Александр Галин

Парад

Комедия в двух действиях

От автора

Я не нарушаю законы. Мне иногда даже нравится их исполнять. Как законопослушный пешеход, в очередной раз победив себя и дождавшись зелёного света светофора, я перехожу улицу и втайне любуюсь собой и своей гражданской зрелостью; в день заполнения налоговой декларации я стараюсь меньше смотреть в зеркало, зная, как опасен для пишущего человека нарциссизм, но когда приходит наконец счастливый для меня час отправляться в сберкассу и платить налоги, – тут я уже не могу справиться с собой: мне трудно сдержать радость и гордость, я стараюсь не спешить, я наслаждаюсь исполнением этого, одного из самых трудных для россиян (как, впрочем, и для остальных жителей планеты), гражданского долга… Поэтому, закончив свою новую пьесу «Парад» и желая строго следовать закону, я решил написать что-то вроде предуведомления о том, что пьеса эта – исключительно для зрителей, маркированных знаком «18+». Своим обращением я как бы наношу этот греховный знак на титульную страницу пьесы, хотя моя пьеса и не содержит того терпкого, двусмысленного и пряного обещания, на которое этот знак намекает. Пьеса целомудренна и чиста. В ней нет ни любимой мной с детства русской матерщины (моё курское вольное детство на улице Весёлой, приучившее меня к ней, из жизни не вычеркнуть), ни горячих и буйных страстей, ни тайных плотских утех. И хотя есть кому в этой пьесе и обронить крепкое словечко, и эксгибиционистски наглядно исполнить на сцене супружеский долг, но одними героями движет пресноватый и безобидный долг родительский, другими – дружба и благородство, ну и так далее. Правда, имеются некоторые комические обстоятельства и вытекающие из них неожиданные, абсурдные перипетии, связанные с карнавальной атмосферой гей-парада в Амстердаме, куда попадают мои герои, а это, по совокупности, конечно, «тянет» на «18+». Поэтому я хочу попросить директоров театров, администраторов, капельдинеров, охрану, пожарных последовать моему примеру и подробно ознакомиться с Федеральным законом Российской Федерации от 29 декабря 2010 года № 436-Ф3 «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию», а также Федеральным законом Российской Федерации от 29 июня 2013 года № 135-Ф3 «О внесении изменений в статью 5 Федерального закона “О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию” и отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях защиты детей от информации, пропагандирующей отрицание традиционных семейных ценностей», – и, ознакомившись с данными законами, строго руководствоваться их духом и буквой и не пропускать на спектакли по этой моей пьесе российских граждан, не достигших восемнадцатилетнего возраста. Должен обратиться и к будущим режиссёрам. Если вы решите дать моей пьесе сценическую жизнь, прежде чем репетировать, найдите тексты этих законов, не поленитесь и внимательно вчитайтесь в них. Но я умоляю вас, не инсценируйте эти законы, не вводите их прямо или опосредованно в действие, не придумывайте для них «параллельную жизнь», или что-то в этом роде. Не надо беспокоить их тихое кладбищенское существование. Наши законы не живут долго, а некоторые умирают сразу же после рождения. Да что говорить! На моём веку менялись и умирали не только законы – поменялся сам общественный строй, который они призваны были сторожить; и, похоже, я опять становлюсь свидетелем таких перемен. Глядишь, и через пару лет возраст гарантированного целомудрия поднимут до двадцати одного года или выше, а то возьмут и от греха подальше объявят таковым всю человеческую жизнь…

И всё же главная наша с вами ответственность заключается в соблюдении не только подобных законов. И пьеса, и спектакль имеют свод законов собственных, и я знаю – конечно, именно они, дорогие мои режиссёры, будут вас интересовать в первую очередь. Скажу по секрету: меня они интересовали всегда, беспокоят и постоянно преследуют и сейчас. Я долго искал этот сюжет, придумывал и додумывал его, потому что в нём, как мне кажется, угадывается, неподвластное нам, скрытое от глаз, всегда фрагментарное, лишённое окончательной формы и формулировок, тайное движение жизни. О нём в нашей советской и постсоветской цивилизации лучше других сказал Сергей Есенин, словами, и по сей день отдающими грохотом артиллерийской канонады: «С того и мучаюсь, что не пойму – Куда несёт нас рок событий». Этот неведомый и безжалостный «рок», к которому тянутся в пьесе мои слепые предчувствия и предвидения, не обращает внимания на возрастные категории граждан. Он и был моей скрытой целью и моим основным законом. Вы спросите: а почему «скрытой»? А потому, что я не хочу показаться слишком «серьёзным» автором: ведь я писал «человеческую» комедию, которой чужды надутая многозначительность, пафос, авторитеты, репутации и так далее.

Действующие лица

Скворцов

Лариса – его жена

Виктор – их сын

Долорес

Карина

Марина

Действие первое

Балкон номера гостиницы в Амстердаме. В больших окнах отражаются небо, крыши и верхние этажи зданий на другой стороне канала. С набережной поднимается праздничный гул толпы, музыка оркестров.

Только что проснувшийся Скворцов, в трусах и босой, выходит на балкон. Ему за сорок, красивый, сильный, с рельефным атлетическим телом. В ослабевшей руке звонящий, видимо, разбудивший его телефон. Сквозь пьяную дрёму, прищурясь, смотрит на экран, с трудом пытаясь понять, кто звонит.

Скворцов (по телефону). Да, Лид… Ну да, я уже в Амстердаме… Лидок, а зачем кому-то говорить, где я?.. Рустама Ильдаровича я наберу. Всё, привет… Всё, всё, никаких дел. Ты услышала? Меня ни с кем не соединять. Я в понедельник буду на месте, вот и соединишь. Давай-давай, не скучай. Всё! Я на выходные пропал с радара.

Выключает телефон, оставляет его на небольшом столике, возле которого стоят два кресла. Идёт к балконным перилам, какое-то время наблюдает за происходящим внизу.

Чему вы так радуетесь, болезные! (Кричит.) Аллё! Мужики! С какого хрена вы там беснуетесь?

В распахнутую балконную дверь выглянула Лариса, в наскоро накинутом на мокрое тело гостиничном халате. Под стать мужу, красивая, статная. Торопливо вытирает полотенцем волосы.

Лариса. Господи, это ты орёшь? Я в ванной услышала…

Скворцов. Ларис, ты глянь на них!

Лариса. Проснулся наконец?

Скворцов (смеётся). Лариска, туда посмотри. Вон на мосту два мужика мне руками машут – к себе зовут. Слушай, они меня за своего приняли, что ли? (Кричит вниз.) Ребята, я не по этой части.

Лариса. Не трогай их.

Скворцов (кричит). Ребята! Как у вас праздник называется? День гомосека?

Лариса (выходит на балкон). Ты что! Прекрати! Это тебе не Россия! Если там кто-то русский понимает – позвонят в полицию. Тебе это нужно?

Скворцов. Пацаны, у вас День дровосека сегодня?

Лариса. Ну пожалуйста, успокойся уже. Идём в номер.

Скворцов (жене). Лариска, нет, ты посмотри…

Лариса. Что я буду смотреть, мне надо ещё собраться. Пойдём, Коленька, у меня к тебе разговор есть.

Скворцов. Ларис, ну хоть поцелуй мужа… (Целует её, потом отстраняется.) Чего ты, как не родная?

Лариса. Родная, родная.

Скворцов. Я скучал…

Лариса. И я скучала.

Скворцов. Принеси, что там есть в минибаре.

Лариса. Колька, я серьёзно, нам надо поговорить, пока Вити нет. Я ждала, когда ты в себя придёшь. Оденься.

Скворцов. Там мужики по улице в трусах ходят – и ничего, а я на своём балконе. (Смеётся.) А на баб посмотри!.. Или это мужики плывут? Глянь!

Лариса. Господи! Ты оставишь их в покое или нет?!

Скворцов. Слушай, а вообще это у них государственный праздник, что ли? Типа как у нас красный день календаря?

Лариса. Откуда я знаю! Прошу тебя, пойдём!

Скворцов (остаётся у перил). А чего праздновать! Делов-то! Ну кинул палку товарищу, и что, по этому поводу хороводы водить? (Кричит вниз.) Ну чего вы машете мне? Чего вы машете? Лариска, ты глянь, какие они упорные! Сюда смотрите, дровосеки!

Неожиданно поднимает жену на руки.

Лариса. Что ты делаешь, прекрати!.. Колька! Ну прекрати!..

Скворцов, с женой на руках, ходит вдоль перил.

Скворцов (кричит). Ребята, сюда смотрите! Смотрите, какая у меня баба!

Лариса (наконец освободилась). Ты доиграешься!

Скворцов. Чего ты! Боишься, что ли? (Обнимает её.) Давай покажем болезным, как это делается. (Кричит.) Дровосеки, сюда смотрите!

Демонстративно целует жену.

Лариса (сопротивляется). Ты что!

Скворцов. Я что, не имею права? Я собственную жену три месяца не видел.

Лариса. Совсем с ума сошёл? Пусти!.. Что ты делаешь?!

Скворцов. Тихо… Ларис…

Лариса. Больной, что ли?!

Скворцов. Ларисочка, ну расслабься…

Лариса. Ты дождёшься, нас арестуют!

Скворцов. За что арестуют? За то, что мы с тобой нормальные?

Лариса. Всё, пусти!

Скворцов. Ну, Ларис!.. Это же круто! Пусть наша нота протеста прозвучит.

Лариса вырвалась, оттолкнула его.

Лариса. Ты меня ни с кем не спутал?! Думаешь, я могу на глазах у всех?!

Скворцов. Ты же артистка, вы на глазах у всех целуетесь.

Лариса. Я была артисткой, а не шлюхой! Одичал там совсем!..

Скворцов (смеётся). Ух ты, ух ты, «та-а-ам»! Звонила мне, звонила… «приезжай в Амстердам» – и динамишь! Я думал: «Ей там без мужа невтерпёж»… Или я чего-то не так понял?

Лариса. Так, так.

Скворцов. Я думал – прилечу, она мне песню споет. Ларка! (Поёт.) «Казаки, казаки… Едут, едут…»

Лариса (оборвала). Я не пойму, ты не протрезвел ещё, что ли, казак?

Скворцов. Лариска, ну пойдём в номер… (обнимает её) нам надо как-то завершить…

Лариса. Ты услышишь меня наконец? Пока Витьки нет, давай поговорим.

Скворцов. Поговорим, дай в себя сначала прийти… Мне бы выпить чего-нибудь, голова гудит… В минибаре… чего там есть, принеси.

Лариса достаёт из кармана халата телефон.

Лариса. Сам иди и возьми. И оденься наконец!

Скворцов. Ни о чём тебя нельзя попросить… Вы, бабы, тут на Западе совсем расковались, все из себя раскованные такие, – местных ребят можно понять.

Скворцов выходит.

Лариса (по телефону.) Витя! Ну вот отец проснулся… А чего ты иронизируешь? Он ночь не спал: сначала в Москву летел, потом сюда… Плохо тебя слышу… У нас тоже тут какофония. Ну всё, мы тебя ждём и пойдём обедать. Ты с кем?.. Ну конечно, вместе с ним заходи. А девочки с вами?.. Пригласи их всех с нами обедать. Ну пока. (Выключила телефон, вошедшему Скворцову.) Колька, ну прошу, оденься: Витя придёт не один.

Скворцов. Сейчас… Слушай, для кого они ставят этот минибар? (Показывает бутылочки.) Ну что это такое?! Какие-то мензурки для лилипутов!

Выливает одну за другой бутылочки в стакан.

Лариса. Ну зачем столько? Можно с тобой поговорить наконец?!

Скворцов. Мне надо как-то мозги пробить, я чуть-чуть.

Лариса. Поставь, я прошу.

Скворцов отпил, поставил стакан на столик.

Скворцов. Ну что тут у вас? Давай.

Лариса. Всё у нас на бегу. Не мог прилететь хотя бы на несколько дней?

Скворцов. Лариска, да я еле вырвался! Вообще я не пойму, зачем вам надо было в этот хренов Амстердам? И мне зачем?

Лариса. Ты прилетел к семье и спрашиваешь зачем?

Скворцов. А что, нам нельзя было в Лондоне встретиться?

Лариса. Вите нужно было в Амстердам… Его друзья сюда поехали.

Скворцов. И что?

Лариса. Ну… это выглядело бы нехорошо: друзья едут на этот парад, а он демонстративно остался на кампусе, потому что он из России. Получается, что он как бы против этого всего…

Скворцов. Давай со мной по-русски. Кампус!.. Как этот кампус по-нашему?

Лариса. По-нашему тоже кампус.

Скворцов. Нет у нас такого слова.

Лариса. Все слово «кампус» понимают.

Скворцов. Кто «все»? (Берёт со стола телефон.) Подожди. Я сейчас бате позвоню, спрошу про кампус.

Лариса. Да чёрт с ним, с кампусом!

Скворцов. Сейчас… У него позавчера сердце хватануло, я его в больницу отвёз, так он оттуда сразу дёру дал… Сейчас…(В телефон, изменив голос.) Товарищ Скворцов? Это вам из приёмной английского премьер-министра звонят. (Хохочет.) Чего «слушаю»! Это я, батя… Да, Колька. Виктор Викторович, как сердчишко?.. Ну молодец. Я чего ещё звоню, вопрос к тебе: ты слышал такое слово – «кампус»?.. Нет, не камбуз. Я знаю, что есть камбуз… Ну да, да, типа кухни на корабле… Кампус, буква «сэ» на конце… Да не камбуз! Услышь: кампус! «Скотина», «сволочь» с какой буквы начинаются?

Лариса. Других слов нет, что ли?

Скворцов (Ларисе). «Снегурочка» тебе подойдёт? (В телефон.) Да, кампус. Ты такое слово знаешь?.. Правильно, нет у нас такого слова. Спасибо, батя… Как там мать?.. Ну дай ей трубку… Да, мамуля, я в Европе… Я только на выходные… Да, Лариса рядом… Тебе тоже привет передаёт…

Лариса. Да, и ей привет, и отцу.

Скворцов. Заеду к вам во вторник. Давайте. (Выключил телефон.) Кампусов у нас нет.

Лариса. Ну хорошо, нет кампусов.

Скворцов. Кстати, чтоб ты знала: меня просто наждаком по ране дерут за этот ваш кампус. Всё напряглось, ребята в Москве борзеют не по дням, а по часам.

Лариса. Я смотрю телевизор, читаю. Я в курсе, не надо меня пугать.

Скворцов. Я не пугаю. На мне теперь ваш Лондон, как пятно: семью спрятал в тылу врага… Надо вам дома показаться…

Лариса. А теперь послушай меня…

Скворцов. Скоро День города, губернатор нас собрал, просил на мероприятие прийти с женами и детьми. Когда мы потом остались вдвоём, спросил: «Твоя всё по заграницам?» Я мямлю: «Сын учится, поехала к сыну…» И он, знаешь, так кисло поморщился… Надо, говорит, показать жену и сына на Дне города. И тихо так, не под запись: «На тебя уже доброхоты телеги пишут – и мне, и в «контору»… Так что Витьку обязательно надо привезти.

Лариса. Коля, послушай, не надо Витю туда везти.

Скворцов. Почему? Я ему из Москвы позвонил – он обрадовался, сказал, в любой момент прилетит, сказал, хочет товарища взять с собой. Я сказал – нет проблем! Милости просим.

Лариса. Ну вот ты, прежде чем ему звонить, со мной бы посоветовался. Выслушай меня наконец.

Скворцов. А чего это ты так говоришь: туда! Не «туда», а «домой»… Сейчас установка: бизнесу пора определиться, с кем он. Наглядно. Понимаешь? Отец у меня теперь почётный казачий атаман.

Лариса. Я смотрю, ты уже совсем двинулся на этих казаках. Ты на них, извини, денег тратишь больше, чем на собственного сына.

Скворцов. Говорю тебе: времена другие.

Лариса. Хорошо, об этом потом. Я против, чтобы Витя туда летел.

Скворцов. Почему?

Лариса. Витя сильно изменился… Я не знаю даже, как с тобой на все эти темы говорить…

Скворцов. Какие темы?

Лариса. Это… Ты должен сам всё увидеть, я уже голову сломала…

Скворцов. Про что ты?

Лариса. Господи, уже и времени-то на разговор нет. Понимаешь, я тут узнала, что у него появился новый друг на кампусе… Витя хочет, чтобы он к нему переехал… Я с ним познакомилась… Очень странный. Очень… Я тебя только прошу, ты не лезь сразу к Вите с вопросами по этому поводу… присмотрись сначала…

Скворцов. С какими вопросами?

Лариса. Хотя, может, и надо тебе прямо его спросить, по-мужски… Не знаю.

Скворцов. Да про что ты, я нить потерял! Случилось с Витькой что?

Лариса. Понимаешь, этот его друг, будущий сосед, он… вызвал у меня опасение… Он наполовину мексиканец. Мать у него русская, уехала, нашла себе здесь мексиканца. Красивая… Этот друг мне показывал её фотографию… Отец у него знаменитый музыкант. Сейчас живёт здесь, в Амстердаме. Он дирижёр с мировым именем… Уже давно с ней разошёлся. Она нашла себе какого-то богатого египтянина, уехала к нему с сыном в Лондон…

Скворцов. К чему ты мне всё это рассказываешь?

Лариса. Сейчас поймёшь. Почему Витя так подружился с ним – я не знаю… Может быть, на почве того, что оба по-русски говорят… Очень странный молодой человек… очень… Мне показалось, что он не в ту сторону смотрит…

Скворцов. В смысле?

Лариса. В смысле девочек… Вернее, он совсем на них не смотрит. Так мне показалось… Я не знаю…

Скворцов. Та-а-ак…

Лариса. Наверняка я не могу этого утверждать, но я подумала, зачем моему сыну такой сосед… Он и старше его.

Скворцов. Так. И что дальше?

Лариса. Я, конечно, хотела с Витькой поговорить, но у меня язык не поворачивается. Тем более я ни в чём не уверена… Понимаешь, во всём остальном этот его друг, он очень хороший, очень воспитанный, слава богу, не наркоман, начитанный… вежливый… Прекрасный парень… Но ужасно странный…

Скворцов. Витька с ним прилетел сюда?

Лариса. С ним… Когда Витя мне сказал, что хочет в Амстердам на этот парад, – тут я в первый раз испугалась. Я испугалась по-настоящему, я знаю, чем этот Амстердам славится! Я спросила: «Сынок, почему Амстердам?» – «Я должен!» Но с таким выражением сказал… очень враждебно. И взглянул исподлобья.

Скворцов. Подожди, а что ты мне раньше не сообщила? Ты слова мне не говорила про это.

Лариса. Про это?! По телефону говорить такие вещи про сына?! То ты мне твердишь: будь осторожна, эфэсбэшники всех прослушивают… – теперь: почему не сообщила!

Скворцов. Дальше.

Лариса. Больше мы с ним про это не разговаривали, а позавчера, накануне вылета сюда, встретились в городе. Он пришёл вот с этим своим другом, и с ними были две девушки. Наши, русские. Одна, по-моему, по уши в Витьку влюблена. Но не могла же я её спросить, спят они или нет… Ну вот… так что, может быть, я всё это себе напридумывала, а на самом деле всё у Витьки нормально. Понимаешь?.. Я присмотрелась – и тот мне показался вроде ничего, нормальным… Может, потому что они с девушками приехали…

Скворцов. Ё-моё, так пугать человека! Я аж протрезвел. У деда атамана – внук дровосек!

Лариса. Я не про Витю говорю, а про его соседа. Сплюнь!..

Скворцов. Тьфу, тьфу, тьфу!

Лариса. Я их по театру знаю, они знаешь какие! Положит глаз – и всё!

Скворцов. Ты что хочешь сказать: если он на меня глаз положит, то что? Да ты, мать, рехнулась, Витька – нормальный мужик. Ты вспомни, каких он девок домой таскал!

Лариса. Ты только Вите не сболтни лишнего. Ты присмотрись к его другу… Осторожно только. Я уже ничего не понимаю: они и сюда с этими девушками прилетели. Гостиница у них, оказывается, давно была заказана, какой-то студенческий приют, что ли…

Скворцов (берёт стакан). Ну ты меня развеселила!..

Лариса. Поставь стакан!

Скворцов. Успокойся, я глоток только.

Лариса. Всё! Хватит! Пойдём, надень брюки хотя бы.

Скворцов (поставив стакан). Лариска, брюки я облажал в самолёте, их надо выбросить. На меня цыплёнок упал, весь в масле, прям туда, куда не надо. У меня в сумке шорты.

Лариса. Ты что, только шорты взял с собой?

Скворцов. Жара же.

Лариса. А в чём ты в ресторан пойдёшь?

Скворцов. В шортах. Сядем где-нибудь на канале. Посмотри, там все в шортах.

Лариса. А назад ты в чём полетишь?

Скворцов. Ну куплю здесь какие-нибудь джинсы себе.

Лариса. Подожди, о какой ты сумке говоришь? Ты с одним портфелем прилетел.

Скворцов. Как с портфелем? Я с сумкой улетал. Ты её никуда не сунула?

Лариса. Я никакой сумки не видела.

Скворцов. Стоп! Я что, её из багажа не забрал?

Лариса. Как не забрал?

Скворцов. Кретин! На бухарезе попёр сразу к такси: привык, что по России со мной помощник летает… Ёлы-палы! Сел в машину, поехал в отель… Кретин!..

Лариса. Там что-то важное?

Скворцов. Да нет, всё важное в портфеле. Портфель здесь?

Лариса. Здесь. А что в сумке?

Скворцов. Ну там бельё, пара рубашек, шорты… вам с Витькой подарки… Надо позвонить в аэропорт.

Лариса. Витя сейчас придёт позвонит. Надень брюки.

Скворцов. Да не надену я их! Ну чего, я обоссанный, что ли?

Лариса. В трусах, ты считаешь, лучше? Девушки придут.

Отдалённо слышен дверной звонок.

Там в дверь позвонили, или мне показалось? (Прислушалась.) Да, звонят! Это они. Господи… Родители!.. Мама в халате, папа пьяный, в трусах – День города просто!.. Я побежала в ванную. Иди в спальне надень второй халат, открой им. Пусть они пока побудут здесь, на балконе: я себя в порядок привести должна. Пойдём.

Идёт в номер, Скворцов следует за ней. Через короткое время на балконе появляется Долорес. Он в сверкающем платье и с такой же сверкающей сумкой через плечо, на высоких каблуках, в женском парике. В руках подарочный пакет и букет цветов. Звучит увертюра к «Травиате»: это рингтон его телефона. Долорес достаёт телефон, смотрит на дисплей, бросает телефон назад в сумку. Телефон не умолкает, Долорес упорно не отвечает. В дверях балкона появляется Виктор. На нём только обтягивающие шорты; лицо и тело в ярких радужных полосах.

Виктор (задержался в дверях балкона, громко, в номер). Папа, да не волнуйся, никто на тебя не смотрит, мы уже на балконе. (Выходит на балкон, Долорес.) У тебя телефон надрывается.

Долорес (измученно). Он же понимает, что я не хочу с ним разговаривать, – и продолжает звонить! Я ему сказал: уйди из моей жизни. Исчезни! Он – звонит! (Не выдержал, достал телефон, выключил. Взял паузу, справился с собой.) Виктор, у тебя такой молодой отец!

Виктор. Не старый.

Долорес. Мой тоже не старый, но, по сравнению с твоим, он дедушка. Ты знаешь, что у тебя отец вылитый Марлон Брандо?

Виктор. Не знаю.

Долорес. Можешь мне поверить. (Подходит к перилам.) Смотри, как отсюда всё видно, внизу такого впечатления не было. Кажется – просто весь мир там!..

Виктор (громко). Пап, ты скоро?

Скворцов (в балконных дверях, прикрывается шторой). Ну подожди… Мать сказала, чтобы я этот чёртов халат надел, я его найти не могу. (Прищурясь, смотрит на сына.) Витька, тебя прям не узнать, ты чего это так раскрасился?

Виктор. Пап, здесь… карнавал. Познакомься, это Долорес. (Долорес.) Подойди, не бойся.

Скворцов. Девушка, девушка, подождите. Витька, ну я же без штанов!

Виктор (смеётся). Папа, сегодня весь Амстердам без штанов.

Скворцов. Девушка, вы меня извините… Я тут загорал на балконе…

Долорес. Спасибо, конечно, за комплимент, но я не девушка.

Скворцов. В номере темновато было, я подумал – Витина подруга…

Долорес. Я друг. (Смеётся.) Платье – это карнавальный костюм. И это – парик.

Скворцов выходит на балкон, смотрит на Долорес.

Скворцов. Все свои, что ли? Ты мужик?

Долорес. Вы так сразу о главном. Не знаю, заслужил ли я титул мужика?.. Я парень, парнишка. Зовут меня Долорес.

Опять возникает Верди. Долорес с измученным видом достаёт телефон, выключает его.

Извините.

Скворцов. Долорес? Имя вроде женское…

Долорес. В Испании Долорес женское имя, а в Мексике – и женское, и мужское. А, например, в Парагвае, там все мужчины – сплошные Долорес.

Скворцов. Понятно. Ну, Долорес так Долорес. А я Николай.

Долорес смутился под прямым взглядом Скворцова. Напряжённое молчание.

Скворцов. Для русского уха, конечно, необычное имя для мужчины. У нас в городе есть улица Долорес Ибаррури. Была такая коммунистка, пламенная пассионария… Не слышал?

Долорес. Да! Конечно! Она великая женщина! Я её очень почитаю. У нас в семье все левые. Отец левый, но у него кумир Троцкий. Я тоже левый, даже, можно сказать, в душе я коммунист. Свобода, равенство и братство!.. Что может быть прекраснее этого, правда?

Скворцов (напряжён). Да-да… У нас народ, конечно, улицу переименовал… Имя оставили, а фамилию видоизменили. В такси, например, сядешь: «Мне на улицу Долорес…» (Запнулся.) Ну, дальше я не буду никого обижать…

Виктор (смеётся). Да, папа, лучше не надо.

Долорес. Кличка? Какая? Виктор, ну мне тоже хочется посмеяться. Какая?

Виктор. Похабщина.

Долорес (подумав). Ой! Я понял! И что? Ничего обидного я тут не вижу. У неё этого вдоволь было в жизни. (Скворцову.) Знаете её историю с молоденьким французским антифашистом? Ну это такое голливудское кино!.. Французика немцы посадили, так Долорес до Сталина дошла. Так его достала, что тот Гитлеру звонил по её просьбе. Представляете? Она его из тюрьмы вытащила, а он…

Скворцов (не слушая Долорес, смотрит на сына). Витька, а ты под кого так намазался?

Долорес. Это я его раскрасил. (Смеётся.) Виктор – наш флаг.

Скворцов (мрачно). Понятно. Ну что же, весело… Мать говорила, с вами девушки собирались прийти.

Виктор. Придут. Там у нас тусовка небольшая в кафе. Мы, пап, туда слетаем ненадолго, потом вернёмся. Тут недалеко, на набережной. Просто Долорес уже изнемог от благодарных чувств, с утра рвётся быстрее тебя увидеть тебя. (Подражая Долорес.) «Я должен поблагодарить твоего падре за приглашение…» (Смеётся.) Достал всех.

Долорес. Николай Викторович, это такой подарок для меня! Вот… цветы Ларисе, а вам я хочу подарить… Сейчас…

Копается в пакете.

Я это получил скорой почтой из Мексики, потом в Хитроу пришлось сдать в багаж, поэтому столько упаковки…

Скворцов. Долорес, ты не обижаешься, что я так на имя среагировал?

Долорес. Ой, вы не первый и не последний.

Скворцов. Тогда – с именем разобрались. А вот твой внешний вид? Это ты всегда так ходишь?

Долорес (замер с пакетом). Вас что-то смущает?

Скворцов. Платье это… что означает? Брюки на мужике как-то привычнее.

Долорес. Обычно я хожу в брюках, но сегодня здесь прайд.

Скворцов. Это что?

Виктор. Парад.

Скворцов. Народное гуляние по-нашему. Долорес, как брюки по-испански?

Долорес. Pantalones.

Скворцов. Долорес, мой род идёт от уральских казаков. Самых-самых первых. У нас на Урале казак без панталонес только в самом крайнем подпитии может выйти на люди, то есть уже практически когда казак передвигается на четвереньках.

Виктор. Пап, мы о чём сейчас говорим?

Скворцов. Витёк, спокойно. Я с Долорес только что познакомился, сказать, что я от её внешнего вида испытываю большую радость – не могу. Не испытываю. Но у неё… у него свои родители, а у тебя свои. Давай-ка ты иди мать поторопи, пусть она ванну быстрее освободит, и смой с себя это всё. И мы с тобой поговорим. Тет-а-тет, так сказать.

Неловкое молчание.

Долорес. Виктор, я правильно понял, мне надо уйти?

Виктор. Неправильно.

Долорес. Знаешь, давай я пойду к ребятам…

Виктор. Не надо, я сказал.

Долорес. Мне как-то неловко, Виктор…

Скворцов. Вить, мы тебя с мамой нарекли Виктором. Твой прадед был Виктором, мой отец Виктор… А ты когда это Виктором стал? Долорес, он Виктор по-нашему.

Долорес. Я знаю. Но мне больше нравится – Виктор.

Скворцов. Не надо. Викторы во Франции. Мы же не зовём Виктора Гюго Виктором. Виктор Гюго. Кто его тогда читать будет?! Мы французов не обижаем. И нас не надо обижать. У нас – Викторы. Ты понял?

Виктор. Папа, на Западе в русских именах ставят ударение на последнем слоге.

Скворцов. Долорес, ты мексиканка… тьфу, ё-моё!.. ты мексиканец?

Долорес. Да, я мексиканец, по отцу.

Скворцов. Тебе твоё имя дал отец, понимаешь? А Виктор русский, по отцу. Понимаешь, у русских Викторов нет. Зачем искажать? Это режет ухо.

Долорес. Хорошо… извините. Я попробую… Виктор, я всё-таки пойду… Передай маме от меня цветы.

Скворцов. Долорес, куда ты так заторопилась… извини, заторопился? Присядь. Пока Витька помоется, мы с тобой побеседуем.

Долорес. Ой, я запутался… Виктор, мне остаться?

Скворцов. Присядь, Долорес. Садись, садись.

Долорес, совсем растерявшись, садится.

Виктор. Падре, ну чего ты допрос устраиваешь? «Платье», «Виктор»…

Скворцов. Какой допрос?! Парень ходит в женском, – естественно, я хочу узнать: он всегда так ходит или только в такие, как тут… праздники?

Долорес (поднялся). Ну, конечно, я обычно в джинсах хожу. Что вы ещё хотите узнать?! Спрашивайте!

Скворцов. Сиди, сиди, Долорес. Не обижайся. Ты же в курсе: у нас будет скоро День города, тоже намечается народное гуляние, я попросил Витю приехать, он сказал, что хочет пригласить товарища. Я сказал: «Давайте, ребята, приезжайте, буду только рад…»

Долорес. Спасибо. Я поэтому так спешил с вами познакомиться и поблагодарить. Когда мне Витя сообщил, что вы меня пригласили…

Скворцов. Послушай, Долорес, какая проблема у нас с тобой. Она буквально сейчас возникла, поэтому я и спрашиваю про платье. В таком прикиде ты метров пять пройдёшь от самолёта самостоятельно, а потом тебя уже понесут.

Долорес. На руках?

Скворцов. На носилках. Поэтому с нетерпением ждём тебя у нас, просто всем миром будем встречать – но в панталонес. Поэтому знаешь, какая просьба у меня? Я тебе сейчас денег дам, и ты, Долорес, пойдёшь купишь себе и мне панталонес. Договорились?

Долорес (растерян). Панталонес? Вам? Я не понимаю…

Виктор. Папа, что ты хочешь?! Оставь моего друга в покое, ладно? Ты выпил, я вижу.

Скворцов. Сынок, сколько мне пить – это мамина тема, не твоя. Не наглей. Долорес, чего тут непонятного? Я остался без панталонес: у меня на ширинке пятно от курицы.

Долорес (страдая). Не понимаю… От курицы?..

Скворцов. Может быть, от петуха, я не уточнял.

Долорес. Петуха?..

Скворцов. Ну чего ты, Долорес? Какая тебе разница, кто на меня упал? Купи себе панталонес, сними эту срамоту, и мне купи заодно.

Долорес (испуган). Виктор, это шутка?

Виктор. Пап, может, закончим про панталонес?

Скворцов. Долорес, какая шутка! Мне не в чем на улицу выйти. Ну можешь ты мне какие-нибудь брюки купить? Ты же местный. Я не знаю, где тут магазины.

Виктор. Пап, успокойся, ладно? Всё, что тебе надо, я куплю.

Скворцов (сыну). Ты иди принеси портфель, там кошелёк.

Долорес. До меня дошло наконец! Конечно, я всё куплю! Не надо денег, это будет от меня подарок.

Скворцов. Долорес, ты услышал меня? Сначала ты панталонес себе купишь. И ты, прежде чем сюда вернёшься, переоденешься. Я тебя об этом просто прошу! А в остальном ты мне нравишься.

Долорес. Вы мне тоже… Очень. (Вспомнил про пакет.) Сейчас… Когда Виктор сообщил мне, что вы прилетите в Амстердам, я стал думать, что вам подарить. Спросил о ваших предпочтениях. Виктор, сказал, что вы коллекционируете экзотические машины и напитки. Я позвонил отцу и попросил его помочь. (Смеётся.) Он у меня, как и вы, с юмором, спросил: «Ты что хочешь подарить: машину или напиток?..» В общем, он связался с Гвадалахарой, и мне прислали напиток, который пили древние ацтеки. Это, как бы это сказать… прабабушка всех текил. Называется «пульке». Он намного старше текилы и намного страшнее. Но такой пульке пьют только очень подготовленные люди.

Виктор. Папа подготовлен.

Скворцов. Витёк, красный цвет! Алкоголь – это мамина тема. Ты лучше иди, я сказал, смой это всё с лица. Долорес, я сегодня с Борисычем уложил полтора килограмма коньяка, я подготовлен.

Долорес (Виктору). Кто такой Борисыч?

Виктор. Не знаю.

Скворцов. Сынок, я пить не хотел. Летел сюда через Франкфурт, на прямой рейс из Москвы первого класса не было, а через немцев нашли одно место. Сел – вижу, рядом знакомый человек, главный специалист министерства, он один там, кто вообще рассекает в металлургии. Ему тоже через Франкфурт, но в Нью-Йорк… Взлетели. Вижу: он в окно смотрит и вроде… как плачет. Я ему: «Чего ты, Александр Борисыч?» Он мне: лечу в Нью-Йорк, с концами… Не могу, говорит, больше смотреть на весь этот бардак.

Виктор. Пап, может, потом расскажешь? Нас ждут.

Скворцов. Нет! Послушай. Он смотрит в окно, на слезе весь: «Какая могла бы быть страна!» И мне: «Давай выпьем за Россию, не чокаясь». Я ему: «Александр Борисыч, да выкарабкаемся как-нибудь. Давай чокнемся». Не стал он чокаться. Выпил, ещё налил… Он питерский: давай выпьем за Питер. Мог я ему отказать? Потом – давай за твой Урал. Выпили. Он в Череповце начинал – выпили за Череповец. Рассказал, как он какую-то прокуроршу по молодости отчеканил в Якутске, выпили за Якутск…

Виктор. Пап, это урок географии?

Скворцов. Дослушай. Я говорю: «Борисыч, ну если ты такой патриот, чего ты туда летишь?» Я говорю: «Во Франкфурте бери билет назад, лети в Москву»… Короче, я его сговорил! Всё, сказал, лечу назад! Смеётся, радуется. Ну и за это выпили, конечно… Когда долетели, я встал, а он не смог. Я нашим, аэрофлотовским, всё объяснил, проплатил – обещали тем же самолётом его назад… Ты всё понял? Отец не пил, отец учёного человека для страны сохранил. Сейчас сколько времени? Два часа есть?

Виктор. Половина первого.

Скворцов. Через полтора часа Борисыч полетит домой. И последнее тебе, сынок, для полноты картины: в полёте мы пили только «Огни Москвы».

Виктор. Это теперь положено подавать в первом классе? Патриотично…

Долорес. «Огни Москвы» – это ведь коктейль? Где же я про него читал?

Скворцов. Не бери в голову, Долорес… Не волнуйся, я подготовлен.

Долорес. Я в этом не сомневаюсь. (Достаёт из пакета и разворачивает бутылку.) Здесь и стаканчики ещё, именно такие, какие нужны для этого напитка. Называются «cabalito», по-русски – «маленькие лошадки». (Разворачивает.) Вот… Пони… Дивно, правда? Это вам.

Скворцов. Спасибо, Долорес. Это очень кстати.

Долорес (Скворцову). Я могу за вами поухаживать?

Скворцов. Смотря в каком смысле?

Долорес (смеётся). Только в смысле – налить. Мне Виктор говорил, что глагол «налить» имеет сакральный смысл для русского человека. (Виктору.) Ты попробуешь?

Виктор. Нет, спасибо, не надо. Пошли, нас ждут.

Долорес. Ну подожди… Я ещё Николаю Викторовичу не рассказал. У ацтеков, как и у всех народов, есть ритуалы, связанные с алкоголем…

Виктор. Так, это надолго. Я пошёл за девочками.

Идёт с балкона.

Долорес. Я действительно очень хотел вас увидеть.

Наливает в стаканчик, ставит его на ладонь и с поклоном обращается к Скворцову.

Acepta de las manos de tu esclavo, mi señor.

Скворцов. Переведи…

Долорес. Прими из рук твоей рабыни, мой господин. Эти слова любящие женщины говорили древним ацтекам.

Скворцов. Повезло ацтекам. (Выпил). Так… Говоришь, серьёзная бабушка была у текилы? Я чего-то не понял ничего. Ну-ка налей ещё.

Долорес (наливает). Отец просил меня вас предупредить – это очень коварный напиток.

Скворцов. Правда? (Выпил.) Ну тогда давай ещё одну лошадку… Знаешь, что такое русская тройка?

Долорес. Конечно! «В поле чистом серебрится Снег волнистый и рябой, Светит месяц, тройка мчится По дороге столбовой…» Боже! Дух захватывает!.. Обожаю Пушкина! Правда чудо? Я переводил Пушкина на испанский, но это так трудно, любое неточное слово – и всё сразу меркнет. А кажется – всё так просто. «Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем…»

Вдруг замолчал, закусил губу. Скворцов тяжело смотрит на него.

Скворцов. Давай выпьем за Пушкина… Я за него сегодня не пил…

Долорес (опасливо). Ещё? Вы уверены? (Наливает.) Я уже волнуюсь…

Скворцов. Не волнуйся. (Выпил.) Наливай. (Долорес подливает.) Давай, Долорес, за панталонес! Вот и я стихами заговорил.

Долорес. А хотите, мы вместе пойдём за панталонес? Тут рядом есть прекрасный магазин.

Скворцов. Не хочу.

Долорес. Я не знаю, какие у вас предпочтения. Я люблю Риккардо Тиши, но он весь разноцветный, очень узкий, он любит, чтобы у мужчины всё было выпукло.

Скворцов. Долорес, держи себя в руках. Мне попроще и пошире.

Долорес. Если пошире, то это Кензо. Он настаивает на широком, уже который год.

Скворцов. Ну вот я, кажется, и протрезвел. Наливай, наливай, Долорес.

Долорес (наливает). Николай, это не «Огни Москвы»…

Скворцов. Мать тебя хорошо русскому языку обучила, молодец мама. Ты говоришь чисто, грамотно. Молодец.

Долорес. Я много читал на русском языке и читаю. Пишу, перевожу… У меня есть книга переводов.

Скворцов. Да? Молодец. В Москве был?

Долорес. Конечно. Первый раз ещё ребёнком. Отец выступал с концертом, взял меня с собой. Я так люблю смотреть на кремлёвские звёзды, особенно ночью… Правда, непонятно, что они теперь символизируют…

Скворцов. О звёздах потом, иначе мы с тобой уйдём от главной темы. Давай о другом. О том ху из ху… Долорес, вот такой вопрос тебе: ты как сам себя позиционируешь: парнем или девушкой? Только не обижайся.

Долорес. Меня ничего не оскорбляет в этом вопросе. Я не девушка, и уже давно… Ой! Как я нехорошо пошутил! (Смеётся.) Вы меня хотите спросить, гей я или нет?

Скворцов. Ну-у-у, если есть желание поделиться такой радостью – поделись. Ты меня тоже пойми, Долорес, у меня сын. Прилетает отец к сыну, входит с ним по виду девушка, зовут Долорес – потом оказывается, что она мужик. Ты не обижайся.

Долорес. Да что вы! (Смеётся.) Виктор анонсировал друга – а появляется подруга. Я вас понимаю… Я гей.

Молчание.

Скворцов. Значит, давай так поступим, Долорес. Ты своим хозяйством распоряжайся, как тебе нравится, но на нашу народную любовь не рассчитывай. Уловил? Не надо тебе к нам приезжать. И запомни главное: если ты к Витьке прикоснёшься, я тебя везде найду и задницу суровой нитью зашью. Всё понял?

Долорес испуганно молчит.

Тебе на моём месте любой нормальный отец то же самое скажет. К Виктору ты не переедешь. И лучше тебе вообще забыть про него. Не обижайся. Наливай.

Молчание. Долорес дрожащей рукой наливает.

Скворцов (выпил). Мне сказали, твоя мать русская…

Долорес. Да… русская…

Опять звучит рингтон телефона Долорес.

Скворцов. Не уехала бы твоя мама, родился бы ты не в Мексике, а где-нибудь… допустим, в Донецке. И вот представь себе, представь, зовут тебя не Долорес, и фамилия по батьке у тебя другая.

Долорес. Я часто это представлял.

Скворцов. И как ты себя там видел, Долорес? Вот окажись ты там в таком платье, парике и на каблуках, ты вот так и пойдёшь среди таких же, как ты, пацанов, разорванных минами?

Долорес плачет. Рингтон телефона продолжает звучать.

Откуда музыка? Что за страдания?

Долорес. Это у меня рингтон в телефоне. «Травиата», увертюра. Сейчас я выключу его…

Достаёт телефон, выключает.

Скворцов. Подожди, Долорес, ты не плачь… Долорес! Не плачь… Не обижайся, пойми. Я, такого же возраста, как ты, ребят, казачков… оттуда принимал, и хоронил… У тех, кто их посылал, денег на ребят не нашлось. А у некоторых пацанов матери остались одни. Я им помогаю… Не знаю, что ты там себе представлял… Мне вообще, если честно, Долорес, трудно на тебя смотреть… Жалко тебя. И противно. Я ничего не могу с собой поделать… Не ты виноват, что таким стал.

Долорес. Каким я стал?

Скворцов. Родился бы ты там, был бы нормальным мужиком.

Долорес. Если бы я там родился, и что бы я там сейчас делал? Я не могу стрелять… Я боюсь даже столовых ножей, я не могу… муравья раздавить, я его обхожу. Разве это я виноват, что там всё так ужасно?

Скворцов. Закончили, Долорес! Про Витьку мы вопрос закрыли. Ты понял? Лады?

Долорес. Виктор – мой друг. Я сейчас совсем один, потому что мой близкий человек… он теперь с другим… Если бы не Виктор, я бы не выкарабкался из этой муки. Меня предали! Виктор меня спас, он самый лучший человек, которого я в жизни встречал. И если я полюблю вашего сына, то я не смогу себя заставить его не любить. Не смогу!

Скворцов. Да я тебя, гад, сейчас задавлю!..

С невероятными усилиями поднимается, но дальше двинуться не может.

Что с ногами? Что такое?!

Долорес (опять плачет). Это пульке.

Скворцов. Я к тебе, сучок, подойти не могу… Помоги…

Долорес. Давайте… садитесь…

Скворцов (с помощью Долорес садится). Ты всё понял про Витьку, гад?

Долорес. Пожалуйста, не пугайте меня. Я не перееду к нему. (Не выдержал.) Я исчезну! Растворюсь в воздухе! Что вы ещё от меня хотите?!

Скворцов. Не ори! Это во-первых… Раз уж ты взяла… тьфу ты! – взял на себя ответственность за всё, иди загляни в минибар: там я видел шампанское. Оно не в мерзавчиках, а побольше, в таких чекушках. Мне эту пульке срочно надо чем-то разбавить. Ноги как чугуном оковали… Ты понял? В минибаре шампанское в чекушках, шампанское.

Долорес, плача, идёт к двери.

Стой! Иди сюда!.. Сядь.

Долорес возвращается, садится. Скворцов говорит всё медленнее, немеющими губами.

Давай, успокойся… Не дрожи… Чего тебя трясёт?

Долорес. Я вас боюсь.

Скворцов. Не бойся. Если ты меня понял – всё будет хорошо. Витьке ни слова. Иди… Не спутай чекушку с мерзавчиком.

Долорес (поднимается). Я знаю, что такое чекушка.

Скворцов. Откуда? Ты там не жил, ты не можешь знать, что такое чекушка.

Долорес. Что вы от меня хотите?! Я родился в Мексике, и что?! Я не представляю свою жизнь без русского языка. Мы с вами говорим на одном языке, и я вас очень хорошо понял. Сейчас принесу чекушку, принесу панталонес – и исчезну. Не буду всем мешать жить!

Скворцов (видит на столике недопитый стакан). Долорес, ты не истери. Дай стакан, вот стакан стоит… Я рукой не могу пошевелить… Стакан сам взять не могу… Помоги!..

Долорес помогает Скворцову взять стакан. Скворцов с титаническим усилием пытается поднести стакан ко рту. Безуспешно.

Скворцов. Нет, руки не подниму…

Долорес. Попоить вас?

Скворцов с трудом кивает. Долорес осторожно, понемногу вливает содержимое стакана ему в рот.

Скворцов. Вроде полегче… Хоть язык шевелится. (Опять безуспешно пытается встать.) Ибарурри, ты что со мной сделал?

Долорес. Это пройдёт.

Скворцов. Долго ждать?

Долорес. Я не знаю… Я пульке не пил никогда.

Скворцов. Осталось в стакане?

Долорес. Осталось.

Скворцов. Влей.

В дверях балкона появляется Лариса. Одета, накрашена.

Лариса. Вы чем тут занимаетесь?

Скворцов. Вот и служба контроля.

Лариса выходит на балкон.

Лариса (мужу). Что с тобой?

Скворцов. Ларис, Долорес… принёс мексиканскую бабушку…

Лариса. Что?

Скворцов. А бабушка не в голову ударяет…

Лариса. Долорес, какая бабушка?

Долорес (не выдержал, зарыдал). Я подарил…

Скворцов (быстро). Долорес подарил пульке. Теперь видишь, как переживает, а я пил, не чувствовал ничего.

Долорес. Лариса, это пройдёт, но не сразу.

Лариса. Долорес, ради бога, успокойтесь… Принести вам воды?

Долорес берёт в руки букет.

Долорес. Не надо, всё хорошо. Это вам.

Лариса. Спасибо, Долорес. (Мужу.) Ну куда мы теперь пойдём! В какой ресторан!..

Долорес (всхлипывая). Да! Виктор говорил, вы же хотите пойти в ресторан… А куда?

Лариса. Где-нибудь тут рядом… на набережной.

Долорес. Сегодня везде всё забито. Я помогу: у одного моего друга в Амстердаме два ресторана. (Скворцову, с обидой.) А у другого – магазин. Я всё сделаю, не волнуйтесь! Там есть Кензо, я попрошу для вас самые широкие джинсы. С запасом.

Лариса. Кензо? Ничего не понимаю!..

Долорес. Я обещал Николаю помочь с панталонес. (Всё ещё всхлипывая, Скворцову.) А может быть, шаровары? В Париже сейчас носят шаровары.

Скворцов. Почему нет!

Лариса. Господи, зачем это? Долорес, извините, мы сами справимся… Витю пошлём.

Долорес. Нет! Я обещал. Лариса, я закажу столик.

Быстро идёт с балкона.

Скворцов (вслед Долорес). Долорес, но мы не забудем наш разговор.

Лариса. Что тут было? Что ты ему такого наговорил? Витя мне сказал, ты этого несчастного Долорес здесь буквально распинал.

Скворцов. Лариска, с Витькой плохо…

Лариса (растеряна). О господи! Ты подожди так сразу, они же с девушками приехали. Познакомься сначала.

Скворцов. Я познакомился, с девушкой…

Лариса. Хватит! Не надо так шутить! Это твой сын! Что ты хочешь мне сказать?

Скворцов молчит.

Ну говори, что ты так смотришь на меня?

Скворцов. Зачем ты его на этот кампус проклятый отпустила! Он уже идейный стал. Это хуже всего! Крещёный – раскрашивает себя в их цвета, показывает, что он с ними!.. Он смыл эту мразь с лица?

Лариса. Тебе Долорес что-то сказал?

Скворцов. Да что он мне скажет! Видно всё невооружённым глазом.

Лариса. Ужас…

Скворцов. Надо с Витькой говорить. И тебе, и мне.

Лариса. И что делать, если это правда?

Скворцов. Откуда я знаю! У меня в роду таких не было.

Лариса. Он сейчас придёт с девочками. Иди брюки надень, рубашку не заправляй – закроешь это чёртово пятно.

Скворцов. Я пошевелиться не могу.

Лариса. Ну хорошо, я хотя бы халат принесу, наденешь.

Скворцов. Я встать не могу.

Лариса. Господи, да что с тобой?

Скворцов. Ног нет, задница как не моя… Сижу, не чувствую на чём… Первый раз такое: тела нет, а голова ясная, хоть песни пой о родине.

Лариса. То брюки, то задница!.. Прилетел на несколько часов!.. В каком ты виде?! Как ты домой полетишь?

Скворцов. Ничего, и не такое бывало.

Далёкий звонок в дверь.

Лариса. Пришли. Ничего не успела спросить… Сумасшедший день просто!

Выходит. Оставшись один, Скворцов с невероятными усилиями пытается встать – на это уходят последние силы, падает на стул.

Скворцов. Ничего-ничего… Маресьев на протезах ходил, и мы пойдём. Пульке, ты что со мной делаешь? Поплыл куда-то Коля Скворцов…

На балкон выходят Карина и Марина. Обе одеты в форму российских полицейских.

Откуда менты здесь? Белая горячка у меня, что ли?

Карина. Здравствуйте!

Скворцов (зовёт). Лариса! Откуда менты? Ребятки, вы наши, что ли? Откуда?

На балкон входят Виктор и Лариса. У неё в руках халат.

Лариса (пытается улыбаться). Что ты кричишь? Я здесь. Какие «ребятки»! Это девушки.

Скворцов. Девушки?

Лариса. Девушки. Дай я тебе надену халат. Подними руку.

Скворцов. Не могу.

Виктор. Пап, тебе помощь нужна? Что с тобой?

Скворцов. Меня бабушка-пульке забетонировала.

Лариса (накинув мужу на плечи халат). Тем не менее жизнь продолжается. Девочки, это Витин отец, Николай Викторович. Он только что прилетел… немного не в форме – ещё не отдохнул как следует.

Виктор. Папа, это Карина, она сейчас в Англии живёт, со мной учится…

Карина. С тобой?

Виктор. Извини, это я с тобой учусь.

Карина. Я имела в виду – мы на разных факультетах.

Виктор (усмехнулся). Да, это важная деталь. Что ещё, чтобы не забыть?.. Ах да! Мы учимся в одном университете, Карина будущий великий математик.

Карина. А почему такой сарказм?

Виктор. Папа, Карина уже великий математик.

Марина. Я Марина. Живу под Москвой, уже отучилась.

Виктор. Марина – публицист, активист…

Скворцов. Ларис, там в минибаре чекушки… Не те, которые мензурки… Мне самому не дойти.

Лариса. Николай Викторыч, а можно потом с минибаром?

Виктор (отцу). Это тебя так ацтеки приговорили? Тебе что, идти тяжело?

Скворцов. Сынок, мне жить тяжело. Смотрю туда – не могу понять: ху из ху? Какие-то черти хороводят! Сперва с тобой девушка пришла – оказался мужик, теперь пришли оборотни в погонах, говорят – девушки.

Лариса. Оборотни! Николай Викторыч, ну и шутки у тебя! Может, тебе действительно поспать?

Скворцов. Да и так как будто сон смотрю… чумной. Никак не проснусь. Сынок, с кем ты?

Карина (Скворцову). Мы не оборотни, мы участвовали в акции.

Лариса. Ой, Кариночка, Николай Викторыч шутит.

Скворцов (сквозь туман). Капитан, какие акции?

Виктор. Пап, акции – не биржевые.

Карина. Протестные.

Виктор. Вот это слово ты сейчас напрасно произнесла.

Карина. Что ни скажу – всё не так! (Скворцову.) У нас был перформанс, мы пробовали себя в акционном искусстве.

Скворцов (перебил). В искусстве? Почему одета не по форме?! В полиции у женщин своя форма, им юбки положены. Панталонес снять!

Лариса. Николай Викторыч, ну хватит всех разыгрывать.

Марина. Я не врубилась: что за панталонес?

Скворцов (Марине). Лейтенант, я разговариваю со старшим по званию. (Кричит.) Пасть закрой!

Виктор. Батя, у тебя тоже перформанс?

Лариса. Господи, Коля, хватит так шутить, я сказала. Не пугай девочек.

Скворцов. Молчать всем! Старший по званию сейчас говорит! (Карине.) Ты чего смеёшься, капитан?

Карина (смеётся). Не знаю…

Скворцов. Что за искусство?

Карина. Я сказала: перформанс. Мы с Мариной должны были символизировать насилие власти над человеческой личностью. Мы избивали Долорес дубинками, потому что он не выпускал из рук Витю…

Скворцов. В каком смысле не выпускал?

Марина. Витя… ну он как бы символизировал собой флаг нашего движения.

Скворцов (Марине). А ты что символизируешь?

Марина. А что, не понятно?

Карина. Марина, ну, может, действительно это трудно понять. И вообще, в городе карнавал, а мы с этим перформансом. Это всё равно как позвать на свадьбу похоронный оркестр: люди счастливы, хотят веселиться – а мы каких-то узурпаторов изображаем. Если честно – ты не обижайся, пожалуйста, – Николай Викторыч вообще, по-моему, первый, кто на нас сегодня внимание обратил.

Скворцов. Ларис, ну прошу, принеси… у меня уже с этой стороны ухо не слышит. Капитан, ты можешь перейти к другому уху?

Карина. Могу. (Громко.) Я хотела сказать, вы невольно довольно точно обозначили проблему.

Скворцов. Моя проблема в минибаре. Ларис…

Лариса (мужу). А я на оба уха не слышу! (Спасая ситуацию.) Кариночка, это очень интересный разговор. Мне провокативное искусство не близко. Я принимаю весь его пафос, конечно, оно направлено против тоталитаризма, – но мне кажется, что зрелище, невольно вынуждающее человека становиться зрителем и соучастником, тоже в чём-то тоталитарно. Нельзя никого принуждать. Я актриса, я понимаю, что в театр люди приходят по своей воле, их никто не принуждает на меня смотреть. Вот я об этом, о принуждении…

Скворцов. Ларис… сходи, там в таких чекушках…

Лариса (мужу). Я могу закончить мысль?!

Марина. Лариса, я не поняла, вы предлагаете нам билеты продавать?

Лариса. Да нет. Мне однажды режиссёр придумал идиотскую мизансцену: спуститься в зал и сесть к зрителю, мужику, на колени. Я играла женщину без предрассудков. Зритель, естественно, ничего не подозревал. На первом спектакле, слава богу, попался такой зажатый, стеснительный дядька, а на следующем достался – этакий креакл. Я к нему присела, кокетливо чубчик ему распушила, хотела встать… Извините! Не тут-то было. Он, не при муже будет сказано, держит меня за задницу, довольно крепко, и не отпускает. Зрители смотрят, думают, что так и задумано. Я ему шепчу: «Пожалуйста, отпустите меня!» – он не отпускает, и вижу: глаз у него злой, умный… всё мужик понимает – просто решил меня проучить. А мне на сцену пора, артисты там окаменели, стоят не знают, что делать… Всё остановилось, зрители уже ржут… Прибежал администратор… Короче, кончилось тем, что Николай Викторыч примчался из буфета, они сцепились… Это был ужас! Муж – главный спонсор театра… Вызвали охрану, этого зрителя стали выводить… И зал встал на его сторону, начал протестовать…

Марина. Гениально! Человек поднял людей! Нам сегодня не хватало нашего зрителя. Карина, ты представить себе не можешь, как бы это всё прозвучало, если бы мы то же самое показали в Москве, – нас бы сразу повязали! Нас бы волокли по земле, в тебя бы плевали!

Карина. Если честно, я бы не хотела, чтобы в меня плевали.

Марина. Да?! Ну значит, можешь просто постоять помахать плакатиком, выложить фотку в сети – и получить полтора лайка… А если тебя будут за волосы тащить и ты будешь визжать от боли – ты в топе. Я не фанатка чужого слюноотделения, но такое время: или о тебе знают, или ты сидишь дома на диване и думаешь, как защитить себя от чужих бактерий.

Лариса. Смотрите, какой получился интересный разговор. Девочки, Николай Викторыч вас принял за настоящих полицейских – это большой успех.

Скворцов. Я пульке принял, а то бы я тоже плюнул.

Карина (смеётся). Этого Марине как раз и не хватало.

Марина. Ну я же вижу: наш человек.

Скворцов. Я бы и по роже дал… Жаль, лейтенант, я к тебе подойти не могу…

Виктор (решительно перебивает отца). Девочки, вы хотели душ принять? Я маме сказал.

Лариса (торопливо). Да-да, идёмте, девочки. Я там в ванной всё уже вам приготовила.

Карина (Ларисе). Вы извините, у нас в гостинице душ один на всех, в коридоре.

Лариса. Господи, какие проблемы… Мужчины, мы вас оставим.

Девушки идут с балкона, Лариса – следом. Выходя, повернулась к мужу, гневно на него посмотрела.

Скворцов. Ну что, Виктор? Дровосекам ты помог – помоги отцу-инвалиду, принеси шампанское.

Виктор молча выходит, возвращается с маленькой бутылкой шампанского, открывает, наливает в стакан. Скворцов выпивает залпом.

Ну вот, слава богу, полегче.

Виктор. Папа, меня мама просила – просто умоляла – показать тебе этих девушек. Видимо, для того, чтобы ты им хамил. Как ты говорил с Долорес! Так в цивилизованных странах с людьми не говорят.

Скворцов. Значит так, сынок! Я за этот номер заплатил, и заплатил не хило, поэтому сейчас здесь – наша цивилизация. Плохая, отсталая – но наша. Я тебя просил смыть эту гадость – ты меня не услышал. Ты русский человек, твой предок был атаман уральского казачьего войска.

Виктор с усмешкой качает головой.

Скворцов. Ты не смейся.

Виктор. Папа, ты вспомни ещё что-нибудь… Что ты сказал Долорес? Что у тебя тут с ним было?

Скворцов. У меня ничего. А у тебя?

Виктор. Он мне только что позвонил, сказал, что в Россию со мной не поедет и переезжать ко мне тоже не будет.

Скворцов. А чего ты так переполошился? Я спросил его: что он от тебя хочет? – но внятного ответа не получил. Может, ты мне расскажешь?

Виктор. Пап, я никак не въеду: мы кого судим? Меня? Что ты как обвинитель?.. Или ты шутишь?

Скворцов. Что у тебя с этим пидорком? Давай, пока матери нет. Мне можешь признаться.

Виктор. Если ты про Долорес, то мы закончили разговор. Я пошёл.

Скворцов. Подожди… я тебя не догоню… Сынок, ты что, в голубые подался? Или, как тут говорят, – в геи?..

Молчание.

Ну что ты смотришь на меня? Не тебя тут судят и казнят, а меня. У меня другого сына нет.

Виктор. Когда французы депортировали цыган, мы с ребятами поехали в Париж. Из нас семерых только один был француз, остальные – «дети разных народов». Мы все ходили по Парижу в цыганской одежде. Два полицейских амбала волокли меня по земле, решив, что я цыган. Так что я – цыган, гей!..

Скворцов. Нет, сынку, гей у вас этот Ибарурри. А ты хуже гея: ты идейный стал. Придёт момент, ты отца на вилы поднимешь.

Виктор. Пап, ты бредишь? Про что ты? Какие «вилы»!.. Я тебя никогда таким не видел.

Скворцов. Я тебя тоже таким не видел. Я в твои годы в тюрьме сидел, и я там не закукарекал. Ты маленьким спрашивал, откуда у меня шрам на спине… Оттуда. На меня четверо навалились – я их зубами грыз! А там были волки – не чета этим, что там внизу сейчас хороводы водят. Мне хрен с ними, кто и как там друг с другом упражняется – пусть они ко мне не лезут!

Виктор. Кто к тебе лезет?!

Скворцов. Они залезли в твою жизнь: ты мой сын! Кто теперь твои друзья? Пидорок и эти две лесбиянки?.. Всё! Закончили лирику. Париж, Амстердам!.. Я денег на тебя не жалел, думал – на дело. Мать что-то про Париж говорила, но она мне про цыган не сказала. Вы обманывали меня. Все эти годы обманывали. А я вам верил. Я думал, ты выучишься, вернёшься, продолжишь моё дело. А оказывается, я инвестировал в «союз дровосеков». Да, на родине твоей живут, как ты тут процедил, люди не цивилизованные. Но какие есть – такие есть. Собирайся домой! А другу твоему я сказал: не надо ему к нам приезжать.

Виктор. Ну тогда и мне не надо.

Скворцов. А про тебя мы ещё с матерью поговорим. Сядем втроём. Это была её затея тебя сюда отправить… Значит, я ещё за последний год денег в университет не перевёл. И не переведу. Увидишь, как они, цивилизованные, с тобой поступят. На карточки твои с этого дня переводить денежку не будут уральские варвары, лучше я бедным эти деньги раздам.

Виктор. Не хватит денег: бедных много.

Скворцов. Иди смой с себя эту мразь! С Долорес попрощайся навсегда.

Виктор. Папа, я с тобой попрощаюсь.

Идёт с балкона и в дверях сталкивается с матерью. Не сказав ни слова, уходит.

Лариса (Скворцову). Что такое?! Куда он? (Бросилась назад.) Витя, куда ты? (Мужу.) Что тут было?!

Скворцов. К своей Долорес побежал… Витьку спасать надо. (Кричит.) Спасать!

Лариса. Не кричи! Там люди, хватит уже.

Скворцов. Лариска, Витьку надо домой везти срочно.

Лариса. Коля, послушай меня…

Скворцов. Нет-нет! Даже не начинай. Вы, артистки, красиво говорить умеете – чужими словами. Ты мне много чего говорила. Ты мне говорила, он вырвется в свободный мир. Я помню – ты стонала: «Пусть хоть он вырвется!..» Ну?! Он вырвался – и что?! Зачем я его сюда отправил? Погубил сына сам, своими руками. Зачем? Зачем? Зачем?!

Лариса. Коля! Но даже если он… этот… Но он же не умер, он живой…

Скворцов. Да это хуже смерти! Позор! Конец нашего рода. Ты хоть понимаешь это?! Вон там эти все… – их природа забраковала!.. Всё! Ты детей от него не дождёшься!

Лариса. Ах вот ты о чём! Ну значит, я тебе такого бракованного родила! Ничего, найдёшь себе другую! Какую-нибудь казачку найдёшь. Она тебе нормального родит! Я своего сына вам не отдам. Звери! Звери! (Метнулась к дверям, остановилась.) Куда он побежал?!

Скворцов. Ларка! Стой!..

Лариса выбегает с балкона. Скворцов сумел подняться, сделал несколько шагов к перилам, чтобы ухватиться.

Чего-то мне нехорошо… плывёт перед глазами… Амстердам… (Кричит вниз.) А вы всё гуляете?! Празднуете победу?! Опять ты лыбишься, гад! Смеёшься?! Тебе смешно, тварь позорная? Что ты руками машешь?.. Меня зовёшь? Ну стой там, я сейчас выйду! Слышишь? Стой, стой!..

С трудом передвигаясь, направляется к двери. Но обессиленный, сумел только добраться до кресла. На балконе появляется Долорес. Он в казачьем костюме: папаха, бурка, архалук с галунами, но по-прежнему на высоких каблуках и со сверкающей сумкой на плече; на поясе – сабля в ножнах; в руках – лёгкое складное инвалидное кресло.

Долорес. Дверь распахнута, в номере никого нет… Кто-то моется в ванной, кажется…

Скворцов (тяжело поднимает голову, тихо). Казак, а ты откуда тут?

Долорес. Опять вы мне льстите. Я не казак, я казачок.

Скворцов. Казачок, ты в чём это обут?

Долорес. Извините, сапог в «Русском мире» не было. Они сначала позвонили в другой русский магазин, «Пётр Алексеевич», но он уже накрылся… закрылся, я хотел сказать. Они позвонили в Брюссель: там тоже есть русский магазин, – нашли, обещали сегодня же прислать.

Скворцов. Это ты, Долорес?

Долорес. Это я. Когда вы попросили меня уточнить, как вы сказали, прикид, я сразу понял, куда я должен пойти. Побежал в «Русский мир»…

Скворцов. Куда побежал?

Долорес. Тут рядом магазин «Русский мир». В этом «Русском мире» сейчас такая трагедия!.. Этот магазин был всегда, сколько себя помню, – теперь они всё распродают. Русским туристам матрёшки и самовары не нужны, а голландцы и остальные больше ничего у них не покупают в знак протеста. Хозяин мне так обрадовался!.. Николай, вы меня слышите?

Скворцов. Ты что со мной сделал, Долорес?

Долорес. Я уже позвонил отцу, спросил, какое есть радикальное средство от пульке, он сказал, самое радикальное средство – это инвалидное кресло. Я подумал, что в кресле мы с вами легко доберёмся до магазина. Вы выберете панталонес, какие понравятся.

Скворцов. А это что на тебе? Бурка?

Долорес. Да, бурка. Какое красивое слово!.. Я не мог не купить. По-испански «capote el cosaco».

Скворцов (сурово). Накинь-ка, брат Долорес, на меня капоте.

Долорес, с удивлением и опаской, выполняет.

В ножнах что висит?

Долорес. Сабля. Сказали – настоящая. Стали показывать, как ею пользоваться, я говорю: не надо, не надо!.. Мне её страшно в руки-то взять!

Скворцов. Ну-ка дай посмотреть.

Долорес осторожно извлекает из ножен оружие, передаёт Скворцову.

Долорес, это не сабля, это фуфло. Подделка. Как всё здесь. Тут и людей настоящих нет – всё подделка… Так! По коням!

Долорес. Что?

Скворцов. Давай кресло сюда. Поехали за панталонес. Это далеко?

Долорес. Всё рядом, на соседней набережной.

Скворцов. Поможешь?

Долорес. Дайте вашу руку, а этой крепче меня обхватите…

Усаживает Скворцова в кресло.

Скворцов. Ну вот, другое дело. Теперь вперёд. Поскачем с саблей наголо!

Долорес. Николай, это шутка?

Скворцов. Конечно. Поехали, казачок, поехали за панталонес. Повеселим народ.

Долорес. Николай, вы парализовали мою волю.

Скворцов. А ты меня, гад, не парализовал?

Долорес толкает кресло к выходу с балкона – и оба исчезают в номере. Через несколько мгновений на балконе появляется Карина. Она в юбке и в майке.

Карина (говорит по телефону). Мне твоя мама такую юбку красивую подарила, с майкой! Я готова. Марина из ванной выйдет, и мы сразу спустимся…А когда мать пошла наверх?.. Нет, её здесь нет… Ну хорошо, жди нас у входа в гостиницу.

Подходит к перилам, смотрит вниз: оттуда доносятся музыка, шум, голоса. На балконе появляется Марина, по-прежнему в форме.

Карина. Слушай посмотри, кто это там?

Марина (подходит, тоже смотрит вниз). Где?

Карина. Вон, справа от моста, вон, где люди бегут… По-моему, это Николай Викторыч саблей машет…

Марина. А в папахе Долорес, что ли? Вон Витя идёт…

Карина. Там полиция? Я не поняла, их забирают?..

Марина. Ну вот! Это по сути! Классно! Я дура! Нам надо было не Долорес вязать, а зрителей дубинками гонять.

Карина. Чему ты радуешься, их же забрали!

На балкон входит озабоченная Лариса.

Лариса. Девочки, я только что с Витей простилась, он попросил меня вас поторопить. (Не увидев на балконе мужа.) А где Николай Викторыч?

Марина. А его только что повязали.

Лариса. Что значит «повязали»? Кто?

Марина. Полиция. Там, внизу. Лариса, да вы не волнуйтесь, тут полиция нормальная: если он саблей никого не порезал, штраф выпишут и отпустят. А сегодня и штрафа могут не дать.

Лариса. Какой саблей? Что произошло?!

Карина. Я две минуты как вышла из ванной, в номере – никого, посмотрела – тут тоже, на балконе, никого. Смотрю – Николай Викторыч внизу в кресле саблей машет… рядом казак…

Лариса. Какой казак? Откуда у него сабля?!

Карина. Я не знаю. Все кричат, разбегаются…

Лариса. Господи!

Марина. Ребята классно тут винтят! Наши пока тебя доволокут до автозака, в голубятню запихнут – вся жизнь мимо пролетит.

Карина. Витю тоже забрали…

Лариса. Господи!

Марина. Да это во всём мире так: метут всех, кто под руку попадётся – разбираются потом.

Лариса торопливо достаёт телефон.

Лариса. Кому надо звонить? Консулу?

Марина. Да какому консулу! Их в будни-то не достанешь – а в выходной!.. Лариса, успокойтесь, может, у них тоже был перформанс… Долорес что-нибудь придумал на ходу.

Карина. Какой перформанс! Они в полиции!

Лариса. Господи, что делать?! У него же самолёт вечером! Я еду в полицию. Как узнать, куда их повезли?

Марина. Лариса, спокойно.

Карина. Мы пойдём с вами.

Марина. Карин, меня Сизый будет ждать… Мне надо Сизого забрать сначала…

Карина. Иди уже к своему Сизому. Разберёмся мы.

Лариса. Какой Сизый?

Марина. Это моя девушка.

Лариса. Так, что делать, что делать?!

Карина. Поехали, Лариса.

Марина. Куда ты собралась ехать?! Тут полиция, по московским меркам, вообще в нескольких шагах. Пошли, я вам покажу. Я в прошлом году там побывала, такое удовольствие получила!

Торопливо идут с балкона.

Действие второе

Заметно стемнело. В окнах номера отражаются, в гаснущем медном блеске, крыши и верхние этажи домов на другой стороне канала. На балкон, в тяжелой, мрачной полудрёме, выходит Скворцов. Он по-прежнему в бурке, босой, в руках портфель. Передвигается самостоятельно, но с большим трудом.

Останавливается у перил, смотрит на затихший город. Лариса появилась следом, стоит в дверях, улыбается.

Скворцов. Чего ты там сияешь как тульский пряник? Радуешься чего?

Лариса. Ну как! У нас такая радость! Муж на ножки встал! Пошёл!..

Скворцов. Вроде я оклемался.

Лариса. Я и радуюсь. (Смеётся, качая головой.) До чего ж на Чапаева похож! В бурке, с портфелем…

Скворцов оставляет портфель у стола.

Скворцов. Ноги пошли, но теперь с башкой что-то: память как отшибло…Чья это бурка на мне?

Лариса. Не знаю. Когда тебя из полиции вывезли в инвалидном кресле, ты был в этой бурке идиотской.

Скворцов. Мне в полиции бурку, что ли, подарили? А кресло откуда?

Лариса. Не знаю.

Скворцов. Тут что, в полиции кресла выдают, чтобы до дому добраться? Чего ты всё улыбаешься?

Лариса. Ты пойди посмотри на себя в зеркало… герой.

Скворцов. Как я в полицию попал?

Лариса. Я эту великую битву не застала, бог миловал. Карина мне рассказала, что ты на людей бросался с саблей.

Скворцов. Что за Карина?

Лариса. Колька, у нас всегда так: как что-то важное в жизни – ты или без ног, или без мозгов… Ты здесь, вот на этом месте, разговаривал с ней. Плевать в неё хотел, рожу бить… Не помнишь?

Скворцов. Карина? Я помню, менты какие-то приходили… Потом вроде казака из русского магазина Долорес зачем-то привёл… А потом – полный отруб…

Молчание.

Ну расскажи, что в полиции было?

Лариса. Долорес бедный там изрыдался, кричал, что он во всём виноват.

Скворцов. Ничего не помню.

Лариса. Тебя в полицию привезли, ты уже храпел в кресле – тебе хоть бы хны. Долорес позвонил отцу, отец приехал с другом, депутатом парламента. Пока он его нашёл… Короче, мы весь день в полиции провели. Чужие люди спасли тебя от тюрьмы… Ты даже спасибо им не сказал: тебя решили не будить – вдруг ты опять начнёшь со всем миром разбираться.

Скворцов. Понятно… Витька где?

Лариса. Из полиции вышли – все голодные, решили наконец пойти в ресторан. Доставили тебя туда в кресле, оказалось, в трусах и в бурках у них не пускают… Пришлось нам с Долорес привезти тело сюда, чтобы тебя переодеть. Долорес побежал в магазин за панталонес.

Скворцов. Панталонес? Подожди, припоминаю… Пульке!..А дальше?

Лариса. Ты проснулся. Вот и всё, и день прошёл. Витя и Карина сидят в ресторане, сейчас Долорес принесёт тебе джинсы, и мы тоже пойдём туда.

Скворцов. Витька всё такой же раскрашенный?

Лариса. А когда ему было помыться? Где? В полиции ему душ не предлагали.

Скворцов. Ларис… я не пойду…

Лариса. Почему?

Скворцов. Не могу его таким видеть. И вокруг эти… Не хочу.

Лариса. Это моя вина: я тебя, дура, накрутила. Витя всё мне объяснил. У Долорес была попытка суицида. Настоящая. Никто из его близких об этом не знает, даже его отец. Понимаешь, он такой… ничей ребёнок. У матери другая семья, отец хороший, всё для него делает, но у него своя жизнь, другие дети… Этот Долорес никому не нужен. Человек совсем один. Мне Карина рассказала – Витя его вытащил буквально с того света. Его нельзя одного оставлять, поэтому Витька предложил ему к себе переехать. Ты всё понял?

Скворцов. Ларис, мы Витьку потеряли…

Лариса. Быстро ж ты от него отказался! (Торжествуя.) Так вот, чтоб ты знал… Карина беременна!

Скворцов. Да кто эта Карина?

Лариса. Вспомни: полицейские… сюда приходили…

Скворцов. Два мента наших было… Помню… (Дошло.) Который беременный?

Лариса. Та, которая капитан. Господи, как же трудно с тобой… Она студентка.

Скворцов. Капитан, студентка…

Лариса. Неважно это, она женщина! Ты услышал? Женщина! Она беременна от твоего сына! Они живут. Так что можешь успокоиться: с продолжением рода у тебя всё в порядке. Что ты смотришь? Ты понял?

Молчание.

Скворцов. Это ты выдумала… про ребёнка? Чтобы Витьку здесь оставить?

Лариса. Ты идиот? У тебя сын нормальный. Это ты больной!.. Для неё это огромная проблема – учиться… рожать… Витька ведёт себя, как все мужики в таких ситуациях: делает вид, что он этого не понимает…

Скворцов. Тихо-тихо, не части! Я не поспеваю.

Лариса. Он не хотел, чтобы она ехала в Амстердам. Она настояла, чтобы со мной как-то поближе и, главное, с тобой познакомиться. Девочка специально прилетела – а папашу парализованного в наручниках забирают. В общем, познакомилась… Ладно, что есть, то есть. Я так счастлива! Девчонка в ужасе! Она же маленькая ещё, не знает, что с ребёнком делать – оставлять, не оставлять… Она такая умничка, всего сама добилась. Знаешь, она откуда? Из Архангельской области. Какие-то она олимпиады в школе выигрывала, в такой университет сама написала, сдала всё на отлично! Ей ещё англичане и платят за это… Отца нет, мать училка простая… Я ей хочу сказать: пусть рожает, отдаёт ребёнка нам. Витька ей только что объявил, что заканчивать университет не будет, она, конечно, решила, что это всё из-за неё… Они там сцепились. Как бы они там не поссорились по-настоящему!..

Скворцов. Ларис, присядь-ка.

Лариса. Коля, знаешь, давай-ка я пойду к ним, иначе он сейчас наговорит ей чего-нибудь… Честно, я боюсь за этого ребёнка… Мне кажется, это наше спасение… Ты что, без меня штаны не наденешь?

Скворцов. Рискуешь: Долорес… панталонес…

Лариса. Хватит! На эту тему даже шутить не надо! Всё!.. Ты хоть понимаешь, что Долорес спас тебя? Я как представлю, где бы ты сейчас был, если бы не он!.. Переоденешься, сразу приходите. Хорошо? С Долорес. Витька всё время дергается: где Долорес, где Долорес? А Карина психует от этого. Понял?

Скворцов молча смотрит на неё.

Что ты так на меня смотришь? Ты понял меня?

Скворцов молчит.

Я тебе нужна? Я имею в виду, ты переоденешься без меня?

Скворцов. Присядь, Лариса.

Лариса. Коленька, ну отпусти меня…

Скворцов. Сядь.

Лариса. Знаешь что, мы сейчас все сюда придём. Я закажу еду в номер, посидим вместе здесь. Я только умоляю тебя, умоляю, помирись с сыном. Давай мы хоть до твоего отъезда по-человечески с ними посидим.

На столе раздаётся звонок телефона Скворцова.

Скворцов. Помоги, нажми: у меня пальцы ещё плохо слушаются.

Лариса подходит к столу.

Подожди. Посмотри, кто звонит.

Лариса. Борисыч какой-то. Будешь говорить?

Скворцов (кивает). Включи громкую связь.

Лариса включает телефон, знаками показывает Скворцову: ты говори, я пошла.

(Тихо). Подожди. (По телефону, громко.) Александр Борисыч, родной, слушаю тебя. Ты меня хорошо слышишь?

Голос Борисыча. Слышу, очень хорошо.

Скворцов. Как ты?

Голос Борисыча. Коленька, всё у меня нормально… Пока не совсем протрезвел, но в пространстве ориентируюсь самостоятельно. Добрался кое-как до туалета, провёл манипуляцию с двумя пальцами – стало легче.

Скворцов. Ну молодец. А я и блевануть не мог – меня парализовала бабушка Пульке.

Лариса (тихо, нервно). Я что, должна это слушать?

Голос Борисыча. Пульке? А-а, эта жуткая вещь… Подожди, ты что, после всего ещё пульке пил?

Скворцов. Пришлось…

Голос Борисыча. У меня была поездка в Мексику, и мы там с замминистра были в нашем посольстве – там ребята сидят на пульке, как приговорённые. И мы выпили пульке… Я зацепил одну из шифровального отдела, привёз в гостиницу. Ну, она разделась, легла и ждёт, а меня сковало, подойти не могу… Она мне говорит: «Долго ждать?» Я мычу что-то типа того: не знаю, что со мной… А у меня аппарат-то сработал. Она в недоумении…

Лариса (тихо). Я всё это должна слушать? Я пошла.

Скворцов (тихо). Подожди.

Голос Борисыча. Коль, ты не забывай, что Амстердам – город любви. Был на улице красных фонарей?

Скворцов (громко). Борисыч, я по громкой связи говорю. Тут со мной супруга моя, Лариса. Смотрит с осуждением…

Голос Борисыча. Ой! Лариса! Прощу прощения за некоторые подробности… Я такую мысль хотел подчеркнуть Николаю, что от этого пульке мужчины очень страдают.

Лариса (громко). Я стою далеко и ничего не слышу.

Скворцов. Александр Борисыч, ты уже в Москве?

Голос Борисыча. Нет, Коленька, я в аэропорту, в зале ожидания… Коля, знаешь, я что-то засомневался… Понимаешь, меня сын там будет встречать в Нью-Йорке с маленькой внучкой…

Скворцов. Так позвони ему.

Голос Борисыча. Коля, я засомневался… Я тут сижу в уголке и думаю… А тебе звоню, чтобы сказать спасибо… за доброту, за тёплые слова… Я тебе звонил несколько раз, ты не отвечал…

Молчание.

Скворцов. Борисыч…

Голос Борисыча. Да, Коля, я слушаю.

Скворцов. Борисыч, не надо, не улетай…

Голос Борисыча. Коля, а может, я поживу там и вернусь?

Скворцов. А кто будет обороноспособность поднимать? Если завтра война, если завтра в поход… Ты подумай…

Голос Борисыча. Я думаю…

Скворцов. Позвони мне потом, скажи, что надумал.

Голос Борисыча. Коленька, спасибо…

Молчание.

Лариса. Всё?

Скворцов кивнул, Лариса выключила телефон.

Кто это?

Скворцов. Был профессор, главный специалист по металлургии в стране… Теперь вот сидит… думает…

Молчание.

Все бегут…

Лариса. Коля, а что людям делать?

Скворцов. Вам возвращаться надо. Витьке надо ехать домой. Я ему сказал, платить за университет больше не буду. Так что имей это в виду.

Лариса. Мне он про это не сказал. Теперь понятно, почему он вдруг университет бросает.

Скворцов. Ничего, поедет в Москву, доучится там.

Лариса. Коля, куда ты его тянешь? В какую жизнь? Ты бы его послушал, что он про всё это говорит. Или его надо сломать. А ради чего? Скажи мне… А деньги… Я продам драгоценности, всё, что ты мне дарил, кольца, серёжки, пойду работать. Университет он закончит. А купить что-то, одеться как-то по-модному – мне это абсолютно всё безразлично теперь. Мы останемся.

Скворцов. Это ответ… Вопросов нет.

Подошёл к балкону, смотрит на город. Молчит. Лариса медлит, подходит к нему.

Лариса. Ты думаешь, мне одной по ночам легко? Гадать, что ты там сейчас делаешь, с кем ты? Думаешь, мне нравится, что ты там, а я здесь? Я знала, что это всё плохо кончится. Я всё ждала, ты меня услышишь…

Скворцов. Не смогу я здесь жить… Не хочу! Отец умрёт – его положат рядом с дедом, я умру – лягу рядом с отцом. Всё!

Лариса. Останься хотя бы на день, хотя бы одну ночь… побудь со мной…

Прижимается к нему. Скворцов неподвижен.

Коля, и что дальше будет? Ты теперь… бросишь нас?

Скворцов молчит.

Раньше ты прилетал на все выходные… теперь тебя не вытащишь… Останься…

Скворцов. Ларка, мне тяжело там одному. Но здесь мне тяжелее. Думаешь, мне не хочется, чтоб ты рядом была, чтобы с сыном можно было поговорить… Он чужой стал… И ты какая-то… чужая…

Лариса. Я чувствовала, что-то происходит. У тебя кто-то есть?

Скворцов молчит.

Что ты молчишь? Есть? (Кричит.) Есть?

Скворцов. Нет.

Лариса. Я тебя прошу, прошу тебя – останься. Одну ночь у тебя прошу! Я пока ещё жена.

Скворцов. Там дела, люди.

Лариса. Люди? А мы кто? Я твоя жена, Коля…

Скворцов. Если ты жена, приезжайте ко мне, живите со мной, уважайте мою жизнь тоже. Сейчас такое время – надо быть вместе. Понимаешь? Я иногда лежу один ночью и думаю: «А если большая война начнётся? Я тут – они там…» И такой сон мне недавно приснился… сижу у телевизора, на экране – руины… и этот ведущий – забыл, как его… ну змей такой, с такой улыбочкой – сообщает: «Мы сейчас наблюдаем с вами, что осталось от Лондона после удара российских стратегических сил возмездия…» А я сижу на диване и думаю: «Ты чего, гад, радуешься? Мои же там!» Такой вот сон… аж прошиб… А если вдруг оно так и будет, как я вас там защитить могу?.. Теперь вот ещё и ребёнок…

Лариса. А Карина? Захочет ли она? Здесь же спокойнее.

Скворцов. А у нас люди не живут, что ли? Детей не рожают?.. У тебя там дом, квартиры… Отдадим им наш дом. Я всё им отдам… Хочешь, переедем в Москву? Пойдёшь играть в какой-нибудь театр… Ты же раньше страдала, что превратилась в лондонскую домохозяйку. Давай! Я проплачу. В любой театр, какой ты скажешь!

Звонок в дверь.

Лариса. О господи, это Долорес.

Скворцов. Ну ладно, иди… Приведи Витьку сюда… И эту мать-одиночку.

Лариса судорожно прижимается к нему. Целует его, плачет.

Лариса. Коленька! Родной… родной… Не говори так больше никогда. Я тебе не чужая… Как ты мог такое сказать?! Я твоя…

Скворцов. Ты моя, моя. Я знаю… Иди.

Лариса, вытирая слёзы, уходит. Появляется Долорес. По-прежнему – в костюме казака, на каблуках, с женской сумкой. В руках большой пакет.

Долорес. Вы уже ходите?

Скворцов. А ты думал, я на инвалидность подавать буду?

Долорес. Вы великий человек. Отец сказал, обычно восстановление занимает сутки. Вы действительно подготовлены.

Скворцов. Долорес, что там было в полиции? Мне доложили, вроде до парламента дело дошло…

Долорес. Парламентарий Маартен дружит с отцом. Они написали поручительство, что вы не представляете угрозы для общественной безопасности Нидерландов и у вас не было умысла причинить вреда их гражданам и гостям. Также они подтвердили, что вы не руководствовались мотивами гомофобии, когда пытались нарушить общественный порядок.

Скворцов. А я нарушил?

Долорес. Я полицейским сразу сказал, что это был перформанс, но только, как говорят французы, в стиле «новель а ля рюс»…

Скворцов. Переведи.

Долорес. В новом русском стиле – немножечко агрессивно. Они привязались к сабле, но отец сказал, что вы исполняли «Танец с саблями». Смешно, правда?

Скворцов. Что смешного? Не понял…

Долорес. Композитор Хачатурян, «Танец с саблями» из балета «Гаянэ». Полицейские сказали, что балета «Гаянэ» они не видели, отец сказал, что это его вина, он обязательно подготовит «Танец с саблями» для новой программы своего оркестра и пригласит их. Саблю, они мне сказали, вернут только после прайда. Завтра заберу… Но всё это уже неважно. Главное, что вы на свободе. Viva la libertad!

Скворцов. Переведи.

Долорес. Да здравствует свобода. По-испански свобода – libertad.

Достаёт из пакета одежду.

Итак, что мы имеем в результате. Я всё-таки рискнул и взял Риккардо Тиши, но не волнуйтесь (указав на пакет), тут ещё есть из чего выбрать.

Скворцов. Долорес, оставь это всё. Сколько я тебе должен?

Долорес. Не надо денег. Пожалуйста.

Скворцов. Ну я что, студента буду обирать?

Долорес. Не беспокойтесь, деньги у меня есть. Вот здесь джинсы, это рубашки… Пожалуйста, попробуйте Риккардо, померяйте.

Скворцов. Потом померю.

Долорес. Ну я прошу вас. Мне самому интересно. Бурку давайте сюда.

Скворцов скидывает ему на руки бурку, с трудом натягивает джинсы.

Скворцов. Не узковаты панталонес?

Долорес. На мой вкус нет.

Скворцов. Если мы будем ориентироваться на твой вкус, Долорес, Лариса Прохоровна, супруга моя, может ответный удар нанести. Жёны не любят, когда мужик рядом селезнем ходит. Не тесноваты панталонес?

Долорес. Умоляю… Вы не видите себя со стороны. Пойдёмте к зеркалу… А вон в стекле всё отражается. Посмотрите…

Скворцов подходит к окну, смотрит на своё отражение.

Долорес. Вы как будто парите над городом… Как красиво!.. Вам никто не говорил, что вы вылитый Марлон Брандо?

Скворцов. Долорес, возьми себя в руки. Что наверх?

Долорес. Чтобы вас успокоить, рубашку я предлагаю от Армани. Он всё уравновесит. Я вас уже по-другому не вижу.

Протягивает Скворцову рубашку.

Скворцов. С пуговицами мне пока не совладать.

Долорес. Я помогу вам. (Расстёгивает на рубашке пуговицы.)

Скворцов. Армани – это серьёзно, конечно. (Надевает рубашку.) Почему всё так тесно?

Долорес. Зато красиво. (Застёгивает пуговицы.) У вас очень красивое тело.

Скворцов. Долорес, держи себя в руках.

Долорес. А то я не держу. Из последних сил уже… Николя… Можно я вас так буду называть?

Скворцов. За «Николя» в лоб получишь.

Долорес. Я учту это. Коленька, ещё я рискнул бы предложить вам вот эти очки и шляпу.

Скворцов. Очки беру.

Скворцов, в очках и шляпе, рассматривает себя, поворачиваясь перед стеклом.

Долорес. Oh, Dios mio! Que elegante es el!

Скворцов. Переведи…

Долорес. Боже мой! Как он элегантен!

Скворцов. А шляпа зачем?

Долорес. Мне показалось, что она может завершить прикид. (Грустно улыбнулся.) Кстати, слово «прикид» идеально расшифровывает скрытый смысл одежды. Все ведь кем-то прикидываются. А если взглянуть шире, то одежда – часть нашего вечного карнавала. Карнавал, любимое дитя свободы, был особенно востребован в средневековье. Чем ещё могли люди ответить мракобесам, кроме смеха?!

Скворцов. Долорес, ты прямо лекцию залудил. Надо было как-то меня предупредить, я бы за тобой записывал.

Долорес. Я люблю карнавалы. А вы?

Скворцов. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, у нас сплошной карнавал был. Я в Москве крутился: красный пиджак, Версачи… Было весело. Россия чуток тогда погуляла… Сейчас, Долорес, у нас опять в моде мышиное… Нынче уже не до прикида. Вот покажись я так на Дне города – меня не поймут.

Долорес. Я прикидываюсь кем-то постоянно. Прикинулся казаком – совершенно новые ощущения появились.

Скворцов. Долорес, если серьёзно, то ты это сними, не надо. (Кивнув на пакет.) Давай, тут есть, во что тебе переодеться.

Долорес. Почему? А если я в таком прикиде приеду в Россию – ну, конечно, не в этой обуви – меня тоже на носилках понесут?

Скворцов. Меня понесут.

Долорес. Господи! (Не сдержал слёз.) Ну скажите уже наконец, кем мне прикинуться, чтобы вам понравиться? Сначала вас возмутило, что я нарядился женщиной: вам показалось, что я себя позиционировал существом другого пола… Я не хочу быть женщиной. Я хочу быть мужчиной. Вам кажется, что я ошибка природы? У природы не бывает ошибок. Я природе тоже для чего-то нужен! Мы ничего про этот мир не знаем! Мы не знаем цели мироздания. Ни вы, ни я! Но почему-то вы мне выносите приговор, а не я вам… Я не знаю, для чего природе потребовались такие, как я. Может быть, ей надоело бессмысленное воспроизводство человека, этот тупой биологический конвейер… Миллионы лет она совершенствовала людей, совершенствовала… – и что? Люди постоянно уничтожают себе подобных…

Скворцов. Долорес, чего ты от меня хочешь?

Долорес. Ничего. Это вы от меня чего-то хотите. Я вообще не понимаю, что сейчас хочет русский человек. Он решил защищать отечество? От кого? От таких, как я? Я готов вам сдаться без боя.

Скворцов. Долорес, ну чего ты опять рыдаешь? Я не против, приезжай в чём пожелаешь. Остановишься у нас. Дам тебе машину с охраной. Но давай заранее договоримся, как ты будешь вести себя… хотя бы на людях. День города, праздник… народ в подпитии. Здесь ты – в своей стихии, у вас свой, как ты говоришь, карнавал, у нас там – свой… Слушай, ты прости, я опять лезу, куда не надо: ты что, не можешь девчонку себе найти?

Долорес. У меня много подруг.

Скворцов. Ну, а такую, чтобы её можно было… ну ты понимаешь, о чём я.

Долорес. Если мне это нужно будет, я найду. Но пока я как-то обхожусь без них. Они тоже без меня обходятся. Наверно, я всё-таки для них хуже остальных…

Скворцов. А чем ты хуже? Красивый парнище!.. Хочешь, я тебя сейчас познакомлю… (Кивнул на свой телефон на столе.) Возьми-ка телефон… У меня есть помощница, отличная девчонка, хочешь, я в командировку её пошлю? Дам поручение – она завтра сюда прилетит.

Долорес. Спасибо, не надо этого…

Скворцов. Да подожди ты благодарить. Телефон мой возьми: у меня пальцы ещё плохо слушаются, в нужную кнопку не попаду. Посмотри, кто мне сегодня звонил, найди Лиду.

Долорес включает телефон, смотрит на дисплей.

Долорес. У вас много звонков без ответа. Вам четыре раза звонил Рустам, два раза Ивченко, Шакалов, Берцов – в скобках Ханты-Мансийск, первый зам… много смс.

Скворцов. Потом всё это.

Долорес. Вы в это время спали, в полиции.

Скворцов. Она звонила раньше, часов в двенадцать. Лида… Ну что, нашёл?

Долорес. Да.

Скворцов. Нажми «Ответить».

Долорес нажимает на кнопку, протягивает телефон Скворцову.

Лид, ну как там у вас дела? В смысле, всё на месте? Город стоит?.. Так, значит, какое задание тебе. Надо будет познакомиться с хорошим парнем…

Долорес. Николай, прошу вас… пожалуйста!..

Скворцов (Долорес). Ну-ка тихо! Либертад… (В телефон.) Лид, он прилетит ко мне на День города. Значит, ты полностью переключишься на него. Двадцать четыре часа, днём и ночью. Прямо от аэропорта возьмёшь под руку – и не отойдёшь. Лид, днём и ночью… Да, под руку… Чего ты смеёшься? Сейчас я дам парню трубку. Зовут его Долорес… Нет, не Ибарурри… Ты что так разговариваешь? Что за смехуёчки! Давай серьёзнее. Он известный мексиканский поэт и переводчик Пушкина… В Мексике это имя мужчинам тоже дают… Что ты там смеёшься? У мексиканцев Долорес мужское имя тоже… Чего ты ржёшь? Возьми карандаш и бумагу, запиши. (Долорес, тихо.) Как фамилия?

Долорес. Николай, прошу вас…

Скворцов. Фамилию дай!

Долорес. Смородина.

Скворцов. Фамилия у него Смородин.

Долорес. Смородина.

Скворцов. По-русски ты Смородин. Смородина – это женская фамилия.

Долорес. Я по матери записан, они с отцом не состояли в официальном браке. Её спросили фамилию – она сказала Смородина, так и записали: Смородина. Во всех документах я – Долорес Смородина.

Скворцов. Да я понял, понял, успокойся. Ты сам послушай: Смородина. Какая ты Смородина? Ты Смородин! Мать как зовут?

Долорес. Надежда.

Скворцов. Женщина – Надежда Сморо-ди-на, мужчина – Смородин.

Долорес. Я – Смородина!

Скворцов. Лида, пиши: Долорес Смородина… Кончай ржать! Сейчас мы тебе сделаем селфи и пошлём. Увидишь, какая тут Смородина. Увидишь пацана – сама сюда прилетишь. (Долорес.) Долорес, ну ты знаешь, как это всё делается, давай. Интернет есть в телефоне. (В телефон.) Лида, сейчас получишь фотографию казака Смородины. (Протянул Долорес телефон, встал рядом.) Давай…

Долорес фотографирует, отсылает. Передаёт телефон Скворцову.

Скворцов (по телефону). Получила?.. Ну что, красивый казачок?.. А ты думала!.. Вот так-то. Лидок, я даю ему трубку, поговорите… (Долорес.) Возьми, я сказал, трубку!

Долорес (по телефону). Я Долорес… Здравствуйте… И мне очень приятно. Нет, я живу в Англии, а в Амстердаме я на прайде… На гей-параде.

Скворцов (тихо, Долорес). А ей это зачем знать?

Долорес. Вот подружился здесь с Николаем…

Скворцов. Ещё что скажешь?!

Долорес. Да, здесь сегодня очень интересно. Геи со всего мира и лесбиянки…

Скворцов. Ты потихоньку отчаливай от этой темы, Долорес.

Долорес. Я не знаю, что я хочу посмотреть у вас. Ну, может быть, какой-нибудь гей-клуб?.. Алло!.. (Скворцову.) Лида просит передать вам трубку. (Протянул трубку Скворцову.)

Скворцов (по телефону). Так, Лида… Ладно, завтра из Москвы позвоню. (Выключил, положил на стол телефон.) Долорес, не понравится девушка Лида, найдём другую. В натурале у нас пока ещё полный либертад. И дай мне заодно свой телефон.

Долорес достаёт телефон, протягивает Скворцову.

Скворцов. Я имел в виду – вбей в мой свой номер. Я домой прилечу, уточню обстановку и тебя наберу.

Долорес, взяв телефон, нажимает на кнопки.

Скворцов. Позвони себе с моего, у тебя мой отразится.

Долорес. Сейчас…

Звонит. В сумке слышен новый рингтон его телефона – песня «Каким ты был…»

Скворцов. Что это?

Долорес (доставая телефон). Я сменил рингтон. Этот теперь более актуален.

Скворцов. Не выключай, дай послушать. Сделай громче.

Долорес выводит громкость на полную мощность. Скворцов слушает.

Кто это поёт?

Долорес. Не знаю. Мне в русском магазине закачали. Они тоже не знают.

Скворцов (улыбается). Она чего, с акцентом поёт? «Зачем нарюшьил мой покой?..»

Долорес. Мне дали послушать несколько певиц на выбор – я выбрал эту… Она лучше всех. Хотите, я вам перекачаю? Это две секунды.

Скворцов. Ну давай.

Долорес, склонившись, возится то с одним, то с другим телефоном. Скворцов на него смотрит.

Скворцов. Ты тоже звони мне, Долорес… Попозже только. Я по вечерам дома один. (Указал на пакет.) И забери это, снеси назад. Куда мне столько шмутья? Я уже давно ничего не вожу из-за бугра, у нас там всё есть.

Долорес. Вам не понравился Риккардо?

Скворцов. Ну куда мне Риккардо! Мне уже полтинник скоро… Я вон, благодаря Виктору, скоро дедом буду.

Долорес от неожиданности замер, едва не выронив из рук телефон.

Долорес. Да? Я не знал… Он мне ничего не сказал. Странно…

Скворцов. Мне тоже не сказал… А чего ты с лица сошёл?

Долорес. Нет, просто неожиданно… Ничего.

Закончил возиться с телефонами, положил телефон Скворцова на столик.

Ну вот, теперь и у вас «нарюшьил».

Скворцов. Спасибо.

Долорес. Николай, я не буду вас стеснять… Тем более Виктор мне сказал, что он никуда не едет. После разговора с вами у меня в голове теперь только одно: Донецк. Думать об этом невыносимо… Я хочу туда поехать.

Скворцов (засмеялся). Дождёшься саблю и поедешь? Там своих ряженых хватает.

Долорес. Что вы смеётесь?

Скворцов. Ты на чьей стороне воевать-то собираешься?

Долорес. Я не хочу воевать. Я никого убивать не собираюсь. Я буду делать всё, чтобы этот ад закончился. Я учился в медицинском колледже… хотел быть врачом. Я могу попроситься в какой-нибудь госпиталь.

Скворцов. Мой тебе совет: выбрось это из головы. Пришьют тебя там в первый же день. Сиди здесь.

Долорес. И что? Смотреть новости, что-то жевать и сочувствовать?.. Я поеду туда…

Скворцов (перебивает). Стоп! Вот что ты можешь сделать! И в этом я тебе помогу. Давай с тобой свяжемся с Гвадалахарой, пусть они туда пульке доставляют цистернами, на постоянной основе. Будем ребятам на линии прекращения огня выдавать. Ребята с обеих сторон выпьют, вроде меня, окаменеют и так, скульптурно, расположатся: будет вроде как памятник братишкам-солдатам на коллективной основе. Как только ребята начнут оживать – доливать.

Долорес. Почему вы не принимаете меня всерьёз?

Скворцов. Потому что ты не боец, Долорес. Ты такой… типа художник… не от мира сего.

Долорес. Будем считать, что мне не повезло с миром… Просыпаюсь среди ночи – пустота… В голове только одно: ничего нового больше не будет, я уже свою жизнь прожил. И никто не скажет, как жить, зачем? Пустота, тоска и скука.

Скворцов. А где сейчас весело? Сейчас везде так. Думаешь, у нас не тоска? Я не бедный, конечно, человек, хотя найдутся и побогаче меня. Я хочу сказать – мне есть куда двигаться. Можно, конечно, на этом сосредоточиться, но деньги уже не трогают, хочется чего-то другого… Знать бы только, что на свете слаще денег…

Долорес. Libertad.

Скворцов. Спалили тебе мозги, Долорес, этой libertad… Свобода… Посмотри вокруг. Кто свободен? Свободен хищник. Потому что он сильный. А остальная живность, – как она может быть свободна, если её жрут?

Долорес. Ужас. Иногда хочется крикнуть: люди, за что вы так ненавидите друг друга?

Скворцов. Деньги и власть. Из-за них, родимых, даже брат на брата с кайлом пойдёт. А если ты, допустим, сказал: «Ребята, всё забирайте!» – тогда ты да, свободен. Но только свободен от себя лютого. Кому ты нужен без денег и власти?! Когда мы гуманитарку западную принимали в девяностых, к нам с ней много приезжало баптистов, мормонов… – чудики в большинстве. Я на них смотрел, думал: «Вот свободные люди – и вроде такие, как мы. Только побольше нас улыбаются». Потом смотрю, они какие-то книжки стали нашим совать. На русском, заранее отпечатанные, про веру ихнюю. Это меня как-то по душе скребануло. Я подумал, ну зачем вы так, ребята? Я без вас, что ли, не разберусь, в какого мне бога верить?.. Ну ладно, они-то за веру свою, их я ещё мог понять, но наше-то зверьё что надумало с этой гуманитаркой… Был у меня тогда с дружком супермаркет, пара аптек. Попросили нас помочь: доставка там, сортировка этой гуманитарки… Ну как не помочь! Старики с бабками у лотков толкались – крики, стоны… некоторые деды с орденами приходили. Жуть… Ну так вот, вышли на дружка моего, предложили пустить кое-что налево. Не бандюганы, а те, кто их ловить должен был. Как сейчас помню: рис их особенно интересовал. Люди этого риса годами не видели. Дружок сказал «да», я сказал «нет». Сначала меня купить хотели, потом убить хотели, ну… в результате посадили. Когда я вышел, дружок с ребятами уже поднабрали солидно. Свободы вокруг было много, только денежки уже почему-то мимо меня текли. Ну я и решил, либертад так либертад. Начал с дружка, его, волчину, жизни лишали долго, с оттяжкой. Ему вырыли яму, подрезали, бросили туда подыхать, а сверху присыпали рисом и потом землицей. Он риса пожрал перед смертью…

Долорес. Почему вы мне это рассказываете?

Скворцов. Не знаю, Долорес… Может, это пульке… Кому-то мне надо про это рассказать. Попам я не верю. Приду, они смотрят: с деньгами пришёл или нет. Я вот тебе рассказал, и мне жить легче стало… Я, знаешь, иногда вопрос себе задаю, зачем я его заказал? Может быть, надо было поговорить с ним, может, он, подлюга, покаялся бы…

Молчание.

Я хищник, Долорес, но я таким не родился. А иначе у нас выжить нельзя… Когда-нибудь сожрут и меня… Поэтому у нас никому нет веры, никому… И поэтому ты там всё время должен кем-то прикидываться… всё время шкурку по сезону менять… Понимаешь? А ты – «Libertad»!..

Из телефона Долорес раздаётся «Каким ты был…»

Это чей?

Долорес. Мой! Опять. Как только я включаю телефон, он звонит. Николай, посоветуйте мне, я не знаю, что мне делать: этот человек меня предал. Бросил, ушёл к другому… Я его не удерживал, хотя такая возможность у меня была… И вот он опять появился. Второй день стоит у дома Рембрандта и просит, чтобы я пришёл. Звонит беспрерывно… Написал мне, что любит, что у него нет никого ближе меня. Я ему не верю… Но я не могу, мне его жалко… Вчера был дождь, он всё равно стоял, ждал меня. (Выключил телефон.) Извините… не могу больше это выносить. Действительно, «нарюшьил мой покой». Продолжайте, я слушаю вас.

Скворцов. Я вроде всё сказал. А ты всё забыл, лады?

Долорес. Мне надо забыть всё, что вы сейчас сказали? Забыл. Хотя ваши мысли о свободе очень интересны… Я о вас книгу напишу.

Скворцов. Долорес, возьми себя в руки…

Звучит рингтон телефона Скворцова – «Каким ты был…».

Долорес. Это вам звонят. (Подошёл, чтобы включить телефон, посмотрел на дисплей.) Опять Рустам.

Скворцов. Не надо. Потом… Долорес, иди сюда…

Долорес подходит. Скворцов смотрит на него, улыбнулся.

Ты меня прости, Долорес…

Долорес. За что? Вы меня простите, я вас этим пульке чуть не погубил.

Скворцов. Я в сильном подпитии был, мало ли какую грубость не наговоришь под этим делом…

Долорес. Что мы можем ждать от мужчины, кроме грубости! Таким его задумал Бог. Страшным и прекрасным… Я буду теперь часто вас вспоминать. Может, и вы меня вспомните…

Скворцов. Ну что ты так говоришь, вроде мы прощаемся с тобой? Лариса сказала, они сейчас все придут сюда.

Долорес. Нет, я пойду к своему другу. Я слабый человек. Жалко его. Он будет так до смерти стоять у дома Рембрандта, не уйдёт.

Скворцов. Пусть подождёт ещё. Давай… вместе посидим, Долорес.

Долорес. Нет, у вас своя семья, у меня – своя. Мы не так давно с ним зарегистрировали здесь брак. Представляете, зарегистрировались, и он тут же сбежал!..

Слышен звонок в дверь.

Долорес. Кто-то пришёл. Ну я пойду. Заодно и открою. Давайте хотя бы руки друг другу пожмём, что ли?

Скворцов. Свидимся ещё как-нибудь. Давай, Ибаррури… не грусти…

Пожал Долорес руку, похлопал по плечу. Тот уходит. Опять звучит «Каким ты был…»

(По телефону). Рустам… Да я вижу, что ты звонишь. Давай, что у тебя там?.. Та-а-ак. Он его послал за грибами, что ли?.. Ну понятно. Ты пригласи его на шашлыки-то, поговори… Рустамчик, я не дома, в понедельник только буду… Ну, а этот чего напрягает? Мы же ему заносили полгода назад… грибы… Ну и он чего?.. Как мало?.. Ну так гриб упал не только у него… Нет, зеленушки мы заносить не будем, только подберёзовики… Нет, ну что за дела! А у нас что, рубль… гриб не упал?! У нас поднялся?! Ну ты прими, конечно, послушай конкретно, что он хочет. Ко мне давай с этим с утра, в понедельник… Рустам, подожди… Охрану увеличь себе… Я о себе позабочусь… Ты слышал, что я сказал? Давай.

С помрачневшим лицом выключил телефон. В дверях балкона появилась Марина. Она в коротком платье, коротко стрижена. На ней много украшений и разноцветных татуировок.

Марина. Здравствуйте ещё раз. Мне Долорес сказал идти на балкон.

Скворцов (улыбается). Правильно он сказал. Ну-ка, подойди-ка сюда поближе, хорошая моя.

Марина (слегка удивлена). Вас не узнать.

Скворцов. Подойди-ка поближе… Ты чего, боишься меня?

Марина. Вы в первый раз сурово нас встретили.

Скворцов. Этого я не помню. Давай-ка мы с тобой ещё раз познакомимся и посекретничаем, пока никого нет. Садись.

Марина подходит, садится, недоверчиво смотрит на Скворцова.

Я сразу, без подготовки. Проблем с твоим ребёнком не будет. Вообще у тебя по жизни проблем теперь не будет. Ребёнок этот, будем считать, наш.

Молчание.

С супругой я уже это обсуждал.

Марина. Хоть бы словечко поняла…

Скворцов. Ты не интересовалась, кто там наклёвывается? Или рано ещё?

Марина. Это поток сознания, что ли, по жанру?

Скворцов. Не понял…

Марина. Какой ребёнок? Наш с вами? Что за пурга?!

Скворцов. Наш – в смысле того, что мы как-то поучаствуем. Будем помогать. А как же! Я говорил с Ларисой, она мне сказала, что у тебя с ней уже есть контакт.

Марина. Извините, как отчество ваше?

Скворцов. Зови Николай. Короче, ты меня услышала, и я больше в эти дела не лезу. Это, конечно, целиком и полностью твоё решение, я просто хотел тебе ещё раз сказать, пока Витьки нет, что мы это дело поддержим. А где он, кстати? Вы же вместе вроде в ресторане были.

Марина. В каком ресторане?

Скворцов. Ну как ты понимаешь, я название не успел прочесть, когда меня туда привезли: я по состоянию ближе всего был к анабиозу

Марина. А сейчас?

Скворцов. Не понял…

Марина. Состояние ближе к чему?

Скворцов. А ты боевая!

Марина. Николай, честно, не пойму, про что толковище у нас. (Поднялась.) Я чего забежала. Мне надо ключ ребятам от комнаты отдать. (Показав в руке ключ.) Вот. Можно вас попросить передать им, что мы с Сизым уходим в клуб и, наверно, загрузимся до утра?

Скворцов. Так. Не всё понятно… И что Сизый?

Марина. Сизый меня внизу ждёт. Я просто зашла ключ Карине отдать от комнаты.

Скворцов. А вы не Карина?

Марина. Я Марина… который лейтенант. А Карина – капитан.

Скворцов. Ага! Понятно. Карина, значит, капитан…

Звонит телефон – «Каким ты был…» Скворцов подходит, смотрит на дисплей, включает телефон.

(Марине.) Сейчас, извините, Рустам «нарюшьил мой покой». (По телефону.) Да, Рустам… (Слушает.) Ага. Ну я понял… Ага, ага…

Марина. Я на столике ключ оставлю?..

Скворцов (Марине). Товарищ лейтенант, извини, не могу проводить…

Марина оставляет ключ, с опаской и недоумением поглядывая на Скворцова, выходит.

(По телефону.) Что, так и велел мне передать? Ну тогда, если он на грубость перешёл, чего я буду из себя целку строить!.. За меня не беспокойся. Значит – охрану удвоить, и приезжайте с ребятами за мной в аэропорт… Рустамчик, спокойно… Ну, а чего, разомнёшься, вспомнишь молодость… Ну давай, брат…

Выключил телефон, помрачнел ещё больше. Входит Лариса.

Лариса. О господи, в чём это ты теперь?

Скворцов. Прикид от Долорес.

Лариса (повернувшись, в номер). Карина, заходи. Не стесняйся, Николай Викторыч в порядке.

Входит Карина, останавливается у двери. Скворцов подошёл, улыбаясь смотрит на неё.

Ну вот, это Карина.

Скворцов. Красивая.

Карина (смутилась). Спасибо…

Скворцов. Тебе… извините, вам, Кариночка, сообщение от вашего подчинённого.

Карина (улыбнулась). Подчиненного? А кто это?

Скворцов. Сообщение от лейтенанта. Она и Сизый будут в клубе до утра, ключ она вам оставила. Вон, лежит на столике. (Пробует шутить.) Просто интересно, для информации: Сизый – это фамилия или кличка у парня?

Лариса. А тебе что до этого?

Скворцов. Лариса, спокойно. Я этого Сизого в глаза не видел.

Лариса. Нам теперь по этому поводу горевать?

Карина. Сизый – подруга Марины.

Скворцов. Ага. Ну и пусть дружат. Лариса, что ты так смотришь на меня?.. Где Виктор?

Лариса. Моется, сейчас подойдёт… Ему здесь даже переодеться не во что!..

Карина. Я могу принести, ключ от комнаты теперь у меня.

Скворцов. Не надо. Тут нам Долорес много чего оставил. Тут и рубашки, и джинсы… Выбирай.

Передаёт пакет Карине.

Лариса. Кстати, а где Долорес?

Скворцов. К мужу побежал. Или к жене. (Ларисе.) Что ты смотришь? Побежал – а к кому, я не знаю.

Лариса. А что, нельзя просто сказать «к другу»?

Скворцов. Лариса… Кариночка, извините. Долорес сказал, они с ним расписаны, я на их свадьбе не был и не знаю, как их там записали. Сейчас я Долорес позвоню, узнаю, кто кому кто.

Лариса. Хватит! Никак тебе из этого всего не выпутаться, да?

Скворцов. Я при чём здесь? Я их, что ли, сватал?

Карина. Они помирились?

Скворцов. Ну да… Этот, ну-у-у который, второй расписанный, пригласил его в музей Рембрандта… Художника. Созвонился… позвал…

Лариса. Кариночка, давай я отнесу Вите одежду.

Карина. Я отнесу.

Скворцов. Ты его поторопи, скажи: отцу скоро в аэропорт ехать.

Карина, кивнув, выходит с пакетом.

Лариса. Разве уже пора?

Скворцов. Да вроде… пора… Пока я там сумку отыщу…

Лариса. Я поеду провожу.

Скворцов. Зачем меня провожать? Сяду в такси, тут две минуты ехать…

Лариса. Ну всё! Одного я тебя такого не отпущу. Или ты полетишь завтра, или едем в аэропорт вместе. Хоть поговорим по-человечески.

Молчание.

Коля, что с нами со всеми будет? Я боюсь… За тебя боюсь…

Скворцов (целует её). За меня не бойся. Не пропадём…

Из номера выглянул Виктор. Вымылся, успел переодеться.

Лариса. Зайди сюда.

Виктор входит на балкон.

Лариса. Так, я поеду с отцом в аэропорт, вы останетесь с Кариной здесь, поужинаете вдвоём.

Виктор. Мам, да мы, наверно, с ребятами…

Лариса. Марина с подругой в ночном клубе – Карине там делать нечего, Долорес теперь уже не одинок… Знаете что, дорогие мои, давайте мы будем думать о том, кто ещё не родился. Вот исходя из этой мысли и решайте, мужчины, как нам дальше жить.

Вышла. Виктор на отца не смотрит. Молчат.

Скворцов (суров). Возьми телефон, позвони деду. У него подозрение на второй инфаркт было.

Виктор. Я звонил… Вчера. И сегодня…

Скворцов. Ну, и как там они?

Виктор. Говорил с бабушкой в основном, просила передать голландцам, что русские за мир.

Скворцов. Передал?

Виктор. Передам. Я там подарок бабушке купил. Передай.

Скворцов. Передам. Спасибо. А то я с пустыми руками: весь день потратил на восстановление.

Молчание.

Значит, пока матери нет, давай быстро о деле. (Открывает портфель, достаёт карточку.) Это ты спрячь у себя. Спрячь. Это карточка адвоката. Он у вас, в Лондоне. По-русски говорит. Был недавно у меня… Составили мы с ним завещание. Оно лежит у него…

Виктор. Какое завещание?

Скворцов. Подожди с вопросами. Моё завещание. Я с матерью не хочу сейчас эту тему поднимать, иначе она начнёт психовать. Она человек с фантазией, мы её знаем…

Виктор. А зачем завещание?

Скворцов. Спокойно. Там всё подробно прописано, что у нас есть. Ты уже подрос, должен быть в курсе всех наших дел… Давай мы про это сейчас закончим, чтобы не при матери, я сказал. Я потом найду время с ней…

Виктор. Ты что, заболел?

Скворцов. Здоров. Я уже давно думал его написать, чтобы было у нас всё, как ты говоришь, как в цивилизованных странах.

Виктор. Пап, я мамину тему затрону. Ты уже по-чёрному пьёшь… Не надо…

Скворцов. Не буду.

Виктор. В бассейне-то хоть плаваешь?

Скворцов. Стараюсь…

Виктор. В теннис играешь?

Скворцов. Вот приедешь, погоняешь меня.

Виктор. Папа, найди время: ты потолстел…

Скворцов. Да? У Долорес другое мнение. Обтянул, гад, меня всего, я уже мотню натёр. (Тяжело вздохнул.) Выпиваю, оттого что дома сейчас напряг сильный, Витюха. Главное, неизвестности много. Дела неважные… Все, конечно, духарятся, но это больше от растерянности… Ребят в Москве занесло, а куда – непонятно. Ну ладно, хрен с ними…

Виктор. Хрен-то с нами… Война будет?

Скворцов. Виктор, будем оптимистами: может, и рассосётся…

Виктор. Жаль, что ты улетаешь, так хотел с тобой поговорить…

Скворцов. Значит, мне мать рассказала про тебя и Карину. Девчонку ты себе выбрал хорошую, всё у неё на месте. Как себе свадьбу мыслите?

Виктор. Пап, с этим мы не спешим.

Скворцов. Понял. (Улыбнулся.) А было бы хорошо свадьбу закатить у нас!.. Это был бы стратегически очень правильный ход… Пригласили бы Долорес от Евросоюза…

Молчание.

Значит, как мы поступим. В свете открывшихся новых обстоятельств…

Виктор. Каких обстоятельств?

Скворцов. У нас там новый тренд сейчас: ребята вспомнили про поддержку отечественного производителя…

Виктор. Это я, что ли, производитель?

Скворцов. Не я же. Значит, мать сказала правильно: будем думать о тех, кто ещё не родился. В общем, нужна будет помощь – я вам не откажу… Ну подойди… чего ты у двери застрял? Давай поздороваемся хоть. Заодно и попрощаемся…

Виктор подходит.

Виктор. Пап, честно, ты ничем не болен?

Скворцов. Чего ты заладил? Прямо как мать!..

Скворцов обнимает сына. Входит Лариса. Увидела их, не сдержала слёз.

Скворцов. Кончай, мать. (Виктору.) Вы когда в Лондон улетаете?

Виктор. Завтра.

Лариса (в номер, зовёт). Карина, иди сюда. Что ты там опять прячешься, как будто чужая?

Входит Карина.

Надо нам посидеть на дорожку… Где тут всем сесть-то?.. Мужчины, садитесь.

Скворцов опускается в кресло. Лариса садится ему на колени. Карина – на колени севшему напротив родителей Виктору.

Раньше у нас Витя считал, Карина, теперь ты у нас самая маленькая. Считай.

Карина (Виктору). Как надо считать?

Виктор. Десять, девять и так далее.

Карина. Вслух? Про себя?

Виктор. Как хочешь, можешь про себя, можешь про меня.

Лариса. Это что, с каким-то подтекстом сказано? Объясни мне, я не понимаю…

Скворцов. Тихо!

Молчат. Амстердам где-то ещё отдалённо шумит, но всё тише и тише, – затухает карнавал. Солнце ушло. В окнах номера отражённо горят гирлянды праздничных огней на балконах и крышах домов напротив. Карина медленно считает, неслышно шевеля губами…

Content

Александр Галин
Парад
Комедия в двух действиях

От автора

Действующие лица

Действие первое

Действие второе