Дудко Дмитрий Михайлович

Бойцу дело найдется (Семен – Перунов воин)

Д.М.Дудко

Бойцу дело найдется

(Семен — Перунов воин)

Студент распрямил затекшую спину и вытер потный лоб под пластмассовым козырьком. Кучка пережженных костей белела на темном грунте, а чуть поодаль из земли выступало бурое от ржавчины железо. Он оглянулся. Раскоп почти опустел: все, доеопав свои квадраты, спешили к Донцу. А ему еще комплекс расчищать! Заметив приближавшегося профессора Михилева, студент взялся за нож и щетку … Все-таки археология — самая интересная наука: никогда заранее не знаешь, что появится под ножом или лопатой. То есть, конечно, чем больше опыта, тем больше знаешь, но только в общих чертах.

Из земли выступили стремена. Поздние, десятого века. Рядом удила, согнутая вдвое сабля и еще что-то массивное. Топорик, что ли? Рядом с саблей лежал … затвор трехлинейной винтовки.

* * *

Боец десятого Пролетарского полка Семен Деряга шел долиной Донца. Немилосердно пекло солнце. Вот уж судьба-лиходейка: пакет доставил кому надо, а на обратном пути напоролся на бандитский разъезд, коня потерял, еле ноги унес. Догоняй теперь полк пешком …

Слева зеленела бескрайняя пойма реки — самого Донца и не видно за камышами, справа вздымались поросшие травой крутые склоны. Семен легко перемахнул ручей, вытекавший из лесистого оврага, и тут … Все вокруг искривилось, закачалось, потом и вовсе пропало. Только пролетело над головой бесшумно что-то железное, блестящее — будто маленький дирижабль. Оклемался боец, видит — все по-прежнему. До чего жара доводит! Сунул голову в ручей, передохнул малость и зашагал дальше. Скоро будет знакомая хата деда Юхима и яблоневый садик … Что за черт, хоть и черта, как известно всякому сознательному бойцу, нет? Ни хаты, ни сада, а пор всему склону — кладбище. Ровненькие бугорки, а вместо крестов — столбики.

Подошел Семен ближе, пригляделся к надписи на столбике.»Мирослав Деряга. Убиен от печенег при Володимире князе». Глянул на гору впереди, ниже по Донцу, а на ней … крепость. Невзрачная такая, стены земляные. Щипнул себя раз, другой — нет. Не спит. И пить не пил, и голова ясная, и жара вроде бы спала. Да что ж такое? Тут и вспомнилась Семену книжка, читанная на привале. «Машина времени» называлась. Видно, эта самая машина и пролетела тогда над ним, да и забросила ненароком на тыщу лет назад! Вроде как под паровоз затянуло. А те не заметили и дальше полетели.

Вот те на! На Северном фронте забредал в лесные скиты — вот уж где народ дремучий! Так от них хоть в советские места можно было выбраться, а здесь, хоть до края света иди — ни красных, ни белых, ни самой Революции. И люди, поди, еще темнее тех староверов. Хоть стреляйся с тоски! … Погоди, боец: классовая борьба-то всегда была — в «Коммунистическом манифесте» сказано. Значит, и тут дело найдется. И род Деряг, оказывается, уже тогда был. А поговорить с родичами сумею: недаром в семинарии (откуда за листовки выгнали) древнеславянский язык лучше всех знал.

Да вот они и родичи. Один смуглый, скуластый, вроде башкирца, бритоголовый, в нагольном кожухе, другой русый, в белой вышитой сорочке. У первого при поясе лук с колчаном да аркан, у второго в руках топор боевой. Поклонился Семен: «Здравствуйте на многи лета!».

— Здравствуй и ты. А кто еси и от какого рода?

— Семен есьмь, от рода Деряг.

— От Деряг, говоришь? А речь будто у вятича, и одет не по-нашему, — недоверчиво прищурился русый. А скуластый за аркан схватился:

— Да лазутчик он печенежский! Держи его, Людоша!

Пальнул Семен из трехлинейки в воздух для острастки. Как бухнутся «родичи» в ноги!

— Ой, помилуй, воин Перунов! И как мы сразу не признали: Мирослав ты, Богутин сын, три года назад погиб. А говорят, будто крещеных Перун в свою дружину не берет! Да мало ли кто тогда у грека сдуру крестился … Ты уж на Батбая не серчай: им, болгарам, лишь бы кого заарканить — те же степняки.

— Не поймаешь врага — сам на аркане будешь, — проворчал Батбай.

— Ладно уж, беги, скажи старейшине.

Людоша оказался разговорчив, и по дороге к селу выпытал Семен понемногу, что зовется оно Красная Горка, а по-болгарски Кизилтепе, что старейшину зовут Добромысл, а колдуна Клыч, и умеет он волхвовать по-русски и по-болгарски; что вся земля и крепость на горе принадлежат Юлдуз-бегим, вдове Саур-бека. Удивился было Семен, что болгары здесь больше на татар похожи, да вспомнил: болгары-то из степи пришли, после уже ославянились.

Навстречу Семену все село вышло. Впереди — старик важный с посохом резным да мужик угрюмый, медными фигурками обвешанный, волосы и борода не стрижены, а глазищи так и сверлят тебя. Понял Деряга — старейшина то с колдуном, поклонился в пояс, поздоровался, по имени назвал. Добромысл доволен остался: на небе, говорит, побывал Мирослав, а род свой не забыл; с чем же, мол, Перун тебя к нам прислал?

Подумал Семен: «Правду сказать — все равно в толк не возьмут. Заставлю-ка я Перуна мировой революции послужить».

— Послал меня грозный бог объявить на земле завет его. А завет такой: всем одной коммуной жить … ну, общиной то есть.

— Мы и так общиной живем, закон и покон дедовский блюдем …

— Блюдете, да не весь. Земля должна общая быть …

— Она и так общая: каждый год заново делим.

- А нужно не делить, а работать всем вместе. И чтоб ни бедных, ни богатых. А Юлдуз вашу гоните подальше, нечего на нее ишачить.

Тут народ в сомнение пришел.

— Это что ж за завет? Так разве в глухих лесах живут.

— Юлдуз то в чем виновата? К людям добрая, ни одного закупа в холопы не продала…

— И от печенегов село боронит не хуже храброго Саур-бека …

Старейшина головой качает:

— Испытываешь ты, видно, нас, Перунов воин. Боги правду знают, да не скоро говорят.

Озлился Семен, да и брякнул: Нету никаких богов, один обман все!

Зашумели люди, заволновались, обступили Семена. Он — за винтовку. А Клыч будто того и ждал.

— В давние времена украл Шайтан-Чернобог солнце с неба. Что ж стоит бесу молнию украсть?

И тут застучали конские копыта, раздался народ, и увидел боец трех всадников. Впереди — женщина в кольчуге, наборном поясе, при сабле, а красивая — глаз не отведешь! Раскосая, смуглая, волосы черные распущены. Клыч заговорил с ней, по-болгарски, видно. Она выслушала и только усмехнулась Семену.

— Кто бы ты ни был, а у меня ты гость. Пожалуй в мою крепость!

Дали Семену коня, и поехали они на гору. Дорогой больше молчали. Он боялся теперь лишнего сказать, а она только глянет украдкой, да и отвернется: гордая. Въехали в крепость, а там одни юрты стоят. Ссаживают Семена с коня, ведут в гостевую юрту. В ней уж все накрыто: баранина жареная, виноград, вино в узорчатом кувшине. Принялся Семен за угощение, а тут и хозяйка входит. На волосах шапочка, сережки золотые, в бусах бубенчики позванивают, из-под шелкового платья шаровары выглядывают, туфельки бисером расшиты. Села по-турецки, вина гостю наливает.

— Ешь, пей, Мирослав. Я тебя еще живым помню.

— Будто я теперь мертвый! Хоть, по правде сказать, стоило помереть и с того света вернуться, чтоб к такой хозяюшке попасть.

— Смелый ты. Сильный. Трусу боги громовых стрел не дадут. А нас только боги и могут еще спасти.

— Коли тебе боги так нужны — вот они у меня, — засмеялся Семен и похлопал по затвору. — Целая обойма и еще три запасных.

— Не смейся, Мирослав. Разве не знаешь — все твои родные в тот набег погибли? (А родных-то Семена в Феодосии бандиты-курултаевцы вырезали). От нас, степных болгар и русов, все отступились. Служили мы Хазарии — ее уж нет. А Русь говорит: «Сами выпутывайтесь, прихвостни хазарские». Печенегам дань обещали — Куря-хан только смеется: «Больно моим глазам от ваших полей и крыш соломенных. Хочу видеть здесь одни пастбища. А вас всех — на невольничьем базаре в Херсонесе». Воевать уж некому: не только отроки — женщины на коней садятся …

Загорелось сердце у Семена.

— Что мне Куря? Хочешь — уложу его, бандита, с одного выстрела и голову тебе принесу? Земли им, кровососам, все мало! Горя трудового народа мало!

— Добудь его голову, Мирослав, добудь! Владимир нас за эту голову под свою руку примет — Куря его отца убил.

Подалась вперед, смотрит неотрывно, а глаза черные, бездонные. Подсел ближе Семен, обнял болгарку, а та вдруг ящерицей вывернулась:

— Моим мужем только батыр может быть. Победи сначала Курю. А для охальников у болгарских жен вот что есть, — покрутила свинцовым кистеньком и выскользнула из юрты…

А наутро выстроилось в степи за селом ополчение красногорцев. Впереди — конная дружина Юлдуз-бегим, за ней пешцы с копьями и топорами. Семен — на вороном коне, при сабле, в шлеме и кольчуге покойного Саур-бека. А на душе кошки скребут. «Дожился: беком сделался, помещиком. А только красный боец красным всегда останется!».

Вот и печенеги. Несутся с воем, со свистом, бунчук треххвостый по ветру летит, посредине скачет всадник в богатых доспехах, лицо маской железной прикрыто. Прицелился Семен — и попал прямо в железную харю. Увидели печенеги мертвого хана, завопили, да как побегут! Многих тогда догнали стрела, клинок да аркан …

Так и стал Семен Деряга Мирослав-беком кизилтепинским. Первым делом удивил всех: принял в дружину пленных печенегов. В плен-то попала одна беднота, у кого кони похуже. Вскоре не стало житья богатым печенегам: словно из-под земли налетали на их кочевья воины Мирослав-бека, угоняли скот, грабили богатства. А голытьба отовсюду стекалась к нему — и печенеги, и русские беглые холопы да смерды.

Наконец поехали Мирослав с Юлдуз в город Донец — кланяться воеводе Куриной головой. Напоил воевода гостей, да и велел связать, в поруб бросить. На свою голову велел. В ту же ночь зарезали его свои холопы и бежали вместе с пленниками. С тех пор появился у бояр грозный враг: Семен — Перунов воин. Носились его ватаги по всей Северщине, доходили до Чернигова и Переяславля, жгли боярские вотчины и церкви. Сам митрополит Леонтий объявил анафему отступнику, разбойнику и дьяволову слуге. А тот попов бил кнутом и приговаривал: «Будете народ морочить? Будете к своей вере принуждать?». Не любил он и волхвов, но терпел: хорошо умели народ поднимать.

Как-то привели к Семену попа. Завзятый поп: много капищ разорил. Сам не жирный, ряса на нем простая, не новая, лицо умное, доброе. Мужики уже плети да веревки приготовили, а Клыч жертвенным ножом поигрывает. Глянул на них поп без страха и говорит Семену:

— От тебя ничего не жду, кроме мученического венца. Скажи мне только: почто русскую землю вместе с печенегами разоряешь?

— Не тебе о ней печалиться! Сказано же в Писании: «Не имею града здесь» и «Не любите ни мира, ни того, что в мире». Как же ты, долгогривый, можешь Русь любить?

— Любовь моя христианская. Хочу души русичей спасти, из тьмы языческой вывести, любви к ближнему научить. Хочу видеть Русь могучей, православной, под единым богом и единым князем. А ты почто кровь льешь? Почто души и тела русичей губишь?

— А на что мне твоя православная Русь, если на ней вольных людей не будет — одни рабы божьи да попы с боярами у них на шее? Мне Перун открыл: через тыщу лет будет великий бой, и не станет ни богатых, ни бедных, а заживут люди одной общиной, а в чести будет тот, кто для людей больше потрудится. И не будет ни русских, не печенегов, а будут трудящиеся всего мира.

— Это и есть царство Божие! Только ведь войдут в него рабы Божьи: кроткие, братолюбивые, чистые душой, а не воры и разбойники, каких ты множишь своими набегами!

— Врешь, поп: рабам Божьим-то царство свободы не нужно — им и под кнутом хорошо. Для того великого боя вольные люди нужны. А откуда они возьмутся, если сейчас за волю никто не постоит?… Да, хотел я тебя высечь и отпустить, а теперь — к подземным богам отправлю. Худой поп вреднее толстого, — и Семен махнул рукой Клычу.

Из Красной Горки Семен перебрался на речку Гомольшу, в запустевший стольный град донецких руссов. Не одну осаду выдержал за каменными стенами. Воинам своим велел головы брить, один оселедец оставлять — так у болгар и русов только знатные ходили. Винтовка его нечасто гремела: патронов мало осталось.

А князь Владимир стольнокиевский уж не знал, кого вперед усмирять — печенегов или свой народ. И отправил послов к Мирославу, обещая боярство и наместничество. Юлдуз обрадовалась, думала, будет жить боярыней. Крепко с ней поругался Семен, даже плетью пригрозил. Полдня проплакала, а вечером призналась: беременна-де. Ну куда ей теперь от него? Пообещал Семен: «Не тужи, звездочка моя золотая. Соберу побольше рати, выгоню бояр за Днепр, и будешь ты не боярыней — княгиней черниговской». А сам знал: недолго уж ему гулять. Нет в летописях такого князя черниговского — Ни Семена, ни Мирослава. А может, монахи со злости умолчали?

На другой год возвращался Семен из нового похода на Северщину, а навстречу ему десять всадников, и среди них — Юлдуз с маленьким сыном. Печенеги-то хитростью ворвались в крепость, всех перебили, только эти и спаслись. А за Семеном по пятам шел Александр Попович — воевода толковый, даром что гуляка и бабник. Пришлось уходить на юг, в Кизилтепе. Надеялись, что попович с печенегами схватится, а они все разминались. Ворон ворону …

У самой Красной Горки окружили ватагу печенеги. Закипел бой, т в том бою нашла смерть Юлдуз-бегим. Обернулся Семен на ее крик и увидел, как сползает болгарка с коня, а из шеи стрела торчит. В самую жилочку попала … Лютым зверем кинулся Перунов воин на врага, а за ним вся ватага. И распалось кольцо, побежали печенеги, будто их сама Перунова дружина гнала. Мчится Семен, стреляет, рубит, будто в горячке. И вдруг видит: стоит перед ним старый печенег в рогатой шапке и в бубен бьет. Прямо на него страшный Мирослав-бек летит, а старик ни с места. То был самый сильный из печенежских шаманов. Подпустил Семена совсем близко, схватил лук и пустил стрелу, тремя ядами отравленную, тремя шаманами заговоренную. От Семенова клинка унес колдуна резвый конь, а вот от пули не унес … Падая с седла, увидел на миг Перунов воин: вмето побоища вокруг бескрайнее поле пшеничное, и собирают пшеницу невиданные машины, а люди на машинах добрые и веселые …

Похоронили Юлдуз-бегим на старом кладбище по болгарскому обычаю: в гробу, в богатом наряде, при оружии, с боевым конем в ногах. А Семена по русскому: сожгли тело вместе с оружием и сбруей. Отсалютовали ему из костра последние патроны. Потом собрали воины его кости и зарыли в землю, а рядом — остатки сбруи, саблю, вдвое согнутую (чтобы дух ее духу хозяина служил) и затвор от винтовки. Ствол ее потом на меч перековали, и не было тому мечу цены. Справила ватага богатую тризну и подалась вместе с сыном Семеновым в землю Тмутараканскую. Осели в горах среди адыгов и долго хранили речь русскую, волю вольную и старую веру. А Леонтий-митрополит строго-настрого запретил в летописях поминать разбойника и бесова воина и даже анафематствование его отменил.

* * *

— Смотрите, Кузьма Петрович: огнестрельное оружие в комплексе десятого века! Сенсация!

— Я вам покажу комплекс! Затвор от трехлинейки просел через трещину в земле, вот и все. Хотя, — профессор спустился в раскоп и осторожно поднял затвор. — Нет. Удила и сабля перержавели гораздо сильнее. А физическими методами металл датировать нельзя = это не органика.

— Но, может быть, все-таки … не исключается?!

— Таких «не исключается» в науке много. Только серьезные выводы на них строить нельзя. Запомните это, если хотите стать историком, а не искателем следов аргонавтов в Каргопольском уезде и могилы Овидия на Полтавщине … Хорошо, что этот бездельник из «Техники — молодежи» уже уехал. Готовьте погребение и комплекс к фотографированию. А затвор … возьмите себе на память.

Физик, гостивший в экспедиции, усмехнулся в бороду: его только что защищенная диссертация именовалась «Экспериментальное обоснование обратимости временных процессов».

(«Искатель. Украина». 2008. № 1)

Content

Дудко Дмитрий Михайлович Бойцу дело найдется (Семен – Перунов воин)

Д.М.Дудко Бойцу дело найдется (Семен — Перунов воин)