется выиграть? Мы не на скачках! Литература знает множество примеров, когда родственники убивали друг друга из-за паршивой юбки. Не забывайте: нас теперь три человека из всех миллионов или миллиардов. Ваши отцы в земле, скоро и мне уже место себе присматривать. Вас останется двое.

Валера. Откуда такие грустные мысли, мама? Такие настроения после свадебного путешествия!

Инна Сергеевна. Уколол, ударил мать. Ну что же, я тебя понимаю. Уступи, не все же тебе, сынок. Вспомни, сколько я абортов устроила твоим комсомолкам.

Юра. Мама!

Инна Сергеевна. Что, мой мальчик, дитя мое, сыночек мой? Ты ведь меня не презираешь, как твой брат. Ты понял: мама не привыкла быть одной. Даже из-за простой безопасности я не могу ночевать одна в квартире, мне все время кажется: то в одной комнате кто-то стоит, то в другой… Дай я тебя поцелую, Юрочка. Ты думаешь, я не плакала, не страдала, когда с тобой все это произошло? Я всегда думала о тебе: каково там моему мальчику? Я думала: как ему помочь? Ничего нельзя было сделать. Я мало сделала, я ничего не сделала, я плохая мать…

Валера. Мама, возвращайся туда, мы скоро придем.

Инна Сергеевна. Юра, твой брат сейчас уедет – я решила. В этом конфликте я встаю на твою сторону! Валера, оставь в покое эту женщину. Я прошу, я требую!

Валера. О чем ты говоришь? При чем тут женщина? Завела пластинку!

Инна Сергеевна. Не груби! Меня теперь есть кому защитить!

Валера. Грызлов тебя защитит! Когда будет квартиру делить и имущество вывозить!

Инна Сергеевна. Я имею в виду твоего брата. Уходи! Мне трудно это говорить, но оставь и ему немножко счастья.

Валера. Я тебя просил: не включайся.

Инна Сергеевна. У меня два сына.

Валера. А не три? (Медленно направился к выходу.)

Инна Сергеевна. Что он сказал?!

Юра. Тебе послышалось, мама.

Инна Сергеевна (вслед Валере). Стой, поганец! Повтори, что ты сказал!

Спешит за Валерой. Юра стоит, опустив голову. Появился Паша, подходит к Юре.

Паша. Юрий Алексеевич!

Юра. Что, Паша?

Паша. Как быть с ними? Работают…

Юра. Я узнаю.

Паша. Ничего пока не дадите посмотреть?

Юра. Журналов новых еще нет.

Паша. Старые я все изучил. Пойду возьму энциклопедию.

Юра. Возьмите.

Паша. Юрий Алексеевич, вы записали меня на фамилию Мичурин…

Юра. Да, Павел Мичурин. Берите, я заполню формуляр.

Паша. Возьму, быстро пробегу и принесу. Юрий Алексеевич, а можно переписать на другую фамилию?

Юра. Можно.

Паша. На фамилию Циолковский.

Молчание.

А что с вами сегодня? Такой вы грустный – смотреть невозможно! К вам мамо приехала…

Юра. Грустно жить на свете, Паша?

Паша. Нет, нет! Теперь только начал понимать… Растил кабана до исполинского размера, выводил новые сорта других животных, не говоря о растениях, – и что? Увеличивал движение материальных частиц через анальное кольцо. Надо заниматься выведением новых человеческих сортов. Работа не одного дня. Я не знаю, могут ли быть достигнуты результаты? Могут, Юрий Алексеевич?

Молчание.

Тянет к себе Константин Эдуардович. Я вот думаю: а может, через способство невесомости это злополучное кольцо зарастет за ненадобностью? Для этого обязательно надо использовать космос.

Появляется Наташа.

Вот она. Узнайте у нее: кто в артели рабочий день назначил?

Юра (Паше). Пойдемте, я вам выдам книгу.

Паша. Да я сам возьму. Я же энциклопедии укладывал и коробки подписывал.

Юра. Идемте, идемте.

Наташа (неестественно громко; заметно, что выпила). Подожди, Юра!

Юра. Не могу, ко мне читатель обратился!

Паша. Не надо беспокоиться, Юрий Алексеевич. Вы же всегда раньше доверяли.

Наташа (подошла). Опять он здесь? Пошел отсюда!

Паша. Скажи-ка, кто людей за работу посадил?

Наташа. Ты слышал, что я сказала?

Юра. Хорошо, Паша, возьмите книгу сами. Я запишу.

Паша выходит.

Наташа. Я не хочу чувствовать себя виноватой – это пытка, честное слово! Я рядовая женщина, каких большинство. Что вы во мне увидели? Рассказали бы хоть. Юноша, раз дело дошло до такого разговора, не убегайте. Я рядовая, поймите и не обманывайте себя. Я хуже любой рядовой, хуже в миллион тысяч раз! Вы меня боитесь, юноша? И правильно! Вы меня должны бояться… Я выпила минуту назад… стакан водки… стакан без закуски… Может, я скоро упаду. (Смеется.) Заметил, да? Я много в последнее время выпиваю. Дай руку… (Взяла его руку, приложила к груди.) Слышишь, что с сердцем делается? Не могу опьянеть… Все вижу, понимаю… (Целует его руку.) Не бойся! Я не пьяная еще. У нас ничего не будет, на сто процентов… Теперь не может быть…

Юра. Почему?

Наташа. На «ты» давай. Не-е-ет! С по-целуе-е-ем. (Целует его.) Ничего теперь не будет… никогда. Я уеду отсюда, зароюсь – меня никто не найдет… Ты лучший человек на свете, кого я встречала. Зачем ты был такой смелый в высказываниях со мной, Юра? Нельзя доверять женщинам… Меня любишь, да? Это я все передавала… Я-а-а!..

Юра. Зачем?

Наташа. Вот… И ничего, Наташа… ничего страшного… Наташа, не переживай!.. (Пауза. Посмотрела на Юру.) Хочешь сделать со мной что хочешь? Что ты хочешь?.. О-о-ох! Легче стало… А то я извелась, на тебя глядя… И ничего: все на своих местах стоит прежних… Уведи куда-нибудь меня… Слушай, у меня когда-то был муж. Кра-а-сивый такой… похож на вола… натужный такой вол!.. Такое выражение лица – что вот-вот пернет… Извини, пожалуйста. Ни разу не назвал меня «Наташа», только «Натали». Я его послала… расстались с таким мордобоем! Отвезла его сама в больницу… ухо зашивать… Мне хочется с тобой страшно откровенно… Я ни с кем так еще не говорила из мужчин… Ты должен меня изнасиловать. Понятно? Ты понял меня? Попробуешь? Быстрее только. Сейчас!

Юра. Не обещаю.

Наташа. Тебе хорошо будет со мной! Валерке нравилось: считал, у меня станок удобный. Ну что ты дрожишь? Идем! Я выпила – момент подходящий. У вас там не было женщин или были? Как вы там обходились? Я-а-а… видела: у тебя иногда слюнки текли, шизик!

Юра сдавил ее руку.

Мне больно… Пусти!

Молчание.

Мне же больно… Сумасшедший! (Плачет.) Мне хорошо… больно… Еще больнее сделай… Ну сделай! О господи, какой страшный! Бей меня! Убей меня… Тебе ничего не будет… ты больной…

Юра отошел.

Правильно ведешь себя с женщиной. Нам надо мужскую руку чувствовать, иначе выходим из-под контроля. Брат твой умный, а ты – дурак. О господи! Все поплыло… Ты улыбаешься или мне кажется? Ты плачешь? (Подошла, уткнулась головой ему в плечо.) Спасибо. Значит, ты меня простил… Что ты, монашек!..

Молчание.

Какой ты ласковый, какой ты добрый, монашек!..

Входят Ковалёв и Грызлов.

Ковалёв. Тебе не нужна моя помощь, Юрочка?

Наташа (счастливо улыбаясь). Старик, уходи отсюда к черту!

Ковалёв. Очень хорошо… Конечно-конечно…

Наташа. Чтобы я тебя не видела на расстоянии даже ста пятидесяти метров! (Отходит, садится в стороне.)

Грызлов. Наташа, никак ты захорошела?

Ковалёв. Юрочка, мы вышли поглядеть, куда все делись. Там Михаил все собрал на стол.

Грызлов. Я видел, она стакан приняла, решил – водичку. А куда мамо запропастилась?

Юра не отвечает. Наташа воинственно смотрит по сторонам.

Наташа. Владимир Викторович, я предупреждала: водки не берите. А вы: мужики пьют, мужики пьют… (Засмеялась.) Пьют бабы… им больше нужно.

Грызлов. Подмечено верно. Мамо тоже любит согреться. Юра, а ты сам принимаешь?

Юра молчит.

Ковалёв (растерянный, улыбается Грызлову). Юра, все-таки надо попробовать найти наших гостей… (Выходит.)

Грызлов. Соберемся – мимо стола не пройдем. Что бы ни было, какие бы вопросы ни рождались, соленые-пресоленые, – про закуску не забудем. У нас с мамо тоже всякое бывает. Не так давно у нас гости были, вроде свадьбы. Она под баночкой… небольшой… прочитала сначала анекдоты… голосом – вроде как последние известия, только текст, ты понимаешь, соответственный. В узком, конечно, кругу. Мы как раз оформлялись в тур – на столе документы. Взяла мою автобиографию, зачитала, вроде представила мужа друзьям. Ну, получилось тоже как будто анекдот. Та же реакция. Родился в деревне такой-то – хохот, закончил сельскохозяйственный техникум – со стульев падают… Конечно, кто я для них? Село. У нее лицо не сходит с экрана… (Пауза.) Однако клюнула, заглотнула так, что только подошвы видны остались! Да-а… Мамаша ваша, скажу я, Юрий Алексеевич, не плотва… Не рыбак?

Юра. Нет, не рыбак.

Грызлов. Тогда тебе нашего брата рыбака не понять. Хорошую щуку берешь на живца. Приходится побороться со стихией. Леска звенит, удилище ходуном ходит, тебе противостоят темные силы дна! Аппетит – самый сильный инстинкт в человеке! Это мы давно доказали миру, грубо говоря, собачьей слюной. Как говорится, все соответствует действительности.

Юра. Трудно что-либо возразить.

Грызлов. А говорите, что не поняли. Основу вы уловили точно, потому что за плечами жизнь.

Молчание.

Иногда тянут отвлеченные понятия. С утра до ночи центнеры, килограммы… А вы человек книжный.

Возвращается Ковалёв, смотрит на затихшую Наташу.

Ковалёв. Юра, что с Наташей?

Юра. Дед, не трогай меня.

Ковалёв. Подойди хотя бы к ней!

Юра. Повторяю еще раз: не трогай меня!

Ковалёв (Грызлову). Наташа очень устала. У нас сейчас трудная пора – переселяют, пока неизвестно куда. Представляете, собрать такое количество книг, запаковать! Она нам помогала с коробками…

Грызлов. Понятное дело.

Молчание.

Как там, собирается Инна Сергеевна садиться за стол?

Молчание.

Ковалёв. Юра, я думаю, целесообразней Наташу отвести к нам. Не надо, чтобы ее сейчас видели. (Подходит к Наташе.) Вы разрешите помочь вам?

Молчание.

Наташа. Отчим! Ты куришь, отчим?

Грызлов (достает сигареты). Дымком закусишь?

Наташа. Закушу…

Грызлов выходит.

Ковалёв. Наташа, я должен попросить у вас прощения. Мы все виноваты перед вами, прежде всего я… так грубо вмешался. Поверьте, мне это стоило немалых душевных сил. Забудьте, все забудьте! Я глубоко сожалею. Все равно, как бы ни сложилась дальше ваша судьба… Я благодарен вам… благодарен…

Наташа. Не за что меня благодарить!

Ковалёв. Вы стали частью нашей с Юрой семьи. Между нами была настоящая близость. Я буду часто вспоминать вечера, которые мы проводили вместе… наши чаепития…

Наташа. Не надо… Уйдите, не мучайте меня!

Ковалёв. Дева моя, вам сейчас тяжелее всех…

Входят Инна Сергеевна и Валера.

Наташа. Накройте меня с головой чем-нибудь, чтобы не видела…

Инна Сергеевна (Юре). То, что мне сейчас рассказал твой брат… Нет, я в ужасе, я потрясена! Одним росчерком пера ты хочешь погубить все, что я сделала для тебя! Кому я только не клялась, что ты покончил с прошлым, все осознал!

Юра. Разговор лишен смысла. Письмо я написал.

Валера. Где оно?

Юра. Далеко.

Инна Сергеевна. Скажи, кому ты его отправил?! Его еще можно перехватить! Я заберу, я сама поеду!.. Владимир Викторович, вы знаете, что происходит?! Вы отдаете себе отчет?! Он себе подписывает новый приговор!

Юра. Пойдем к столу, мама. Ты о еде мечтала.

Инна Сергеевна. Нет, я никуда не пойду, пока ты не скажешь, кому ты отправил этот проклятый протест! Владимир Викторович, вы знаете этих людей? Кто к нему приезжал? Отвечайте!

Ковалёв. Я не совсем понимаю: вы кричите…

Юра. Оставь в покое деда.

Инна Сергеевна. Нет, не оставлю! Ваш внук опять полез в бутылку! Он, видите ли, всем хочет показать, какой он герой! Он пишет письма!.. Вы знали про это проклятое письмо?!

Ковалёв. Не понимаю, о каком письме вы говорите.

Инна Сергеевна. Ну, понятно! Хорошо же вы за ним тут смотрите, Владимир Викторович!

Ковалёв. За ним тут смотрит участковый милиционер! Не путайте!

Инна Сергеевна. Вы покрываете его! Значит, вы с ним заодно! Вот откуда все идет! Сам полжизни провел за решеткой и сына моего туда же толкает!

Юра. Уезжай, мама!

Инна Сергеевна. Что-о?!

Юра. Свидание окончено.

Ковалёв. Юрочка, не надо так! Я попытаюсь объяснить…

Инна Сергеевна. Ты гонишь мать?!

Юра. Идем, дед.

Ковалёв. Юра, я знаю, ты так ждал мать…

Валера. Подождите! Юрка, что с письмом? Ты можешь ясно сказать? Для твоей же пользы!

Юра. Идем, дед. Идем.

Ковалёв. А Наташа? Ее здесь оставить?! Юра, постой…

Юра выходит.

Ах, как же все ужасно! Какой он несчастный! Сколько же ему еще получать ударов!

Инна Сергеевна. Мой голос здесь не слышат! Не слышат, о чем я им говорю. Владимир Викторович! Боже мой, неужели опять все сначала? Его опять осудят…

Ковалёв. Да, опять, опять…

Инна Сергеевна. Скажите же ему! Может он вас послушает!

Ковалёв. Он никого не будет слушать. После всего, что с ним сделали, разве он может жить по-другому?

Наташа (неожиданно). Инна Сергеевна, вы совет мне собирались дать, вас прервали… Напомню, на каком месте: вы о своих мужьях схохмили…

Инна Сергеевна. Да, милочка, на будущее хочу вам дать совет: надо знать, от кого дети! Это долг женщины, – можно сказать, единственная ее обязанность перед мужчиной. Я распущенность не понимаю. Иногда высчитывают: кто бы это мог быть? Это еще ваше счастье, что вы тут в провинции мыкаетесь в пределах одной расы. В столице, там ведь кого только нет! Наше миролюбие известно, но есть и обратная сторона медали. Сплошь и рядом сюрпризы: то черно-белое кино, то цветное… Вы определяйтесь сами, не ждите от нас ничего.

Наташа. Не поняла ваши заявки.

Инна Сергеевна. Все ты поняла! (Валере.) Что делать? Научи!

Валера. Ладно, поехали.

Инна Сергеевна. Нет, надо что-то делать!

Валера. Что?! Он никого не слышит! Он болен, мама, болен!

Инна Сергеевна. Он болен, болен… Что же теперь будет?

Валера. Кто знает! Это уже не от нас зависит.

Входит Грызлов, в руках пакеты и рулон.

Инна Сергеевна (Грызлову). Что, что за пакеты у тебя в руках?

Грызлов. Провиант захватил: поесть-то надо… хоть на обратном пути. Сядем на полянке, под елочкой…

Инна Сергеевна. Никакой полянки! Оставь это все!

Грызлов. Я голодный. С половины шестого утра! Утром только чай выпил.

Инна Сергеевна. Я сказала, оставь!

Грызлов. Ехал сто с лишним километров, готовил стоял, мелко все нарезал… Теперь говорят: не ешь, оставь.

Инна Сергеевна. Брось немедленно!

Грызлов. Других учишь чуть ли не каждый день: береги народное добро, а сама – брось…

Инна Сергеевна. Ай, делай что хочешь! Иди в машину!

Грызлов. Отец, там нога на углях, не забудьте про нее. (Достает пакет с мармеладом.) Возьми пакетик. Так и не попробовали мармеладку.

Ковалёв. Благодарю, спасибо, я обязательно попробую.

Грызлов так же медленно и осторожно, как и вошел сюда в первый раз, движется к выходу.

Валера (подошел к Наташе). Наталья. (Громко.) Наталья!

Наташа. А я слышу, зачем же кричать?

Валера. Подвезти тебя? Подождать мне тебя или нет?

Молчание. Наташа сидит, опустив голову.

Ну я жду пять минут, не больше.

Валера, а вслед за ним Инна Сергеевна молча уходят. Наташа встает; с трудом, шатаясь, направляется за ними.

Ковалёв (зовет). Юра!..

Юра входит. Увидев идущую к выходу Наташу, останавливается.

Юрочка!.. Юрочка, останови ее!.. Можно я ее задержу?

Юра. Нельзя.

Ковалёв. Я не выдержу этого – у меня сердце разорвется!

Наташа повернулась, с улыбкой, как будто на прощанье, взмахнула рукой – и вдруг, потеряв равновесие, упала. Потом все так же сквозь слабую улыбку забормотала что-то, безуспешно пытаясь встать.

Юра, ну сделай же что-нибудь!

Юра подходит, помогает Наташе подняться.

Юра. Останься…

Входит Паша. Наташа плачет… целует Юру, гладит его волосы, плачет… Целует и идет к выходу.

Паша. Спешишь? Я советовал: здесь найди, из местных.

Наташа. Ты умный, дурачок… умный… (Выходит.)

Паша (указал в сторону артели). Не идут! Я их просил, уговаривал!.. Может, вы им скажете, Юрий Алексеевич?

Ковалёв. Павел, мы очень устали. До начала несколько минут… нет никого.

Паша. Им мастера приказали. Они боятся!

Молчание.

Ковалёв. Юра, не надо, я еле стою на ногах.

Паша. Юрий Алексеевич, не отказывайтесь от нас. (Причитает.) Не отказывайтесь от нас, не отказывайтесь от нас, не отказывайтесь от нас…

Юра. Паша, напомните мне, пожалуйста: я обещал в вашем формуляре фамилию Мичурин поменять на…

Паша. Да не надо… Не заслужил я… А фамилию я хотел взять Циолковский.

Юра. Спасибо, теперь я запомню.

Паша. Подождем еще? Кто-нибудь придет. Придет, придет, придет…

Сидят молча. Паша время от времени поворачивает голову и прислушивается. Осторожно ступая, входит Екатерина Федоренко; в руках – рулон.

Ковалёв (устало). Юра, смотри: пришел твой первый слушатель. Что же вы остановились там? Прошу вас! Проходите.

Федоренко стоит в проходе, озирается: высматривает Пашу.

Паша. Нет! Ее сюда не надо!

Ковалёв. Мы просим вас! Пожалуйста! Проходите, проходите!..

Федоренко (удивленно). Чего это вы меня приглашаете? Я и без приглашения войду. (Паше.) Чего это со стариком?

Паша. Иди сядь туда – и будь молчащей.

Ковалёв. Вы прочитали объявление? На дверях утром висело объявление.

Федоренко. Еще мне только осталось объявления читать!

Паша. Сорвали его.

Ковалёв. Вы не стойте, проходите садитесь. Может быть, вы хотите к окну поближе?

Федоренко. Да что вы меня усаживаете! Я и так сяду.

Паша (указал на рулон). Откуда это у тебя?

Федоренко. Мужчина отдал: не хотел машину забивать. Он с этой… с нашей, с телевизора… Сказал – импорт.

Паша. А ты и рада! Побирушка!

Федоренко. Дурак, я что это – себе? Продам: детям к зиме что-то надо… (Ковалёву.) А что здесь такое состоится?

Ковалёв. Видите ли, здесь будет лекция…

Паша. А ты думала концерт?

Федоренко. Концерт я сама могу устроить.

Ковалёв. Любой стул вам.

Федоренко. За что такие почести?

Ковалёв. Я вас до сегодняшнего дня не встречал в нашей библиотеке.

Федоренко. Да меня сюда Пашка не пускал: я ему каждый раз обещалась поджог здесь сделать. Грех на душу не хотелось брать – монастырь все-таки… А библиотеку вашу я бы сожгла!

Ковалёв. Может быть, сегодня вы станете нашим читателем.

Федоренко. Хватит с меня, это вон кто читает!

Паша. Замолчи, Федоренко, никаких чтобы выкриков и замечаний!

Федоренко. Ну-ка пойди-ка сюда, Пашка! Скажу что, слышь?

Паша. Это я дома у тебя «Пашка»! Здесь я – Константин Циолковский.

Федоренко. Враг! Я тебе сейчас дам такого Циолковского! Гад!

Паша. Сядь и будь молчащей!

Федоренко. Я тебе дам Циолковского, Мичурин проклятый!

Юра. Все. Боюсь, что больше никто не придет.

Паша заплакал.

Паша (кричит). Эй, вы! Инвалиды! Вы же еще людьми называетесь! Вы вспомните, про что он всем рассказывал! Он, как детям, читал вам… И вы от него отреклись! Что вы потерять боитесь?!

Юра выходит и тут же возвращается с магнитофоном и длинным проводом в руках.

Юра. Паша, можно вас попросить включить в сеть?

Ковалёв. Что это, Юрочка?

Юра. Мне привезли пленку. Сейчас я дам послушать. Я попросил, мне записали голос. Ну голос… Тот самый.

Паша включает магнитофон в сеть, Юра нажимает на клавишу: слышен городской шум, звук медленно проехавшего трамвая, гудки автомашин, гул человеческих голосов. И вдруг в этих звуках, отчетливей остальных, зазвучал высокий юношеский, почти детский голос: «Здравствуйте, дорогие товарищи! Сегодня двадцать второй день первого осеннего месяца, сентября. С утра показались лучи восходящего солнца. Они принесут потепление. Будет тепло…»

Федоренко. Пашка, Модеста украли.

Паша. Затихни, Федоренко!

Федоренко. Да я тихо тебе говорю. Мне бабы сказали: какие-то парни его на самосвал грузили. Номер записали. Номер у меня есть.

Паша подошел совсем близко к магнитофону; склонив голову, утирает слезы. Лицо его светлеет, принимает обычное восторженное выражение. Слышны звуки улицы, голоса толпы, голоса далекой живой жизни.

Content

Александр Галин
Библиотекарь
Драма в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе