Даниил Галкин

В тени сталинских высоток. Исповедь архитектора

Примечания и комментарии Д. Н. Бакуна и С. Д. Галкина

© Галкин Д. С., 2015

* * *

Светлой памяти моих родителей, жены Дориты, близких родственников, выдающихся учителей, коллег и друзей по архитектурному поприщу

…архитектура – тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе. Пусть же она хоть отрывками является среди наших городов в таком виде, в каком она была… чтобы при взгляде на нее осенила нас мысль о минувшей его жизни… и вызывала бы у нас благодарность за его существование, бывшее ступенью нашего собственного возвышения.

Н. В. Гоголь

Архитектура – это азбука гигантов, величайшая система видимых символов, когда-либо созданная.

Гилберт Честертон

Архитектура – выразительница нравов.

Оноре де Бальзак

На перепутье веков. К читателю

Зодчество было главной летописью человечества.

Виктор Гюго

Шесть десятилетий в стремительном потоке событий – мой увлекательный, но ухабистый путь на архитектурном поприще. В среднем он равновелик человеческой жизни от рождения до выхода на пенсию. Эти десятилетия охватывают большую часть XX и начало XXI века. На рубеже двух столетий мы стали свидетелями драматических событий глобального масштаба. Весь мир изменился до неузнаваемости. Огромный скачок совершила за это время и архитектура.

С доисторических времен человечество укрывалось от воздействий природы в искусственной среде обитания. Поэтому мне думается, что архитектура – один из древнейших видов человеческой деятельности. В бесконечных творениях самых разных стилей она, как застывшая музыка в камне, стала летописью культурных эпох. Опираясь на трех китов – науку, технику и искусство, архитектура наглядно обозначает путь цивилизации от ее истоков до сегодняшних дней.

Итак, что заставило меня взяться за перо? По возрастным параметрам я отношусь к категории детей войны, «последних из могикан». Большая часть сознательной и творческой жизни моего поколения совпала с советским периодом российской истории. Наш менталитет формировался в атмосфере жесткого идеологического прессинга. Это, конечно, сказывалось и на профессиональной деятельности архитекторов. Но, несмотря на все препоны, жизнь шла вперед. В «сводном оркестре» исполнителей жизненной симфонии одна из первых скрипок, по справедливости, принадлежит относительно небольшому архитектурному содружеству. Многоступенчатый творческий процесс проектирования зданий и сооружений – от первых замыслов до осуществления – незаслуженно мало отражен в огромном потоке исторической литературы. Это и стало одной из причин, подтолкнувших меня к написанию мемуаров – рискованному, быть может, безрассудному порыву.

Вместе с тем, на мой взгляд, книга о самой созидательной сфере деятельности человека на Земле заслуживает того, чтобы ее прочитали. На страницах этой книги моя творческая жизнь в архитектуре переплетена с наиболее интересными событиями, которые неразрывно связаны с образами самых дорогих и близких людей – ушедших и ныне здравствующих.

На старте работы над книгой меня одолевали неизбежные сомнения. Ведь написать мемуары – как еще раз прожить целую жизнь! Но генеральный директор издательства «Грифон» Е. Э. Будыгина одобрила идею книги и помогла моему замыслу воплотиться в реальность.

Потребовалось почти два года напряженного труда для «рождения» рукописи книги. Это стало возможным благодаря бесценной помощи и большому опыту «литературного дирижирования» главного редактора издательства Д. Н. Бакуна, который с филигранным тактом и терпением опекал автора книги, предлагаемой на суд читателей. Особая благодарность – моему сыну Семену, который взял на себя труд вычитать готовый текст и внести в него необходимые поправки и уточнения.

Так что если эта книга будет прочитана моими родными и самыми близкими людьми, друзьями, а также теми, кого интересуют увлекательные задачи современного зодчества, – я буду безмерно счастлив!!

Часть I. Истоки

Как утешительно-тиха

И как улыбчиво-лукава

В лугов зеленые меха

Лицом склоненная Полтава.

Как одеяния чисты,

Как ясен свет, как звон негулок,

Как вся для медленных прогулок,

А не для бешеной езды.

Здесь божья слава сердцу зрима.

Я с ветром вею, с Ворсклой льюсь.

Отсюда Гоголь видел Русь,

А уж потом смотрел из Рима…

Борис Чичибабин

Провинциальные этюды тридцатых годов

Особенности формирования моего юношеского мировоззрения сыграли немалую роль в мечте стать в будущем непременно архитектором. До начала Великой Отечественной войны мои родители проживали в Полтаве. Это был старинный город, в котором чудом сохранился колорит и провинциальный уклад малороссийской губернии. Он утопал в зелени ухоженных парков и фруктовых садов.

В теплые вечера жинки (женщины) за лузганьем семечек оживленно обсуждали «бытовуху». При этом не обходилось без перемывания чьих-то косточек. Часто пели задушевные украинские песни. Чоловики (мужчины) обособленно играли в домино или карты. Кто посерьезнее – в шашки или шахматы. Как ни странно, при обилии на Украине горилки и самогона откровенное пьянство было не в моде.

По воскресеньям центральная улица города – Октябрьская – заполнялась прогуливающимися взад и вперед людьми. Правая по отношению к Круглой площади и Корпусному саду сторона улицы по каким-то необъяснимым традициям заполнялась солидной взрослой публикой и семейными парами. Они, как правило, двигались не спеша и часто останавливались при встречах со знакомыми. Существовала забавная традиция у многих обывателей мужского пола. При прощании из неглубокого кармашка брюк извлекались небрежным жестом массивные часы на цепочке. Поглядывая на их движущиеся стрелки, горожане церемонно раскланивались. В скудных условиях довоенной жизни даже наличие карманных часов как бы поднимало человека на более высокую ступень.

Противоположная сторона центральной улицы в воскресенье также заполнялась гуляющими. В основном это была жизнерадостная молодежь, полная светлых надежд. Почему-то за взрослой стороной улицы закрепилось название «Пижон-стрит», за молодежной стороной – «Гапкен-штрассе»[1]. Горожане всех возрастов заполняли танцевальные площадки парков, где кружились в модных ритмах того времени – танго, фокстрота, вальса. Их задушевные мелодии до сих пор вызывают у меня чувство щемящей ностальгии…

Массовым местом общения горожан были традиционные ярмарки. Сенная площадь и пустырь на Подоле заполнялись бесчисленными крестьянскими телегами. Красочно выглядели продавцы с запорожскими усами и в расшитых национальных одеждах. Им не уступали дородные жинки и стройные Наталки-Полтавки[2]. Ржание лошадей, мычание волов, пение петухов, кудахтанье кур вперемешку с азартным голосовым фоном торгующихся – все это сливалось в непередаваемую какофонию и колорит украинской ярмарки.

Запомнился забавный способ качественной оценки живых кур. Покупательницы усиленно раздували перья вокруг задней части и, после тщательного осмотра, начинали торговаться. Мне нравилось помогать маме в процессе раздувания куриных перьев. Иногда я делал это из озорства, шатаясь с мальчишками по ярмарке, за что получал ощутимые пинки от продавцов. Устрашающе выглядело шествие с ярмарки покупателей, держащих в руках вниз головой бьющихся в истерике кур…

Кстати, спустя много лет на далеком острове Маврикий в Индийском океане я увидел аналогичную картину покупки кур. В небольшом городке аборигены процветали за счет их разведения. На местном рынке куры продавались живьем. На соседние острова экспортировались в разделанном виде. Любимым лакомством считались их треугольные части. Городок назывался Курепипе[3]. В его центре из сплетений металлических кур была даже возведена высокая стела.

Запомнился забавный случай, тоже связанный с курицей. Когда моя сестра появилась на свет, несколько дней я находился на попечении одной из тетушек. Она готовила на кухне наваристый куриный бульон. Я, томясь от безделья, вертелся вокруг. Куриную голову с гребешком – мое любимое лакомство, – к моему огорчению, тетя выбросила в помойное ведро. Воспользовавшись ее коротким отсутствием, я извлек куриную голову и погрузил в кипящий бульон.

Когда с работы пришел ее муж – дядя Боря, мы уселись за стол. Тетушка лихо заполнила ароматным бульоном большую тарелку главы семьи. Поставила на стол. Но – о, ужас! Из тарелки торчала сваренная куриная голова с дико выпученными глазами, раскрытым клювом и остатками оперения. Уронив половник, тетушка испуганно взвизгнула. Дядя с ходу влепил мне крепкую пощечину. Выскочив из-за стола, я пустился в бегство. Ближе к вечеру явился с повинной и обещанием не производить впредь подобных кулинарных опытов. А большую кастрюлю отличного бульона тетушка все-таки вылила в помойку.

В те времена на Украине еще сохранялись вековые традиции гостеприимства. Гостей всегда встречали вкуснейшими галушками, варениками с вишней, политыми густой сметаной, неповторимым украинским борщом, салом, таявшим во рту, и другой обильной снедью. Не случайно в начале XXI века на «незалежной» Украине возвели памятник полтавским галушкам[4]. Его оригинальная композиция говорит сама за себя: огромная круглая чаша с галушками и гигантская ложка. По традиции фотографироваться следует усевшись именно в ложку. Даже самые крупные габариты пятых точек позволяют это сделать. Этот необычный памятник отлично характеризует любовь жителей Украины к обильной еде. Существует даже анекдот. Истинный абориген, садясь за стол, спрашивает, где его большая ложка. А завершив трапезу, тяжело дыша, с грустью говорит: «Трохи наївся» («Немного наелся»).

Полтавские зарисовки

Спустя десятилетия, много раз навещая родной город, я уже смотрел на него профессиональным взглядом архитектора и видел объемно-пространственную среду обитания, формировавшуюся на протяжении многих исторических эпох. Регулярная планировка центральной части города отдаленно напоминает трехлучевую систему Санкт-Петербурга. Центральная Октябрьская улица в качестве главной продольной оси города начиналась от Киевского вокзала и завершалась у Соборной площади колокольней Успенского собора. Эта ось проходит через круглую площадь с величественной колонной Славы, воздвигнутой в честь 100-летия Полтавской битвы. Невский проспект в Северной столице начинается от Московского вокзала и, как главная магистраль города, ориентирован на Адмиралтейскую иглу, на которой сходятся также два диагональных луча. В Полтаве же почти параллельно главной оси проходят две транспортные улицы. Одна из них, улица Ленина, связывает центр с Южным вокзалом. Другая, улица Парижской Коммуны, берет начало от Соборной площади и завершается у Круглой площади. Не зря в XIX веке Полтава слыла «малым Петербургом»: ее регулярная структура была задумана зодчими А. Д. Захаровым (автором перестройки Адмиралтейства в 1806–1823 годах) и М. А. Амвросимовым. Оба были петербуржцами.

В городе с 1100-летней историей сохранилось немало старых построек. Часть из них была восстановлена после разрушительной войны. Наибольшее впечатление производит комплексная застройка двух– и трехэтажными белокаменными зданиями в классическом стиле по внешнему периметру Круглой площади. До революции в них размещались губернские присутственные места, Дворянское собрание, кадетское училище, генерал-губернаторские покои. В советский период – областные учреждения.

В геометрическом центре комплекса возведена колонна Славы[5]. Это детище зодчего Ж. Тома де Томона и скульптора Ф. Ф. Щедрина в годы Великой Отечественной войны сохранили даже немецкие оккупанты. Тома де Томон прославился также как автор Стрелки Васильевского острова.

Завораживают своим оригинальным и красочным решением здания Краеведческого музея и бывшего Крестьянского банка. Музей имеет сложную, пластичную объемно-пространственную композицию. Здание обильно украшено полихромными орнаментами и росписями. Его обычно упоминают в числе самых известных памятников украинского модерна. Незадолго до войны в нем открылась большая фотовыставка «Кращі діти міста» («Лучшие дети города»). Моя трехлетняя сестра попала в объектив фотографа, и мама с гордостью приглашала знакомых посетить выставку, где на видном месте красовалась ее дочурка.

Напротив музея на границе Петровского парка высится уникальный памятник Тарасу Шевченко. Он высечен в авангардистском стиле, из монолитной гранитной глыбы. Внешне памятник напоминает степной курган, из которого вырастает грубоватая фигура Кобзаря.

Здание бывшего Крестьянского банка выполнено в стиле русского модерна. На общем оранжево-красном фоне стены прекрасно выделяются светло-серые скульптуры крылатых сирен и яркие орнаменты в духе врубелевской символики. Монументальный скульптурный портал углового главного входа имеет стрельчатое завершение.

Самая высокая точка центральной части города за Соборной площадью круто обрывается вниз. На самом краю горы – две достопримечательности: Белая беседка и Дом-музей писателя Ивана Котляревского[6]. Его именем и была названа гора. С нее открывалась захватывающая панорама на Крестовоздвиженский монастырь с позолоченными куполами церквей, а также Подол с извилистой Ворсклой и уютными селами. Их белоснежные мазанки проглядывали сквозь зелень садов. Существует поверье, что на месте Белой беседки Петр I на коне наблюдал за маневрами своего войска перед сражением со шведами. При быстром и крутом спуске вниз, на Подол, конь якобы потерял подкову. Ее форма и стала основой композиции Белой беседки. Есть также легенда, связанная с названием реки, пересекающей Подол: соратник царя, А. Д. Меншиков, якобы смотрел в сторону движущихся войск. Случайно он уронил драгоценную подзорную трубу в реку. Тяжелый предмет моментально погрузился в илистое дно. Расстроенный и разгневанный Меншиков приказал отныне коварную реку назвать Ворскла – «вор стекла (скла)». На самом деле название реки известно с давних пор и упоминается в Ипатьевской летописи.

Самая старая улица города до революции называлась Дворянской. В советские годы ее переименовали в честь Парижской коммуны. Ближе к ее завершению у Сенной площади приютился невзрачный, облупившийся двухэтажный каменный дом с цокольным полуподпольем. В нем прошла часть моей юности, прерванная войной. В те годы, помимо зарождающегося интереса к архитектуре, я пытался сочинять стихи и даже прозу. Этому способствовала солидная библиотека, доставшаяся нам в наследство. Я жадно, в ущерб учебе в школе, буквально проглатывал и почти выучил наизусть произведения многих великих беллетристов. Это были прекрасно иллюстрированные дореволюционные издания Сытина, Маркса, Брокгауза – Ефрона… Юношеская фантазия переносила меня в далекие экзотические страны, ярко описанные в книгах Луи Буссенара, Луи Жаколио, Густава Эмара, Майн Рида, Фенимора Купера, Жюль Верна и других авторов. Мог ли я тогда предполагать, что спустя десятилетия беспокойная судьба забросит меня наяву в страны несбыточной мечты? Пока же мой реальный мир был ограничен Полтавой, с редкими выездами с родителями в Харьков, Кременчуг, а также в небольшие городки и села малороссийской губернии – погостить к родственникам.

Почти всю сознательную жизнь я записывал и по возможности сохранял свои стихотворные опусы. Вот один из первых, в котором я как бы пытаюсь оправдать свою неуправляемость:

Мой возраст драчуна и хулигана

В родной Полтаве быстро пролетел.

Кто в молодости не был без изъяна,

Постигнуть ее прелесть не успел.

Дедушкина борода

Летом родители, как правило, отправляли меня в колыбель моего рождения и детства – уютный город Кременчуг. Там, в маленьком и неказистом, но уютном домике недалеко от Днепра, проживали, а вернее, доживали свой век дедушка с бабушкой со стороны мамы. Для меня это было лучшее время в жизни. С дворовыми мальчишками я с утра до вечера пропадал на Днепре. Плавать я научился очень рано и любил с безрассудной удалью заплывать далеко. Меня неоднократно спасал великовозрастный Тарас, который служил спасателем на пляже. Спустя годы я узнал, что бабушка из своих скудных средств подбрасывала ему деньги, чтобы он не спускал с меня глаз во время купания.

Ближе к вечеру, с мальчишеской ватагой, я возвращался в скромное опрятное жилище, где бабушка уже с нетерпением меня ожидала. Я жадно набрасывался на вкуснейшую еду, умудряясь заплетающимся языком хвастаться, как баттерфляем или брассом чуть ли не переплывал Днепр. Но злой Тарас грубо возвращал меня на пляж, где больно шлепал по пятой точке и давал как следует в ухо. Мудрая добрая бабушка делала вид, что сочувствует мне, но резюме было всегда одно и то же:

– Прошу тебя, не заплывай далеко. Это опасно. Слушайся Тараса, он ведь старше, сильнее и опытнее.

Она не добавляла, что он еще и умнее. Чтобы не обидеть меня, эту непреложную истину она оставляла в своих мыслях. Дедушка к моему возвращению с Днепра обычно был уже на работе. Несмотря на возраст, он подрабатывал в качестве ночного сторожа. До этого служил многие годы закройщиком на фабрике одежды. Помню, в более зрелом возрасте я со знакомой девушкой попал на просмотр популярного фильма «Закройщик из Торжка»[7]. Его гениально сыграл Игорь Ильинский. После просмотра фильма с легкой грустью о безвозвратном прошлом я сказал ей, что мой дедушка тоже был закройщик, только из Кременчуга.

Началом зарождения самокритичного отношения к себе я считаю осознание одного неблаговидного и по-своему жестокого поступка. Мой дедушка в течение многих лет отращивал бороду, которую очень холил и постоянно поглаживал. Она была невероятно пышной, отливала шелковистой белизной и свисала чуть ли не до колен. После ночных дежурств дедушка отсыпался в кресле-качалке, запрокинув голову. Его борода в такт дыханию то поднималась, то опускалась. Невозможно объяснить почему, но она не давала мне покоя. Какой-то недобрый внутренний голос нашептывал, что с бородой дедушки я должен что-то сотворить. И случай такой представился.

В один из дней бабушка не пустила меня на Днепр из-за легкой простуды от неумеренно долгих купаний. Я злился, завидуя мальчишкам, которые в это время барахтались в теплых водах Днепра. Когда бабушка ушла на рынок, дедушка, по обыкновению, мирно посапывал в кресле-качалке. Пакостная мысль, как игла, вонзилась в перенасыщенную фантастическими бреднями голову. Ловко, чтобы не разбудить дедушку, я заплел бороду в косичку и крепко привязал ее конец к ручке входной двери. Затем в открытое окно комнаты вылез на пустырь и спрятался в огромных лопухах в ожидании дальнейших событий.

Когда синхронно с дверью стала дергаться голова дедушки, стало ясно, что бабушка вернулась с рынка. Не сразу ей удалось протиснуться в полуоткрытую дверь и освободить бороду дедушки. Потом они уселись рядом на старый диван и заплакали, тихо и беззащитно. Картина содеянного впервые потрясла меня небывалым чувством вины. С громкими воплями, что утоплюсь, чтобы искупить свою вину, я помчался в сторону Днепра.

Решение было твердое. Окунувшись с головой, несмотря на простуду и запрет купаться, в последний раз я вынырнул, чтобы попрощаться навсегда с жизнью… но, оглянувшись вокруг, как никогда ощутил земную красоту. И решил все-таки немного повременить. Ведь утопиться я всегда успею! Забравшись под какой-то навес, незаметно задремал. Разбудили меня громкие крики: в толпе людей я увидел дедушку с бабушкой. Напуганные моими воплями, они со всей округой бросились на поиски предполагаемого утопленника. Прижавшись к дедушке, я заплакал. Он погладил меня по густой мальчишеской шевелюре. Пожурив слегка, посоветовал на будущее лучше заплетать косички у девочек, а его бороду оставить в покое.

На следующий день я решил изобразить дедушку, чтобы хоть немного искупить свою вину. Все получилось вполне реалистично. Только «художник» немного перестарался с бородой. Она на рисунке выглядела еще пышнее и длиннее, чем в жизни. Тогда я не знал, что существует Книга рекордов Гиннесса. Наверное, в ней дедушка мог бы претендовать на победу в номинации «обладатель самой большой бороды». Если не на Украине, то в Кременчуге уж точно! Доморощенный рисунок был повешен на стену. Сбоку я поместил короткий стишок:

Ты гордишься предлиннющей бородой,

Белоснежной, удивительно густой…

Извини, дедуленька, прости,

Что в косу ее пытался заплести.

Удар судьбы

Вторую часть лета после возвращения из Кременчуга я проводил дома или в пионерском лагере. Но чаще дома. Из лагеря меня часто досрочно отправляли домой из-за плохого поведения. Самым большим (и довольно опасным) развлечением в долгие летние дни были «каштановые» войны между противоборствующими группами мальчишек. Одна из схваток закончилась для меня трагически. Каштан или камень из рогатки угодил мне в правый глаз. Бедные родители, бросив все дела, отвезли меня в глазную клинику в Харькове. Операцию делал известный офтальмолог профессор Медведев. Она прошла успешно, но зрение в правом глазу ухудшилось.

Другим развлечением в промежутке между «каштановыми войнами» было соревнование в ловкости: надо было взобраться на макушку памятника отдыху царя. На его месте в давние времена стояла казацкая хата. В ней Петр I пировал и почивал после победы над шведами. Это событие изобразил Пушкин в поэме «Полтава»:

Пирует Петр. И горд и ясен

И славы полон взор его,

И царский пир его прекрасен.

При кликах войска своего…

Не имеющий аналогов памятник отдыху царя был осуществлен по замыслу архитектора и художника А. П. Брюллова[8]. К сожалению, отсутствие уважения к историческим святыням сказалось на его состоянии. Металлическое тело памятника было испещрено варварскими автографами и царапинами. Чувство вины за сопричастность к этому я выразил в более зрелом возрасте:

Ватагой хулиганской облепили

Мы памятник великому Петру.

Будь жив, за нашу дурь, что наследили,

Он оторвал бы каждому башку.

Возможно, отрывать башки сопливым мальчишкам Петр бы не стал, а вот своей знаменитой тростью наверняка крепко бы проучил шалунов!

Недалеко от памятника отдыху царя находился еще один объект пристального внимания мальчишеской ватаги – самая древняя на Полтавщине одноглавая Спасская церковь[9]. В те годы борьба с религией стала частью государственной политики. Воинственно настроенные безбожники и несмышленая молодежь стремились поскорее разрушить как можно больше «культовых построек». Белоснежные плоскости стен Спасской церкви покрывали шрамы от сбитой штукатурки – результат самовыражения современных варваров. Непристойные надписи дополняли эту безрадостную картину. Трудно было поверить, что менее ста лет назад ветхая церковь была восстановлена за счет сбора народных средств по призыву царя Александра II и поэта Жуковского… Нас же привлекала возможность проникнуть внутрь через отверстия в изуродованных оконных проемах, а затем в подземелье. Мы мечтали о вознаграждении за сдачу ценных находок в местный краеведческий музей или об их продаже с рук. И заранее предвкушали, сколько разных сладостей сумеем купить на вырученные деньги. Но, как правило, сладкие мечты не осуществлялись. Завалы, мрак и мистические звуки внутри нас отпугивали.

Ходили также легенды, одна страшнее другой, о переплетениях под всем городом бесчисленных подземелий и катакомб. Но доступ в них был под жесточайшим запретом.

Еще оставались летние развлечения в виде налетов на фруктовый Архимандритский сад и арбузные бахчи в пригороде Свинковка. Купание в быстротечной Ворскле совмещалось с вылавливанием ужей на ее заболоченных участках. Любимым развлечением были походы на таинственную монастырскую гору, окруженную высокой железнодорожной насыпью и большим городским кладбищем.

Лето и вольная жизнь во время каникул пролетали быстро. Для всех родителей начиналась лихорадочная пора поисков дефицитной школьной одежды, обуви, а также учебников, тетрадей и прочей атрибутики.

Мои первые школьные годы совпали со страшным Голодомором[10], который охватил богатейшую по продовольственным возможностям Украину. В памяти навсегда отпечатались жуткие картины безысходной массовой трагедии голодающего населения. Ошалевший город был наполнен слухами о многочисленных случаях людоедства. Люди съедали все, что переваривал желудок. Растения и травы, которыми так богат украинский чернозем, превращались в эрзац-салаты. Самой «деликатесной» едой была «макуха» – брикеты жмыха подсолнечника.

Голодные годы ощутимо повлияли на мой характер и привычки. На всю жизнь выработалось подсознательное стремление ограничивать разумными пределами свои желания и слабости.

Появление сестры

Трагизм и тяжесть тех лет смягчались теплой атмосферой в семье и родительской любовью. Отец был необычайно мягким и добрым человеком, несмотря на внешнюю сдержанность и немногословность. Он, его средний брат и сестра на момент моего рождения представляли остаток некогда большой семьи. Ее глава, мой дед, был до революции владельцем небольшого букинистического магазина. От него нам в наследство и досталась внушительная библиотека, которую я читал и перечитывал от корки до корки. Из пяти братьев трое погибли в годы Гражданской войны. Отец добровольцем вступил в Красную армию. К счастью, остался жив. Он обладал красивым баритоном и отменным слухом. Дома, после работы, поужинав, он садился на большой диван, отчитывался маме о событиях истекшего трудового дня. Затем перечитывал газету «Зiрка (Звезда. – Д. Г.) Полтавщины». Как бы «под занавес», перед сном, он успевал тихо напеть какую-нибудь любимую мелодию.

Стержнем маленькой семьи всегда оставалась мама. У нее был цельный, твердый, неподкупный характер. Она никогда не кривила душой. Чтобы пополнить скудный семейный бюджет, в промежутке между хозяйственными заботами она шила и перешивала женскую одежду на машинке известной фирмы «Зингер». Обладая хорошим вкусом, мама украшала интерьер нашего однокомнатного жилища в коммуналке красивыми занавесками и покрывалами. Я дополнял создаваемый ею провинциальный уют своими рисунками, которые развешивались в простенках между окнами в несколько рядов.

С рождением сестренки, которую нарекли Яной, в семье исчезли свободные просветы даже в выходные дни. Еще острее ощущалась бытовая неустроенность. Увеличилась потребность в воде. Ее жильцы дома таскали в оцинкованных ведрах из общей колонки, расположенной довольно далеко. Особые неудобства вызывало отсутствие цивилизованных отхожих мест. Наш дом размещался в жилом районе недалеко от центра города. Рукой подать было до Соборной площади, Спасской церкви, памятника отдыха царя. Тем не менее канализация отсутствовала не только в нашем квартале, но и в других густонаселенных районах города. Отхожее место в виде примитивного дощатого сооружения «сортирного зодчества» над огромной выгребной ямой размещалось в укромном углу большого двора. Зона смешения специфических запахов с чистейшим полтавским воздухом была постоянна, хотя меняла границы в зависимости от направления и силы ветра.

Периодически ассенизаторы, гордо восседая на специальных бочках с длинным шлангом, удаляли смесь отходов человеческой жизнедеятельности. Их работа была, пожалуй, наиболее востребованной. По слухам, сдельная оплата труда ассенизаторов значительно превышала фиксированные заработки образованных представителей «чистых» профессий и квалифицированных рабочих.

Забегая вперед, отмечу, что мне по профессиональной необходимости (в качестве архитектора) пришлось объехать огромную страну вдоль и поперек. Уровень бытовой неустроенности, включая отсутствие элементарной канализации, особенно в городских и сельских поселениях, меня всегда поражал и огорчал. Как правило, они выглядели архаично, отстало и очень убого. Безрадостная картина усугублялась наличием плохих дорог или их полным отсутствием. Ведь мировая практика строительства начинается с их опережающей прокладки, включая инженерную инфраструктуру. К сожалению, у нас очень часто делалось все наоборот.

Не случайно один из японских постулатов гласит: культура государства начинается с туалетов и кладбищ. Побывав в Японии, слегка окунувшись в ее непревзойденную самобытную культуру и высочайшую мораль, я в реальной жизни увидел подтверждение этих слов.

Но вернемся в 1930-е годы. Мама связывала появление на свет дочки с практическим ответом на декрет вождя народов: незадолго до 37-го года он задумался о необходимости демографического пополнения населения СССР. Так это или нет, сейчас сказать трудно. Спустя десятилетия большое стихотворное посвящение юбилею сестры я начал словами:

Дело было во Полтаве,

Дело славное, друзья!

По декрету Джугашвили

Мама дочку родила.

А декрет тех лет гласил:

«Размножайтесь, сколько сил,

При активном убиенье

Нам ведь нужно пополненье!»

Радость от появления сестренки вскоре сменилась у меня чувством, что я попал в кабалу. Мама беспрекословно требовала, чтобы я уделял Яне все внимание в свободное от учебы время. Это совсем не совпадало с моими эгоистичными и своенравными планами. К счастью, вскоре, хотя и на короткий период, появилась из сельской глубинки молодая няня по имени Дуня. Эти волнующие события я также изложил в стихах:

…Под нажимом материнским,

Взявши на руки, гулял,

Иногда лупил по попе,

Недовольство изливал.

Ведь обидно: все мальчишки

На свободе хулиганят,

И меня в одну упряжку

Бесшабашный возраст тянет.

А я должен с ней гулять,

Ни на шаг не отпускать,

Потакать капризам детским,

Даже попу подтирать!

К счастью, Дуня из села,

Где она коров доила,

Нам немного помогла,

В дом наш няней поступила.

Враз сестренку полюбила,

Ее мыла, и холила,

И гуляла, и кормила.

Но недолго счастье длилось:

В Дуниной башке сознанье

Социально прояснилось —

В артель «Смерть капитализму»

Вскоре безвозвратно смылась!

В те жестокие годы я еще очень смутно осознавал, что творится вокруг. Хотя порой, конечно, пытался понять причину озабоченного состояния родителей. Но в основном помню свой неуемный интерес к чтению книг, рисованию и черчению, а также к решению головоломных задач по математике, геометрии и тригонометрии. В бесконечных карандашных зарисовках я пытался изображать буйство природы разных климатических зон с обязательным вкраплением то украинских мазанок, то рыцарских замков, то индейских вигвамов.

Бумага в те годы, как и еда, была на вес золота. Поэтому на улицах, во дворах, даже на помойках я при случае подбирал мятые листы бумаги. Любовно разглаживая их, трепетно вырезал чистые куски. Редко целыми, чаще огрызками карандашей проводил магические линии зарисовок. Не ведая о законах перспективы и трехмерном измерении, я пытался изображать уходящие вдаль воображаемые улицы с домами, площади с фонтанами и скульптурами. Особенно тяжело давались мне попытки взаимоувязки домов с природным антуражем. Деревья, кустарники, газоны часто выглядели неестественно. Тем более деревья я обильно осыпал разными фруктами. Больше всего я любил изображать груши. По сей день они для меня – самое большое лакомство. В тропические пейзажи с пальмами, баобабами, переплетением лиан, обязательными клубками змей я также обязательно включал несколько хлебных деревьев. Не представляя, как они выглядят в натуре, в полном соответствии с названием, к веткам я «подвешивал» батоны, булки и «кирпичики» различных хлебобулочных изделий.

Недоедание в молодые годы, когда бурно развивающийся организм требовал щедрую подкормку, отразилось в гипертрофированной любви к хлебу. При любой трапезе, даже вроде бы не очень совместимой с ним, я испытываю потребность съесть хотя бы маленький кусочек хлеба.

Школьный шалопай и стихоплет

В школьные годы увлечение рисованием смягчало степень моей неуправляемости. Я был постоянно востребован для участия в качестве оформителя стенных газет, праздничных плакатов, поздравительных альбомов и других «художеств». Школы активно соревновались, кто больше изготовит лучших по идеологическому содержанию и художественному оформлению стенных газет. Конкурс, по традиции, сопровождался вручением победителям подарков. При очередном исключении из школы за неблаговидный поступок, как правило, меня возвращали – с клятвенным обещанием перед учителями, что подобное больше не повторится. Блажен, кто верует… Но я постепенно взрослел, и нарушений школьного режима становилось гораздо меньше.

Оформительская стезя дополнялась даром быстро и на ходу сочинять короткие стихи и эпиграммы. Иногда они попадали в цель, получали одобрение учителей, занимали место в стенных газетах. К сожалению, и здесь меня иногда заносило. Я умудрялся в стакан меда влить очень большую ложку дегтя. Так, в школе стали разгуливать язвительные и не всегда справедливые эпиграммы на учителей. Ответ на вопрос «Кто автор?» был однозначным. Даже за чужие куплеты шишки сыпались на меня. Я превратился в козла отпущения, хотя догадывался по стилю, кто сочинил их на самом деле. Но язык не поворачивался сказать, что это не мое творчество. Из солидарности я не выдавал истинных авторов. Вину всегда брал на себя. Через десятилетия, пройдя через огонь и медные трубы нелегкой ухабистой жизни, я не расстаюсь с чувством огромной вины перед учителями. Увы, как правило, озарение и покаяние всегда запаздывают…

Трудно объяснить обратную закономерность, но дошкольные и школьные годы более рельефно всплывают из далеких глубин прошлого, чем события вчерашних дней. Особенно цепко в память вросли образы первых наставников на путь истины – наших учителей. Все они были разными по стилю и манере проведения занятий. Но их объединяло одно: стремление на самом ответственном этапе становления личности направить нас, зеленых юнцов, по наиболее правильному пути в жизни.

Одна из самых любимых учителей школы была Гася Иосифовна. Она преподавала украинскую мову (язык) и литературу. Голос у нее был бархатисто-певучий и слегка вибрировал. Она отличалась маленьким, почти карликовым ростом и необыкновенной худобой. От малейших посторонних звуков во время урока испуганно вздрагивала. Но даже любимую учительницу я не обошел бестактным четверостишием:

Нашу Гасю в микроскоп

Разглядеть никто не смог:

В детский садик вместо школы

Мы отдать ее готовы.

Не знаю, дошел ли до нее этот примитивный опус сумасбродного «пиита». Видимо, ее недосягаемая для нас мудрость была всепрощающей. И это еще больше усугубляет чувство вины перед ней. Угрызения совести за свои неблаговидные поступки, особенно после надругательства над бородой дедушки, все чаще давали о себе знать. Возможно, происходил закономерный процесс взросления. Но все равно проколы следовали один за другим.

В те далекие годы учащиеся должны были заучивать наизусть многочисленные архипатриотические вирши украинских поэтов. Среди них первое место занимал Павло Тычина. Я очень не любил его поэзию за приторно-придворный стиль. Однажды Гася Иосифовна имела неосторожность на показательном расширенном уроке вызвать меня к доске. Наверное, потому, что у меня был очень громкий голос и довольно четкое произношение. Вряд ли она могла представить, что в присутствии чужих учителей я могу что-то отмочить. Ей было невдомек, что мой плохой настрой в этот день требовал выхода. Накануне я избил мальчишку из соседнего двора и в клочья изодрал на нем одежду. Его родители примчались к нам домой со скандалом и требованием компенсации за ущерб. Отец умел улаживать конфликты, но на мне он как следует выместил свой справедливый гнев. Я был серьезно предупрежден, что если еще один раз подобный поступок повторится, то родители вынуждены будут отправить меня в исправительную колонию на перевоспитание. Естественно, я обрушился на поэзию Тычины с огромным удовольствием. И со злым сарказмом изрек:

Як визьму я кирпичину

Та як вдарю им Тичину.

Часть учеников класса громко заржала. Потом наступила зловещая тишина. Учителя переглядывались. Гася Иосифовна тихим голосом сказала, обращаясь к ним: «Пробачьте» («Извините»). Лицо ее выражало растерянность и огорчение. Жестом тоненькой руки она усадила меня за парту. Дальше вызывала девочек-отличниц, которые отменно декламировали стихи Тычины и смягчили общую обстановку. Мальчишек больше не спрашивала, видимо, опасаясь новых проказ. Я понял, что в очередной раз перегнул палку. Мое сознание еще не до конца воспринимало степень риска за излишнюю болтливость и неосторожные высказывания в этот зловещий период. Даже дерзкий мальчишеский выпад в адрес высокопоставленного народного поэта мог обернуться непредсказуемыми последствиями.

На следующий день после моей выходки ко мне на большой перемене подошла Гася Иосифовна. Она не вспоминала вчерашний инцидент. Я навсегда запомнил ее слова, сказанные с каким-то тревожным теплом: «Будь осторожней. Думай, что говоришь. Не подводи своих близких. Я всех вас люблю, и меня очень беспокоит ваше будущее. Пусть грядущие беды обойдут вас стороной». Думаю, ее мудрость, житейский опыт и дар предвидения высветили мрачную картину надвигающихся событий ближайших лет.

Курьезный, непреднамеренный и глубоко огорчивший меня конфликт произошел с преподавателем физкультуры. Я очень охотно ходил на его занятия. На них мои мозги, которые и в учебе не сильно мной перенапрягались, отдыхали в полной мере. Подтягивания и вращения на турнике, отжимания от пола и другие физические упражнения давались мне легко. Здесь я был не отстающим, а одним из передовиков. Даже попал в число перспективных учащихся, которых собирались послать на городские соревнования.

Моим напарником по занятиям физкультурой был Иван Глоба (по кличке Глыба). Природа наделила его не по возрасту большой силой. Все учащиеся школы опасались с ним связываться. В драках и единоборстве он всегда выходил победителем. Учился старательно, но школьные науки давались ему с большим трудом. Физическая сила сочеталась в нем с неуклюжестью и неповоротливостью. Ловкость и быстрота реакции проявлялись у него только во время поглощения большого количества еды. Замедленные движения на занятиях физкультурой вызывали у преподавателя насмешливые, подчас унизительные замечания в его адрес. Чувствовалось, что у них взаимная неприязнь.

Фамилия преподавателя звучала не очень благозвучно – Бибик. Он был небольшого роста, худощав, быстр в движениях, как и подобает спортсмену. Полный антипод громиле-ученику. Голос был командный, резкий, лающий. Выпученные глаза, взъерошенные волосы, бордовый оттенок вздернутого носа с резко очерченными ноздрями подчеркивали непростой характер. Шепотом, чтобы до него не дошло, его обзывали «Бобик» – почти в унисон с настоящей фамилией. Ходили слухи, что Бибик-Бобик неравнодушен к спиртному. Цвет носа, казалось, подтверждал эти подозрения. При близком общении на занятиях от него исходили иногда непривычные для школьной атмосферы ароматы, напоминавшие то ли самогон, то ли украинскую горилку.

Однажды на большой перемене ко мне подошел Иван. Оглянувшись вокруг, тихо произнес:

– Слушай, ты ведь сочиняешь стишки. Помнишь «Чижика-Пыжика»?

– Ну, сочиняю, а при чем здесь «Чижик-Пыжик»?

– Понимаешь, я тоже решил сочинять. Для начала я переделал «Чижика-Пыжика». Вот, послушай: «Бибик-Бобик, где ты был, на Подоле водку пил». Ну как? А дальше целый день выкручиваю мозги. Ничего не получается. Помоги.

Я был в нерешительности. Мне не хотелось обижать учителя, которого я уважал и даже слегка побаивался. В то же время привычка сочинять вредные стишки сразу нашептала мне концовку «талантливого» начинания Ивана. В завершенном виде она звучала так:

Бибик-Бобик, где ты был,

На Подоле водку пил,

Запил водку молоком,

Пришел в школу молодцом.

Иван заржал как конь. Но клятвенно принял мои условия, что все это останется при нем. В случае же провала он сразу признает свое авторство. Я не мог представить, что Иван с жестокой бессовестностью нарушит свое обещание и буквально на следующий день эпиграмма станет достоянием всей школы. Когда я, захлебываясь от гнева, уличил Ивана в гнусном предательстве, он со злорадной насмешкой ответил:

– Ты сам все расплескал. Я здесь ни при чем. Выкручивайся как умеешь. Сочинительство полностью твое, я к нему не имею никакого отношения.

Наша дружба нарушилась всерьез и надолго. Отношения немного восстановились, когда жертвой массовых арестов оказался его отец – единственный кормилец многодетной семьи. Но прежнего доверия уже не было, хотя мы к тому времени повзрослели и другими глазами смотрели на прошлые обиды.

Мысль о предстоящем общении с Бибиком на ближайшем занятии физкультурой вместо обычной радости пугала и настораживала. Но процесс прошел в обычном режиме. Занятие закончилось, все стали расходиться. Я уже был у самого выхода, когда он меня окликнул и, схватив за плечо, уволок в глубину зала. Очень больно вывернув мои податливые уши, он в еще более резкой манере, чем обычно, изрек:

– Ну что, великий горе-поэт, и до меня очередь дошла?

Далее последовал длинный монолог с многочисленными красочными эпитетами в мой адрес. В завершение сильнейшим пинком в зад он выставил меня за дверь. Униженный и оскорбленный, хотя первопричина была во мне, я уныло побрел домой. Движение отдавало болевыми ощущениями в пятой точке. Нестерпимо ныли распухшие уши. На душе было гадко. Но нет худа без добра. Пинок физкультурника оказался еще одним толчком к критическому переосмыслению собственных поступков. Изменились форма и содержание стихов. Их тематика стала шире, безобиднее, душевнее.

Пожалуй, последний мой злой выпад примерно через два года после инцидента с Бибиком был осознанно направлен в адрес заведующей учебной частью школы Елены Пасюк. Чья-то невидимая «мохнатая» рука помогла молодой малоопытной учительнице с небольшим стажем работы занять это престижное кресло. Яркая и красивая внешне, она была высокомерна, неуживчива, конфликтна и груба. С ее появлением школу стало лихорадить. Начались унизительные разборки за малейшие проступки школьников, принявшие характер словесных экзекуций. Особую, необъяснимую ненависть завуч испытывала к мальчишкам. Ходили слухи, что, несмотря на относительно молодой возраст, она преуспела в количестве замужеств и разводов. Быть может, это было одной из причин ее злобного отношения к будущим представителям сильного пола. Я оказался в «черном» списке ребят, к которым она относилась с особой жестокостью. На общих собраниях она представляла школьников как самых недостойных, морально разложившихся личностей. Нас обвиняли в поступках, которые мы не совершали.

С пафосом, во всеуслышание, завуч любила громогласно заявлять, что таких недоумков, как мы, следует исключать из школы, отправлять в исправительные колонии, а по достижении совершеннолетия – в более строгие учреждения.

Слово «тюрьма» не звучало, но все понимали, что она подразумевала под этими словами. Часть учителей не разделяли ее бесчеловечную позицию, некоторые отмалчивались. Были и подпевалы. По-видимому, они лучше всех ощущали атмосферу надвигающихся событий.

Мой внутренний протест и гнев вылились в привычную для меня стихотворную форму:

На островочке пресвятой Елены

Товарищ Бонапарт в изгнанье доживал.

Туда сошлем Елену непременно,

Всех в школе ее злющий нрав достал.

В отличие от инцидента с учителем физкультуры я жаждал вызова в ее кабинет, чтобы высказать все, что накипело. Ослепленный злостью, я не думал о возможных негативных последствиях для себя, а также сколько огорчений доставлю родителям. Но конфликта, к счастью, не произошло. К всеобщему облегчению, завуч вскоре ушла на повышение в городской комитет образования. Однажды я столкнулся с ней в центре Полтавы. Мгновенной реакцией на неожиданную встречу стал саркастический вопрос:

– Вы все еще здесь и мучаете людей? А я-то думал, что вас, ко всеобщей радости, куда-нибудь сослали!

Она в долгу не осталась:

– Если бы моя воля и власть, я бы такое насекомое, как ты, размазала по тротуару. Но и без меня ты будешь обязательно наказан!

Ее холодные красивые глаза смотрели на меня с нескрываемой ненавистью. А зловещее предсказание сбылось буквально через несколько дней. В «каштановой войне» был поврежден правый глаз, о чем я писал выше.

С особым теплом, не остывшим с годами, я вспоминаю учителя географии. Внешне он напоминал запорожского казака. Это впечатление усиливали расшитая белая рубашка и мягкий певучий голос с ярко выраженным украинским акцентом. И фамилия у него была соответствующая – Козаченко. Его уроки завораживали учеников, а меня даже гипнотизировали. Он темпераментно рассказывал о разных странах и континентах. Создавалось впечатление, что он сам там неоднократно бывал.

Я настолько полюбил его уроки, что прямо-таки бредил географией. Обширная информация, которую он щедро перекачивал в юношеские мозги, перемешивалась у меня с приключенческими сюжетами книг из нашей домашней библиотеки. И я с мальчишеским тщеславием первым торопился к доске. Мое активное желание пересказать тему урока учитель всегда одобрял широкой улыбкой. Но если меня уносило в сторону, Козаченко выразительным жестом доброжелательно давал понять, что я не единственный в классе желаю выступить. И, не успев досказать все, что хотелось, я с огорчением садился на свое место.

В те далекие годы в большом дефиците были наглядные школьные пособия и плакаты. Особенно это ощущалось на уроках географии. Мне захотелось как-то восполнить этот пробел. Через несколько дней по тематическому плану предстояло перекочевать из матушки Европы в далекую Америку. Мы знали, что эта заморская держава была, наряду с Великобританией и Францией, самой агрессивной в мировом масштабе. В печати нещадно клеймили капиталистическую Америку.

И я решил, в унисон с духом времени, к предстоящему уроку подготовить сюрприз. С этой целью недалеко от дома сорвал с забора большой лист бумаги с каким-то извещением. Почти до рассвета на его обратной стороне изображал карикатурный образ американского богатея со страшным оскалом лица. На голове высился черный цилиндр. Своими крючкообразными руками, как щупальцами, он обхватывал небоскребы. А внизу копошились сгорбленные фигурки обездоленных чернокожих. Получилась смесь агитплаката и наглядного пособия. Впечатление я усилил наивным патриотическим четверостишием:

Свирепый мистер Сэм в Америке

Простых людей доводит до истерики.

Недолго жить осталось мистеру Сэму,

Социализм наш придет ему на смену.

Плакат и текст произвели в школе фурор. Приходили посмотреть из соседних классов. Появился даже директор школы. Впервые за годы учебы в школе я удостоился высокой похвалы из его уст. Это как бы немного уравновесило плохое поведение и низкие оценки по ряду предметов. Воодушевленный похвалой, я активно творил и продолжал «дело Маяковского» в масштабе школы. По распоряжению директора мне стали выдавать для реализации творческих замыслов очень дефицитную ватманскую бумагу, акварельные краски, кисти, цветные карандаши и т. д. У меня даже появились два сподвижника. Оба любили рисовать, и общее призвание нас очень сблизило.

Один из них имел странную фамилию Конон. Звали его Валера. Высокая спортивная фигура завершалась густой копной огненно-рыжих волос. Поэтому он получил яркую кличку Конон Рыжий[11]. В силе он уступал только Ивану Глобе. Хотя неоднократно побеждал его в самодеятельном единоборстве, так как был более ловок, увертлив и обладал мгновенной реакцией. Его мечтой было стать чемпионом Полтавы по спортивной борьбе. Второй был маленького роста, щуплый очкарик Миша Шер. Ему пророчили большое будущее. На математических спартакиадах города он неизменно занимал призовые места. В школьном возрасте его знания по высшей математике соответствовали вузовским требованиям. Мы настолько сдружились, что после школы вместе выполняли домашние задания и придумывали различные развлечения в свободное время.

«Визит» в Архимандритский сад

Однажды Конон Рыжий предложил нам втроем совершить налет на яблоневый сад. Я, с моим авантюрным характером, согласился сразу. Миша, с его математическим складом ума, долго переминался с ноги на ногу, почесывая черную кудрявую шевелюру и взвешивая все за и против, и в глубокой задумчивости долго протирал абсолютно чистые очки. Наконец нехотя согласился с обреченным видом – и стал третьей спицей в нашей дружеской колеснице. Для Миши подобное развлечение было чем-то совершенно новым и пугающим. Хотя мы заметно повзрослели и все реже транжирили свободное время на бессмысленные проказы, но в этот раз желание полакомиться спелыми яблоками оказалось сильнее.

На следующий день в воскресенье мы собрались в условленном месте у одного из узких проломов в толстой стене Архимандритского сада. С трудом протиснув в него свои тощие тела, оказались внутри. Тишина настораживала. Сад посменно охранялся старенькими сторожами. Для острастки мелких воришек и просто проказников они были вооружены допотопными винтовками, заряженными бертолетовой солью. Как правило, поймав мелких нарушителей, они долго и нудно отчитывали их и затем отпускали с богом – после обещания больше здесь не появляться. Самым свирепым сторожем был дед Никанор. Он спуска никому не давал. Заряд бертолетовой соли навсегда отбивал охоту воровать яблоки и другие фрукты. Но опасение с ним встретиться нас не остановило. Мы облюбовали развесистое дерево, густо усыпанное крупными, сочными яблоками. Валера с ловкостью обезьяны взобрался почти на вершину яблони. Я – намного ниже. Миша был на шухере.

Процесс заполнения матерчатых сумок отборными яблоками завершался, когда, к нашему ужасу, появился дед Никанор. С диким визгом Миша бросился наутек, первым получив в зад изрядную дозу бертолетовой соли. Корчась от нестерпимой боли, он повалился на землю, вращаясь, как юла. Вторая доза угодила в зад Валере. Он свалился с дерева, сильными руками хватаясь за ветки, которые смягчили его падение с высоты. Я успел соскочить вниз, когда третья доза досталась мне. Дед Никанор очень метко целился исключительно в пятые точки. К тому времени подоспели мужички помоложе, и вместе они с позором выставили нас наружу. Каждый получил в дополнение по крепкому подзатыльнику. Перед расставанием дед предупредил, что в случае повторного визита в сад он отведет нас в милицию.

Оказавшись за пределами Архимандритского сада на Монастырской улице, мы стали думать, каким путем пойти домой и как оправдываться перед родителями. Дефицитные и дорогие штаны были сзади изодраны в клочья бертолетовой солью. Перекрестный осмотр показал, что их прикрывающая функция практически полностью нарушена. Распухшие, багрово-пятнистые пятые точки с глубоко сидящей солевой шрапнелью живописно выглядывали наружу. В воскресенье на улицах прогуливалось гораздо больше людей, чем в обычные дни. Поэтому было принято соломоново решение: домой возвращаться тихими окраинными улочками и переулками. Пройдя по мостику через узкую речку Тарапуньку, мы направились в сторону Крестовоздвиженского монастыря. Обойдя его по железнодорожной насыпи с кладбищем, через Подол каждый направился в отчий дом в состоянии страха и душевного самобичевания.

«Теплая» встреча с родителями не предвещала ничего хорошего. Но их реакция, как камертон, звучала на разных диапазонах. Валера на следующий день в школу пришел с заплывшим, в окружении зловещей синевы, глазом, с рассеченной губой и асимметрично распухшим носом. Нетрудно было догадаться, что его крепкой рабочей закалки отец урок перевоспитания усиливал прикосновениями увесистых кулаков. Миша поведал, что шокировал интеллигентных родителей своим «яблочным подвигом». Отец Шера, профессор в области медицины, вместе с мамой-акушеркой ювелирно очистили его тощий зад от солевой шрапнели. Посоветовали подальше держаться от таких порочных друзей, как Валера и я. Мой отец, представляющий средний класс новой социалистической формации, с трудом воздержался от кулачного перевоспитания. Но я чувствовал, что и он с превеликим удовольствием приложился бы к физиономии непутевого сына. Бедная мама с тяжелыми вздохами, вся в слезах отвела меня к соседу-врачу. Он, по аналогии с родителями Миши, очистил поврежденную часть тела. Затем мама до поздней ночи штопала злосчастные штаны.

Тяжкие воспоминания о яблочном набеге я на следующий же день в школе выразил в стихотворной форме:

В Архимандритский старый яблоневый сад

Залезли мы, как глупые и гадкие воришки.

Соль бертолетовую всем всадили в тощий зад,

Прожгли насквозь потертые штанишки!

Арест отца

Позорно провалившийся яблоневый набег был завершающим аккордом в безвозвратно уходящем в прошлое жизненном отрезке мальчишеского озорства. Озорство это никак не вязалось с общей гнетущей атмосферой страха и неуверенности в завтрашнем дне. Почти ежедневно в школу приходили напуганные и заплаканные ученики. Их отцов уводили неизвестно куда грубые, хамоватые энкавэдэшники. Плановые аресты не обошли стороной и отца. Его забрали прямо с работы, на ремонтно-механическом заводе. Он пришел туда много лет назад простым слесарем. С годами вырос до начальника цеха. Входил в состав партийного комитета завода. К счастью, отца продержали в тюрьме относительно недолго, благодаря редчайшему, почти неправдоподобному стечению обстоятельств. Директор завода был приятелем начальника Полтавского городского отделения НКВД. Он сразу же обратился к нему с ходатайством о пересмотре дела, поскольку отец пользовался его абсолютным доверием и был фанатично предан советской власти. Кроме того, оказалось, что отца перепутали с однофамильцем (с того же предприятия). Одновременно мама, в полном отчаянии, обратилась к директору перчаточной фабрики, где работала модельером. Директор была женой этого самого энкавэдэшника. Она обещала маме свое содействие. Можно лишь предполагать, что именно заставило несгибаемого чекиста дать обратный ход аресту. Один нереально счастливый случай из сотен тысяч! Но через несколько дней с ордером на руках мама и я вошли в грязную и зловещую проходную пересыльной тюрьмы. Долго длилась процедура оформления… Многие события моей жизни стерлись или потускнели. Но момент появления отца, когда за ним захлопнулись врата тюремного ада, я запомнил навсегда. Он вылился в стихотворный крик души:

Дорогой мой отец возвратился домой,

Унося страшный привкус тюряги с собой,

Его совесть чиста, не виновен ни в чем,

Но его полоснули кровавым мечом.

А за что миллионы невинных людей

Загоняют в кромешную тьму лагерей?

Так злобный тиран своей цепкой рукой

«Талантливо» правит Советской страной.

Он стаей звериной себя окружил

Искусных копателей братских могил.

Когда я прочитал родителям эти обличительные строки, они пришли в ужас. Рукопись моментально была уничтожена. Отец под впечатлением свежих воспоминаний рявкнул:

– Ты сошел с ума! Твои крамольные стихи ничего не изменят. А ты подумал о маме и сестре? Все мы можем из-за тебя угодить в тюрьму или лагерь! Тебе мало того, что произошло со мной? Уймись, наконец. Пора тебе становиться мужчиной. Какие испытания будут впереди, никто не знает. Хочу надеяться, что ты начнешь меня понимать.

При отцовском немногословии это была длинная и выстраданная тирада. Мне она глубоко врезалась в память. Само стихотворение, несмотря на предостережение отца, я восстановил на небольшом клочке бумаги. Для конспирации изменил почерк и, конечно же, не поставил подпись. А затем спрятал в укромном месте подальше от дома. Память по сей день сохранила каждое слово…

Тем временем провинциальные будни шли своим чередом. Но их размеренное течение все чаще нарушалось слухами о врагах народа, которыми кишела вся страна, о раскрытии бесчисленных заговоров, о массовых арестах и расстрелах. Зловещие слухи переплетались с бодрой пропагандой прессы, кино, радио о великом счастье жить, учиться и трудиться в нашей самой замечательной и справедливой стране.

Клара Лучко – будущая звезда

В школе завершалось учебное полугодие. Шло соревнование между классами за лучшие показатели по успеваемости. Наш класс был на редкость однородным и сплоченным. Сказывалась довольно ровная социальная родительская среда: интеллигенция, служащие и рабочие высокой квалификации. Многие мои одноклассники отличались разнообразными способностями. Особенно выделялась своим артистическим талантом Клара Лучко[12], уроженка живописного села Чутово под Полтавой. В школе ее ласково называли Чудова дева. Удивительно скромная, стеснительная, Клара преображалась, когда пела, танцевала, декламировала стихи, играла в спектаклях школьной самодеятельности. Она была, не по возрасту, самой высокой ученицей не только в классе, но и школе. Высокий рост сочетался с очень тонким станом. В нее были влюблены буквально все мальчишки школы. В том числе и я. Неуклюжая попытка подружиться с ней потерпела фиаско. Ее юное сердце было занято белобрысым голубоглазым мальчишкой из класса ниже. Он тоже был очень высоким. Поэтому рядом они смотрелись довольно гармонично.

Неосознанное чувство ревности к сопернику, покорителю ее сердечка, потребовало стихотворной эпиграммы:

К нам жирафа забрела

Из Килиманджаро!

Догадались, кто она?

Это – Лучко Клара.

Кстати, имя Клара нетипично для украинских традиций. Но в те годы обычай давать детям имена видных революционеров считался проявлением пролетарского интернационализма. Клара Цеткин, Роза Люксембург, Карл Либкнехт… Были и менее благозвучные имена! А кличка Жирафа стала как бы ее вторым именем. Клара вначале на меня за это обиделась. Но вскоре сменила гнев на милость. И с доброй улыбкой заявила, что больше всех животных на свете ей нравятся именно жирафы. Ведь это самые стройные, красивые и добрые создания далекой Африки! Клара запомнилась мне на редкость воспитанной и доброжелательной. Если память не изменяет, ее родители были представителями сельской интеллигенции (руководители то ли совхоза, то ли колхоза в Чутово).

Второе посвящение Кларе сочеталось с небольшой лестью с моей стороны, хотя и вполне искренней:

Наша школа номер два первая в Полтаве,

В ней ведь учится красотка и певунья Клара.

Всех талантов в ней не счесть, это сразу видно,

Быть актрисой ей большой, это очевидно.

Как в воду глядел! Первый и последний раз я оказался провидцем и оракулом. Кто мог предвидеть, что спустя многие годы она станет любимой народной артисткой огромной страны! Но еще накануне ее первых выступлений в художественной самодеятельности я стал рисовать и развешивать красочные объявления о том, что выступает великая артистка… Точно не помню, по какому случаю мы однажды обменялись с ней на память незатейливыми открытками. Каллиграфическим почерком, в свободном пространстве между цветочками и птичками, она написала: «Стихотворцу Даниилу шлет привет и поздравления с праздником забредшая в школу Жирафа из Килиманджаро». Текст моей открытки на фоне архитектурного антуража звучал как признание: «Самой лучшей девушке на свете от безнадежно влюбленного Даниила». Однако в искреннем признании была скрыта одна оговорка, не подлежащая оглашению.

Со школьного возраста, когда стал зарождаться интерес к представительницам прекрасного пола, у меня определилось четкое ограничение. Если рост девушки превышал мой, развитие отношений (даже при взаимной влюбленности!) полностью исключалось. По этому признаку уже в юности я стал критически относиться к несоразмерности влюбленных пар. Со временем такое восприятие расширилось и на многообразие окружающей среды. Мне тогда еще неведома была архитектурная терминология (экстерьер, интерьер, ритм, акцент, пропорция и сотни других профессиональных терминов), но интуитивно я уже ощущал, что пропорционально, а что – нет. Но безудержный интерес к архитектуре возник немного позже.

Мой «греческий» зал

Первые азы моей будущей профессии я начал, по счастливому совпадению событий, постигать именно в школе. Однажды мне поручили украсить актовый зал к традиционному выпускному вечеру. Я впервые в трехмерном изображении (не без консультации учителя рисования и черчения, конечно!) изобразил несколько вариантов оформления зала. Меня по-петушиному распирало от гордости, что эта творческая работа поручена именно мне. Вместе с неизменными помощниками Валерой и Мишей удалось справиться с общественным поручением. Когда один из вариантов директор школы одобрил, наша дружная троица с большим рвением стала осуществлять проект. Мы задерживались до позднего вечера в зале не только в учебные дни, но и в воскресенье. Незаметно наше сознание перешло Рубикон взросления. Мальчишеское самодурство стало таять как дым. Мы ощутили еще пока неосознанную потребность совершать серьезные, нужные и добрые поступки.

Я развил бурную деятельность и с головой ушел в нее. Объем работ в реальности оказался намного сложнее эскизного замысла. Пришлось привлечь на добровольных началах нескольких девчонок. Они должны были вырезать из картона, ватмана и цветной бумаги различные элементы декора. В процессе работы в согласованный директором школы вариант оформления зала я предложил внести некоторые изменения. Дело в том, что зал имел удлиненные пропорции и низкий, нависающий потолок. Окна располагались не по длинной стороне, а в торце. У меня появилась несколько запоздалая идея расчленить продольные глухие стены ритмом вертикальных пилястр с каннелюрами. Они зрительно придавали объемно-пространственной композиции зала более изящные пропорции. Эти термины и их сущность я усвоил из книги об архитектуре античной Греции, которая хранилась в нашей домашней библиотеке. Из нее я также узнал, что устойчивость и жесткость строений в ту далекую эпоху достигались за счет стоечно-балочной системы. Это навело меня на мысль расчленить некрасивый гладкий потолок в ритме пилястр подобием выступающих балок. Кроме того, прочитав в другом книжном источнике о природе света и цвета, я предложил участки стен задрапировать недорогой тканью теплых и холодных тонов, чтобы зрительно улучшить пропорции зала. На большом листе ватмана, в перспективном трехмерном изображении на суд директора школы был представлен скорректированный вариант оформления. К нему в кабинет мы явились всей творческой группой. Директор долго молча изучал красочный эскиз. Наконец, обратив свой взор в мою сторону, как на главного заправилу, строго спросил:

– Ты что, решил меня разорить? Школа и родители, наверное, тебя еще не научили умению считать деньги. Это красиво, но цена зашкаливает.

У меня хватило ума заранее продумать, что этот вопрос возникнет. К ответу я был готов.

– Игра стоит свеч. Красота спасет мир. А материал для этого под рукой, и денег он не будет стоить.

Директор с некоторым удивлением и интересом спросил:

– Ах, игра, говоришь? Верно, только в жизни часто бывает все наоборот. А вот практическую часть изволь объяснить.

Я почему-то почти шепотом, как заговорщик, произнес:

– На территории школы, в правом дальнем углу у забора, стоит деревянный сарай. В нем полно крыс и мусора. Разрешите нам его разобрать, а доски и брусья использовать. На этом месте мы своими силами расчистим землю под спортивную площадку или под навес в виде беседки. Кстати, отец Наталки обещал нам передать обрезки цветных тканей для драпировки участков стен между пилястрами.

Директору не нужно было пояснять, кто такой отец Наталки-Полтавки, нашей активной черноглазой помощницы. Он был директором крупнейшего в городе швейно-ткацкого комбината, который почему-то назывался «кутузовским». Наша школа находилась в сфере его шефской деятельности.

Мой длинный деловой монолог директор, не перебивая, внимательно слушал. Когда я замолк, с опаской поглядывая на него, он удивленно произнес:

– Вы меня, конечно, удивили. В хорошем смысле. Откровенно говоря, не ожидал услышать такое продуманное предложение. Считайте, что оно мной одобрено. Только рассчитайте правильно свои силы. Ведь времени мало. Я попрошу нашего плотника, чтобы он вам помог. Дерзайте!

Мы расстались, окрыленные. Я оповестил весь класс о результатах встречи с директором. Практически все согласились участвовать в разборке сарая, заготовке материала и даже в посильном оформлении зала. С помощью плотника Игната, обеспечившего нас инструментами, работа закипела. Мне очень льстило, что я оказался в центре подготовительных работ. Со мной советовались одноклассники. Даже наш упертый бугай Ваня Глоба с удовольствием включился в работу. За его действиями забавно было наблюдать. Сразу вспоминалась поговорка «Сила есть – ума не надо». Пренебрежительно отказавшись от инструмента, он сильными руками, играючи, отрывал доски, вытаскивал заскорузлыми, толстыми, как сардельки, пальцами гвозди и даже умудрялся править их. Через несколько дней разборка сарая завершилась. Мусор был убран, частично сожжен. Огромное количество жирных серо-рыжих крыс, по-украински пацюков, стремительно перебралось на соседние территории. Участок, где стоял сарай, тщательно вычистили и разровняли. Пригласили директора. Он одобрительно покачал большой головой с рыжеватым волосяным ободком вокруг ленинской лысины. Кратко, «по-ленински», сказал:

– Ну и ну! Я вам поверил и не ошибся. Работа на пять с плюсом.

Для всех его слова были высшей похвалой, а я готов был лопнуть от гордости. На следующий день, после классных занятий, решили приступить к оформлению зала. Вместе с Валерой и Мишей мы придумали хлесткий призыв, который изобразили на большом листе ватмана и вывесили его в небольшом холле перед залом. Указательный палец был направлен в сторону крупной надписи: «Вперед, из экстерьера в интерьер!» Незнакомым с архитектурной терминологией я с важным видом объяснял смысл этих загадочных иностранных слов.

Наш триумвират вместе с плотником Игнатом определил план дальнейших действий. За каждым добровольным помощником закрепили участок работы. Силовые действия по переносу досок, брусьев и других тяжелых предметов поручили Ивану. Девушки во главе с Наталкой-Полтавкой должны были отсортировать нестандартные куски драпировочных тканей, накануне привезенные в школу. Сам Игнат с несколькими любителями столярных и плотницких работ стал доводить древесину до нужной кондиции. Валера и Миша вместе со мной определяли и помечали оси декоративных пилястр и балок. При этом Миша с заумным видом вычислял ритмичные расстояния между осями с точностью до миллиметра и чуть ли не с помощью формул из высшей математики.

Через несколько дней полые трехгранные короба под пилястры и балки были успешно установлены. Даже в черновом виде зал выглядел привлекательнее и более пропорциональным. Правда, по ходу работ пришлось кое-что изменить. Чтобы сократить потолочный пролет балок, Игнат предложил в месте их сопряжения с пилястрами устроить подкосы с углом наклона в сорок пять градусов. Это несколько нарушило мой замысел завершить пилястры закручивающимися капителями ионического ордера. Его графическое изображение, описание и название я извлек из той же книги об архитектуре античной Греции. Я тогда по неопытности не понимал, что оформление в греческом стиле зала провинциальной школы слишком вычурно, хотя и не лишено экзотики. Озарение пришло благодаря практической коррекции плотника Игната. Сопряжение пилястр продольных стен с балками потолка через подкосы образовало перспективный ритм граненых стрельчатых декоративных членений зала. Они перекликались с формой оконных и дверных проемов Полтавского краеведческого музея. Плоскости членений вместо греческой темы я решил украсить полихромными орнаментами в украинском стиле. Самое трудное было продумать характер узоров и изготовить трафареты.

Но через несколько дней и эти трудности были позади. Зал заиграл всеми цветами национального колорита. Команда Наталки-Полтавки виртуозно задрапировала участки стен обрезами и кусками различных тканей. В продольном направлении цвет драпировок был голубой, зрительно расширяющий помещение зала. Торцевую стену со стороны холла и простенки между окнами затянули кумачовыми тканями, которые создавали иллюзию приближения. Кроме того, кумач был цветом государственного флага. Осталось заполнить простенки рисунками, фотографиями и веселыми и остроумными текстами к традиционному вечеру в честь окончания учебного года.

На время работ мы с разрешения директора перекрыли доступ в зал. На посту стояли Ваня Глоба и еще двое школьных силачей. Когда мы доложили, что все готово, директор явился с целой свитой учителей из нашей и других школ. Восторгам не было конца. Директор, указывая на меня, сказал:

– Это все придумал наш школьный архитектор со своей командой.

Я готов был подпрыгнуть до потолка от такой высокой оценки. И, главное, особо отметили мои старания! Спустя несколько дней вывесили приказ директора с благодарностью всем, кто оформлял зал. А чуть позже нам вручили похвальные грамоты. Я принес свою домой и с гордостью показал родителям. Мама прослезилась от радости и расцеловала меня. Папа с улыбкой пожал мне руку и одобрительно сказал:

– Наконец я вижу, что ты становишься настоящим мужчиной! Кстати, хочу тебя обрадовать. В июле ты поедешь не в Кременчуг, а в твой любимый пионерский лагерь в Новых Санжарах.

Меня это известие действительно очень обрадовало. Летний отдых в Кременчуге у дедушки с бабушкой стал терять остроту ощущений полной свободы. Хотелось какого-то разнообразия. Кроме того, милые старички стали заметно дряхлеть. Дедушка с работы ушел. Почти целые дни, в полудреме, он проводил в качалке. Бабушке было все труднее ходить на рынок, готовить еду и убирать в доме. Мама и ее старший брат Яков решили, что старичков следует забрать поближе, в Полтаву. Все упиралось в жилье. Но и эта проблема неожиданно разрешилась. Нашлись желающие обменяться комнатами, чтобы приблизиться к детям, живущим в Кременчуге. Договорились обмен совершить в середине лета.

Впереди, до отъезда в пионерский лагерь, предстояли итоговые школьные экзамены и долгожданный вечер-бал. Чтобы не ударить лицом в грязь, находясь в лучах славы, я впервые за школьные годы основательно подготовился. Это позволило мне завершить учебный год практически на «отлично». Исключение составляли оценки по поведению и физкультуре. Хронический трояк по поведению настолько закрепился за мной, что даже «триумфальный» взлет при оформлении зала не смог повлиять на позицию классного руководителя. Злопамятный учитель по физкультуре, как я ни старался сгладить давний инцидент, вообще перестал меня замечать во время занятий. Но в целом такие непривычно высокие баллы обрадовали моих родителей, которым, как правило, я доставлял много неприятностей и мало радостей своим непредсказуемым характером.

В чересполосице дней, которые до этого привычно складывались в недели, месяцы и годы, наступил долгожданный вечер выпускного бала. Буйное многоцветье теплой украинской весны стало как бы многообещающей прелюдией праздника. Воздух уже наполнился пьянящими ароматами акаций, каштанов, вишневых садов. Настроение у всех было приподнятое. Родители к успешному окончанию учебного года по тем временам расщедрились: подарили мне белую рубашку и ярко-оранжевый галстук с витиеватым рисунком. Он непривычно, как обруч, сдавливал шею. Но я не стал огорчать заботливых родителей жалобами на дискомфорт. Тем более что на школьный вечер следовало явиться в более нарядной одежде, чем в будни. Перед выходом я еще раз взглянул в большое зеркало в старинной резной раме. Увидев отражение своей стройной, спортивной фигуры, увенчанной густой волнистой шевелюрой, впервые самодовольно подумал, что девчонкам нравлюсь не зря.

У входа в школу, в коридорах и холле перед актовым залом толпились нарядно одетые учителя и учащиеся. Атмосфера праздника нивелировала естественную дистанцию в их взаимоотношениях. Общались и разговаривали на равных.

Появился директор. Для создания остроты момента мы придумали церемонию с торжественным открытием дверей в обновленный зал. Директор произнес небольшую поздравительную речь и быстрым движением руки перерезал ленточку. Зал предстал перед всеми в новом обличье. Много удивленных возгласов и добрых слов прозвучало в адрес всех исполнителей этой творческой затеи. Ко мне подходили, жали руку, хлопали по плечу, выражали искреннее одобрение. После традиционных речей педагогов настал черед школьной самодеятельности. Как в красочном калейдоскопе, мелодичные украинские песни сменялись плясками в ярких национальных одеждах, чередовались сольные и групповые композиции. Как всегда, блистала Клара Лучко. Я тоже не удержался и под занавес прочитал стихотворение, которое сочинил задолго до школьного вечера:

Учителя добрейшие, наставники вы наши,

Благодаря таким, как вы, становится жизнь краше.

Вы с терпеливой мудростью в потоке школьных дней

Нас превращаете в порядочных и грамотных людей.

Взглянув в сторону учителей, сидящих в первых рядах, я понял, что они искренне взволнованы. Гася Иосифовна и другие учительницы, не таясь, вытирали слезы. Учителя были более сдержанны, но кивали мне, доброжелательно улыбались. Даже Бибик в перерыве перед началом общей танцевальной программы подошел ко мне и, пожав руку, сказал непривычно мягко:

– Вижу, ты сильно изменился в лучшую сторону. Уверен, что в будущем учебном году ты по физкультуре обязательно выйдешь в отличники.

Наталка-Полтавка

Танцы затянулись за полночь. Я, как никогда, пользовался вниманием девчонок. И подумал, что оформительская работа дает кое-какие преимущества. Особенно усердствовала своенравная Наталка-Полтавка, практически не отходившая от меня весь вечер. Раньше я такого за ней не замечал. Несмотря на мальчишескую влюбленность, всегда ощущалось, что между нами существует незримая дистанция. Ведь ее семья жила в элитном доме в большой отдельной квартире! В классе Наталка держалась самоуверенно, даже немного высокомерно. К мальчикам относилась с подчеркнутым безразличием. Я решил спросить, чем обязан такому неожиданному вниманию. Наталка ответила сразу и довольно откровенно:

– Ты единственный в школе, кто давно мне нравится. Мне с тобой интересно. Кроме того, я тоже мечтаю стать архитектором. Очень хочу, чтобы мы с тобой подружились и после окончания школы вместе продолжили учебу в каком-нибудь вузе Харькова, Киева или даже Москвы.

Я очень удивился. Легкий флирт обернулся разговором с серьезной и целеустремленной девушкой. Я не хотел торопиться с ответом. Но, взглянув пристально, почувствовал, что Наталка не лукавит. Судя по выражению лица, она ждала, что я скажу. Высокомерной маски не было и в помине. Пришлось отвечать, спрятав свои эмоции, спокойно и предельно лаконично:

– До окончания школы еще много воды утечет. Поэтому поживем – увидим. А желание дружить, не скрою, у меня взаимное.

Тем временем зал заметно опустел. Ночь вступила в свои права. Мы, не спеша, как бы сожалея о стремительно уходящем в прошлое необыкновенно приятном вечере, вышли на тихую спящую улицу. Ароматы бурно пробудившейся природы были особенно сильны. Неповторимость украинской ночи звучит в поэме «Полтава»:

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой Церковью сияет…

Мы еще долго бродили по тенистым улицам города. Наталка без умолку говорила, перескакивая с одной темы на другую. Я больше слушал. Иногда в небольшие разрывы ее словесного потока вставлял отдельные короткие фразы. Как ни странно, спать не хотелось. Видимо, сказывалось сильное перевозбуждение от ярких событий уже вчерашнего дня. А может быть, на первом плане были неожиданно вспыхнувшие чувства и влечение друг к другу. Мы не скрывали, что нам хочется продлить эти неповторимые мгновения… Но первые проблески рассвета, также красочно описанные в поэме «Полтава», окрасили все вокруг и подсказали, что пора расставаться:

Зари багряной полоса

Объемлет ярко небеса.

Блеснули долы, холмы, нивы,

Вершины рощ и волны рек.

Раздался утра шум игривый,

И пробудился человек.

А для нас это было не пробуждение. Скорее удивительный сон наяву. Но настало время его прервать и после бессонной ночи отойти по-настоящему ко сну. Прощание вылилось в пылкий естественный порыв, свойственный чистой неискушенной молодости. Мы окунулись в мир самых светлых чувств…

В прологе многогранного и глубоко философского «Дневника любви» Пришвиных «Мы с тобой» о том времени написано: «Над миром нависла черной тучей война. В это страшное небывалое время встречаются двое, и из их встречи рождается любовь. Несмотря на то, что любовь эта протекает среди общих страданий, перед лицом которых она должна бы укрыться в тени и неприметности, несмотря на то, что она рождается не просто, не сразу, самим любящим дается тяжело…»[13]

И все-таки на таком невиданном по масштабам катастрофы переломе жизни, от которого нас отделяли считаные дни, наши юные души тянулись друг к другу.

Мама с тревожным ожиданием дожидалась моего прихода. Для родителей непривычно было мое ночное отсутствие, хотя они знали его причину. Четырехлетняя сестренка сладко посапывала в самом теплом и уютном уголке нашей комнаты. Папа молча завтракал перед уходом на работу. Но я заметил, что вид у него озабоченный. Завершив завтрак, он подошел ко мне и как-то отстраненно произнес:

– Вчера директор завода назначил меня, несмотря на запятнанное прошлое, своим заместителем по ремонту очень серьезной техники.

Что это значит, я сразу не мог понять. Хотя быстро сообразил, что подразумевается военная техника. И сказал:

– Папа, но ведь это повышение! А вид у тебя совсем невеселый.

Отец своей большой теплой ладонью не то погладил, не то пригладил мою непокорную шевелюру. Медленно, в глубокой задумчивости произнес:

– Понимаешь, сынок, это назначение – непростое. Повысили не только меня, но и других специалистов, опытных и знающих. Возможно, это связано с приближением каких-то чрезвычайных событий. И так думаю не только я. Меня очень беспокоит ваша судьба, если что-то случится.

Поцеловав маму, проснувшуюся сестренку, которая радостно защебетала, и меня, он быстрым шагом ушел на работу. Отец был добрейшим человеком, но по-мужски сдержанным в проявлении чувств. Женская половина редко удостаивалась поцелуя перед уходом и после прихода его с работы. Ласковое слово «сынок» я слышал лишь в последнее время, когда остепенился и стал меняться в лучшую сторону. Зато отец как бы «оттаивал» при общении с рыжекудрой дочкой, которой старался посвятить все свое свободное время. Он любил ложиться на диван, сажать ее верхом и вместе с ней распевать песни. Яна слов не знала, но старалась подпевать, как могла. Вот как это было:

…Время между тем бежало,

И девчушка подрастала,

Очень говорливой стала

И дуэтом распевала

С папой песни тех времен

В красном мареве знамен.

В духе эволюционном,

В стиле революционном…

Отец отличался пунктуальностью и ответственностью. На работу выходил из дома в одно и то же время, с точностью до минуты. Путь до завода по улице Парижской Коммуны, затем вниз по Панянскому спуску[14] на Подол занимал у него не более двадцати минут. За многие годы он ни разу не опоздал. Кстати, в те суровые времена служебные опоздания приравнивались чуть ли не к преступлению.

…Отец уже возвратился с работы, когда я проснулся. Быстро собравшись, я помчался на свидание с Наталкой. Мы договорились встретиться у памятника Кобзарю в Петровском парке. В глубине аллеи, ведущей к памятнику, я увидел ее изящную, стройную фигуру. При встрече она прижалась ко мне и заплакала. По наивности я решил, что это слезы радости от встречи со мной. Однако причина оказалась в другом. Во время ночной прогулки она поведала мне о планах на летние каникулы. Как правило, каждое лето родители отправляли ее на Черное море, в Гурзуф. Там проживал брат отца, занимавший довольно высокую должность. У него был большой дом с садом прямо на берегу моря. Наталка в порыве нахлынувших чувств предложила мне вместе с ней провести в Гурзуфе часть летних каникул. Но ее ждал неприятный сюрприз.

Между всхлипываниями, вытирая слезы, Наталка рассказала:

– Когда мы с тобой расстались и я пришла домой, папа уже готовился спозаранку выйти на работу. Он почти всегда в добром настроении. А сейчас… с ходу, не расспросив даже, как прошел наш вечер, озабоченно объявил, что мои планы на лето меняются. С мамой мы через пару дней уедем к его стареньким родителям в Ивановскую область, в маленький город Юрьевец на Волге[15]. На мой вопрос, почему так сразу все изменилось, папа непривычно резко отрезал: «Все решено, так надо». И ушел. Я не понимаю, что происходит.

Я тоже не понимал, что происходит. Смутные мысли хаотично вертелись в голове. Настораживала совпадающая по времени и схожая озабоченность наших отцов. Они ничего конкретно не говорили. Но ведь не бывает дыма без огня. Атмосфера неспокойных будней давно уже была пропитана зловещим шепотом обывателей: ждали чуть ли не конца света. Да и официальная пресса и громкоговорители практически ежедневно передавали осторожную, взвешенную информацию о событиях, связанных с захватом Германией новых европейских стран. Но резюме, как правило, было успокаивающее. Между нами заключен надежный пакт о ненападении. Поэтому можно спать спокойно.

С Наталкой мы тогда больше не встретились. Ее подруга через несколько дней передала короткое прощальное письмо. В нем искренние признания были окрашены горечью расставания из-за вынужденного отъезда по воле отца. По неискушенной чистоте и непосредственности, она просила меня вместо несостоявшейся встречи в Гурзуфе навестить ее в Юрьевце на Волге. Поскольку мир тесен и непредсказуем, встреча произошла, но только через четыре десятилетия… Но об этом после.

Я места себе не находил после стремительного отъезда Наталки. Но жизнь берет свое, особенно в молодом возрасте. Начались каникулы. До отъезда в пионерский лагерь было более полутора месяцев. Развлечения и проказы полностью перестали меня интересовать. Я даже переключился на чтение книг более серьезного содержания. Много времени уделял рисованию с натуры, в основном пейзажей, с обязательным включением построек различных стилей. Стал помогать маме в хозяйственных заботах. Чаще гулял с подрастающей любознательной сестренкой, на ходу придумывая ей всякие сказки. Мне пришла мысль временно, до отъезда в пионерский лагерь, поработать на заводе, чтобы немного пополнить скромный семейный бюджет. Отец с пониманием отнесся к моему желанию и обещал подумать, как меня использовать на трудовой ниве. Но все благие пожелания и планы рухнули в одночасье.

Июнь 41-го…

Итак, незримый тяжелый занавес, как в театре после драматического спектакля, опустился. Он как бы резко отсек короткое прошлое начала жизни моего поколения от черного будущего. Что-то неизведанное началось в устрашающий момент объявления войны. Светлым мечтам и планам, присущим молодости, не суждено было сбыться.

На улицах пока еще спокойного города горожане собирались стихийными группами и надрывно обсуждали страшную новость. Из магазинов очень быстро стали исчезать дефицитное курево, спички, соль и другие нужные и не очень нужные продукты и промышленные товары.

К сожалению, надежда на быструю победу стремительно таяла, сменяясь растерянностью и отчаянием. Довоенный победный пафос – в одночасье разгромить любого противника! – сменился настораживающими и пугающими сводками о вынужденном отступлении в связи с внезапностью нападения Германии. Буквально через несколько дней после объявления войны над городом безнаказанно стали появляться самолеты со зловещей свастикой. Первым бомбежкам подвергся район аэродрома и прилегающих территорий. Просачивались сведения о большом количестве убитых и раненых.

Отец дни и ночи проводил на заводе, который, по его словам, перешел на военный режим. Как-то поздним вечером, после прихода с работы, он нам объявил, что не исключено перебазирование завода на восток. Возможна и наша эвакуация в числе многих тысяч горожан. Мама и ее брат Яков попытались прорваться в Кременчуг, чтобы вывезти оттуда наших старичков. Но все их попытки оказались безуспешными. Дороги в западном направлении были напрочь перекрыты для гражданских лиц. Пускали только по специальным пропускам. Мама была в полном отчаянии. Яков в поисках выхода из сложившейся ситуации обратился к одному из знакомых высоких партийных чиновников. Надежда была почти нулевая. Но, к нашему удивлению, в условиях общей беды и невиданной суматохи, он обещал оказать посильную помощь. Из Кременчуга в сторону Полтавы на машинах срочно должны были вывезти какие-то архивы. Водитель одного из грузовиков получил распоряжение захватить наших старичков.

Он слово сдержал. Но на обратном пути, где-то в районе городка Кобеляки, при налете вражеской авиации рядом с машиной взорвалась бомба. Каким-то чудом бабушка и дедушка уцелели. Поддерживая друг друга, в толпе измученных беженцев они стали пробираться в сторону Полтавы. Вдруг возникла паника, их смяли и разлучили. На протяжении долгого летнего дня бабушка пыталась разыскать дедушку. Но в хаосе бегущих обезумевших людей, среди кровавого месива погибших и душераздирающих криков раненых, в нагромождении искореженных машин и подвод поиски дедушки были равносильны поискам иголки в стоге сена. Потеряв всякую надежду его найти, бабушка из последних сил, почти ползком, в изодранной одежде и обуви, увлекаемая общим потоком, двигалась вперед. Когда силы были на исходе и она решила разделить судьбу дедушки, по счастливой случайности, а возможно, из жалости к старому человеку ее подобрала попутная машина и доставила к нам в Полтаву. Все, что ей пришлось пережить, она нам подробно рассказала через несколько дней, когда немного пришла в себя. На ее примере я излагаю лишь крохотный фрагмент общей, ни с чем не сравнимой трагедии первых месяцев войны.

Сводки становились все тревожнее. Иллюзии, основанные на пропаганде и вере, окончательно развеялись. Массовая эвакуация мирного населения на восток в геометрической прогрессии нарастала с каждым часом. В один из дней отец оповестил нас, что мы втроем – мама, сестренка и я – должны быть готовы к отъезду. При определенной стихийности эвакуации железнодорожные составы в первую очередь заполнялись по спискам предприятий и учреждений. Множество беженцев, на попутных машинах, подводах и даже бредущих пешком, заполнили все дороги в сторону Харькова. Ранним теплым утром, когда благоухание и красота природы еще более контрастно подчеркивали весь ужас происходящего, отец на машине от завода отвез нас и еще несколько семей на Южный вокзал, с которого уходили поезда на восток, в Россию.

Вся площадь перед вокзалом, прилегающие улицы и переулки были заполнены людьми. Каждый старался увезти с собой какую-то часть самых необходимых вещей. Чемоданы, ящики, круглые узлы, сумки и другая утварь создавали ощущение большого цыганского табора. Не хватало только подушек и одеял. Когда объявляли начало погрузки в вагоны какой-то определенной группы, несчастные люди с воплями, расталкивая друг друга, старались оказаться в первых рядах. Случайно, в стороне, немного особняком, я увидел небольшую группу отъезжающих, среди которых выделялась Клара Лучко. Несколько минут общения как бы подвели резкую черту под прерванным войной школьным отрезком жизни. Без ложного стыда, повзрослевшие на несколько десятилетий в результате величайшей трагедии, мы расцеловались с ней на прощание, пожелав друг другу скорого окончания войны и возвращения в родной город. Она накоротке представила меня своим родителям, которые сказали, что из ее уст слышали обо мне только хорошее. Впоследствии я узнал, что всю эвакуацию она провела в далеком степном городе, названном именем популярного в те годы казахского акына Джамбула[16]. Там в 1943 году после окончания школы Клара Лучко решила поступать в театральный вуз, и, пройдя большой конкурс, она успешно сдала вступительные экзамены во ВГИК и попала в Москву.

Отец уточнил, какой железнодорожный состав унесет нас в неизведанную даль. С трудом пробираясь по узким извилистым проходам между плотными толпами людей, мы погрузились в старенький, доживающий свой век пассажирский вагон. По категории он был общий, не рассчитанный на персональные спальные полки. Поэтому каждый беженец торопился занять хотя бы участок стабильного сидячего места. Немыслимую тесноту создавали разногабаритные пожитки. Они хаотично заполняли все свободное пространство. Пройти по продольному проходу вагона в туалет пожилым людям было почти невозможно. Только молодежь умудрялась ловко перепрыгивать через искусственные преграды. Но в жизни все познается в сравнении! На соседних путях стояли составы из грузовых вагонов, на скорую руку переоборудованных под теплушки для перевозки людей. В сравнении с ними наши старые пассажирские вагоны можно было классифицировать как вполне комфортное средство передвижения.

Прощание с отцом было тяжелым. Он, как всегда, держался стойко. Даже старался улыбаться, чтобы хоть немного смягчить траурное настроение разлуки. Никто из нас не знал, насколько она окажется длительной. Отец уведомил нас, что ему поручено возглавить вместе с директором демонтаж основного оборудования завода и перебазировать его на Урал. Он маме и, для подстраховки, мне на небольших клочках бумаги указал конечный пункт назначения и попросил, когда название это крепко врежется в память, сразу их уничтожить. Как говорят, от греха подальше. Тем более что даже в довоенное время подозрительность и сверхсекретность порой доходили до абсурда. А в условиях войны неосторожное слово или название города на клочке бумаги могло вызвать подозрение не только у органов НКВД, но и у простых граждан: все боялись шпионов и диверсантов.

Отец знал, куда нас везут. Это не было секретом: в Ставропольский край. Поэтому просил не беспокоиться. Пообещал, что двухсторонняя связь даже в условиях войны между нами не прервется. Наконец старшие по вагону оповестили, что через несколько минут состав отправляется. Провожающие, в том числе отец, распрощавшись, практически выпрыгивали на ходу.

– Берегите маленькую, до скорой встречи! – успел бросить он.

В окно мы увидели его стремительно удаляющуюся фигуру. Сестренка, как и все маленькие дети, не понимала, что происходит вокруг. Она, несмотря на страшную тесноту, беззаботно болтала с мальчиком примерно ее возраста, оказавшимся со своей мамой в одном с нами отсеке.

До Харькова, при расстоянии чуть больше ста километров, состав двигался двое суток. Навстречу, вне всякой очереди, проносились воинские эшелоны. Длительные остановки позволяли беженцам справлять свою нужду на природе. Благо было тепло. Люди перестали стесняться друг друга, так как другого варианта не было. Вагонные туалеты закрыли из-за нарушения работы санитарных систем. Когда раздавались три протяжных гудка – сигналы к отправлению состава, все в панике бежали к вагонам, опасаясь отстать и остаться наедине со своей горькой судьбой в чистом поле. По счастливой случайности наш состав проскочил зоны жесточайших бомбежек. Мы видели на всем коротком пути до Харькова, казавшемся вечностью, множество остатков сгоревших вагонов, перевернутых паровозов и различных искореженных предметов. Зримые шрамы войны на обгоревших строениях вдоль дороги, со зловещими провалами черных оконных глазниц, еще явственнее усиливали масштаб невиданной человеческой трагедии. Едкий дым от пожарищ заползал в щели вагона, смешиваясь со спертыми «ароматами» воздушного «коктейля» внутри.

После Харькова, по мере удаления от зоны боевых действий на юго-восток, движение нашего состава несколько ускорилось. Еще через сутки с небольшим мы высадились на небольшой станции с веселым названием, которое совсем не отвечало духу времени: Дивное. В этом степном городке происходило распределение беженцев по различным пунктам временного пребывания. Так рок войны забросил эшелон беженцев из Полтавы в станицу Петровское Село. Всех нас разместили в длинном бараке-долгожителе. Это строение каким-то чудом не сдули сильные степные ветры. После духоты на колесах, где мы были спрессованы как сельди в бочке, барачный комфорт показался нам раем. К нашему приезду барак успели разделить на крохотные равновеликие комнаты-отсеки с двумя нарами внизу и двумя наверху. Почти точная, но более просторная копия общего вагона. На нары положили полосатые ватные матрацы. Внизу расположились мама с сестренкой. Я в состоянии полного блаженства растянулся наверху. Напротив разместилась пожилая, непрерывно плачущая женщина с великовозрастной дочкой.

Маленькое окно высоко под потолком (такие полагается делать в строениях сельскохозяйственного назначения) было наглухо заколочено. Но резкий степной ветер постоянно прорывался через ветхие стены и бесчердачное двухскатное покрытие. Так сказать, обеспечивал эффект естественного проветривания. Самый большой дискомфорт, как водится, доставляли всем отхожие места. По отработанному практикой архитектурному стилю они мало чем отличались от тех, что были в Полтаве. Правда, вместо сплошной дощатой обшивки в шпунт или внахлест доски не состыковывались, а крепились вертикально, о чем свидетельствовали длинные узкие щели. Наверное, в условиях дефицита древесины в степной зоне ловкие мастера таким образом удешевляли стоимость возведения столь ответственных сооружений. При этом не забывали, конечно, и о своем кармане. В результате такой рационализации в них бойко, со свистом гулял степной ветер, разнося нежеланные ароматы на большие расстояния.

Лето было на исходе. Все больше ощущались дневные и ночные перепады температуры. С помощью примитивных буржуек в старом бараке с трудом удавалось поддерживать тепло. Простудные и желудочные заболевания, особенно у детей, создавали угрозу эпидемий. Но общая беда сплотила людей. Они старались посильно помогать друг другу.

К сожалению, все тревожнее становились сводки. Война быстро приближалась к Ростову – воротам Кавказа. Вероятно, это была основная причина массовой мобилизации гражданского населения на возведение оборонительных рубежей, включая молодежь допризывного возраста. Таким образом, я оказался в составе одного из сформированных отрядов. Попрощавшись с плачущей мамой и притихшей сестренкой, в длинной кавалькаде машин, крытых защитным брезентом, я отправился в неизвестном направлении. После изнурительной езды по ухабистой дороге нас группами стали высаживать в трех расположенных друг за другом степных поселениях. Там на следующий же день начались обширные земляные и строительные работы по возведению линий обороны. Названия этих поселений я запомнил на всю жизнь. Между селами с нерусскими названиями Чалтырь и Самбек располагалось село Веселое, название которого, как и Дивное, вызывало лишь грустную улыбку.

В зоне боевых действий

Шумовой фон приближавшейся войны стал непрерывным и днем и ночью. В первые дни непривычного физического труда ныло все тело, особенно мышцы рук и ног. Короткий сон в полевых условиях был подобен «маленькой смерти» – моментальный, глубокий, без сновидений. Примерно через неделю после работы лопатой и ломом, переброски с помощью тележек и носилок песка и земли стало появляться здоровое чувство укрепившихся мышц. Прошло еще дней десять в беспрерывном труде. Неожиданно ранним утром без объяснения причин наши группы срочно перебазировали южнее, в район Батайска.

Ходили слухи, что линия фронта приближалась к Ростову. Видимо, по этой причине гражданское население, привлеченное на возведение линий обороны, уводили в более безопасные места. Происходящее вокруг напоминало гигантский встревоженный муравейник. В разных направлениях с грохотом двигались военная техника, транспортные колонны, отряды солдат и народного ополчения. В небе с характерным гулом стремительно проносились и мгновенно исчезали в зловещем мареве взаимного уничтожения самолеты – истребители и бомбардировщики.

На земляных работах я подружился с двумя допризывниками – Кириллом и Миколой. Они, как и я, были эвакуированы с семьями с Украины в Ставропольский край. В один из дней, когда мы остервенело работали лопатами, подошел незнакомый военный средних лет и представился Богданом. Я не удержался и в шутку спросил:

– А фамилия ваша, случайно, не Хмельницкий?

Он рассмеялся и в унисон ответил:

– Нет, я родился на триста лет позже гетмана Хмельницкого. Но первая буква фамилии совпадает. А вот я вам троим задам хитрую загадку, проверю вашу смекалку. Почему у меня имя Богдан, а фамилия Хитров?

Мы одновременно хором изрекли:

– Вы, наверное, хитрый, поэтому и фамилия такая.

– Ну, допустим, а имя откуда?

Мы задумались. Мне вдруг вспомнилась бабушкина версия:

– Богдан – значит Богом дан.

Таинственный военный хмыкнул и произнес:

– Ну ладно, не буду мучить вас загадками. Вижу, вы смышленые ребята. Так вот, в таежной глухомани одной сибирской губернии очень давно появились две деревни: Богдановка и Хитрово. Вот и весь сказ. А теперь ваша очередь поведать о себе: после я объясню, зачем вы мне понадобились.

Внимательно выслушав наши нехитрые биографии, он закурил самокрутку, выдохнул едким дымом и задумчиво сказал:

– Значит, так. Мне для серьезного дела нужны подходящие ребята. С лопатами вы справляетесь лихо. Но мне сейчас важнее ваши грамотные мозги. Короче, если вы согласны, идите соберите манатки. Я тем временем договорюсь с командиром: временно переходите в мое распоряжение. Жду.

Мы так и не поняли, зачем ему понадобились. Сгорая от любопытства, быстро собрали скромные пожитки. Вскоре появился Богдан вместе со старшиной, который пожал нам руки и кратко сказал:

– Расстаемся ненадолго. До скорого возвращения.

Богдан усадил нас с собой в машину. Вскоре через контрольно-пропускной пункт мы въехали на большую огороженную территорию. Приглядевшись, можно было различить много замаскированных зенитных установок и другой боевой техники. Возле них деловито сновали люди в военной форме и в гражданской одежде. Впоследствии я узнал, что здесь дислоцируется полк народного ополчения перед отправкой к месту боевых действий.

Богдан жестом пригласил нас в невзрачное двухэтажное здание, расположенное рядом с контрольно-пропускным пунктом. Мы оказались в большом зале с приборами непонятного назначения. За столом сидело несколько офицеров. Богдан доложил о нашем прибытии. Его молча выслушали, с явным недоверием поглядывая на нас. Наконец старший по званию офицер обратился к нам:

– Проверим в деле, чему вы научились в школе. Быть может, вам будет легче освоить секреты очень умных новых приборов. Если почувствуете, что не по Сеньке шапка, – не стесняйтесь, сразу скажите. Ругать не будем. Обратно отвезем, как привезли. Инструктировать вас будет Василий. Теперь он ваш новый командир. Прошу его любить и жаловать.

Все как по команде встали и вышли из зала. Остался моложавый военный. Мы догадались, что это и есть тот самый инструктор Василий. Он сразу приступил к делу. Объяснил назначение загадочных приборов. Их аббревиатура звучала интригующе: ПУАЗО. В расшифровке – приборы управления артиллерийским зенитным огнем. Это были новейшие сложные вычислительные устройства для автоматического наведения зенитных установок на движущиеся в небе и на земле цели. Василий в течение трех дней по несколько часов учил нас искусству: определять угол наклона зениток с учетом расположения цели по высоте, скорости движения и другим взаимосвязанным факторам.

По окончании ликбеза он проверил, насколько правильно мы усвоили методику вычисления баллистических кривых. Результатом применения наших новых знаний Василий остался доволен и похвалил за смекалку, усердие и успехи в математике, геометрии и тригонометрии. Правда, Миколе, который разбирался в точных науках хуже, чем я и Кирилл, был поручен более простой вид вычислений. Чтобы закрепить достигнутое, я попросил большие листы ватмана и цветные карандаши. По аналогии со школой всю последовательность нужных действий изобразил в ярких графических схемах. А в дополнение выпустил «боевой листок». Нарисовал безжалостный штык, пронзающий черную окровавленную свастику. Под ним крупными буквами написал:

ПУАЗО поможет нам

Метко бить по злым врагам

И победы наши множить,

Чтоб фашистов уничтожить!

Развесив по стенам зала схемы и листок, мы позвали Богдана и Василия. Наше творчество вызвало у них искреннее удивление и даже восторг. Затем Богдан заявил, что пора заняться нашим внешним видом. Он повел нас к вещевому складу, где нам подобрали по росту старые комплекты солдатского обмундирования. С первого дня пребывания в полку нас также приобщили к нехитрой полевой кухне. Спустя десятилетия изысканные ресторанные блюда мне не казались такими вкусными, как простая солдатская еда. По доброте душевной солдаты наперебой предлагали нам, как они выражались – для «сугрева», глотнуть из алюминиевых кружек спиртного. А заодно – затянуться крепким табаком из газетной скрутки. Мой организм не был готов к этому. Но наша троица хотела казаться солиднее и сильнее своего возраста. Правда, Кирилл и Микола, выросшие в селе, уже приобщились к куреву и добротному самогону. А я, заставив себя глотнуть чистый спирт и затянуться жгучим зельем, стремительно убегал куда-нибудь в сторону, чтобы никто не видел, как меня выворачивает. С тех пор я практически не употребляю спиртные напитки (кроме сухих вин) и не курю.

Мы не знали, как долго продлится наше пребывание в полку. Но в отличие от монотонных земляных работ здесь мы чувствовали себя более нужными и полезными для фронта. Чтобы успокоить маму, я несколько раз в неделю посылал ей письма, сразу указав номер моей полевой почты. Нас отделяло друг от друга совсем небольшое расстояние. Но, как говорят, близок локоть, да не укусишь. От мамы также стали приходить весточки, где между строк читалась тревога за меня и надежда на мое скорое возвращение.

Тем временем мы все больше втягивались в суровую и тревожную жизнь полка, который, по всем признакам, готовился к отправке на передовую. Стало больше озабоченности и суеты. Усилились авиационные бомбежки. Замаскированные зенитные орудия практически день и ночь били по врагам. Наш сон сократился до минимума. Мы напросились, в промежутке между нашими дежурствами, участвовать в подвозе снарядов, а также в чистке и смазке неостывающей военной техники. В один из налетов разметало вещевой склад, снесло часть ограждения, а воронками изрыло ухоженный полигон. К счастью, мощные укрытия были устроены далеко. На этот раз обошлось без человеческих потерь.

В один из холодных и ветреных ноябрьских дней Василий оповестил о начале передислокации нашего подразделения. Технику осторожно демонтировали и в упакованном виде устанавливали на «студебеккеры»[17] и платформы с мощными тягачами. Мы очень быстро повзрослели на годы вперед. Поэтому без лишних расспросов действовали наравне с бывалыми солдатами. За несколько дней передовые подразделения и основная часть техники спешно покинули территорию, которая уже стала для нас вторым домом. Группа обслуживания ПУАЗО должна была последовать за ними после полного завершения работ. Василий как-то во время короткого отдыха сказал, что намерен поощрить нас за усердие и мужество. Он также добавил, что мы достойны носить звание сыновей полка.

Тем временем, по принципу «свято место пусто не бывает», опустевшая база превратилась в подобие перевалочного пункта: подходили новые войска. Через несколько дней мы услышали сообщение, вызвавшее радостное ликование. Это была первая крупная победа Красной армии в начале войны. После недельной оккупации был освобожден Ростов[18]. В числе отличившихся частей назвали и полк народного ополчения. Окончательное освобождение города произошло 29 ноября 1941 года. Эту дату я запомнил навсегда. Она могла стать последним днем моей короткой жизни.

Вечером, как бы в отместку за изгнание из Ростова, произошел массированный налет люфтваффе. В это время мы все находились в двухэтажном строении, завершая последние сборы. Взрывная волна с грохотом и треском оставила дыры вместо оконных и дверных проемов. Пройдя насквозь, она втянула внутрь помещений огромную массу мусора. Обрушилась большая часть междуэтажного перекрытия – балки и деревянный настил. Двухскатную кровлю с чердаком просто снесло. Всех, кто находился в помещении, разметало в разные стороны. Не знаю, отключалось ли сознание в страшных объятиях взрывной волны, щедро забросавшей меня тяжелыми глыбами земли, камней и мусора. Помню, когда меня вытащили из-под завала, адское ощущение боли в глазу, груди и колене правой ноги. Оперированный глаз был залеплен размокшей землей, перемешанной с мелкими камнями.

Поверье, что в один и тот же окоп снаряд дважды не попадет, конечно, проверено опытом бесконечных войн. Но в данном случае опять пострадал именно мой правый глаз. Несмотря на общую суматоху и хаос, меня немедленно передали в руки санитарной команды. Раненых и контуженых, в числе которых оказался и я, перевезли в полевой госпиталь в небольшом поселении Самарское. Вторая глазная операция была менее удачной, чем первая. Зрение в глазу практически снизилось до светоощущения. На правом колене зашили рваную рану. Сняли сильные боли в затылке, позвоночнике и грудной клетке, полученные в результате общей контузии.

В госпитале я узнал о гибели во время этого налета Василия и четверых ребят из группы обслуживания ПУАЗО. В их числе оказался славный Микола, с которым мы стали неразлучными друзьями. Трудно смириться с тем, что кровожадная и ненасытная пасть войны непрерывно поглощает неисчислимое количество человеческих жизней. А для свидетеля их гибели боль от утраты часто становится нестерпимой. Глубокое чувство скорби я на госпитальной койке выразил в словах:

Второе рождение, спасибо судьбе,

Лишь шрамы напомнят о страшной войне.

Ведь тысячи тысяч славных ребят

Пожить не успели, в землице лежат.

В степном Ставрополье был страшный налет,

Погиб в нем Василий и маленький взвод.

Вам вечная память. Пока буду жить,

Вас в сердце израненном стану носить.

Эти тяжелые воспоминания я не навязывал никому, даже самым родным и близким людям. Поскольку чувствовал, что для них это отрезок далекой истории, который не раз, правда с большим количеством небылиц и вариантов, описан в документальной и литературной форме. Поэтому впервые на этих страницах оживает моя память о военных годах…

Более двух недель меня ставили на ноги. После вручения полного комплекта медицинских документов с печатями, различных удостоверяющих справок и выписок мне помогли попасть на попутный транспорт в Петровское Село. Круг замкнулся. Здесь со слезами радости встретила меня мама и повисшая в объятиях сестренка. Переживания и тяготы наложили отпечаток на красивую мамину внешность. Появилось много ранней седины и морщин на исхудавшем лице. А увидев повязку на моем глазу и нетвердую походку (я прихрамывал), мама ахнула.

В смягченной и сжатой форме, чтобы поменьше ее травмировать, я поведал о том, что со мной произошло почти за полгода. А казалось, что прошел целый год! Но главное – во мне закрепилось внутреннее ощущение бывалого мужчины и появилось чувство уверенности в своих силах. Весомо заявил маме, что отныне, пока отца с нами нет, всю ответственность за судьбу ее и сестренки я полностью беру на себя. На вопрос о судьбе родных мама поведала, что папа вместе с заводчанами успел перебазировать часть станков на Урал. Он нас ждет не дождется. Мама просто не хотела ехать к нему без меня. Дядя Яков с семьей, включая бабушку, находился в Новосибирске. Состав, который увозил на восток самое ценное оборудование и сотрудников типографии, где он трудился многие годы, успел проскочить под бомбежками буквально за несколько дней до захвата немцами Полтавы.

Через калмыцкие степи на Урал

Мы стали готовиться к отъезду. Наши документы позволяли беспрепятственно двигаться на восток. Решающая роль принадлежала моему свидетельству об участии в боевых действиях и последующей госпитализации. В то тревожное время проверки на дорогах и в населенных пунктах проводились специальными патрулями на каждом шагу. Малейшее подозрение было чревато длительным расследованием. Особенно придирчиво проверяли мужчин призывного возраста с подозрением на дезертирство.

Для нас единственным возможным вариантом был путь через бесконечные калмыцкие степи до Астрахани. Оттуда по железной дороге до Свердловска, затем пересадка на северо-восточную ветку, до станции с необычным, даже романтичным названием – Красные Орлы. В большом селе, на базе старинного литейного производства демидовских времен, разместили часть полтавского Ремонтно-механического завода, сокращенно – РЕМЗ.

Был конец декабря. Традиционно любимый всеми канун Нового года мы встречали на колесах. Вместе с другими беженцами, на крытых толстым брезентом «студебеккерах», по ухабистой дороге нас доставили в Элисту. Калмыцкая столица в те годы выглядела архаично, убого и неприветливо. К машинам подбегали местные жители, предлагая обменять вяленое мясо с запашком, кумыс, лепешки и другую съедобную снедь на любую одежду, обувь, мыло, спички и курево. Мы остановились на ночлег в относительно теплом бараке. На следующий день предстоял тяжелый переезд через всю калмыцкую степь. Всех нас предупредили, что он может занять несколько суток, так как узкая дорога забита встречными военными колоннами.

Утро выдалось холодное и пасмурное. Сильный ветер со зловеще-певучим завыванием приводил в движение песчаные массы, которые обволакивали людей и проникали во все щели и дыры. Мы постарались утеплиться, как смогли. Сестренку поверх одежды мы укутали еще в два теплых одеяла. Внешне она смахивала на живой колобок. Несмотря на свой возраст, она все тяготы переносила без капризов и плача, в какой-то недетской задумчивости. Меня от холода спасал комплект обмундирования, полученный еще в полку. Больше всего мерзли ноги. Поэтому я укутал их дополнительной парой портянок. Широконосые кирзовые сапоги, которые были велики мне на несколько размеров, позволяли это сделать.

Как и предполагалось, наш транспорт часами ждал на обочине дороги, пропуская бесконечные потоки на запад. Чтобы немного согреться, все вприпрыжку двигались вокруг машин. Поздно вечером мы оказались в маленьком допотопном поселении Яшкуль. Разместились в заброшенном неотапливаемом строении. Холод был настолько сильный, что для спасения все прижались друг к другу, образовав монолит из человеческих тел. Я расстегнул свою стеганую на ватине куртку и бережно укрыл там хрупкую сестренку, стараясь, чтобы ей было потеплее. Ночь тянулась бесконечно долго, как бы испытывая всех на прочность. К счастью, несмотря на это, никто из нас в пути не заболел. Видимо, инстинкт самосохранения создал защитный барьер для человеческого организма, который в размягчающих условиях комфорта более податлив различным болезням и холоду.

Утром, невыспавшиеся, продрогшие, с болевыми ощущениями во всем теле (очень неудобно было лежать и сидеть в условиях запредельной тесноты!), мы молча, без ропота и стенаний, погрузились в «студебеккеры» и тронулись дальше. Дорога в этот раз оказалась более свободной. Во второй половине дня мы въехали на окраину поселения Красный Худук. Про себя я подумал, что Красный Худук и Красные Орлы (наш конечный пункт), к сожалению, разделяет слишком большое расстояние. Поселение приютилось у развилки дорог на Астрахань и Кизляр. Недалеко, судя по всему, размещался животноводческий совхоз. На обширных степных просторах вокруг паслась различная живность. Наши автомашины остановились на площадке перед двухэтажным жилым зданием с аляповатой вывеской на русском и непонятном калмыцком языках – «Правление совхоза». Оттуда вышли несколько человек и направились к нам. Ответственный за переезд долго о чем-то договаривался с ними. Наконец с довольной улыбкой сообщил, что нам обещают теплый ночлег и горячее питание. Это известие измученные и уставшие люди встретили с нескрываемой радостью.

Нам предоставили для ночлега здание правления совхоза и пустующий клуб. Работники совхоза, русские и калмыки, для устройства наших постелей стали набивать мешки высушенными степными травами. Когда я решил испытать импровизированный матрац, мне показалось, что я прилег на царское ложе. Вскоре всех пригласили в рабочую столовую, из которой уже давно доносились аппетитные запахи. Обилие разнообразной еды на столах нам также показалось поистине царским угощением в условиях военного времени. В основном нам приготовили национальные калмыцкие блюда, которые я попробовал впервые в жизни.

Я старался время от времени вести краткие записи, которые частично сохранились и помогли восстановить ряд событий тех далеких лет. В том числе названия калмыцких яств. При входе всех угостили, для душевного обогрева и поднятия настроения, молочной водкой – аракой. Я даже попытался в сестренку влить пару капель араки, но она с отвращением сплюнула. Затем по калмыцким традициям нам подали пиалы джамбы – молочного чая с солью и различными травяными приправами. Он обладает лечебными свойствами, а также согревает в холод и охлаждает в жару. Очень аппетитные тушеные потроха баранины дотур вперемешку с крупными пельменями берг запивались кумысом. Был даже десерт – яблоки в сметане. Я так подробно описываю этот пир, потому что он остался самым приятным воспоминанием о тех безрадостных днях.

Незадолго до сна нам предложили по очереди помыться в совхозной бане. Это был еще один необыкновенный подарок судьбы. После спокойного сна в тепле мы с огромной благодарностью распрощались с добрыми и чуткими калмыками. Каждый старался на память оставить им какой-нибудь сувенир. Я передал директору совхоза набор полтавских значков и написал четверостишие:

В далеком калмыцком селенье, где добрые люди живут,

Нашли мы совсем ненадолго душевный и теплый приют.

Здесь нас накормили по-царски и спать уложили в тепле,

У вас мы пожили как в сказке и очень красивой мечте.

Отъезжая от совхоза, мы долго размахивали руками в знак прощания. Через несколько часов въехали в Астрахань.

Площадь перед вокзалом напоминала взбудораженный улей, как в Полтаве во время эвакуации. Попрощавшись с нашими временными попутчиками, мы буквально втиснулись в один из залов вокзала, где обнаружили кусочек свободной площади. Через представительство военной комендатуры я по своим документам оформил три проездных билета на ближайший поезд до Свердловска. К счастью, он отправлялся в ближайшие часы. Мне очень хотелось хотя бы немного осмотреть древний, с богатой историей город. Но пришлось, из-за нехватки времени, лишь с вокзальной площади издали полюбоваться силуэтом монументального Астраханского кремля, по стилю отдаленно напоминавшего Крестовоздвиженский монастырь в моей родной Полтаве.

Вокзал, построенный в мавританском стиле, был конечной станцией, дальше Астрахани поезда не ходили. В то время электронных табло не было. Время отправления, номер платформы и пути меняли вручную на расписаниях движения поездов в зале ожидания. И, конечно, объявляли через громкоговорители. Подземные и наземные переходы практически отсутствовали, за исключением таких городов, как Москва и Ленинград. Поэтому, чтобы попасть на поезда, которые подавали на отдаленные пути, приходилось или обходить длинные составы, или, на свой страх и риск, проползать под вагонами с малыми детьми и вещами. Такие рискованные маневры не всегда завершались благополучно. По закону подлости бывали случаи, когда именно в этот момент поезд трогался с места и жертвы были неминуемы. Особенно опасно стало в военное время. Большинство составов отправлялось вне привычных графиков, подав лишь три коротких предупредительных гудка.

Поэтому, отправив отцу телеграмму с указанием номера пассажирского поезда и даты отправления, я разведал путь, на который будет подан наш состав. Затем, без спешки, провел маму и сестренку к месту посадки. Дорога предстояла долгая и длинная. Но теплый вагон со спальными местами располагал к нормальному отдыху. Условия по сравнению с муками эвакуации из Полтавы в Ставропольский край были просто райские. Астрахань и Заволжье находились еще относительно далеко от зоны военных действий. Поэтому на промежуточных станциях в пути не было ощущения надвигающейся беды.

Вместе с любознательной сестренкой мы часами с интересом смотрели в окно. Бесконечные пространства проплывали мимо наших любопытных взоров. В пути сильно расширился и горизонт познаний. Я читал до этого о существовании соляных озер. Но одно дело – читать и знать. Другое дело – воочию увидеть. Когда поезд медленно двигался мимо озер Баскунчак и Эльтон, я был поражен фантастическим, неземным зрелищем уходящего вдаль белоснежного плато с выщербленными кратерами выработок. Был солнечный день, и яркие блики с холодными и теплыми оттенками создавали удивительную игру красок, достойных кисти талантливого художника. Нечто подобное я встретил уже в зрелом возрасте, прогуливаясь по соляному озеру в далеком и экзотичном Тунисе.

В Саратове я воспользовался длительной стоянкой и успешно совершил небольшую коммерческую операцию. Дело в том, что завтра нам предстояло на колесах встретить Новый год. Мне безумно хотелось сделать приятный сюрприз маме и сестренке. Втайне я задумал продать второй комплект теплого зимнего белья, выданного мне в дополнение к общему обмундированию еще в Батайске. Кроме того, за время работы по возведению линий обороны, пребывания в полку народного ополчения и госпитализации мне, на основании подтверждающих документов, была выплачена по тем временам приличная сумма денег. Я их почти все с некоторой даже гордостью передал маме. Себе оставил небольшую часть. На перроне вокзала я у пожилой женщины, торгующей пирожками, приценился, за какую сумму можно продать белье. Она охотно, со знанием дела, взглянув на комплект, назвала цену.

Поблагодарив ее за консультацию, я уверенно стал размахивать нижней рубашкой и кальсонами с завязками. Меня сразу обступила толпа заинтересованных мужиков. Самый ближний выхватил у меня комплект и спросил: «Сколько?» Почувствовав, что товар ходовой, я твердым и уверенным тоном завысил цену в полтора раза. Мужичок задумался, но комплект из рук не выпускал. Сзади раздались сердитые голоса, и тот, больше не мешкая, сунул мне деньги и исчез с желанной покупкой.

Я пробежал вдоль плотных рядов торгующих. Мое внимание привлекли теплые платки, которые наперебой предлагали многочисленные продавщицы. Я подумал, что для зимы на Урале это самый практичный подарок маме, а заодно и сестренке. С видом привередливого знатока, хотя совершенно в платках не разбирался, я просмотрел все образцы. Тональность хора продавщиц повышалась на несколько октав, когда они разворачивали товар с ударением на слове «оренбургский». О существовании города Оренбурга я знал еще со школьной скамьи. О замечательных платках из этой местности я узнал впервые. В толпе хватких продавщиц мне приглянулась улыбчивая старушка. Она со скидкой продала для мамы большой серый платок и теплые перчатки. Для сестренки я выбрал комплект: вязаную шапочку с шарфиком и перчатками. На оставшиеся деньги накупил весомый кулек конфет и печенья. Не забыл и отца. Ему, как заядлому курильщику, купил портсигар, на котором Вождь народов, узнаваемый только по усам, рукой указывает в пространство, где корявыми буквами выгравировано: «Вперед к победе!»

Все подарки я бережно уложил в матерчатую сумку и, довольный результатом первой в жизни коммерческой комбинации, вернулся в вагон за несколько минут до отправления поезда. На вопрос мамы, почему у меня такая разбухшая сумка, я уклончиво пробурчал:

– Это тебе показалось.

Забросив ее на вторую полку – подальше от любопытных взоров, я уселся с сестренкой рядом у окна, следя за убегающими назад одноэтажными домиками – окраинами незнакомого города. Из многочисленных остановок на долгом пути больше других по названиям мне запомнились две станции – Пугачевск (в городе Пугачеве) и Чапаевск. Спустя десятилетия в качестве архитектора мне пришлось посетить эти небольшие городки. Я узнал, что их исторические названия неоднократно менялись. Основателями нынешнего города Пугачева были старообрядцы. Первое поселение получило необычное название – слобода Мечетная. Затем слободу переименовали в город Николаевск. После революции, по предложению Чапаева, город нарекли в честь бригады, носившей имя бунтаря Пугачева. Аналогична судьба и у нынешнего Чапаевска. Поселок Иващенково в 1920-х годах в честь Троцкого получил название Троцк, а после его опалы – Чапаевск.

За несколько дней пути все пассажиры перезнакомились между собой. Напротив нас ехал грузный пожилой мужчина, который представился директором леспромхоза из уральского глубинного города Туринска. С лукавой улыбкой он сказал, что у Василия Чапаева и у него одинаковое имя и отчество. Он ездил в командировку в Калмыкию заключать договор на поставку леса. Словоохотливый и любознательный, мне он с ходу предложил ехать к нему помощником в управление на приличную зарплату. Я уклончиво сказал, что подумаю: хотелось пожить всем вместе после долгой разлуки.

Тем временем позади осталась «запасная столица» страны – Куйбышев (Самара)[19], мы въехали в Башкирию и приближались к Уфе. Остались считаные часы до Нового года. Я заранее предвкушал удовольствие от вручения подарков. Во всех уголках вагона усилилась суета. Каждый пассажир в пределах скудных возможностей военного времени как-то пытался отметить праздник. Наш сосед раскрыл внушительных размеров фибровый чемодан. С деловым видом выложил несколько буханок хлеба, сало, колбасу, вяленую рыбу. Из газетных упаковок нежно извлек несколько бутылок водки. Мне сказал:

– Пойди посчитай всех в вагоне.

– Зачем? – с недоумением спросил я.

– Слушай старших, потом поймешь, не теряй время.

Смутно начиная догадываться, через несколько минут я назвал ему число наших спутников. Он одобрительно кивнул и попросил маму помочь разрезать всю выложенную снедь на равные куски, а меня – ножницами изготовить из газет подобие салфеток. Я попытался сделать их покрасивее. Потом Василий Иванович велел собрать у всех по стакану или кружке. Уверенно разлил равные дозы спиртного. Мама красиво уложила на самодельные салфетки нарезку, а я вместе с сестренкой разнес их изумленным пассажирам. Наш сосед торжественно прошел по вагону. В момент перехода в Новый год он всех поздравил и привычным залпом выпил содержимое стакана.

Точно в полночь я вручил наконец маме и сестренке подарки. Глаза мамы увлажнились, она расцеловала меня и сразу укуталась в платок. Сестренка с восторженным визгом все напялила на себя и, не снимая, вскоре уснула. Слегка подвыпившие пассажиры непринужденно болтали. Казалось неправдоподобным, что в это же время, когда под мирный стук колес люди отмечают встречу Нового года, где-то идет жесточайшая война. Оживленные разговоры пассажиров затянулись далеко за полночь. Естественно, основной темой было положение на фронтах. Люди с надеждой делились прогнозами на будущее. Сожалели только, что наша армия так быстро и намного отступила. Но все верили, что итогом обязательно будет победа.

Когда я проснулся, за окном проплывали невысокие горы Южного Урала. Из любимой географии я знал наперечет крупнейшие горные образования всех стран и континентов. Но реальный пейзаж поразил меня своей живописностью и красотой. В горных впадинах отдавали холодной голубизной еще не замерзшие бесчисленные озера. Мы проехали промышленные города Златоуст и Миасс, ощетинившиеся заводскими трубами. Впереди был Челябинск, а там рукой подать до Свердловска.

День клонился к закату, когда наш состав, несколько раз дернувшись, замер на перроне большого вокзала Свердловска. Мы не знали, сумеет ли встретить нас отец. Сумерки сгущались, и трудно было в массе движущихся силуэтов узнать самого родного человека. И вдруг сестренка громко завопила и стала руками стучать по окну:

– Папа, папа, мы здесь!!!

Встреча была трогательной, долгожданной и выстраданной. Сестренка повисла в крепких объятиях отца. Укоризненно поводя указательным пальчиком, нежно поглядывая на его постаревшее лицо с выразительными голубыми глазами, несколько раз переспросила:

– Ну почему ты так долго отсутствовал? Мы ведь очень скучали. Без тебя нам было совсем плохо!

– Отныне мы будем все время вместе, доченька, – отвечал ей отец с доброй, счастливой улыбкой.

Повязку с моего правого глаза уже сняли. Отец испытующе посмотрел на меня и дрогнувшим голосом, что редко с ним бывало, произнес:

– Слава богу, что ты остался жив и сейчас рядом с нами!

Предугадывая неизбежные вопросы, отец объявил, что предстоящую ночь мы проведем в гостинице неподалеку от вокзала. Завтра в первой половине дня на местном поезде поедем в село Красные Орлы. После устройства в небольшой уютной гостинице отец повел нас на первый этаж в ресторан. Здесь я ему вручил новогодний подарок – тот самый саратовский портсигар. Отец был очень тронут и моментально переложил курево из бумажной упаковки в портсигар.

Я с интересом рассматривал необычный интерьер: стены ресторана поражали живописными фантастическими образами. Отец сказал, что это сюжеты популярного уральского сказочника Павла Бажова. Меня удивил метод оформления зала. Это была не роспись плоскости стен, а накладки из рельефной позолоты, вырезанных элементов картона и бумаги, окрашенных в различные цвета. Впоследствии я узнал, что этот уникальный уральский способ оформления интерьеров называется декупаж. Простенки между окнами были увешаны подносами, также расписанными сказочными сюжетами и красочными букетами цветов на черном фоне. На полу в простенках стояли тяжелые кованые сундуки, на которые взгромоздили необработанные, удивительные по цветовой полихромии каменные глыбы минералов. Подвески люстр также были набраны из минералов. Для контраста с большими декоративными глыбами подвески имели граненую геометрическую форму. Это было первое знакомство с некоторыми уральскими традициями оформления интерьеров помещений общественного назначения.

На ужине отец заказал несколько блюд из уральской кухни – пельмени, запеченный картофель в молоке, сладкие оладьи. Практически эти блюда составляли, с небольшими вариациями, основной ассортимент ресторанного меню в условиях голодного военного времени. Наш долгожданный приезд отец отметил небольшой дозой алкоголя. Даже мама слегка пригубила. Сестренка выпила стакан сока из лесных ягод.

Утром местный поезд, часто останавливаясь на полустанках, уносил нас в северном направлении. За окном проплывали таежные леса вперемешку с луговыми полянами, припорошенными снежной поземкой. В местах вырубок отступавшей к горизонту стены леса ютились небольшие промышленные городки и сельские поселения, с бревенчатыми избами преобладающей двухэтажной застройки.

Село Красные Орлы

В переезде немногословный отец короткими фразами поведал об уральской глубинке, в которой нам волею судьбы предстояло находиться. До революции маленькая станция называлась Берикульская, а село в нескольких километрах – Ново-Александровка. Вокруг села на луговых выпасах трудолюбивые крестьяне создали ряд сельскохозяйственных артелей. После революции, в период коллективизации их объединили в коммуну «Красные Орлы». Так назывались в Гражданскую войну отряды Красной армии, действовавшие на Урале. Впоследствии в их честь были переименованы село и станция, на которой мы сошли.

Отец сказал, что нас должен встретить некий дед Агап, владелец тройной избы, в одной из которых мы будем проживать. На мой недоуменный вопрос отец объяснил, что это две самостоятельных избы, между которыми располагается общий крытый двор. Небольшая площадка перед крохотной станцией была заполнена подводами. Около одной из них стоял кряжистый пожилой мужичок в полушубке из овчины и такой же шапке. Окладистая борода делала его похожим на старовера, о самобытности которых я читал еще в школьные годы. Увидев нас, он быстрым шагом пошел навстречу. В нескольких шагах остановился, снял с головы шапку, обнажив большую лысину, низко поклонился и с улыбкой произнес:

– Добро пожаловать в наш сельский посад!

Мы уютно уселись в телегу на толстый слой соломы.

Старая кляча медленно и устало покатила ее по ухабистой, обледенелой грунтовой дороге. Вдали на фоне леса виднелись темные силуэты изб с живописно дымящимися трубами. Отец уселся рядом с Агапом, и оба затянулись едким куревом, которое сразу вызвало у меня не очень приятные воспоминания. Вскоре мы въехали на одну из улиц села, застроенную, с большими разрывами, одно– и двухэтажными бревенчатыми избами. После белоснежных мазанок с крутыми соломенными крышами на Украине и каменных сельских строений в Ставрополье бревенчатые темные избы выглядели мрачновато. Первые впечатления всегда самые сильные и запоминающиеся.

Я, как будущий архитектор, пытался понять принципы создания искусственной рукотворной среды человеческого обитания. Первое, что попало в поле моего зрения, – разный уровень посадки строений по отношению к поверхности земли. Одноэтажные избы как бы приросли к земле и имели невысокие цоколи. Двухэтажные избы, напротив, высоко размещались над уровнем земли. Впоследствии, прожив некоторое время в селе, от деда Агапа и других ее жителей я узнал много интересного об истоках и особенностях возведения изб, а также о бытовых традициях и жизненном укладе коренных жителей.

Ближе к центру села дед Агап остановил телегу перед высоким частоколом из заостренных вертикальных тесин. Он был внешней границей крытого двора, к которому слева и справа примыкали две избы. В середине частокола размещались четырехстолбные ворота с боковыми калитками, наверху которых красовались резные изображения фантастических птиц с человеческими лицами. Дед Агап пояснил, что, по уральским поверьям, барельеф совы над калиткой оберегает от сглаза, а птица с мифическим именем Сирин – символ благополучия.

Через открытые Агапом створки ворот мы въехали внутрь крытого квадратного двора. Навстречу вышла пожилая женщина, приветствуя нас низким поклоном. Это была Агафья, жена хозяина постройки. С вещами мы прошли во вторую избу, в которой предстояло жить. Впоследствии словоохотливая Агафья поведала, что изба эта предназначалась для младшего сына, который сейчас призван в действующую армию. Старший сын с семьей жил в Свердловске, где занимал довольно высокий (по местным понятиям) партийный пост. По лестнице, расположенной в зашитом тесом прирубе к избе, мы поднялись на второй этаж. Он возвышался над невысоким нижним этажом хозяйственного назначения – подклетом, или подызбицей. Через неотапливаемые сени прошли в горницу, в углу которой высилась большая печь. К ней примыкали полати, на которых для нас уже были заботливо приготовлены спальные места. Под потолком на полках красовалась медная и глиняная посуда, фигурки птиц и животных, вырезанных из дерева, отливки и ковки из металла. Интерьер просторной теплой горницы выглядел самобытно и уютно. Первым делом после дороги мы умылись и переоделись.

К ужину нас ждали Агап с Агафьей. Пройдя через двор, мы оказались в аналогичной избе (как в зеркальном отражении). В центре горницы был накрыт большой стол, щедро уставленный аппетитной сельской снедью. Агафья вручила нам практичные подарки – валенки, которые здесь назывались пимы. Маме она надела бусы из натуральных уральских самоцветов, в свою очередь мама подарила ей расписные украинские бусы и серебряное колечко из своей скромной ювелирной шкатулки, вывезенной во время эвакуации. Затем все уселись за стол. Агап всем, за исключением сестренки, налил по стопочке местного самогона, который запили квасом домашнего приготовления. После ухи с мелкорыбицей Агафья поставила на стол дымящиеся пельмени. Я впервые попробовал соленья из таежных ягод и грибов, а также сочные шаньги, которые Агафья вместе с ароматным хлебом выпекала в печи.

После обильного ужина стало клонить ко сну. Но Агап, поддержав разговор еще немного времени, повел раздельно женщин, а после них мужчин в баньку по-черному, которая отдельной клетью высилась на задворках вместе с другими хозяйственными постройками. Первая ночь в горнице уральской избы, пропахшей таежными травами, напомнила мне дорожный ночлег в калмыцком совхозе. Только нынешняя обстановка (присутствие отца, начало оседлой жизни) ни в какое сравнение не шла со всем, что пришлось увидеть и пережить за время эвакуации.

На следующий день ранним утром с отцом я отправился к месту его работы на вагранку. Для меня это было совершенно новое понятие. Отец объяснил, что так называются шахтные печи для плавки чугуна в литейном производстве. На территории под открытым небом находилась часть оборудования, которое успели вывезти с полтавского завода РЕМЗ. Оно должно быть задействовано в кратчайшие сроки, чтобы начать обрабатывать отливки снарядов и доводить их до полной готовности. Для этого требуется устройство укрытия в виде цеха с последующей установкой в нем токарных, фрезерных и других станков. Цех должен иметь большой пролет, стены из кирпича, прочные бетонные полы и фундаменты под это оборудование. В селе нашли пожилых умельцев, которые владеют не только топорами для рубки бревен, но и умеют класть кирпич. Они готовы приступить к работе в любое время. Остановка за чертежами, которые никто не умеет выполнять.

Отец испытующе смотрел на меня. Я сразу понял, какого ответа он ждет. Но… мечта в будущем стать архитектором – еще не повод без знаний и опыта создавать даже самый простой проект с минимальным набором необходимых чертежей! Кроме эскизных вариантов оформления школьного зала к окончанию учебного года, я совершенно не был знаком с методикой архитектурного проектирования. Поэтому мне требовалось время, чтобы подготовиться и выполнить первый в жизни проект, без которого цех построить невозможно – в отличие от изб, много веков подряд возводимых руками умельцев, и других, относительно небольших строений. Все это я после долгих раздумий изложил отцу на следующий день по пути к вагранке, которая находилась на краю села. Мы шли по широкой улице, застроенной с двух сторон схожими и в то же время разными по размерам и декоративному убранству избами. В голове промелькнула мысль, которая впоследствии стала девизом моей будущей профессии: «Единство – в многообразии». Прожив на Урале в вынужденном изгнании около двух лет, я сумел приобрести ряд практических навыков, необходимых для первых шагов в необъятной области архитектурной деятельности.

Но на данном этапе нужно было начинать почти с нуля: составить хотя бы минимум архитектурно-строительной документации. Первое, что мне, чисто интуитивно, пришло в голову, – нужно в ближайшем городе приобрести техническую литературу по строительству. Второе – разыскать хотя бы отдаленный аналог чертежей цеха в какой-нибудь проектной конторе и получить надлежащую консультацию. Эти мысли я высказал отцу, когда, миновав проходную, мы оказались на территории вагранки. В двухэтажном здании правления мы прошли к директору, которого я не раз видел еще в Полтаве. После крепкого рукопожатия и расспросов о наших эвакуационных перипетиях сразу приступили к делу. Директор внимательно выслушал отца и, с улыбкой обращаясь ко мне, изрек:

– Я понимаю, что у тебя нет опыта на этом поприще. Но уверен, что ты быстро его приобретешь. Другого выхода нет. Время-то какое, сам понимаешь! Нужно в кратчайшие сроки возвести цех, да еще в условиях зимы. В правлении тебе выделят комнату. С завтрашнего дня зачислим в штат. А сегодня я свяжусь с директором угледобывающего комбината по соседству. Попрошу, чтобы тебе оказали помощь на начальной стадии проекта. Дерзай!

Мы попрощались. Отец сказал, чтобы я возвращался домой без него. Не исключено, что завтра, если директора договорятся, мы съездим в город Артемовский.

Вечером, вернувшись с работы, отец подтвердил предстоящую встречу в строительном управлении треста. Нам обещана необходимая консультация, подбор проектного аналога, технических пособий и нормативов. Сопровождать меня будет работник вагранки, назначенный директором ответственным за строительство цеха. Рано утром я познакомился с ним. Он оказался башкиром по имени Айдар.

Агап отвез нас на полустанок. Через час местный поезд подъехал к конечной станции Егоршино. До города было несколько километров. Дорога пролегала через небольшой, поредевший из-за вырубок лес. Сам город показался мне безликим и унылым. Разноэтажная деревянная и кирпичная застройка с небольшими окнами на полуоблупившихся фасадах не радовала глаз. На центральной площади, по отработанному градостроительному принципу формирования небольшого советского города, сгруппировались службы местных органов власти, а также здание основного кормильца населения – треста «Артемовскуголь». В нем размещалось строительное управление, где нас уже ждали. Секретарь доложила начальнику о нашем приходе. Он с любезной улыбкой и крепким рукопожатием поприветствовал нас. Айдар еще в дороге кратко рассказал о нем. Поэтому психологически я немного был готов к предстоящей встрече. По словам Айдара, начальника управления – коренного одессита, участника Гражданской войны – судьба забросила на Урал. Мне еще не доводилось бывать в Одессе, но своеобразие говора я почувствовал сразу:

– Итак, молодой человек, рад с вами познакомиться! Моя фамилия – Русскинд. Да, да, не перепутайте! Есть еще фамилия Русских, это директор нашего комбината. Нас двоих легко запомнить, но главное – не перепутать… Бывали и такие случаи в этом безвестном городе, припорошенном угольной пылью… А имя мое Леонид. Как у эстрадного артиста Утесова, фильм «Веселые ребята» помните? Мы с ним задавали такого жару на Дерибасовской! Нас знала вся Одесса! Да, вся… Вот было времечко! Ну да ладно. Сейчас пригласим единственного архитектора на весь район и поскорее приступим к делу.

Он позвонил по внутреннему телефону. Вскоре в кабинет вошел высокий худощавый мужчина среднего возраста и представился: Геннадий Савельев. На большом столе он развернул кальку. Обращаясь ко мне, пояснил:

– Это выкопировка из генерального плана территории вагранки. Вот ее границы и возможная зона расширения. Жирный контур – все существующие постройки, а цветные линии с условными обозначениями – инженерные сети. Обратите внимание на нижний правый угол чертежа: там обязательный штамп с реквизитами объекта и обозначен масштаб застройки – 1:200. Определив габариты цеха согласно технологическому плану расстановки оборудования, с учетом проездов, в этом масштабе следует сделать несколько вариантов посадки цеха. Это, конечно, только начало сложной, многоступенчатой работы архитектора со смежными специалистами. Радуйтесь, что у вас появилась редкая возможность попрактиковаться уже сейчас – до начала учебы в вузе. Не стесняйтесь. Задавайте любые вопросы. Мы будем вам помогать всем, чем сможем. Ведь это очень ответственный заказ!

Откровенно говоря, я был в растерянности. Первое чувство: полная беспомощность. Ни опыта, ни профессиональных знаний! И я боялся, что не справлюсь и подведу всех, включая отца, который из лучших побуждений привлек меня к такой ответственной и серьезной работе. В памяти всплыл эпизод с ПУАЗО и слова начальника: «Если почувствуете, что не по Сеньке шапка, не стесняйтесь, сразу скажите». Но тогда мне удалось не ударить лицом в грязь. А сейчас… Но отступать нельзя: у меня же редчайшая возможность проверить себя в настоящем деле! В архитектуре! Тем более обещана помощь и поддержка! Все эти мысли стремительно проворачивались в голове. Старшие, наверное, почувствовали мое состояние. Геннадий, ободряюще похлопав меня по плечу и перейдя на «ты», произнес:

– Не сомневайся, все получится. Не боги горшки обжигают! Еще раз повторяю, помощь в любое время дня, а если экстренно потребуется – и ночи, окажем непременно.

Я почувствовал, что перескочил через внутренний Рубикон неуверенности и сомнений. К счастью, от родителей мне передалась важная черта характера – упрямо и настойчиво двигаться к намеченной цели, не раскисая и не отвлекаясь на мелкие нюансы. Это очень помогло мне в последующей самостоятельной жизни.

Мы собрались в обратный путь. Геннадий вручил мне в конце визита полный набор чертежных принадлежностей, рулон ватмана и кальку, а также технические пособия по строительству. Навьюченные и уставшие, мы к вечеру сошли с поезда на нашем маленьком полустанке. Было холодно, начался снежный буран, быстро темнело. К счастью, на площадке стояло несколько подвод, владельцы которых подрабатывали перевозкой пассажиров в село. В теплой избе меня ждал вкусный ужин, на который я набросился с нескрываемым аппетитом. Насытившись, подробно рассказал отцу о результате поездки в Артемовский.

Будни уральской вагранки

На следующий день, как было обещано директором, мне выделили небольшую комнату в управлении вагранки. Рабочий стол я поставил так, чтобы естественный свет падал с левой стороны – с учетом моего ограниченного поля зрения в результате травмы правого глаза. Под чертежную доску, для придания ей необходимого угла наклона, из обрезков досок я сколотил примитивную подставку. Для ускоренного выполнения чертежных работ мне выделили помощницу по имени Ксения. Она окончила строительные курсы и умело выполняла копировальные работы. Во второй половине дня прошла встреча с главным технологом вагранки. Для определения размеров цеха он передал нам перечень различных станков, подлежащих установке.

Ксения быстро вырезала из тонкого картона габаритные прямоугольники предполагаемых станков в нужном масштабе. Втроем мы стали их группировать и расставлять на ватмане, с учетом проходов и проездов. К вечеру следующего дня с участием главного технолога были отработаны три эскизных варианта планировки цеха. Кроме основной производственной площади, по нормативным требованиям мы должны были предусмотреть также соответствующие вспомогательные службы (раздевалки, душевые и туалеты). Определившиеся габариты цеха Ксения также вырезала из тонкого картона в масштабе схемы генерального плана. Мы просмотрели все возможные варианты его размещения на свободной от застройки территории с учетом сохранения существующих инженерных сетей.

По нашей просьбе директор собрал Совет, в который входил и мой отец. Всех устроил вариант не отдельно стоящего цеха, а пристройки к торцу существующего здания. Директор его одобрил. Он даже похвалил наш творческий дуэт. В школе меня бы распирало тщеславие от такой похвалы. А сейчас я испытывал лишь приятное ощущение от своей нужности, отмеченной директором, хотя это был только крохотный первый шаг к моей будущей профессии. Все, что происходило в последующие дни и недели, спрессовалось в шесть месяцев круглосуточного, трехсменного, сверхчеловеческого труда. Причем в самый неблагоприятный для строительства зимний период.

В военное время многоступенчатый обюрокраченный процесс сбора исходных данных, изысканий, разработки в несколько стадий комплексного проекта, согласования и последующего строительства был неприемлем. В мирное время возведение даже простейшего сооружения с учетом прохождения всех этапов занимает, как правило, несколько лет. Поэтому строительство цеха шло по принципу единовременного совмещения всех составляющих этапов без обычных рассмотрений и согласований.

Благодаря опытным инженерам строительного управления «Артемовскуголь» с небывалой скоростью были выполнены расчеты фундаментов и несущих конструкций цеха. Без промедления начался прогрев промерзшего грунта и рытье котлована под бутобетонный фундамент. На предприятии строительных конструкций в Артемовском стали вне очереди изготавливать элементы металлического каркаса и фермы покрытия цеха.

Другие конструкции выполнялись в разных местах по ускоренному графику. На небольшой станции Азанка разместили заказ на деревянные рамы для окон цеха. Их размеры я впервые сам определил по светотехническому расчету.

Во время одной из поездок в Азанку я опоздал на проходящий поезд. Поэтому томительные часы, показавшиеся мне вечностью, пришлось коротать в полутемном здании грязного вокзала. Несколько личностей бродячего вида похрапывали на скамейках. Кряжистый мужик с окладистой бородой, нырнув в большой открытый чемодан, с аппетитным громким чавканьем ужинал. Затем запил съеденное спиртным из темной бутылки. Насытившись и рыгнув несколько раз, отметился громогласным храпом. Запахи съестного буквально разрывали мою вечно голодную утробу. Минуты казались вечностью. Все спали. И наконец я не выдержал.

Это было, пожалуй, мое самое серьезное «преступление» за военные годы. Тихо подкравшись, я запустил руки в чемодан, который бородач так и не закрыл. Несколько больших кусков хлеба, сала и колбасы стали моей добычей. Опрометью я выскочил наружу. В считаные минуты, быстрее даже удава, проглотил все. И в состоянии полнейшего счастья неторопливо вернулся обратно.

Незадолго до прихода поезда я решился разбудить бородача. Он пробурчал, протирая глаза:

– Спасибо, сынок, за побудку, мог бы проспать поезд. Когда выпью, сразу отключаюсь.

Я решил, что мне дико повезло. Иначе он непременно меня отлупил бы за попытку своровать, что плохо лежит…

С моей помощью осовевший мужик сел в поезд. Конечно же, не был забыт и «вкусный чемодан». В полупустом вагоне мужик раскрыл чемодан и удивился:

– Надо же! Под самогон почти все слопал! Ну да ладно, давай прикончим то, что осталось.

Я стыдливо отвел глаза в сторону. Но есть все равно хотелось. Мы отужинали остатками снеди (ее было не так уж мало). Напоследок бородач уговорил меня глотнуть самогона. В тот момент он не показался мне таким уж омерзительным…

С моим попутчиком мы дружески распрощались. Он поехал дальше. Оказавшись слегка навеселе на родном полустанке, я все же благополучно дошел до дома. Мама, конечно, не спала и с тревогой ожидала моего возвращения. Но еще больше она удивилась, когда я решительно отказался от ужина. Заплетающимся языком я произнес:

– На ночь… есть… вредно!

– Это что-то новое, сынок! Ложись-ка скорее спать!

Мудрая мама без дальнейших комментариев бережно уложила меня спать и нежно поцеловала на сон грядущий…

Утром, в привычном режиме, я отправился с отцом на вагранку. Эпизод с чемоданом на станции Азанка всплыл в моей памяти только во время написания этой книги – почти семьдесят лет спустя!

Меня настолько переполняло чувство ответственности и интереса к порученной работе, что я до полуночи пропадал на стройке и за чертежной доской. Почти ежедневно приходилось выезжать в Артемовский для участия во взаимоувязке всех частей проекта и внесения на ходу неизбежных поправок и изменений. Мой сон сократился до пяти-шести часов. Я вскакивал, преодолевая сильное желание продолжать сон. Быстро умывался, проглатывал на ходу завтрак и мчался на вагранку или на полустанок к первому поезду. Общаясь с опытными инженерами и сельскими строителями-практиками, я с жадностью проглатывал каждое высказывание, которое могло пополнить пока еще скудный объем знаний в области проектирования и строительства. Все это прочно оседало в моей цепкой памяти. Появилось больше уверенности в аргументации при отстаивании своей позиции по тем или иным вопросам. К величайшему огорчению, мой первый опытный наставник и консультант Геннадий Савельев был отозван в Свердловск. Поэтому мне пришлось полностью переключиться на нормативно-справочные источники и техническую литературу.

Цех был запущен в эксплуатацию через шесть месяцев от начала земляных работ. Три бригады сменяли друг друга по скользящему графику в условиях жестоких морозов, злых ветров, обильных снегопадов. Бригады состояли из местных умельцев, деды и прадеды которых в далеком прошлом переселились из различных губерний. Возглавлял бригады прораб по имени Вагиф: опытный строитель и единственный, имеющий среднее техническое образование. Общее дело нас очень сблизило, несмотря на значительную разницу в возрасте. Он по-доброму меня подначивал, вспоминая сказочные изречения Бажова: «Что, Данила-мастер, выходит твоя архитектурная чаша?» Я в унисон ему отвечал: «Что, кудесник Вагиф, быстро ты слепил эту чашу?»

Питались они артелью. Однажды на строительной площадке появилась молодая доярка из местного колхоза со странным именем Клуша. Она рассорилась с председателем, и он отстранил ее от работы. Вагиф в шутку спросил:

– А почему одна пришла, без коровы?

Клуша, видимо, не очень разбиралась в шутках и серьезно ответила:

– Если бы я знала, привела бы собственную корову.

Вагиф в той же шутливой форме сказал:

– Это поправимо. Только боюсь, что она нас всех забодает.

Клуша опять не поняла шутку и в том же серьезном тоне ответила:

– Нет, не забодает. Она у меня очень смирная.

На этом диалог закончился. Вагиф деловито предложил ей стать поварихой и обслуживать всю артель из трех бригад. Первую смену она кормит, вторая и третья смены сами разогревают то, что приготовлено ее умелыми руками. В заключение Вагиф резюмировал:

– Если ты согласна, завтра с утра ждем тебя. Только не вздумай корову приводить. Пусть стоит в стойле и жует сено, чтобы молока было побольше. Вот его приноси. Мы сбросимся все тебе на зарплату и дополнительно на молоко. Кстати, того гляди – может быть, среди нас, добрых молодцев, жениха себе подберешь.

Клуша ответила все так же серьезно:

– Согласна на ваши условия. Готова быть поварихой и поить вас парным молоком. А если кому из холостых понравлюсь и он мне тоже, буду верной женой.

Я примкнул к коллективной харчевне на равных условиях. Моя стабильная на период строительства цеха зарплата позволяла это. Большую ее часть я отдавал маме в общий семейный бюджет. Оставшиеся деньги тратил в основном на покупку книг по архитектуре и строительству. Во время частых выездов в Артемовский не забывал привезти уральские сладости для сестренки. Иногда успевал заскочить на городской базар, где приобретал у местных бабушек теплые носки, рукавицы и другие нужные вещи для родителей. Я видел, как трогало их проявление внимания и заботы от неуправляемого шалопая в недалеком прошлом. С отцом за короткий период совместного пребывания на Урале установились совершенно новые отношения, основанные на мужских, глубоких и немногословных, чувствах и полном взаимопонимании.

Тем временем зима медленно и неохотно сдавала свои позиции. Солнце все чаще разрывало серую плотную пелену облаков и из образовавшихся голубых окошек нежно обволакивало своим теплом истосковавшихся людей. Наступил долгожданный день завершения строительства и ввода в эксплуатацию цеха. По установившейся традиции был проведен митинг с выступлениями директора, партийного и профсоюзного лидеров. Директор перерезал красную ленточку, и вся людская масса хлынула внутрь цеха. Даже солнце решило поучаствовать в этом торжественном событии. Оно щедро запустило через окна в наружных стенах и светоаэрационный прямоугольный фонарь среднего пролета яркие слепящие лучи. Не верилось, что совсем недавно на месте цеха был бугристый замусоренный пустырь.

Всем участникам ускоренного строительства приказом директора была объявлена благодарность и выплачены премии. Я также вошел в их число. Для более узкого круга устроили скромный банкет, на который пригласили Вагифа и меня. Отец восседал рядом с директором и время от времени поглядывал на меня с доброй и, как мне показалось, счастливой улыбкой. Тосты были за скорый перелом войны.

Но потряс меня неожиданный тост директора уже ближе к завершению банкета. Он предложил выпить персонально за Вагифа и меня. Пожелал нам дальнейших строительных успехов. Я сильно смутился и даже низко опустил голову, как в школьные годы, когда подвергался словесной «порке»… что делать, к похвалам я не привык.

На следующий день с нескрываемой грустью пришлось освободить уютную комнату, где долгую зиму провел в состоянии небывалого творческого порыва при рождении своего первого архитектурного детища. Мне нужно было определиться, чем заняться дальше.

По дороге с работы отец высказал твердое желание, чтобы я после вынужденного перерыва продолжил учебу. Он предлагал завершить школьное или получить среднее техническое образование по архитектурно-строительному профилю. Не исключалась также попытка поступления в вуз. Этот вариант он считал наиболее приемлемым, поскольку из-за войны в вузах был катастрофический недобор. А мой, пусть и небольшой, жизненный и практический опыт давал больше шансов, чем обычным абитуриентам.

Я с отцом полностью согласился, хотя сам больше склонялся к продолжению учебы в техникуме с архитектурным уклоном. Такой как раз был в Артемовском. Учеба в нем позволяла бы чаще навещать родителей. А поскольку до предполагаемой учебы оставалось еще много времени, я изъявил желание заняться полезным делом и, соответственно, немного подзаработать. Отец с пониманием отнесся к этому. Он перечислил возможные варианты временной работы: подготовка специальных форм (так называемые «опоки») под заливку в литейном производстве либо освоение одного из видов станочного оборудования.

Окончательное решение пришло неожиданно. Все три бригады во главе с Вагифом временно остались без работы. Молодые работники стали получать извещения из районного военкомата о предстоящем призыве в армию. Оставшиеся, по ежегодной традиции, решили в начале весны податься на лесозаготовки Северного Урала в таежные леса Туринска и Тавды.

Таежная глубинка

Вагиф предложил мне поехать с ними. Он и раньше рассказывал мне о сезонных выездах целыми артелями на лесозаготовки. Труд это нелегкий, с физической нагрузкой, бытовыми неудобствами. Однако он не лишен романтики и способствует всесторонней закалке. «Это занятие для сильных духом и телом людей», – заключил Вагиф.

Когда я поведал родителям об этом, отец пожал плечами:

– Тебе решать. Ты уже взрослый.

Мама разволновалась и стала отговаривать. Включилась в разговор и сестренка. Она весело закричала:

– Возьми меня с собой! Это так интересно! Я буду помогать пилить и таскать бревна.

На следующий день, как бы мимоходом, в гости наведался Вагиф. Разговор невольно переключился на предстоящий отъезд в глубь таежных лесов. Он подробно и успокоительно поведал маме о специфике предстоящих работ. Заверил, что я буду постоянно находиться под его наблюдением. А первое время мне будет поручена работа по замеру и определению объема заготовленной древесины. От ее точности зависит сдельный заработок всей артели. Постепенно меня начнут привлекать и к посильному физическому труду. В заключение Вагиф сказал:

– Не волнуйтесь, от этой работы за многие годы никто не заболел. Возвращались все окрепшие и с деньгами.

В ходе нашего обсуждения я вдруг вспомнил о директоре лесхоза из Туринска, с которым нас свела судьба при переезде из Астрахани на Урал. Он тогда, то ли в шутку, то ли всерьез, под новогодние тосты предложил приехать к нему поработать. При нашем расставании на клочке бумаги даже оставил свои координаты. Я ее сохранил и показал Вагифу. Он прочитал и оживился.

– Мы знакомы с ним уже давно. Наши артели трудятся на территории, которая относится к руководимому им лесхозу. При первом знакомстве он говорит, что у него и у Чапаева совпадают имя и отчество. Разница в том, что Чапаев лихо рубил головы, а он лихо руководит рубкой леса.

Мы с мамой переглянулись и рассмеялись. Ведь нам он представился в вагоне точно так же.

Получив в итоге родительское благословение, я в составе бригады Вагифа отправился в таежную глубинку. Конечным пунктом поездки был город Тавда. По пути мы проехали Ирбит и Туринск. За окном вагона медленно проплыла их живописная силуэтная застройка с выразительными маковками церковных строений. Я сказал Вагифу, что мне хотелось бы побывать там. Он ответил, что это вполне возможно. Через несколько недель после начала работ на лесосеке ему предстояло съездить в эти города для заключения договоров на перспективу. Меня он обещал взять с собой. И с лукавой улыбкой объяснил:

– Во-первых, ты поможешь мне с бумажной рутиной для чиновников-пройдох. Им палец в рот не клади! Во-вторых, тебе, как будущему архитектору, интересно будет ознакомиться с этими старинными городами. А в-третьих, мы твой день рождения отметим не только на лесосеке с нашей братвой, которой дай только повод упиться, а культурно в ресторанчике. Выбирай: в купеческом Ирбите или городе декабристов – Туринске. Ведь семнадцать лет бывает только один-единственный раз!

Я был тронут его вниманием ко мне. Даже про мой день рождения в мае он каким-то образом узнал и запомнил. За разговорами я успевал налюбоваться необыкновенно богатой и разнообразной природой Северного Урала. Время текло незаметно. Все реже за окном вагона проносились небольшие селения с луговыми пролысинами вырубок и белыми вкраплениями нерастаявшего снега в низинах.

Бесконечная приближающаяся или отдаляющаяся линия лесов постепенно уступила место протяженным окраинам с хаотичной, невыразительной чересполосицей жилой и промышленной застройки вдоль широкой реки. Я понял, что мы подъезжаем в Тавде. На перроне вокзала бригаду ожидал представитель лесосеки, на которой бригада трудилась ежегодно в весенний период рубки деловой древесины. После рукопожатий и слов приветствия на грузовых машинах с сиденьями мы через весь город отправились к месту работы. Поскольку время подкрадывалось к вечеру, промежуточный ночлег решили провести в селе Герасимовка.

Вагиф, который на всем пути добровольно выполнял обязанности гида, сообщил, что в нем родился и погиб от рук кулаков легендарный Павлик Морозов. Поэтому это таежное село известно всей стране. После ночлега, по просьбе Вагифа, экскурсовод села заученными наизусть, рублеными фразами рассказала историю его короткой жизни. О ней я знал еще со школьной скамьи. Затем показала избу, в которой Павлик жил с родителями, небольшой музей его имени и памятник перед сельской школой. После экскурсии, по ухабистой, размокшей от весеннего тепла грунтовой дороге бригада за несколько часов достигла лесной поляны с несколькими деревянными строениями. Они должны были стать нашим временным пристанищем.

Быстро и привычно бригада разместилась в них и, не теряя времени, по-деловому направилась осматривать и оценивать делянки, подлежащие вырубке. Помню, я с сожалением и грустью смотрел на этот пробуждающийся, жадно впитывающий весеннюю влагу лес. Ему, как живому организму, вскоре суждено погибнуть от беспощадных действий людей. Но вскоре от этих мыслей отвлек Вагиф: он стал показывать, как я должен, без права на ошибку, выполнять свои новые обязанности. Продемонстрировал он это на первых спиленных деревьях, с треском рухнувших на землю. Мне выдали толстую специальную тетрадь, где нужно было фиксировать результаты замеров по линейным и объемным показателям.

Работа кипела с раннего утра до позднего вечера. Удивляли выносливость, закалка, неприхотливость и нравственная чистота коренных жителей, с которыми связала меня судьба. С белой завистью я наблюдал, как часами, без видимой усталости, они выполняли тяжелую физическую работу по распилу и очистке древесины. При этом их упругие, выпуклые, оголенные мышцы рук как бы вздувались и двигались в ритме движений. В перерыве между замерами я начал приобщаться к физической работе. Усталость нетренированных рук и остальных мышц приходила очень быстро. Напарники с пониманием относились ко мне, стараясь часть моей нагрузки умело взять на себя. Постепенно я стал втягиваться и с разумной экономией расходовать силы. С радостью ощущал, что мышцы мои понемногу крепнут. И не только мышцы.

Благотворный таежный воздух, еще не наполненный гнусом, комарами, слепнями и другими мучителями людей, не менее благотворно действовал на мое общее физическое состояние. Кроме того, тайга-матушка щедро заботилась о нашем ежедневном пропитании. Вокруг было много естественных озер, рек, заболоченных низин. В чистой, еще не изгаженной воде, окруженной таежной растительностью, водилось много разнообразной живности. Лесорубы знали все тропы, ведущие к топким берегам. Сети забрасывались в проверенных местах обитания нельмы, тайменя, щуки, язя, карася и других очень вкусных рыб. Ставились ловушки в местах скопления зайцев. Из Герасимовки пригласили знакомую старушку, которая охотно согласилась подработать в качестве поварихи. Мне это напомнило эпизод с Клушей во время строительства цеха. Только Клуша прибилась к нам случайно, из-за ссоры с председателем колхоза, а серьезная и мудрая старушка уже не первый год обслуживала бригаду на лесосеке.

Постепенно расширялись мои познания о целевом использовании различных видов древесины. Я стал немного разбираться (с помощью Вагифа) в многообразии таежной природы. Меня восхищало гармоничное соседство пихт, сосен, берез, кедров, осин, лип и других пород деревьев. Море самых разных кустарников и трав помогало людям излечиваться от различных болезней. К примеру, я давно обратил внимание, что между дощатой обшивкой потолка и выступающей несущей балкой (ее называли матица) в жилище Агапа заложены высохшие ветки можжевельника и чертополоха. Агап с серьезным видом объяснял, что это мешает хвори проникнуть внутрь. Такие поверья сопровождали все помещения избы от входных сеней до горницы, светелки, стряпущей и даже хозяйственного подклета. Поэтому всюду свисало или пряталось за предметами домашнего обихода и нехитрыми украшениями засушенное ароматное разнотравье. Вера в его исцеляющие свойства, думаю, была не беспочвенна.

Несмотря на тяжелые условия жизни и раннее приобщение к физическому труду, хроническую бедность, коренные сельские аборигены Урала отличались завидным здоровьем и долголетием. При появлении каких-либо признаков болезней принято было обращаться к матушке-природе.

Вагиф рассказал, что на лесосеки, как правило, выезжают круглый год. Но наибольшее значение имеет зимняя рубка сосны и ели. В основном именно из этих пород деревьев ставились избы. Работа зимой связана с тем, что только в это время года в деревьях нет сокодвижения. Его отсутствие служит одним из главных условий долговечности избы, особенно ее наружных стен. Клети изб, как правило, ставили ранней весной.

Правда, все изменилось с войной. Многие села стали малолюдными с уходом мужиков на фронт. Возведение традиционного жилья почти прекратилось.

Май выдался на редкость теплым. Снег растаял даже в теневых низинах. Ноги в высоких резиновых сапогах с чавканьем проваливались в разжиженный грунт. Лесовозы разворотили все дороги к лесосеке. Все чаще стали напоминать о себе назойливые любители лакомиться человеческой кровью. Просыпался знаменитый таежный гнус.

Как было обещано, в один из дней Вагиф напомнил, что вскоре мы отправимся в Туринск и Ирбит. Я очень обрадовался. В тот же день написал родителям очередное письмо, где рассказал о предстоящей поездке. Переписка между нами была регулярная. Чтобы их не волновать, в письмах с преувеличенным оптимизмом описывалась жизнь на лесосеке.

Туринск, Ирбит, Тавда

Первым пунктом нашей деловой поездки был Туринск. После унылой Тавды город произвел приятное впечатление. Он живописно вписался в сложный холмистый рельеф и вытянулся вдоль реки Туры. В застройке преобладали старинные деревянные здания усадебного типа, в которых в прошлые столетия проживали купцы и богатые горожане. Сохранились растительные орнаменты карнизов, наличников окон, дверей и других архитектурных элементов фасада, выполненные методом прорезной резьбы. Некоторые орнаменты изображали в стилизованной форме различных птиц и животных. Это декоративное убранство получило на Урале название «звериный стиль».

История города, который возник в качестве острога и поселения ямщиков на знаменитом Сибирском тракте, связана с пересыльной тюрьмой и декабристами. Многие из них здесь отбывали ссылку, среди прочих – носители известных фамилий: Анненков, Пущин, Оболенский. Некоторые декабристы нашли в холодной уральской земле последнее упокоение. В советское время в городе был создан музей и разбит мемориальный парк. Недалеко от него, как напоминание о тех жестоких временах, высилась мрачная глыба пересыльной тюрьмы для государственных преступников на долгом пути к месту ссылки.

Вагиф доверительно, полушепотом сообщил, что сейчас тюрьма переполнена зэками. Ходили слухи об изощренных издевательствах охраны. А за пределами города есть огороженное место, куда никого не пускают. Там безымянное кладбище, где с жутким постоянством хоронят заключенных.

Во второй половине дня мы навестили Василия Ивановича. Он меня сразу узнал. Расспросил о маме и сестренке. Узнав, что я работаю в бригаде Вагифа, поморщился и напомнил наш разговор при первом знакомстве в вагоне поезда:

– Я предлагал тебе работу в моем управлении. Почище и оплата повыше. Через пару недель мошкара заест на лесосеке! Вагиф и его команда – бывалые ребята. У него пруд пруди рубщиков. Сила есть – ума не надо. А мне не хватает грамотных ребят. Почти всех призвали в армию… – Он прервал свой длинный монолог. Лицо его как-то сразу осунулось. Дрогнувшим голосом тихо произнес: – У меня ведь оба сына на войне. Давно нет весточек. Жена сходит с ума от беспокойства. Ночи не спит. Да и я с ней заодно. Ну да ладно. Не будем о грустном. Даст Бог, сыновья живыми вернутся…

Секретарь принесла на подносе чай со сладостями, Василий Иванович и Вагиф перешли к деловой части встречи. Я молча прислушивался к их переговорам. Многие высказывания были мне малопонятны. Вагиф попросил меня внимательно прочитать бумаги, подлежащие обоюдному согласованию. Проверить, нет ли грамматических и синтаксических ошибок. Я нашел несколько опечаток и неудачных выражений. После внесения исправлений документы были скреплены подписями и печатями. Мы тепло распрощались.

Ближе к вечеру проходящий поезд довез нас до Ирбита. Переночевали в небольшой гостинице. По словам Вагифа, он всегда останавливался здесь во время деловых выездов. Первую половину следующего дня провели в переговорах и заключении договоров на перспективные рубки в различных лесосеках. Как и при первой встрече с Василием Ивановичем в Туринске, я перечитывал деловые тексты на предмет их грамотного построения и отсутствия грамматических ошибок. Во второй половине дня после обеда в неуютной, грязноватой столовой с ассортиментом блюд военного времени Вагиф стал показывать мне городские достопримечательности.

Старейшая на Урале Ирбитская слобода получила статус города указом Екатерины II за помощь жителей в борьбе со «злодейскими шайками» Пугачева. Здесь была создана огромная ярмарка, которая по своим размерам и значимости уступала только Нижегородской. Мы до позднего вечера прогуливались по центральной части города. Старинные каменные постройки с облупившимися, а местами полуразрушенными фасадами даже в таком виде напоминали о былом величии и размахе градостроительства в те далекие времена. Мы прошли по длинной торговой улице, которую горожане называли «Невским проспектом» Ирбита.

Мне трудно было судить, насколько название правомерно, так как понятие о Невском в те годы у меня ограничивалось видовыми открытками, повестью Гоголя и отрывочными сведениями из архитектурных источников. Но визуальная цельность широкой и прямой торговой улицы с силуэтной застройкой монументальными зданиями провинциально-купеческого стиля вызывала схожие ассоциации. Особо сильное впечатление на меня произвели гостиный двор с ритмом арок и внутренними площадями, торговые ряды, театр, здания бывшей городской управы, женской гимназии, почты. Они сгруппировались на Большой торговой площади в едином ансамбле, к счастью не нарушенном вкраплениями построек советского периода.

Градостроительную значимость и продуманную объемно-пространственную планировочную структуру этого небольшого, но удивительного города я сумел оценить уже в зрелом возрасте. С северными регионами «морским узлом» связала меня творческая судьба. Во время частых командировок на Урал и Западную Сибирь не упускал возможность посетить Ирбит, к которому прирос всем сердцем. Только раз от раза все больше огорчался внешним видом талантливого творения ума и рук наших далеких предков – запущенного, хиреющего, разрушающегося…

После многочасовой прогулки по городу я на следующее утро проснулся непривычно поздно. Вагифа в гостиничном номере не было. Пробуждающееся сознание напомнило, что сегодня первый день моего семнадцатилетия. С огорчением подумал, что заранее не сообразил этот день провести с родителями и сестренкой вместо поездки в Туринск и Ирбит. Ведь нас разделяло небольшое расстояние – в пределах двух часов езды на поезде. Вспомнилась поговорка: «Хорошая мысля приходит опосля».

После утреннего моциона я стал дожидаться Вагифа, чтобы спуститься вниз, в буфет к завтраку. Вскоре за дверью со стороны коридора раздались голоса. Когда дверь широко отворилась, я не поверил своим глазам. На пороге, как в нереальном сновидении, но наяву, стояли родители с Яной, а сзади – Вагиф. Рыжекудрая сестренка бросилась ко мне с поздравлениями. За ней последовали родители. Замкнул церемонию поздравления Вагиф. Для меня их приезд был сказочным, совершенно неожиданным сюрпризом. Все было продумано заранее.

Еще до отъезда в Тавду отец с Вагифом договорились о встрече моего дня рождения в Ирбите. Поэтому в назначенное время он не стал меня будить и отправился на вокзал встречать гостей один. Отец после недолгих расспросов подарил мне очень ценный по тем временам подарок – наручные часы, на которые я не мог налюбоваться и то и дело на них поглядывал. Мама с улыбкой надела мне модную молодежную кепку и связанный ею шарф. Очень рассмешила сестренка. Не умея рисовать, она изобразила цветными карандашами подобие брата, держащего в одной руке топор, в другой руке – пилу. А вокруг много падающих елей с шишками. Думаю, не без помощи мамы Яна вывела цифру «семнадцать». На пол-листа бумаги красным карандашом написала главное слово: «Поздравляю». И чуть мельче – детским корявым почерком стишок:

Из леса сестре-малышке

Привези кедровые шишки.

Отец с улыбкой заметил:

– Вся в тебя: любит рифмовать слова.

Вагиф в свою очередь крепко пожал мне руку и вручил конверт:

– В бригаде традиция – на день рождения сбрасываться. Используй по своему усмотрению.

Мы спустились в буфет, отведали пельмени по-ирбитски и совершили короткую прогулку по городу. На этот раз роль экскурсовода я взял на себя, используя вчерашнюю информацию Вагифа и краткий путеводитель по Ирбиту. После семейного обеда с горячительными напитками в старинном зале гостиного двора мы все отправились на вокзал. С небольшой разницей во времени поезда унесли нас в противоположные стороны. Я дал обещание родителям ориентировочно через три недели окончательно вернуться в село Красные Орлы к пятилетию сестренки. Отец напомнил, что к концу лета предстоит мой отъезд в Свердловск для продолжения учебы.

На лесосеке последующие три недели я продолжал трудиться в привычном, уже отработанном режиме. Правда, стала назойливее допекать кровожадная мошкара. Тяжелее стало дышать от застойного теплого воздуха и болотных испарений. К вечеру сильно уставал не только я, но и бывалые, закаленные лесорубы.

Возвращение в Красные Орлы

В условиях нарастающего, как это ни парадоксально звучит, летнего дискомфорта приблизился день моего отъезда. Накануне мне устроили теплые проводы. За время строительства цеха и работы на лесосеке я сильно привязался к доброй и душевной команде Вагифа. Поэтому радостное ожидание возвращения к родителям смешалось с грустным ощущением прощания с людьми, которые стали для меня эталоном порядочности и трудолюбия. Особенно тяжелым было расставание с Вагифом. Он, как родной человек, ненавязчиво опекал меня и за короткое время способствовал всестороннему возмужанию.

В Тавде рядом с вокзалом находился местный рынок и небольшие магазины. До отхода поезда я успел купить сестренке ко дню рождения два платьица с кружевами, большую сумку с кедровыми орешками, а также различные сувениры родителям. К вечеру вышел из поезда на знакомом полустанке. Перед ним, как всегда, в ожидании пассажиров стояло несколько подвод. Одна из них до наступления сумерек доставила меня к пристанищу родителей. Я сознательно не уведомил их о дне приезда, чтобы лишний раз не беспокоить. Отец еще был на работе. Я не стал дожидаться дня рождения сестренки и сразу вручил ей подарок. Она стала примерять платья, выражая нескрываемый восторг громким визгом на всю избу. После примерки лукаво на меня поглядела и с хитринкой спросила:

– А что еще ты мне привез? Забыл, о чем я тебя просила?

Я сделал вид, что не помню.

– А в сумку можно заглянуть?

– Раз ты такая любопытная, открой и посмотри.

Последовала очередная волна визга. Ее руки погрузились в душистую массу кедровых орехов вперемешку с шишками. Не теряя времени, словно рыжая белочка, с которой ее роднил цвет волос, Яна стала быстро поглощать орешки.

Около большой печи мама радостно суетилась, готовя ужин. Наконец, улучив минутку, она присела. Я подошел к ней и стал расспрашивать, как им с отцом удается сводить концы с концами. Ведь тогда были введены продовольственные карточки на основные товары. Мама поведала, что в селе создано карточное бюро, в котором все его население, включая приезжих, поставлено на учет. Нашей семье выдано четыре карточки. Отоваривают их в местном магазине. Дополнительно на вагранку, которая производит оборонную продукцию, поступают продукты по специальной разнарядке. Кроме того, всем желающим для самообеспечения овощами стали выделять земельные наделы под огороды. Для нашей семьи (как и для многих в те времена) это было спасением. Особенно учитывая необходимость витаминизации сестренки. Поэтому родителям, в основном маме, много времени приходилось проводить на огороде, занимаясь непривычным физическим трудом.

После ухода в армию почти всех трудоспособных селян многие женщины вынуждены были осваивать непривычные мужские профессии. В первую очередь это коснулось единственного предприятия на селе – вагранки. Маму направили в отдел технического контроля (ОТК), принимать к отправке готовую продукцию. Глядя на ее уставшее, красивое лицо с сеткой ранних морщинок вокруг больших и грустных глаз, я напряженно думал, как снять с нее, хотя бы частично, бремя забот. В итоге предложил отводить и забирать сестренку из детского сада, затем – сменить ее на работе в ОТК. И, конечно, помочь в уходе за огородом.

Мама нежно погладила мои непокорные кудри и приняла предложение, но с оговоркой. Ее зарплата не покрывала даже оплату жилья в избе Игната и услуги детского сада. Заработок отца, который с раннего утра до позднего вечера без выходных пропадал на работе, являлся основным источником дохода. Он с трудом позволял оплачивать возросшие расходы на питание, приобретение одежды, обуви, топлива на обогрев избы и покрывать другие непредвиденные затраты. Поэтому мама не могла себе позволить роскошь уйти с работы – даже если я захочу ее подменить. Дождавшись прихода отца, я с ходу попытался с ним обсудить наиболее приемлемый вариант участия в нелегкой жизни семьи в условиях эвакуации. Однако, обрадовавшись моему долгожданному возвращению, он сразу переключился на тему продолжения учебы, которую считал самой важной ступенью в моей последующей самостоятельной жизни:

– После трудов на лесосеке немного отдохни. Порадуй нас своим присутствием. И сестренка скучает без тебя! Погуляй с ней, пообщайся. Но после ее дня рождения поезжай в Свердловск. Недавно я был там в командировке и успел обойти ряд техникумов и вузов. В каждом из них есть подготовительные курсы для сдачи вступительных экзаменов. Больше всего мне понравился Уральский индустриальный институт. В нем большой строительный факультет с архитектурным уклоном. Есть нормальное студенческое общежитие. В ректорате просмотрели все твои документы. Правда, школьные успехи не вызвали у них восторга. Но у тебя преимущественное право поступления с учетом пребывания в зоне военных действий. Единственное обязательное требование – это постепенная досдача программы средней школы, которую ты не успел закончить. Теперь все зависит от тебя.

Отец замолчал. Он редко говорил так долго и подробно. Обычно короткими, рублеными фразами ему удавалось выражать самые важные мысли. Я чувствовал, насколько он озабочен моей дальнейшей судьбой. Отец выжидающе смотрел на меня. Мама прислушивалась к каждому слову, хотя не теряла времени и накрывала стол к семейному ужину. Чтобы эта тема закончилась до того, как мы сядем за стол, я ответил отцу твердо и решительно:

– Спасибо тебе и маме за внимание и заботу. Но сейчас не время вас снова бросать. До твоего прихода мама подробно рассказала о ваших сельских буднях. Я понял, что моя помощь будет нелишней, как бы вы ни храбрились. Поэтому до начала учебного года никуда от вас не поеду. А потом буду думать. Можно попытаться перепрыгнуть через свою недоученность в институт, как ты предлагаешь. Можно без натяжки поступить в Архитектурно-строительный техникум. Еще вариант – в вечерней школе без отрыва от работы в ускоренном темпе получить аттестат об окончании десятилетки. И тогда все пути открыты. Ведь неизвестно, сколько времени мы здесь пробудем. А если война скоро завершится и удастся возвратиться домой, я бы хотел продолжить учебу в Киеве вместе с Наталкой-Полтавкой, если она не передумает.

Отец внимательно выслушал мой взволнованный монолог. Подошел ко мне, обнял и дрогнувшим голосом сказал:

– Я счастлив, что ты оправдал наши надежды и стал взрослым, рассудительным и самостоятельно мыслящим человеком.

При большой щедрости и широкой доброй душе, отец был скуповат на похвалы. Поэтому его слова я воспринял как высшую оценку.

Общий семейный ужин стал неожиданным праздником. Время было позднее. Сестренка уже давно ушла почивать в светелку на второй этаж. Перед сном я задал отцу вопрос, который давно тревожил маму и меня:

– Война продолжается, и сводки неутешительные. В армию призывают не только молодых. Что слышно у вас на заводе?

Отец положил руку мне на плечо и в глубокой задумчивости произнес:

– Обстановка сложная. Все зависит от дальнейшего развития событий. На сегодня у меня бронь, поскольку я занят выпуском военной продукции. В то же время я офицер запаса. Что пересилит, никто не знает. Поживем – увидим. Если что, ты временно меня заменишь в качестве главы семьи. Я в тебе уверен. – Он ободряюще похлопал меня по плечу. Взглянув на часы, заключил: – Будем жить с надеждой на лучшее. А сейчас пора спать. Завтра всем рано вставать.

На следующее утро, после завтрака, как было обещано маме, я проводил сестренку в детский сад. Прощаясь, пообещал ей:

– Отныне буду тебя не только провожать, но и забирать из детского сада.

Она обрадовалась:

– Хорошо, что ты маму сменил, ей теперь будет легче. Только меньше молчи по дороге и побольше рассказывай. Ты ведь много знаешь интересного!

Быстрым шагом я направился на вагранку. Критическим взглядом охватив свое первое архитектурное детище, решил наведаться в кабинет отца. Но мой приход совпал с шумным многолюдным совещанием, которое он проводил. Поэтому, не теряя времени, я самостоятельно прошел по знакомым цехам. Навестил и маму в отделе технического контроля. В числе нескольких женщин она на медленном конвейере проверяла качество готовой продукции и ставила пуансоном клеймо. Внешний вид красивых по форме изделий, аккуратно и бережно укладываемых на стеллажи, невольно наводил на невеселые мысли. Вскоре они будут превращать в кровавое месиво противоборствующие массы людей, обреченные жестокими законами жизни на бессмысленное уничтожение…

Подольше я задержался в родном цехе. Его светлый интерьер приобрел живой и красочный вид. Еще до поездки на лесосеку у меня появилось желание научиться токарному делу. «Лучше поздно, чем никогда», – подумал я и наугад направился в остекленную контору. Представился пожилому мужчине и кратко изложил причину прихода. Он с улыбкой выслушал и одобрил мое намерение словами:

– Лишняя профессия, тем более рабочая, не помешает. И в будущем обязательно зачтется. Поработаешь на станке ДИП[20]. Этот токарно-винторезный станок предназначен для обработки цилиндрических, конических и сложных поверхностей – как внутренних, так и наружных, а также для нарезки резьбы. Пусть «догнать и перегнать» станет и твоим жизненным девизом. Когда окончательно определишься, получишь полный инструктаж и ознакомишься с условиями оплаты.

Мы распрощались. Я направился за сестренкой. Во время ужина, когда все были в сборе, доложил родителям о принятом решении. Отец одобрил без оговорок. Мама возразила, что мне сначала следует отдохнуть. Позиция отца была более реалистична.

На следующий день, проводив сестренку в сад, я пришел в цех. От меня потребовалось заявление. Пожилой мужчина, которого, как я узнал, звали Тимофеем Петровичем, широким росчерком наискось завизировал заявление (его я отнес в отдел кадров). Перед витиеватой подписью он обозначил должность: начальник цеха. В трудовую книжку, выданную мне впервые здесь же, при строительстве цеха, была внесена новая запись. С учетом ставропольского периода и работы на лесосеке мой общий трудовой стаж приблизился к одному году. Для моего возраста это было немало и давало определенные преимущества при поступлении в будущем в учебное заведение.

Несколько дней ушло на овладение навыками обращения с токарным станком. Сам процесс обработки болванки снаряда оказался несложным, но требовал большой точности, особенно при нарезке резьбы. Моей наставницей оказалась молодая особа по имени Мария. Она с ходу, скороговоркой, поведала, что уроженка села, окончила ремесленное училище в Артемовском, живет с мамой и бабушкой.

– А отец где? – полюбопытствовал я.

Лицо ее сразу осунулось.

– Батя – военный, от него давно нет никаких вестей.

Понимая, что опрометчивым вопросом невольно задел больную тему, я поспешно переключился на секреты практических навыков работы на токарном станке. Меня немного смущала роль ученика молоденькой девушки. Поэтому, чтобы как-то возвысить себя в ее глазах, не упустил случая похвастаться:

– Кстати, этот цех выстроен по моему проекту. – Я с удовольствием заметил, что мои слова достигли цели.

Она с удивлением спросила:

– Не понимаю, когда ты успел стать архитектором и зачем решил поменять эту необыкновенную профессию на токаря.

Чтобы рассеять недоумение Марии, пришлось подробно рассказать о себе. Моя исповедь как бы сняла психологическую дистанцию между молодой учительницей и зрелым учеником, который, несмотря на молодость, успел уже пройти через огонь и медные трубы.

Примерно через неделю я научился уверенно выполнять однообразную и монотонную операцию обработки и нарезки конуса болванки. Зарплата была сдельная и зависела от количества сданных к концу смены изделий. Поэтому многие работники, состоящие в основном из женщин и пожилых мужчин, задерживались до полуночи. Сильнее всего уставали ноги, так как приходилось работать стоя. Сказывалось и зрительное напряжение в связи с точностью процесса. Мне выдали защитные очки от попадания случайных стружек в глаза. Часто, сцепив зубы, я пересиливал усталость, чтобы не осрамиться перед безропотными и на диво выносливыми женщинами.

Погожим летним вечером мы отметили день рождения сестренки. В этот день мама взяла выходной. Отец и я пришли раньше обычного с вагранки. В гости пожаловали Агап и Агафья. Сестренка пригласила небольшую группу ровесников из детского сада, с которыми успела подружиться. Мама с Агафьей скромно, но красиво накрыли праздничный стол. После первого насыщения и тостов отец, по доброй полтавской традиции, пел с именинницей дуэтом русские и украинские песни. Потом развеселившаяся детвора удалилась в светелку разбирать подарки и лакомиться различными сладостями. Солнце клонилось к закату, когда мы развели юных гостей по их семейным избам.

Следующий день продолжился по обычному рабочему сценарию. Небольшое разнообразие вносили выходные дни, первую половину которых мама и я проводили на огороде. Сестренка старалась нам помогать. Маленькой лопаткой она охотно окучивала картофельные всходы. Вторую половину дня я полностью посвящал ей. Не по возрасту развитая, она часто загоняла меня в тупик замысловатыми вопросами. Напрягая память и воображение, приходилось на ходу придумывать самые невероятные истории, которые она слушала затаив дыхание. Мы много гуляли с ней по улицам села. На фоне северной природы оно выглядело очень живописно. Лес был рядом. Блуждая по его тропинкам, мы собирали сочные ягоды, которые произрастали вокруг в изобилии. В неширокой чистой речушке на окраине села сестренка весело плескалась с местными детьми. Внешняя идиллия короткого северного лета создавала ложное ощущение вселенского спокойствия. Трудно было поверить, что за сотни километров шла страшная, кровавая война.

Прерванный полет в вуз

Несмотря на однообразную повторяемость, летние дни стремительно приближались к своему завершению. Настало время определяться с учебой. Отец все чаще напоминал мне об этом. Теперь и мама его поддерживала. За неделю до начала учебного года я помог родителям собрать на огороде неплохой урожай картофеля и овощей. Их оказалось достаточно. И главное – отпала необходимость заботиться о посадках.

Приняв окончательное решение, я быстро завершил формальности увольнения, получив новую запись в трудовую книжку. С работниками цеха устроил прощальное чаепитие. С напускной веселостью обнял родителей и сестренку. Через несколько часов проходящий поезд унес меня в большой и незнакомый город – Свердловск. Заботливый отец всю необходимую для первых шагов информацию подробно изложил в моем путевом блокноте, а также снабдил путеводителем и картой города. Поэтому с вокзала я уверенно направился во Втузгородок[21], где размещался Уральский индустриальный институт (УИИ). Как и советовал отец, я решил брать быка за рога.

Учебный комплекс Втузгородка поражал монументальностью и масштабом застройки. Особенно выделялся центральный корпус с величественным восьмиколонным портиком. Симметрично расположенные боковые корпуса имели более скромные четырехколонные выступы. По широкой лестнице я поднялся в парадное фойе. Уверенно, по настенному указателю, прошел в приемную комиссию. Меня приветливо пригласили к большому столу, за которым восседало несколько человек. Я выложил все имеющиеся документы, различные справки и подробно изложил причину появления в этом храме науки. Меня выслушали с большим вниманием и ободряющими улыбками. Было задано несколько уточняющих вопросов. Отметили низкую успеваемость в школе. Я откровенно, без утайки, рассказал о своем хулиганском прошлом. Один из членов комиссии шутливо заметил:

– Хулиганское прошлое обнадеживает. Мои лучшие и наиболее способные ученики отличались подобными изъянами в школьном возрасте.

Попросили рассказать о моем «боевом крещении» на Ставрополье, а также участии в проектировании и строительстве цеха.

По итогам собеседования я был допущен к приемным экзаменам, которые проводились, с определенной цикличностью, в течение месяца (традиционное начало занятий отодвигалось на этот же срок). В связи с большим недобором экзамены по ряду предметов проводились с заниженными требованиями, чтобы не отпугнуть малочисленных абитуриентов. Параллельно я стал посещать вечернюю школу рабочей молодежи для получения аттестата законченного среднего образования. Школа и общежитие, в которое я получил направление, находились в двух шагах от комплекса УИИ. Мне также были выданы продовольственная карточка и льготные талоны на питание в студенческой столовой. Но именно в период учебы в Свердловске я постоянно чувствовал щемящее чувство недоедания.

В мирное время, по словам старожилов, Урал не относился к числу «сытых» регионов, несмотря на гигантский промышленный потенциал. Годы войны окончательно опустошили прилавки магазинов. Приходилось в основном довольствоваться предельно неприхотливым рационом студенческой столовой. Неизменное меню состояло, как правило, из невкусной картофельно-крахмальной бурды, называемой супом. Правда, иногда готовили жидкие щи из кислой капусты, которые образно называли «уральскими». Вторые блюда состояли из макарон с микроскопическими вкраплениями мяса, которое сопротивлялось даже крепким зубам студенческой голодной братии. Запивалось все подобием чая или цикория с кусочком рафинада вприкуску. Иногда вместо этих напитков предлагали розовый, как щеки девицы в сильный мороз, тягучий плодово-ягодный кисель. Поэтому проблемы учебы и голодного желудка неразрывно соседствовали.

В течение месяца, благодаря напряженной подготовке, удалось сдать вступительные экзамены. Я умудрился даже получить высший балл по математике и черчению. В вечерней школе также наметился сдвиг. Несколько предметов мне аттестовали. Дни настолько были уплотнены, что я за это время ни разу не вышел за пределы Втузгородка, несмотря на жгучее желание ознакомиться с достопримечательностями Свердловска. Такая возможность появилась, когда начался учебный год на строительном факультете УИИ. На потоке, несмотря на мужскую специфику будущей профессии, преобладали молодые представительницы женского пола. Лекции заканчивались не поздно. До начала занятий в вечерней школе появилось свободное время.

Я стал почти ежедневно совершать самостоятельные экскурсии по городу. Самое сильное впечатление на меня произвела гармоничная увязка застройки с большим количеством естественных и искусственных водоемов. Через город протекает река Исеть, перегороженная в далеком прошлом плотинами. Благодаря им образовались пруды. Самый большой из них украшает центр города – главную площадь (названную в честь 1905 года). Она застроена обширным усадебным комплексом уральских купцов с вкраплением современных зданий общественного назначения.

Недалеко от площади располагался Ипатьевский дом[22]. Он стоял на уклоне, с одной стороны двухэтажный, с другой – трехэтажный. Впоследствии я узнал, что в этом доме была уничтожена семья последнего русского царя. Бывая в Свердловске, мне иногда доводилось видеть, как отдельные прохожие, оглядываясь, быстро клали цветы у выщербленного цоколя дома.

От Ипатьевского дома, ориентируясь по карте еще малознакомого города, я направился в сторону огромного природного озера Шарташ[23]. Его берега стали моим излюбленным местом не только для отдыха в немногие свободные часы, но и при подготовке к сдаче зачетов и экзаменов по учебникам и конспектам.

В семидесятых годах, во время частых командировок на Урал и работы над кандидатской диссертацией, я заезжал в Свердловск для консультаций с официальным оппонентом – профессором Николаем Алферовым[24]. Вспоминая далекое студенческое прошлое на лоне природы у озера Шарташ, мне было комфортно вносить исправления и дополнения в черновой текст диссертации по замечаниям большого мастера промышленного зодчества.

Несмотря на отсутствие профессиональных знаний и опыта, я постепенно, в общих чертах, стал постигать неповторимые особенности столицы Урала. Ее возникновение наряду с другими городами связано с бурным строительством металлургических предприятий. Это произошло, в масштабе смены исторических эпох, не так давно – около трехсот лет назад.

Название Екатеринбург город получил в честь императрицы Екатерины I – супруги Великого Петра (а не Екатерины II, как часто думают). В 1924 году, в духе пренебрежения к собственной истории, он был переименован в Свердловск. Я узнал также, что город строился на основе единого генерального плана. Промышленная зона имела четкую взаимосвязь с селитебно-общественными образованиями и природным окружением. Старейшие постройки выдержаны в стиле классицизма. В более позднее время стали появляться эклектичные здания с богатой и вычурной наружной отделкой. В советский период, по проектам талантливых архитекторов, в старую застройку были умело включены крупномасштабные строения в стиле авангарда и конструктивизма. Все это я сумел оценить в более зрелом возрасте. Правда, и тогда, не разбираясь еще в стилевых особенностях и отличиях построек различных эпох, визуально ощущал радующую глаз гармонию городской среды.

В Свердловске я стал обходить книжные магазины в поисках различных изданий по архитектуре. В одном из них, на пыльной полке, наткнулся на редкое издание единственного в России учебника по этому направлению, изданного в первой половине XIX века. Его автор, академик Иван Свиязев[25], особую роль отводил проблемам промышленной архитектуры наиболее развитого Уральского региона. Мне также удалось купить переиздание уникальной научной книги «Описание горных уральских заводов»[26], автор которой, голландец В. де Геннин, был приглашен на русскую службу Петром I. Он был одним из главных творцов архитектурно-планировочного решения единого комплекса заводов и жилой застройки Екатеринбурга. Обе книги сыграли немалую роль в моем решении специализироваться после окончания института в качестве промышленного архитектора.

Я достаточно быстро адаптировался к условиям и режиму студенческих будней. В комнате общежития нас проживало четверо. Из числа эвакуированных я был единственный. Остальные представляли небольшие города Урала. Все учились на разных факультетах. Через несколько дней мы основательно сдружились и легко нашли общий язык, стараясь найти хорошую подработку. В свободные от учебы часы, несколько раз в неделю, все отправлялись на товарную железнодорожную станцию. Грузчиков там хронически не хватало. Разгрузка вагонов шла круглосуточно. Наибольший интерес для нас представляли продовольственные товары. Разгрузив вагон, мы уносили в общежитие увесистые сумки с крупами, овощами, иногда кусками мороженого мяса. На коллективной кухне сообща учились кулинарному мастерству. Активно помогали девушки, которых мы в знак благодарности и нескрываемого интереса к прекрасному полу приглашали к общему столу.

Иногда приходилось разгружать самые необычные грузы. Как-то прибыл зверинец на колесах из прифронтового города. Мы разгружали клетки под наблюдением и жестким контролем служителей зоопарка. Клетки с экзотическими птицами, особенно с попугаями, проходили под легкий смех. Когда дело дошло до пресмыкающихся, нам уже было не до смеха. Крупногабаритные клетки с различными животными выгружались объединенными бригадами, где мы выполняли роль поддерживающей группы. Расплачивались деньгами, которые позволяли нам на рынке, по баснословной цене, купить кусок сала, немного масла, творога или другие дефицитные продукты. Был случай, когда разгружались ящики под наблюдением многочисленной охраны. Впоследствии мы узнали, что в них находились бесценные картины Эрмитажа, которые нашли временное пристанище в нескольких помещениях злополучного Ипатьевского дома.

Надо признать, что студенческое содружество, включая нашу четверку, в борьбе за выживание допускало мелкие грехопадения. Одно из них заключалось в ловкой подделке дополнительных талонов на описанное выше питание в столовой института. Иногда удавалось дублировать почти с типографской точностью хлебные карточки. Плотный и липкий, как замазка, хлеб, как правило, по кусочкам уничтожался на пути от магазина до общежития, долго напоминая о своем присутствии возмущенным органам пищеварения.

Я даже умудрялся с ювелирной точностью подделывать входные билеты на галерку в Оперный театр имени А. В. Луначарского. Эти билеты позволяли приобрести, по сносной цене, бутерброды с колбасой или сыром в буфете театра. Царское лакомство запивалось сладким эрзац-напитком. Однако со временем ненасытная четверка примелькалась у подозрительной буфетчицы. С сожалением пришлось прекратить наши походы в театр с целью подкормиться.

Во всем остальном уровень взаимоотношений в студенческой среде в те времена был достаточно терпимым. Атмосфера коллективного сосуществования, вне зависимости от национальных различий, способствовала быстрому сближению интересов. Правда, известия с фронта были тревожными. Не было уверенности, что нам удастся закончить вуз. Но поскольку меня признали годным только к нестроевой службе, я все увереннее втягивался в учебу. Тем более что по ряду предметов обязательного среднего образования я успешно был аттестован в вечерней школе. С родителями поддерживал постоянную переписку.

Сменив отца, ушедшего на фронт…

В один из безоблачных дней поздней осени мне вместо привычного письма вручили телеграмму с лаконичным текстом: «Необходимо повидаться. Отец». Уведомив деканат и получив разрешение на короткий отъезд, я к вечеру переступил порог семейного пристанища. Обняв родителей и сестренку, выжидающе уставился на отца. Внешне он выглядел спокойно. Выражение лица мамы красноречиво свидетельствовало о тревожном душевном состоянии. Наконец отец произнес:

– Подошел мой черед, как офицера запаса. Через неделю я должен покинуть вас. Мы с мамой решили, что ты все же должен продолжить учебу. Основная часть моего денежного содержания будет перечисляться сюда. Это пополнит семейный бюджет. Появляется надежда на перелом в войне. Будем надеяться на ее скорое окончание. – Он закончил и теперь испытующе смотрел в ожидании ответа.

Я давно к нему был готов.

– Мое решение однозначно. Маму и сестру одних я не оставлю. Кончится война – продолжу учебу в институте. Оставшиеся предметы по среднему образованию досдам в вечерней школе в Артемовском. Пойду на вагранку. Будем тебя с нетерпением ждать и надеяться на лучшее.

Последняя фраза выражала мою жизненную философию, сложившуюся еще со школьной скамьи. Она была навеяна одной из самых любимых книг нашей домашней библиотеки – «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. Ее завершение – «Вся человеческая мудрость заключается в двух словах – ждать и надеяться» – отражало всю гамму чувств, связанных с вынужденной разлукой с отцом.

Утром я возвратился в Свердловск. В ректорате и вечерней школе с пониманием отнеслись к моему решению временно прервать учебу. Все необходимые выписки были выданы сразу. Я написал прощальную записку собратьям по совместному проживанию в общежитии, собрал нехитрые пожитки и с большим сожалением покинул храм науки. Вечером я вошел в избу. Очередной круг замкнулся в начале пути. Через несколько дней состоялись проводы отца. Он уехал в Свердловск, а далее по назначению. Мы с мамой старались держаться. Только сестренка надрывно просила:

– Не уезжай. Без тебя так плохо! Я буду очень скучать и плакать.

Отец нежно прижимал ее к себе. Скрывая волнение, усилившееся за считаные минуты перед расставанием, успокаивал:

– Скоро, скоро вернусь, и мы снова дуэтом будем распевать любимые песни.

Очень тяжелым был момент, когда отца унес поезд. Нам всем стало так одиноко и тоскливо!

На следующее утро, отведя сестренку в детский сад, я вновь отправился на вагранку. Самым простым вариантом было возвращение к токарному станку. Взвесив все за и против, я пришел к выводу, что повторение пройденного в данном случае не совсем разумно. За относительно короткое время учебы потерян приобретенный навык и ускоренная реакция на динамику процесса, требующего большого зрительного напряжения. При сдельной оплате мой заработок не превысит трудовые доходы молодых учениц, окончивших ремесленное училище.

К тому же с уходом отца в армию мы потеряли и главного кормильца семьи. Нужно было думать о более высокооплачиваемой работе. Это возможно было в управлении или на литейном производстве. Но управленческого опыта у меня нет, и вряд ли там найдется свободная вакансия. Остается вагранка, где самая высокая оплата труда (с учетом вредности) и дотация в виде свежего молока. И я решительно направился внутрь малой домны.

На меня повеяло жарким воздухом с характерными запахами раскаленного металла и химических реагентов. С начальником литейного производства, как и с большинством работников вагранки, я общался еще во время строительства цеха станочного оборудования. Он тогда хотел привлечь меня к параллельной работе по сооружению бытовой пристройки к вагранке. Существующие условия не выдерживали никакой критики. Помыться после работы в горячем помещении было практически невозможно. Но тогда все выделенные на капитальное строительство средства ушли на ускоренное возведение цеха. Я заметил, что за время моего отсутствия визуально ничего не изменилось. Начальник производства встретил меня приветливо. На вопрос, что привело меня сюда, я ответил однозначно:

– Вы, наверное, знаете, что отец призван в армию. Вот я и прервал учебу – пришел вновь трудоустроиться на вагранку.

Получив такое разъяснение, он одобрительно покачал головой и признался, что в связи с поголовным призывом в армию ощущается нехватка работников. Поэтому мой даже единичный приход для него был подарком. Он предложил мне ряд вакансий, которые не требовали специальной подготовки. Свой выбор я остановил на физически тяжелой, но наиболее оплачиваемой работе шихтаря, «кормильца» вагранки, которая прожорливо поглощала чугунный лом вперемешку с определенными дозами других металлов и извести. Это неизменное «блюдо» именовалось шихтой, а его «кулинары-изготовители» – шихтарями.

После повторной процедуры оформления я начал осваивать новую трудовую профессию. Был проведен инструктаж по технике безопасности с письменным подтверждением, что каждая его позиция, во избежание травм, будет строго соблюдена. Мне выдали защитный комбинезон с головным убором, обувь и черные защитные очки. С первого дня выхода на работу меня зачислили на получение дополнительных продуктов, в связи с вредностью горячего производства. Бригада шихтарей состояла из четырех человек. С учетом непрерывности технологического процесса, три бригады по скользящему графику сменяли друг друга. Внутри каждой бригады также существовал принцип сменяемости. В один день два шихтаря на верхней площадке забрасывали, через воронку с задвижкой, шихту в расплав. Оставшиеся двое внизу, на уровне земли, загружали в бадью дозированную взвесь и по принципу колодезного коловорота подавали ее наверх. На следующий день менялись местами.

Такая взаимозаменяемость была необходима. Наверху, при открывании створки для забрасывания шихты, как из огнедышащего вулкана, вырывалось пламя вперемешку с тяжелыми газами различных реагентов. Чтобы не получить ожог, приходилось длинным шестом, по наклонному желобу, проталкивать шихту в круглую полость вертикального ствола доживающей свой век старой, архаичной вагранки. Здесь требовалась не только физическая сила, но и большая ловкость. К концу рабочего дня от силы и ловкости ничего не оставалось. Все находились в состоянии выжатого лимона. Кстати, лимоны в те голодные военные времена, как источники необходимых витаминов, ценились буквально на вес золота.

К счастью, глубокий, без сновидений, сон быстро восстанавливал силы. Постоянная физическая нагрузка, как в свое время на лесосеке, постепенно укрепляла мышцы. Через неделю бригада переходила в ночную, самую тяжелую, смену. Даже ее оплата шла с повышенным коэффициентом. Мама провожала меня до калитки, и я в полном одиночестве и мраке шел по знакомой дороге к огнедышащей вагранке. Стремительно надвигались холода поздней осени. Их неласковые прикосновения особенно сильно ощущались в ночное время. Поэтому горячие выбросы вагранки в условиях холодного сезона создавали определенный тепловой комфорт в рабочей зоне.

Наши будничные семейные заботы тесно переплелись с напряженно-тревожными ожиданиями весточек от отца и прослушиванием по радио военных сводок. Отец писал регулярно. Мы читали и перечитывали тексты треугольных конвертов с указанием номера полевой почты его воинской части. Он находил самые важные слова, которые вселяли надежду на скорый благоприятный исход войны и его возвращение к семейному очагу.

В конце осени поступило известие о разгроме войск вермахта под Сталинградом[27]. До этого сводки не радовали. После первого успеха год назад под Москвой весь юг до Кавказского хребта был оккупирован. Мысленно я иногда возвращался в Ставропольский край и безбрежные калмыцкие степи с памятным ночлегом в гостеприимном совхозе недалеко от Астрахани. Тогда они казались глубоким тылом, а вскоре стали территорией противника. Поэтому робкое возрождение надежды на благоприятный исход войны стало появляться только через год нашего пребывания на Урале.

В один из дней, когда пошел новый недельный виток дневной смены нашей бригады, состоялся разговор с начальником производства. Он сказал, что появилась, наконец, долгожданная возможность возведения бытовой пристройки к вагранке. На период участия в этом процессе меня будет подменять на шихтарнике другой работник. Зарплата и дотация полностью сохранялись.

Я за этот год настолько привык к различным «ускоренным пируэтам» переключения с одного вида деятельности на другой, что спокойно принял это предложение. Имея уже некоторый практический опыт, я начал с того, что определил габариты пристройки в пределах ограниченной территории. До наступления морозов и промерзания земли следовало отрыть траншею и залить бутобетонный фундамент согласно расчетной нагрузке от предполагаемой двухэтажной пристройки. Для выполнения этого так называемого нулевого цикла требовалось не мешкая создать небольшую строительную бригаду из местных старожилов. Для работ выше нулевой отметки целесообразно было договориться с Вагифом. С поредевшей бригадой он до сих пор находился на лесосеке. Все эти соображения я изложил начальнику литейного производства. Он полностью с ними согласился. В качестве ответственного за строительство, как и в прошлый раз, назначили Айдара.

Назавтра по ранее проторенному пути мы отправились в строительное управление треста «Артемовскуголь». Леонид Русскинд встретил нас с истинно одесским радушием. С характерным воркующим произношением он снова слегка поплакался на судьбу единственного одессита в этой глуши. Затем, за чашкой чая с аппетитными булочками, расспросил о причинах повторного визита. Выслушав нас, пригласил проектировщиков. Они помогли мне произвести расчеты фундаментов, несущих конструкций стен и необходимого количества санитарных устройств. Передали методические пособия и проектные аналоги. На следующий день я приступил к ускоренной разработке чертежей. В помощь снова мне выделили Ксению. Только комнату в управлении предоставили другую. Все было почти как раньше, но зато я чувствовал себя гораздо увереннее.

От Нового года нас отделяли считаные дни. Они совпадали с годовщиной нашего вынужденного изгнания на Урал. В условиях томительной неопределенности повседневная жизнь проходила почти как в классической арии «Что день грядущий нам готовит?»[28]. Поэтому встреча Нового года ограничилась небольшими посиделками с Агапом и Агафьей. Вместо шампанского выпили по стопке ароматного самогона за здоровье родных и близких. Того же самого пожелали друг другу. И, с надеждой на просветление в будущем, отошли ко сну, унося нехитрые подарки. У изголовья спящей сестренки я положил красочные пакеты с различными сладостями. В светелке еще накануне вместе с ней установили маленькую елку.

Ночью природа самоутвердилась. Обильно выпал снег. Усилился мороз. К счастью, было безветренно. Вместе с мамой, облачившись в теплую одежду и пимы, мы проводили полусонную сестренку в детский сад. Затем в привычном будничном режиме, утрамбовывая заснеженную дорогу, направились на вагранку.

Еще издалека я увидел, что на строительной площадке суетятся люди. Вблизи стали различимы знакомые лица. Для меня появление бригады Вагифа стало приятным новогодним сюрпризом. Мы дружески обнялись. Вагиф ознакомился с эскизом двухэтажной пристройки. Я собирался разработать еще несколько вариантов внутренней планировки и представить их на рассмотрение директору и начальнику литейного производства. Сейчас важно было, до начала сильных морозов, залить фундаменты и завезти основные строительные материалы из Артемовского.

Весь процесс строительства пристройки «под ключ» занял около пяти месяцев, вместо предполагаемых трех. Задержка была связана с большим объемом внутренней отделки, кропотливым монтажом санитарной техники, срывом поставок строительных материалов. Все это также усугублялось, как и при возведении цеха, лютой зимой и нехваткой специалистов. По счастливому совпадению, традиционную ленточку перерезали накануне моего совершеннолетия. Поэтому для меня это был настоящий праздник. Рождение второго архитектурного детища в моих глазах как бы давало надежду на скорое возвращение к родным пенатам. Этому способствовали более оптимистичные сводки с фронта. После Сталинградской победы почти полностью был освобожден Кавказ, снята блокада Ленинграда, началось освобождение Украины. Регулярные весточки отца также укрепляли надежду.

Ввод бытовой пристройки прошел скромно, без митинга и банкета. Однако была выплачена премия и объявлена благодарность с занесением в трудовую книжку. Мама накрыла скромный праздничный стол к моему совершеннолетию. В гости были приглашены Агап с Агафьей, Вагиф и Ксения. Хозяин, как всегда, принес в небольшом хрустальном графине самогон. Вагиф где-то раздобыл фирменную бутылку красного сладкого вина. Сестренка, которой меньше чем через месяц исполнялось шесть лет, впервые лизнула несколько капель этого зелья, которое мама предусмотрительно разбавила водой. Слегка поморщившись, рассмешила нас своим резюме:

– Вино мне не нравится. Горькое и не очень сладкое. Только цвет красивый. В детском саду компот вкуснее и в нем ягоды плавают.

Гости стали расходиться. Я пошел провожать Ксению. Изба ее родителей находилась недалеко. Мы остановились у калитки. Нарастающий интерес к женскому полу, особенно после дозы вина вперемешку с самогоном, проявился в полную силу. Я привлек к себе податливое молодое тело Ксении. Мои огрубевшие от физического труда, сильные руки как клещи обхватили ее. Одолевало смутное желание, которое я впервые ощутил при общении с Наталкой-Полтавкой. Тогда чистый естественный прорыв неискушенной молодости был прерван войной, разбросавшей нас в разные стороны. Тяжелый не по возрасту груз забот отвлекал от мыслей и желаний, которые стихийно периодически напоминали о себе. Я чувствовал, что нравлюсь девушкам и вызываю у них интерес. Сейчас непосредственная близость Ксении, приглянувшейся мне с первого взгляда, прорвала плотину созерцания. Я ощущал, что это взаимно. Она тихо и недвусмысленно сказала:

– Пойдем. Я одна с бабушкой. Родители уехали на заработки.

Через сени мы вошли в теплую горницу. На полатях у печи дремала старушка. «Божий одуванчик», – подумал я.

На звук шагов она не по возрасту легко вскочила и пошла нам навстречу. Обняла Ксению и с доброй улыбкой на морщинистом лице обратилась ко мне:

– Хорошо, сынок, что проводил внучку. Я уж беспокоилась. Скучает она, бедняжка. Всех женихов забрали в армию. Ну, не буду вас отвлекать. Пообщаетесь – спускайтесь к чаю.

Мы прошли на второй этаж в уютную светелку Ксении. Здесь я впервые познал великое таинство природы. Ксения была старше меня на три года и уже имела опыт неудавшегося брачного союза. Она призналась, что давно влюблена в меня, хотя понимала бесперспективность наших отношений. Я ответил ей в своей обычной манере:

– Время покажет.

Когда мы спустились в горницу, бабушка терпеливо ожидала нас. После чаепития я распрощался и по безлюдной сельской улице направился домой. Около полуночи переступил порог избы. Мама, по обыкновению, не ложилась спать до моего прихода. Она ни о чем не стала меня расспрашивать. Мы пожелали друг другу доброй ночи и отправились на покой по своим теплым местам на полатях. Несмотря на усталость и позднее время, я долго не мог уснуть – сказывалось сильное перевозбуждение событиями дня. Из головы не выходила Ксения и совершенно новые отношения, которые сложились между нами.

На следующий день я вернулся на поприще шихтаря. Накануне, в мой день рождения, Вагиф предложил снова поехать с ним в Тавду на лесоразработки. На этот раз я отказался, хотя работа на свежем воздухе в лесу ни в какое сравнение не шла с отравленной атмосферой вагранки. Но после вынужденной ставропольской отлучки даже в мыслях исключал возможность оставить маму с сестренкой в одиночестве. Кроме того, первые составы стали увозить на запад эвакуированных жителей Кавказа, Ленинграда, Донбасса и других освобожденных регионов. К сожалению, последующие сводки были менее определенными. Особенно нас огорчала нестабильная обстановка в районе Харькова. Ведь от него до Полтавы рукой подать. Но близок локоть – да не укусишь. Поэтому наша жизнь продолжалась в привычном режиме.

Самую большую радость, как и прежде, доставляли письма отца. Он писал регулярно и с оптимизмом. Ежедневные сводки и весточки с фронта как бы дополняли друг друга. Прояснение нашей дальнейшей судьбы наступило в конце осени. В конце сентября 1943 года Полтава была освобождена. Обратная дорога, после двух лет вынужденного изгнания, открылась. За этот короткий и в то же время очень длинный период нам удалось не сломаться и выдержать испытания на прочность. Мы стали усиленно готовиться к возвращению к родным пенатам.

Возвращение в Полтаву

Итак, долгожданный день наступил. Как возвращенцы, мы заняли три места в теплушке на станции Егоршино. В грузовом вагоне были устроены открытые отсеки из четырех двухъярусных дощатых нар. Мама и сестренка располагались внизу, я наверху. В центре вагона высилась буржуйка: дымоход выходил через отверстие в крыше. В теплушке размещалось до сорока человек. Такие составы служили основным транспортным средством для переброски военнослужащих в зону боевых действий. Большая часть обычных пассажирских поездов была задействована под передвижные госпитали.

За теплушками закрепилась недобрая слава «вшивых инкубаторов». Эти живучие твари одолевали несчастных людей днем и ночью. От них не было спасения. На длительных стоянках вне графика движения все выскакивали из вагонов. Несмотря на холодное время года, стаскивали с себя одежду и остервенело встряхивали ее. Пять суток пути до Харькова, несмотря на радость от возвращения на родину, стали мучительным путем на Голгофу. Лишь после прохождения санитарного пропускника на вокзале мы почувствовали некоторое облегчение. Правда, зудящие царапины от расчесов на теле и волосистой части головы долго давали о себе знать. Особенно у сестренки, которая уже была на грани нервного срыва.

На вокзале я попал в массовую облаву, которую проводила военная комендатура. Хотя линия фронта ушла за Днепр, Харьков входил в число прифронтовых городов. После проверки документов меня отпустили. Я возвратился на вокзал к перепуганной маме и сестренке. Но нет худа без добра: военный комендант, разобравшись, кто я и откуда, помог нам быстро добраться до Полтавы. Туда прямо от комендатуры отправлялось несколько машин. По его распоряжению для нас нашли место. Через несколько часов мы оказались у родного дома.

Но дальше порога не суждено было пройти. Наша комната оказалась занята работником прокуратуры города. Он был обескуражен появлением законных жильцов. В комнату нас не пригласил. Заявил, что у него имеется законный ордер на вселение и занятие пустующей жилплощади. Посоветовал обратиться в горсовет. Мы стояли в полной растерянности. Семья оказалась у разбитого корыта.

Холодный день поздней осени клонился к закату. Пугала перспектива провести ночь на улице. К счастью, соседи, которые безвыездно пережили оккупацию, узнали нас. Одинокая женщина, жившая в комнате цокольного этажа, предложила временное пристанище. Других вариантов не было. С благодарностью мы согласились. Она поведала об ужасах оккупации. Несколько семей из нашего дома были расстреляны. Целый район города, населенный ремесленниками еврейской национальности, подвергся уничтожению. К визиту фюрера в Полтаву 1 июня 1942 года проводились массовые зачистки. На вопрос, кто проживал в нашей комнате в годы оккупации, ответ был уклончиво-неопределенный:

– Незнакомые жильцы менялись без конца. Поговаривают, все ваше добро растащили.

Мы с мамой переглянулись. Она пригорюнилась. Но надо было устраиваться на ночлег. Утром мы сразу пошли в комиссию по правам возвращенцев. Она размещалась в одном из помещений городского совета, который чудом уцелел. Центр города лежал в руинах. От былой красоты ухоженных тенистых улиц остались одни воспоминания. Многочисленные памятники архитектуры выглядели искореженными скелетами с провалами черных глазниц. Приходилось обходить кучи строительного и бытового мусора, в хаотическом беспорядке заполонившего израненный город.

В комиссии нас встретили на удивление приветливо и внимательно. После сверки документов, подтверждавших наш статус, состоялось довольно тяжелое объяснение по поводу жилплощади. Пожилой юрист, просматривая большое количество бумаг, пытался прояснить нашу ситуацию:

– К сожалению, война нарушила закон неприкосновенности жилья. Люди уезжали в эвакуацию, а во время оккупации их имущество осталось без защиты. Мародеры, уверенные в своей безнаказанности, а также фашистские захватчики грабили все, что могли. Это произошло и с вашим жильем, из которого вытащили все, вплоть до дверных ручек и оконных шпингалетов. И все равно пришлось туда временно вселить прокурора с семьей. Дом, в котором он проживал до эвакуации, полностью разрушен. Мы пытаемся решить этот вопрос, но в город возвращается все больше людей. Их тоже где-то нужно размещать. А вам пока дадим направление в общежитие. Вы вправе обжаловать наше решение. Но сами понимаете, закон и порядок еще не скоро будут восстановлены. Война совсем рядом.

Юрист закончил длинный монолог и выжидающе посмотрел на нас. Мы безумно устали после многодневного пути в теплушке. А Полтава встретила нас не очень приветливо. Главное сейчас – пусть временно, но решить проблему с жильем. Поэтому, переглянувшись, мы попросили выдать документ для общежития. Юрист понимающе кивнул. Несколько раз повторил, что будет оказывать нам посильную помощь. Он оказался впоследствии одним из немногих людей, у которых слова не расходятся с делом. Увы, я не запомнил, как его звали. Жаль!

Мы распрощались и с направлением на руках отправились по указанному адресу. Недалеко от Южного вокзала уцелела школа фабрично-заводского обучения (ФЗО). До войны это была продуманная и налаженная система подготовки молодежного рабочего пополнения. Сейчас все нужно было возрождать с нуля – по аналогии с жизнью миллионов людей, включая нашу. Женщина-комендант выделила нам крохотную комнату без подселения. Это был наиболее удачный вариант. Более-менее вместительные помещения, как правило, занимали несколько семей.

Средства, заработанные на Урале, катастрофически таяли. Карточная система не покрывала даже самые скромные запросы изголодавшихся жителей. На возрождающемся рынке перекупщики сельхозпродукции называли заоблачные цены. Денежный аттестат отца еще не дошел до Полтавы. Я решил не терять времени и обратился в городской отдел трудоустройства. Мои послужные документы за два года войны произвели впечатление. Это было видно по лицам сотрудников отдела. В условиях дефицита рабочих рук, нужных для восстановления города, мне стали наперебой предлагать различные вакансии. Я понял, что легко устроюсь на работу. Поэтому решил спешить медленно. Взвесить все за и против. Несмотря на сформировавшуюся самостоятельность, пошел посоветоваться с мамой. Я очень доверял ее житейскому опыту, мудрости и женской интуиции. Внимательно выслушав меня, она сказала, что появилась еще одна вакансия, как ей кажется, наиболее подходящая. И объяснила:

– Сегодня утром, в твое отсутствие, директор школы ФЗО сказал, что им требуются преподаватели. Я предложила свои услуги в качестве консультанта по швейному делу. Для тебя есть на выбор несколько вариантов. Директор обещал устроить Яну в детский сад. Мы также сможем питаться в школьной столовой по льготным ценам.

На следующий день я познакомился с директором. Он расспросил о биографии, планах на будущее. Его заинтересовали мой небольшой строительный опыт и мечта стать архитектором. И он предложил проводить занятия по начальному курсу введения в архитектурно-строительное мастерство. По сокращенной программе подготовки рабочих профессий на это отводилось небольшое количество часов. Скромной была и почасовая оплата. Поэтому параллельно я согласился занять одну из наиболее востребованных вакансий – воспитателя, аналог классного руководителя обычной школы. Не скрою, меня одолевали сомнения: справлюсь ли. Ведь еще несколько лет назад в школе я не входил в число примерных учеников. Правда, за два года испытаний я сильно изменился.

Неуверенность прошла при первом опыте общения с учащимися. Как правило, преобладала сельская молодежь, пережившая ужасы и унижения оккупации. Их общий образовательный уровень был невысоким. Но они отличались целеустремленным желанием овладеть рабочим ремеслом и зацепиться за городскую жизнь. По уровню начитанности, знаний и практического опыта я объективно чувствовал свое превосходство. Все, что я им рассказывал во время учебных занятий, они слушали с нескрываемым интересом. Интуиция подсказывала, что нужно сохранять определенную дистанцию и полностью исключить панибратство. Неожиданно для себя я довольно быстро освоил педагогическую роль наставника. Иногда проскальзывала мысль, что эта стезя могла бы стать моей профессией. Правда, если не стану архитектором.

С момента возвращения я рвался посетить родную школу и узнать о судьбе учителей и одноклассников. Наконец, в один из пасмурных зимних дней, направился по знакомым израненным улицам к школе. Я настолько привык к неприятным неожиданностям, что ничему не удивлялся. От большого светлого здания остались обгорелые, растрескавшиеся стены без крыши. Вся, некогда ухоженная, территория была по периметру обнесена высоким глухим забором. Случайные прохожие поведали, что в годы оккупации здесь размещалось гестапо. Здание было взорвано фашистами при отступлении. Постепенно мне удалось выяснить судьбу некоторых учителей и учащихся школы. Умерли директор и Гася Иосифовна. Были уничтожены во время карательных операций преподаватели географии и физкультуры, а также семья профессора Шера. Иван Глоба и Конон Рыжий добровольцами ушли в действующую армию. Часть знакомых горожан успели эвакуироваться и до сих пор не вернулись в Полтаву. Мне были также озвучены имена моих одноклассников, которые предпочли сотрудничать с оккупантами. Попытка выяснить судьбу Наталки не увенчалась успехом. В элитном доме напротив Петровского парка никто вразумительно не мог сообщить что-либо о семье директора комбината. Оставалось ждать и надеяться, что их возвращение – вопрос времени.

В канун Нового года мы получили бесценный подарок. С помощью юриста из комиссии нам выдали ордер на крохотную комнату в трехэтажном старом доме, который чудом не задела война. Он размещался внутри двора, примыкавшего к территории краеведческого музея. Из единственного окна открывался очень красивый вид на музей. Конечно, новое жилье нельзя было сравнить с нашей прежней просторной комнатой, но как же мы обрадовались! К тому времени вернулся из эвакуации дядя Яков с семьей и бабушкой. К счастью, их жилье чудом сохранилось и не подверглось разграблению. Новый год мы встретили вместе. Это стало хорошим предзнаменованием!

В конце февраля 1944 года произошло знакомство, которое повлияло на мои дальнейшие планы. В общем коридоре нашего нового пристанища проживала молодая особа с маленьким ребенком. Звали ее Марыся. Ее муж, с которым успели сыграть свадьбу, вскоре погиб на войне. Мама приобщала ее к швейному делу, чтобы она имела хотя бы небольшой заработок в дополнение к скромным выплатам за погибшего мужа. К ней в гости наведывался гусарской внешности военный. При знакомстве, щелкнув каблуками до блеска начищенных хромовых сапог, представился: «Подполковник Александр Никульшин»[29]. Он командовал воинской частью, круглосуточно охранявшей аэродром, которому вскоре было суждено стать базой для знаменитых «летающих крепостей» союзников[30]. Но не буду забегать вперед.

Его заинтересовали зигзаги моего короткого жизненного пути. Резюме его было по-военному четким и конкретным:

– Уровень воспитателя ФЗО мелковат. Предлагаю вольнонаемную должность моего личного адъютанта при штабе. Будешь выполнять различные поручения, включая художественное оформление боевых листков и другой наглядной агитации. Людей у нас много, но всем медведь лапой на руку наступил. Денежное довольствие будет значительно выше. Хороший продуктовый паек. Новое обмундирование. Трудовой стаж с повышающим военным коэффициентом. Думай без затяжки.

Я согласился. Работа воспитателя школы ФЗО мне нравилась, но утомляли ночные дежурства в общежитии, которое находилось на далекой окраине города. Темнело рано, улицы практически не освещались. Опасность ограбления таилась в каждом разрушенном доме. Поэтому мама всегда очень волновалась. Директор был огорчен моим заявлением об уходе. Но мы нашли компромисс. За мной сохранили проведение занятий по курсу архитектурно-строительного мастерства два раза в неделю. Мама также продолжала учить молодежь швейному делу. С помощью директора Яна стала посещать детский сад и заметно выросла. Не по возрасту смышленая, любознательная и развитая, она запоем перечитывала детские книжки. Отличалась некапризным, спокойным, немного замкнутым характером. До школы ей оставалось менее полутора лет.

Адъютант товарища подполковника

Итак, я доложил подполковнику Никульшину, что готов поступить в его распоряжение. На следующий день через контрольно-пропускной пункт прошел на территорию штаба. Он размещался в центре города, на пустыре, созданном в результате расчистки целого квартала от разрушенных строений. Мое появление вызвало оживление среди женской половины штаба. Они буквально устроили мне смотрины. К счастью, я не испытывал робости от многочисленных взоров красоток в военной форме. Их полусерьезные-полушутливые вопросы выражали чисто женские интересы к сильной половине человечества. Бойкая курносая толстушка с рыжей копной волос суетилась больше всех:

– Девушки, торопитесь, появился новый жених!

Я отвечал в унисон:

– Почему вы так решили? Я, между прочим, многократно разведен и имею кучу внебрачных детей.

Девушки со смехом отвечали:

– Быть не может! А с виду – молодой и явно несемейный хлопец! Жених, жених, однозначно!

Одна из девушек стояла особняком. Взгляд ее был проникновенным и серьезным. Я интуитивно перехватил его. Это была далеко не банальная любовь с первого взгляда. Но, кроме нее, я уже никого не замечал.

Тем временем появился подполковник Никульшин:

– Вы что так хищно обступили новичка? Марш по местам!

Он провел меня в большой кабинет, увешанный картами и самодельными рисунками. Уловив мой интерес, он пояснил:

– Увлекаюсь в свободное время, хотя понимаю, что не Шишкин.

Он пригласил в кабинет одного из своих помощников. Я передал ему все необходимые для оформления документы. В этот же день меня зачислили в штаб воинской части. Затем подполковник ввел в курс предстоящих обязанностей. Они были довольно разнообразными и требовали быстрой реакции на самые неожиданные поручения. В особом отделе я дал подписку о строгом соблюдении режима секретности. Мне предстояло сопровождать подполковника во всех его инспекционных выездах в качестве личного адъютанта.

В этот же день я получил новый комплект военного обмундирования, в которое не мешкая переоделся. Гражданскую одежду аккуратно уложил в вещевой мешок. Во время обеденного перерыва подошел к обворожившей меня незнакомке и представился. Она протянула мне руку и тихим голосом с украинским акцентом произнесла:

– Мое имя Валентина. Фамилия – Корытная. Работаю вольнонаемной в машинописном отделе.

На мое предложение после трудового дня встретиться за пределами территории штаба она, чуть помедлив, ответила утвердительным кивком. У вольнонаемных, в отличие от военнослужащих, был нормированный режим работы. Правда, существовала оговорка. В случае необходимости, в условиях военной обстановки, их могли вызвать в любое время дня и ночи.

Вечером, выйдя за пределы территории штаба, я стал медленно прогуливаться взад и вперед по слегка заснеженной улице. Вскоре показалась Валентина. Я невольно залюбовался ее стройной фигурой в светло-бежевом приталенном пальто. Из-под вязаной шапочки выбивались золотистого цвета волосы, обрамлявшие красивое лицо с большими голубыми глазами. Мы медленно направились в сторону одной из отдаленных окраин города, застроенной небольшими частными домами. В одном из них Валентина проживала вместе с родителями. По дороге, не дожидаясь вопросов, она поведала о своей жизни:

– До сих пор не пойму, что заставило меня незадолго до войны выйти замуж за нелюбимого человека. Я счастливо жила с родителями. Папа – известный в Полтаве краснодеревщик. Он делал на заказ штучную мебель важным партийным работникам. Нас три девочки в семье. Сестры рано повыходили замуж. И мама постоянно намекала, что не стоит засиживаться в девках. А мне не хотелось спешить. Я только-только окончила педагогический техникум. И вдруг появился один военный. Прохода мне не давал. Осыпал подарками. Папе не понравился, а мама стала досаждать, что это моя судьба. Под ее давлением я согласилась. Уехали по месту его службы на Дальний Восток. Первое время было ничего. Даже не любя, стала привыкать. Потом начал пить да еще изменять направо-налево. В пьяном угаре даже руку на меня поднимал. Я его возненавидела. Но деваться было некуда. Началась война. Его отправили на фронт. Вначале приходили покаянные письма. Затем длительное молчание и похоронка. Я два года жила одна-одинешенька в военном городке в страшной глухомани. Хорошо еще, что у нас не было детей. Затем вернулась к родным, возненавидев всех мужиков. Липнут как мухи! А на деле напоминают моего непутевого мужа.

Я понял, что у нее на душе наболело и ей хочется с кем-то поделиться. Но она давно замкнулась в себе. Отсюда сдержанная манера поведения и отсутствие улыбки. В то же время удивила ее откровенность. Осторожно, чтобы не обидеть, задал ей этот вопрос. Она, пожав плечами, ответила:

– Сама не знаю. Какое-то необъяснимое внутреннее чувство доверия. Хотя, может быть, оно окажется обманчивым. Я слишком часто ошибалась в жизни.

Я возразил:

– Не могут быть все одинаковыми и плохими. Могу доказать!

Она ответила моей излюбленной фразой:

– Поживем – увидим.

Какое-то время шли молча. Чтобы продолжить знакомство, я без утайки поведал о себе и своих родителях. Она слушала не перебивая, с большим интересом. Когда я замолк, Валентина сказала:

– Я поражена, сколько всего выпало на вашу долю!

Долгий путь к ее дому показался мне очень коротким. Мы остановились у калитки. Расставаться не хотелось. Но время было позднее, и я понимал, в каком тревожном состоянии находится мама. Мы стали прощаться. Я невольно притянул Валентину к себе. Она мягко отстранилась и мило погрозила пальчиком:

– Не опережай события. Иначе я подумаю, что ты обычный кобель!

Она перешла на «ты». Это уже был шаг вперед. По темным улицам я как можно быстрее ринулся домой. Безлюдье иногда нарушалось запоздалыми встречными. Пошатывающийся мужичок навеселе прохрипел пропитым голосом:

– Дай прикурить, а то невмоготу! Готов убить за сигарету.

Я бросил на ходу, что некурящий.

– Ну и дурак набитый! – рявкнул он вслед.

Другой встречный пытался остановить меня:

– Послушай, браток! Отвали пару рублей на выпивку. Иначе не усну.

В горле пересохло. Я вытащил из кармана несколько денежных купюр и на ходу сунул ему в руку. Он прокричал:

– Век буду помнить твою доброту!

Вскоре, запыхавшись от непривычно скорой ходьбы, появился перед испуганными очами мамы. Она была вся на нервах и надрывно закричала:

– Ты доведешь меня до сердечного приступа! Я чего только не передумала! Ведь вокруг полно шпаны. А уже почти полночь!

Вина перед мамой была смягчена нежным поцелуем и обещанием впредь предупреждать о возможной задержке после работы. Мама немного успокоилась. Я воспользовался этим и рассказал ей о своей неожиданной влюбленности. Она отнеслась к новости неодобрительно.

– Тебе нужно сейчас думать не о девчонках, а о продолжении учебы. Об этом отец пишет в каждом письме. Ты хорошо начал, а где продолжение? Нет даже аттестата о полном среднем образовании. Девчонок пруд пруди. Любая готова заарканить такого парня, как ты. Успеешь, все у тебя впереди.

Я пожалел, что в порыве влюбленности слишком разоткровенничался. Мама неизменно очень напряженно и даже с ревностью относилась к моему пробуждающемуся интересу к прекрасному полу. А появление в моей личной жизни молодой особы всегда становилось камнем преткновения между нами. По-видимому, такова природа материнской любви…

Утром, чтобы исключить повторные переживания, предупредил маму о специфике новой службы. Неизбежны непредвиденные задержки и поездки в другие населенные пункты. Это было близко к истине, к тому же заранее хотелось найти возможность время от времени провожать Валентину домой после рабочего дня.

Придя в штаб, я был сразу приглашен к Никульшину. Он с ходу сказал, что сегодня ночным поездом мы с ним отправляемся на несколько дней в Кременчуг. При этом, как бы оправдываясь перед самим собой, добавил:

– К сожалению, пришлось отказаться от личного автомобиля. Дорога настолько разбита и загружена военными грузовиками, что вероятность приехать ровно в срок почти нулевая.

В обеденный перерыв мне удалось недолго пообщаться с Валентиной. Я уведомил ее о предстоящей поездке. Ее взгляд излучал обволакивающее тепло, а голос звучал очень нежно.

– Доброго тебе пути. Скорее возвращайся. Буду ждать тебя с нетерпением.

Я понял, что мы оказались в крепкой и глубокой ловушке, из которой почти невозможно выкарабкаться. Она называлась «любовь». И противиться ей бессмысленно. Потому что это – основа человеческой жизни во всех ее проявлениях. С такими философскими мыслями я ненадолго забежал домой. В подтверждение слов, сказанных утром, предупредил о поездке в Кременчуг. Собрав дорожную сумку, ушел обратно в штаб.

В поезде мы заняли места в прицепном вагоне. Он отличался от остальных общих вагонов относительной комфортностью и строго нормированным числом спальных мест. По негласным законам военного времени в нем передвигался «высокий» контингент гражданского населения и военнослужащих. Никульшин расположился на нижней полке, я над ним. Напротив заняла место супружеская пара среднего возраста. Словоохотливый мужчина доложил, что он инвалид войны и недавно выписан из госпиталя. Вместе с женой едет на побывку к сослуживцам. Его гимнастерку украшали боевые медали и цветные нашивки ранений. Все стали готовиться ко сну.

Я с интересом наблюдал за Никульшиным, который, по словам Валентины, заботился о своей внешности больше, чем кокетливая женщина. При этом постоянно чистил мундир одежной щеткой. Бархоткой до зеркального блеска натирал хромовые сапоги. Одежду проглаживал при малейшей помятости. Он чем-то напоминал гусаров царских времен, как их описывали наши литературные классики. И производил незабываемое впечатление на всех, кто с ним сталкивался в первый раз. А как виртуозно ругался!

Укладываясь спать, он аккуратно развесил галифе на вешалке у изголовья. Сапоги уложил под подушку. Накрылся шинелью. Через несколько минут его могучий храп перекрыл стук колес вагона. Я долго ворочался на верхней полке. Среди ночи меня разбудил крепкий мат. Я вскочил спросонья, не понимая, что происходит. В отсеке вагона мы были вдвоем. Семейной пары не оказалось. На какой-то станции они сошли. Заодно умыкнули галифе Никульшина, а также умудрились с ловкостью фокусников вытащить из-под подушки его любимые хромовые сапоги.

Своим криком Никульшин разбудил всех спящих. Растерянный проводник нескладно пытался объяснить, что сейчас в поездах орудуют целые банды профессиональных воров. Под видом инвалидов и участников войны входят в доверие к пассажирам. А ночью ловко обкрадывают их и исчезают на промежуточных остановках. Проводник вызвал начальника поезда и дорожного милиционера. Составили акт. Обещали принять меры для поимки преступников. Предположительно, переходя из вагона в вагон, они незаметно вышли на станции Кобеляки. Начальник поезда сказал, что еще некоторые пассажиры заявили о краже различных вещей, сумок и даже чемоданов. Возможно, у воров были сообщники.

При подъезде к Кременчугу Никульшин попытался натянуть на себя мои солдатские штаны и кирзовые тупоносые сапоги. Они были на несколько размеров меньше, чем надо, и очень сильно жали. Поэтому попытки в них пройтись сопровождались непрерывным изощренным матом. На перроне нас встретили несколько военнослужащих. Наш вид вызвал у них нескрываемое удивление. Особенно мой. Из-под солдатской шинели проглядывали белые кальсоны. Ноги были обуты в домашние тапочки Никульшина, которые сползали на ходу из-за большого размера. По зимним колдобинам я вприпрыжку замыкал шествие.

Споткнувшись, я угодил в неровную воронку от снаряда. Она была заполнена грязью вперемешку с талым снегом. Ноги по щиколотку оказались в холодной жиже. Пришлось сбросить размокшие тапки и босиком добираться до привокзальной площади. Там нас ожидала служебная машина. Вскоре мы оказались в воинской части. Медицинская сестра промыла мои ноги в теплой мыльной воде. Прижгла многочисленные порезы. Никульшин вернул мне солдатские штаны и кирзовые сапоги. После согревающих ста грамм и сытной еды злоключения стали восприниматься как приключение.

В Кременчуге мы пробыли два дня. Никульшин разрешил мне быстро навестить бывшее жилище дедушки и бабушки. Домик сохранился, хотя еще больше врос в землю и скособочился. В комнате жили совершенно незнакомые люди. После объяснения причины визита они разрешили мне войти в комнату. Из убогой мебели дорогих стариков я обнаружил навесную полку, табуретку и кресло-качалку. Всколыхнулись воспоминания о безвозвратно ушедшем… Я представил дремлющего дедушку в качалке… Как недавно и как давно это было! Кажется, прошла целая вечность и незримая стена стала между двумя эпохами. В глубокой задумчивости и грусти, медленно шагая по разрушенным улицам, я направился в расположение воинской части.

Вскоре на «виллисе», погрузив в него какие-то коробки, мы отправились в обратный путь. По узкой разбомбленной дороге машины ехали с черепашьей скоростью. Встречный поток на запад был нескончаемым. Регулировщики давали ему зеленую улицу. Сумрачный зимний день усугублял драматический пейзаж вдоль дороги. Обугленные стены рухнувших строений казались останками растоптанной человеческой жизни. Горы искореженной техники, перекошенные столбы с оборванными проводами, нагромождения мусора – все это беспрерывно сопровождало нас на протяжении всего пути.

В Полтаву мы въехали поздним вечером. Мама, как всегда, находилась в состоянии тревожного ожидания. Яна, свернувшись калачиком на узком спальном ложе, сладко посапывала. За ужином я поведал маме о поездке в Кременчуг. Она всплакнула, услышав о посещении домика наших старичков.

Американские летчики и особое задание

Прошла пара недель. Апрельским утром начался мой очередной трудовой день в штабе части. Никульшин был в хорошем настроении. Вскоре я понял, в чем причина. Улыбаясь и покручивая ус, он сообщил, что пойманы воры, которые не успели реализовать украденные галифе и хромовые сапоги. Их вернут законному владельцу. Правда, его гардероб не ограничивался этими вещами. Так, сегодня он был облачен в новейшее, с иголочки, офицерское обмундирование. И четко, по-военному, переключился на текущие дела:

– В ближайшие дни приедут представители командования округа. Твоя задача – обновить всю наглядную агитацию. Момент самый подходящий – мы гоним врага на запад, вот-вот ворвемся в логово фашистского зверя. Тексты уже готовят, рисунки – за тобой. Второе поручение более важное. И, более того, секретное. Ты ведь бредишь архитектурой. Вот и займешься любимой работой. Только предупреждаю: не в ущерб всему остальному!

Никульшин вызвал двух помощников. Они развернули на столе несколько чертежей. Один из них, как оказалось впоследствии, главный военный строитель, пояснил:

– Это обмерные чертежи двух казарм в районе аэродрома. В одной – наш обслуживающий и охранный персонал. В другой недавно разместили делегацию союзников – американских офицеров. А вскоре должна прилететь целая эскадрилья американских «летающих крепостей». Будут базироваться у нас в Полтаве и бомбить фрицев. Поэтому обе казармы требуют срочной реконструкции, перепланировки и расширения. Особенно та, в которой проживают американцы. Они ведь привыкли к более комфортным условиям, чем наши военнослужащие. Нам переданы эскизные проработки с их пожеланиями. Одновременно мы намерены заняться и нашей казармой. Чем мы хуже американцев? Для начала строительных работ срочно нужны чертежи. Их тут же пустим в дело. Подумайте, чем вы можете нам помочь.

С первых слов военного строителя мой внутренний голос подсказал однозначный ответ. Несмотря на небольшой опыт, я себя больше не чувствовал неуверенным новичком. Появилось понимание соизмерения объема и сложности предполагаемой работы. Поэтому, чтобы показать свою компетентность и выглядеть более солидно, я поставил встречные условия:

– Мне нужно выехать на место, чтобы ознакомиться с натурой и свериться с обмерными чертежами. От этого во многом зависит итоговое решение: расширять здание за счет пристроек или наращивания этажей. Прошу также выделить помещение с хорошей освещенностью и двух помощниц. Одна должна уметь чертить, другая – быстро и грамотно печатать. Пока это все.

Мои слова встретили одобрительными улыбками, а Никульшин произнес:

– Другого ответа я не ожидал. Охрану аэродрома усилят. Поэтому, независимо от работы по реконструкции казарм, мы по графику будем постоянно дежурить там. Все остальное не представляет никаких проблем.

Я решил использовать удобный момент и попросил в качестве машинистки направить мне в помощь Корытную. С лукавой улыбкой и хитрым прищуром глаз Никульшин весело изрек:

– Если это поможет делу, не вопрос! Выбирай любую девицу-красавицу!

Во время обеда я наконец увидел Валентину. Любопытные взгляды окружающих не позволили нам сполна почувствовать радость встречи. Я успел, однако, сказать о предстоящей совместной работе. С напускной серьезностью, но шутливо добавил:

– Раз ты поступаешь в мое распоряжение, никакой поблажки не жди. Спрос будет строгий, но справедливый.

Она в унисон ответила:

– Ой, как же ты меня напугал! Не думала, что окажусь в подчинении у такого строгого начальника. Постараюсь быть исполнительной и покорной.

После работы я проводил Валентину до знакомой калитки. Переступить эту черту она мне пока не предлагала. Я решил терпеливо следовать ее же словам: «Не опережай события». Поэтому, подавляя свое внутреннее состояние, я скупо бросил:

– Доброй ночи. До завтра.

Тихим шагом направился обратно. Валентина не дала мне далеко уйти от калитки. Она стремительно подбежала ко мне. Я ощутил у своего лица ее теплое дыхание и ошеломляюще нежное прикосновение губ. Через мгновение она также стремительно исчезла за калиткой одноэтажного дома, приветливо излучавшего через две оконные глазницы свет домашнего уюта. Я шел домой в состоянии опьяняющей эйфории. Еще совсем недавно мы не знали о существовании друг друга. А теперь судьба настойчиво соединяла нас!

Когда я вернулся домой, мама с легкой иронией произнесла:

– Загулял, сынок! Опять задержался на далекой окраине?

Желая немного смягчить материнскую ревность, я соврал:

– Нет, задержался на работе.

Мама недоверчиво покачала головой. Для правдоподобия за ужином пришлось рассказать о новом поручении Никульшина, что вызвало у нее оживленный интерес.

– Хорошая новость. Это пригодится в будущем. Даст Бог, скоро окончится война, и ты наконец, к нашей общей радости, продолжишь учебу.

Следующий день прошел в безумной суете. Определилось время приезда высокого начальства. Никульшин почти всех женщин снял с плановой работы. Переодевшись, они занялись генеральной уборкой всех помещений штаба. Среди них я заметил Валентину. Трикотаж в обтяжку подчеркивал ее необыкновенно стройную фигуру. Я невольно отвлекся от оформительской стези и приковался к ней неравнодушным взглядом. Наверное, Валентина его почувствовала. На мгновение оторвавшись от швабры, она повернулась в мою сторону, улыбнулась и легким взмахом руки послала воздушный поцелуй. Я почувствовал, что наш капкан влюбленности захлопнулся еще больше. Пересилив желание неотрывно любоваться Валентиной, переключил свое внимание на плакаты и боевые листки. Все работы завершились к полуночи.

Я решил переночевать в казарме. Маму догадался предупредить о такой возможности утром, перед уходом на работу. Валентина также осталась на ночлег в женской половине казармы. Следующий день, как и предыдущий, ушел на спешную уборку других строений штабного комплекса и всей территории вокруг них. Никульшину, как дальновидному служаке, захотелось оформить дорожку, по которой пройдет высокое начальство. С аэродрома привезли бетонные плитки, которые военные строители быстро и умело уложили на утрамбованное песчаное основание. С обеих сторон обновленной дорожки врыли окрашенные металлические трубы. На них навесили деревянные щиты – с многоцветными плакатами. В итоге территория преобразилась.

Невольно вспомнилось, что здесь, в самом сердце Малороссии, когда-то создавали декоративный антураж в виде «потемкинских деревень» для проезжающей мимо императрицы Екатерины II[31]. Сам Никульшин два дня носился бойцовым петухом, отдавая громкие, беспрекословные команды налево и направо. Для меня он уже был в почтенном возрасте, но его неуемной энергии могли позавидовать молодые. На основе наблюдений за специфической военной средой я пришел к выводу, что важно не только умение: в армии не меньше ценится рвение. Во всяком случае, вскоре после этого события Никульшина повысили до звания полковника, и еще один орден украсил его мундир.

Сам визит выглядел довольно торжественно. Несколько генералов и полковников обошли строй военнослужащих штаба. Женщины в отутюженном обмундировании выделялись в общей массе. Небольшая группа вольнонаемного состава также стояла в строю. После приветствий и речей с обеих сторон начальство удалилось с Никульшиным в штаб.

Я понял, что там будет проводиться оперативное совещание. Еще до торжественного построения секретарь штаба информировала меня, что завтра с утра предстоит выезд на аэродром. Поэтому перед новым ответственным делом, после двух суетных дней, я решил выспаться. Валентину, которую стал менее официально называть Валей, а еще чаще ласково Валюшей, на сей раз не стал провожать. Мы разошлись на развилке улиц, ведущих к нашему жилью. На этот раз я проявил мужской характер. Мой первый поцелуй и ее ответная реакция сняли завесу условности и скованности зарождающихся отношений между нами.

На следующий день Никульшин, два его помощника и я на «виллисе» отправились в сторону аэродрома, находящегося недалеко от поля битвы со шведами. При въезде на его территорию к нам присоединился военный переводчик. Двухэтажное строение казармы американского летного состава мы обошли по периметру и осмотрели с внешней стороны. Вокруг было свободное пространство. С виду вариант пристройки или второго здания с переходом в первое казался наиболее предпочтительным. По наивности я изъявил желание, для полноты визуальной информации, ознакомиться с внутренней планировкой. Переводчик пояснил:

– Мы – союзники, но между нами труднопреодолимые границы. Одна из них – порог казармы. В порядке исключения, при острой необходимости, переступим и этот порог. Пока работайте по обмерным чертежам и техническому заданию. Необходимый перевод с английского гарантирую.

Он преподал мне первый урок межгосударственных отношений. Мы направились на другой конец аэродрома, к казарме, где размещалась наши технические и охранные подразделения. Она оказалась полным аналогом первой. Задача намного упрощалась.

Возвратившись в штаб, мы вместе с военным строителем приступили к работе. На схему генерального плана с существующими зданиями нанесли контуры предполагаемых пристроек. Отработали несколько вариантов их расположения. Затем стали знакомиться с чудом сохранившейся исходной проектной документацией (в нашем распоряжении было всего несколько чертежей). В сочетании с обмерами они помогли нам определить конструктивную основу строений от фундаментов до кровли и различия планировочных решений.

На этом завершился первый день нашего вхождения в работу. Последующие дни, недели и месяцы превратились в непрерывный конвейер напряженных будней. Сроки реконструкции и расширения казарм установили минимальные. Строители, в свою очередь, непрерывно давили на нашу малочисленную группу и, скандаля, требовали выдачи «на поток» проектной документации. Незавершенные и непроверенные чертежи буквально вырывались из рук. Ссылки на военное время сопровождались отборным матом.

Я почти ежедневно выезжал на аэродром, чтобы следить за ходом работ. В дни дежурств штабной команды оставался там на ночлег. Последний приезд случился накануне третьей годовщины начала войны. Со стороны казармы хорошо просматривалось летное поле, на котором стояли крылатые гиганты – «летающие крепости». Они поражали неискушенный взор своими фантастическими размерами[32]. Я сумел различить на их вытянутых фюзеляжах белые звезды – символ американских ВВС.

Ничто не предвещало беды. Был теплый, благоухающий летний день 21 июня 1944 года. На двух казармах шла круглосуточная трехсменная работа. За истекшие месяцы со строителями произошла взаимная притирка. Стало больше понимания и терпимости. Мы даже стали укладываться в сроки. Я, в хорошем настроении и раньше обычного, вернулся домой. Мама была приятно удивлена. Успел еще пообщаться с сестренкой и рассказать на ходу придуманную сказку.

Сладкий сон глубокой ночью был прерван страшным грохотом. Мы с мамой выскочили на улицу, заполненую испуганными людьми. Огненные всполохи, грохот взрывов вперемежку с гулом самолетов создавали ощущение возвращения войны в город, переживший ее ужасы в недалеком прошлом.

Несмотря на протесты мамы, я помчался в штаб. Там были все на ногах. Впервые я увидел Никульшина в полной растерянности. Из отрывочных выкриков и возбужденных высказываний я понял, что произошло. Армада люфтваффе нанесла страшный удар по аэродрому. К рассвету поступили первые сведения о гибели большого количества людей. Почти полностью были уничтожены летающие крепости В-17[33]. Разрушено большинство строений, включая реконструируемые казармы.

Город стал наполняться самыми невероятными слухами. Несколько дней его едва наладившаяся жизнь была буквально парализована. Последствия не заставили себя долго ждать. Штаб был расформирован и передислоцирован в неведомом мне направлении. Все вольнонаемные, включая Валентину и меня, получили полный расчет. В прямой зависимости от трагических июньских событий неожиданно завершился очередной виток моей непростой судьбы.

Черновцы – маленькая Вена

Три истекших года войны научили меня трезво просчитывать свои действия. В суровых реалиях быстротекущей жизни я перешагнул серьезный рубеж – девятнадцать лет. За плечами был немалый для этого возраста опыт выживания. Он значительно опережал мой образовательный уровень. Пришло понимание, что эта диспропорция станет серьезной помехой для занятия достойного места на профессиональной ниве. Но сама жизнь внесла коррективы в дальнейшие планы. При поисках новой работы, которой было предостаточно в условиях восстановительного периода, я стал учитывать возможность ее параллельного совмещения с учебой. Вакансии предлагались самые разнообразные: возвращение воспитателем в школу ФЗО, прорабом на стройку, техником-архитектором в возрожденную проектную организацию и даже в чуждую мне торговую сеть…

Пока я барахтался в вакансиях, произошел новый поворот событий. Он полностью изменил нашу дальнейшую жизнь. Домой пришла открытка с приглашением на собеседование в городской комитет комсомола. В назначенный день встретили там с любезным радушием. В кабинете руководителя комитета заседало несколько человек. Один из них, заглядывая в ходе нашего общения в скоросшиватель с документами, очень доброжелательно обратился ко мне:

– Мы, по поручению правительства, проводим срочную вербовку наших граждан для заселения освобожденных районов Западной Украины и Белоруссии. Отбор чрезвычайно строгий. Желающих много, но только самые достойные получают эту возможность. Не скрою, мы имеем необходимые данные о вашей семье. Считаем, что вы заслуживаете высокого доверия. Если все это заинтересует вас и ответ будет положительный, без промедления начнем оформление соответствующих документов на переезд в любой из выбранных вами городов.

– Кстати, нам известно, что до сих пор втроем вы ютитесь в крохотной комнатушке. Вы получите возможность улучшить свои жилищные условия. Мы понимаем, что такое предложение требует обсуждения на семейном совете. Поэтому не торопитесь с ответом. Будем терпеливо его ждать, но постарайтесь определиться на этой неделе.

Несмотря на то что неожиданное предложение застало меня врасплох, я в ходе разговора сумел взвесить все за и против. Судя по всему, это был, пожалуй, единственный шанс реально решить нашу жилищную проблему. Надежда на возврат нам просторной комнаты в условиях разрухи и войны была равна нулю. Из фронтовых весточек отца мы получили некоторую информацию о Западной Украине и Северной Буковине. Он кратко описал красоту и ухоженность, несмотря на войну, некоторых освобожденных городов. Особенно ему понравились старинный Львов и Черновцы. Они пострадали незначительно – в отличие от большинства городов, подвергшихся оккупации. Это также был немаловажный аргумент в пользу переезда. Единственное препятствие для принятия окончательного решения – психологический настрой. Нелегко преодолеть силу привязанности и привычки к родным пенатам. Даже если они уступают по уровню жизни другим местам! Поэтому мама вначале приняла новость без энтузиазма и с недоверием. Мне пришлось долго, терпеливо и аргументированно доказывать необходимость этого шага. Ее глубокий природный разум и сильнейшая интуиция взяли верх. Забавная реакция была у сестренки. Она с озабоченно-серьезным видом вклинилась в наш разговор:

– Слушайте меня, я считаю, что уезжать не надо. Нам и здесь хорошо в этом нашем уютном теремке.

Мне было забавно и одновременно приятно ее слушать. В сказках, которые я ей рассказывал, всегда присутствовали богатые и бедные теремки. Поэтому ее фантазия сказочные образы невольно переносила в обыденную жизнь. Сестренку я подкупил хитрым предложением:

– Если в другом красивом городе у тебя будет свой теремок и много игрушек, книг и цветов, ты передумаешь?

Предложение попало в цель. Ее чистая реакция неизбалованного ребенка, растущего в условиях предельно ограниченного достатка, была естественной:

– Братик, ты меня уговорил.

Остался последний вопрос – решающее мнение главы семьи. Но он был далеко за пределами страны. Дожидаться письменного ответа время не позволяло. Поэтому я предложил компромисс. Мама с Яной здесь не одна. Родственники рядом. У меня уже есть опыт отлучек и принятия самостоятельных решений. На первом этапе уезжаю один. После обустройства на новом месте возвращаюсь, и семья окончательно переезжает в полном составе. Мы немедленно отправили подробное письмо отцу. Вечером встретились с дядей Яковом и бабушкой. Выслушав нас, они без всяких сомнений одобрили принятое решение.

Утром я помчался в городской комитет комсомола. После заполнения подробных анкет мне предоставили полную информацию об условиях переезда. Местом будущего проживания я выбрал город Черновцы. Опытный консультант, который в нем бывал, отметил, что это наиболее удачный вариант. Он также определил срок готовности выездных документов – в пределах одной недели. Завершив формальности оформления документов на отъезд, решил встретиться с Валентиной. Мы несколько дней не виделись. Она также занималась поисками работы после расформирования штаба. Я понимал, что моя новость ее сильно огорчит. Мы настолько стали близки, что известие о предстоящей разлуке будет напоминать неожиданную грозу в солнечную погоду. Калитку на звонок открыла полная женщина. Я представился. Она с улыбкой пригласила меня в дом. Навстречу вышла удивленная Валентина. Женщина встала рядом с ней и запоздало представилась:

– Старшая сестра. Рада познакомиться. Родители гостят у родственников, так что на правах хозяйки сейчас приготовлю чай.

С этими словами она удалилась в другую комнату. Мы остались вдвоем. После нежных объятий, которые в полной мере выражали нашу влюбленность, я долго не решался открыть причину моего внезапного появления. Наконец все рассказал. Растерянное выражение лица, залитого слезами, сполна выразило состояние ее души. Мой настрой был схожим. Отличался только мужской сдержанностью и отсутствием слез. Тяжелый момент ощущения скорой разлуки прервала сестра Валентины. Она пригласила нас к столу, который, вместо обещанного чая, был заставлен аппетитной едой. Наше состояние бросилось ей в глаза. Пришлось объяснить причину. Ее оптимистичная реакция немного разрядила невеселую обстановку.

– Не горюйте. Вся ваша жизнь впереди. Расстояние не помеха. Возможность быть вместе зависит только от вас. С муем я колесила по всей стране. Сейчас жду не дождусь, когда родимый вернется с войны.

Мы выпили по стопке добротного самогона за то, чтобы сбылись слова мудрой женщины. Не обошлось без главного украинского блюда – борща, вареников с вишней и галушек в юшке. Настроение улучшилось. До отъезда мы ежедневно встречались с Валентиной. Во время проводов на вокзале мама впервые познакомилась с ней. По выражению их лиц я понял, что они понравились друг другу. Прощание всегда имеет оттенок грусти. Мама и Валентина с трудом улыбались сквозь слезы. Сестренка повисла на мне со словами:

– Скорее приезжай за нами! Не забудь привезти гостинцы.

Поезд медленно, как бы раздумывая, тронулся в далекий путь. Через двое суток, с пересадкой в Киеве, я вышел на привокзальную площадь незнакомого города. От нее круто вверх уходила живописная улица, по которой шустро бегали небольшие трамвайчики, похожие на зеленых букашек. Сдав в камеру хранения неказистый фанерный чемодан, обтянутый черным дерматином, налегке отправился в центр пешком. Ориентиром был указатель на вычурном фасаде здания вокзала и схематичный план города, выданный мне вместе с комплектом документов еще в Полтаве.

Поэтому я уверенной поступью направился в сторону центральной, Ратушной площади. Там находился городской совет и подведомственное управление, с которого началось мое оформление в качестве постоянного жителя города. По пути началось визуальное знакомство с удивительно гармоничной и красочной застройкой разных эпох. Трудно было поверить, что здесь недавно пронесся вихрь войны. Поражала чистота и ухоженность улиц. Отсутствие разрушенных зданий. Обилие аккуратно подстриженных газонов и цветов.

По мере приближения к центру архитектура зданий становилась все разнообразнее по стилевым признакам. Вскоре я вышел на главную площадь квадратной формы. По ее оси выделялось монументальное здание в классическом стиле, увенчанное высокой четырехгранной башней. По всем признакам это была ратуша, в которой размещался городской совет. Найти управление не составило труда. Члены небольшой комиссии, по отработанному до мелочей сценарию, быстро провели процедуру оформления, с выдачей направления в гостиницу и солидного аванса.

На завершающем этапе встречи, как в неправдоподобной сказке, мне на выбор предложили список свободного жилья в разных районах города. Я был настолько удивлен и обрадован, что на какой-то момент потерял дар речи. Для внесения в соответствующий реестр меня попросили предоставить информацию о полном составе и степени родства членов семьи, подлежащей переезду. Мне было неведомо, какими критериями руководствуются в Черновцах при выдаче ордера. Поэтому для подстраховки, на всякий случай, я слегка приврал. К истинному количеству семьи из четырех человек нагло приплюсовал бабушку и Валентину в качестве жены, которая ждет двойню. Получилась внушительная удвоенная цифра – восемь человек. Поэтому, после сообщения надуманно-ложной информации, я неуверенно робким голосом спросил:

– При таком количестве членов семьи можно рассчитывать на отдельную квартиру вместо комнаты в коммуналке?

Я заметил удивленные взгляды и улыбки членов комиссии. Один из них мягко пояснил:

– Нам понятен ваш вопрос. Он уместен в масштабах всей страны, особенно для разрушенных войной городов. Но Буковина, некоторые районы Западной Украины и Закарпатья – исключение. Черновцы были оккупированы Румынией, в состав которой они входили достаточно долго. При отступлении они пощадили город. Сейчас, на переломном этапе, многие коренные жители, по понятным причинам, покидают город через румынскую границу. Освобождается большое количество квартир и даже особняков. Вы входите в первый список граждан, рекомендованных правительством для переселения в не самые дружественные к нам приграничные зоны. Поэтому мы обязаны по любым вопросам вашего обустройства оказывать максимальную помощь.

Если список свободного жилья вас по каким-то причинам не удовлетворит, выбирайте сами, и вам будет без промедления выдан ордер на заселение. Количество членов семьи здесь не имеет решающего значения. На сегодняшний день мы не руководствуемся нормативными квадратными метрами на одного человека. – На мгновение прервавшись, он, слегка ироничным тоном, с хитрой улыбкой добавил: – А если учесть, что вы, такой молодой, уже ждете двойняшек и опекаете старую бабушку, – какие могут быть препятствия?

Я готов был сквозь землю провалиться. Мне показалось, что он разгадал мой примитивный маневр, оказавшийся совершенно ненужным. Не воспитанный на вранье, я, тем не менее, в юные и школьные годы этим слегка грешил. В более зрелом возрасте, отклоняясь от истины в выгодной для себя интерпретации, испытывал угрызения совести. Поэтому облегченно вздохнул, когда первая встреча завершилась.

Следующим шагом было устройство в гостиницу. В двухместном номере я познакомился с соседом по временному проживанию. Он представился Владимиром, фамилия – Сатырь. Из донских казаков. По аналогии со мной, получил направление в Черновцы в качестве переселенца. Мы были примерно одного возраста и очень быстро нашли общий язык. После моей недолгой отлучки за чемоданом на вокзал мы проговорили с ним до полуночи. Владимир приехал в Черновцы неделю назад. Ему, как и мне, предоставили список свободного жилья. Он уже обошел все районы города, осмотрел большое количество пустующих квартир.

Кто-то из местных жителей надоумил его прогуляться по фешенебельному району, застроенному особняками. Он находился за центральным парком и утопал в густой зелени ухоженных участков. Их владельцы одними из первых стали покидать насиженные комфортные места после освобождения города. В короткий довоенный период изгнания Румынии и присоединения Северной Буковины к Украине[34] многих состоятельных горожан переселили в места не столь отдаленные. Похоже, что недоверие и страх перед возвратившейся властью были основной причиной их стремительного бегства. По словам Владимира, до сих пор жившего, как и я, в условиях коммуналок или общежитий, увиденное сразило его наповал. Он попросил выдать ордер на приглянувшийся ему особняк. Я полюбопытствовал, для самопроверки, какой состав семьи он объявил комиссии. Владимир с казацкой удалью ответил:

– Я не наивный простачок! Мой отец, братья и сестры-медички на войне. В состав семьи я включил всех, вплоть до дедушки и бабушки. А кто останется жить постоянно в Черновцах – время покажет.

После этого царапины на моей совести стали быстрее заживать. На вопрос о его отношении к военной службе он ответил:

– Почти три года по комсомольской путевке я отработал на металлургическом комбинате в Норильске. Там тяжело заболел и чудом остался жив. Пока от призыва в армию освобожден, хотя заветная мечта – в будущем служить в казачьих частях.

Я намерен был завтра начать обход свободных квартир. Владимир небрежно махнул рукой:

– Не теряй времени. Будем брать быка за рога. Вместе отправимся подбирать тебе особнячок неподалеку от моего. Мы ведь с тобой теперь друзья. А казаки дружбой дорожат и никогда не предают.

Утром через парк с подстриженными «под бобрик» газонами и густыми зарослями бука и граба мы вышли в район особняков. Понадобился целый день, чтобы обойти его вдоль и поперек. Преобладали двухэтажные особняки. Все отличались друг от друга объемными решениями и декоративным убранством. В то же время у меня было ощущение единства большого пространства в гармоничном многообразии. Границы участков отделялись друг от друга невысокими ажурными металлическими оградами или штакетником. Тротуары были выложены плиткой в несколько цветов, создающих геометрический рисунок.

К концу дня, из многочисленных вариантов, я решил остановиться на двухэтажном особняке, уютно утопающем в зелени тихого переулка. Он привлек мое внимание изысканной простотой ненавязчивых, строгих архитектурных форм, большими окнами на окружающий микромир, глубинным расположением по отношению к входу. Внутренний дворик был небольшим, с беседкой, увитой виноградом. На него ориентировались остекленные террасы первого и второго этажей. Словоохотливый сосед, живущий рядом, любезно поведал:

– В этом особняке жил известный румынский врач. Его сыновья были репрессированы в канун войны и сосланы в Сибирь. Я тоже с женой готовлюсь к отъезду. Не верю вашей власти. Она нас считает своими врагами даже за то, что мы здесь родились и прожили всю жизнь. Если вы намерены сюда переехать, готов вам продать красивую мебель по очень выгодной цене. Деньги мне нужны, чтобы расплатиться за проезд до Сторожинца и для пересечения границы.

Мы распрощались и отправились в гостиницу. По дороге в нее Владимир еще раз показал облюбованный им особняк. Он был ближе к парку и внешне выглядел богаче. К сожалению, внутрь пройти не удалось, так как Владимир еще не вступил в права владельца.

Свои первые впечатления я изложил в письмах родителям. Об особняке решил преждевременно не писать, чтобы не сглазить. Уведомил лишь, что усиленно занимаюсь этой важнейшей проблемой и надеюсь на положительное решение. Далее стал наводить справки о вакансиях для выбора работы. Заодно уточнил наличие в городе школ рабочей молодежи. Я твердо решил не откладывать больше в долгий ящик завершение среднего образования и продолжение прерванной учебы в институте с архитектурным профилем. Тем более что возвращение в семью основного кормильца, по всем признакам, было не за горами. Война медленно, но верно шла к завершению.

Утром, в хорошем настроении, мы направились в жилищный отдел при Управлении по делам переселенцев. По пути Владимир морально подготовил меня к предстоящей встрече с матерыми служаками отдела. Они настаивали, чтобы приезжие подбирали жилье согласно утвержденному списку. Правда, все познается в сравнении и аппетит просыпается во время еды. Предлагаемые здесь даже самые захудалые квартиры – несбыточная мечта для большинства наших граждан того времени. Предупреждение Владимира сбылось, и я был готов к предстоящей схватке. Худощавая дама с пронизывающим взглядом черных глаз процедила сквозь тонкие накрашенные губы:

– Однако, молодой человек, у вас губа не дура. Вы далеко пойдете.

У меня хватило силы духа, чтобы внешне спокойно, с оттенком иронии ответить ей:

– Да, вы правы. У меня действительно губа не дура. Поэтому, с большой выгодой для себя, мальчишкой ушел на войну, получил тяжелую контузию и травму правого глаза. Потом, вместо непосильной бумажной работы, выбрал самое легкое и чистое занятие – литейное производство. Как видите, ловкий я парень и надеюсь, по вашим добрейшим прогнозам, далеко пойти. Кстати, замеченные вами черты я унаследовал от отца, который мальчишкой участвовал в Гражданской, да и сейчас на фронте. Пойду к начальнику управления. При нашей прошлой встрече он заверял меня, что вопрос о жилье будет решен без проволочек. – Я встал и направился к выходу. У двери меня остановил скрипучий голос неприветливой дамы:

– Подождите, не горячитесь. Если мои слова вас задели, извините. Поймите и нас. Нам приходится иметь дело с очень разными людьми. Получите смотровое разрешение. Завтра ждем с окончательным решением. Ордер – в течение недели.

Я выскочил из кабинета, не веря в реальность происходящего. Владимир ждал меня в вестибюле. Я подробно рассказал ему о нашем словесном поединке и результате. Он крепко пожал мне руку со словами:

– Тебе еще повезло. Меня эта черная фурия три дня мытарила. Отступила только после моего обещания вызвать на подмогу всю родню из донской станицы!

На следующий день я получил право доступа внутрь особняка. Осмотр помещений окончательно закрепил желание жить в нем. На первом этаже размещалась просторная гостиная, две жилые комнаты, кухня с кладовой для хранения продуктов, в разных углах – по туалету. На второй этаж вела широкая лестница с ограждением из резных буковых балясин. Наверху был холл, вокруг которого сгруппировались две спальни с туалетами, кабинет и еще одна небольшая комната общего пользования. Полноценный цокольный этаж с естественным освещением через небольшие окна с приямками при необходимости мог быть использован не только для хозяйственных нужд, но и для проживания.

От свалившегося немыслимого богатства я ощущал себя лунатиком, который бредет в кромешной тьме, а закрытыми глазами реально осязает фантастические образы. Через неделю фантастика стала явью. Бумажный ордер, как самый крупный в мире бриллиант, возлежал в моей дрожащей от возбуждения руке. Владимир был в таком же состоянии, хотя ордер он получил несколько дней раньше. Заоблачная радость была отмечена в ресторане «Бонапарт». Название, по случайному совпадению, оказалось символическим – мы ощущали себя не меньшими победителями, чем великий покоритель Европы в годы успешных сражений.

В бандеровской глубинке

Я задумал в ближайшие дни съездить в Полтаву за мамой и Яной. Предложенная отъезжающим соседом изящная мебель переместилась в наш особняк. Своими округлыми формами и отделкой цвета карельской березы она гармонично вписалась в интерьер.

Но внезапный вызов в городской совет нарушил все планы. В фойе перед большим залом проходила регистрация. На совещание, тема которого не сообщалась, пригласили большое количество людей. Оказалось, что все они, как и мы с Владимиром, были завербованными переселенцами. Нам объявили состав президиума, куда вошли руководящие лица из областной администрации и местного обкома партии.

Их выступления прояснили наконец причину экстренного совещания, продлившегося несколько часов. Вначале мы узнали о неспокойной обстановке на Западной Украине, включая Северную Буковину. Активизировались бандеровцы и прочие националистические группировки. Они окопались в горных районах и лесных массивах. Убивали в первую очередь активистов, поддерживающих законную власть. При этом часть горожан и селян негласно оставались на стороне националистов. А те запугивали и терроризировали население. Напоследок председатель, первый секретарь Черновицкого обкома КП(б) Украины Иван Зеленюк обратился к нам:

– Вы, наши передовые граждане, – надежда и опора в нелегкой внутренней борьбе с явными и скрытыми врагами. Правительство обращается к вам с просьбой отправиться в наиболее неспокойные глубинные районы. Вести разъяснительную работу среди населения. Вас будут сопровождать и охранять. Ориентировочно группы будут состоять из трех-четырех человек. Примерно через месяц вас сменят. Завтра пройдет распределение по разным районам.

Про себя я подумал, что за квартиры, особняки и денежное содержание придется расплачиваться по полной программе. Моя поездка в Полтаву откладывалась на неопределенное время. Истинную причину пришлось скрыть от мамы, чтобы не травмировать ее лишний раз. В очередном письме в канун отъезда в прикарпатскую глубинку я сообщил, что ордер на жилплощадь получил. Подробности не стал описывать. Желание сделать родным фантастический сюрприз оказалось сильнее. Правда, не удержался и занавес слегка приоткрыл. Намекнул маме, что у нее с папой будет теперь своя родительская комната. Если им покажется мало, возможно и раздельное проживание. Отдельная приписка была сестренке, вступающей в школьный возраст. Я сообщал, что обещанный теремок, в котором будет много игрушек, книг и цветов, с нетерпением ждет ее. Письмо ушло в Полтаву, а я в стареньком автобусе, набитом мобилизованными переселенцами, поехал в районный центр Вашковцы.

Дорога проходила по живописной холмистой местности, мимо многочисленных селений с большими добротными домами. Меня не оставляли смутные предчувствия. Между мной и Владимиром восседал крупный мужчина лет тридцати. Он оказался интересным собеседником, с «окающим», как у северян, произношением. Звали его Матвей. Два года он провел на войне. Был командиром саперной роты. При расчистке заминированного участка ему оторвало ступню. Как бы в подтверждение он палкой постучал по ноге.

Решили, что в нашей группе старшим будет Матвей. Владимир представит доблестное донское казачество. А Даниил сможет выступать переводчиком при общении с местным населением. Альянс получился идеальный.

В Вашковцах выяснилось, что по заранее составленным спискам Матвея распределили в село Русский Банилов, Владимира – в Путилу, меня – в слободу Банилов. Мы объяснили, что наша троица представляет одно целое. Для пользы дела ее лучше сохранить. В итоге на подводе, по грунтовой дороге, нас часа через два доставили в большое село Русский Банилов. Оно привольно раскинуло на равнине добротные дома с обширными подворьями. Вдали маячили красивые отроги Карпат, поросшие буковыми лесами. Складывалось впечатление, что сельский люд в этих благодатных местах жил довольно зажиточно. Нас разместили в здании местного клуба, переоборудованного под временную гостиницу. Напротив – одноэтажный сельский совет. Мы познакомились с председателем и сельскими активистами. При встрече присутствовала вооруженная группа местной молодежи. Их называли «ястребками». Они на добровольных началах осуществляли охрану села от постоянных (в основном ночных) набегов бандеровцев. Нас заинтересовало происхождение названия села. Высказывались самые разные гипотезы. Наиболее правдоподобно звучал ответ местного активиста, преподавателя истории в школе:

– Раньше наше село называлось Банила Руска и находилось в провинции Буковина, в составе Австро-Венгрии. С 1918 по 1940 год мы были частью Румынии. Думаю, здесь и в слободе Банилов когда-то очень давно осели уроженцы из России. Они перемешались с местным украинским, еврейским и румынским населением. Возможно, их присутствие отразилось и в названии села.

Ответ, если даже он не до конца соответствовал истине, вполне удовлетворил наше любопытство.

Точная дата приезда в это село со временем наверняка стерлась бы из памяти. Но известие о трагической гибели наших спутников, направленных в слободу Банилов, всех потрясло, особенно меня. Ведь я мог оказаться одним из них. И только случайный тройственный союз изменил мой маршрут и сохранил жизнь. Благосклонная судьба распорядилась сохранить ее 29 ноября 1941 и 22 июня 1944 года. Теперь к ним прибавилась дата 9 июля 1944 года. Я поневоле превращался в фаталиста. С тяжелыми мыслями наша троица стала устраиваться на свой первый ночлег в селе. В связи с возможностью непредвиденных инцидентов нам даже выдали оружие – три револьвера системы Нагана[35], на весь срок пребывания в селе. Среди ночи нас разбудили крики, звуки выстрелов, яркие всполохи. Мы выскочили на улицу. Рядом оказались несколько местных «ястребков». Один из них произнес:

– Мы уже привыкли к ночным вылазкам бандеровцев. Редко удается нормально поспать. В темноте не поймешь, кто свой, а кто чужой. Большинство селян притаилось, боятся, что хотят сгонять их в колхозы…

На следующее утро нас, невыспавшихся, пригласили на совещание к председателю сельского совета. Он обратился к нам:

– Вам придется агитировать за объединение частных хозяйств в коллективные. Задача непростая. Местных селян подстрекают к сопротивлению. Недовольство может перерасти в открытые выступления. Нам нужно этого не допустить.

Все угрюмо молчали. Он продолжил:

– Вы – посланцы советской власти. Вас направили нам в помощь. На сходке нужно разъяснить политику государства необразованным селянам. От вашего умения убеждать зависит многое.

Из нашей тройки, как ни парадоксально, я оказался в наихудшем положении, так как единственный свободно владел украинским языком. Правда, на Северной Буковине разговаривали на местном диалекте. Но это не мешало понимать друг друга – было бы желание. Председатель подсунул мне печатный текст готового выступления, явно подготовленный в Киеве, в недрах ЦК КП(б)У. Пробежав его своим единственным зрячим глазом, я ужаснулся. Он содержал грозные директивы с указанием на тяжелые последствия в случае неповиновения. Несмотря на свою неискушенность в политике, я понимал, что такой путь убеждения в данных условиях подобен самоубийству. Матвей и Владимир поддержали меня.

Председатель сельского совета находился между молотом и наковальней. Поэтому высказывался предельно лаконично и осторожно. Умный и хитрый выходец из местной среды явно был готов перевалить на нас, как на козлов отпущения, вину за провал колхозной агитации. А в случае опасности отстраниться: мол, я тут ни при чем, это все москали агитировали.

Позже мы втроем долго определяли золотую середину в общении с множеством зажиточных людей, которые всегда жили по другую сторону баррикад. Выбрали, какую часть выступления каждый берет на себя. За мной, к сожалению, дополнительно сохранилась тяжелая роль переводчика. Настроение смягчилось.

Немного перевели дух мы после приезда в село из районного центра Вижница председателя Управления сельского хозяйства. Мы высказали ему свои опасения. Он, как мог, успокоил нас:

– За короткий довоенный период в Северной Буковине было создано немало колхозов. Часть бедных селян охотно пошли трудиться в них. Они получали неплохие подъемные и льготы. Сейчас, когда победа в войне очевидна, будем восстанавливать колхозы их же силами. Зажиточных уговаривать и озлоблять не станем. А там – время покажет.

Сходка состоялась через несколько дней. Провели ее на стадионе в центре села. Пришли, без принуждения, почти все – даже дети. Погожий летний день благоприятствовал общению. Вокруг стадиона стояла вооруженная охрана на случай возможных диверсий со стороны бандеровцев. После выступлений представителей районной и местной власти слово предоставили нам. Речи Матвея и Владимира я переводил очень аккуратно. Завершающие слова достались мне. Весь сценарий сходки был тщательно продуман. Одно неосторожное слово могло оказаться роковым. Весь смысл выступлений сводился к наведению моста доверия через непонимание и враждебность.

Селяне молча слушали. Но чувствовалось, что это молчание не было знаком согласия. Лица в основном выглядели озабоченно-угрюмыми. Правда, результат сходки обнадеживал. Значительная часть бедняков изъявили желание трудиться во вновь создаваемом колхозе. Все стали медленно расходиться. Стадион опустел. В сельском совете накрыли стол. Высокие гости из Вижницы и Вашковцев остались довольны результатом. После обильного угощения и выпивки приезжее начальство быстро разъехалось. Мы были рады, что наша сложная миссия благополучно завершилась. Похвалили нас и районные власти.

Разогретые добрыми словами в наш адрес и пиршеством, в хорошем настроении мы отошли к сну. Глубокой ночью он был прерван криками, беспорядочными выстрелами, взрывами. Мы уже подсознательно были готовы к нападению лесных обитателей. Но не ожидали такой жестокости, жертв и сильных разрушений. Судя по всему, это был акт устрашения тех, кто проявил лояльность к советской власти. Больше всего убитых оказалось среди бедняков, подавших заявление о вступлении в колхоз. Едкий дым от пожарищ застилал глаза.

Из Вашковцев прибыл военизированный отряд. Он совместно с сельскими «ястребками» несколько дней проводил облавы на обширной территории, включая предгорье Карпат. Мы получили сведения о ликвидации отдельных банд националистов. Охрану села усилили. Наступило временное затишье. Впервые за время пребывания в селе мы получили возможность выспаться. Через месяц с небольшим нас отозвали в Черновцы. Наши личные дела пополнились благодарностями.

Два этажа на троих

Снова, по второму кругу, началась подготовка к отъезду в Полтаву. Удалось записать сестренку в школу, которая находилась недалеко от нашего особняка. Затем на рынке я закупил комплекты спальных принадлежностей у гуцульских умельцев. О дне приезда я заранее оповестил маму и Валентину (письма шли в Полтаву с завидным постоянством). Встреча на вокзале была просветленно-радостной – в том числе благодаря хорошим вестям, которыми до этого редко баловала нас жизнь. Я выгрузил увесистый чемодан с подарками и дорожный рюкзак. Сестренка сразу же полюбопытствовала:

– Что в них, подарки мне?

Я ей с напускной серьезностью ответил:

– Нет, там камни с кирпичами.

Она рассмешила нас своей мгновенной реакцией:

– Болтун ты и вдобавок врушка!

За столом, который мама уставила моими любимыми блюдами, я пересказал, что ждет нас на новом месте. Исключил подробности своего пребывания в Русском Банилове. Уклончиво наводил тень на плетень касательно нового пристанища. На настойчивые вопросы мамы ответил:

– Наберись терпения. Приедешь, увидишь, оценишь. Я ведь писал тебе, что тесниться, как раньше, мы уже не будем!

При упоминании о письмах мама передала мне целую стопку весточек и фотографий отца. В Черновцы, «до востребования», он также прислал мне несколько писем, где одобрял наши планы. Неделя ушла на сборы. Я с большим трудом уговорил бережливую и хозяйственную маму взять с собой самый минимум необходимых вещей. Предметы быта, по ее мнению, ценные, отправили багажом малой скоростью. Остальное быстро реализовали.

Но оставался трудный вопрос дальнейших отношений с Валентиной. Разлука на несколько месяцев была для нас обоих настоящей пыткой. Мы безумно скучали друг без друга. В то же время создание семьи совершенно не входило в мои планы на ближайшее будущее. Для этого не было ни материальной, ни моральной базы. Желание сначала стать архитектором, а уже затем обзаводиться семьей стало определяющей программой моей жизни. Немалую роль в этом сыграло и противодействие родителей необдуманному поступку, который я мог совершить в порыве сильного чувства к Валентине. Накануне отъезда состоялся с ней долгий и мучительный разговор. К моим заверениям в вечной любви она отнеслась скептически. Сквозь рыдания ответила:

– Это все красивые слова. А в жизни – с глаз долой и с сердца вон!

В итоге, чтобы не терять надежду, мы договорились о возможности переезда Валентины в Черновцы. На вокзале нас провожала вся родня во главе с дядей Яковом и бабушкой, а также Валентина со старшей сестрой.

Черновцы встретили нас ослепительным ласковым солнцем. На перроне маячила высокая фигура Владимира, которого я оповестил о дате приезда. Реакция мамы при входе в особняк была на грани истерики. Я пожалел, что по глупому тщеславию долго туманил образ нового жилья. В состоянии полной растерянности, как бы не веря глазам своим, она спросила:

– Объясни, наконец, какая площадь нам выделена и где живут соседи?

Я подошел к маме, нежно обнял ее и с гордым видом произнес:

– Все, что снаружи и внутри в границах участка, принадлежит нам. А за его пределами слева и справа живут соседи.

Мама долго не могла поверить в реальность происходящего. Поскольку все познается в сравнении, она задумчиво произнесла:

– Подумать только! Таких домов у нас в Полтаве просто нет…

Пока мама медленно входила в роль хозяйки особняка, Яна с восторженным визгом носилась по всем помещениям. Когда она спросила, где обещанный детский теремок, я отвел ее на второй этаж. Рядом со спальней родителей находилась небольшая квадратная комната с видом на внутренний дворик и беседку, увитую виноградом. Я успел, до отъезда в Полтаву, установить в ней комплект детской мебели. Полки заполнил книжками и игрушками. Не забыл украсить цветами керамические вазы и настенные кашпо. И очень радовался, что наконец выполнил свое давнее обещание.

День за днем новый уклад жизни с неизмеримо лучшими условиями, чем во все прошедшие годы, стал входить в привычную будничную колею. Мама с головой окунулась в дальнейшее обустройство непривычно большого очага, включая бесконечные семейные заботы. Я усиленно занялся вопросом трудоустройства. Мне, как переселенцу, было предоставлено на выбор много вакансий. Даже штатная должность секретаря комсомольской организации одного из районов в Черновцах. Официально предлагали и солидный по тем временам пост заместителя председателя Совета народных депутатов районного центра Терца. Я сразу отверг эти предложения. Помимо неприязни к общественной деятельности, они полностью претили моему понятию о мужских профессиях.

Свой выбор я остановил на скромной и малооплачиваемой должности техника-архитектора проектного отдела в областном Управлении по делам строительства. Отсутствие высшего образования и недостаточный опыт не позволяли занять более достойное место. Но это был еще один шаг к моей цели! Одновременно меня зачислили в вечернюю школу рабочей молодежи. Все-таки нужно было завершить среднее образование. В будущем году мне предстояло отметить двадцатилетний юбилей. Но удовлетворения от достигнутого, несмотря на внушительно разбухшую трудовую книжку, я не испытывал. В то же время до возвращения отца с фронта продолжение учебы в вузе пока исключалось. Правда, ближайший институт с архитектурным уклоном размещался во Львове. При оказии я собирался там побывать.

Начались мои трудовые будни с регулярным выходом на работу. Главный архитектор отдела, местный уроженец Стефан Панасюк встретил меня без особого энтузиазма. С кривой ухмылкой и желчью в голосе он спросил:

– А что вы умеете делать? Нам нужны специалисты, а не протиратели штанов. И учить нам некогда, это не школа.

Несмотря на явную антипатию, мой ответ прозвучал спокойно и доброжелательно:

– Хочу стать, как вы, архитектором. Это и привело меня сюда. У меня даже есть небольшой практический опыт.

В подтверждение на стол были выложены комплекты чертежей с моим автографом и трудовая книжка. Небрежно и снисходительно Панасюк быстро все посмотрел. Реакции не последовало. На мою единственную просьбу определить мне рабочее место поближе к окну он резко буркнул:

– Для пришлых специально места не готовим.

Вскоре стала понятна причина его неприязни. До меня однажды донеслась его фраза, брошенная по адресу схидняков, выходцев со Схидной (Восточной) Украины:

– Понаехали тут всякие москали! Мало им места в своей загаженной державе.

В проектном отделе я проработал более года. В историю ушел долгожданный день Победы и на этом глобальном фоне – микроскопическая дата моего двадцатилетия. Запомнилось, что нашей Победе и окончанию кровопролитной войны были рады не все. Кто-то демонстративно отмалчивался, а были и такие, кто втихомолку злобствовал…

За этот короткий отрезок времени мне удалось познать много нового и полезного для будущей профессии. Все поручения выполнялись мной с большим рвением и аккуратностью. У меня сложились дружеские отношения с небольшим коллективом, в котором преобладали молодые женщины. Часть из них проявляла ко мне определенный интерес. Но я усвоил из небольшого житейского опыта – на работе романы чреваты непредсказуемыми последствиями. Поэтому переводил все в шутку. Даже Панасюк стал ко мне относиться уважительно. Наверное, в своем националистическом сознании он перевел меня из категории коварных москалей в щирих (искренних) хохлов. Казалось, все благоприятствовало продолжению работы. Однако ограниченная тематика отдела, одни и те же действия, повторяемые ежедневно до тошноты, потеряли для меня интерес. Впереди не было перспективы. Кроме того, зарплата была мизерная. Даже с учетом денежного аттестата отца мы еле сводили концы с концами.

Война победоносно завершилась, но тяготы жизни смягчились только в моральном плане. Скудный бюджет мама раскладывала как карточный пасьянс. В первую очередь мы старались, чтобы наша юная школьница не чувствовала себя среди новых сверстниц бедной родственницей. Это требовало ощутимых затрат на школьную экипировку и разнообразные учебные пособия. Баснословно дорогой рынок был практически единственным источником приобретения продовольственных и промышленных товаров. При покупке мебели у отъезжающих соседей в качестве бесплатного приложения мне подарили старенькую швейную машинку «Зингер». Такая же была похищена из нашего бывшего жилища во время оккупации Полтавы. Мама умудрялась, среди повседневных забот, что-то шить и даже обзавелась небольшой женской клиентурой.

«Сладкий директор» Артемий Загряжский

Тяготы жизни заставили меня пересмотреть отношение к выбору работы. Я решил больше не руководствоваться планами на будущее, а искать возможность максимально заработать и помочь семье сейчас. Уволившись, случайно вспомнил мимолетное знакомство на обратном пути в Полтаву. Тогда этому эпизоду я не придал особого значения. Попутчик оказался не совсем обычным. Интеллигентного вида пожилой человек, оживленно размахивая единственной рукой, вдруг стал откровенничать:

– Молодому поколению, как вы, моя фамилия – Загряжский – ни о чем не говорит. А ведь это был знатный род, который имел влияние при царском дворе. С ним тесно переплелась жизнь семьи Пушкина, Гончаровых и даже последних гетманов Малороссии. Но это все в далеком прошлом! Я же всю сознательную жизнь посвятил искусству выпечки хлебобулочных и кондитерских изделий. В ополчении при защите Ленинграда мне оторвало правую руку. Пережил блокаду, но потерял всю большую семью, кроме младшей дочери и внучки. От нашей просторной квартиры после бомбежек остались одни воспоминания. Предложили переехать в Черновцы в качестве директора кондитерской фабрики. Сейчас еду в Киев по делам.

Я проникся к нему большой симпатией. В ответ на его откровения кратко поведал о себе. Перед выходом в Киеве он записал в мой блокнот свой черновицкий адрес и телефон кондитерской фабрики. Похлопав по плечу единственной рукой, попрощался:

– Твои мечты стать архитектором обязательно сбудутся. А пока надо выживать и зарабатывать на хлеб насущный. Готов помочь. Надумаешь – приходи на фабрику. Подберу тебе подходящую работу.

Он мне чем-то напомнил Василия Ивановича, который когда-то при переезде из Астрахани на Урал также предлагал помощь с трудоустройством. Судя по записи в блокноте, с которым я не расставался, фабрика находилась в центре, на улице Сковороды. На проходной фабрики сонный вахтер доверчиво пропустил меня в помещение администрации, где находился кабинет директора. Он встретил меня удивленно-радостным восклицанием:

– Как ты догадался, что я тебя разыскиваю? Мне ведь только запомнилось, что фамилия – «птичья». А на днях повел внучку на фильм «Ошибка инженера Кочина», в котором отрицательный персонаж – Галкин. Вот и вспомнил, к какой птице ты относишься. Собрался обратиться в адресное бюро. А ты как с неба свалился! Если навестить, то рад видеть, если еще и по делу – вдвойне рад.

Я немного слукавил, объяснив, что и то и другое. Но тут директора по внутреннему телефону вызвали на производство. Воспользовавшись его отсутствием, я осмотрел кабинет. Письменный стол был уставлен черно-белыми фотографиями. Нетрудно было догадаться, что это память о погибших в блокадном Ленинграде. На стене за креслом висела большая фарфоровая тарелка с его изображением, надписью «Артемий Загряжский» и цифрой «50». Отвлекла от осмотра кабинета секретарша. Она на подносе принесла чай и безумно аппетитные теплые булочки фабричного производства. Вслед за ней вошел Артемий Иванович и сразу приступил к делу:

– Значит, так. Ты молод, на вид смышлен, хлебнул жизненного опыта с избытком. Открыто финансирование на реконструкцию и расширение фабрики. Она размещается в этом старинном здании, приспособленном под производство. А спрос на выпечку фантастический. Изголодавшиеся в войну люди сметают с прилавков все в считаные минуты. Дворовая территория позволяет построить еще одно здание и реконструировать существующее. Есть проектный институт во Львове, который специализируется на пищевых предприятиях. Но мне нужен надежный помощник. Я ведь абсолютный профан в строительном деле и каждый день занят с головой. Ты будешь зачислен на солидную должность – заместитель директора по капитальному строительству. У тебя будет приличный оклад. И, кстати, свежей выпечкой ты сумеешь ежедневно баловать маму и сестру.

Однако не все так просто. Но здесь уже ты должен пойти мне навстречу. Я вынужден постоянно менять кладовщиков сырья и готовой продукции. Воруют по-черному, без зазрения совести. Подозреваю, что сторожа на проходной в сговоре. Правда, иногда с ухмылкой мне говорят, что вечером по окончании смены некоторые работники, независимо от пола, уходят «беременными» и с отросшими задницами. Поэтому ключи от кладовых я передам тебе. Отпуск сырья и готовой продукции должен проходить в твоем присутствии и строго по накладным. Если потребуется надежный помощник и есть кандидатура, готов принять. Пока же скромная зарплата кладовщика добавится к основной. Ну как, по рукам?

Я крепко пожал его единственную руку. После небольшой паузы он дрогнувшим голосом тихо произнес:

– Ты очень напоминаешь мне сыночка. Вы почти одногодки. Он так мечтал стать журналистом и объехать весь мир…

Я заметил, как увлажнились его глаза, когда он показал мне рамку с фотографией сына. Мы попрощались до следующего дня. Дома мама одобрила мое решение перейти к Артемию Ивановичу, но сказала:

– Ты как Летучий голландец. Порхаешь с одного места на другое. Как бы это не вошло в привычку!

Я возразил:

– Ты не совсем права. Сейчас нам важно продержаться на плаву. Я готов землю носом рыть, чтобы заработать денег. А когда вернется отец, обязательно завершу образование. И архитектуре, как любимой женщине, буду предан всю оставшуюся жизнь.

Материнский поцелуй, как знак согласия с моими словами, завершил наш диалог. Быстро настрочив письма отцу и Валентине, утром по пути на новую работу отправил их. Валентине я написал, что появилась реальная возможность трудоустройства. Это был косвенный намек на возможность ее приезда. При этом меня одолевали противоречивые чувства. Каковы были перспективы наших взаимоотношений при жесткой позиции родителей?

Ранним утром, задолго до начала работы первой смены, я пришел на фабрику. Артемий Иванович уже находился в своем кабинете. Он сразу начал знакомить меня с производством. Мы спустились в цокольный этаж. Там была очень высокая температура от нагрева печей. В отделении замеса, где с металлическим кряхтеньем вертелись лопатки в смесительных чанах, суетились женщины. На первом этаже находились кладовые сырья готовой продукции и различные вспомогательные службы. Недалеко от кабинета директора мне была выделена небольшая комната, со стеллажами и двумя письменными столами. Артемий Иванович повел меня в кладовые. Показал их переполненное чрево. Вкратце объяснил специфику работы на этом новом поприще. Во время обеденного перерыва я был представлен коллективу, в котором преобладали молодые и среднего возраста женщины. Краткое знакомство он завершил традиционно русским душевным пожеланием:

– Прошу нашего нового сотрудника любить и жаловать.

В ответ – легкий смех и добрые улыбки:

– Любовь гарантируем с первого взгляда: и поодиночке, и в порядке очереди. Главное, чтобы он обратил на нас внимание!

В шутливой реакции чувствовалась горькая правда жизни женщин моего поколения. Многие были обречены войной недолюбить, не родить детей, остаться одинокими… Я довольно быстро втянулся в режим работы на фабрике. Раньше всех приходил, позже всех уходил. Это было связано с монопольными обязанностями открывать и закрывать обшитые металлом двери кладовых. По накладным требовалось беспрерывно выдавать сырье, отпускать готовую продукцию на вывоз.

Я с нетерпением ожидал приезда Валентины, чтобы она сняла с меня значительную часть этой обузы. Мне не терпелось полностью переключиться на вопросы реконструкции и расширения фабрики. Тем более что приехала группа проектантов из Львова. Она состояла из архитектора, технолога, изыскателя и специалистов по инженерным сетям. Я выступал в качестве ответственного представителя заказчика и в то же время единственного стрелочника, с которого будет суровый спрос за ошибки. К счастью, я уже не был новичком в переговорах. В итоге мы изложили директору концепцию развития фабрики. Архитектор представил эскизные варианты будущего комплекса, а технологи – поэтажные планы расстановки нового оборудования.

В этот день я раньше обычного появился дома. Яна бросилась мне навстречу с укором:

– Я тебя почти не вижу! Приходишь с работы, когда я сплю. Ты весь пропитан сладкими запахами. Можно тебя хотя бы лизнуть?

Со смехом она увлажнила мое лицо теплым языком и поцеловала. Взамен получила пакет со свежей, ароматной выпечкой. Мама молча вручила мне телеграмму от Валентины о приезде в ближайшие дни. Затем последовал жесткий вопрос:

– Объясни, где она будет жить, чем будет заниматься и в каком качестве вас отныне величать?

Я предвидел реакцию мамы на приезд Валентины. Поэтому заранее подготовился к ответу.

– Прошу тебя, не нервничай и выслушай меня спокойно. Артемий Иванович готов предоставить ей место в довольно комфортабельном общежитии фабрики. Она с меня снимет тяжелую и неприятную обузу заведования складами. И я наконец сумею раньше приходить домой, чтобы немного успеть пообщаться с вами до сна. И последнее. Величай нас как всех молодых людей, которые встречаются по любви и строят планы на будущее. Мы с Валентиной уже не дети. В этом возрасте, если не ошибаюсь, дорогие родители подарили мне жизнь. За что вам от меня огромное спасибо!

Гордый своим аргументированным ответом, я расцеловал маму и в хорошем настроении отправился спать в свою холостяцкую комнату. Приезд Валентины совпал с выходным днем. С вокзала мы направились в общежитие фабрики. По распоряжению Артемия Ивановича, который был посвящен в мою личную жизнь, ее поселили, в порядке исключения, в небольшую уютную отдельную комнату.

Мудрая мама пошла на компромисс и устроила обед в честь приезда Валентины. Самое большое опасение, что я приведу ее «на птичьих правах» в наше просторное жилье, рассеялось, и она смягчилась. Обед, при традиционном гостеприимстве мамы, прошел легко и непринужденно. В общежитие я провожал Валентину вместе с Яной. Она без умолку весело щебетала. Ее одолевало любопытство, почему Валентина не остановилась у нас. Ответ был шутливо уклончивым, но с подтекстом, понятным мне:

– Что ты, мой дружочек! Со мной вам станет очень тесно жить, особенно твоей мамуле.

Яна, которой еще неподвластны были лабиринты взаимоотношений взрослых, с детской непосредственностью возразила:

– Нет, я не согласна с тобой. У нас ведь очень большой дом. Хочешь, давай жить вместе в моей комнате. Веселее будет!

Валентина нежно погладила ее каштановые волосы:

– Спасибо, ты очень добрая. Я подумаю.

После небольшой ознакомительной прогулки по оживленной центральной улице Ольги Кобылянской мы распрощались у подъезда общежития. На следующее утро, по пути на фабрику, я зашел за Валентиной. В этот же день произошла передача дел в ее надежные руки. Мы теперь были рядом, и, если даже нас разделяли стены, ее присутствие ощущалось постоянно. Два раза в неделю я ходил на занятия в школу рабочей молодежи. Остальные вечера мы старались проводить вместе. В воскресенье, как правило, она приходила к нам в гости. Чувствовалось, что мама смирилась и привыкла к такому режиму ее взрослого и уже совсем самостоятельного сына.

Опасный сосед – генерал Лев Мехлис

Незадолго до Нового года произошла цепочка событий, в результате которых появилась надежда на скорое возвращение отца. Прилегающий к нам жилой район облюбовало командование одной из армий, возвращающихся из-за границы. Недалеко от нас находился красивый пустующий особняк. И вдруг он стал эпицентром круглосуточной суеты! Завозилась богатая мебель. Бегали взад-вперед солдаты. Приезжали и уезжали легковые и грузовые машины. Кругом были выставлены вооруженные посты. По всем улочкам района стали прогуливаться небольшие группы людей в военной и гражданской одежде.

Поскольку слухами земля полнится, до нас дошла информация, что в этом особняке будет штаб-квартира какого-то важного генерала, а в домах по соседству – подведомственные ему подразделения. Теперь привычную атмосферу тихих особняков сменили шум и суета. Особенно это ощущалось при встрече первого послевоенного Нового года. Сотни возбужденных и опьяненных сознанием победы и мирной жизни людей высыпали на улицы и переулки. Мы также решили проветриться после обильного застолья и традиционных бокалов шампанского. Мама с Яной шли впереди, мы с Валентиной – за ними. Во время прогулки, насыщенной взаимными поздравлениями и добрыми пожеланиями горожан, нас остановил мужчина лет пятидесяти в гражданской одежде, хотя выправка у него была явно военная. Меня поразило жесткое и властное выражение его лица и пронизывающе-недоверчивый холодный взгляд. Стараясь изобразить приветливую улыбку, он обратился ко всем нам, хотя глаза были обращены на маму:

– Прошу вас принять наилучшие новогодние поздравления от меня, а значит, и от сотен тысяч моих подчиненных и единомышленников. Вы – мои соседи через два участка справа. Не удивляйтесь. Извините, что с первого дня приезда заочно (и без вашего согласия) я имел счастье познакомиться с вами. Что поделаешь, такое время. Война закончилась, война продолжается, обстановка требует знать о многих людях, особенно если они находятся рядом. А теперь разрешите представиться: Лев Мехлис[36].

Назвав свою фамилию, он опять улыбнулся, но мне почему-то стало не по себе. Правда, воркующий, картавый тембр голоса мгновенно воскресил в моей памяти образ милого одессита Леонида Русскинда на далеком Урале. Видимо, промелькнула мысль, оба они – уроженцы Одессы… И внешне, и по манере разговора они были очень похожи, хотя Мехлис, конечно, обладал какой-то особой, зловещей привлекательностью. Или это уже более поздние впечатления?.. Во всяком случае, мама сообразила сразу, как следует ответить на его поздравление. Она обратилась к Мехлису приветливо и очень мягко:

– Не думайте, что только вы знаете своих ближних соседей. Ведь к вашему приезду готовился весь город! Вы слишком известный на всю страну человек, чтобы остаться незамеченным. И для нас большая честь с вами познакомиться в новогоднюю прогулку. Это лучший подарок. Огромное спасибо вам!

По лицу Мехлиса было видно, что слова мамы пришлись ему по душе. Он церемонно и с улыбкой поцеловал ей руку. Нам приветливо кивнул. Его охрана держалась на почтительном расстоянии. Мехлис удалился быстрым шагом. На следующий день посыльный принес от него новогодние подарки. Больше я его никогда не видел.

Мама потом рассказала, что несколько раз Мехлис напрашивался в гости. Причина была понятна, как и последствия явного отказа. Поэтому она, в присутствии Яны, соглашалась его принять. По ее словам, страшный человек оказался очень интересным собеседником, жизнь которого вполне могла бы стать сюжетом авантюрного романа. Мех-лис навещал наш дом несколько раз. Однажды мама решилась попросить его содействия, чтобы отца перевели поближе к Черновцам. В ответ Мехлис сухо и кратко сказал, что даст поручение проверить целесообразность такого перевода. Примерно через месяц отец был откомандирован в воинскую часть, расположенную в Черновцах. Это был один из самых счастливых дней в нашей жизни. Мы понимали, что без участия Мехлиса здесь не обошлось. Наверное, этот взлетевший на вершину власти человек, о жестокости и подозрительности которого слагали легенды, не лишен был душевных порывов[37].

Возвращение главы семьи

Отец отсутствовал более трех лет. Внешне он мало изменился, хотя заметно похудел. Поэтому казался выше своего среднего роста. В густой русой шевелюре серебрились нити седины. Появились новые морщины на мужественном и в то же время добром лице. О войне рассказывал скупо. Воспоминания были тяжелые. По его словам, многое пришлось переосмыслить. Произошла переоценка ценностей, как у миллионов людей, хлебнувших жесточайших будней войны. Влюбленными, истосковавшимися глазами он смотрел на жену и повзрослевшую дочь, унаследовавшую его черты.

Много времени мы стали проводить друг с другом. Откровенно, по-мужски обсуждали волнующие нас проблемы. Отец жестко поставил вопрос о продолжении прерванной учебы. Казалось, теперь все барьеры на пути к этому снимались. Однако даже на самом гладком пути не обходится без тормозящих препятствий. Около года потребовалось на полное завершение среднего образования в школе рабочей молодежи. Без него теперь не допускали к приемным экзаменам. Не то что во время войны, в Свердловске! Не мог я подвести и Артемия Ивановича. Нужно было довести до конца проектные работы по реконструкции кондитерской фабрики. По договору весь процесс, от начала до конца, занимал полтора года. И, наконец, сложный морской узел отношений с Валентиной с каждым днем стягивался все туже и туже.

Позиция родителей в этом вопросе вылилась в заговор молчания. Единственный раз отец, с присущим ему лаконизмом, изрек:

– Ты за годы войны стал взрослым и самостоятельным. Наше родительское мнение: совместить учебу и семью нереально. Чем-то надо пожертвовать или отложить немного. Но окончательно решать тебе.

Неопределенность плохо сказывалась на наших отношениях. Валентина стала нервной и раздражительной. Я понимал, что это связано с моей нерешительностью. Под Новый, 1947, год она вдруг заявила, что намерена возвратиться в Полтаву. Хотя все было неожиданно, этот шаг был предсказуем. Перед отъездом Валентина призналась, что ее чувства притупились, хотя она по-прежнему любит меня. Ее светлая мечта иметь со мной семью и детей превратилась в мираж. Больше ждать и надеяться она не хотела.

После ее отъезда я места себе не находил. Родители старались всеми силами меня отвлечь. Но я ощущал их скрытую радость от такой развязки. Все же мне было тоскливо. Оживились и одинокие девицы на работе, стараясь чаще попадаться мне на глаза и заигрывать под благовидными предлогами. Так для меня наступил период мимолетных увлечений.

С Валентиной мы продолжали переписываться. В одном из писем она уведомила меня, что решила устроить свою жизнь и выходит замуж за состоявшегося человека, на десять лет старше ее. Он – бывший военный, имеющий стабильную материальную базу для создания семьи. В будущем, бывая наездами в Полтаве, я неоднократно посещал ее благополучное гнездо, в котором появилось трое сорванцов. Сила первой любви угасла, но благодарная память осталась навсегда.

Новый, 1947, год мы наконец встретили в полном семейном составе. Вскоре отец, в связи с массовой демобилизацией, перешел на гражданское поприще. Ему предложили должность главного инженера фурнитурного завода. Это было очень близко от дома – по другую сторону парка, на главном проспекте, пересекающем весь город от вокзала до аэродрома. Я увлеченно продолжал курировать проектные работы на кондитерской фабрике. Во время деловой поездки во Львов, буквально ослепивший меня своей неповторимой красотой, удалось посетить Политехнический институт и уточнить условия поступления на архитектурный факультет.

Арест Загряжского

Оставалось завершить все дела по проекту и паковать чемоданы. Однако, когда, на радость всем, появился свет в конце тоннеля, произошла почти катастрофа. Внезапно было начато уголовное дело, затронувшее руководство торговой сети и ряда пищевых предприятий города. В их числе оказался и Артемий Иванович. Я застал его в тяжелом состоянии. Осунувшийся, с мешками под добрыми мудрыми глазами, он обратился ко мне:

– Мои дурные предчувствия оправдались. Нас, ни в чем не повинных спецов, наладивших производство и торговлю, но пришлых, подставила кучка местных воров и взяточников. Мы здесь чужие и за это поплатились… Не делай добра подлецам – не получишь зла… Тебе следует немедленно уволиться, иначе упекут и тебя. Я рад, что судьба нас свела. Храни тебя Бог!

Мы обнялись. Расставание с ним вошло в число тяжелейших потерь моей жизни. Опасения Артемия Ивановича сбылись. Спустя несколько дней я был вызван к следователю. Среднего возраста, внешне довольно доброжелательный, он попросил рассказать о себе. Я понял, что это сверка имеющихся сведений. В завершение расспросов, касающихся лично меня и нашей семьи, он плавно переключился на Артемия Ивановича:

– Вы проработали на фабрике почти два года. Что можете сказать о ее директоре?

Я ответил не задумываясь:

– Хороший специалист, толковый руководитель. Могу его охарактеризовать только с положительной стороны.

Следователь с ироничной улыбкой заметил:

– Видно, вас закормили сладостями на прежней должности!

Мне удалось себя пересилить, чтобы не ответить резкостью. В моем положении это было бы безумием. Я вдруг вспомнил Гасю Иосифовну.

– Да, вы угадали, но кондитерское производство не для меня. И все-таки ничего плохого о Загряжском сказать не могу. Интеллигентный человек…

Следователь резко оборвал меня:

– Все беды в нашей рабоче-крестьянской стране от этой мелкобуржуазной сволочи! Да еще дворянских кровей! Это азы классовой борьбы! И вам, как сыну рабочего, нужно разбираться в этих вопросах!

Я постарался выглядеть наивным простаком:

– Но как же я мог? Он ведь уважаемый человек! Директор! Я же разбираюсь только в строительных вопросах…

Следователь не ответил. Раздраженно подсунул мне лист бумаги:

– Подписка о неразглашении. Не пытайтесь нарушить – иначе очередная встреча не заставит себя долго ждать. Но уже в другом качестве. Я разочарован, так как рассчитывал на вашу пролетарскую сознательность. Жаль.

Не прощаясь, он вызвал дежурного, который проводил меня до выхода. Очередных вызовов не последовало. Видимо, в самом деле я был там лишним, а Артемий Иванович меня не оговорил.

Все мои тогдашние попытки выяснить судьбу Загряжского не увенчались успехом. Связаться с его дочерью также не удалось. Новые жильцы ее квартиры сообщили, что она с дочкой срочно возвратилась в Ленинград…

Речь о том, чтобы сдать вступительные экзамены в вуз, уже не шла. В текущем году они уже прошли. Я затаился. Родители, напротив, оптимистично отнеслись к моей вынужденной безработице. Они в один голос твердили, что перед предстоящей учебой следует отдохнуть и набраться сил. Но праздное времяпрепровождение не соответствовало моему характеру. Ему больше созвучны лермонтовские строки: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!» И опять – вмешался случай.

Наша дружеская связь с Владимиром не прерывалась. Время от времени мы навещали друг друга. Он усиленно готовился к поступлению в военную академию. Чтобы помочь родителям, наладил контакты с местными скорняками и кондитерами. В качестве снабженца стал выезжать в Молдавию, где закупал каракулевые смушки (шкуры новорожденных ягнят). Из них мастера шили модные в то время женские шубы и шапки. Для кондитеров он привозил с румынской границы дефицитные дрожжи, которые были нарасхват. По его словам, эта деятельность приносила ему неплохие «бабки». Когда я поплакался ему о своей вынужденной свободе, он с радостью предложил стать компаньоном. Родители вначале приняли мое решение в штыки. Но, зная мой упрямый характер, отец в конце концов развел руками:

– Поступай как знаешь. Главное, чтобы тебя эта трясина не засосала и ты не превратился в мелкого торгаша.

Бизнес по-молдавски и не только

Более полугода наш дружный дуэт колесил по городам и весям Молдавии и Северной Буковины. Расширилась география познания городов и небольших поселений этих благодатных мест. В Кишиневе и Бельцах Владимир, с деловым видом знатока, отбирал черные и серые с проседью смушки. Все это плотно загружалось в чемоданы и рюкзаки. Автобусами (конечно, это были не современные «икарусы», а раздолбанные драндулеты, чаще всего переделанные «студебеккеры»[38]), поездами и даже в отсеках грузовых вагонов мы возвращались в Черновцы.

Деньги у постоянных потребителей получали сразу. Владимир, несмотря на его определяющую роль в закупках, делил доходы поровну. Я с радостью отдавал их родителям, оставляя себе небольшую долю на мелкие расходы. Не забывал из коммерческих вояжей привозить различные лакомства и мелкие сувениры работы местных умельцев.

Вместе с уходящим летом в семейную историю вписался первый десятилетний юбилей стремительно взрослеющей Яны. Мы не могли нарадоваться ее успехам. Она прилежно училась в двух школах – общеобразовательной и музыкальной. Росла спокойной, покладистой, некапризной девочкой. Внешне была больше похожа на отца. Каштанового цвета волосы, обычно заплетаемые в толстую косу, обрамляли не по возрасту задумчивое лицо с красиво очерченным разрезом больших лучистых глаз. По доброй довоенной традиции отец изредка, в ностальгическом порыве, распевал с Яной любимые песни.

Обычно мы с Владимиром, после очередного вояжа, отдыхали несколько дней. Затем, для разнообразия, отправлялись в приграничные зоны, где закупали красочно упакованные брикеты румынских дрожжей. Шустрый Владимир, наделенный широкой казацкой хваткой, изучил все рыночные дни в местной глубинке. На обратном пути мы заезжали в каждое поселение. Становились симметрично, в разных концах рынка. Раскладывали на деревянных прилавках брикеты, которые прочной нитью разрезали на равные, как детские кубики, части. Владимир зычным голосом, лихо подкручивая усы, зазывал покупателей. Быстро распродав дефицитный товар, мы возвращались в приграничную зону. Закупив очередную партию дрожжей, сдавали их в Черновцах постоянным оптовикам.

В один из дней сделка оказалась особенно удачной. Довольные результатами, мы с Владимиром, в приподнятом настроении, решили прогуляться по оживленной улице Ольги Кобылянской. По пути один из магазинов осаждала толпа покупателей. Праздное любопытство притянуло нас к очереди. Порядок регулировал гориллообразный милиционер, который кричал на покупателей. Сгорбившаяся старушка подошла к нему с просьбой пропустить без очереди. Последовала хамская реакция:

– Ты что, бабка, симулируешь больную и немощную?! Еще меня переживешь!

Он оттолкнул ее, и она оказалась на тротуаре. Ей помогли встать. Старушка, еще больше согнувшись, поплелась восвояси. Моя вспыльчивость, унаследованная от отца, была причиной многих неприятностей в жизни. Возмущенный хамским поступком милиционера, я сгоряча с силой вцепился ему в руку.

– Как не стыдно обижать старую женщину! Она вам в бабушки годится. Таких, как вы, гнать надо из милиции!

Владимир стал оттаскивать меня в сторону. Но я был намертво зажат сильными, как клещи, руками огромного амбала. Милицейский участок находился недалеко от злосчастного магазина. Попытка Владимира уговорить его отпустить несмышленого не увенчалась успехом. Не теряя времени, он помчался за родителями, чтобы привести их в милицию на выручку. Тем временем, под любопытными взорами обывателей, амбал втолкнул меня в протокольное помещение милиции со зловещими словами:

– Руку на власть поднял, москаль проклятый! Упеку тебя на перевоспитание в санаторий по имени «тюряга». Там основательно промоют твои грязные мозги!

Он зловеще заржал, всадив свой увесистый кулак мне в бок. Я с ужасом понял, что по собственной милости загнал себя в страшную ловушку. В одном шаге от заветной мечты появился призрак оказаться на грязных нарах с уголовниками. В состоянии обреченности я стал ждать приглашения к барьеру для составления протокола. Моя очередь, как на плаху, приближалась, когда в помещение ввели большую группу цыган в сопровождении нескольких милиционеров. Они с душераздирающими криками заполнили все пространство перед барьером. Мгновенная, как вспышка молнии, реакция подтолкнула меня к полуоткрытой двери. Невероятное совпадение помогло мне оказаться на улице и скрыться в толпе. При входе-выходе, именно в момент моего стремительного бегства, из-за суеты с цыганами отсутствовал дежурный! Иначе меня с позором могли вернуть обратно с поводом для ужесточения срока.

Я свернул в ближайший переулок, где находилась одна из скорняцких артелей, в которую мы поставляли смушки. Заплетающимся языком рассказал о случившемся и попросил встретить у входа в милицию Владимира с отцом. Вскоре скорняк возвратился не только с ними. Для моего освобождения была мобилизована вся казацкая родня Сатырей, которые приехали с донской станицы погостить. На этот раз из криминальной ситуации я, по счастливой случайности, вышел сухим из воды. Зловещее событие заставило переосмыслить линию поведения с расчетом на будущее. Сработал защитный принцип – нет худа без добра. Невольно, в целях самосохранения, произошло самоукрощение строптивого нрава. Вспыльчивость сохранилась – как врожденная черта. Но трезвый рассудок, в качестве элемента сдерживания, стал чаще выходить на передний план.

После пережитого потрясения жизнь снова вошла в привычную колею. Снабженческие вояжи с Владимиром продолжились до начала будущего года, который стал переломным этапом нашей жизни. Он вскоре определился с военной академией и уехал в Ростов-на-Дону. Я начал готовиться к отъезду во Львов для прохождения подготовительных курсов перед вступительными экзаменами. Это совпало с моим двадцатитрехлетием, когда, по возрастным признакам, должно было завершиться архитектурное образование, рассчитанное на шесть лет обучения. Наверстать упущенное стало моей навязчивой идеей.

Подошел день отъезда. Расставание с родителями смягчалось близостью Львова. Сохранялась возможность частого общения. Кроме того, они привыкли к моим отлучкам за истекшие годы войны. Когда поезд, громыхая в ночи, уносил меня вдаль, начался отсчет совершенно нового витка жизни. Ухабистые дороги перекрестков, развилок и закоулков мятежной молодости остались далеко позади.

Часть II. Вхождение

Пьянящий запах старины

Неуловимо превосходен!

Остатки крепостной стены,

Скорбящий лик на темном своде.

В тенистых парках листьев шум,

И запах кофе из кофеен.

Мадонна в нише на углу.

Явь и мираж. И сон навеян…

Сергей Герасименко

Мои архитектурные университеты

Итак, я на правах абитуриента переступил порог главного учебного корпуса Львовского политехнического института. Внушительных размеров старинное здание с классической колоннадой воспринималось как храм науки. Широкая парадная лестница вела на второй этаж, где размещался большой двухсветный актовый зал. Он был украшен одиннадцатью полотнами великого польского художника Яна Матейко[39]. Картины символизировали технический прогресс человечества.

Декан архитектурного факультета Юрий Лозовой любезной улыбкой встретил меня в своем просторном кабинете. Документы, представленные для допуска к приемным экзаменам, произвели на него очень благоприятное впечатление, которого он не скрывал.

– Я рад притоку на факультет таких, как вы, обветренных суровой жизнью молодых людей. Конкурс на одно место в этом году очень высокий. Отбор будет жесткий. Вы проходите вне конкурса, если результаты экзаменов окажутся положительными. Желаю удачи!

Мне выдали направление в общежитие, которое размещалось в благоустроенном комплексе бывшего польского кадетского училища. Это был своего рода мини-городок с полным набором вспомогательных служб – магазином, киноконцертным залом, баней, прачечной и другими помещениями. Недалеко от общежития привольно раскинулся живописный Стрыйский парк. Над его прудами свесились плакучие ивы, омывая свои длинные ветви в прозрачных водах. Меня подселили в комнату, где уже обосновались три абитуриента. Они, как и я, были приезжими из разных городов Украины. Мы быстро нашли общий язык. Общность интересов и незначительная разница в возрасте этому способствовали. Самого старшего звали Рувим. Он был уроженец небольшого городка Шепетовка Каменец-Подольской области. Из-за тяжелого ранения относился к категории инвалидов войны. Я был младше его на два года. Могучего телосложения Василий и весельчак Юрий еще не достигли двадцатилетнего возраста. Все трое готовились к поступлению на родственный архитектуре факультет промышленного и гражданского строительства. Раньше всех просыпался Рувим, которому мы сразу присвоили кличку Старик. Он тормошил нас, приговаривая:

– Просыпайтесь, лежебоки! Петушок пропел давно!

Мы мчались в студенческую столовую, где проглатывали опостылевшую пшенную кашу и яичницу. Все это запивали суррогатным кофе или подобием чайного напитка. Почти весь день перебегали из одной аудитории в другую, где маститые преподаватели вталкивали в наши мозги необходимые знания для сдачи вступительных экзаменов. На архитектурном факультете, кроме общих предметов для всех специальностей, два дополнительных экзамена были определяющими. Это рисунок и черчение. Они проводились в первую очередь. После них, как правило, был наибольший отсев. Поэтому я ежедневно проводил долгие часы перед мольбертом на кафедре рисунка. Основным оружием был карандаш: с его помощью на листах ватмана появлялись изображения гипсовых скульптур (античные образы из греческой мифологии). Ретушь с учетом игры света и тени придавала рисункам объемность. Помимо зарисовки гипсовых скульптур и архитектурных обломов[40] проводились занятия с живой натурой. Позировали обнаженные или полуобнаженные женщины и мужчины. Многие неискушенные абитуриенты смущенно хихикали. Мудрый пожилой преподаватель поучал:

– Запомните отныне раз и навсегда. Нет ничего прекраснее и совершеннее человеческого тела! Гениальные художники в своих лучших картинах с величайшим вдохновением изображали ни с чем не сравнимую гармонию обнаженных фигур. Для вас, будущих архитекторов, они должны стать эталоном пропорций и масштаба! Без познания этих азов вы никогда не постигнете тонкости нашей великой профессии!

Обходя каждого абитуриента, он терпеливо объяснял последовательный процесс графического выполнения рисунка. Зато на занятиях по черчению мы столкнулись с откровенной враждебностью. Местные абитуриенты с мягким подхалимажем называли преподавателя «шановный пан Кернякевич». Общение было только на украинском и польском языках. На русскую речь он не реагировал. Единственная надежда оставалась на самоподготовку по учебникам. Много внимания я уделил и подготовке к экзаменам по точным математическим предметам. Перерешал большое количество задач из учебников.

Как и предполагалось, самый большой отсев произошел при сдаче экзаменов по рисунку и черчению. К концу приемной экзекуции ряды абитуриентов, жаждущих стать студентами, заметно поредели. Мне удалось набрать необходимое количество проходных баллов и оказаться в первом списке студентов, зачисленных на архитектурный факультет. Декан персонально поздравил меня и деликатно поинтересовался:

– Травма глаза не затруднит ли в будущем архитектурную деятельность, требующую большого зрительного напряжения? Подумайте над возможностью совместить учебу с обязанностями ассистента кафедры статики и динамики сооружений, которую я возглавляю. В дальнейшем появятся и другие перспективы.

Я был тронут его доброжелательным вниманием:

– Большое спасибо за такое заманчивое предложение. Оно настолько неожиданно, что требует времени для осмысления.

Я не решился его разочаровать своей твердой позицией: посвятить жизнь практике, а не теории архитектуры.

До начала нового учебного года оставалось несколько недель. Я задумал навестить отчий дом, порадовать родителей успехами, немного передохнуть после напряженной сдачи экзаменов. Вечерним поездом выехал в Черновцы. Во время длительной стоянки на станции Коломыя решил сбегать в буфет за бутербродами. Возвратившись обратно и поднявшись на подножку вагона, попытался войти внутрь. Дверь не поддавалась. Изо всех сил я заколотил в нее. Никто не откликался. Состав тронулся с места и, набирая скорость, с грохотом понесся в зловещее пространство ночи. Стало понятно, что сильное воздушное завихрение может сорвать меня с подножки. Холод пронизывал насквозь. Всем телом пришлось прижаться к металлической двери. Лихорадочная мысль, что нахожусь на грани жизни и смерти, вызвала прилив нечеловеческих сил. К счастью, населенные пункты следовали один за другим. Поезд замедлил ход. Молодой проводник открыл дверь и с нарочито удивленной улыбкой, как ни в чем не бывало, спокойно произнес:

– Вы, оказывается, здесь? А я-то думал, в соседнем вагоне, навещаете знакомых.

Ответом был удар, в который я вложил всю силу гнева на этого бездушного болвана. Он отлетел в другой конец тамбура. Расплатой проводника стал окровавленный распухший нос и большой синяк под глазом. На вызов появился начальник поезда. Был составлен протокол (не имевший, впрочем, никаких последствий). Так еще одно неприятное событие, вписалось в летопись моей молодой жизни. Был ли в поступке проводника злой умысел? Не знаю. В те времена местные уроженцы охотно устраивали подобные «подлянки» для «чужаков». Поводом могло послужить даже неправильное произношение слов на украинском диалекте, характерном для «западенцев».

Дома я, конечно, умолчал об этом происшествии. Отдохнув и вернувшись во Львов к началу учебного года, с головой окунулся в студенческие будни. Больше всего мне хотелось прослушать лекции маститых профессоров об основах истории архитектуры, познать закономерности ее возникновения и развития. Но меня постигло, как ни странно, полное разочарование. Местные преподаватели в основном представляли польскую архитектурную школу. Большинство из них слабо владели русским языком. Поэтому на занятиях чаще звучала польская и украинская (местного диалекта) речь. Было ощущение негласного сопротивления против внедрения «москальского» языка во все сферы жизнедеятельности. Из-за отсутствия единой учебной программы каждый преподаватель, по своему разумению и опыту, преподносил слушателям то, что считал нужным. Несколько русскоязычных доцентов среднего возраста излагали введение в архитектуру усыпляюще вяло и неинтересно: на уровне прописных истин из учебников.

Ослепление первым всплеском счастья от вхождения в институтскую жизнь быстро рассеялось. К тому же город был пропитан напряженной, даже гнетущей атмосферой неприязни. Коренных и приезжих жителей разделяла незримая стена недоверия и озлобленности. Послевоенный Львов стал центром активной деятельности Украинской повстанческой армии[41] и различных националистических банд. Одним из главных идеологов сопротивления был Степан Бандера. Он до войны учился в Политехническом институте. Спустя десятилетия, когда Украина стала «незалежною», улица вдоль института была названа его именем. Ежедневно в городе лилась кровь. Обстановка усугублялась тем, что ретивые чекисты стали проводить массовые зачистки среди мирного населения. Если догадывались, что ты приезжий, то оголтелые хулиганы на улицах за чужие грехи могли оскорбить и избить.

В общежитии обстановка была несколько помягче. Сдерживало опасение при проявлении инакомыслия оказаться за порогом института. Наша дружная четверка старалась не упускать многогранные возможности студенческой жизни. Мы активно посещали самодеятельные вечера в клубе. Не пропускали кинофильмы, особенно из числа трофейных. Танцы по субботам и воскресеньям восполняли умственную усталость и напряжение от малоподвижного учебного процесса в течение недели. Они также были прекрасным поводом для романтических знакомств. На танцах каждому из нас приглянулись «гарные дивчины». Особенно преуспел Рувим. Он настолько влюбился в студентку по имени Оксана, что задумал в обозримом будущем обзавестись семьей. Правда, его сдерживала неуверенность в своей мужской состоятельности. Во время войны неразборчивый осколок попал в паховую часть тела. По его словам, операция прошла успешно, но появился навязчивый страх осрамиться перед избранницей. Мы его утешали, как могли. А Василий заверил, что Рувим всегда может рассчитывать на его дружескую помощь в интимной сфере. При этом он с хитрой улыбкой указал на Юрия и меня. Рувим беззлобно послал всех на три буквы.

Мне приглянулась студентка с факультета геодезии и картографии Валентина Бойко. В шутку я стал величать ее Валентиной II. Она смеялась, не зная истинной подоплеки:

– Жаль, что родители не догадались дать мне имя Екатерина!

Про себя я дал ей прозвище Пышка: умеренная полнота гармонично сочеталась с небольшим ростом. При этом в танцах ей не было равных. Как-то она поведала мне свою необычную жизненную историю (ее фотография, как участницы Великой Отечественной войны, красовалась на институтской Доске почета):

– До и во время войны родители проживали в Ровно. Судьба свела нас с удивительным человеком – он под видом немецкого офицера втирался в доверие к фрицам, расстреливал фашистских главарей. Больше года мы с отцом находились в его отряде. Я даже научилась метко стрелять. Когда отец уходил в леса около города Броды, меня оставили во Львове, у бабушки. У нее проживаю и сейчас. О судьбе отца ничего не знаю… По слухам, погиб[42].

Наши динамичные и насыщенные студенческие будни не обходились, конечно, без курьезов и мелких неприятностей. Мы частенько совершали пробежку к прудам, которые находились недалеко от общежития. После интенсивного плавания в таком же темпе возвращались обратно. Однажды ловкие воришки умыкнули всю нашу одежду и обувь. По тем временам это была ощутимая и трудновосполнимая потеря. Пришлось совершить обратную пробежку в образе обнаженных античных атлетов. Прохожие от нас шарахались, как от ненормальных чудаков.

Более неприятный случай произошел с Рувимом. На одной из улиц по пути в общежитие к нему пристали трое юнцов. С воплями «Бей жидов и москалей!» избили его, разорвали гимнастерку. Когда прохожие попытались их скрутить, быстро убежали. Рувим предстал перед нами с распухшим лицом и заплывшим глазом. Он горько изрек:

– Это чужой нам город, наводненный извергами и садистами. – После небольшой паузы с грустной улыбкой добавил: – Слава богу, что не били ниже пояса. Тогда – конец всем моим планам по поводу Оксаны.

Вскоре Василий также столкнулся с ватагой воинствующих хулиганов, только постарше. Но не зря мы его нарекли кличкой Горилла за могучие бицепсы, выдающуюся вперед челюсть и густую растительность на лице и груди. Хотя в драке ему досталось больше, чем Рувиму, своих противников он отделал как следует: националисты разбежалась под ударами его огромных кулаков.

Львов, прекрасный и враждебный…

Древний город был похож на растревоженный улей. Опасность столкнуться с агрессивными выпадами таилась буквально на каждом шагу. Несмотря на это, все свободное время посвящалось прогулкам по городу, богатому уникальным архитектурным наследием. Появились излюбленные маршруты: я увлеченно изучал градостроительную летопись далеких и близких веков. После напряженных занятий и однообразного обеда в студенческой столовой начинался променад к расположенному поблизости католическому костелу Святой Эльжбеты. Его возвели в память австрийской императрицы Елизаветы, супруги Франца-Иосифа I, погибшей от рук анархиста. Красно-белая расцветка фасада и две остроконечные башни боковых нефов выделяли его среди окружающей застройки. Центральный готический портал был заполнен большим окном-розой и статуей распятого Христа.

Обойдя костел, тихой улочкой я направлялся к пышному барочному собору Святого Юра[43]. Он считается исторической достопримечательностью мирового масштаба. От него следовал спуск к небольшому, ухоженному парку Ивана Франко (бывшему иезуитскому саду), при поляках он именовался парком Костюшко. Его замыкало монументальное здание старейшего на Украине университета, основанного около четырехсот лет назад польским королем Яном-Казимиром.

Неподалеку привлекал внимание необыкновенной красоты маленький особняк. Он весь был покрыт скульптурами и барочными орнаментами. В библиотеке института удалось получить информацию, что это творение австрийских архитекторов Гельмера и Фельнера. Они были авторами знаменитой оперы в Одессе, театра в Черновцах, многочисленных построек в ряде европейских городов. Я всегда задерживался у особняка, любуясь гармоничным совершенством экстерьера[44]. Сейчас там помещается львовский Дом ученых.

Далее я выходил на широкий центральный бульвар города (тогда это была улица 1-го Мая). В самом начале бульвара высилась пластичная глыба Театра оперы и балета. Его главный вход, оформленный трехарочным ризалитом со спаренными пилястрами, завершался богато орнаментированным фронтоном, а он, в свою очередь, был увенчан тремя бронзовыми скульптурами муз.

Бульвар граничил со старой частью города. Здесь для меня начинался натуральный университет познания основ исторического формирования городской среды обитания. За время проживания во Львове я многократно обследовал почти каждый его уголок: от австрийских улочек до Замковой горы, господствующей над всем городом. На этой территории гармонично переплелись постройки эпохи Средневековья, ренессанса, барокко, классицизма и других архитектурных стилей.

Отправной точкой моих ознакомительных прогулок по Старому городу была знаменитая квадратная площадь – Рынок. По ее периметру группировались дворцы самых богатых и именитых горожан, а в центре высилось классическое здание ратуши с двухъярусной башней. С русским «следом» здесь сталкиваешься на каждом шагу. По совету Петра I, застрявшего в непролазной грязи площади во время своего визита, ее замостили деревянными чурбаками. От площади отходит улица Русская, название которой связано с проживанием на ней в Средние века православных русинов. Она пересекается с улицей Подвальной, где впоследствии, в семидесятых годах, поставили памятник Ивану Федорову. Первопечатник изображен с книгой и протянутой рукой. По словам прихожан православной Успенской церкви, которая находилась рядом, «друкарь» вынужден был просить подаяние, чтобы печатать книги.

Излюбленный маршрут продолжался по переплетению улочек и переулков. За свою жизнь я неоднократно посещал Львов. Интересно, что уже в наши дни, в знакомом скверике у Доминиканского собора, я увидел новый памятник: на камне восседал бронзовый старичок в помятой шляпе. Это был русинский художник-самоучка Никифор Дровняк[45].

Мой маршрут обычно завершался у Замковой горы. Если силы и время позволяли, любил по лесным тропинкам подниматься на ее вершину. Оттуда открывалась потрясающая по красоте панорама!

Затем шел быстрым шагом в общежитие. Мое внимание переключалось с отдельных зданий на силуэтную перспективу каменных лабиринтов, заполненных толпами людей. Возникало ощущение, что прогуливаюсь по узким улочкам одного из средневековых городов сказочной Италии (не случайно Львов называли Северной Флоренцией!). Их образы, связанные с просмотрами популярных в те годы трофейных фильмов, сильно будоражили воображение.

В динамике учебы и рутины скудного студенческого быта стремительно проносились дни, недели и месяцы. Приближался Новый год. Мы задумали достойно встретить его с нашими дамами. Для этого нужны были деньги, которых хронически не хватало. На помощь пришел проверенный способ заработка, знакомый мне еще со времен короткой учебы в Свердловске. В течение предновогодней недели наша дружная четверка разгружала товарные вагоны. Василий укреплял свои могучие бицепсы за троих. Я добросовестно трудился в пределах неплохой физической формы. Юрий, при своем маленьком росте, старался, в поте лица, казаться сильным мужчиной. Высокий и сухопарый Рувим свои силы соизмерял с постоянным страхом не сорвать предстоящее бракосочетание. Несмотря на неравную расстановку сил, мы все заработали приличные деньги.

В студенческой столовой, превращенной в подобие новогоднего ресторана, нами был заказан стол на восемь персон. Перед банкетом мы вручили подарки – дефицитные духи и бусы из натуральных камней. Дамы тоже не остались в долгу: приготовили новые белоснежные рубашки в сочетании с яркими галстуками. На каждой рубашке они вышили золотистыми нитями кружочки, а в них – начальные буквы двух имен, связанных символическим изображением сердечка. Кружок – красноречивый намек и символ семейных уз – обрадовал только Рувима. В планы остальных подобная перспектива не входила. Зато на банкете в белых рубашках с галстуками мы выглядели настоящими джентльменами, а не зачуханными студентами. Первый в моей жизни бал с танцами, самодеятельным капустником, фейерверком длился всю ночь.

На следующий день, отоспавшись, я отправился на вокзал. Местные жители, в первую очередь поляки, называли его «дворцом», а обширную площадь перед ним – дворцовой. Помпезный вокзал действительно выглядел необычно. Огромный купол с круглым витражом главного входа, изящные башенки, герб города и статуи создавали впечатление здания общественного, а не транспортного назначения. После ночного проезда на подножке вагона, который мог стать роковым, я предусмотрительно взял с собой в дорогу бутерброд и бутылку воды. В Черновцах меня ждал сюрприз. Родители решили совершить обмен особняка на большую пятикомнатную квартиру в самом центре рядом с площадью Ратуши. Меня почему-то кольнуло недоброе предчувствие… Но причина была простой и понятной.

Маме стало трудно поддерживать чистоту и порядок на трех уровнях цокольного и жилых этажей. Непомерно подскочила плата за проживание в особняке и пользование прилегающим земельным участком. Мама, как истинная горожанка, была убеждена, что жить ближе к центру всегда комфортнее и престижнее. Ее мнение в этом вопросе было решающим. Через неделю мы справили новоселье.

Новая квартира располагалась в старинном доме и имела анфиладную планировку. С первого балкона открывался внушительный вид на здание Ратуши, Художественный музей, филармонию, костел и другие достопримечательности центра. Другой балкон был обращен во внутренний тенистый двор.

«Москва! Как много в этом звуке…»

Перед отъездом во Львов я поделился с родителями своими мыслями о дальнейших жизненных планах. У меня сложилось впечатление, что полноценное профессиональное образование здесь получить нереально. Преподаватели жили прошлым, а великое российское наследие откровенно игнорировалось. Я стал мечтать о продолжении учебы в Московском архитектурном институте. Шансы перехода с зачетом пройденного курса были почти нулевые. Но это не останавливало меня. Напротив, укрепляло уверенность, что и этот трудный барьер я обязательно преодолею.

Отец одобрил мой замысел. Мама испытывала смешанные чувства. Ее больше всего беспокоило мое удаление от отчего дома.

Уже во Львове я решил узнать мнение декана. Его реакция была для меня неожиданной:

– Обстановка в институте, сам видишь, непростая. Идет борьба двух направлений. Потребуется немало времени, чтобы все утряслось. Старая архитектурная школа пока не сдает свои позиции. Кроме того, ее масштабы и методика очень архаичны. Особенно если сравнивать с институтом в Москве. Поэтому ты мыслишь абсолютно правильно. Другой вопрос, насколько реально осуществление твоего замысла.

Декан сделал паузу, выпил минеральной воды и задумчиво поглядел на меня.

– Коль пришел за советом, слушай внимательно. Если бы мое деканство заняло хотя бы один выпускной цикл – шесть лет, все было бы гораздо проще. Но я оставляю институт уже в следующем году. Это не секрет. Меня сменит профессор-«западенец». Он нацелен на подготовку национальных кадров только из числа местной молодежи. Так что твои шансы резко упадут. Я имею официальное приглашение в Москву. На выбор мне предлагают пост декана и заведование кафедрами в разных институтах, в том числе в Военно-строительной академии имени Куйбышева. Ты спросишь, для чего я все это рассказываю?

Он снова сделал паузу, загадочно улыбнувшись.

– Так вот. Борьба человека за выживание в одиночку, как правило, обречена на неудачу. В случае вежливого отказа в МАРХИ ты, согласно своей фамилии, остаешься на птичьих правах.

Он посмотрел на меня внимательно и продолжил:

– Когда я в будущем году приму дела в Москве, твой тыл в случае отступления будет обеспечен. К тому времени здесь ты закончишь второй курс. Старайся набрать положенные баллы на экзаменах и зачетах. Твой практический багаж можно подкрепить почасовой работой на кафедре в качестве ассистента. Ты все понял?

Я был настолько тронут его участием в моей судьбе, что с волнением спросил:

– Нет, не все. Чем я обязан такому особому вниманию?

Декан с доброй улыбкой спокойно ответил:

– Я чувствую, что ты действительно одержим архитектурой. И чем-то напоминаешь меня самого в молодости. И еще: я верю в твою честность и порядочность.

После доброжелательного общения с деканом дни мои уплотнились настолько, что встречи с Валентиной и прогулки в старую часть города стали редким просветлением. Завершив плановые занятия, я бежал на кафедру отрабатывать положенные часы ассистента. Помимо трудового стажа это была неплохая дотация к студенческой стипендии. Тем более в связи с категорическим отказом от денежной помощи со стороны родителей. Правда, на мое имя все равно регулярно приходили денежные переводы (в почтовое отделение при общежитии). Кроме того, заботливая мама нашла хитроумный способ доставки во Львов домашнего питания. Этажом ниже нашей новой квартиры жил бригадир проводников поезда Черновцы – Львов. Он любезно согласился передавать мне посылки от мамы.

Чтобы не обижать ее, я вынужден был к приходу поезда раз в неделю появляться на вокзале. Большая сумка доставлялась в общежитие. Мама даже умудрялась в герметичной кастрюле пересылать мой любимый украинский борщ. К сумке неизменно прикладывалась записка в стиле неповторимого материнского эгоизма: «Сыночек, только сам кушай все это на доброе здоровье». В ответной записке с проводником я однозначно подтверждал, что вся ее необыкновенная вкуснятина попадает в одну-единственную глотку. Естественно, вечно голодная ватага за вечерним застольем до блеска в посуде все уничтожала в один присест.

Первый учебный год в институте я завершил досрочной сдачей экзаменов и зачетов. Высокие результаты давали право на получение повышенной стипендии.

Все предвкушали начало летних каникул. Но для большинства, за исключением студентов с явными физическими изъянами, радость оказалась преждевременной. Партийный и комсомольский комитеты института обратились ко всем с очередным призывом: оказать помощь возрождающимся колхозам. В духе времени он звучал как добровольный, хотя подтекст был явно принудительный. Несмотря на это, часть «западенцев» демонстративно разъехалась по домам. Оставшихся, включая нашу четверку, разбили по студенческим отрядам.

Колхозная нива вместо каникул

Целый месяц под палящим солнцем мы трудились в отдаленном колхозе под Золочевом[46], в 60 километрах восточнее Львова. Местные жители, как могли, уклонялись от работы на колхозных полях. Поэтому наша помощь была очень кстати.

Нас круглосуточно охранял небольшой вооруженный отряд. Это была вынужденная мера. Вокруг активно действовали банды националистов. Кровавые расправы над неповинными людьми стали жестокой нормой повседневной жизни. Мне казалось, что я снова вернулся в прикарпатскую глубинку.

Через некоторое время нашу неразлучную четверку с полевых работ перебросили в коровник. В нем командовала необъятных размеров, молодая и румяная доярка Олеся. Мы с утра до вечера орудовали лопатами, вилами и граблями, очищая коровник от отходов жизнедеятельности ее мычащих обитателей. Олеся нас даже пыталась приобщить к дойке. Наблюдая за неловкими движениями горожан, она заливалась громким добродушным хохотом. При этом ее тело вибрировало, как упругий холодец. Лучше всех освоил дойку Юрий. Свое маленькое тело он ловко умещал почти под коровой. Его ловкие пальцы на удивление умело и нежно массировали вымя. За высокие результаты мы его прозвали «почетный дояр». Василий действовал проще. От жестких прикосновений коровы нервничали и пытались его забодать. Рувим же все время причитал: «Ох, братцы, не к добру!»

Его преследовало опасение, что корова во время дойки вдруг взбрыкнет и, по закону подлости, угодит своим копытом точно в цель. Поэтому Рувим устраивался от нее как можно дальше. Мы с Олесей надрывались от смеха, наблюдая, как он, согнувшись в три погибели, неловко пытался подоить корову. Та, в свою очередь, относилась к его действиям с большим подозрением, что заставляло беднягу еще сильнее нервничать. При этом нас удивляла его внезапная страсть к парному молоку, хотя Рувим его на дух не переносил. По секрету он признался, что повышает свой мужской тонус по рекомендации лечащего врача-уролога. Невольно вспомнилась поговорка «Блажен, кто верует». Мы все основательно пропитались стойкими запахами коровника. Зато сельский воздух, физический труд и простая натуральная пища благотворно сказались на общем самочувствии.

В хорошем настроении мы возвратились во Львов. Ребята поспешно разъехались на укороченные каникулы. За день до своего отъезда я появился в деканате. Юрий Лозовой встретил меня, как всегда, приветливо. Указал на кресло напротив, просматривая и подписывая какие-то бумаги. Затем удивленно спросил:

– Ты где целый месяц пропадал, на курорте? Говорили же, что в колхозе. Выглядишь отменно! – После небольшой паузы он уже по-деловому продолжил: – Я вынужден обратиться к тебе с просьбой. В этом году большой наплыв абитуриентов. А с нашей кафедры, к сожалению, ушли два сотрудника. Поэтому самых успешных студентов просят поработать в составе приемной комиссии. Будете получать двойную ставку.

Декан замолчал. Я ощущал на себе его испытующий взгляд. Меня уже перестали удивлять подобные неожиданности. Видно, так было суждено. Щемящее желание укатить домой пришлось пересилить. Внешне я старался не показать, насколько огорчен.

– Когда нужно приступить к работе в приемной комиссии?

Декан пожал мне руку.

– Другого вопроса не ожидал. Завтра к десяти часам – и без выходных, весь месяц. В сентябре приступишь к занятиям позже на две недели. Упущенное легко наверстаешь.

Я вернулся в заметно опустевшее общежитие. Наблюдая, как в радостном возбуждении разъезжаются на каникулы последние его обитатели, с грустью распаковал аккуратно уложенные вещи. Сходил на почту, отправил родителям телеграмму. Не без гордости написал: «По распоряжению декана включен в приемную комиссию».

Работа в ней пришлась мне по душе. Особое удовлетворение приносило общение с абитуриентами. На правах старшего товарища, наделенного учебной властью, я охотно проводил с ними разъяснительные беседы. Валентина тоже (из солидарности или по другим причинам) отложила свой отъезд в Ровно. Она помогала мне в самой неприятной и нудной процедуре заполнения различных документов и форм. Кроме того, переложила на свои хрупкие плечи заботу о моем ненасытном чреве. Видимо, хорошо усвоила древнейшую истину, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. В достоверности этого я убедился на собственном примере. Ее заботы резко сократили расстояние между нашими сердцами.

Месяц пролетел быстро. Вторая часть лета была еще впереди. Я опасался новых неожиданных сюрпризов в духе любимой поляками поговорки «Цо занадто, то не здрово» («Что чрезмерно, то вредно»). Поэтому для сборов мне потребовались считаные минуты. Уже на вокзале мы встретились с Валентиной. Вскоре, с небольшим интервалом, поезда унесли нас в разные стороны.

Впервые за восемь лет представилась наконец возможность безмятежно отдохнуть перед восхождением на вторую ступень архитектурного образования. Атмосфера семейного тепла и духовной близости с родными согревала мою беспокойную душу. Свободное время посвящалось любимому занятию – плаванию. Воспоминания о школьных каникулах, когда я целыми днями пропадал на берегах Ворсклы и Днепра, часто всплывали в памяти.

С тех пор только визуально удавалось любоваться манящими просторами многочисленных рек. Поэтому я, с радостью и нетерпением, быстрым шагом ежедневно спускался в нижнюю, незастроенную часть города к берегам быстротечного Прута. Там облюбовал живописную пляжную полосу и песчаный островок через узкую протоку.

На противоположном берегу реки просматривался поселок с необычным названием Старая Жучка. На пляже я познакомился с небольшой группой отдыхающих. Среди них выделялся весельчак и большой знаток анекдотов Всеволод Сагайдак. Мы с ним были одногодки, но, в отличие от меня, он уже оканчивал медицинский институт.

Его приятель, которого я сразу узнал, обучался на старшем курсе архитектурного факультета. Наша встреча подтвердила истину, что мир очень тесен. Внешне он напоминал моего школьного друга Конона Рыжего. А еще больше – человека из каменного века. Природа щедро, с ног до головы, покрыла его густыми огненно-рыжими волосами. Во время физкультурного праздника студентов накануне отъезда в колхоз все зрители стадиона персонально аплодировали его неповторимо колоритной полуобнаженной фигуре. Среди девушек за ним утвердилась стойкая репутация: «Иосиф Токарь – самый зажигательный мужчина института». Можно было понимать по-разному, но ему такого рода популярность явно льстила.

На лодках, которые брали напрокат, мы переправлялись на песчаный островок. В проверенных местах ставили сети. В них охотно заплывала несмышленая рыба. Пикники с наваристой ухой, шашлыками, обилием овощей, фруктов и, конечно, легким натуральным вином проходили весело и непринужденно. К сожалению, скоротечно, как все хорошее в жизни.

Во время одного из заплывов произошло непредвиденное. Скорое течение понесло меня к скоплению плотов из сплавляемых бревен. Когда я пытался ухватиться за край покрытой слизью связки, руки сорвались, и меня затянуло под воду. К счастью, заплыв был общий. За мной, не раздумывая, нырнули несколько пловцов. Остальные быстро раздвинули часть плота. В считаные минуты меня вытащили наружу. Мне уже не хватало дыхания. Еще немного, еще чуть-чуть – и мог начаться обратный отсчет жизни.

В благодарность за спасение я всех пригласил вечером в ресторан, который размещался в бывшем румынском Народном доме на Театральной площади. Он выделялся в окружающей застройке своими четкими конструктивистскими формами и обилием стекла. После войны его переименовали в Дом офицеров. Каждый вечер в огромном зале гремела музыка, и до полуночи молодые пары кружились в танце. После плавания танцы были моим вторым увлечением. Поэтому я в период каникул старался их не пропускать.

Закончив обильный ужин с вином и тостами за здравие всех присутствующих, мы спустились в танцевальный зал. В этот вечер моей очередной партнершей оказалась внучка украинской писательницы Ольги Кобылянской. Когда прозвучала последняя мелодия и стали гаснуть разноцветные лампочки, я пошел ее провожать. По пути к ее дому мы свернули на улицу Сковороды, где размещалась кондитерская фабрика.

Невольно нахлынули воспоминания об Артемии Ивановиче Загряжском и «сладком» периоде моей жизни. На обратном пути решил заглянуть на фабрику. В проходной горел свет. На стук в дверь вышел знакомый охранник. От него я узнал, что Загряжского недавно освободили. Он даже приходил и сказал, что возвращается к дочери в Ленинград. Меня это известие очень обрадовало. Особенно что в его случае справедливость, хотя это бывает не очень часто, все-таки восторжествовала.

Каникулы, как все хорошее и приятное в жизни, пронеслись очень быстро. Я возвратился во Львов к началу занятий, не воспользовавшись отгулами за работу в приемной комиссии. Жалко было тратить время на праздную, непривычную для меня жизнь.

Осень 1949 года запомнилась надолго. Прекрасный город бурлил. В числе многочисленных жертв националистических группировок оказались и известные, публичные деятели. В рабочем кабинете, ударом гуцульского топорика в голову, в октябре был зверски убит писатель Ярослав Галан[47]. Дом, в котором он проживал, находился недалеко от нашего общежития. Мимо него по улице Красногвардейской студенческие потоки ежедневно двигались в сторону института и обратно. Галан резко осуждал позицию Ватикана (за что был отлучен от церкви). Не меньше доставалось националистам. После сатирического памфлета «Плюю на папу» кровавый финал не заставил себя долго ждать. Однако похороны Галана превратились в многотысячное шествие его сторонников. Вспоминали также, что год назад в один из осенних дней на улице был убит популярный среди верующих протопресвитер Костельник[48].

Атмосфера города была пропитана зловещими слухами и домыслами. Несмотря на все это, институтские будни шли как обычно. Программа второго курса дополнилась специальными предметами – клаузурой[49] и начертательной геометрией. Клаузура способствовала начальным навыкам для развития воображения, образного мышления, фантазии и композиционных способностей. Требовалось разработать простейший графический эскиз – идею небольшого объекта. К примеру, это мог быть садовый павильон, торговый киоск, беседка и даже общественный туалет. За три академических часа следовало изобразить свой замысел в трех масштабных измерениях – план, разрез, фасад. Творческий процесс завершался обсуждением достоинств и недостатков каждой клаузуры. Преподаватели ставили итоговую оценку. Все студенты очень любили это занятие и увлеченно творчески соперничали. Зато начертательную геометрию мы проходили в обстановке явной неприязни к «москалям»: эту дисциплину преподавал небезызвестный пан Кернякевич. Он был большим знатоком этого сложного предмета и автором нескольких учебников. Но от этого было не легче. Пан в оскорбительной форме обзывал нас «пся крев» («собачья кровь»). При этом на хитром лице изображал недобрую гримасу и указательный палец прикладывал к виску. К счастью, вскоре на кафедре появился русскоязычный преподаватель, и курс разделился на два параллельных потока.

Тем временем приближался Новый год. Он должен был стать переходным этапом в моей студенческой жизни. Не раздумывая, я отправился в Черновцы. За бокалами шампанского родители мечтали о будущем, как лучше отпраздновать мои двадцать пять лет… Все были в прекрасном расположении духа. Отец с Яной распевали любимые песни. Гости танцевали под патефон и весело общались. Я не мог налюбоваться неувядающей красотой мамы.

Семейная катастрофа

Ничто не предвещало беды. Через несколько дней я вернулся во Львов. Окунулся с головой в учебу. Вечером 16 февраля, как обычно, после занятий возвратился в общежитие. Дежурная по этажу молча вручила мне телеграмму: «Большое горе приезжай немедленно мама». Утром я был в Черновцах. Дверь открыла мама, постаревшая на годы вперед. Сквозь ее рыдания я уловил самое страшное:

– Вчера… в автокатастрофе… погиб…

Беда, постигшая нас, не поддается описанию. Невозможно найти слова, созвучные с горечью утраты самого близкого человека. Война пощадила, а мирное время проявило сверхжестокость. Существует несправедливая закономерность – лучшая часть человечества уходит из жизни очень рано. Отцу было только сорок семь лет. Сломался не только весь наш жизненный уклад, но и планы на будущее. Черная полоса жизни, как полярная ночь, окутала наши души. На предприятии объявили день траура. Все сотрудники и сотни горожан провожали отца в последний путь. Я очень боялся за маму. Но она мужественно держалась из последних сил. Яна беззвучно плакала, сгорбилась и вся ушла в себя. В осиротевшей большой квартире невыносимо было находиться. Каждый уголок напоминал об отце. Казалось, вот-вот прозвучит его спокойный, умиротворяющий голос…

Выяснить истинную причину гибели отца до конца не удалось. Под городом Снятин[50] машина, на которой он ехал, почему-то перевернулась… Нам был дан уклончиво-лаконичный ответ:

– Ведется следствие. О результате сообщим.

После похорон меня больше всего тревожила мысль, как я оставлю маму одну в состоянии непоправимого горя. К счастью, родители успели обрасти прекрасными друзьями. Меня заверили, что ее одну не оставят. Приехав во Львов, даже не заходя в общежитие, я направился в институт. Декан положил руку мне на плечо и тихо произнес:

– Разделяю ваше горе. Мне сообщили о телеграмме. Крепись. Приди в себя. Соберись с мыслями, как бы тяжело тебе ни было. В память об отце ты обязан стать не просто хорошим, а по-настоящему классным специалистом. Кстати, появилась возможность командировать тебя в Москву. Передашь ректору МАРХИ Кропотову ряд документов и письмо от меня. Заодно и познакомишься с ним. Захвати свои проекты и копию трудовой книжки. Шансов на переход немного. Но нет правил без исключений. Желаю удачи. Жду возвращения с хорошими вестями.

Я понял, что мудрый декан, как в шахматной игре, разыграл самую правильную комбинацию. Деловое поручение облегчало первое знакомство с Москвой. Меня все больше переполняло чувство благодарности к этому необыкновенному человеку. Перед отъездом я решил посоветоваться с ним: как морально и материально совместить предполагаемое продолжение учебы в Москве с поддержкой осиротевшей семьи? Декан сразу прояснил ситуацию на собственном примере:

– У нас в чем-то схожие проблемы. Ты знаешь, что я перебираюсь в Москву. Поэтому, не раздумывая, согласился обменять шикарную квартиру во Львове на более скромную жилплощадь в Москве. Переезжает вся семья, включая старую маму. К чему я клоню? В Черновцах у вас большая квартира в самом центре города. Пожалуй, поменять ее на Москву еще сложнее, чем перейти в МАРХИ. Но нерешаемых проблем нет. Однозначно, твоя мама и сестра должны быть рядом. Запиши в свой кондуит адреса и телефоны людей, которые помогут совершить обмен.

Мы распрощались. На следующее утро я снова был в Черновцах. В первую очередь мы направились к месту последнего упокоения отца, утопающему в цветах. Мама, состарившаяся в одночасье, передвигалась как в полусне. Дома она была постоянно в окружении друзей и соседей. Я рассказал о предстоящей поездке в Москву и плане обмена квартиры. Мне было больно смотреть на маму. Сколько бед и страданий выпало на ее долю! Только-только в жизни появился небольшой просвет, а она стала вдовой! Непередаваемую грусть излучали ее распухшие от слез глаза. Когда я замолчал, она тихо сказала:

– Теперь ты – наша главная опора. Любое решение, которое примешь, будет правильным. Знаю, что ты нас никогда одних не оставишь. Навести в Москве моих двоюродных сестер. Может быть, они чем-то сумеют помочь.

Мама дала мне их адрес. И я опять собрался в путь.

Первые шаги в столице

Через несколько дней поезд въехал в огромное пространство перрона Киевского вокзала, перекрытое остекленным сводом параболических очертаний. Меня поразили масштаб и ажурность стальных конструкций этого грандиозного и величественного сооружения. Не меньшее впечатление произвел вокзал. Приобретенные знания позволили определить его неоклассический стиль с элементами ампира. Впоследствии я узнал, что выдающийся архитектурный комплекс создан в начале XX века незадолго до революции 1917 года. Авторы проекта – архитектор И. И. Рерберг и знаменитый инженер В. Г. Шухов.

План столицы был достаточно подробно изучен по заранее приобретенному путеводителю. Поэтому, впервые в жизни спустившись в метро (тогда это была станция «Киевская» мелкого заложения, которая сейчас входит в состав Филевской линии), через считаные минуты оказался в центре рядом с Кремлем. Мне все было любопытно, я впитывал новые архитектурные впечатления как губка. Прошел вдоль Манежа (в те годы – правительственный гараж), узнал кремлевские стены и башни, Исторический музей, здание гостиницы «Москва»… Полюбовавшись на ходу ансамблем площади Свердлова с колоннадой Большого театра, я вышел на улицу Жданова и вскоре с трепетом переступил порог чудесного здания Архитектурного института[51], который располагался между Кузнецким Мостом и Сандуновским переулком.

Секретарь доложила ректору Владимиру Кропотову[52] о приезде посыльного от Юрия Лозового. Ректор принял меня с добродушной улыбкой. Широким жестом усадил в кресло. Прочитав письмо, попросил рассказать о себе. Стало понятно, что какие-то строки имеют отношение ко мне. Не перебивая, ректор внимательно выслушал краткую биографию. Не спеша посмотрел основные чертежи авторских проработок, зачетную и трудовую книжки. Затем испытующе поглядел на меня, постукивая карандашом по столу. После нескольких минут тягостной тишины обратился ко мне:

– Разделяю ваше желание продолжить учебу в нашем институте, хотя мы обычно не принимаем никого со стороны. Как правило, подготовка на местах сильно отстает от уровня московской архитектурной школы. Исключение – для тех, кто, как и вы, наверстывает упущенное из-за проклятой войны. Окончательное решение примем после перепроверки уровня вашей подготовки по определяющим предметам – рисунку, черчению, клаузуре, основам архитектуры. Вы готовы к этому?

Состояние тревоги ушло. Теперь все зависело от меня и объективности преподавателей МАРХИ. Я ответил быстро, как бы опасаясь, что ректор передумает:

– Готов начать хоть сегодня!

Он улыбнулся:

– Ваш ответ мне нравится. Это хорошо. Но не будем торопиться. Сначала нужно определиться с проживанием. Ведь наше общение займет не меньше недели. Где вы намерены остановиться?

Я неуверенно ответил после минутного раздумья:

– Попытаюсь разыскать родственников, с которыми еще не знаком. Если не примут меня, буду устраиваться в недорогую гостиницу.

– А сегодня? – с лукавой улыбкой переспросил ректор. – На скамейке замерзшего парка, в холодном подъезде незнакомого дома? Если не в милиции… Какие еще могут быть варианты?

Я ответил на полном серьезе:

– В Москве девять вокзалов. В них тепло и уютно.

Ректор громко рассмеялся.

– Не все москвичи с ходу назовут уверенно их количество, как вы. В них действительно тепло. Насчет уюта очень сомневаюсь. Всех случайных и задержавшихся посетителей милиция там нещадно гоняет. Нет, вам это не к лицу. Отправляйтесь в общежитие. Отдохните с дороги. Завтра к десяти часам жду вас.

Он проводил меня до приемной. Распорядился секретарю выдать направление в общежитие и объяснить кратчайший проезд к нему.

Впервые за много дней меня одолел глубокий сон без тяжелых сновидений. Я очень боялся опоздать. Поэтому заранее появился в приемной. Ректор удивился. Проходя в свой кабинет, изрек:

– Встреча же назначена на десять часов.

Я объяснил:

– Прошу прощения. Как новичок, боялся опоздать.

Ректор с улыбкой ободряюще кивнул. Ровно в десять часов собрались преподаватели, от мнения которых зависела моя дальнейшая судьба. По их просьбе я опять кратко поведал о себе. Ответил на все интересующие вопросы. В этот же день началась отчаянная попытка вхождения в студенческую среду единственного в стране Архитектурного института.

Мне удалось уложиться в нормативные академические часы по экзаменуемым предметам. В качестве рисунка выбрал наиболее сложную композицию – гипсовую фигуру античного дискобола. Правильно воспроизвести напряженный наклон спортсмена перед броском диска удается не каждому. Во Львове, после ряда попыток, удалось набить руку в графическом построении и детальной прорисовке его фигуры. Это был мой продуманный тактический ход. Заведующий кафедрой рисунка Демьянов оценил рисунок в пять баллов. По начертательной геометрии в отведенное время я успел вместо одной ортогональной проекции параболической арки построить еще аксонометрическое перспективное изображение призмы. Однако в спешке, при удвоении объема задания, были допущены ошибки. Преподаватель вывел четыре балла.

Из многочисленных тем для клаузуры я выбрал северную деревянную избу. Это жилище было мне знакомо. Поэтому сумел клаузуру расширить до небольшого эскизного проекта. Он включал условную схему участка, план, разрез, фасад избы и краткую пояснительную записку. На отдельном листе ватмана, с высоты птичьего полета изобразил общий вид участка с застройкой в окружении сурового уральского антуража. Клаузура в расширенном объеме получила высший балл.

Последняя встреча носила характер собеседования по основам истории архитектуры. Два пожилых преподавателя с рифмующимися фамилиями – Ламцов и Земцов – настолько были словоохотливы, что мне больше пришлось их слушать, чем отвечать. Поэтому так и не понял, за какие знания получил пять баллов. Через несколько дней ректор пригласил меня в свой кабинет. С улыбкой произнес:

– Ну, что дальше с вами будем делать?

Я ответил:

– В ваших руках моя дальнейшая судьба.

Ректор встал из-за стола и сел в кресло рядом со мной.

– Без потери года, в порядке исключения, вы будете зачислены на третий курс. Это не наша снисходительность, а ваш достойный уровень подготовки. Вы убедили нас, что вправе стать студентом Московского архитектурного института. С чем вас и поздравляю! – Он пожал мне руку. После небольшой паузы тихо произнес: – Из письма мне стало известно, какое несчастье постигло вашу семью. Искренне соболезную. Мне знакомо состояние души, когда уходят самые близкие люди. Но время лечит… К началу нового учебного года мы вас ждем!

Перед расставанием я попросил разрешения задержаться на некоторое время в общежитии. Объяснил, что намерен устроить обмен жилья, чтобы не оставлять осиротевших маму и сестру одних. Ректор с пониманием отнесся к просьбе. Более того, подсказал, как практически приступить к решению этого сложнейшего вопроса. Дополнил список Юрия Лозового еще несколькими специалистами по обмену жилплощади.

Вся последующая неделя ушла на встречи и переговоры в обменных бюро. Они были разбросаны по разным районам. Поневоле границы знакомства с городом значительно расширились. С первых минут переговоров я понял, что вероятность обмена жилплощади на Черновцы ничтожно мала. Часть сотрудников бюро даже не знали о существовании города с таким «затемненным» названием. Всем агентам по обмену был оставлен номер телефона дежурной общежития. К сожалению, он безмолвствовал. Но действительно, надежда умирает последней. К концу недели дежурная торжественно объявила:

– Вас усиленно разыскивают. Просили срочно приехать.

Она передала мне лист бумаги с координатами обменного бюро. Вскоре состоялась долгожданная встреча. Агент с торжественной улыбкой объявил:

– Редчайший случай. Объявился желающий переехать в ваш вшивый городишко.

Пришлось возразить:

– Вы не правы. Черновцы – очень красивый европейский город.

Агент поморщился, махнул небрежно рукой и безапелляционно изрек:

– Все города, кроме Москвы, Ленинграда и моего родного Ташкента, – вшивые.

Мне не хотелось развивать дальше этот дурацкий диалог. Не терпелось поскорее узнать подробности. А также – сколько времени потребуется на оформление. Я понимал, в каких условиях проживает большинство москвичей. Поэтому не обольщался и не рассчитывал на отдельную квартиру. Но когда агент озвучил, что предлагается взамен, испуганно вздрогнул. Это была крохотная клетушка в девять квадратов. Примерно так же мы жили в Полтаве после возвращения из эвакуации.

Комната размещалась в деревянном строении в районе Таганки. Адрес был устрашающе символический – Тихий тупик. Отличное название для сумасшедшего дома! Все удобства в здании отсутствовали. Водопроводная колонка и выгребное отхожее место размещались снаружи. Мнивший себя очень умным, но с трехклассным образованием агент с улыбкой утешил меня:

– Не волнуйтесь, все это находится близко, в двух шагах!

Мне необходимо было переварить эту поистине сногсшибательную информацию. Взвесить все за и против. Поэтому мы договорились продолжить встречу утром следующего дня. Я решил успеть до наступления темноты побывать в Тихом тупике и увидеть все своими глазами.

Когда я добрался до места, у меня появилось ощущение, что попал куда-то в провинцию. Между Таганской и Марксистской улицами располагался Марксистский переулок. На его нечетной стороне и начинался Тихий тупик. Небольшая площадка завершала короткий изогнутый переулок. Глухая выщербленная стена была ее границей. Несколько одноэтажных деревянных жилых строений, неопрятные примитивные сараи и напоминающие большие скворечники отхожие места в беспорядке заполняли пространство внутри квартала. Из нужного мне дома вышла пожилая женщина. При упоминании фамилии Егорова, которую назвал агент, она кратко ответила:

– Дверь налево…

Я поднялся по прогибающимся от дряхлости ступенькам. Вошел в узкий полутемный коридор. Дверь на стук открыл пожилой мужчина. Удивленно на меня поглядывая, спросил:

– Вы кто такой? По какому поводу?

Последовал мой дружелюбный ответ:

– Извините за позднее вторжение. Пришел по поводу обмена вашей комнаты на Черновцы.

Удивление на его лице сменилось подобием улыбки.

– Проходите. Не обижайтесь на мой вопрос. Сами понимаете, в какое время живем.

Рукопожатием мы скрепили деловое знакомство. Его жена также протянула руку со словами:

– Милости просим в нашу скромную обитель.

Незаметно я окинул взглядом комнату. Она была квадратной формы. Единственное небольшое окно выходило в палисадник перед домом, с торчащими оголенными стволами нескольких деревьев и кустарников. На подоконнике в керамических горшках красовалась герань. Комната выглядела очень опрятной, хотя убогая мебель и дешевые украшения свидетельствовали о предельно скромном достатке семейной пары.

Хозяйка с истинно русским гостеприимством стала накрывать на стол. Появилась черная и красная икра, которая в те годы в изобилии заполняла пустые прилавки магазинов. Бутерброды прекрасно сочетались с теплой картошкой. Хозяин выставил бутылку водки. Я предупредил, что непьющий, но за знакомство слегка пригублю.

Егоровы откровенно объяснили, какие обстоятельства вынуждают к обмену жилья. Их сын после излечения в госпитале, получив тяжелое ранение во время войны, остался жить в Черновцах. Женился на медицинской сестре, которая вместе с врачами помогла встать на ноги. У них растут трое детей. Живут они в пригороде, в стесненных условиях. Путем обмена родители решили улучшить их жилищные условия и помочь в воспитании внуков.

В свою очередь, и я поведал причину переезда в Москву. Мне стало ясно, что обмен с нами для них по всем показателям идеальный. Появлялась редчайшая возможность вырваться из грязи в князи. Обмен для нас был вынужденным. Шесть лет проживания в прекрасном европейском городе в полном комфорте отогрели наши души. Сейчас мы должны были выбирать. Или оказаться у «разбитого корыта», но вместе. Или сохранить привычный комфорт в доме, где каждый уголок будет постоянно напоминать об отце, и при этом жить врозь. Разум подсказывал, что из двух зол первый вариант наиболее правильный.

Годы, полные испытаний, выработали у меня субъективный, философский взгляд на все происходящее. В математическом понимании жизнь – это синусоида, нанизанная на ось. Она представляет собой запрограммированный, разновеликий для каждого индивидуума вектор бытия. В период приливов кривая синусоиды идет вверх, в отливы – вниз. В существовании каждого человека они сменяются с такой же цикличностью, как времена года, день-ночь и другие явления природы.

Для нашей маленькой семьи наступил теперь очень тяжелый период. Преодолеть его вместе будет легче, хотя в очередной раз придется пожертвовать всем, что нажито с большим трудом. Пока это была моя односторонняя позиция. Требовалось срочно заручиться мнением мамы. Если мой голос был определяющим, то ее – решающим. Поэтому во время утреннего визита к агенту мы договорились, что берем небольшой тайм-аут. Он необходим для поездки в Черновцы, чтобы принять окончательное решение.

Мне был передан внушительный перечень необходимых документов для оформления обмена. Их наличие не гарантировало, что будет дано разрешение на переезд. Москва всегда пользовалась особым статусом, который в послевоенные годы был ужесточен. Нужно было иметь весомое обоснование для необходимости обмена. Чтобы рассеять свои сомнения, решил направиться в Моссовет. С трудом удалось разыскать фронтового друга отца – Мосолова[53]. Он встретил меня с распростертыми объятиями, хотя видел впервые. Известие о гибели отца повергло его в шок. Мужественный, прошедший войну мужчина не скрывал слез. Долго шептал:

– Какая жестокая несправедливость! Не могу поверить, что Семена нет. Ведь мы прошли всю войну и уцелели!

Он сел рядом со мной и обнял за плечи. Последовали долгие минуты молчания. Затем подробно расспросил, что привело меня в Москву. Я попросил его совета о правильности моих действий и реальности их осуществления. После небольшой паузы он ответил:

– Поверь моему опыту. В сложившейся ситуации ты принял самое правильное решение. Москва – город неограниченных возможностей. Сейчас, в послевоенные годы, после вынужденного застоя намечается невиданный строительный бум. Профессия архитектора – одна из наиболее востребованных. Твое будущее более чем оптимистично. Случайную возможность обмена жилья, даже такого неравноценного, следует использовать не задумываясь. Все стремятся в Москву, из нее никто не хочет уезжать. Поэтому процедура въезда и прописки чрезвычайно усложнена. В вашем случае есть обнадеживающие моменты: твой статус студента, воссоединение с семьей, потерявшей кормильца – участника войны при исполнении служебных обязанностей. Непосредственное решение этой проблемы я возьму под свой контроль.

Он прервал свой монолог. Вызвал секретаря. Попросил принести чай и бутерброды. Мы переместились в кресла вокруг журнального столика. После чаепития Мосолов подошел к сейфу, который стоял в углу его большого кабинета. С пачкой денег направился ко мне со словами:

– В память о лучшем друге отныне буду оказывать посильную помощь. Вам сейчас предстоят большие траты. Тебе придется часто приезжать в Москву для согласования разных бумажек… Не смущайся. Я делаю это от всего сердца. Поклонись от меня маме и передай, что разделяю ваше общее горе. Будете на могилке Семена, от меня возложите цветы. До скорой встречи!

Он по-отечески обнял меня. Я уходил от него с надеждой на лучшее будущее. Встречу с родственниками пришлось отложить: нужно было срочно возвращаться в Черновцы. Там, в первый же день, мы втроем побывали на кладбище. Букет от имени Мосолова дополнил большую цветочную гору.

Весь вечер мы с мамой решали, как жить дальше. Сидя в уютном углу большой гостиной, Яна молча прислушивалась к нашему разговору. Из детства она стремительно перешагнула в переходный возраст. Стала более замкнутой, оставаясь наедине со своими мыслями. Я с огорчением замечал, что между нами образуется незримая дистанция. Мои опасения, что мама отрицательно отнесется к варианту обмена на клетушку в Москве, к счастью, не оправдались. Она с грустью сказала:

– Нам не привыкать. Не в первый раз! Главное, чтобы у тебя все сложилось!

Перед отъездом во Львов я успел собрать ряд выписок и справок, необходимых для предстоящего обмена. Получение недостающих бумаг, за вознаграждение, взял на себя сосед – работник домоуправления. Большая часть денег Мосолова была вручена маме. Она просила передать ему сердечную благодарность при очередной встрече. Во Львове Юрий Лозовой поздравил меня с успешным переходом в МАРХИ. Он сказал, что долго в связи с этим говорил по телефону с Кропотовым.

Декан высказал мысль о целесообразности досрочной сдачи всех экзаменов и зачетов по программе второго курса. Это позволит до начала осенних занятий на третьем курсе заняться обменными делами и переездом в Москву. Его предложение удалось осуществить довольно быстро. Встречи с преподавателями, которые знали о моей ситуации, носили чисто формальный характер. Заполненную зачетную книжку и выписку об успешном завершении второго курса я получил в считаные дни. Виток львовского периода жизни завершился немного грустным прощальным банкетом с друзьями по факультету и общежитию. Валентина немного всплакнула. Под настроение перед расставанием призналась:

– У меня к тебе очень серьезные чувства. Мне хотелось после окончания института создать с тобой хорошую семью.

Я в унисон ответил:

– Окончишь институт, приедешь в Москву, и вернемся к этой теме.

Она засмеялась:

– Меня только там не хватало! Московские девицы на пушечный выстрел к тебе не подпустят.

Завершился диалог моей любимой фразой:

– Поживем – увидим.

На следующий день я до осени распрощался с Юрием Лозовым, а также с преподавателями и учащимися факультета. Ватага друзей по общежитию и Валентина проводили меня на вокзал. Дружеские объятия, добрые напутствия, нежный, затяжной поцелуй с Валентиной – и поезд тронулся. Я увез с собой тепло прекрасных людей, которые меня окружали в течение двух студенческих лет в сказочно красивом и одновременно враждебном Львове. Несколько дней понадобилось в Черновцах, чтобы с помощью соседа завершить сбор полного комплекта документов. Мама передала мне генеральную доверенность на ведение всех дел по обмену жилья. Попрощавшись с ней и Яной, преклонив колени у могилы отца, я умчался в Москву. И началась изнурительная процедура оформления обменных ордеров.

К счастью, она значительно упростилась благодаря помощи Мосолова. До получения ордера ректорат МАРХИ продлил мне разрешение на временное проживание в общежитии. Иногда я оставался на ночлег у маминых двоюродных сестер, с которыми наконец познакомился. У них были довольно большие многодетные семьи. Они приняли меня очень радушно и гостеприимно. Им казалось, что моя худоба связана с недоеданием. Поэтому откармливали по полной кулинарной программе.

В томительном ожидании ордера и вынужденного безделья, я много времени проводил в прогулках по Москве. Путеводителем стала книга Гиляровского «Москва и москвичи». За гроши ее мне продала ветхая старушка на небольшой барахолке. Благодаря этой необыкновенной книге «минувшее проходило предо мною» очень живо, как будто очевидец прежних дней взял меня за руку и провел по Москве конца XIX – начала XX века.

Островки прекрасной старинной застройки соседствовали с более поздними зданиями, которые, как правило, выглядели не очень привлекательно. Многие улицы и переулки казались мне неопрятными. На это я обратил внимание уже в свой первый приезд – по контрасту с европейской ухоженностью Львова и, особенно, Черновцов…

И вот – радость: в моих руках заветный ордер на право переезда в Москву! Бережно уложив его в карман потрепанного пиджака, я срочно выехал в Черновцы. Нам помогали собраться друзья родителей, которые не покидали маму во время моего отсутствия. Они обещали, что будут ухаживать за могилой отца. Впоследствии я имел возможность в этом убедиться во время неожиданных приездов в Черновцы. Спустя десятилетия останки отца были перенесены мною на Востряковское кладбище, в Москву, где он теперь покоится рядом с мамой.

Обмен – хождение по мукам

Итак, нашим приютом, после особняка и отдельной квартиры, стало убогое жилище в одном из бесчисленных тупиков огромного города. За несколько столетий его название неоднократно менялось. Он возник вдоль стены Покровского монастыря. И стал именоваться соответственно: Монастырский тупик, затем – 1-й Покровский тупик. В годы борьбы с религией, как с «опиумом для народа», его переименовали в Березин тупик. Наконец, в «исторический» год моего появления на свет он почему-то был назван Тихим тупиком. Если серьезно, историк и краевед П. В. Сытин проливает свет на последнее переименование тупика в своей книге «Откуда произошли названия улиц Москвы». Причина достаточно проста: «На него выходили исключительно каменные заборы, было пустынно и тихо»[54].

Вынужденный переезд в Москву я, спустя десятилетия, описал в стихотворении к юбилею сестры:

…В годы те мы кочевали,

Даже в Черновцы попали.

Город западный, опрятный,

Не по-русски аккуратный,

Жить бы там родным всегда,

Но как гром средь бела дня

Вдруг обрушилась беда.

Потеряли папу мы

И остались вдруг одни.

Совмещать я стал отныне

Брата, и отца, и сына,

И ответственность втройне

Появилася на мне.

Переехали в Москву

Разгонять свою тоску,

На клоповник в старом доме

Разменяли мы хоромы,

В коммунальном оказались

Развеселеньком Содоме.

«Сверхкультурные» соседи:

Он – спортсмен, она – не леди,

Бабка злее всех на свете,

Деток целый хоровод

Он клепал по штучке в год.

Рядом с домом – пудр-клозет,

Коллективный туалет,

В стужу за один присест

Отморозка задних мест.

В нашей крохотной каморке,

Где не повернуться толком,

Жили дружно мы втроем

В буднях трудных день за днем…

Мы довольно быстро вросли в неприхотливый московский быт. Нам была привычна бытовая неустроенность. Труднее всего приходилось Яне. На пороге школьной зрелости она усвоила психологическую истину материального неравенства. Бедность у детей состоятельных родителей всегда вызывала пренебрежение и неосознанное чувство превосходства (обычно прочими достоинствами не подкрепленное). К счастью, близлежащая школа, в которую мы ее определили, по составу учащихся была довольно однородной. В районе Таганки проживал, как правило, небогатый люд. Большую моральную поддержку маме оказывали ее двоюродные сестры, которые почти всю свою жизнь прожили в Москве.

В один из воскресных дней, с мужьями, они навестили нас. Визит совпал с моим двадцатипятилетием. Я не хотел отмечать эту дату. Невосполнимая потеря особенно сильно ощущалась в памятные и праздничные дни. Тем не менее мама накрыла стол к приходу родни. Они притащили полные сумки с различной снедью. Меня душевно поздравили с днем рождения и успешным переходом в московский вуз. У них появился повод приодеть меня с ног до головы. Это было своевременно, так как я к этому времени основательно поизносился. Мама виртуозно штопала ветхую одежду, которая в самой неподходящей обстановке могла начать расползаться. Муж младшей маминой сестры, холеный и осанистый дядя Боря, вручил мне дефицитную бутылку шампанского со словами:

– Открывай, отметим юбилей как полагается!

Я постеснялся признаться, что впервые в жизни выполняю столь ответственное поручение. Нащупав под толстой фольгой металлическую скрутку, решительным движением начал ее раскручивать. Дядя Боря сидел напротив и с отстраненной улыбкой наблюдал за моими действиями. Запоздалый окрик «Остановись!» перекрыл громкий выхлоп. Пробка, как ракета, пролетела над его напомаженной головой, а вспененная струя плеснула ему прямо в лицо. Сползающие ручейки шампанского живописной абстракцией раскрасили белоснежную рубашку, галстук и светлый пиджак. Растерянно и совсем не сердито дядя Боря произнес:

– А я-то думал, что ты уже открывал шампанское… Ладно, пусть это будет самая большая неудача в твоей жизни!

Одежду в стиле «брызги шампанского» он не стал больше носить и через несколько дней передал мне. Белая рубашка с эксклюзивными охристыми разводами выглядела очень модно. Иногда мне даже задавали вопрос, где такую рубашку приобрел. Первая неудача пошла на пользу. В будущем я научился виртуозно открывать – беззвучно и без выброса пены! – этот удивительный напиток.

В Москве мы очень быстро стали составной частью дружной, гостеприимной родни. Общение особенно важно было для мамы. Оно отвлекало ее от грустных дум и несколько разнообразило будничное течение жизни. Кроме того, в условиях хронического дефицита одежды, особенно женской, ее стали заваливать частными заказами. Это пополняло наш скудный бюджет. Думал о возможности временного трудоустройства и я.

Как-то вечером нас навестил Мосолов. Он появлялся не часто, но регулярно. Каждый раз, несмотря на сопротивление с нашей стороны, оставлял какую-то сумму денег. От него мы узнали, что в ближайшие годы намечается массовый снос ветхой застройки в центре Москвы. Район Таганки входил в число первоочередных зон нового строительства. Пусть и отдаленная, эта перспектива радовала проблесками надежды на лучшее будущее. Я решил воспользоваться обширными связями Мосолова. Внимательно выслушав меня, он сказал:

– Помнишь мой рассказ о широких возможностях работы в проектных организациях Москвы? Для начала познакомлю тебя с архитектором Туркенидзе – соседом по дому. Он трудится в мастерской известного зодчего Каро Алабяна[55]. Редкий случай оказаться в мастерской Алабяна упускать нельзя. Завтра звони мне на работу. Я уточню время встречи.

Оказалось, что мастерской Алабяна поручена разработка многоэтажного жилого дома на втором отрезке проспекта Мира, за Крестовским путепроводом. Поскольку рядом располагалась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка (так тогда называлась ВДНХ), к архитектурному облику застройки вдоль бывшего Ярославского шоссе предъявляли очень высокие требования.

На следующий день вечером, в квартире Мосолова, за чашкой чая, состоялось знакомство с Туркенидзе. Я облачился в новый костюм. Белую «шампанскую» рубашку надеть не рискнул. Долго и неумело в первый раз завязывал галстук. С непривычки показалось, что горло зажато в тиски. Жене Мосолова по дороге купил букет роз. Туркенидзе, с кавказским радушием, с ходу обнял меня и, сразу перейдя на «ты», с акцентом произнес:

– Очень рад познакомиться. Много хорошего о тебе слышал. Уверен, будешь надежным помощником. Когда готов приступить к работе?

– В любое назначенное вами время, – был мой ответ.

Мастерская Каро Алабяна

На следующий день, с душевным трепетом, я переступил порог архитектурной мастерской на площади Маяковского. Алабян выделялся среди группы своих коллег высоким ростом и крупным телосложением. Туркенидзе представил меня в самом благоприятном свете. Алабян протянул свою пухлую холеную руку со словами:

– Добро пожаловать в нашу архитектурную мастерскую!

Вслед за ним пожали мне руку и стоящие рядом. Некоторые фамилии запомнились сразу: Степанов, Бранденбург, Баталов. Вскоре я понял, что эта троица среднего возраста представляла главный творческий костяк мастерской. Мне определили рабочее место у большого окна. Туркенидзе показал предварительно согласованный вариант эскизного проекта жилого дома на проспекте Мира. К техническому совету предстояло подготовить демонстрационный материал. Его, на профессиональном языке, архитекторы называли весьма звучно – «показуха». «Показуха», как правило, выполнялась на подрамниках или планшетах, обтянутых ватманом. На них в художественно-графической манере изображались основные разделы проекта. Важная роль отводилась аксонометрии – перспективе здания. Ее-то в порядке проверки Туркенидзе и поручил мне. К счастью, еще во Львове я освоил различные методы перспективных построений. К следующему дню приготовил несколько эскизов, с учетом ракурсных сокращений. Туркенидзе ткнул пальцем в один из них и скомандовал:

– Быстро на большой подрамник! Время поджимает. В твоем распоряжении считаные дни. Надеюсь, не подведешь.

Мне предстояло выдержать очередной серьезный экзамен. От него зависело дальнейшее пребывание в мастерской. Несколько дней я приходил в мастерскую раньше всех, а уходил ближе к полуночи. Получил разрешение в гордом одиночестве поработать и в летнее погожее воскресенье. Построение перспективы в карандаше оказалось очень сложным. В духе пятидесятых годов фасады новостроек украшались многочисленными архитектурными деталями. Это были пилястры с ордерными завершениями, раскреповки, пояски, наличники окон, вставки с барельефами, вычурные карнизы и другие украшения. Мне даже казалось, что Туркенидзе перестарался в отношении декора. Прорисовка в перспективе всех деталей потребовала большого терпения и зрительного напряжения. Наконец появился свет в конце тоннеля. Я с облегчением наносил на ватман последние карандашные линии, когда за спиной услышал мягкий голос Алабяна:

– Ну что ж, для начала неплохо!

Я стремительно обернулся. Алабян приветливо улыбался, а рядом стояла необыкновенно красивая женщина, очень похожая на популярную тогда киноактрису. Протянув красивую холеную руку, к которой я невольно приложился, она представилась как Людмила, супруга архитектора. Я не удержался от комплимента:

– Вы как будто сошли с экрана! Вылитая Целиковская!

Она рассмеялась.

– Многие это говорят! Поверьте, я не двойник, а та самая настоящая Людмила Целиковская[56].

Дальнейший разговор прервался, так как подошел Туркенидзе в сопровождении Степанова и Бранденбурга. Выразил удовлетворение, что так быстро завершено построение перспективы в карандаше. Даже похвалил при всех, не без оговорки:

– Хорошо. Однако у меня есть замечания, которые прошу выполнить к следующему просмотру.

Их набралось несколько десятков. После этого, взглянув на часы, он со всеми раскланялся и гордо удалился. Я не скрывал своего огорчения и растерянности от обилия замечаний. Легче было все переделать, чем перетирать тщательно прорисованные участки. Присутствующие заметили мою растерянность. Алабян положил руку мне на плечо.

– Не расстраивайся. Замечания неизбежны в любой профессии. Особенно в такой наглядной, как архитектура. Важнее всего добрые слова, сказанные перед этим. Твой руководитель редко их произносит. Желаю успешного завершения перспективы!

Алабян медленно проследовал вместе с Целиковской в другое помещение. Я остервенело начал вносить исправления. На следующий день, раньше обычного, появился Туркенидзе. Он остановился перед подрамником, молча созерцая его. Через несколько минут произнес неожиданные для меня слова:

– Быстро же ты успел учесть все мои замечания! Вот что значит энергия и хватка молодости! В твои годы я был такой же быстрый и неуемный.

Его высказывание повергло меня в растерянность. Ведь удалось исправить лишь малую часть. Во мне боролись два чувства – признаться или промолчать. В результате я промычал что-то невнятное. Туркенидзе разрешил приступить ко второму этапу – обводке тушью – и гордо удалился. Я решил узнать мнение авторитетных коллег. К Туркенидзе они относились доброжелательно, но со снисходительной иронией. Выслушав меня, рассмеялись:

– Успокойся, все идет нормально! Просто сказывается возрастное ослабление памяти. А в целом он добрый человек и большой друг нашего уважаемого мэтра. Они хорошо ладят!

Завершающий, третий, этап был наиболее ответственным. Его профессиональное название – отмывка. Не в смысле «отмывание денег», «отмывание пятен» и т. п. Архитектурная отмывка – кропотливый художественный процесс придания плоскому изображению объемной формы. Это достигалось многократным наложением на ватман кистями прозрачной тонированной жидкости. В те времена – разведенный до уровня «слезы» китайский чай и тушь. Иногда чай заменяла акварель ленинградского производства «Черная речка». От общей отмывки больших плоскостей, фасадов, осуществлялся переход к частной, детальной проработке кистями отдельных деталей. За счет игры света, полутени и тени создавалось зрительное ощущение объемности форм. Чтобы не «запороть» перспективу, я очень тщательно отмывал ее «слезой». Мне очень помогали в работе молодые архитекторы. Они были примерно моего возраста, но уже несколько лет как окончили институт. Их советы, опыт и навыки во многом способствовали успешному завершению моего первого профессионального задания.

Дополнительно, в оставшееся время, Туркенидзе поручил мне выполнение еще нескольких подрамников с различными графиками, таблицами, расчетами. Он пригласил меня на расширенный совет при главном архитекторе Москвы. Я с большим интересом слушал выступления маститых экспертов по различным разделам проекта. Из их уст услышал для себя много нового и полезного. Правда, несмотря на малый опыт, в потоке красноречия мной улавливались высказывания на уровне общеизвестных прописных истин. В итоге проект был одобрен – с условием доработки по замечаниям членов Совета и экспертов. Предстоял длительный процесс разработки рабочей документации для строительства. Туркенидзе подключил меня к группе разработчиков в качестве «рабочей лошадки».

Профессора и студенты МАРХИ

Накопленный в прошлом опыт позволял мне довольно быстро выдавать на-гора готовые чертежи. При сдельной оплате я стал зарабатывать приличные по тем временам деньги. Они помогли к новому учебному году приодеть Яну. Ей предстояло впервые переступить порог новой школы. Поэтому несокрушимое понятие «По одежке встречают, по уму провожают» на уровне школьной психологии было вполне уместно, особенно для девочки. Лично меня это устоявшееся понятие мало беспокоило. Я был уверен, что на более высокой ступени в институте встречают и провожают по уму и знаниям. В этом убедил меня опыт двух лет учебы во Львове.

С началом занятий на третьем курсе института изменился график моей работы в творческой мастерской Алабяна. Я приходил в нее за несколько часов до окончания трудового дня. Успевал получить надлежащую консультацию и очередное задание. Засиживался за чертежной доской до позднего вечера. Быстрым шагом, по слабо освещенным улицам, совершал променад в Тихий тупик. Несмотря на поздний приход, мама не спала и ожидала меня с нетерпением. За легким запоздалым ужином я посвящал ее в подробности прошедшего дня. Засыпал мгновенно. Как мне казалось, так же мгновенно наступало раннее утро. Нежным прикосновением руки мама будила меня. Тяжелые минуты борьбы со сладким сном завершались легкой разминкой. Умывание ледяной водой окончательно пробуждало. Бережно приготовленный завтрак проглатывался на ходу. Успевал потрепать каштановые кудри просыпающейся Яны, поцеловать маму и окунался в лабиринты улиц вечно бодрствующей Москвы.

В МАРХИ я никогда не опаздывал. Третий курс состоял из нескольких групп, одна из которых стала моим вторым домом на предстоящие четыре года. По возрасту я вошел в десятку ветеранов курса. Ее лидерами были участники войны Андрей Самсонов, и Сергей Бурицкий и другие. Примерно половину потока составляли представительницы прекрасного пола. Две из них были дочери известных в те годы государственных деятелей – Шепилова и Вознесенского. Они отличались хорошим воспитанием и не выпендривались за счет высокопоставленных родителей.

Некоторые студенты курса впоследствии вступили не только в профессиональный, но и брачный союз. К примеру, Вознесенская вышла замуж за Самсонова, который после окончания института очень быстро занял высокий административный пост в московском правительстве. К сожалению, вследствие тяжелых травм в годы войны он рано ушел из жизни.

Значительная часть студентов были выходцами из влиятельных семей. Не зря институт считался «блатным» и труднодоступным для простых смертных. Курсом ниже учились дети известных медиков – Коган и Шерешевский. Когда их отцы стали жертвами сфабрикованного «дела врачей», их отчислили из института. Они были круглыми отличниками и по-настоящему талантливыми. Причина отчисления звучала как нелепая казуистика: «В связи с потерей политического доверия». Массовый протест студентов чудом не привел к арестам «бунтовщиков». После смерти «отца народов» их, с извинениями, восстановили в институте.

Пятидесятые годы совпали с периодом идеологического противостояния в архитектуре. Большая часть застройки возводилась по индивидуальным и повторным проектам. Помпезные колоннады и перенасыщенный декор фасадов должны были выражать величие сталинской эпохи. Зарубежные течения предавались разгромной критике. Только «социалистический реализм» проповедовался с высоких трибун. Однако что же это такое конкретно – расшифровать аргументированно практически никто не мог. Даже мудрейший профессор Сарабьянов[57], который читал нам блестящие философские лекции по искусству, не решался раскрывать это понятие. Тем более в революционном прошлом он имел неосторожность входить в партию меньшевиков. Ошибка молодости каким-то чудом обошлась без должного наказания. Но, при всей смелости высказываний, он был весьма осторожен в критике идеологических направлений. Другому не менее популярному профессору, Жемочкину[58], крупнейшему ученому в области статики и динамики сооружений, был в шутку студентами задан вопрос:

– Существует ли логическая связь между двумя понятиями – социалистическим реализмом и наукой о статике и динамике сооружений?

Мудрый профессор в партии меньшевиков не состоял. В звании генерал-майора читал лекции в военных вузах. Поэтому даже в самые жестокие годы высказывался недвусмысленно. Мне запомнился его ответ:

– Вопрос на засыпку старому профессору? Отлично! Он, конечно, не по теме. Но попробую ответить. Названный вами процесс – это когда статика переходит в состояние динамики и наоборот.

Пытливый коллективный ум студентов сразу расшифровал глубокий смысл его слов. Если статика переходит в состояние динамики, происходит разрушение. Если наоборот – прекращение процесса.

Лекции его, несмотря на инженерную математическую сухость и конкретность, все слушали затаив дыхание. Профессор был большой оригинал. К началу занятий в актовом зале он всегда немного опаздывал. Его грузная, в генеральском мундире, фигура медленно перемещалась на промежуточную площадку широкой парадной лестницы. Несколько минут он прихорашивался у огромного старинного зеркала. Любовно и тщательно укладывал считаные волосы на большую розовую лысину. В актовый зал он входил с неизменными словами: «Чувствую, заждались моего прихода!» Медленной поступью поднимался на сцену и садился в старинное кресло. Начало общения с переполненной аудиторией всегда начиналось с шутки или забавного эпизода из его насыщенной событиями жизни. К примеру, он мог озадачить вопросом:

– На стальной двутавр № 40 сел несмышленый комарик. Как двутавр прореагировал на точечную нагрузку?

Из зала выкрики со смехом:

– Моментально сломается!

Кто-то кричит:

– Ничего не произойдет!

Профессор делал вид, что огорчен.

– И чему я вас учил? И тем и другим ставлю по единице.

После этого он наглядно и путем сложных вычислений доказывал, что даже от севшего комара произойдет прогиб и деформация двутавра в непостижимо малых величинах…

Большой оригинальностью отличался также профессор Розенберг[59]. Он считался крупнейшим знатоком теории марксизма-ленинизма и диалектического материализма. И внешне, и по манере поведения он смахивал на пламенного трибуна революции Троцкого. Несмотря на солидный возраст, мог выступать часами без передышки. Поговаривали, правда, что у него больное сердце. Он скоропостижно ушел из жизни прямо на трибуне во время очередной лекции.

В целом преподавательский состав института состоял из видных архитекторов, искусствоведов, художников и других специалистов смежных профессий. В большинстве своем они были создателями школ и направлений в архитектурно-строительной науке и педагогике. Со многими из них не только в период учебы, но и в последующие десятилетия я поддерживал деловые отношения.

В мастерской Алабяна совместительство затянулось более чем на два года. Почти ежедневно, после занятий, мой пешеходный путь с Рождественки до площади Маяковского проходил по излюбленному маршруту. Я спускался по Кузнецкому Мосту, сворачивал на Петровку и выходил в Столешников переулок. Мне удалось докопаться до его названия. Оказывается, некогда здесь селились столешники – мастера по изготовлению скатертей. По пути я не мог устоять от соблазна зайти в маленькую кондитерскую. Она пользовалась не меньшей популярностью, чем Филипповская булочная. Люди со всего города съезжались в нее, чтобы полакомиться необыкновенно вкусными пирожными и другими лакомствами. Побаловав свое чрево одним или двумя пирожными, не забывал в картонной коробочке вечером доставить их маме и Яне.

Чуть дальше я часто делал небольшую остановку перед доходным домом, в котором не одно десятилетие жил Гиляровский. Дома бережно хранилась цветная репродукция известной картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», где Гиляровский позировал для образа хохочущего казака в белой папахе. Следующая остановка была у здания Института марксизма-ленинизма, построенного на месте Тверской полицейской части.

Скульптура Ленина, сидящего в кресле в унылой, старчески согнутой позе, невольно навевала грустные мысли. Что может натворить злой гений одного человека! Какая колдовская сила должна была таиться в хилом теле, чтобы миллионы людей, как стадо глупых баранов, сломали многовековые устои собственной жизни! Подобные мысли все чаще тревожили меня. Сказывалось свободомыслие и опасные высказывания студенческой среды.

Как бы по контрасту, дальше по пути я всегда останавливался у бронзовой фигуры Пушкина. Беспокойный поэт не нашел покоя даже в образе памятника: его в 1930-х годах при реконструкции улицы Горького и площади Страстного монастыря передвинули на новое место (там, где он стоит и сейчас). С высокого гранитного постамента он, чуть наклонив голову в глубокой задумчивости, смотрел на снующий внизу человеческий муравейник. По привычке мой взгляд скользил по знакомым наизусть строкам, выбитым на граните:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Любопытно, что через сто лет после трагической дуэли поэта на свет божий появилась моя сестра. В зрелом возрасте, не обделенная внешностью, умом и способностями, она сочиняла милые стихотворные посвящения, очень лиричные и глубоко философские.

От памятника Пушкина, созданного по замыслу талантливого скульптора Опекушина, я переводил взгляд на здание редакции газеты «Известия». У меня к этому времени стали постепенно определяться вкусовые пристрастия к архитектурным стилям. Больше всего мне импонировал монументальный, без ложного пафоса, классицизм. Сменивший его модерн подкупал своим изяществом, пластикой асимметричных фасадов, многоцветьем облицовочных материалов. Но из современных направлений отдавал предпочтение конструктивизму. Здание «Известий» и было одним из творений этого стиля. Меня восхищали его пропорции и крупный масштаб обобщенных форм. Пять ярусов больших квадратных окон завершались глухой горизонтальной стеной, прорезанной ритмом круглых проемов-иллюминаторов. Автор проекта, Григорий Бархин[60], был основателем большой династии архитекторов.

Мне посчастливилось присутствовать на его консультациях по курсовому и дипломному проектированию. Профессор был маленького роста, как норвежский композитор Григ. Чтобы возвышаться над студентами, он взбирался на табуретку. Перед ним на полу раскладывали подрамники. Поглядывая сверху вниз с высоты своего профессорского «пьедестала», жестикулируя руками, он вещал затаившим дыхание слушателям свои премудрые мысли…

Вся эта вынужденная экскурсия к месту работы занимала примерно час. Иногда, для разнообразия, я слегка менял маршрут. По пути было много других архитектурных и исторических достопримечательностей.

За чертежной доской все мысли переключались на рабочие чертежи эклектичного творения Туркенидзе. Временами он поручал мне вычерчивание шаблонов различных барельефов многочисленной лепнины. Постепенно спешка с разработкой документации пошла на спад. Интерес к проекту жилого дома медленно, но верно стал притупляться. Тем более что многие его параметры мне не понравились. Но изменить что-либо, как простой исполнитель замысла, я не мог. Кроме того, у Туркенидзе стал заметно портиться характер. Он часто раздражался и придирался по мелочам. Злые женские языки язвили, что его состояние связано с возрастом и неудачами на любовном поприще.

Под благовидным предлогом я перешел в распоряжение обаятельного и талантливого архитектора Баталова[61]. На конкурсной основе он усиленно занимался разработкой эскиз-идеи застройки развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе. Меня очень заинтересовал его своеобразный графический стиль. Подрамники и планшеты покрывались ярко-желтой гуашью. Черными как сажа, толстыми грифелями он лихо прорисовывал составляющие «показуху» эскиз-идеи. Его замысел заключался в возведении на развилке остроконечной высотки в качестве силуэтной доминанты, просматриваемой на большом расстоянии с Ленинградского шоссе.

Замысел совпадал с «высотным» ажиотажем тех лет. Полным ходом шло проектирование восьми высоток, которые должны были стать градостроительными акцентами Москвы. У меня вызвал некоторое недоумение образ задуманного им административного здания. Оно больше напоминало неоготический собор. Я выполнял всю рутинную, но необходимую графику в виде различных фрагментов схем и таблиц. В дальнейшем эскиз-идея была отклонена. Спустя годы на развилке появился крупномасштабный, но совершенно безликий остекленный объем здания «Гидропроекта»[62]. Напротив него, в начале Волоколамского шоссе, находился Дом проектных институтов.

Через полтора десятка лет после окончания МАРХИ я переступил его порог в качестве главного архитектора крупнейшего проектного объединения Госстроя Союза. А пока «на подхвате» меня привлекали к различным проектным работам в качестве «разнорабочего-архитектора» с незаконченным высшим образованием. Дипломированные сотрудники мастерской с небольшим стажем работы, вообразив себя мастерами, воротили нос от кропотливой и нудной работы. Я, напротив, охотно ее выполнял. Интуиция подсказывала: глубокое познание «анатомии» проекта позволит в будущем уверенно и решительно брать быка за рога. Потому приходилось жертвовать многим ради достижения конечной цели.

Люблю тебя, Петра творенье…

В тот период вхождения в профессию каждый день был до предела заполнен. Их нескончаемый, запрограммированный поток временами прерывался редкими семейными торжествами и праздниками. Первый Новый год в Москве я «тусовался» всю ночь на веселом капустнике в актовом зале МАРХИ. Правда, слово «тусовка» появилось позднее.

Как говорится, ничто человеческое мне не было чуждо. Милая вдовушка по имени Ольга, работавшая техником-архитектором в мастерской Алабяна, сумела заполнить вакуум моей холостяцкой жизни. Она была старше меня. В войну потеряла мужа. Была необыкновенно привлекательна. Мужчины мастерской недвусмысленными взглядами обволакивали ее фигуру, когда она проходила мимо. Мы с ней работали сдельно, поэтому не раз вдвоем оставались в мастерской до позднего вечера.

Жила она в коммуналке в районе площади Ильича. Оттуда до Таганки – рукой подать. Я стал часто оставаться у нее. Утром вместе ехали на работу. Чтобы мама не волновалась, придумал версию о вынужденном ночлеге, в связи с поздним временем, у приятеля по работе. Мудрая мама делала вид, что верит. Думаю, она прекрасно понимала, что в моем цветущем возрасте монашеский образ жизни вести нельзя. В коммуналке проживали две старушки и тихий, непросыхающий мужичок неопределенного возраста. В общем, добрые и приветливые москвичи, не озлобленные нуждой и одиночеством. Ольга в свои тридцать лет была отличной кулинаркой. Моя мама необыкновенно вкусно готовила, но Ольга ей не уступала. Благодаря ей, параллельно с вхождением в архитектуру, я прошел неплохую школу предначертанных природой взаимных отношений.

Несмотря на фактор, отвлекающий от работы, я относительно ровно, без отставаний, укладывался в насыщенную учебную программу. Вся группа находилась в ожидании плановой поездки в Ленинград, намеченной на весну перед завершением третьего курса. Это была старая творческая традиция стажировки будущих архитекторов. Она появилась еще со времен Петра I. Правда, тогда учащихся отделения архитектуры Императорской Академии художеств в Петербурге направляли на стажировку за границу. Более ста пятидесяти лет назад академия стала первоосновой зарождения высшего образования по трем знатнейшим направлениям – архитектуре, скульптуре, живописи.

Многие из моих сокурсников уже успели познакомиться с чудо-городом на Неве. Для меня же это был первый выезд. Я заочно был влюблен в этот город, пропитавшись многочисленной иллюстрированной информацией. В память глубоко врезались неповторимые строки из «Медного всадника» Пушкина:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И я́сны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла…

Ленинград встретил нашу шумную веселую ватагу солнечной, ласкающей, теплой погодой. Не часто он жаловал своих жителей и гостей такими приветливыми денечками. С площади Московского вокзала открылась захватывающая дух перспектива Невского проспекта, воспетого в свое время Гоголем. Вдали взметнулась ввысь и была «светла Адмиралтейская игла». Руководил нашим групповым выездом большой оригинал по фамилии Акимов. Многие годы в МАРХИ он занимался исключительно их организацией.

Несмотря на почтенный возраст и полноту, за ним трудно было угнаться при выполнении экскурсионной программы. Во время стремительного движения верхняя часть его туловища была наклонена вперед. Короткие ноги перемещались со скоростью секундной стрелки. Чем-то он напоминал рвущегося вперед быка, завидевшего тореадора. Мы вынуждены были нестись за ним, расталкивая прохожих: сказывалась нетренированность в скоростной ходьбе.

Иногда в шутку, для короткой передышки мы создавали видимость очереди перед входом в магазин по пути движения. В считаные секунды за нами образовывался длинный шлейф. В те годы хронического послевоенного дефицита любая очередь что-то сулила. Когда мы дружно срывались, обманутые покупатели награждали нас звучными эпитетами, которыми так богат русский язык. Другая примитивная вариация короткой передышки – вся группа, как по команде, останавливалась среди улицы. Запрокинув головы, смотрели в неоглядную высь. Моментально группа оказывалась в плотном кольце любопытных. Прорвав окружение без объяснений, мы продолжали шествие. Вслед неслась вторая волна возмущенных выкриков.

Акимов быстро разгадал суть наших остановок. Он возвращался к отставшей группе со словами: «Бедные вы мои, престарелые студенты! Притомились от быстрой ходьбы. Крепитесь, родимые. У нас впереди еще очень большая программа!» Чувствовалось, что собственные слова доставляли ему большое моральное удовлетворение. Они как бы подчеркивали физическое превосходство над «зеленой» молодежью. За ним закрепилась кличка «Ходячая энциклопедия». Знания всего, что связано с Ленинградом, были у него необъятные. Он перекачивал в нас интереснейшую информацию. Даже сведения, которые по политическим соображениям отсутствовали в официальных публикациях. В первую очередь это относилось к дореволюционному периоду комплексного развития города. Всплыл даже вопрос об обстоятельствах переименования Северной столицы. Акимов с хитрым прищуром умных глаз ответил:

– Не задавайте мне вопросы, которые выходят за рамки нашего знакомства с историческим и архитектурным наследием города. Советую не впадать в максимализм и крайность. Это может вам очень навредить.

Акимов был убежденный коммунист, каждое слово взвешивал. Темы с политическим подтекстом исключал сразу. Он их ловко переводил на любопытные повествования об интимных похождениях коронованных особ и их фаворитов. Красочные и подробные детали создавали ощущение, что сам Акимов лично участвовал в оргиях развращенной знати. Наши девушки, воспитанные на пуританской основе сталинской эпохи, смущались, краснели и скромно отводили в сторону глаза. Реакция мужской половины, однако, подливала масла в огонь.

Но все это перекрывалось его фантастической влюбленностью в Ленинград. Перед ним, по принципу магического сказочного Сезама, распахивались врата дворцов, соборов, музеев. Для него не было преград, если даже отдельные творения мирового зодчества были на ремонте или закрыты. Он сумел в короткое время значительно расширить наше понимание превосходных композиционных приемов русского градостроительства прошлого на примере Петербурга.

Именно благодаря Акимову мы получили доступ в архивы, где хранились подлинники царских указов. При Петре I была создана Канцелярия от строений для жесткого регулирования строительства российских городов, и в первую очередь Петербурга. Екатерина II издала указ «О создании всем городам, их строению и улицам специальных планов по каждой губернии особо». Этот указ послужил началом комплексной разработки генеральных планов более трехсот российских городов, включая мою родную Полтаву. В те времена они не имели аналогов в европейском масштабе. В них впервые были заложены принципы регулирования застройки по красным линиям, с гармоничной увязкой этажности и высоты зданий вдоль параллельных и лучеобразно расположенных улиц.

Ближе к вечеру Акимов освобождал нас от своего «всевидящего ока». До полуночи небольшими группами мы прогуливались по городу. В преддверии белых ночей его охватывал «прозрачный сумрак, блеск безлунный». От этого высотные акценты и силуэты архитектурных ансамблей казались еще величественнее и приобретали неповторимый таинственный оттенок. Шпили колокольни Петропавловской крепости и Адмиралтейства, вонзившиеся в небосвод, просматривались как важнейшие градостроительные доминанты и ориентиры. Тихо плескала свои холодные воды о «береговой гранит» главная артерия города – Нева.

В последующие десятилетия мне посчастливилось прогуливаться по набережным многих городов планеты. Но величественная Нева, с ее неповторимым рукотворным окружением и необъятным пространством, до сих пор в моем сердце превосходит все увиденное.

Последние несколько дней мы знакомились с ансамблями загородных резиденций Петродворца (Петергофа), Пушкина (Царского Села), Ломоносова (Ораниенбаума) и Павловска. Поразило высочайшее мастерство зодчих прошлого, сумевших создать пространственную связь дворцов с живописным природным окружением и большим количеством малых архитектурных форм.

Огорчало запущенное состояние ряда уникальных построек. Рубцы, шрамы и увечья войны «щедро» обезобразили их прекрасные фасады. Внутреннее состояние помещений с неповторимыми росписями и лепниной было не менее плачевным. Много сказочного антиквариата и мебели вывезли и расхитили. Восстановительные работы, конечно, велись. Но казалось, что воссоздать первоначальную красоту практически невозможно. Менее заметны были шрамы войны в многострадальном Ленинграде. Но и они встречались на каждом шагу, хотя прошло семь лет с окончания войны.

Бросалось в глаза обилие кафе, ресторанов и столовых. Особенно много забегаловок ютилось в цокольных и полуподвальных помещениях на Невском. За небольшие деньги можно было быстро и вкусно перекусить. Аппетитную выпечку с разнообразной начинкой и лакомства раскупали мгновенно. Мы по-своему определили причину «культуры еды» жителей города. Она, на наш взгляд, была связана с памятью о небывалом голоде в страшные годы осады. Это и породило психологический антипод голоду – «чрево Ленинграда» (по аналогии с романом Э. Золя «Чрево Парижа»).

Накануне возвращения в Москву я разменял свой двадцать шестой год рождения. Акимов вручил мне упаковку акварельных красок «Черная речка». Сокурсники – набор мягких колонковых кистей. По принципу фуршета выпили крепленого красного вина. Закусили мини-бутербродами, аккуратно нарезанными девочками. По пути на вокзал всей ватагой опустошили вкусные прилавки фирменной кондитерской на Невском, чтобы побаловать родных гостинцами.

«Добро пожаловать»… на кладбище

В мастерской Алабяна я перешел на сокращенный график – два дня в неделю. В качестве «рабочей лошадки на подхвате» выполнял любые поручения. К этому времени круг общения с архитектурными мастерскими постепенно расширился. Мне предложили выполнить срочную «показуху» в Государственном институте по проектированию городов – Гипрогоре[63]. Это были планировочные схемы новых рабочих поселков. Руководитель мастерской, известный архитектор Матвеев, подкупал своей доброжелательной интеллигентностью. Его имя – Симон – непривычно сочеталось с чисто русской фамилией. Он имел французские корни, хотя не любил об этом распространяться[64].

До летних каникул я выполнил большой объем демонстрационного материала. Матвеев щедро оплатил мою работу и остался доволен ее качеством. Договорились о продолжении сотрудничества после его отпуска. В это время моему сокурснику Илье Каменскому и мне предложили в профкоме института бесплатные путевки в подмосковный студенческий дом отдыха. Мы в группе входили в список самых неимущих. Его отец погиб в войну. Он был средний из троих братьев. Старший также учился в МАРХИ на пятом курсе. Младший заканчивал школу. Их мама, как и моя, подрабатывала иголкой с ниткой. Нас сблизила не только одинаковая ступень социального неравенства – на редкость совпадали взгляды, характеры, интересы. Илья вместе с братом, как и я, старался постоянно подрабатывать, чтобы свести концы с концами.

Я обрадовался возможности отдохнуть «на халяву». Сказывалась сильная усталость от постоянного напряжения в учебе, подработках и бытовой неустроенности. В один из погожих летних дней старенький автобус увозил счастливчиков, получивших путевки, в Подмосковье. Не доезжая до Щелково, он свернул на лесную просеку. Разбитая бетонка сменилась грунтовой дорогой с колдобинами. Впереди показалась деревянная арка с надписью «Добро пожаловать». За ней слева раскинулся старый сельский погост с перекошенными полусгнившими крестами и невзрачными памятниками. Молодость далека от мысли о неизбежности последнего пристанища. Но это был слишком черный юмор даже для нас! Такого доброжелательного приглашения в обитель вечного покоя мы еще не видели! Вскоре автобус остановился перед одноэтажным строением дирекции дома отдыха. Мы задали вопрос о нелепом расположении арки неопрятного вида администратору. Он небрежно махнул рукой и с каким-то тоскливым безразличием ответил:

– Все спрашивают. Арка – не наша. Кладбищенская. Только сняли табличку, чтобы не делать новую арку при въезде в дом отдыха. Прежний директор распорядился и написать это приветствие. Никто спорить с ним не стал, себе дороже! Новому директору – до лампочки. Говорит, важнее хорошо накормить и уложить в чистую постель. А надпись увидят и сразу забудут. Зато, если арка упадет, непременно все переделаем.

После устройства в уютной чистой комнате нас ждал сытный обед. Положительный скачок настроения подтвердил, что директор мыслил в правильном направлении. Мы пошли осматриваться на природу. Одноэтажные спальные корпуса располагались вдоль лесного озера. Вокруг на многие километры тянулись хвойные массивы. Здесь некогда ледник процарапал поверхность земли. Образовалась целая система естественных водоемов, которые потом назвали Медвежьими озерами. В заросших берегах живописно извивалась неширокая, кристально чистая река Шаловка. Время отдыха пролетело стремительно, как один миг.

Тем не менее мне впервые за последние годы представилась возможность вволю поплавать. Погружаясь в озеро, как в ароматный коктейль, настоянный на лесных травах, я испытывал настоящее блаженство. Много времени мы уделяли зарисовкам с натуры. Илья мастерски владел акварелью. Он рисовал крупными мазками, подражая импрессионистам. Я же больше пользовался гуашью, а также темперой и сангиной. По установившейся традиции в институте после летних каникул устраивались выставки живописи и рисунка. Мои работы привлекали внимание не столько мастерством художника-середняка (от слова «худо»), сколько загадочной аббревиатурой: «ДГ». Она читалась созвучно с фамилией великого французского импрессиониста: ДеГа[65].

Почти гусарское сватовство

На четвертом курсе я, в привычном режиме, продолжил совмещать учебу с работой. В это время началось строительство творения Туркенидзе на проспекте Мира. Неожиданно он предложил мне войти в состав группы авторского надзора. Я охотно согласился. Это было не только интересно, но и полезно в практическом смысле. «Чистые» архитекторы, не постигшие сполна опыт строительства, как правило, не совсем уверенно себя чувствуют на профессиональном поприще. Правда, была еще одна причина: возможность навещать двоюродных сестер мамы. Они проживали недалеко от стройки, в Останкино, у метро «Щербаковская» (ныне «Алексеевская»). Их просторное жилье встречало искренним теплом и гостеприимством. И кормили всегда досыта!

В один из воскресных дней нас пригласили на новоселье к дяде Боре. На большую семью он умудрился получить трехкомнатную квартиру в Бескудниково.

Отдельный стол накрыли для детей и молодежи. Из троих его сыновей младший (Марик) дружил с соседом по дому. Маленький Гена Хазанов был всегда скромен, застенчив, молчалив. Но уже тогда ему удавалось виртуозно смешить людей. Дядя Боря попросил его в честь новоселья сказать несколько слов. Гена, не меняя выражения лица, мгновенно сочинил остроумный стишок, который вызвал общий одобрительный смех.

В последующие годы я неоднократно встречал его во время семейных торжеств в Бескудниково. К сожалению, очень рано ушел из жизни друг Хазанова Марик. Когда пал железный занавес и открылись границы, большой клан Спиваков, в потоке искателей счастья, переехал в Канаду. Спустя десятилетия я поклонился ухоженной могиле дяди Бори в Торонто во время празднования девяностолетнего юбилея его очаровательной жены…

К концу новоселья дядя Боря подозвал меня к себе. Тоном заговорщика сказал:

– Есть разговор. Выйдем на балкон.

Вечер был теплый, освежающий ветерок приятно ласкал лицо. Он обнял меня за плечи и заговорил:

– Я знаю, как вам трудно живется. Но есть шанс поправить дело. У моего знакомого одна-единственная любимая дочь. Видел ее. Красотка хоть куда! Скромна и хорошо воспитана. А вот личная жизнь не складывается. Подозреваю, папа бракует женихов. Ты же, уверен, не подкачаешь. Отец держит для нее квартиру. Отдельную! Даже я, имея связи в Москве, с большим трудом получил новое жилье. Ну как, по рукам?

Несмотря на сомнения, дяде Боре я ответил без колебаний:

– Благодарю! Когда смотрины?

Он передал лист бумаги, где были написаны имя и домашний телефон девушки. Звали ее Жанна.

На следующий день я позвонил. Приятный женский голос в трубке произнес:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Жанна!

– Голос незнакомый… – послышалось в трубке.

– Да, действительно, вам звонит таинственный незнакомец по имени Даниил. Номер телефона дал мой дядя…

Она игриво перебила меня:

– А зачем он дал вам номер телефона?

Я с легкой иронией ответил:

– Вы об этом лучше спросите своего любящего папу.

Трубка завибрировала от ее смеха.

– Все ясно. Очередной жених!

Словесная игра в кошки-мышки начала мне нравиться. Подобный стиль знакомства был в новинку. Ответил в тон:

– Точно, вы угадали. Очередной жених, ожидающий отказа.

Она, по-прежнему игриво, ответила:

– Как знать? Вдруг вы мне понравитесь?

Я немного съязвил:

– Мне кажется, важнее понравиться вашему папе.

Она возразила:

– Почему-то всем так кажется. Но решаю-то я!

В конце телефонного диалога мы договорились о встрече на следующий день, ближе к вечеру. Я надел свой выходной костюм с белой рубашкой. Повязал галстук. До блеска натер бархоткой доживающие свой век узконосые туфли. По дороге у какой-то бабули, недорого, купил букетик цветов. Мы договорились встретиться у памятника Тимирязеву на Тверском бульваре. Интересное совпадение: через пару лет, в канун окончания института, на этом же месте я сделал предложение будущей жене. Мне недолго пришлось прогуливаться в гордом одиночестве. Легкое прикосновение сзади мгновенно вернуло меня к реальности. Миловидная, стройная, улыбающаяся девушка весело прощебетала:

– А вот и я. Надеюсь вам понравиться!

Я вежливо ответил:

– Вы мне понравились еще вчера, по телефону!

Она приняла цветы с благодарностью.

– Вы, оказывается, джентльмен. Мне это нравится.

Я полюбопытствовал:

– А прежние соискатели вашей руки не дарили цветы?

Она кратко ответила:

– Увы, воспитания и ума не хватало.

Мы спустились вниз к Арбатской площади и свернули на улицу Воровского (впоследствии ей вернули прежнее название – Поварская). До сих пор там сохранились красивые особняки. По пути к Скатертному переулку Жанна успела рассказать о себе. Успешно окончила МГИМО. Работает в закрытой торговой организации. Отец – директор крупного предприятия. Мамуля – домохозяйка. Я также коротко поведал о себе. Девушка была поражена:

– Первый раз встречаю архитектора! Наверное, это и вправду ваше призвание.

Я шутливо ответил:

– Спасибо, вы меня убедили в правильности выбора. Иначе мог бы предпочесть МГИМО.

Она засмеялась и указала на добротный старинный дом, щедро украшенный элементами декора.

– Здесь я живу. Милости просим в гости.

Я поблагодарил за приглашение и задумчиво уставился на здание. Жанна заметила мой интерес.

– Вас что-то удивило? – спросила она.

Я искренне ответил:

– Да, и очень. Вспомнился сходный дом в родной Полтаве. В нем жила милая, как вы, девушка по имени Наталья. Мы учились в одной школе… За несколько дней до начала войны я последний раз проводил ее… Ровно десять лет назад. Извините…

Жанна пролепетала:

– Ой, это так романтично и трогательно!

Мы зашли в красивый холл со скульптурами и на лифте поднялись на третий этаж. Открыла дверь полная приветливая женщина, мама Жанны. Затем появился крупный, как дядя Боря, мужчина. Протянул мне руку и представился. Я почувствовал его испытующий взгляд. Из прихожей мы прошли в большую гостиную. Она была обставлена резной мебелью в стиле ампир. Разговор касался самых разных тем – в том числе о семье, учебе и работе. Я чувствовал, что угодил на очередной экзамен. Наконец пригласили за стол, щедро уставленный заманчиво вкусной едой.

Хозяин налил мне и себе водку в рюмки из граненого хрусталя. И здесь я допустил тактическую ошибку. Питая неприязнь к спиртному, постеснялся признаться в этом. Ложное желание казаться настоящим мужчиной привело к тому, что я осушал рюмку за рюмкой, а гостеприимный хозяин то и дело подливал. А дальше… Смутно всплывали хаотические картины моего позора. С чьей-то помощью выволокли меня на улицу. Усадили в машину. Еще не до конца затемненный разум помог правильно назвать адрес. Перепуганная мама всю ночь просидела у моего изголовья. Меня несколько раз рвало. На следующий день я не пошел в институт и на работу. К вечеру мне удалось немного оправиться и позвонить Жанне. Отрешенным, холодным голосом она сказала:

– Ты был первым, кто мне серьезно понравился. Сразу поверила тебе. А папа сказал, что ты – запойный пьяница. Даже алкаш. Противно и мерзко.

Я крикнул в трубку:

– Клянусь, я вообще непьющий! Бес попутал!

Она ответила:

– Ты врешь. Папу не обманешь. Больше не звони. Прощай.

Пришлось позвонить дяде Боре и «похвастаться» результатом. Тот хмыкнул, но сказал:

– Не ожидал, что ты окажешься таким лопухом! Но урок пойдет тебе на пользу.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но мир тесен. Однажды, спустя годы, мы с Жанной встретились. Сразу узнали друг друга. Внешне она изменилась не в лучшую сторону. Сильно располнела. Вскоре после нашего неудачного знакомства вышла замуж. Родила сына, а потом развелась. Муж стал гулять, выпивать, не состоялся как специалист. Я задал только один вопрос:

– Как же твой прозорливый батя не усмотрел в очередном женихе задатки алкаша?

Она махнула рукой:

– Отец сломал мне жизнь. Сейчас он тяжело болен. Мама от него не отходит.

Мы распрощались. Каждый пошел своим путем…

В мастерской Жолтовского

В тот год, помимо несостоявшейся женитьбы, случились и по-настоящему трагические для меня события.

Мосолов из Моссовета продолжал помогать нам деньгами, не слушая никаких возражений. Но он перенес сложную операцию и сильно сдал. Последняя встреча произошла поздней осенью. Именно тогда я впервые услышал тяжелые воспоминания о штрафном батальоне. По ложному доносу они с отцом смывали своей кровью чужой позор. Когда обман раскрылся, их возвратили в часть. Даже наградили боевыми орденами. Мне стало понятно, почему отец упорно не хотел вспоминать годы войны… Еще раз я поразился его стойкости, выдержке и терпению… Мосолов сказал, что уезжает долечиваться в санаторий. Мы обнялись. У меня на душе было тревожно. Интуиция подавала зловещие сигналы. И она не обманула. В санатории Мосолов скоропостижно скончался. Дети выполнили его последнюю волю и похоронили рядом с родителями в далеком Сольвычегодске. Я тяжело перенес потерю человека, который был неотделим от памяти отца и стал мне очень близок.

Одна беда, как правило, притягивает к себе другую. Незадолго до Нового года не стало Лозового. Помимо небольшой квартиры в Москве, он снимал частный домик в Подмосковье. Там проводил все свободное время с женой и престарелой мамой. Поздним вечером, в темноте, по пути от железнодорожной платформы до дома, он провалился в глубокую яму с ледяной водой. Стоны услышали случайные прохожие. Спасти его не удалось. Я об этом узнал совершенно случайно. Позвонил в очередной раз на кафедру в Академию имени Куйбышева. Секретарь трагическим голосом сообщил страшную новость. От неожиданности я уронил трубку. Было ощущение, что почва уходит из-под ног. Меньше чем за два года – такие потери! Подавленное настроение сохранилось надолго.

Тем временем учебный процесс набирал обороты. Большой объем курсовых проектов требовал полной творческой самоотдачи. До предела сократилось свободное время для подработки в мастерской Алабяна и Гипрогоре. Предстояла, на завершающем этапе четвертого курса, первая практика в проектной организации.

Весь курс распределяли по разным организациям группами по четыре – пять человек. Я оказался в списке практикантов института «Военпроект». Нас направили в один из его филиалов, который размещался в глубине Садово-Спасской улицы. В назначенный день мы узрели начальника – майора Акопяна. Он чем-то напоминал архитектора Алабяна, но скорее как пародия. Эмоционально и с сильным акцентом майор приветствовал нас:

– Добро пожаловать! Вам очень повезло. Предстоит реконструкция одного из объектов в районе Лефортово. Консультант проекта – лауреат Сталинской премии Иван Владиславович Жолтовский[66]. Вы будете исполнителями его замыслов. Возможно, даже встретитесь лично.

Важно шествуя впереди, он развел нас по рабочим местам. Мы заполнили анкеты. Дали подписку о неразглашении секретной информации. Начальник спецотдела каждого просверлил своим взглядом прямо-таки насквозь. Ореол секретности был доведен до полного абсурда. Затем Акопян пригласил нас в свой просторный кабинет. На стене висела крупномасштабная схема генерального плана всего комплекса. Его начали создавать еще в эпоху Петра I. В Лефортовском дворце царь устраивал ассамблеи, театральные представления, принимал послов. На обширной территории впоследствии появился еще один дворец, два корпуса кордегардии и военный госпиталь. Именно его и собирались расширять.

Нам предстояло сделать ряд обмеров госпиталя. Внести в чертежи поэтажные планировочные изменения. Выполнить перспективное изображение госпиталя согласно изменяемым параметрам поручили мне. Удалось уложиться быстро, в течение рабочей недели. Для продолжения работы требовалось представить подрамник в карандашной графике на просмотр Жолтовскому. Вскоре была назначена встреча в просмотровом кабинете его дома № 6 по улице Станкевича (ныне Вознесенский переулок). Он находился в самом центре между улицей Горького (Тверской) и Герцена (Большой Никитской).

Дом имел интересную историю. Он был выстроен в конце XVII века. Здесь родился поэт и драматург А. Сумароков, а в 1826–1844 годах проживал поэт-романтик Евгений Баратынский, у которого в гостях бывал Пушкин. Впоследствии владельцем дома стал брат поэта и философа Н. В. Станкевича[67]. Очень долго (без малого 40 лет!) в этом доме жил Жолтовский.

Прошло немало десятилетий, а память цепко держит воспоминание о визите. Крутая деревянная лестница в небольшом флигеле вела в бельэтаж. Стены площадки перед главным входом украшали работы Ци Байши[68]. Это были необыкновенно красивые и тонкие каллиграфические гравюры. Они выразительно передавали природный колорит и быт Китая.

Из флигеля мы перешли в большую прихожую в виде широкого длинного коридора. Справа, плотно друг к другу, стояли старомодные одинаковые шкафы. Сверху они были заставлены круглыми картонными коробками. Слева стена была прорезана тремя проемами с филенчатыми двухстворчатыми дверями. Слабо освещенная прихожая и темная отделка стен и мебели создавали ощущение умеренности и даже аскетизма. Из прихожей мы были приглашены в приемную, где расположились на мягких кожаных диванах. Примерно через полчаса распахнулась застекленная дверь в архитектурную мастерскую.

На пороге появился великий творец. Высокий, худой как щепка старик. Жестом пригласил нас войти. Бодро, несмотря на преклонный возраст, сел в старинное, с резными фигурами, кресло. Мы обступили его с двух сторон. Жолтовский медленно, с улыбкой, обвел всех изучающим взглядом глубоко запавших, мудрых глаз. Акопян выложил перед ним заготовки планов и разрезов госпиталя. Архитектор долго их просматривал, иногда пользуясь лупой. Дрожащей рукой с длинными сухими пальцами делал пометки на полях чертежей. Кратко, тихим голосом объяснял суть замечаний. Все с лихорадочной скоростью записывали каждое слово.

Наконец очередь дошла до большого подрамника с перспективным изображением госпиталя. Жолтовский попросил отставить его подальше. Я замер в ожидании критических замечаний. Довольно легко, без посторонней помощи, архитектор встал. Немного походил, всматриваясь в перспективу. Снова уселся в кресло. Попросил на журнальный столик перед ним положить подрамник. Сбоку тонким карандашом написал свои замечания и пожелания. Их было немного. Но каждое слово было по делу и «в точку». Далее продиктовал состав смеси для последующей отмывки перспективы после исправлений. Я все записал.

На вопрос, кто исполнитель, Акопян указал на меня. Жолтовский снова встал, из огромного шкафа извлек упаковки с китайской тушью и чаем, а также несколько тюбиков акварели. Все передал мне, завершив это на удивление крепким рукопожатием. На прощание, обращаясь ко всем нам, сказал:

– У вас есть огромное преимущество – молодость. Но не поддавайтесь тщеславному обольщению, что после института вы уже стали архитекторами. Только огромным трудом можно овладеть секретами мастерства. Надеюсь, у вас все получится. Желаю успеха!

Мы ушли счастливые и окрыленные. Акопян разрешил всей нашей практикующей четверке совершить утонченное колдовство отмывки перспективы в полном соответствии с пожеланиями Жолтовского. После этого я использовал счастливую возможность еще раз побывать в его доме. И опять с трепетом ожидал заключения выдающегося зодчего. Жолтовский долго молча созерцал перспективу с разных ракурсов и размашисто поставил свою подпись на подрамнике со словами:

– Вполне приемлемо, хотя не все равноценно. Важны не тонкости. Важна суть!

Мы обменялись прощальным рукопожатием. Чувствовалось его искреннее и теплое расположение к нам, его молодым последователям. В последующие годы, неоднократно проходя мимо его дома, где появилась памятная доска, всегда с благодарностью вспоминал две краткие встречи с великим творцом архитектуры…

И сейчас остаются актуальными слова Жолтовского: «Архитектор строит, считаясь не только с принципами удобства. Сооружение должно быть внушительным в своей красоте и абсолютно гармоничным. Гармония – вот что лежит в основе всех видов искусства на всем протяжении человеческой истории».

Под грифом «Секретно» – угроза тюрьмы

До конца практики еще оставалось достаточно времени, Акопян решил использовать меня на другой работе. И здесь я совершил очередную ошибку. В разговоре с ним хвастанул, что занимался проектом реконструкции казарм аэродрома в Полтаве. Подтвердилась поговорка «Язык мой – враг мой». Акопян, с армянским темпераментом, ощутимо хлопнул меня по плечу:

– Раз так, займешься схожим проектом реконструкции двухэтажного деревянного строения в Химках. Только учти, работа идет под грифом «Секретно». Поэтому будь аккуратен с исходными документами. Вовремя их сдавай в спецчасть.

Меня усадили в помещение, примыкающее к спецчасти. Под пронизывающим, как рентген, взглядом ее начальника я получал (под расписку) техническое задание на разработку проекта и копии обмерных чертежей. Работа была несложная. К вечеру, также под расписку, всю эту документацию сдавал. Все шло по накатанной схеме.

В один из дней неожиданно позвонила Ольга. Ее подруга приболела и отдала ей два билета в Малый театр на замечательный спектакль А. Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Я решил воспользоваться отсутствием в этот день Акопяна. За высоким барьером, из темного уголка спецчасти, доносилось посапывание дремлющего «всевидящего ока». Быстро смахнув гору ненужных бумаг в плетеную корзину для мусора, стремительно смылся к месту встречи с Ольгой. После спектакля моя попытка остаться на ночь не увенчалась успехом. Видимо, сказалась женская обида на ставшее редким общение. Вернувшись домой и поцеловав маму, я мгновенно уснул.

Среди ночи нас разбудил стук в дверь. Мы с мамой выскочили в полусонном состоянии на улицу. У машины стоял Акопян и начальник спецчасти. Меня, как молния, осенила вспышка памяти. В спешке я забыл сдать небольшой обмерный чертеж с грифом «Секретно». Более того, смахнул его в общую кучу бумаг, на выброс! От ужаса все похолодело внутри. Ведь за малейший прокол (хотя бы нарушение секретности) могли отправить на долгие годы в места не столь отдаленные. У меня было ощущение, что я, по своей небрежности, загнал себя в еще более страшную ловушку, чем стычка с милицией в Черновцах. Акопян жестко сказал:

– Поехали. Будем разбираться.

Начальник спецчасти подобострастно прокукарекал:

– Что тут разбираться?! И так все ясно. Сразу за решетку!

Я успел успокоить маму. Сказал, что это очень ранний выезд с начальством на объект реконструкции. Ехали мы молча, в зловещей тишине. У рабочего места Акопян резко толкнул меня в плечо:

– Ищи. Хоть носом рой. Секретный документ должен быть найден и возвращен на место. Иначе… сам понимаешь.

Первым делом я бросился к корзине. Она была очищена. Уборщица исправно выполняла свои обязанности. Все выбрасывалось в большие фанерные ящики, в зону мусора между зданием «Военпроекта» и глухой каменной стеной. Было еще темно. Я безрезультатно перебрал все бумаги в помещении. Когда стало светать, поиски проклятой бумаженции продолжились на улице. Объем мусорки меня ужаснул. Предстояла работа, равноценная поиску иголки в стоге сена. Бумаги чередовались с различными отбросами. Чем глубже мои руки погружались в ящик за ящиком, тем зловоннее снизу исходили испарения. Вывозили мусор несколько раз в неделю, но его накопление шло очень быстро. Больше всего меня пугала мысль, что накануне могли произвести вывоз части мусора, среди которого затерялся роковой чертеж с грифом «Секретно». У меня руки были по локоть в дерьме. Но, не обращая внимания на это, я остервенело перерывал ящики. Совсем рассвело. Появились мои сокурсники. Акопян бросил их мне на помощь. Через несколько часов раздался радостный вопль Ильи:

– Кажется, нашел!

Я бросился к нему. Дрожащей рукой выхватил у него измятую бумагу и прижал ее к сердцу, как самую любимую девушку на свете. Затем приложил к губам. Правда, потом сплюнул. В благодарном порыве обнял Илью. Он был довольно хрупкого телосложения и поежился.

– Ты мне чуть ребра не переломал.

Мы разгладили мятый чертеж. Счистили грязь. Подтерли ластиком инородные пятна. В кабинете я молча положил перед Акопяном чертеж. Он одобрительно развел руками, изобразив подобие улыбки на лице. Черные глаза в упор уставились на меня. С поникшей головой я ждал его приговора. Он уже без злости, в присущем ему доброжелательном тоне произнес:

– На сей раз тебе повезло. Ты представляешь, какие последствия ожидали тебя и нас заодно?.. – Он указал рукой в сторону спецчасти и продолжил: – Значит, так. Твой прокол не подлежит огласке. Но лучше досрочно прервать практику. Ты уже имеешь положительную оценку Жолтовского. Это редчайший случай, он перекрывает все остальное. Заключение по практике отправлю в деканат института. Я тебе не желаю зла. Ты мне симпатичен. Знаю, сколько ты успел вынести в молодой жизни. Этот случай тоже пойдет тебе на пользу. Будь счастлив.

Мы с ним тепло и даже трогательно распрощались. Сокурсники уже знали о моей «отставке». Заодно им приказали держать язык за зубами. И на сей раз невидимый судьбоносный покровитель, витающий где-то в заоблачной дали, уберег меня от очередной беды. Я поторопился домой, чтобы успокоить маму.

Это легко удалось сделать с помощью хвастливого заявления, что благодаря ударной работе мне досрочно поставили зачет по практике. Мама поверила без всяких сомнений. Свалившееся на меня свободное время по принципу «нет худа без добра» я решил разумно использовать. В первую очередь – помочь маме по хозяйству, в закупке на рынке картофеля и овощей.

Больше времени удалось посвятить Яне. Она уже прилежной школьной поступью прошла восьмой класс. Возраст максимализма сказывался в ее суждениях. Твердость характера она унаследовала от мамы. Вспыльчивость и добрые порывы передал ей отец. Некоторая замкнутость, постоянная задумчивость и задатки аналитического мышления были проявлениями формирующейся индивидуальности.

С ней было интересно общаться. Хотя уверенность в собственной правоте и полувзрослая бескомпромиссность порой мешали быть ее полноценным наставником. Она была хороша собой и выгодно выделялась среди многих сверстниц. Но бедность нашего московского быта наложила отпечаток на ее будущее мировоззрение. Об этом я позже написал в строках:

…Наша дева подросла,

Вытянулась, расцвела,

Внешне хоть и не красотка,

Но с изюминкой, мила,

Чуть упряма, но нежна.

Нрав задумчивый в наследство

Передал ей папа с детства,

Но и вспыльчивость отца

Ей присуща до конца.

Мнительность в душе таилась,

Гены мамы проявились,

А фантазии, мечты

Пышным цветом расцвели.

Напряженная учеба и тяготы быта в условиях хронического дефицита не могли полностью отвлечь от невольных раздумий. У меня и моего окружения было постоянное и тягостное ощущение жизни на пороховой бочке. Послевоенный маховик массовых репрессий против собственного народа набирал обороты. Сфабрикованные дела и процессы следовали один за другим.

Образованные люди были в растерянности и не понимали, в чем смысл послевоенной жестокости. Мои лучшие студенческие годы прошли на фоне борьбы с безродным космополитизмом и сионистскими заговорами. Високосный, 1952, год отличался очень тяжелой атмосферой…

Были сборы недолги…

В обязательную программу обучения в институте входило прохождение военных сборов. Они проводились в конце учебного года, на закрытом полигоне под Нахабино, в Подмосковье. Помимо строевой подготовки нас обучали маскировочному искусству и умению возводить понтонные переправы. Перед окончанием института давались звания офицеров запаса, от лейтенанта до старшего лейтенанта.

Заведовал военной кафедрой отставной полковник Зверев. Фамилия совершенно не соответствовала его интеллектуальному и добродушному облику. Он был глуховат и немного заикался. Поэтому мы, отвечая, орали изо всех сил, чтобы он услышал.

На сборах нам выдавали старое, заношенное обмундирование. Вид у нас был соответствующий: мы чем-то напоминали «оловянных солдатиков». Часами, до седьмого пота, лейтенант с восточной внешностью проводил с нами строевые занятия:

– Шахом маршь! Резь, двэ!

Мы ему хором кричали:

– Моя твоя не понимай!

Он растерянно и зло огрызался:

– Молчать в строю!

В унисон раздались насмешливые крики:

– Мочись в струю!..

Вскоре его сменил молодой лейтенант с чистым русским произношением. С ним строевые занятия были сведены до разумного уровня. Несколько раз в неделю приезжал заведующий военной кафедрой. Он проводил смотр нашей готовности пополнить, в недалеком будущем, ряды доблестных офицеров запаса.

Мы выстраивались на большом плацу. Он поднимался на возвышение в виде грубо сколоченной трибуны. В его сторону неслось громогласное приветствие:

– Здравия желаем, товарищ полковник!

Часть неисправимых шутников по-своему интерпретировала приветствие:

– Жрать желаем, товарищ полковник!

Несмотря на глухоту, он улавливал некоторую несуразность приветствия и заставлял нас по нескольку раз повторять его.

В порядке добровольной очереди мы должны были показать свое умение подавать четкие военные команды. Наиболее оригинальных персонажей этой экзекуции представляли три самые колоритные фигуры нашей команды – Минькин, Карповский и Ломаченко.

За первым утвердилась устойчивая кличка «бравый солдат» Минькин. Озорной, косноязычный «мужичок с ноготок», он чем-то напоминал популярного в те годы Швейка.

Карповский (сокращенно – Карп) вполне соответствовал прозвищу. Он задумчиво горбился, как «Мыслитель» скульптора Родена. Сквозь большие очки глядели грустные глаза иудейских предков. Очень любил ковыряться в носу, словно извлекая из ноздрей мудрые мысли и архитектурные идеи.

Ломаченко, по кличке Лом, был полной противоположностью. Он чем-то внешне напоминал одноименного персонажа из мультфильма «Приключения капитана Врунгеля». Двухметровый детина зычным голосом оглушал всех вокруг. Гориллообразные, переполненные динамикой руки усиливали ощущение его неуемной энергии. Рядом с ним бравый солдат Минькин и Карп казались африканскими пигмеями белой расы.

Раз за разом на полковничьем смотре мы дружно выталкивали своим командиром Минькина. Он бодро выходил вперед, изображая свирепое выражение на загорелой физиономии. Картавым голосом, в котором буква «р» звучала как дребезжащая «г», командовал:

– Гавняйсь! – Тональностью ниже добавлял, с лукавой улыбкой: – Игоды!

Полковник напряженно вслушивался в его команду и огорченным голосом комментировал:

– Не слышу четкого и боевого задора в голосе будущего офицера!

Минькин весело отвечал:

– Вы пгавы. Как ни стагаюсь, все гавно лучше не получается. Газгешите стать в стгой!

Полковник безнадежным взмахом руки отпускал Минькина и упавшим голосом говорил:

– К сожалению, мой друг, вам не суждено стать настоящим офицером.

Минькин, под общий хохот, изображал на лице трагическую гримасу:

– Товагищ полковник, это самое большое огогчение в моей жизни!

На смену Минькину выходил вперед Ломаченко. Он бодрой поступью, чеканя шаг, отдавал честь полковнику. Затем круто поворачивался ко всем и громовым голосом начинал командовать. Полковник с довольной улыбкой отмечал:

– У вас блестящая перспектива, если в будущем надумаете стать офицером.

Лом с лукавой улыбкой отвечал:

– С детских пеленок мечтаю об этом, товарищ полковник!

Не улавливая нотки иронии в голосе Лома, полковник ставил его всем нам в пример:

– Я готов рекомендовать вас к поступлению в академию.

Лом, нарочито скромно потупив взор, отвечал:

– Буду безмерно счастлив, товарищ полковник!

Забавно выглядел и Карп в роли командира. Согнувшись в три погибели, он нерешительно выходил вперед. Протирал очки и обязательно несколько раз запускал указательный палец правой руки поочередно в каждую ноздрю. Команды подавал монотонно-тоскливым голосом. Было ощущение, что в это время он витал где-то в заоблачной выси.

Полковник морщился и отмечал:

– К сожалению, вы не сможете военную службу сделать былью.

Карп кивал и тяжело вздыхал:

– Это приносит мне невыносимые страдания…

Остальной командный смотр, включая меня, проходил по усредненному баллу, без ярких проявлений способностей к военному делу.

Более живо и интересно проходили занятия по маскировке и инженерному монтажу понтонных переправ.

После окончания института судьба разбросала нас по всей необъятной стране. Большинство осели в ненасытной на архитекторов Москве. Карп и Лом стали маститыми чиновниками в экспертном Управлении при главном архитекторе Москвы. Бравый солдат Минькин посвятил себя высшему архитектурному творчеству. Он участвовал в возрождении Царицына – Сталинграда – Волгограда.

На протяжении последующих десятилетий, при встречах и дружеских объятиях в Союзе архитекторов, на конгрессах и конференциях, мы с ностальгией вспоминали также и эпизоды прохождения военных сборов в подмосковном Нахабино.

«Дипломка “на Трубе”»

Поздней осенью весь наш старший курс был переведен из основного учебного корпуса в «дипломку “на Трубу”». Так называлось второе здание института, расположенное на Трубной площади. Здесь все было приспособлено для учебного процесса выпускных курсов, включая дипломный проект. Напротив дипломки, на другой стороне внутреннего двора размещался популярный ресторан «Узбекистан».

Для нас это было невыгодное соседство. Раздражающие запахи аппетитной узбекской кухни неотступно преследовали вечно голодных студентов в самых отдаленных закутках дипломки. Невыносимо становилось в теплые месяцы года. На ухоженную лужайку, недалеко от наших открытых окон, выносились столы под разноцветными зонтиками. Ресторан посещали состоятельные клиенты. Цены там были недосягаемые для простых смертных. Между столиками важно расхаживал директор. Он напоминал самодовольного толстого борова в яркой тюбетейке и красочно расшитом халате. Фамилия его была Розамбаев. Мы несколько раз обращались к нему с просьбами организовать недорогое, доступное студентам питание, когда в ресторане нет других посетителей. Но получали презрительный отказ. В отместку при каждом удобном случае хором выкрикивали хлесткие эпиграммы в его адрес. Он в ярости размахивал кулаками и посылал нам проклятия на корявом русском языке. К счастью, его вскоре сменил новый директор, с которым мы нашли общий язык. Он нас подкармливал по доступной цене. Хоть и «объедками с барского стола», но зато вкусно и сытно.

Дипломка была завершающим этапом шестилетнего вхождения в профессию архитектора. Впереди – восхождение по ее крутым ступеням. Уверенность, что я готов к этому, подкреплялась опытом преодоления трудностей и полученными учебными и трудовыми навыками.

А пока я ежедневно с Тихого тупика мчался в шумную дипломку. Из нее, на лекции маститых профессоров, все перемещались в аудиторию главного учебного корпуса. Несмотря на плотный график учебы, студенты успевали влюбляться и даже до окончания института заводить семьи. У многих (к счастью или несчастью) имелось надежное родительское подспорье. У других, таких как мы с Ильей, этого не было. Тем не менее инстинкт и молодость брали свое.

Я не жаловался на отсутствие интереса ко мне женского пола. Одно из увлечений запомнилось надолго. Илья стал встречаться с яркой девушкой. Ирина заканчивала Московский инженерно-строительный институт, где преподавал ее отец – профессор Фальковский. Илья помогал ей красиво оформлять дипломный проект. По закону подлости ему пришлось лечь в больницу: обострилась хроническая астма. По его просьбе эстафету помощи подхватил я. Почти ежедневно стал приезжать в большую квартиру Фальковских на Земляном Валу. Приходилось задерживаться до полуночи из-за большого объема чертежных работ и близившейся защиты диплома. Иногда мне предлагали переночевать. Ирина была не робкого десятка. Не опасаясь родителей, бесшумно, как ночная тень, появлялась в моей временной спальне. Она же первая заявила, что наконец встретила своего мужчину. Я задал вопрос:

– А как же мой друг Илья? Ведь вы с ним серьезно встречаетесь?

Ирина решительно ответила:

– Мы с ним всего лишь друзья. Я ему уже сказала, пусть он на большее не рассчитывает.

При посещении Ильи в больнице я не скрыл от него наш разговор с Ириной. Он подтвердил правдивость ее слов. С тоской в голосе произнес:

– У нее слишком сильный характер. Если что, согнет в бараний рог. Ты крепче меня. Может быть, сумеешь укротить ее нрав.

Укрощать строптивую, даже при влюбленности, не входило в мои планы. Не прельщала перспектива и примкнуть к запуганным мужчинам: отцу семейства и мужу старшей сестры. Атмосфера дома Фальковских была пропитана духом агрессивного матриархата. Резкая, грубая и бескомпромиссная мама Ирины производила на меня гнетущее впечатление Салтычихи. Судя по всему, Ирина была ее молодой копией не только внешне. Я понимал, что перспектива стать членом этой семьи для меня равносильна самоуничтожению. Наши отношения с Ириной постепенно стали сходить на нет. Вскоре она удачно вышла замуж за молодого военного, окончившего академию, и уехала с ним на Дальний Восток.

После расставания с Ириной более серьезные чувства я испытал к соученице по институту. Скромная, застенчивая, малоразговорчивая и хорошо воспитанная, она чем-то приглянулась мне. Внешне она смахивала на грустную Мадонну. Снисходительная кличка Спящая красавица точно соответствовала ее внешним и внутренним данным. Звали ее Муся. Отец ее был известный скульптор Зиновий Виленский[69]. Она притягивала меня как магнит. Но мне с трудом удалось привлечь ее внимание. Постепенно я почувствовал, что мои усилия дают результат. Она стала ко мне привыкать и медленно раскрывать глубину своей одаренной души. Родители Муси проживали недалеко от института в районе Мясницкой (тогда переименованной в улицу Кирова). Я довольно часто, после занятий, провожал Мусю до подъезда старинного дома. Однажды, к моему удивлению, она пригласила зайти. Промелькнула мысль, что это неспроста.

Муся представила меня родителям – интеллигентным, располагающим к себе людям. Хозяин дома взял меня под руку и увел в свою мастерскую.

– Пока мои дорогие женщины накроют на стол, покажу вам кое-что интересное.

Чтобы не ударить лицом в грязь в случае чего, я заранее в библиотеке МАРХИ ознакомился с публикациями о творчестве Виленского. Поэтому с ходу отгадывал названия скульптурных композиций и портретов, чем немало его поразил. За ужином, умудренный горьким опытом, вежливо отказался от крепких напитков и предпочел умеренную дозу сухого вина. Разговор постепенно переключился с моей скромной персоны на тему архитектуры. В родной стихии мне хотелось показать себя с самой лучшей стороны. Видимо, результат оказался успешным, так как после первого визита я стал частым гостем в квартире Виленских. Там царила атмосфера душевного тепла и взаимного уважения. Родителям я был симпатичен. Мама Муси как бы невзначай бросила фразу:

– Вы неплохо смотритесь – два архитектора всегда найдут общий язык.

Она была неизменным помощником в творческих поисках своего именитого супруга. И, очевидно, считала, что совпадение профессиональных интересов – залог прочности семейной пары. Возможность женитьбы на Мусе стала вполне реальной. Мне даже показалось, что ее кроткий, немного флегматичный нрав удачно дополнит мой неспокойный темперамент. Правда, настораживали пассивность, скованность и даже заторможенность в проявлении чувств ко мне. Уговорил себя, что это связано с особенностями характера девушки. Но радужным планам не суждено было свершиться. Признанный донжуан нашего института, Гурам Хизанишвили, пленил ее сердце. Помню, как Муся, потупив взор, неожиданно виновато и тихо проговорила:

– Не обижайся на меня. Я действительно была в тебя влюблена. Если бы не Гурам… Он сделал мне предложение… я совсем потеряла голову… и согласилась…

После окончания МАРХИ Гурам увез жену в Тбилиси. У них родилась дочь. Но Муся вскоре вернулась с ней в Москву: супруги не сошлись характерами и разошлись, как в море корабли.

Как ни странно, особых страданий я не испытывал. Видимо, не настолько сильно был влюблен. Правда, поубавилось самоуверенности, что стоит мне захотеть, как любая дева тут же побежит со мной под венец.

Маг Мессинг и шиз Тудыхата

После Нового года предстояла еще одна практика – теперь уже с выездом в другие города. С моим другом Ильей мы выбрали украинский порт Николаев на Южном Буге. Нас приветливо встретили в небольшом институте «Горпроект». Он находился в самом центре уютного, провинциально-спокойного города. В свободное время нам нравилось прогуливаться по тенистым улицам, где сохранилось много старинных зданий. В выходные дни мы даже умудрились, с помощью экскурсионного бюро, побывать в солнечной Одессе и Херсоне.

Несмотря на статус студентов-практикантов, нас воспринимали как зрелых специалистов престижной московской архитектурной школы. Поэтому сразу поручили эскизную разработку вариантов жилой застройки целого микрорайона. Нашим руководителем стал большой оригинал со странно звучащей украинской фамилией Тудыхата. Он производил впечатление толкового, знающего специалиста. Но удивляли внезапные причуды. Его сослуживцы предупредили, что у него «горе от ума». Иными словами – «умнейший шизофреник». Он зациклился на неизбежности скорого конца света. Все мельчайшие подробности этого события были изложены им в толстом рукописном трактате, с которым он практически не расставался. При каждом удобном случае Тудыхата навязчиво пытался просветить и нас с Ильей. Неоднократно приглашал в свою холостяцкую квартиру. Мы под благовидными предлогами вежливо отказывались.

Наша практика совпала с ажиотажными выступлениями в городе таинственного Вольфа Мессинга. Мы с Ильей попали на один его сеанс. Невероятная способность «мага» угадывать потрясала. Но гипноз на меня совершенно не подействовал. Илья, правда, задремал. Но сам он считал, что просто сказалась постоянная потребность студента спать днем и ночью.

Наконец практика подошла к концу. Нам от щирого (искреннего) сердца выплатили неожиданно большую премию и дали благодарственный отзыв в МАРХИ о проделанной работе. Поэтому мы решили по пути в Москву еще раз заехать в Одессу, а затем в Киев. В Одессе мы провели два неповторимых дня. В первую очередь навестили Дюка и пробежались по Потемкинской лестнице. Сфотографировались на фоне Оперы. Вдоволь нагулялись по знаменитой Дерибасовской, заглядывали в колоритные дворики, облик которых сложился под влиянием теплого климата и многонациональных традиций. На украинскую столицу мы потратили один день. Большую часть времени посвятили осмотру Киево-Печерской лавры. Затем гуляли по восстанавливаемому Крещатику. Вышли к Андреевскому спуску на Подол. Полюбовались просторами Днепра. О нем Тарас Шевченко писал:

Что лучше нет и не бывает

Под взором Бога, чем Днипро…[70]

Вернувшись в Москву, я с головой опять окунулся в привычный режим. Каждое утро меня пробуждало нежное прикосновение теплых маминых рук. Я умудрялся в тесноте сделать несколько гимнастических упражнений. Затем по пояс обмывался холодной водой. Появлялось ощущение бодрости и радости бытия. Невыспавшаяся Яна понуро собиралась в школу. Приходилось слегка дергать ее за толстую косу или гладить по каштановым, с золотистым отливом волосам. Легкая улыбка пробуждения озаряла ее юное лицо, усыпанное веснушками.

Наконец заботливая мама торопила нас к завтраку. Мы за обе щеки уплетали вкусно приготовленные, но самые простые блюда и быстро разбегались в разные стороны. Все это вписывалось в стандартный сценарий жизненного уклада большинства советских людей.

Кромешный ад на Трубной

6 марта 1953 года утром, как обычно, я направился «на Трубу». Было хмурое весеннее утро. Толпы озабоченных людей, как муравьи, быстро двигались в разных направлениях. У станции метро «Таганская» Кольцевой линии (тогда она была не завершена) внимание привлекла большая толпа возбужденных людей. Подойдя поближе, в хаотическом многоголосии я различил слова о смерти Сталина. Поздно вечером 5 марта об этом сообщили по радио. Уже 4 марта, когда был опубликован первый бюллетень о тяжелой болезни «отца народов», страна замерла, ожидая известий из Кремля. И вот свершилось…

Как и многие, я тогда испытывал раздвоение чувств. Конечно, очевиден был незаурядный талант лидера некогда отсталого государства, которое под его руководством стало ведущей державой мира. С другой стороны, он переплюнул жесточайшие деяния Калигулы, Нерона, Ивана Грозного… Банальна истина: при рубке леса всегда летят щепки, но уж больно кровавая вышла рубка! В нашей студенческой среде не один я придерживался такого же мнения.

До МАРХИ пришлось пробираться через толпы встревоженных москвичей. Самые невероятные домыслы о причинах смерти вождя объединяли совершенно незнакомых людей. Со всех сторон слышалось:

– Как мы теперь будем жить? И на кого ты нас оставил?!

Это был крик души и искренние терзания миллионов людей.

В дипломке тоже шло бурное обсуждение известия о смерти Сталина. Каждый прогнозировал свою версию дальнейших событий. Студенты спорили, будут ли изменения к лучшему, или нас ждут впереди еще худшие времена. Постепенно ажиотаж спал. Осталось напряженное ожидание. Всюду проходили массовые митинги. Ретивые ораторы наперебой выкрикивали лозунги о продолжении дела Ленина – Сталина. Раздавались призывы к усилению бдительности и ужесточению борьбы с враждебным окружением.

На улицах круглосуточно дежурили усиленные наряды милиции. Тщательно проверяли всех, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Не раз останавливали и меня. Возможно, стражей порядка привлекала моя стремительная походка. Однако студенческое удостоверение с фотографией служило надежным пропуском в центральную часть взбудораженной Москвы в те траурные дни.

Похороны были назначены на 9 марта. Определилось движение потоков скорбящих людей по Пушкинской улице к Дому союзов, где для народного прощания было выставлено тело Сталина. Но большинство студентов дипломки (включая меня) не пожелали участвовать в церемонии прощания. Через чердачные проемы мы умудрились взобраться на покатую крышу здания. Оттуда открывалась обширная панорама Трубной площади. На ней застыл колеблющийся человеческий монолит, в который невозможно было палку воткнуть. Грузовики до предела ограничили ширину проходов и полностью перекрыли боковые улицы и переулки.

Обезумевшие люди оказались в страшной ловушке. До нас доносились отчаянные вопли. Конная милиция прямо по человеческому месиву прокладывала дорогу, непонятно, куда и зачем… Кровавая давка на Трубной унесла, по слухам, много жизней. После похорон Сталина ее называли «Трупной» площадью. О жертвах в прессе не сообщалось. Когда гроб внесли в Мавзолей, город оглушили прощальные гудки заводов и фабрик. После бульвары и улицы стали спешно приводить в порядок. Однако стойкий запах мочи еще долго напоминал не только о физических страданиях смертельно стиснутых людей, но и об их естественных муках. Кошмар на Трубной предельно правдиво описал поэт Евтушенко:

На этой Трубной, пенящейся, страшной,

где стиснули людей грузовики,

за жизнь дрались, как будто в рукопашной,

и под ногами гибли старики.

Хрустели позвонки под каблуками.

Прозрачный сквер лежал от нас правей,

и на дыханье, ставшем облаками,

качались тени мартовских ветвей.

Напраслиной вождя не обессудим,

но суд произошел в день похорон,

когда шли люди к Сталину по людям,

а их учил идти по людям он.

Как и следовало ожидать, после смерти Сталина началась яростная борьба за власть. Вначале появился триумвират – Маленков, Берия, Хрущев. А вскоре был арестован и уничтожен сам Берия. На первый план выдвинулся Хрущев, но мы еще не знали, что начинается «оттепель»…

«Рабочая лошадка» Иофана и Комаровой

До окончания МАРХИ оставался год с небольшим. Без особого напряжения я укладывался в учебную программу. Поэтому откликнулся на предложение из Гипровуза[71] – принять участие в работах по расширению Московского нефтяного института. Он был выстроен по проекту известного архитектора Иофана[72]. Теперь в Западной Сибири открылись новые месторождения, и началась разработка огромных запасов нефти и газа. Сроки подготовки проектной документации были предельно сжаты. Собственных специалистов не хватало. Узнав, что я владею некоторыми навыками проектирования, мне, не раздумывая, предложили включиться в работу. Так Гипровуз стал очередной вехой моего творческого пути. Меня представили директору института Потокину. Он внимательно просмотрел мою анкету, попутно задал ряд вопросов и вывел размашистую резолюцию на заявлении о зачислении на временную работу. И после небольшого раздумья сказал:

– Вы еще студент, а имеете такой богатый опыт! Если этот опыт подтвердится, мы при распределении дадим персональную заявку на вас. А сейчас включим в бригаду, которая работает под руководством Иофана.

Через несколько дней состоялось знакомство с самим Иофаном. Несмотря на преклонный возраст, он был строен, подтянут, полон творческой энергией. Общался с «рабочими лошадками» на равных. В разговоре чуть-чуть проскальзывал одесский диалект. Его интеллигентность и душевная теплота сочетались с тонким чувством юмора. Уклончиво и неохотно Иофан отвечал на вопросы о проекте Дворца Советов, который, при более чем 400-метровой высоте, должен был сам по себе служить постаментом 70-метровой статуи Ленина:

– Во все века у каждого народа можно было найти различные формы монументальных сооружений. Вспомните, например, пирамиды в Египте. Архитектура всегда была и впредь будет отражением главенствующих вкусов… Однако лучше вернемся к нашим баранам… то есть к чертежам!

Как все большие мастера, он не любил копаться в мелких деталях рабочих чертежей. С мягким, незлобивым раздражением говорил:

– Ну, что вы от меня хотите? Чтобы я сверял различные цепочки, засечки, перечни, названия?.. Нет уж, увольте! Спросите что-нибудь покрупнее!

Тут он описывал руками огромный круг. Особенно его ставили в тупик наши наряды сдельщиков (со ссылками на позиции норм и расценок). Он хватался за голову с артистическим трагизмом в голосе:

– Вы хотите меня окончательно добить! Я же не нормировщик! И ничего не понимаю в этой талмудистике! Подписываю наряды с верой, что меня не подставите!

И со вздохом Иофан подписывался слегка дрожащей рукой, почти как Жолтовский. Когда у него было хорошее настроение, он делился с нами своими энциклопедическими познаниями. После окончания работы у Иофана мне предложили переключиться на разработку чертежей завершающей стадии строительства главного учебного корпуса Высшего технического училища имени Баумана. Проектом руководила Лидия Комарова[73]. Дама в возрасте, с жестким, нетерпимым характером. Ее совсем не комариные «укусы» больно жалили подчиненных. Микроклимат в небольшой группе Комаровой резко отличался от спокойной, доброжелательной обстановки мастерской Иофана. Мой сокурсник Романеев, завербованный, как и я, в Гипровуз, не выдержал ее придирок. Разругавшись, вообще от нее ушел. Я же решил испытать свою стойкость и выдержку. Жизнь научила, что искать компромиссы надо почти в любой ситуации. Стиснув зубы, укрощал мысленное желание резко осадить ее. С небывалой для себя выдержкой подсовывал ей чертежи со словами:

– Конкретно укажите на ошибки. Я их немедленно устраню.

Это почему-то вызывало у нее отрицательную реакцию. Она швыряла чертежи обратно:

– Не маленький! Пора уже самому разбираться в собственных ошибках! Вы уже без пяти минут архитектор, а все нуждаетесь в няньке!

Правда, Комаровой были свойственны и великодушные поступки. Например, она помогала заболевшим сотрудникам – деньгами и дефицитными лекарствами. Обязательно выбивала премии за выполненную работу. Так или иначе, удалось выдержать до конца договорного срока, и я постарался по-доброму попрощаться. Слегка лукавя, хотя и не без доли истины, обратился к ней:

– Низкий вам поклон за долготерпение! И опыт, приобретенный за время общения с вами. Если что-то я делал не так, извините. Поверьте, мне хотелось быть предельно полезным.

С лица Комаровой будто спала маска суровости и отчуждения. Она впервые ответила мне с материнской теплотой:

– К вам я относилась как к перспективному, целеустремленному специалисту. Может быть, поэтому и была излишне придирчива. Прошу прощения за это. Но я с вами не прощаюсь, просто говорю: «До свидания!»

Меня растрогали непривычно душевные слова Комаровой. Не удержался и почтительно поцеловал ей руку. Она в ответ приложилась губами к моей слегка наметившейся лысине. На следующий день, уже в свободном полете, я появился в приемной Потокина. Секретарь доложила о моем приходе. С доброй, слегка лукавой улыбкой директор спросил:

– Ну как, нашли общий язык с Комаровой?

– Не сразу, но постепенно удалось, кажется, понять главное: она свое доброе начало почему-то скрывает за внешней нетерпимостью. И мы поладили, – охотно объяснил я.

Потокин весело рассмеялся, перейдя на «ты»:

– Кстати, и она о тебе очень хорошо отзывалась. Итак, до свидания! Если будет желание – приходи, ждем тебя!

Крепкое рукопожатие завершило встречу с директором. Окрыленный, я направился «на Трубу». Вечером мама сообщила мне обнадеживающую новость – начался снос ветхих жилых строений в Тихом тупике. Их обитателей, в том числе, можно надеяться, и нас, будут расселять в микрорайон массовой пятиэтажной застройки у площади Ильича.

Знакомство с будущей женой

Как-то раз меня пригласила на свой день рождения двоюродная сестра Мила. Она с хлебосольными родителями проживала в Перово. В те годы это был зеленый пригород с малоэтажной застройкой. Мы с Яной появились, когда гости были в полном сборе. Мила усадила меня рядом с незнакомой девушкой, видимо, подругой. Я ее видел впервые. Взглянув внимательнее, поймал себя на мысли: «А ведь это она…»

Меня сразили необыкновенно красивые, по-настоящему завораживающие большие глаза. Они придавали тонко очерченному, обрамленному бархатисто-черными волосами лицу особую, неповторимую выразительность. Я уловил чистоту молодости и сдержанно-улыбчивую серьезность. Девушка не была писаной красавицей, но нечто более важное мгновенно, как магнитом, притянуло меня к ней. Подошла Мила и с некоторым опозданием представила нас друг другу. Имя ее подруги звучало непривычно – Дорита. У меня оно вызвало мгновенную ассоциацию:

– Очень красивое имя. Прямо как из книги Диккенса!

Дорита рассмеялась:

– Вы угадали! Диккенса и других писателей переводила моя мама. В том числе и «Крошку Доррит».

– Вы пошли по стопам мамы? – полюбопытствовал я.

Она игриво ответила:

– Ни за что не угадаете!

Подражая Мессингу, я сосредоточенно взял ее руку. Совершенно не разбираясь в линиях ладони, стал в шутку гадать:

– Видно, что вы очень серьезная и цельная особа. Склонны к точным наукам. Скоро выйдете замуж за достойного человека старше вас. Будете хорошей мамой и преданной женой. Для начала пока все.

Дорита улыбнулась:

– Одно вы угадали точно. Я действительно склонна к точным наукам. Через два года закончу математический факультет Пединститута. А остальные предсказания… время покажет!

Мы перешли на более легкие темы. Дорита произнесла по-женски милый тост с искренними пожеланиями. Я зачитал шутливое стихотворное посвящение, чем вызвал одобрительный смех. И весь вечер не отходил от Дориты. Мне с ней было интересно: сразу образовалась незримая нить взаимопонимания. Довольная Яна мне лукаво подмигивала.

Постепенно гости стали расходиться. Я попросил разрешения Дориты проводить ее до дома. Она с радостью согласилась. Яну охотно взялись сопроводить в Тихий тупик сверстники.

Весенний день был умеренно теплым и сухим, а время еще не поздним. Пока мы шли, я украдкой любовался стройной фигурой очень привлекательной девушки. К тому же Дорита ростом чуть ниже меня… Словом, само совершенство!

Дорита жила на два дома: с мамой и младшей сестрой – на Каляевской, а с бабушкой – на Петровке. По воскресеньям она обычно ночевала у бабушки. Прогуливаясь кругами в районе Петровки, мы, несмотря на первый день знакомства, были доверительно откровенны. Дорите исполнилось всего девять лет, когда отец погиб при обороне Москвы. Главного экономиста из крупного главка призвали в ополчение, хотя он толком не умел стрелять. И пропал без вести. Такая же судьба постигла ее двоюродную сестру (дочь ее тети, старшей сестры мамы). Оставалось в семье три поколения женщин – бабушка, две ее дочери и две внучки.

Этот женский клан возглавляла волевая, мудрая бабушка. Она была известным в Москве мастером по изготовлению на заказ корсетов и корсажей. Их заказывали у нее даже жены членов правительства. Помогала ей старшая дочь, Софья. В порядке исключения бабушке разрешили иметь патент и вывеску перед входом в старинный доходный дом. Именно здесь и завершилась наша прогулка. Прощаясь и незаметно перейдя на «ты», я признался:

– За один день ты стала мне очень близка.

Дорита в ответ пристально взглянула на меня:

– Ты серьезно? Или говоришь так из вежливости, прощаясь?

Я взял ее красивую руку в свою и ответил:

– Более чем серьезно. Ты в этом обязательно убедишься!

Нежная улыбка Дориты послужила знаком согласия. Встречи стали почти ежедневными. Трубу от Петровки отделял короткий Рахмановский переулок. Мы медленно, но верно привыкали друг к другу. Глубокий и непростой внутренний мир Дориты раскрывался постепенно. Впрочем, иногда она высказывалась довольно резко и критично по отношению к недостаткам отдельных людей или нашего бытия. Удивительно женственная и впечатлительная, Дорита, однако, отличалась твердым характером. Чувствовалось, что отсутствие в семье мужского начала повлияло на ее характер и мировоззрение. Не было надежного плеча, на которое можно спокойно опираться в повседневной жизни.

Мне очень хотелось в будущем стать такой опорой. Но я не торопился знакомиться с ее родными. Сначала нужно было решить самим, точно ли мы хотим быть вместе. Правда, обстоятельства сложились иначе…

Дачная идиллия в старом Кратово

Дача бабушки Дориты находилась в престижном в те времена поселке Кратово по Казанской железной дороге. На соседнем участке проживал доморощенный строитель по фамилии Чудаков. Он выполнял частные заказы. Для ремонта и расширения бабушкиной дачи требовались самые примитивные чертежи планов, разрезов и фасадов. Дорита спросила, не могу ли я, как будущий архитектор, помочь в этом вопросе. Хитрый, с замашками мелкого жулика Чудаков умело вешал лапшу на уши доверчивым и неопытным заказчицам.

В один из выходных дней мы приехали в Кратово. Все семейство вышло навстречу. Впереди – очень высокая, не по возрасту стройная бабушка. Про себя я подумал, что она-то наверняка затянута в корсет. За ней шли дочери: Софья и Нина. С первого взгляда проглядывал облик представительниц старой московской интеллигенции. Лукавое лицо Софьи говорило о веселом, насмешливом характере. Я с пристрастием посмотрел на Нину. Возможно, передо мной была будущая теща. С первого взгляда она мне показалась воплощением душевности, мягкости и доброты. Это впечатление оказалось верным. Бабушку звали Татьяной (а в быту проще – Таней). Она приблизилась ко мне и протянула большую, натруженную руку:

– Здравствуй! Вот мы и встретились! Мне кажется, мы с тобой знакомы уже много лет. Дорита так много про тебя рассказывала! Добро пожаловать в нашу скромную обитель!

Выяснилось, что бабушка задумала построить маленький отдельный домик и отремонтировать старую часть дачи. Я внимательно осмотрел одноэтажный дом. Он находился на пересечении смежных участков. Каждая четвертая часть под общей крышей принадлежала одному из соседей. В отдалении, между старыми соснами бабушка определила место для маленького домика из двух раздельных комнат и общей террасы. Она дальновидно решила, что там будут проживать ее внучки, когда обзаведутся семьями.

Пригласили Чудакова. Фамилия соответствовала его манере поведения. Несмотря на пожилой возраст, он слегка паясничал, говорил визгливо и много жестикулировал. Симпатии у меня не вызвал. Чувствовалась бульдожья хватка, при которой лучше палец в рот не класть, хотя лицом он был больше похож на мопса. Я попросил женщин не представлять меня как будущего архитектора. Хотелось спокойно выслушать его предложения и задать наивные вопросы. С видом опытного знатока Чудаков посвятил меня в свои планы. Честно говоря, я был шокирован. С ходу перейдя на «ты», толкая зачем-то меня в плечо, он выпалил:

– Перепланируем все внутри! Получатся отдельные комнатки – как в публичном доме. Помнишь, как они выглядели?

Я так и покатился со смеху.

– Вы решили, что мы с вами до революции вместе шастали по публичным домам?

Он не растерялся и со смехом ответил:

– Без очков плохо вижу. Думал, ты гораздо старше!

Мы вместе обследовали цокольное пространство, обошли все комнаты, взобрались на чердак. Все цифры я брал на карандаш.

– Зачем тебе все это? Ведь ты ничегошеньки не смыслишь в строительстве!

Я скромно ответил:

– Хочу научиться! Вдруг в помощники возьмете? Заодно заработаю!

Он махнул рукой и гордо заявил:

– Опытнее меня в Кратово никого нет! Я сам себе лучший помощник. Вот только сделать чертеж не умею. А без этого, скажу тебе прямо, строить нельзя! – Тут Чудаков, подозрительно прищурившись, стал вглядываться в меня: – Послушай, а ты, собственно, кем приходишься моим милым соседкам? Небось, за старшей девчонкой приударил? Хороша Дорита, хороша! Был бы молодой, не упустил бы такую красотку!

Я с иронией ответил:

– Неизвестно, подпустила бы она вас к себе!

Он гордо заявил:

– Меня? Я молодой знаешь какой был неотразимый? Да вот женился неудачно. Моя бабка, с которой я прожил больше сорока лет, шибко образованная, в отличие от меня. И злая, как сто чертей!

От старого дома мы перешли на место предполагаемого строительства. Последнее, о чем я его спросил, – цена услуг, как принято говорить у строителей, «под ключ». Чудаков гордо сказал, что все просчитал до копеечки и даже в ущерб себе. Но настолько уважает своих добрейших соседей, что совесть не позволяет на них наживаться. Я все записал – и по отдельности, и общую цену.

Вернувшись к дому, увидел, что женщины накрывают на стол. Все взоры обратились на меня. Пришел черед моей речи. Изложив свои впечатления о Чудакове (безбожно завышает цену), я предложил угол старого дома расширить за счет «граненой» пристройки с отдельным входом. Сделать своеобразный теремок. Пообещал, что через полторы-две недели выполню необходимые чертежи и составлю смету. И заверил бабушку, что в самом неблагоприятном случае не превышу цену, названную Чудаковым.

Старая женщина прослезилась, приложила к глазам платочек и благодарно погладила меня по голове:

– Бог послал тебя нам, осиротевшим женщинам, в помощь!

Я был очень тронут и ответил:

– Буду рад, если чем-то окажусь полезным.

Бабушка уселась в старинное кресло в торце длинного стола. Меня усадили рядом с Доритой с противоположной стороны. Я понял, что у каждого члена семьи есть неизменное место за столом. Прислуживала невысокая, очень подвижная женщина по имени Федора. У нее был уверенный, командный голос. Чувствовалось, что даже бабушка старалась ей не перечить. Оказалось, что Федора – полноправный член семьи. Девушкой она приехала в Москву. Нянчила Дориту и ее сестру Веронику. И осталась в услужении семьи, где ее любили, уважали и… даже слушались. Во время обеда Дорита мне шепнула, что Федора – уроженка Украины. Я не заставил себя долго ждать и стал с ней розмовляты (разговаривать). За столом это вызвало невероятное оживление. Федора улыбнулась:

– Ну ось, нашего полку прибуло! Ласкаво просимо! – и повторила по-русски: – Добро пожаловать!

Я обратил внимание, что бабушку дочери называли на «вы». Сказывалось хорошее воспитание, полученное на переломе двух эпох. Во время обильного и вкусного обеда бабушка заполнила небольшую тарелку водкой, опустила в нее мелкие кусочки белого хлеба. Персонально мне пояснила:

– Это моя любимая лечебная тюря. Повышает тонус и настроение. И легче говорить правду-матку!

Вечерней электричкой мы с Доритой уехали в Москву. Впервые она предложила зайти туда, где жила бабушка. В доходном доме дореволюционной постройки она занимала большую комнату, напоминающую зал. Высокие лепные потолки и два огромных окна дополняли этот образ. Мебель была старинная, возможно, помнила еще времена Гиляровского. В соседних комнатах проживало еще несколько семей. Несмотря на позднее время – завтра у каждого из нас начиналась учебная неделя, – я испытывал сильное искушение остаться с Доритой наедине. Это не была классическая любовь с первого взгляда. Но серьезное чувство все больше связывало нас друг с другом. Поэтому я решил не торопить события.

Дома мама с интересом выслушала мой рассказ о знакомстве с родней Дориты. Задала только один вопрос:

– Когда познакомишь с избранницей?

Я обнял маму со словами:

– Когда приму окончательное решение.

Утром «на Трубе» появился декан Гераскин. Сообщил всем, что перед выпускным дипломным проектом предстоит пройти строительную практику. За счет ее на один месяц сокращались летние каникулы. Привлекала возможность поездки в незнакомый город и оплачиваемая работа на стройке. Гераскин огласил перечень городов, до сих пор восстанавливаемых после разрушительной войны. Мы с Ильей выбрали Сталинград.

До отъезда, сдав экзамены и зачеты за пятый курс, я выполнил свое главное обещание. В очередной приезд с Доритой на дачу выложил перед оторопевшим Чудаковым чертежи отдельного домика, пристройки к реконструируемому старому строению, а также укрупненную смету. Домочадцев я попросил при этом присутствовать. Хотелось показать дамам мужское умение отстаивать свои интересы. И, конечно, повысить свою значимость в глазах Дориты. Эффект оправдал ожидания. Чудаков в шоке перебирал чертежи и медленно читал смету. Потом взорвался:

– Откуда все это, черт побери? Решил перехитрить меня? Прикинулся простачком? А еще напрашивался ко мне в ученики!

С долей сарказма я ответил:

– Уж извините, будем беседовать на равных!

Он резко придвинул ко мне бумаги:

– Сам строй за эту цену!

Я был готов к его реакции.

– Нет проблем. За эту цену даже в Кратово найдется не одна бригада. Но… рухнет ваш авторитет, все поймут, что без вас вполне можно обойтись.

Он в сердцах пробурчал:

– И откуда ты свалился на мою седую голову?

Я миролюбиво предложил:

– Давайте лучше подружимся. Насчет «ученика» я пошутил. А в остальном, уверен, сработаемся.

Чудаков сгреб в охапку всю документацию. С гордо поднятой головой удалился, бросив на прощание:

– Я еще проверю, что ты накалякал!

За несколько дней до отъезда в Сталинград мы с ним снова встретились. Вначале он напоказ разбушевался:

– Молокосос, самозванец-недоучка! Как ты смеешь ставить под сомнение мою кристальную честность? Я здесь не один десяток лет строю. И даже не стал смотреть твою галиматью! – Постепенно запал иссяк. Недовольно ворча, но тоном ниже Чудаков продолжил: – Твое счастье, что я добрый человек и люблю этих прекрасных женщин. Даже себе в убыток все для них сделаю. А ты, чтобы искупить свою подлянку, нарисуешь несколько домов на заказ. Договорились?

Он протянул руку. Я без всякой обиды на брюзжание старого чудака пожал ее. В последующие годы, несмотря на его самодурство и невоспитанность, между нами установились достаточно терпимые отношения. Он настолько привык ко мне, что без ложного тщеславия самокритично признавался:

– Я ведь самоучка, без образования. Все привык делать на глазок, как умельцы в деревне. А в ваших дурацких сметах ни черта не понимаю!

Я обрадовал бабушку, как главного финансиста, что мы с Чудаковым пришли к компромиссу. Он согласился, с бригадой, выполнить все работы на даче за значительно меньшую стоимость. Сдержанная бабушка растрогалась:

– Нам так не хватает мужского присутствия! Мы будем счастливы, если ты решишь войти в нашу семью!

Мы тепло распрощались на целый месяц. Через несколько дней Дорита проводила меня на вокзал. Прощаясь, я ей признался:

– Буду сильно скучать по тебе.

Она ко мне прильнула и, отбросив свою природную сдержанность, ответила:

– А я вообще уже не мыслю жизнь без тебя. Возвращайся быстрее!

Илья стоял рядом и не удержался от комментариев:

– Вот бы и мне прекрасную девушку встретить! И услышать от нее однажды такие же милые слова!

На волжских берегах

В Сталинграде мы провели больше месяца. Теплая погода благоприятствовала работе на открытом воздухе. Опытные прорабы учили нас строительному мастерству. Мы получали приличное по тем временам вознаграждение. Свободное время посвящали знакомству с многострадальным городом. Хотя прошло восемь лет с окончания войны, много встречалось развалин и пустырей[74]. Нам город показался не очень удобным для проживания. На десятки километров вдоль Волги вытянулась узкая застройка. Значительная часть выходов к берегам реки была занята хаотическими промышленными зонами. Как будущие градостроители, мы уже могли дать профессиональную оценку этому явлению. Коммерческая выгода дешевых транспортных перевозок по водной артерии оказалась важнее интересов и здоровья горожан. Строительство в те годы, как правило, осуществлялось с помощью дармовой рабочей силы. Это была целая «армия» заключенных. Поэтому многие площадки обносились колючей проволокой и строго охранялись.

Практика проходила на территории женского лагеря. Нам выдали специальные пропуска. Перед нашим неискушенным взором нестройной серой массой взад и вперед передвигались группы несчастных женщин. Мы успели подружиться с некоторыми конвоирами. Среди них было много безусых новобранцев, еще не успевших очерстветь от превратностей жизни. Они с сочувствием говорили, что единственное преступление большинства заключенных – мелкое воровство. Политических среди них не было. Они находились в более суровых условиях, в отдаленных населенных пунктах. Был случай, когда мы с Ильей случайно оказались в женском окружении. На тюремном жаргоне посыпались непристойные намеки интимного характера. Некоторые откровенно выражали свою естественную неудовлетворенность, демонстративно обнажая чувственные участки тела. Пришедшие конвоиры быстро навели порядок. Мы пожелали бедным женщинам скорейшего освобождения и воссоединения с близкими.

В Москву мы возвратились в разгар лета, довольные результатами последней учебной практики. Илье, как хроническому астматику, выделили путевку на лечение в Крым. Небольшая компания сокурсников также собралась провести остаток летних каникул на благодатном полуострове. В Гурзуфе, на берегу моря, размещался студенческий лагерь. Я, не задумываясь, ухватился за эту возможность. Вспомнил Наталку-Полтавку и наши планы на лето 41-го года… Все тогда рухнуло в одночасье. И только через двенадцать лет преодоления крутых ступеней жизни мечта стала реальностью.

Дориту очень огорчил мой отъезд. Я не решился пригласить ее с собой. Ее родные, воспитанные в традициях высокой морали прошлого, могли это неправильно понять.

Предложение у памятника Тимирязеву

За несколько дней до моего отъезда мы провели целый день вместе. Вечером решили прогуляться по Тверскому бульвару. Остановились у памятника Тимирязеву. Я невольно вспомнил встречу на этом же месте с богатой невестой и позорное фиаско по собственной глупости. Но, возможно, все к лучшему? Брак все равно был бы неравным, и в любой момент меня могли попрекнуть куском белого хлеба с толстым слоем масла. Все это, при моем независимом характере, могло привести к быстрому краху. С Доритой же мы были на равных. Жизнью она не была избалована. Ее душевная чистота, скромность и высокая мораль создавали ощущение комфорта и абсолютного доверия. Нам предстояло начать почти все с нуля. Этот паритет я считал самым подходящим для семейного равновесия. Немаловажную роль играло доброжелательное отношение ко мне ее женской родни. Но главное – привлекательная внешность Дориты в гармоничном сочетании с ее внутренними качествами сразу запали мне в душу.

Бронзовый Тимирязев, который взошел на постамент через два года после моего появления на свет, был единственным свидетелем моего решительного шага. Обошлось без ложного пафоса. Хотя мы оба отдавали дань романтике, я прагматично предложил совместить радостное для нас событие с окончанием мной института через год. В обозримом будущем стабильная работа позволит мне уверенно содержать маленькую семью. Ведь Дорите на год позже меня предстояло завершить учебу. Мое предложение вызвало у нее сильное волнение. Она прижалась ко мне. Прекрасные глаза заполнились слезами. Слова звучали нежно и приглушенно:

– Я так ждала твоего решения! Всю жизнь буду тебе верна!

Почему-то мой взгляд скользнул по бронзовому Тимирязеву, которого освещали фонари. Указав на него, полушутя-полусерьезно сказал:

– Смотри, мудрый старец одобрительно кивнул, благословив наше решение быть вместе!

Она весело рассмеялась и послала Тимирязеву воздушный поцелуй. Маме на сон грядущий я сообщил главную новость. Она отнеслась к этому с одобрением. Яна, с присущей ей иронией, в шутку изрекла:

– Пора, пора, братец! Ты и так слегка перерос! Уже к тридцати приближаешься. Женишься – и нам просторней станет в этой клетушке. Пора и маму познакомить с ней. Не тяни!

Я подошел к ней. Легко щелкнул в лоб. Затем поцеловал. Нарочито строгим голосом произнес:

– Ты как смеешь со мной так разговаривать? Ишь, какая взрослая стала!

На следующий день состоялось долгожданное знакомство Дориты с мамой. Из моих слов ей было известно, в каких условиях мы живем. Она сама не была избалована жилищным комфортом, поэтому не испытала шока. Мама встретила ее очень приветливо. С ходу расцеловала и поздравила. Меня обрадовало, что они сразу нашли общий язык. Яна с ней поздоровалась как со старой знакомой и ушла к подругам в гости.

Накануне моего отъезда в Гурзуф мы с Доритой съездили в Кратово. Скромно сообщили о нашем решении, до осуществления которого оставался целый год. Все женщины слегка прослезились. Бабушка за тюрей выдала много мудрых, искренних пожеланий. Софья, пригубив водочку в чистом виде, подхватила эстафету бабушки. Будущая теща Нина обещала быть лучшей из лучших. Федора размечталась, как будет нянчить молодое поколение. Впервые удалось познакомиться с младшей сестрой Дориты – Вероникой. Она показалась мне застенчивой, молчаливой и не очень общительной. На даче, по словам Дориты, она появлялась редко. Жила своей, немного отрешенной жизнью.

Приближался день отъезда в Крым. Меня одолели сомнения: может быть, лучше остаться? Дорита поняла мое внутреннее состояние. И по-женски логично одобрила этот шаг:

– Тебе необходимо перед защитой диплома хорошо отдохнуть, ничем не обременяя себя, – и, лукаво улыбнувшись, добавила: – Не очень-то засматривайся на других девушек! Ты ведь уже выбрал меня.

В Крыму мы провели около двух недель. Яна легко нашла общий язык с моими сокурсниками. Обладая гибким и острым умом, она на равных вписалась в нашу компанию. У нее, конечно же, появились воздыхатели. Я, с некоторой долей здорового эгоизма, рад был переложить заботы о сестре на жаждущих этого ее сверстников. Но при этом все время ловил себя на мысли, что для полного и безмятежного счастья мне не хватает присутствия Дориты. Хотя это не мешало мне, без всяких крамольных мыслей, уделять внимание симпатичным особам. По мудрому совету Дориты я на них засматривался, но не очень.

На вокзале мама и Дорита встречали нас вдвоем. Дорита, не стесняясь присутствия мамы, бросилась мне на шею:

– Как же я без тебя скучала! Считала дни до твоего приезда!

Такие же слова сорвались с моих губ. Мама улыбнулась.

Дипломный старт на финишной прямой

Наступила решающая выпускная пора – многоступенчатая работа над дипломным проектом. По специфическим творческим признакам этот процесс состоит из ряда последовательных этапов. Сначала – сбор исходной информации и изучение аналогов. Затем первые эскизные проработки и обсуждение их с преподавателями-консультантами. Далее, в небольшом масштабе, определяется объем демонстрационного материала. В среднем это несколько десятков подрамников или планшетов размером от одного метра и более. На них, в художественно-графическом изображении, должна быть раскрыта «анатомия» эксклюзивного замысла соискателя звания «архитектор». На основе собранной информации составляется емкий том пояснительной записки. В ней отражаются, в трактовке дипломанта, специфика и особенности генерального плана, объемно-планировочные и конструктивные решения объекта и ряд других сопутствующих вопросов, а также технико-экономические показатели проекта. Умение грамотно и четко обосновать проект в значительной степени влияет на общую оценку. Но самым трудоемким и творческим процессом является архитектурное оформление проекта. Каждый дипломант выкладывается по полной – в меру своего таланта, опыта и сил. В творчестве это естественный порыв здорового тщеславия. Особенно на завершающем этапе. Однако выигрывает всегда тот, кто может вовремя остановить бесконечные поиски недосягаемого совершенства, проходящие на основе неоспоримого принципа «лучшее – враг хорошего».

Тему моего дипломного проекта я связал с микрорайоном предстоящего переселения. В его центре, на площади Ильича, по концепции градостроительного развития намечалось возведение Дворца культуры. Им-то я и решил заняться. Мои опытные педагоги с пониманием отнеслись к такому выбору. Однако высказали однозначное мнение, что тема не соответствует моей формирующейся архитектурной направленности. В процессе учебы и выполнения курсовых проектов они отмечали мою склонность к обобщенным формам крупномасштабных строений. В первую очередь эти признаки относятся к промышленным комплексам. В будущем, как они и предсказывали, моя творческая деятельность в значительной степени оказалась связана именно с ними. Первые эскизные прорисовки Дворца культуры на площади Ильича вызвали у педагогов разногласия и даже жаркую полемику.

Время выполнения дипломной работы совпало с переломом идеологических тенденций после ухода из жизни «отца народов». Это сказалось и на архитектуре. Эпоха монументальных колоннад, искусственно возвеличивавших период его правления, уходила в прошлое. Как говорят в народе – новая метла по-новому метет. Началась кампания устранения излишеств в проектировании и строительстве. В прессе стали появляться критические статьи об архитекторах. Оказалось, что их творческая позиция за истекшие десятилетия была ошибочной. Повлекла неоправданные затраты. Как всегда, виноваты оказались стрелочники. Неудивительно, что мои эскизы вызвали несколько критическую реакцию у опытнейших педагогов.

В первом варианте я отталкивался от творений больших мастеров конструктивизма – братьев Весниных, Голосова, Мельникова, Леонидова. Этот архитектурный стиль идеология социализма заклеймила. Второй вариант был основан на красочных мотивах русского зодчества. Мне казалось, что сочетание белого, красного и золотого цветов символически отвечает образу Дворца культуры на площади Ильича. Оба варианта осторожные и мудрые педагоги деликатно отклонили. Мотивацией служило то, что конструктивизм и перепевы так называемого нарышкинского барокко не вписываются в идеологические рамки пропагандируемого, хотя и абстрактного социалистического реализма. В итоге пришли к самому беспроигрышному варианту в неоклассическом стиле. Проповедники социалистического реализма еще не успели докатиться до полного маразма, чтобы заклеймить и это направление. Моя душа откровенно противилась окончательному выбору. Но дальновидные наставники сумели убедить меня в целесообразности разумного творческого компромисса не только на уровне дипломного проекта, но и на всю оставшуюся жизнь.

Итак, определился долгожданный старт на финишной прямой вхождения в архитектуру. Началась усиленная работа над дипломным проектом. Приятный сюрприз мне преподнесла Дорита. Почти ежедневно вторую половину дня до позднего вечера она стала проводить со мной «на Трубе». С ней познакомился весь выпускной поток. Я представил ее как свою избранницу. Общительная, активная, с чувством юмора, она быстро вросла в нашу среду. Ее математический склад ума оказался бесценным в расчетах технико-экономических показателей. Она помогала не только мне. Многие стали обращаться к ней за помощью. Особенно те, кто должны были первыми выйти на защиту диплома.

Среди выпускников за многие годы установился четкий порядок. Каждому, как бы он ни старался, не хватало одного дня для полного завершения работы. Поэтому первому, кто шел на выпускную Голгофу, остальные дружно принимались помогать… в качестве «рабов». А защитившийся, уже в звании архитектора, должен был также отработать в качестве «раба». В вывешенном алфавитном списке я оказался в первой десятке. День защиты диплома выпал на 22 июня. Ровно через 13 лет с начала войны! Меня, как я уже писал выше, будто преследовали мистические совпадения. Я им даже перестал удивляться.

Добрая Дорита включилась даже в общую женскую компанию по приготовлению коллективных угощений. С приближением дня моей защиты аккуратно переписала всю емкую пояснительную записку. Заодно перепроверила все расчетные показатели. Не обошлось без небольшого казуса. Я подключил ее к простой графической работе. На поэтажных планах Дворца культуры простенки между окнами нужно было залить черной тушью. Я ей все объяснил. И отвлекся на другие подрамники. Через некоторое время подошел к ней. Наклонившись, она тщательно делала все наоборот. Черной тушью заполняла оконные и дверные проемы. А по условным обозначениям они остаются белыми. Я нервно прикрикнул:

– Остановись! Ты делаешь не то!

Она испуганно посмотрела на меня. Поняв ошибку, залилась слезами.

– Что я натворила?! Какая же я несмышленая. Извини, пожалуйста.

Я быстро остыл, внутренне ругая себя за резкость к такому чистому «светлячку» в моей жизни. Нежно погладил ее чудесные волосы.

– Ничего страшного. Все имеют право на ошибку. Это легко исправить.

Я принес ей плотную белую гуашь. Показал, как проделать обратную операцию по восстановлению проемов. Она успокоилась и выполнила поручение безукоризненно.

Дорита теперь постоянно жила у бабушки, совсем рядом с дипломкой. Бабушка несколько раз в неделю приглашала нас к обеду. В один из таких дней мы отправились на Петровку. Во дворе дома находился районный отдел ЗАГСа. Наконец пришла пора узаконить наши отношения. Мы спустились в полуподвал доходного дореволюционного дома. В неуютном, слабоосвещенном помещении приемной восседала полнотелая дама неопределенного возраста. Я объяснил ей причину прихода. Она изучающе, без улыбки, взглянув на нас. Затем открыла подобие амбарной книги. Долго водила толстым пальцем по страницам. Я попросил зарегистрировать нас во второй половине июня. Она долго что-то сверяла, как будто решала сложное математическое уравнение. Наконец не по-женски басистым голосом заявила:

– 19 июня приходите с заявлением и документами. Через десять дней получите свидетельство о браке. Еще вопросы есть? Если нет, до свидания. При входе на доске объявлений спишите перечень необходимых документов.

Унылая обстановка и мрачная заведующая не испортили нашего настроения. Бабушка первой узнала о дате заключения брачного союза. На радостях она за обедом, помимо обязательной тюри, пригубила пару стопочек добротной водочки. Мы с Доритой поддержали ее. Она торжественно заявила, что почти половину комнаты-зала выделит для нашего проживания. Условной границей будет тяжелый занавес и старинные ширмы. Пока мы выпивали по классическому русскому принципу, на троих, подошла Софья. Узнав новость, присоединилась с многочисленными добрыми пожеланиями. Она жила недалеко от бабушки: в Настасьинском переулке рядом с Пушкинской площадью. В таком же доходном доме, как на Петровке, она занимала большую комнату в коммунальной квартире. Много времени ей приходилось проводить у бабушки за совместным выполнением заказов на корсеты и корсажи. Поэтому Софья заявила, что мы часто сможем оставаться в гордом одиночестве в ее комнате. Будущая теща Нина с Вероникой и Федорой проживала также относительно недалеко от бабушки и Софьи – на Каляевской улице. На ней в те годы сохранилось немало старых одно– и двухэтажных построек, превращенных после революции в плотные коммуналки-общежития. Коренной москвич, получивший там комнату, считал себя счастливчиком.

Через несколько дней я впервые переступил порог жилища моей будущей тещи. Оно находилось на первом этаже деревянного строения прошлого века. Длинный Г-образный коридор завершался общей кухней. Я насчитал, при беглом взгляде, девять столов и полок над ними. На переломе коридора, в центре, размещался общий туалет, через щели которого просачивались характерные запахи. Постройка была более капитальная, чем наше строение в Тихом тупике. Но количество комнат и снующих взад и вперед их обитателей вызвало у меня грустные мысли о беспросветности московского быта.

Во время обеда мне поведали о соседях. Самым большим оригиналом был пожилой Еремей. В годы революции он служил в охране Ленина. В подтверждение показывал всем пожелтевшую от времени грамоту и благодарность, подписанную вождем. Он много лет писал свои воспоминания в виде мемуаров. О судьбе этих мемуаров мне ничего не известно. Не менее колоритной фигурой, по словам Дориты, была мадам Жоржет. Чистокровная француженка, она еще до революции, по воле судьбы, оказалась в России. Ее карьера началась с вешалки в театре. Там ее заметила великая актриса Алла Тарасова. Соседям по коммуналке она с гордостью любила говорить на плохом русском языке:

– Мой лучший подруг – мадам Тарас. Я много лет учу ее французский язык.

Остальные соседи, как я понял, ничем не отличались от обычных столичных обывателей. Были простые труженики, едва сводившие концы с концами до зарплаты. При этом, как правило, никто не жаловался на свою судьбу. В скученных условиях коммуналки сосуществовали терпимо, не опускаясь ниже мелких ссор. Мое появление в этом микромире вызвало нескрываемый интерес. Знакомились просто и бесхитростно. Но, конечно, самой церемонной была мадам Жоржет. Она представилась, склонившись в подобии легкого реверанса. С гордостью поведала, что чистых кровей парижанка. А Еремей заявил, что увидел во мне наконец человека, который, в отличие от всех жильцов, оценит и поймет его великий труд. Я постарался вежливо уклониться. Краснодеревщик Вася сразу перешел на «ты». Его больше всего интересовало, смогу ли я стать его компаньоном-собутыльником. Остальных больше одолевало любопытство, кто же стал избранником Дориты. С жильцами дома мне немало пришлось общаться в последующие годы. При всех своих недостатках они оказались добропорядочными и уживчивыми соседями.

Тем временем был перейден мой двадцатидевятилетний рубеж. Его, по сложившейся традиции, скромно, но весело отметили «на Трубе». Примерно через месяц должна была завершиться моя затянувшаяся холостяцкая жизнь и учеба в институте. Я с большим оптимизмом смотрел в будущее. Оно представлялось мне более просветленным и обнадеживающим, чем прожитые годы.

Брачный союз накануне защиты диплома

За три дня до защиты дипломного проекта мы договорились с Доритой встретиться на углу Рахмановского переулка. «На Трубе» знали о предстоящем событии. Даже нарисовали дружеский поздравительный шарж на грядущее окольцевание нашей пары. Отмывая колоннаду Дворца культуры, я время от времени поглядывал на свои непредсказуемые, капризные часы. Они, как неровный пульс, то ускоряли, то замедляли ход, а иногда вдруг и вовсе останавливались. При встряске заводились снова. В этот день я рассчитывал, что они не подведут. Но сверка времени с более точными часами Ильи показала, что я нахожусь на грани опоздания. Бросив доводку дипломного проекта на «рабов», я помчался на встречу с Доритой. По дороге в спешке споткнулся. При этом подошва старого правого ботинка наполовину оторвалась. Громко шлепая ею во время бега, я с трудом успел догнать быстро удаляющуюся с места свидания Дориту. С обидой в голосе она сказала:

– Если в такой день ты опаздываешь, что нас ждет дальше?

Я ответил:

– Дальше нас ждет хорошая, счастливая жизнь. А за сегодняшнее опоздание готов встать перед тобой на колени при всем честном народе!

И сделал вид, что готов к коленопреклонению. Дорита, быстро сменив гнев на милость, мягко удержала меня от этого «рыцарского» жеста.

– К оторванной подошве ботинка ты хочешь добавить грязные брюки? И в таком «парадном» виде вести меня в ЗАГС!

Я предложил сделать небольшой крюк на Неглинную. Мы зашли в магазин «Рыболов-охотник». Купили леску, которой закрепили оторванную подошву. Моя единственная парадная одежда вполне соответствовала такому торжественному событию. Дорита также надела свое лучшее светлое платье с нежным рисунком в пастельных тонах. Оно подчеркивало гармоничность ее стройной фигуры и смуглую общую тональность. По пути в ЗАГС я увлек Дориту в Петровский пассаж. В цветочном отделе выбрал большой букет красных роз. Без пяти минут жена приняла его с трогательным признанием:

– Я очень счастлива рядом с тобой.

Процедура получения свидетельства о браке в унылом полуподвале ЗАГСа заняла немного времени. Мрачная заведующая изобразила подобие улыбки и, по стандартному трафарету, поздравила нас. Попыталась даже сопроводить свои слова мажорной музыкой. Но незнакомая мелодия скорее смахивала на похоронный марш. Я даже слегка съязвил:

– Эта музыка больше подходит для развода или ухода в мир иной.

Заведующая оскорбилась и недовольно огрызнулась:

– Жаль, что ваш низкий культурный уровень не позволяет оценить и понять эту торжественную поздравительную мелодию.

Примитивно-обыденная обстановка бракосочетания того времени не нарушила возвышенно-радостное состояние наших объединившихся душ. Отныне мы принадлежали друг другу. Я сумел целый год выдержать целомудрие добрачных отношений. Поэтому с чистой совестью переступил порог бабушкиной комнаты в качестве законного мужа ее любимой внучки. Поскольку весь женский клан находился на даче, нам на выбор было предоставлено любое из трех жилищ. Появиться перед светлыми очами родни мы обещали сразу после защиты дипломного проекта. Она должна была состояться через два дня после бракосочетания – 22 июня.

Совпадение защиты с роковой датой начала войны не вызывало у меня мистических ассоциаций. Шестилетнее вхождение в профессию проходило на высочайшем уровне московской архитектурной школы, и за это время укрепилась творческая ментальность. Со старшими, более опытными коллегами выработался характерный язык общения. Поэтому при встрече накануне защиты с оппонентом, профессором Олтаржевским[75], мне спокойно и уверенно удалось ответить на все его вопросы. С виду настоящий аристократ, он очень был похож на сэра Энтони Идена, министра иностранных дел, а затем премьера Великобритании. Он отметил, что дипломный проект выполнен в полном объеме по комплексу требований, и рекомендовал его к защите. Внешний неоклассический облик Дворца культуры, с архаичными тяжелыми формами фасадов, вызвал у него несколько критических замечаний. Не в оправдание, но я показал ему первые эскизы замысла, которые были отклонены моими учителями. Они произвели на него большее впечатление. Правда, в заключение он сам, с легкой улыбкой рафинированного интеллигента, пояснил, что позиция коллег ему тоже понятна.

На следующий день в актовом зале института состоялась долгожданная защита. После короткого доклада я ответил на несколько несложных вопросов членов комиссии. Официальный оппонент и выступившие профессора несколько завысили, как мне показалось, качество дипломного проекта и мои личные достоинства. Не могу сказать, что это меня шокировало. Напротив, я испытывал незаслуженно приятное ощущение собственной значимости, глядя на сияющие глаза молодой жены. Она скромно восседала в глубине актового зала. Но ее милое лицо красноречиво выражало большое душевное волнение за великовозрастного дипломанта, нареченного званием «муж».

Большинство членов комиссии присудили дипломному проекту высший балл. Я был к себе более строг; мне казалось, что диплом не очень удался. Видимо, такое снисхождение для небольшой группы «переросших» выпускников объяснялось тем, что из-за войны они с большим опозданием переступили порог института.

После поздравительной церемонии и ответных благодарственных слов мы с Доритой направились «на Трубу». Здесь от души отметили долгожданный день защиты дипломного проекта и перехода в статус архитектора. От «рабской повинности», в связи с бракосочетанием, в порядке исключения меня освободили.

В этот же день мне вручили свидетельство о присвоении квалификации архитектора. Нежно, как живое существо, я погладил этот долгожданный документ и передал его жене.

В Тихом тупике нас с нетерпением ожидали мама и Яна. За праздничным столом я, с напускной солидностью титулованного специалиста, кратко изложил, как проходила защита. Дорита по-женски эмоционально поделилась своими, более красочными впечатлениями. Как хранительница бесценного свидетельства, пустила его по рукам. Мама с гордой улыбкой за свое старшее чадо, медленно смакуя каждую букву, все перечитала несколько раз. Яна быстро пробежала глазами текст и со вздохом сказала:

– Долго же ты добивался этой корочки! Даже лысина слегка стала просвечивать. Когда еще придет мой черед?..

Ей исполнилось семнадцать лет. Она успешно окончила среднюю школу. Имела пристрастие к гуманитарным наукам и языкам. Но находилась на распутье. В наиболее желанные институты были огромные конкурсы. Ходили слухи, что проходные баллы в них определяются не уровнем знаний, а денежными вложениями. Неопределенность со следующей ступенью образования была основной причиной плохого настроения сестры.

Свадьба на поляне среди вековых сосен

Утром следующего дня мы встретились с мамой и Яной на платформе Новая. В Кратово состоялось первое двухстороннее знакомство женской родни. Оно прошло довольно непринужденно. Этому способствовала житейская мудрость и опыт общения старшего поколения. Мы с Доритой оба хотели ограничить событие небольшим застольем в узком семейном кругу. Но ее бабушка и моя мама были неумолимы в этом вопросе. К ним присоединилась Софья. Мягкосердечная теща им поддакивала. Мы вынуждены были согласиться, хотя остались при своем первоначальном мнении. Верхушка матриархата ревностно занялась составлением списка приглашенных. С той и другой стороны оказалось немало родни и друзей. Даже живущие в других городах изъявили желание приехать. В частности, моя любимая старая бабушка с дядей Яковом. Пока в добрых спорах рождалась списочная истина, я общался с Чудаковым. Прослышав о предстоящей свадьбе, он торопился завершить все строительные работы. В первую очередь достроить отдельный мини-домик. В нем нашей молодой супружеской паре предстояло жить в дачный сезон. Он поинтересовался, получит ли приглашение. С легкой иронией пришлось ответить:

– Без вас это мероприятие вообще немыслимо!

– Я ни минуты не сомневался, – самодовольно отозвался он. После минутной паузы, хитро улыбаясь, тоном заговорщика продолжил: – Никогда не догадаешься, какой подарочек к вашей свадьбе я придумал! Предлагаю вместо старого клозета, который может не выдержать натиск переевших гостей, возвести новый. Он будет побольше и поглубже. Внутри отделаю так, что выходить оттуда не захочется. Ну как, здорово придумано? А откроем как полагается: ленточку торжественно перережешь вместе с Доритой!

Я с трудом удержался от смеха. Однако, хотя такие «подарки» к свадьбе обычно не делают, практический смысл проекта был более чем уместным. К тому же на задворках большого участка Чудакова высилась гора старых досок и деревянных обрезков. А дешевой рабочей силы было предостаточно. Я доложил женщинам о чудном замысле. Оценив идею, они долго смеялись. И стали шутить, что, действительно, новый туалет – по-настоящему нужный подарок к свадьбе!

Теплый летний день, пропитанный ароматами подмосковной природы, подходил к завершению. Маме и Яне предложили остаться и погостить на даче. Спальных мест хватало всем. В полной тишине и покое мы с Доритой до полуночи сидели в старой уютной беседке. Обсуждали планы на предстоящие годы совместной жизни. Утром, за чаепитием, нам, как виновникам торжества, представили согласованный список приглашенных.

В означенное воскресенье, в полдень, стали съезжаться гости. Первыми появилась многочисленная родня бабушки. Летом они проживали вблизи Кратово в поселке Отдых. Постепенно подъехали мамины сестры с мужьями и детьми. Вслед за ними появился средний брат отца с семейством. Он был единственным из пяти братьев, кто избежал трагической участи. Бабушку с дядей Яковом мы встретили с Доритой накануне на Курском вокзале.

Пока накрывали столы на ухоженной поляне в глубине участка, гости с нашей помощью были представлены друг другу. Как подобает образованным людям, завязали непринужденную светскую беседу обо всем понемногу. Столы установили буквой «П». В центре «перекладины» усадили нас. Слева и справа – обеих бабушек. За ними сели мамы и самая близкая родня. По правую руку, как загорелая чудесная фея в белоснежном платье, красовалась моя молодая жена. Я, в гармонии с ней, был также одет во все белоснежное. В таком виде Остап Бендер мечтал прогуливаться по сказочному Рио-де-Жанейро. Мог ли я тогда представить, что спустя годы его мечта станет для меня явью!

Роль тамады застолья взял на себя дядя Боря, выступая на пару с сыном Мариком. Дружок начинающего Хазанова сочинил остроумное посвящение. Оно очень оживило застолье, проходящее под голубым поднебесьем летнего дня. Нас захлестнул девятый вал тостов и добрейших пожеланий. Прозвучали деликатные намеки на разбавление женского «засилья» мужским началом. Снисходительную усмешку вызвал тост подвыпившего Чудакова. В присущей ему воркующей манере тот заявил, что благодаря его школе я все-таки сумел стать архитектором. Указывая на все свои строения, включая новенький клозет, в состоянии алкогольного экстаза добавил, что это безвозмездный подарок к нашей свадьбе. При этих словах лицо его сухопарой супруги перекосилось. Под благовидным предлогом она, крепко схватив супруга под руку, поспешила откланяться. Вскоре из их большого каменного дома стали доноситься крики, похожие на лай. И такие громкие, что, несмотря на расстояние, временами перекрывали веселье нашего застолья.

Перед вечерним чаепитием все разбрелись небольшими группами по интересам. Зять сестры бабушки Тани, профессор Горного института Каплунов обсуждал с нашими соседями проблемы здоровья. Они представляли семейство потомственных докторов медицинских наук, случайно уцелевших во время «дела врачей». Мы переходили от одной группы к другой. При общении с семьей брата отца зашел разговор о наших планах на отдых, который принято называть «медовым месяцем». Нам предложили съездить в Кисловодск.

Медовый вояж в «пансион тети Веры»

В Кисловодске проживала их родственница. Она содержала небольшое заведение, которое между собой называли «Пансион тети Веры». Он находился в начале уникального природного парка-заповедника. Отдых у тети Веры, с отменным домашним питанием, должен был обойтись намного дешевле и комфортнее других вариантов. Из Кисловодска нам сулили экскурсионные поездки по всем городам курортного региона Минеральных Вод. По рекомендации тети Веры нам сделают скидку. Мы без долгих раздумий клюнули на это предложение – особенно была рада Дорита. Ее родственники неоднократно бывали в Кисловодске и считали его замечательным курортом.

Пансион тети Веры представлял собой небольшой частный домик. В нем было несколько изолированных комнат, а из окон открывался впечатляющий вид на живописные предгорья Кавказа. Тетя Вера круглогодично сдавала комнаты приезжим, что являлось основным средством ее существования. Она была преклонного возраста и совершенно одинока. И все же отличалась жизнерадостным и общительным нравом. Нас она немного навязчиво опекала и пыталась учить уму-разуму. Поэтому время общения с ней мы старались свести до минимума. Рано утром, после сытного завтрака, мы отправлялись на экскурсии или прогулки по городу до позднего вечера. Вечером тетя Вера ожидала нас с ужином. Во время обильного чревоугодия она, со словоохотливостью одиночки, скороговоркой выплескивала мало интересующие нас новости. Мы вынуждены были вежливо выслушивать ее, хотя нас безумно тянуло ко сну после активно проведенного дня.

Однажды тетя Вера рано отправилась на рынок. Вся приготовленная ею еда хранилась в небольшом холодном погребе. Я открыл дверцу и стал медленно спускаться вниз по деревянной стремянке. Вдруг мои ноги погрузились в густую липкую жидкость. Вокруг распространился приторно сладкий фруктовый запах. Я посмотрел вниз. В полумраке просматривалось очертание большой кастрюли размером с ведро. Мои ноги, чуть ниже колена, погрузились… в компот. Мне сразу вспомнилось обещание тети Веры угостить нас самым вкусным на свете компотом. А с утра она начала мелко нарезать самые разные фрукты. Мудрая наша кормилица не догадалась кастрюлю поставить подальше от стремянки. «И на старуху бывает проруха», – подумал я, вытаскивая ноги из ароматной жидкости. Последовало омовение под летним душем. Дорита замыла сладкие следы «преступления». Одежда и обувь быстро высохли под горячим солнцем. Мы трусливо смылись на несколько дней, оставив тете Вере записку. Выбор экскурсий был огромный. Мы прокатились к подножию Эльбруса с ночевкой в Нальчике.

Когда мы возвратились, тетя Вера с огорчением поведала:

– Жаль, что вы не успели отведать мой компот! Постояльцы за два дня его съели. Не пойму только, откуда в нем оказались песчинки и мелкие камешки. Такого никогда не бывало.

Мы утешили ее, скромно потупив глаза. Заверили, что это не последний наш приезд в гостеприимный пансион. Через несколько дней, отдохнувшие и полные впечатлений, мы возвратились в Москву.

Для нас становился привычным новый жизненный уклад под названием семья. Он полностью вписался в задуманный мной сценарий. Совмещение двух начал – профессии архитектора и главы семейства – стало определяющим лейтмотивом в последующие годы восхождения по крутым ступеням на пирамиду жизни.

Часть III. Восхождение

Нет тебе на свете равных,

Стародавняя Москва!

Блеском дней, вовеки славных,

Будешь ты всегда жива!

Град, что строил Долгорукий

Посреди глухих лесов,

Вознесли любовно внуки

Выше прочих городов!

Валерий Брюсов

Командировка в Кишинев с оказией

Итак, последние дни лета унесли в прошлое расслабляющую негу беззаботного отдыха. Отныне, за исключением выходных, праздников и отпусков, нам предстояло вписаться в общепринятый режим трудовых будней. После наскоро приготовленного завтрака мы разбежались до вечера. Дорита торопилась в педагогический институт, где ей предстоял завершающий год учебы. Я направился в Гипровуз для работы уже в качестве титулованного архитектора.

Директор встретил меня приветливой улыбкой и крепким рукопожатием. У него в кабинете находился главный архитектор Стенюшин, который и сообщил мне главную новость:

– Мы посоветовались и решили поручить вам разработку проекта клуба-столовой Кишиневского университета. Весь комплекс осуществляется по единому замыслу уроженца города – великого Щусева[76]. Сохранились копии его эскизов, которые и станут основой вашей работы. Как правило, новичкам такие проекты не доверяют. Но вы успели пройти школу Иофана и Комаровой. После ознакомления с исходной документацией и техническими условиями вам предстоит выезд на место.

Окрыленный, я с энтузиазмом включился в работу над проектом. Моими добрыми наставниками и консультантами стали старшие по должности и стажу архитекторы Бондаренко и Афанасьев.

В отделе кадров меня ознакомили с приказом директора о зачислении на постоянную работу. Мне установили оклад архитектора по самой высокой шкале. Это была лишь первая ступень должностной пирамиды. Последовательно шли звания: старший архитектор, руководитель группы, главный архитектор проекта. Высшая ступень – главный архитектор института. Специфика деятельности архитектора связана с наглядным проявлением таланта и способностей. Поэтому преобладающая часть специалистов успевала, в конкурентных условиях, достичь среднего уровня пирамиды. Более активные, удачливые и способные поднимались до главных архитекторов проекта. Единицы достигали вершины. Мне, в мои почти тридцать лет, достижение высшей ступени казалось такой же нереальной фантастикой, как восхождение в качестве альпиниста на вершину Эвереста. И все-таки меня не покидала твердая уверенность, что обязательно ее достигну. Просто все упиралось в фактор времени.

Вечером за ужином я поделился с Доритой впечатлениями от прошедшего рабочего дня. Уведомил о поездке в Кишинев:

– Отныне мне предстоят частые командировки.

Жена с доброй улыбкой ответила:

– Смотри, чтобы они не стали слишком частыми. Но надо – значит, надо.

На следующий день мы побывали в Тихом тупике. Я вспомнил, что в Кишиневе живет подруга мамы. Почему бы не отправить маму в гости? А на обратном пути сопроводить ее в Москву. Все расходы я брал на себя – очень хотелось слегка скрасить ее однообразные будни. Мама с радостью согласилась. Она была легка на подъем. Нам с Яной это унаследованное качество в жизни очень пригодилось.

Мама списалась со своей подругой. Вскоре мы проводили ее в столицу Молдавии. Затем туда прибыл и я. Первые дни пришлось посвятить деловым встречам. На уровне главного архитектора города и ректората университета были рассмотрены эскизные проработки клуба-столовой. Все замечания и пожелания я получил в виде официальных протоколов. Строители познакомили меня с местным даром природы, который называли котелец (смесь известняка и ракушечника белого цвета). Из него построено очень много домов в Кишиневе (в том числе университетские корпуса). Большая прочность материала позволяла возводить несущие стены. Вместе с тем он был податлив для рельефной обработки, особенно для создания национальных орнаментов и узоров. В свое время Щусев предусматривал использовать его при строительстве клуба-столовой.

В выходной день легко удалось разыскать на окраине города частный дом, в котором проживала подруга мамы. Он находился в глубине участка за каменным ограждением. Я легко отодвинул внутреннюю задвижку на калитке. Решил появиться неожиданно и сделать приятный сюрприз. Мои решительные шаги остановило злобное рычание собаки. Из-за дальнего торца дома появился огромный бульдог. Прямо как встреча с собакой Баскервилей!

Я выжил под развалинами во время налета люфтваффе на Батайск. Избежал гибели при ночном ударе по аэродрому в Полтаве. Чудом удержался на подножке вагона по пути в Черновцы. Мог погибнуть от руки бандеровцев в селе Русский Банилов… Но здесь я оказался совершенно беззащитен. И всего в нескольких шагах от огромного бульдога, готового к стремительному броску! Что дальше? Об этом лучше не думать!

Я стоял как вкопанный, боясь шевельнуться. Интуиция посылала предупреждающие сигналы в мозг о том, что малейшее движение может вызвать мгновенную реакцию злющего бульдога. Из его вздрагивающей пасти неслось громкое устрашающее рычание и обильно текли пенистые слюни.

Через минуту, показавшуюся мне вечностью, до меня донесся женский окрик. Из глубины участка, как ангел-спаситель, появилась незнакомая женщина. Она громко прикрикнула на присмиревшего бульдога и схватила его за ошейник. Подошла ко мне ближе. Пес обнюхал меня и вытер о брюки мокрую пасть. Поднявшись на могучие лапы, несколько раз лизнул в шею и щеку.

В присутствии хозяйки дома страх у меня прошел. Я даже рискнул погладить бульдога. Она одобрительно кивнула. И добавила:

– Извините, что первым вас встретил Рекс, а не мы! Вы же не сообщили о дне приезда. К счастью, Рекс хотя и страшный на вид, но бросается на людей только в случае нападения. Я услышала его рычание и догадалась, что кто-то появился. Кстати, разве вы не заметили кнопку звонка на калитке?

Я развел руками. Такая мелочь – кнопка, а может принести (или предотвратить) большую беду… Женщина приветливо обняла меня со словами:

– А теперь давайте знакомиться! Мы с вашей мамой – давние подруги. Как родные сестры. Даже имена у нас совпадают. Сейчас она немного вздремнула.

Мы вошли в просторный дом. Внутри было по-провинциальному уютно. В убранстве ощущался красочный молдавский колорит. Я познакомился с дочерью маминой подруги и ее юным сыном. Вскоре появилась мама. При виде меня ее лицо озарила радостная улыбка. Отдых у подруги явно пошел ей на пользу. Она выглядела отдохнувшей и находилась в хорошем расположении духа.

Через несколько дней мы возвратились в Москву. Главному архитектору я доложил о результатах командировки. Подкрепил сказанное согласованными протоколами совещаний. С небольшими замечаниями он все одобрил.

Около года ушло на разработку полного комплекта рабочей документации. Все составляющие элементы и детали постройки были индивидуальны. По замыслу Щусева большие полукруглые окна и входные порталы обрамлял стилизованный молдавский орнамент. Мне пришлось досконально изучить по первоисточникам все его разновидности. Затем изготовить шаблоны в натуральную величину. По ним резчики по котельцу вырубали барельефы, которые были установлены в процессе строительства. Мне неоднократно приходилось выезжать в Кишинев на авторский надзор. В промежутке между делами я выкраивал время преклонить колени в месте последнего упокоения отца в Черновцах. Годы стремительно убегали в прошлое, но боль невосполнимой утраты не ослабевала. Несмотря на полную самостоятельность, мне очень не хватало мудрых и добрых отцовских советов.

В Гипровузе моя творческая деятельность успешно развивалась. После завершения проекта клуба-столовой в Кишиневе мне поручили ряд новых разработок. Расширялась география их размещения. Я летал в столицу Казахстана Алма-Ату, где намечалось строительство лабораторного корпуса Горно-металлургического института. Затем побывал в Омске. За полгода мне удалось разработать проект общежития Сельскохозяйственного института. Вслед за ними в подмосковной Перловке по моему замыслу возвели главный учебный корпус кооперативного техникума. Такой «урожай» авторских работ в начальный период восхождения по крутым ступеням архитектуры встречается редко. Мне удалось взойти на вторую ступень и стать старшим архитектором.

Я не мыслил расставаться с этим прекрасным институтом. Он пригрел меня и не ограничивал в перспективах творческого роста. И все же пришлось принять тяжелое решение – уйти по собственному желанию.

В погоне за квартирным миражом

Следуя естественным законам, мы задумали наш семейный дуэт превратить в трио. Отсюда – страстное желание обзавестись собственным жильем. К сожалению, решить этот вопрос в Гипровузе было нереально. Наиболее перспективной в решении этой сложной житейской проблемы казалась одна закрытая проектная организация. Она находилась на площади Коммуны напротив «звездного» творения Алабяна – Театра Советской армии. Рукой подать до места проживания тещи на Каляевской улице. Территориально – лучше не придумаешь!

С руководителем этой закрытой проектной организации, носившим необычную фамилию Утыро, я случайно познакомился в гостинице во время одной из командировок в Омск. Он тогда предложил перейти к нему на работу. Соблазнял многочисленными льготами, а главное – возможностью получения жилья. Оставил все служебные реквизиты. После рождения дочурки я решил с ним встретиться. Хотелось убедиться в достоверности его заманчивых слов. Мне уже столько раз вешали лапшу на уши, что я стал Фомой Неверующим, несмотря на свой доверчивый от природы характер.

Итак, я позвонил Утыро. Секретарь соединила меня с ним. Знакомый голос в трубку приветливо произнес:

– Заждался вашего звонка. Завтра в десять утра готов встретиться. Не забудьте паспорт для пропуска.

На следующий день, в назначенное время, после длительного оформления пропуска с визами начальников по режиму и охране, я попал к секретарше. Больше ни в одной, даже более «секретной», организации я не встречал такой бюрократической «сверхбдительности». Здесь она поистине зашкаливала!

Миловидная секретарша повела меня по длинному мрачноватому коридору. Почти на всех металлических дверях висели таблички «Вход запрещен». Обстановка напомнила мне «Военпроект», где я «оскандалился» с нарушением режима во время проектной практики.

Утыро широким жестом усадил меня напротив. Сразу перешел к делу, проведя рукой по горлу:

– Мне до зарезу нужны архитекторы и смежные специалисты. Мы буквально задыхаемся от большого количества важных госзаказов. От их своевременного выполнения во многом зависит успех борьбы с окружающим нас враждебным лагерем. Я готов предложить вам должность руководителя архитектурной группы. Оклад – максимальный по этой шкале, плюс гарантирую премии и другие выплаты. После прохождения необходимой проверки, которая неизбежна для всех сотрудников нашего ведомства, вы получите право секретного допуска к документам.

Все, что он сказал, мне было заранее известно еще со времен практики. Поэтому я задал Утыро самый больной для меня вопрос:

– Какие шансы на получение жилья?

Утыро, немного подумав, туманно ответил:

– Эта проблема решается, хотя не так быстро, как хотелось бы. Жилые дома строятся, но очередников много, включая заслуженных ветеранов.

Он вопросительно уставился на меня. Я не хотел его обманывать. Поэтому сказал, что все должен всесторонне взвесить. Еще раз подчеркнул, что хочу решить жилищную проблему. Не скрывал, что по складу характера секретность и ограничение степени творческой свободы мне не по душе.

Мы распрощались. Обратно, в сопровождении милой секретарши, я снова проследовал по неуютному коридору, пропитанному гнетущей атмосферой секретности. Сдав пропуск, сверенный с паспортом, я как из тюремной зоны вырвался на свободу.

На следующий день я попытал счастья в другой организации. Она занималась проектированием машиностроительных предприятий в стране и за рубежом. В ней, по распределению, уже несколько лет работал мой сокурсник. В организации был большой дефицит архитекторов промышленного профиля. Приманкой для привлечения специалистов, помимо высоких заработков, была перспектива получения жилья. В Новых Черемушках в будущем году предусматривалось строительство жилого дома для нуждающихся сотрудников.

Институт находился в районе Калужской заставы, недалеко от предприятия «Красный пролетарий». По профилю деятельности он назывался Гипростанок.

Меня принял директор института Зуев. В кабинете при переговорах присутствовали его заместитель Сахаров и главный архитектор Сальвин. Я кратко изложил вехи своей трудовой деятельности. У меня набрался внушительный стаж – почти пятнадцать лет. Выложил на стол фотографии с натуры и копии основных чертежей. Эпизодическая работа в творческих мастерских Алабяна, Жолтовского и Иофана была воспринята с удивлением. Главный архитектор полушутя-полусерьезно заметил:

– Вам крупно повезло! За сорок лет работы мои пути с ними ни разу не пересеклись.

Открытым текстом я изложил причины ухода из Гипровуза. Все хорошо, но нет надежды получить жилье. К тому же еще с институтской скамьи хочу специализироваться в области промышленной архитектуры. Директор предложил встретиться через несколько дней. За это время он попробует найти возможность включить меня в список претендентов на жилье. Поскольку трудоустройство неразрывно связывается с этим вопросом, требуется небольшой тайм-аут.

Через несколько дней я снова появился в кабинете директора. Он четко и лаконично изложил свою позицию:

– За счет моего резерва с большим трудом сумели договориться включить вас в список очередников. По трудовой вакансии предлагается должность руководителя группы, с испытательным сроком. Окончательное решение – за вами.

В Гипровузе удивились моему неожиданному решению покинуть его гостеприимные стены. Они за годы работы стали для меня комфортными и принесли творческую удачу. Поэтому, как бы оправдываясь, я повторял, что решил не упускать возможность обрести для семьи крышу над головой.

Директор выразил искреннее сожаление по поводу моего ухода. Но причину назвал уважительной. На прощание сказал, что двери института при любых обстоятельствах для меня всегда широко распахнуты.

Выбор промышленной специализации

С Гипростанка начался отсчет моей специализации в области архитектуры промышленных зданий и сооружений. Она растянулась непрерывной лентой конвейера жизни более чем на половину столетия. Я окунулся с головой в сложную и своеобразную сферу творчества, которая представляла одно из важнейших направлений искусства архитектуры. В ней, по мере нарастания опыта, приходилось одновременно увязывать функционально-технологические, технические, экономические и другие проблемы с объемно-пространственной композицией задуманного творения.

С первых дней работы в Гипростанке я ощутил зависимость творческих возможностей архитектора от правильной оценки всех составляющих промышленного комплекса. В его состав, помимо производственных зданий и сооружений, входили разнообразные группы строений вспомогательного, общественного и технического назначения.

Главный архитектор щедро передавал мне свой огромный опыт. Его методика увязки различных взаимозависимых функций, в результате которой в муках рождался проект, стала моей путеводной звездой. Он мне напоминал дирижера огромного сводного оркестра. Абсолютно разное звучание и тональность инструментов превращались в гармоничную симфонию благодаря его великому мастерству.

Моя жизнь уплотнилась до предела. Появлялся на работе ни свет ни заря. Возвращался поздно: мне казалось неприличным уходить раньше главного архитектора. Я долго недоумевал, почему после рабочего дня он задерживается в своем кабинете. Со временем причина прояснилась. Этот светлый и мудрый человек был совершенно одинок и поэтому не торопился к холодному домашнему очагу.

Ожидая увеличения семьи, мы в основном проживали на Каляевской улице у тещи. По счастливой случайности на втором этаже временно освободилась комната. Ее жилец разрешил нам, за небольшую плату, там водвориться. Для начала семейной жизни это был наиболее удачный вариант. Появления ребенка мы ожидали зимой. Поэтому все свободное время я посвящал утеплению ветхих стен и окон комнаты. Одновременно переклеивал обветшавшие обои и проводил полную санитарную обработку. К сожалению, в запущенной комнате изрядно расплодились всякие ползучие твари.

Утром трудоспособные жильцы почти одновременно разбегались на работу. Самым сложным моментом во время массовой спешки было посещение туалета. На площадке перед ним каждый с нервным нетерпением томился в ожидании счастливых мгновений. Еремею, у которого, по закону подлости, самые светлые воспоминания приходили именно в эти напряженные для всех утренние часы, ультимативно запретили вклиниваться в общую очередь. Он возмущался такой неуважительной дискриминацией. Себя он, без ложной скромности, считал исторической личностью, охранявшей вождя мирового пролетариата.

По истечении испытательного срока главный архитектор расширил мои служебные полномочия. Теперь он доверил мне руководство целой группой специалистов. Это были разновозрастные сотрудники, дипломированные и практики. Некоторые много лет проработали в институте. Имели немалый опыт проектирования станкостроительных предприятий. Знали технологические особенности формирования планировочной структуры производственных зданий и сооружений. И все-таки не смогли подняться выше уровня исполнителей. На определенном этапе у них затруднялось восприятие свежей информации. Они начинали мыслить шаблонно и опирались на бесконечное повторение пройденного. Появление новых руководителей, особенно более молодых, как правило, вызывало недоверие, настороженность, а главное – разъедающую душу зависть.

Я впервые оказался именно в такой ситуации. Дипломированные сослуживцы сначала меня практически игнорировали. Кроме двух молодых выпускников иногородних институтов, они были значительно старше меня. Практики вели себя подобострастнее. Как правило, их сдельный заработок во многом зависел от руководителя, и это определяло их позицию. Прекрасный пол, не претендующий на руководящие должности, встретил меня терпимо, не упуская случая пококетничать.

От своих учителей я твердо усвоил, что не следует по мере восхождения вверх допускать панибратство и выравнивание должностных уровней. Всегда должна соблюдаться корректная и вежливая деловая дистанция. А если она подкрепляется превосходством знаний, опыта и таланта, даже при неизбежном присутствии завистников и недоброжелателей, признание авторитета закономерно.

Главный архитектор и конструктор во многом меня морально поддерживали. Особенно в начальный период. Я чувствовал, что они поверили в меня. И важно было их не разочаровать.

В обширной по географическому охвату тематике института важное место занимали московские объекты. Крупнейшие предприятия – «Красный пролетарий» и «Станколит» – требовали реконструкции и расширения. Они исторически вросли в структуру огромного мегаполиса. В сложившихся границах, за счет уплотнения и сноса ветхих строений, надлежало в технологической взаимосвязи разместить современные корпуса, а также различные пристройки и надстройки. Это была по-настоящему головоломная задача!

В результате изучения в натуре пространственной среды двух предприятий и увязки с техническим заданием появились первые эскизные проработки. После неоднократного обсуждения на месте с компетентными представителями заказчиков они были представлены на суд главного архитектора и других специалистов смежных направлений. С учетом внесения поправок по их замечаниям и пожеланиям прошло рассмотрение эскизных замыслов на техническом совете. Это были лишь первые шаги. В дальнейшем комплексное, многоступенчатое проектирование этих объектов заняло несколько лет. Оно усложнялось внешними факторами: большим количеством согласований с Главным архитектурно-планировочным управлением города и десятками инженерно-технических служб. Здесь пришлось впервые столкнуться с чванством, грубостью и высокомерием чиновников. Среди них я встретил нескольких сокурсников. В погоне за длинным рублем и начальственной должностью они отошли от реальной творческой архитектурной деятельности. Нормальные человеческие качества сменились снобизмом и откровенным неуважением к посетителям.

Наверное, это явление имеет глубокие корни. Даже Конфуций в далекой древности говорил: «Уважать всякого человека, как самого себя, и поступать с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – выше этого нет ничего». В более близкие нам времена затронул этот нравственный вопрос Достоевский: «Кто легко склонен терять уважение к другим, тот, прежде всего, не уважает себя».

Все последующие десятилетия моей архитектурной деятельности были вынужденно связаны с различными согласующими инстанциями. Поневоле пришлось изучить «волчьи» повадки многочисленной чиновничьей стаи. Конечно, нет правил без исключений! Мне встречались и опытные, эрудированные специалисты. Как правило, это были практики в возрасте, перешедшие в систему государственной или ведомственной экспертизы. С ними общение проходило на взаимно понятном языке. Давались справедливые замечания – как крупные мазки импрессионистов: только по делу, не размываясь по мелочам. К сожалению, вокруг мельтешили середнячки, непонятным образом ставшие начальниками и главными специалистами подразделений. Их основное предназначение (в теории!) – оказывать всестороннюю помощь при многоступенчатом согласовании проектов. А на деле… Постепенно я все больше и больше разочаровывался, встречая множество искусственных препятствий, замедляющих работу. Каждый шаг приходилось преодолевать в условиях надуманных трудностей. Казалось, что шло соревнование, кто более умело вставит самую толстую палку в колесо жизни.

А ведь еще в античную эпоху мудрый Марк Аврелий подсказал человечеству простой и естественный путь поступательного движения: «Люди рождены, чтобы помогать друг другу, как рука помогает руке, нога ноге и верхняя челюсть нижней». Уже в Новое время Вальтер Скотт расширил его постулат: «Если люди не научатся помогать друг другу, то род человеческий исчезнет с лица земли». Подтверждением служит исчезновение великих империй, целых народностей, а также миллионы загубленных жизней в бесконечных войнах и кровавых репрессиях.

Постепенно у меня выработалось философское восприятие происходящего не только на работе, но и в повседневной жизни. Сталкиваясь с неизбежным, я постепенно научился спокойно реагировать на неудачи и не впадать в радостный экстаз от достижений. В немалой степени этому способствовало знакомство с некоторыми трактатами, размышлениями и изречениями великих мудрецов далекого прошлого. Они настраивали меня на самостоятельные раздумья применительно к реальным условиям бытия.

Жизнь тем временем шла своим чередом. С работы я мчался в уютное семейное гнездо. Мне не терпелось пообщаться с женой, обменяться впечатлениями прошедшего дня. Дорита тоже тянулась ко мне, и нам было хорошо друг с другом. Первые годы после окончания института она преподавала математику в школе, которая размещалась очень близко от нас – в Старопименовском переулке. Школа считалась элитной. В ней обучались дети высоких партийных начальников и даже некоторых членов правительства. По словам жены, их отпрыски, как правило, отличались высокомерием и чванством.

По крайней мере раз в неделю я навещал маму и Яну. Долгожданное переселение из ветхого строения затягивалось. Тем не менее вдвоем они терпимо (по московским меркам) проживали в крохотной комнате. Яна, хотя и не по зову души, стала студенткой Стоматологического института. Как я уже писал, мечтательная, легко ранимая, наделенная проницательным и критическим умом, она жила замкнуто и немногословно. Порой не обходилось и без ссор. К счастью, вспыльчивость, унаследованная от отца, как правило, быстро рассеивалась.

Алапаевские тени прошлого

В один из рабочих дней главный архитектор уведомил меня о необходимости срочного выезда в город Алапаевск[77]. Он находился недалеко от района, где в годы эвакуации мы нашли свой временный приют. Небольшая группа специалистов вылетела в Свердловск. Оттуда поездом, по знакомой дороге, мы отправились к месту назначения. Я сидел у окна в глубокой задумчивости. Мимо проплывали запомнившиеся пейзажи таежных лесов. Мне показалось, что они заметно поредели, как моя некогда пышная шевелюра. Неопрятные следы варварских вырубок подтвердили это ощущение. Знакомые станции и полустанки, все такие же мрачные и убогие, в моих глазах выглядели живописно и даже романтично. Когда поезд на несколько минут остановился на полустанке Красные Орлы, у меня екнуло сердце. Казалось, что сейчас покажется подвода деда Агапа, которая доставит меня в теплую, пропахшую таежными травами избу. Как много воды утекло с тех пор. И как мало жизнь изменилась к лучшему!..

Станкостроительное предприятие, которое мы обследовали, чтобы определить масштабы и этапы реконструкции, удручало своей архаичностью. Многие постройки были еще дореволюционными. Они отличались добротностью и большим запасом прочности. Чем-то напоминали могучих и кряжистых старожилов, возводивших их во времена промышленного бума на Урале. Не зря в свое время Дюма-отец образно высказался по этому поводу: «У домов, как у людей, есть своя душа и свое лицо, на котором отражается их внутренняя сущность».

К сожалению, любые постройки, если их нещадно эксплуатировать без профилактического «лечения», ветшают и стареют – как люди. В этом мы убедились при более близком осмотре. Снаружи строгая заводская архитектура с простыми каменными узорами выгодно отличалась от современных безликих цехов в стиле социалистического реализма. Но внутреннее пространство, как правило, выглядело запущенным и неопрятным. Трудно было представить, что в таких неподходящих условиях даже классные мастера могли бы создавать современную продукцию.

У нас была возможность побывать еще на нескольких предприятиях Алапаевска. Они мало чем отличались друг от друга по неухоженности и низкой культуре производства.

Накануне отъезда мы совершили обзорную экскурсию по городу. Прогулялись по торговой площади, вокруг которой сохранились господские дома и особняки XIX века. Побывали в доме, где прошло детство великого композитора П. И. Чайковского. С колокольни Свято-Троицкого собора, выстроенного когда-то на средства прихожан, открывалась живописная панорама города и окрестностей с реками Алапаиха и Нейва. Впечатлили развалины старого металлургического завода с молотовым цехом.

Кто-то из нас попросил показать Напольную школу[78], в которой в 1918 году содержались члены царской семьи Романовых. Сдержанно, без энтузиазма нас сопроводили к ней. Вокруг здания толпилась группа людей. Экскурсовод заученными стандартными фразами доказывала «классовую целесообразность» этого преступления. Кто-то, как мне казалось, слушал без восторга. Но чаще была другая реакция:

– Так им и надо!

Впоследствии я не раз слышал эту кощунственную фразу: «Так им и надо». Яд ненависти сделал свое страшное дело.

Спустя годы Евгений Евтушенко написал:

…Наш доморощенный сталинский Рим

Вычеркнул слово «пощада»,

Тыча в арену пальцем кривым:

«Так им и надо! Так им и надо!».

<…>

И не накажут ли муками ада

Нас за постыдное – «Так им и надо!»?

После печального знакомства с последним пристанищем алапаевских мучеников мы решили посетить место их убиения. Оно находилось примерно в 20 километрах от границы города. Это была одна из заброшенных шахт рудника Нижняя Селимская. Дирекция завода предоставила нам старенькую машину. Недовольно фыркая на ухабистой разбитой дороге, она доставила нас к месту страшного преступления[79]. Сопровождающий с недовольным видом бросил реплику:

– Зря интересуетесь. Сюда не рекомендуют ездить. Проклятое место.

Рудник выглядел жутковато. Вокруг царило траурное безмолвие. Мы подошли к одной из заброшенных шахт. Ствол был закрыт большим деревянным щитом. Сверху, как на свалке, высилась гора мусора. Из него в отдельных местах торчали высохшие букеты цветов. Они свидетельствовали, что даже тогда люди высокой духовности тайком выражали свое несогласие с преступными деяниями жестоких правителей. Интересно, что при личном общении жители Алапаевска не раз сокрушались, что их город будут поминать недобрым словом. И сами говорили о великой княгине Елизавете Федоровне только хорошее.

По пути в Москву в самолете произошел непредвиденный случай. Вскоре после взлета он попал в зону сильной турбулентности. Его старое натруженное «тело» скрипело и тряслось как в лихорадке. Едва прошли коварную зону, из первого ряда кресел раздался истошный крик, перешедший в надрывные стоны. Оказалось, у молодой женщины появились признаки преждевременных родов. Возможно, они были спровоцированы страхом или тряской. Ее окружили стюардессы и женщины из числа пассажиров. Появился командир самолета. Роженица кричала все громче. Через несколько минут по микрофону объявили о вынужденной посадке в Ижевске. К счастью, скорая помощь выехала прямо на летное поле.

Роженицу, которая корчилась от боли, осторожно по трапу снесли на носилках вниз. В иллюминатор я вместе с другими пассажирами сочувственно наблюдал, как ее уложили в машину скорой помощи. Через мгновение она умчалась. На минуту представлял жену, которая также приближалась к осуществлению самой великой миссии. Сколько ей перед этим еще предстоит пережить болевых ощущений и волнений?..

Тем временем самолет вырулил на взлет. Сверху припорошенная снегом земля выглядела умиротворенно-прекрасной. Ее бесконечные просторы навевали всякие философские мысли о быстротечности человеческой жизни… Неожиданно вспомнился анекдот, который, как любая глупость, более прочно осел в памяти, чем мудрые мысли великих людей.

Глава семьи, провожая жену в родильный дом, напутствует ее:

– Пожалуйста, только не волнуйся. Роды у тебя пройдут совершенно безболезненно.

Она удивленно спрашивает:

– Откуда у тебя такая уверенность?

Он гордо ударяет себя в хилую грудь:

– Я решил всю твою боль при родах полностью взять на себя!..

Жаль, что в реальной жизни это невозможно. Уверен, большинство мужчин, включая меня, не задумываясь поступили бы в полном соответствии с этим анекдотом.

Рождение дочери

В последний день февраля 1957 года на свет появилось наше общее архитектурное творение в образе дочери. Она была удивительно красивой копией жены. Мы ее нарекли Катюшей. Из родильного дома на Миуссах я бережно вез ее в шикарной по тем временам коляске. Зимний день, казалось, разделял наше ликование. Солнце обволакивало все вокруг ярким светом.

В комнате тещи и на втором этаже съемного жилья, в самых теплых местах, мы создали подобие детского уголка. Как известно, существует прямая зависимость формирования детского сознания от окружающей обстановки.

Жена в период декретного отпуска и бесценная Федора установили беспрерывный уход за малышкой. К счастью, она была на редкость спокойной и рано начала нас одаривать улыбкой и изучающим взглядом больших лучистых глаз. Рождение ребенка потребовало увеличения расходов. Дефицит всего был настолько велик, что приобретение детской одежды, обуви, игрушек и других сопутствующих товаров требовало внушительных денежных средств. Кроме того, хотя мама великодушно отказывалась от моей помощи, я не мог оставить ее и Яну без финансовой поддержки. Маме уже перевалило за пятьдесят. Все тяжелее становилось подрабатывать шитьем. А Яна преодолела только половину пути учебы в институте.

К счастью, к этому времени у меня расширились связи и знакомства на архитектурном поприще. Появились заманчивые предложения от ряда проектных институтов: звали на более высокие должности и оклады. Но это пока не входило в мои планы, хотя соблазн был довольно сильным.

Начались земляные работы по строительству жилого дома в Новых Черемушках. Каждый, кто хотел получить квартиру, должен был отработать определенные часы на стройке. Неоднократно приходилось ездить туда после работы, включая воскресенье. Ради решения жилищной проблемы я готов был пойти на любые издержки.

Немного проще решался вопрос с подработкой. Больше всего мне приглянулся институт «Госгорхимпроект». Там оказались наиболее выгодные условия работы и оплаты. Спрос на архитекторов был достаточно большой. Их всегда хронически не хватало. Единственный архитектурный институт в Москве и специализированные факультеты в других городах выпускали мизерное количество образованных специалистов. Особый дефицит ощущался в архитекторах промышленного профиля. Большинство выпускников предпочитали заниматься более художественным направлением – жилищно-гражданским.

Главный архитектор с пониманием относился к моим житейским проблемам. К тому же чувствовалось, что меня признают специалистом уже в масштабе института. Поэтому он разрешил мне, без ущерба для основной работы, отлучаться несколько раз в неделю во второй половине дня. В качестве «левого» приработка мне поручили разработку проектной документации реконструкции Горно-химического комбината в городе Щигры Курской области. Над чертежной доской я задерживался до позднего вечера. Компанию мне составляли практики-сдельщики. Их заработок зависел от количества выданных на-гора рабочих чертежей. Поэтому американский принцип «время – деньги» на российской ниве в данном случае проявлялся в полной мере.

Мне удалось также приспособиться часть работы выполнять в домашних условиях. После вечернего общения с женой и дочкой и отхода их ко сну наступало время моего «второго дыхания». Поцеловав их, я направлялся на коммунальную кухню. Два наших стола, как незыблемое имущество «счастливого» социалистического быта, стали предметом моего пристального внимания. Днем Федора и жена нещадно их эксплуатировали, готовя пищу. Вечером они продолжали служить мне для получения в сверхурочное время «сверхприбыли». Когда затихал гомон нашего человеческого «муравейника», я становился единственным владельцем большого пространства.

Столяр Василий за магическую отмычку к любой проблеме – бутылку водки – сделал чертежную доску с рейсшиной и приспособление для изменения угла наклона. В полной тишине, прерываемой иногда приглушенным храпом, я заступал на вторую смену. Это вошло в привычку на многие годы. Благодаря ей мне удалось немного наверстать упущенное время военных лет. «Вклиниться» в архитектурную науку с последующей защитой диссертации. Написать многочисленные статьи, заниматься живописью и даже объехать на диво небольшой и в то же время огромный земной шарик.

Ближе к полуночи меня от работы отвлекало нежное и теплое прикосновение рук жены. Я с благодарностью целовал ее ладони и прекрасное лицо. Дорита уводила меня в любовно обустроенное маленькое семейное гнездо. От спящей дочери исходил необыкновенный аромат, свойственный младенцам. Засыпая, успевал насладиться безмятежным образом маленькой спящей Мадонны.

В семь утра я уже был на ногах. Не хотелось покидать теплую постель. Но радость нового дня и предвкушение участия в новых событиях вызывали прилив энергии. Внизу заботливая Федора ждала с завтраком. Заняв очередь в самое сокровенное и труднодоступное место, я до пояса умывался холодной водой и растирался мохнатым полотенцем.

Визуально, из окна, изучив состояние капризной и неустойчивой московской погоды, определял, что из скудного гардероба следует надеть. Еще из книг, прочитанных в юном возрасте, мне запомнилась мудрая английская поговорка: «Нет плохой погоды, есть плохая одежда». В пределах ограниченных возможностей мы старались обзавестись сезонной одеждой и обувью на все возможные случаи капризной московской погоды.

За много лет до Церетели

В преддверии весны появилась информация о предстоящем в разгар лета Международном фестивале молодежи и студентов[80]. Все дальше в прошлое уходила эпоха сталинизма. Отголоски ее были живучими и трудноискоренимыми. Тем не менее хрущевская «оттепель» слегка приподняла железный занавес, отгородивший нас от цивилизованного мира. Ради фестиваля неприглядные уголки города решили задекорировать и украсить. Для оформления улиц и площадей были привлечены многие художники и архитекторы.

Совместно с молодым архитектором Гдалием Аграновичем мы разработали несколько эскизных предложений. Одно из них художественный совет признал наиболее удачным. Оно касалось стрелки острова Балчуг, омываемой Москвой-рекой и Водоотводным каналом. На ней в месте слияния Берсеневской и Болотной набережных образовалась закругленная треугольная площадь. Она прекрасно просматривалась со стороны Крымского моста, а также Пречистенской и Крымской набережных. Забегая на десятилетия вперед, не могу обойти «надругательства» над ней.

Несколько столетий отделяют Людовика XIV от мэра Москвы Лужкова. Французскому королю приписывают крылатое изречение: «Государство – это я». Лужков был более скромен. Он искренне считал, что может сказать: «Москва – это я».

Поэтому его пожелание увековечить трехсотлетие русского флота (и заодно себя) достойным монументом подхватил придворный скульптор Церетели. Выбор места оказался более чем странным. Сухопутная столица вдали от морей и океанов совершенно не подходила для столь специфического монумента ни по историческим, ни по тематическим признакам. Окружающее пространство, стиснутое средне-масштабной застройкой и неширокой Москвой-рекой, казалось бы, должно было ограничивать «порывы» разбушевавшейся фантазии скульптора. Но бронзовое «чудовище» Петра I достигло высоты 98 метров. Это кратно почти 30-этажному жилому дому. Творение лихо переплюнуло гигантский монумент Родины-матери на Мамаевом кургане в Волгограде – ее динамичная фигура на фоне открытого небосвода взметнулась «всего» на 85 метров.

Не дотягивают до масштаба творения Церетели статуя Свободы в гавани Нью-Йорка и Христос-Искупитель на горе Корковадо в Рио-де-Жанейро.

Я имел счастье в годы странствий по странам и континентам прикоснуться к этим неповторимо талантливым монументам. Они были созданы великими творцами в гармоничной и масштабной увязке с окружением и вошли в число новых чудес света.

«Шедевр» Церетели также не был обойден вниманием. Он регулярно занимает «почетные» места в разнообразных списках самых уродливых строений мира, наравне со зданием городского совета в центре самого старого города США – Бостона или безликой и мрачной башней-небоскребом Монпарнас, одиноко возвышающейся над чудесным объемно-пространственным силуэтом Парижа…

Возвращаясь во времена, предшествовавшие Международному фестивалю молодежи и студентов, отмечу, что на стрелке размещалась спортивная гребная база «Стрелка» (сейчас базы не существует, домик отреставрирован под гостевые нужды). До возведения творения Церетели оставалось ровно четыре десятилетия. А нам предстояло возвести памятную стелу, увенчанную эмблемой фестиваля.

Сооружение начали возводить за месяц до его открытия. В первой половине дня мы появлялись в институте, чтобы текущие дела решались в привычном режиме. Затем мчались на стрелку. Небольшая бригада быстро смонтировала нехитрую несущую конструкцию. Для придания ей устойчивости при ветровых нагрузках она была жестко закреплена в бетонном основании стрелки.

В процессе монтажа мы неоднократно корректировали пропорции и масштаб стелы. С этой целью отправлялись на Крымский мост и набережные, чтобы с различных отдаленных точек определить ее оптимальное зрительное восприятие.

Погожие жаркие дни способствовали ускоренному проведению работ. Мы не упускали возможность сочетать приятное с полезным. Часто окунались в подозрительно мутную воду реки, освежая свои разгоряченные тела. Несколько раз нас прокатили на спортивных байдарках. Мы получили возможность с водной глади лицезреть свое недолговечное творение.

Особенно красочно оно выглядело при вечернем освещении. Разноцветный каскад мерцающих лампочек, отражающихся в воде, создавал фантастический эффект.

Наш скромный вклад в оформление фестиваля был отмечен грамотами. К ним мы отнеслись равнодушно. Денежное вознаграждение обрадовало больше. Часть его пополнила семейный бюджет, а также пошла на закупку продуктов для летнего пребывания на даче. Другая часть предназначалась для детских вещей и игрушек. Не забыл я и маму с Яной. Тем более сестра была в самом расцвете молодости – так бывает только раз в жизни.

К этому времени моя стабильная зарплата с премиями и «левыми» приработками позволяла ощущать себя состоявшимся представителем сильного пола. Мне доставляло большое моральное удовлетворение оказывать внимание многочисленному женскому окружению, в эпицентре которого я оказался.

Долгожданный отпуск в кругу семьи

В преддверии фестиваля, когда Москва напоминала перевозбужденный улей, я решил уйти в отпуск. Мне не терпелось в полной мере, а не урывками насладиться общением с женой и полугодовалой дочкой. Уложив ее в уютную коляску, мы любили не спеша прогуливаться по тенистым закоулкам тихого Кратово. Приятным дополнением к прогулкам было купание в большом проточном водоеме. Малышке водные процедуры пришлись по вкусу. Она радостно хлопала в ладоши, издавала восторженный писк и широко улыбалась.

На берегу водоема находилась станция детской железной дороги. Рядом с ней, в окружении вековых сосен, в покатый рельеф удачно вписался кинотеатр под открытым небом. Теплыми вечерами, оставив дочь на попечение Федоры, мы отправлялись на просмотры отечественных и зарубежных фильмов.

Во время отпуска, а также в воскресные дни я брал на себя обязанности снабженца. С этой целью на велосипеде отправлялся в магазины рядом расположенного города Жуковский[81]. В силу его оборонной значимости он снабжался лучше столицы. Хронические очереди также были менее многолюдными. Удовлетворение от реальной продовольственной помощи усиливалось наслаждением от быстрой езды на велосипеде. Время от времени в гости на дачу приезжали мама с Яной. Внешне все выглядело благопристойно и доброжелательно. Однако со временем я стал замечать скрытую неприязнь между мамой и Софьей. Обе были женщинами с характером и жестко устоявшимися взглядами, которые по ряду вопросов не совпадали. К счастью, разногласия не переходили рамки дозволенного. В качестве единственного мужчины, совместно с мудрой бабушкой, довольно быстро удавалось установить равновесие между эмоциями и разумом.

Как мы догоняли Америку

Во времена хрущевской «оттепели» возросли масштабы промышленного строительства. Это было связано с утопическим лозунгом непредсказуемого лидера: «Догнать и перегнать Америку».

С небывалой поспешностью возводились новые предприятия (в первую очередь – оборонного значения). Непродуманная реализация политизированной идеи приводила к нарушению здравого смысла. Особенно в сфере прокладки дорог и инженерных сетей. Строительство, как правило, осуществлялось в условиях непролазной грязи.

Главным критерием оценки мнимых успехов были громогласные хвастливые рапорты о досрочном завершении тех или иных новостроек. Умалчивалось, что они порой простаивали из-за отсутствия современного оборудования. В институте с иронией и, одновременно, тревогой отмечали низкое качество отечественных станков. То, что удавалось закупать за рубежом, не всегда подходило для наших условий. На ряде предприятий до сих пор использовалось устаревшее оборудование, изготовленное до революции. Такая отсталость вызывала большое сомнение в возможности «догнать и перегнать Америку». Традиционно машиностроение отличалось достаточно высокой технической культурой. Однако при обследовании предприятий для реконструкции, расширения или обновления меня часто поражала неразвитость вспомогательных служб. Состояние бытовых помещений для переодевания, душевых кабин, туалетов, а также столовых, за редким исключением, не радовало глаз.

В те годы я не имел возможности ознакомиться с зарубежным опытом. Главный архитектор, побывавший в командировках за границей, осторожно и критично высказывался не в нашу пользу. И подкреплял свои слова многочисленными фотографиями. Со временем и для меня открылся мир. В первую очередь удивляло, что в Советском Союзе технический прогресс в создании средств уничтожения соседствовал с отсталостью условий жизни его граждан. Великие творения человеческого разума рождались в условиях жесткого подавления любого свободомыслия. Как тут не вспомнить Андрея Дементьева:

Великое время.

Ничтожные дни:

Посеяли семя,

А выросли пни.

Чем выше я восходил по крутым ступеням жизни, тем явственнее ощущал постоянный прессинг искусственных ограничений. Поэтому мне не всегда удавалось погружаться в увлекательный мир творчества. Тем не менее я почти никогда не скучал: не было свободного времени. Правда, подсознательно сопротивлялся пассивному безделью, повторяемости, однообразию.

В институте, в условиях идеологических метаний ошалевшего главы государства, до предела были сжаты сроки проектных работ по ряду важных объектов. Помимо текущей тематики руководство поручило нам заняться проектом реконструкции Станкостроительного завода в городе Егорьевске Московской области.

Когда с группой опытных специалистов мы выехали на место, то сразу стало понятно, что технически и экономически целесообразно возвести рядом новое современное предприятие. Старое, находящееся в аварийном (и даже «дряхлом») состоянии, следовало законсервировать, а наименее ветхие постройки – использовать для изготовления дефицитного ширпотреба.

Технико-экономическое обоснование полностью подтвердило позицию специалистов. Однако высокие чиновники из министерства просто проигнорировали эти выводы. Их демагогические речи о «бережном сохранении и обновлении старых предприятий, имеющих историческую значимость» совершенно не были созвучны с реальностью.

Институт больше года упорно «штопал» изношенную, дырявую «плоть» обреченного завода. Когда проект реконструкции, рожденный в заведомо неоправданных муках, находился в стадии завершения, нас ошарашила новость. На заводе произошел пожар, который почти полностью его уничтожил. Наиболее вероятные версии сводились к короткому замыканию или нарушению техники безопасности. Цена истины оказалась слишком высокой! Так, по милости чиновников, было безвозвратно упущено время для стройки нового, современного предприятия.

Главный архитектор перебросил меня на разработку зарубежной тематики. В эти годы через приоткрытый железный занавес стали просачиваться во внешний мир наши проекты промышленных предприятий. В основном заказчиками были третьи страны[82], вступившие на путь интенсивного экономического развития. Условия, предлагаемые СССР, были для них выгоднее. Наше сотрудничество способствовало и распространению социалистических идей.

Я с обычным рвением включился в эту работу. Предстояло создать концепцию с наглядным демонстрационным материалом для машиностроительных предприятий в Албании и Китае. Руководство института обещало группу специалистов, включая меня, командировать в эти страны. Звучало, конечно, заманчиво. Правда, моя природная доверчивость с возрастом заметно притупилась. В том, что правда и обещания очень часто основаны на лжи, убеждался с горечью и неоднократно.

Речи приторные, а обман – горький

Ничего не подозревая, я увлеченно занимался построением перспективы будущих предприятий в Тиране и Ухани с птичьего полета. Это был давно пройденный этап для уровня руководителя архитектурной группы. Но, по собственной воле, я решил «тряхнуть стариной». Мне было интересно.

От творческого порыва отвлек внутренний звонок из секретариата директора. Приглашали к нему в кабинет. К тому времени уже произошла рокировка руководителей института. Зуев ушел на повышение в министерство. Его кресло занял бывший заместитель – Сахаров. В кабинете, помимо директора, за длинным столом восседали его заместители и представители профкома и парткома. Присутствовал также главный архитектор. Сахаров жестом указал мне на кресло в торце длинного стола. Я не понимал причины вызова, но почему-то встревожился. Сахаров с тонкой улыбкой, очень мягко и вкрадчиво обратился ко мне:

– Несмотря на трехлетний стаж работы в институте, вы стали одним из самых востребованных, перспективных и уважаемых специалистов.

Сахаров сделал паузу, по-прежнему улыбаясь и поглядывая на меня. Но очень уж приторны были его речи! Про себя я лихорадочно терялся в догадках, к чему он клонит. Продолжение не заставило себя долго ждать:

– К величайшему сожалению, при повторном рассмотрении списков на заселение дома в Черемушках мы вынуждены были вам отказать. Конечно, в следующий раз будем иметь вас в виду.

Такого я не ожидал. Полное крушение светлых надежд! Меня затрясло как в лихорадке. С трудом сдерживая себя, как в полусне, сказал:

– Но как же так? Зуев авторитетно заявил, что я включен в список, который согласован и одобрен всеми здесь присутствующими. Значит, это был обман?

– Вы напрасно обвиняете нас в обмане. Здесь все старше вас, многие – члены партии, которую справедливо называют умом, честью и совестью нашей эпохи.

Меня передернуло от этих высокопарных слов. Все еще сдерживаясь, я с дрожью в голосе спросил:

– Вы можете объяснить причину отказа – после трех лет моей работы в институте? И на стройке того самого дома – по выходным и вечерами?..

Сахаров, сохраняя любезное выражение лица, ответил:

– В том-то и дело, что ваш стаж очень мал, особенно по сравнению с другими очередниками. Кроме того, у родни вашей жены достаточно большая общая площадь. Пусть немного потеснятся ради молодой семьи!

Последние слова Сахарова взорвали меня. В сердцах я выкрикнул:

– Несправедливо спекулировать на людях, которые в войну потеряли близких! А вот вы, прикрываясь словами о справедливости, подло обманули меня!

Лицо Сахарова побагровело. Недобрый шепот прошелся среди присутствующих. Главный архитектор пытался что-то произнести в мою защиту, но его прервали на полуслове. Сахаров злобно проговорил:

– Держите себя в руках! Несмотря на эти слова, заверяю при всех, что наше отношение к вам как к специалисту останется неизменным. Если хотите продолжения разговора, обратитесь к Зуеву. Он ведь вам обещал квартиру, а не я.

Он встал. Я вышел, хлопнув дверью. Между нами образовалась незримая моральная граница. Мысли в хаотическом беспорядке распирали мозги. Было ощущение, что черепная коробка не выдержит их напора. Не в состоянии продолжать работу, я помчался домой. Жена была удивлена и одновременно рада столь непривычно раннему появлению. Дочка с радостным визгом бросилась на шею, приятно увлажнив мое разгоряченное лицо теплыми губами. От ее нежных прикосновений душевное состояние слегка уравновесилось. Когда дочь уложили спать, подробно поведал Дорите о гнусном обмане и рухнувших надеждах. Жена, в отличие от меня, относительно спокойно восприняла неприятную новость. Она ласково и нежно изложила свою позицию:

– Я понимаю твою глубокую обиду. Ты верил людям, которые тебя обманули. Но ты – сильный, и я в тебя верю. Поэтому постарайся быть выше обиды. Не торопи время и события, не трепи себе нервы. Думай о здоровье. Ведь дом на Каляевской – ветхий и старый, его все равно снесут. Так что отдельная квартира не за горами.

Доводы жены были убедительны и благотворно подействовали на меня. Тем не менее, заведомо зная результат, я решил записаться на прием к Зуеву. Он дружелюбно встретил меня в огромном, отделанном карельской березой кабинете. Усадил в мягкое кресло напротив. Секретарь на красочном подносе принесла чай и пряники. Зуев опередил меня, начав разговор:

– Знаю причину вашего визита. – Он сделал небольшую паузу и доверительным тоном продолжил: – Наверное, если бы во главе института по-прежнему стоял я, все вышло бы иначе. Но… вы по молодости допустили тактическую ошибку. Не очень мудро и дипломатично повели себя. Запомните раз и навсегда: сильный всегда прав, если даже не прав. Таков цинизм человеческих отношений. Вы поставили под угрозу свое положение и, главное, возможность сменить в будущем главного архитектора, который, к сожалению, стар и очень нездоров. В списках на выезд в заграничную командировку рядом с вашей фамилией поставили большой знак вопроса. И еще – прочерк. Не случайно говорят: «Язык мой – враг мой». Да, ваша обида по горячности оказала вам плохую услугу. И все-таки вы мне очень симпатичны. Появится необходимость в повторной встрече, милости прошу.

Его дружеское рукопожатие и искренняя улыбка завершили встречу. Она лишь усугубила мои опасения. Я своей естественной, хотя и резкой реакцией возвел плотину отчуждения с руководством института. Это подтвердил и главный архитектор, выслушав от меня о встрече с Зуевым:

– К сожалению, Сахаров ничего и никогда не прощает – в отличие от предыдущего директора. Я пытался переговорить с ним с глазу на глаз. Он неумолим. Ты фактически попал в его «черный» список. Это значит, что будешь спокойно работать, но выпадешь из обоймы успешных сотрудников и распрощаешься с перспективой роста по всем показателям…

Итак, через пять лет после окончания института и успешного постижения любимой профессии я загнал себя в патовую ситуацию. Из Гипровуза, после тяжелых раздумий, ушел в надежде решить жилищный вопрос. Из Гипростанка, после не менее тяжелых раздумий, решил уйти вследствие рухнувших надежд на получение жилья…

К счастью, истекшие годы не прошли бесследно. Накопился солидный профессиональный и житейский опыт. Укрепилась уверенность в своих силах и возможностях. Расширились деловые связи на всех уровнях деятельности. Меня стали привлекать сторонние организации в качестве независимого консультанта, эксперта и оппонента. Посыпались заманчивые предложения перехода на более высокие уровни по должности и зарплате. По результатам профессиональной деятельности за истекшие годы меня приняли в члены Союза архитекторов. Поэтому отступление, которое я счел наиболее правильным шагом в сложившейся ситуации, чем-то было похоже на ленинские слова: «Два шага назад, один вперед»[83]. По своим убеждениям у меня не было склонности к частой перемене мест работы. Правда, мои мудрые учителя, не сговариваясь, проповедовали разумную целесообразность – в первое десятилетие не зацикливаться на одном месте. По их мнению, в этот период особенно важно было расширить кругозор творческого мышления за счет многообразия деятельности различных архитектурных школ.

О своем решении я уведомил главного архитектора. Он выразил искреннее сожаление. Обещал еще раз переговорить с Сахаровым в надежде, что тот сменит гнев на милость. Тем не менее начатую работу я обещал довести до конца.

Проект Солигорского комбината

Параллельно продолжались мои «левые» подработки в «Госгорхимпроекте». Но химическая отрасль меня мало привлекала. В основном ее технологическую специфику выражали инженерные многоярусные сооружения с вкраплением отдельных вспомогательных построек. Правда, немалый интерес для архитектурного творчества представляли накопительные склады больших пролетов. Они перекрывались пространственными системами криволинейных очертаний в виде куполов, полусфер, коноидов, гиперболических параболоидов и других нестандартных форм.

Главный архитектор Канторович находился в еще более преклонном возрасте, чем Сальвин. Но равного по опыту и знаниям просто не было. Поэтому его очень просили повременить с уходом на заслуженный отдых.

В силу мягкого, интеллигентного характера Канторович не смог отказать руководству. Очень часто его седая голова низко склонялась в полудреме во время проверки чертежей или написания пояснительных записок к проектам. Он с легкой самоиронией любил говорить:

– Все мои пояснительные записки значительно превышают объем великих творений Льва Толстого. Но, как в Одессе говорят, это две большие разницы. Его творения взахлеб читает весь мир, а мои, борясь с зевотой, – заказчики и эксперты.

С главным архитектором у меня установились доверительные и добрые отношения. Чувствовалось, что у него была потребность излить свою душу узкому кругу людей, которым он доверял. Несмотря на невысокий рост, сгорбленную фигуру, он казался мне недосягаемым исполином по уровню знаний, опыта и общечеловеческой культуры. В институте его называли «ходячей энциклопедией», охотно раскрывавшей всем желающим свои богатые тайники.

Мой душевный кризис, связанный с жилищным конфликтом, совпал с началом разработки в «Госгорхимпроекте» небывалого по масштабам проекта – калийного комбината в Белоруссии. По объему производства ему не было равных в Европе. Одновременно зарождался молодой город Солигорск[84]. Комбинат вошел в число важнейших строек страны. Проект еще не начался, а он уже был объявлен всесоюзной ударной комсомольской стройкой. В институте наблюдался нервный ажиотаж.

Главный архитектор на мой вопрос откровенно ответил:

– Солигорский комбинат – особый случай. Он в зоне пристального внимания руководства страны. Требуется новый, нестандартный подход. Ничего, что-нибудь придумаем.

Мы обсудили возможные перспективы реализации этого проекта. Затем Канторович добавил:

– К сожалению, я уже стар и в любой момент могу уйти.

Он сделал небольшую паузу, затем уставился на меня мудрыми выцветшими глазами в обрамлении глубоких морщин:

– Хочу признаться, давно присматриваюсь к вам. Руководству института и мне самому очень важно подобрать подходящую кандидатуру для постепенной передачи полномочий. Вы готовы обсудить этот вопрос?

Я давно чувствовал, что главный архитектор проявлял интерес ко мне. Но казалось, что это было связано с обоюдной симпатией и общностью наших взглядов. Ничто большее не приходило на ум. Но со стороны всегда виднее. Когда прошел эффект неожиданности, пробудилось чувство естественного профессионального тщеславия.

Правда, переходить в «Госгорхимпроект» на постоянную работу совсем не входило в мои планы. Пришлось дать расплывчатый ответ, но, конечно, с благодарностью:

– Для меня такое заманчивое предложение – большая честь. Но нужно время, чтобы все обдумать. Ведь я связан обязательствами по месту постоянной работы! А участвовать в разработке комбината в Солигорске готов в любом качестве. Даже очередной отпуск могу посвятить работе над этим проектом. В процессе и легче будет определиться.

Главный архитектор согласился, что это разумно. Итак, в отпуске я с головой окунулся в белорусские дела. Был издан очень необычный приказ о временном назначении меня главным архитектором проекта на весь период выполнения государственного заказа. Очень удачное решение, при котором моральный и материальный стимулы органично переплетались. Да, не от хорошей жизни руководство института пошло на этот шаг! Понятно, что постарался в первую очередь сам главный архитектор. Но для меня важнее было другое. А именно – признание моей профессиональной значимости как дирижера архитектурного процесса.

На деле все оказалось намного сложнее, чем я предполагал. По типологическим признакам комбинат, в силу технологической специфики, состоял из большого числа разнообразных объектно-пространственных систем. Каждая из них выполняла определенную функцию, являясь связующей составляющей единого производственного комплекса.

На ходу, с помощью главного архитектора и других специалистов сопутствующих направлений, приходилось познавать сложные схемы взаимодействия различных функций. Эти знания позволяли последовательно решать головоломную задачу объемно-пространственной организации пространства комбината. Равновеликие и несхожие формы зданий и сооружений размещались в переплетении многочисленных надземных галерей и трубопроводов. Создание их композиционного единства в многообразии промышленной застройки, пожалуй, было самым сложным, противоречивым и мучительным процессом.

Горно-химические предприятия особенно трудно поддавались попыткам гармонизации их объемно-планировочной структуры. Каждый шаг требовал больших, аргументированных усилий в ломке привычных закостенелых технологических, технических и экономических стереотипов. Поэтому я стал ощущать катастрофическую нехватку времени для решения и взаимоувязки комплекса проектных проблем. В связи с этим, по завершении очередного отпуска, использованного для стартового этапа, я вынужден был подать заявление об увольнении из Гипростанка.

Любое расставание имеет минорное звучание. Имели место уговоры одуматься, причем даже со стороны Сахарова. Но в сложившейся ситуации пришлось руководствоваться мудрым изречением: «Уходя – уходи». Тем более что к этому времени в институте образовалось мощное трио промышленных архитекторов московской школы – Агранович, Тейковцев, Шаталов. Поэтому уменьшение квартета до трио в связи с моим уходом было менее трагично, чем отсутствие замены. К величайшему сожалению, молодой, обаятельный Тейковцев очень рано ушел из жизни.

Более года я стремительно вращался в эпицентре проекта. Выходные дни для короткой передышки и общения с семьей были редким отвлекающим просветом. Комбинат и возникший на его градообразующей основе новый город Солигорск проектировались одновременно. Это был усложняющий фактор. Требовалась их взаимоувязка в единую планировочную структуру с учетом всех определяющих факторов. В связи с этим появилась необходимость частых командировок в институт «Белгоспроект», в Минск.

С первого знакомства с Минском я прикипел к нему душой. В годы Великой Отечественной войны он подвергся почти полному разрушению. Даже предполагалось перенести столицу на новое место – всегда легче начать с чистого листа. Восторжествовал коллективный разум. В основу возрождения лег проект планировочной структуры города, разработанный Щусевым, Мордвиновым, Колли и другими талантливыми архитекторами[85]. Забегая на десятилетия вперед, хочется отметить, что Минск – единственный в стране город, где был возведен памятный монумент зодчим, возродившим его[86].

Представляется, что во всех городах мира следовало бы, по справедливости, создавать подобные монументы. В обобщенном виде творцы различных эпох и поколений заслужили такой чести.

В Минске удалось бережно восстановить историческую основу и природную среду в гармоничной увязке с новыми, соразмерными по масштабу постройками. В каждый деловой приезд я старался выкроить немного времени, чтобы шире и глубже познать его достопримечательности.

Много воды утекло, прежде чем согласованный всеми проект комбината был представлен на праведный суд. Его вершил заказчик и подрядчик в одном лице – ЦК КП Белоруссии. Для нас это не было неожиданностью. Уникальный промышленный объект имел особо важное политическое и экономическое значение для республики.

Все институты, работавшие над проектом, были заранее оповещены о предстоящем рассмотрении проекта на высоком уровне. Архитектурно-строительный раздел был усилен большим количеством демонстрационного материала и наглядными объемными макетами. Я вошел в список приглашенных в качестве докладчика. Главный архитектор, несмотря на больший авторитет, опыт и известность, физически не мог выступить на таком волнующе-высоком уровне. Он меня напутствовал уверенностью, что не ударю лицом в грязь.

В огромном актовом зале здания ЦК КП Белоруссии собралось большое количество представителей заинтересованных сторон. Был установлен жесткий регламент выступлений и их последовательность. Макеты и крупномасштабный демонстрационный материал красовались в центре общей экспозиции. Она изобиловала схемами, диаграммами и таблицами технико-экономических показателей.

Секретарь ЦК КП Белоруссии Машеров

В назначенное время длинный стол президиума на высоком подиуме заполнился представителями правительственных и партийных органов республики. Признаться, я никого не знал. Мне все они показались на одно лицо – холеными, самовлюбленными, уверенными в себе манекенами. На мой взгляд, из общей массы выделялся своей харизмой (хотя тогда такого слова не употребляли) сидящий в самом центре председательствующий. На мой вопрос сосед рядом ответил:

– Это первый секретарь ЦК компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров[87].

Впервые я услышал эту фамилию во время групповой поездки в Брест при осмотре многострадальной крепости. Поездка совпала с пятнадцатилетием начала войны. По словам экскурсовода, в качестве первого секретаря Брестского обкома партии Машеров много сделал для восстановления пограничного города и превращения крепости в музей. Заодно она коснулась необыкновенных человеческих качеств партийного лидера. Помню, как меня поразило неожиданно теплое отношение к Машерову. Таких слов по указке не говорят. Не без оснований у меня сложилось настороженное отношение к людям, которые посвятили себя политике. Ведь, как правило, политика – это не профессия, а очень выгодное занятие.

Вспоминается блестящий афоризм: «Политик – это человек, который говорит одно, делает другое, а думает третье, имея в виду четвертое. И все это – на благо народа ради собственной выгоды». Хотя, конечно, каждый человек в своей жизни так или иначе выступает как политик…

С первых слов Машеров поразил меня неординарной манерой держаться и говорить. Отсутствовал высокомерный партийный пафос. Не было набивших оскомину призывных, как дешевые лозунги, слов. Лицо озаряла открытая, добрая улыбка. Он просто говорил о деле со знанием дела.

Я невольно проникся к нему глубочайшим уважением. После обсуждения проекта, уже во время банкета, он подошел к нашей небольшой группе. Запомнились его слова, произнесенные под звон бокалов:

– Мне очень понравился проект нового города и комбината. Думаю, люди останутся довольны. Здесь будет удобно жить и работать. Спасибо вам!

Спустя годы я снова услышал о Машерове из уст Леонида Левина – автора монумента «Хатынь». Мы с ним, в числе отфильтрованных и проверенных архитекторов, через узкую щель в железном занавесе попали в Америку. Во время прогулки в Нью-Йорке по фешенебельной Пятой авеню мы остановились у статуи Атланта перед зданием Рокфеллеровского центра. Указывая на скульптуру, мой коллега задумчиво произнес:

– Если бы не белорусский «Атлант», не было бы монумента «Хатынь».

Чтобы развеять мое недоумение, он пояснил:

– Когда рассматривались самые разные варианты «Хатыни», комиссия склонялась к банальным памятникам. Единственным, кто поддержал и одобрил идею нестандартного монумента, был именно Машеров. Он, как истинный Атлант, сумел его отстоять.

Так уникальная идея, осуществление которой висело на волоске, все-таки воплотилась в жизнь. Восторжествовал тандем мудрого правителя и талантливого зодчего.

Гибель Машерова была покрыта мраком политических интриг[88]. Я воспринял ее как личную трагедию, как потерю близкого человека.

После успешного завершения проекта уникального комбината мне предложили взять на себя функции главного архитектора института. Но… окончательный выбор уже был сделан. Даже успех на поприще горной химии не заставил меня изменить мнение. Специфически узкая специализация не сулила интересных перспектив.

Статус главного архитектора

Итак, выбор пал на институт, в котором наука и проектная практика находились в одной связке. Аббревиатура его была не очень благозвучной – НИИКП[89]. В шутку, далекую от истины, ее расшифровывали – «НИИКакой Пользы». На поверку все было наоборот. Начиналась бурная эпоха космической гонки. Без разработок НИИКП и их промышленного изготовления поддерживать эту гонку было невозможно.

Тысячи разновидностей электрических приборов, механизмов и кабелей пронизывают почти все, что создано человеческим гением. Они, как сосуды и капилляры в живом организме, осуществляют комплексные, немыслимо разнообразные процессы. Относительно чистые по промышленным выбросам и экологии предприятия размещаются в допустимой санитарной близости к жилым районам во многих городах. Спрос на их продукцию всегда очень высок. Дефицит вынуждал осуществлять огромные закупки за рубежом. Поэтому непрерывно велось строительство новых предприятий и реконструкция существующих.

В те годы здание института находилось на территории завода «Москабель», рядом с платформой пригородных поездов Новая. От нее до Кратово путь занимал менее часа. Это было очень удобно! На протяжении всего дачного сезона я почти ежедневно общался с семьей с минимальной потерей времени на дорогу.

Директор института по фамилии Быков представил меня своим замам и сотрудникам различных подразделений. С первых дней деятельности в качестве главного архитектора я возглавил разработку неординарного проекта. Следовало в самые сжатые сроки представить предложения по размещению нового предприятия в Вышнем Волочке. Пожелание исходило от уроженки этого города, первой дамы в правительстве СССР – Екатерины Фурцевой[90]. Причина – катастрофическая диспропорция демографического состава населения. Мужчины там были на вес золота. Даже необразованный «мужичок с ноготок» или несчастный инвалид превращался в завидного жениха. Высший Волочек оказался городом одиноких незамужних текстильщиц. Поэтому создание в нем предприятия с преобладанием мужских профессий было совершенно оправданно.

Вышний Волочек пленил меня своей живописной древностью и самобытной, ненавязчивой красотой природного окружения. Трудно представить, что возник он еще в XV веке на водном пути из Балтийского в Каспийское море. В те времена между реками Тверца и Цна был волок. Он и дал название городу. При Петре I начали создавать систему каналов и шлюзов, которые соединили обе реки. Местные жители создали шуточную поговорку «Волочек – Венеции клочок».

Представители местной администрации показали нам возможные участки для застройки. В осмотре участвовали также специалисты из областного Управления по делам архитектуры. По возвращении в Москву закипела работа в привычной для меня ускоренной манере «спешить медленно». Правда, с учетом ограниченного срока, взятого «с потолка» нетерпеливым высоким руководством, пришлось забыть слово «медленно». В помощь я привлек двух способных архитекторов – Федорова и Константинова. Они решили посвятить себя промышленной специализации. Оба отменно владели графическими навыками построения и отмывки перспективных изображений, включая объемные макеты. Мы втроем закрылись в небольшой комнате, чтобы никто нам не мешал.

Через несколько дней выставили демонстрационный материал на всеобщее обозрение. Сбежался весь институт. Такая манера разработки проектных предложений в его стенах выполнялась впервые. После бурного проведения технического совета вся экспозиция была отправлена в Вышний Волочек. Накануне приезда Екатерины Фурцевой мы смонтировали выставку в актовом зале городского совета.

Слухи о приезде именитой уроженки стремительно распространились среди жителей провинциального города, небогатого на события. Причина ее визита также каким-то образом просочилась в любознательную, преимущественно женскую среду. Когда кортеж черных лимузинов подъехал к зданию городского совета, вся площадь перед ней заполнилась жителями.

Екатерина III: министр культуры Фурцева

Не по годам стройная, подтянутая Фурцева в окружении сопровождающих, часто останавливаясь, чтобы переговорить с людьми, проследовала к месту проведения совещания. Ее задумчивое, серьезное лицо выглядело озабоченным и уставшим. Она внимательно и долго изучала экспозицию. Несколько раз возвращалась к началу. Что-то записывала в блокнот. На ходу бросила:

– Вопросы и ответы – потом.

Зал набился до предела. Все проходы заполнились людьми. По отработанному стандартному сценарию быстро сформировали президиум из приехавших вместе с Фурцевой высоких начальников. Их незапоминающиеся лица тонули в слабом освещении зала.

Фурцева кратко и четко изложила свое видение социальной и экономической значимости для города кабельного предприятия. Затем предоставили возможность выступить всем участникам проекта, включая меня. Мы ответили также на многочисленные вопросы не только официальных лиц в президиуме, но и присутствующих в зале. Незаметно они вышли за рамки обсуждения проекта. Интерес присутствующих переместился с необозримого будущего на обозримое настоящее. Нас как бы забыли и слегка отодвинули в сторону. Вопросы адресовались Фурцевой и ее окружению. Чувствовалось, что хрущевская «оттепель» принесла свои первые плоды. Стал слышен настоящий глас народа. И хотя вокруг была умиротворяющая красота русской природы, по контрасту с ней просматривалась неустроенность и бедность. Вопросы сыпались как из рога изобилия. Они охватывали все стороны жизни провинциального города. С трудом Фурцевой удалось снизить накал страстей. Чувствовалось: она хорошо умела умиротворять взволнованных людей. Ведь сама была выходцем из этой простой среды и, как опытный психолог, знала ее сильные и слабые стороны. Поэтому встреча завершилась горячими объятиями со своими земляками.

Когда зал опустел, Фурцева подошла к нам, и состоялся краткий, но интересный разговор. Она выразила благодарность за разработку архитектурного замысла проекта. Не обошла и обострившийся идеологический вопрос о социалистическом реализме в искусстве.

Возможно, Фурцевой на самом деле было интересно, какова позиция небольшой группы архитекторов. Она с завидным терпением, не перебивая, как подобает воспитанному человеку, выслушала всех желающих высказаться. Ее резюме было дипломатично расплывчатым:

– К сожалению, наша интеллигенция проявляет неустойчивость к тлетворным веяниям извне. Не все в состоянии подняться до уровня нашей передовой идеологии. В этом причина разногласий. Но я уверена, что в итоге мы найдем общий язык.

На этой оптимистичной ноте с ее стороны завершилась встреча. Черные лимузины, подпрыгивая на ухабах городских улиц, стали один за другим покидать Вышний Волочек. С моими верными помощниками я занялся демонтажем выставки для отправки обратно в Москву. Немного забегая вперед, скажу о грустном. Вскоре, по каким-то причинам, Фурцева прекратила активную поддержку проекта. Так и не сбылось ее великодушное желание построить завод с нашей помощью в родном городе. Проект лег на полку. А жаль!..

Пушкинские тропы

До нашего возвращения в столицу предстоял промежуточный заезд в древний город Тверь (тогда – Калинин). В областном Управлении по делам архитектуры следовало уточнить границы земельного участка завода и решить другие вопросы. Я решил воспользоваться этим и заодно, по пути, познакомиться с Торжком. Он был любимым местом частых остановок Пушкина во время поездок по Московско-Петербургскому тракту.

Оставшееся до отъезда время мы посвятили более детальному знакомству с Вышним Волочком. Осмотрели Богоявленский собор, выразительный силуэт которого красочно отражался в спокойной глади канала. Издали осмотрели Казанский женский монастырь, в котором тогда размещалась военная часть – что поделать, приметы времени… Большой интерес вызвали старинные трех-четырех-этажные фабричные здания. В одном из них размещалось крупное производство валенок. Многие добротные постройки прошлого выглядели запущенными. Выщербленные стены, обвалившаяся штукатурка свидетельствовали о том, что к ним многие годы не прикасались руки реставраторов.

До Торжка мы ехали дорогой, к которой подходят слова Даля: «Много алмазных искр Пушкина рассыпались тут и там…» Заповедные уголки Тверской губернии Пушкин любовно называл «милым берегом». Мне вспоминаются его строки:

Дубравы, где в тиши свободы

Встречал я счастьем каждый день,

Ступаю вновь под ваши своды,

Под вашу дружескую тень.

При подъезде к Торжку открылась сказочная панорама его силуэтной старинной застройки с доминантами монастырей и соборов. Местный старожил из экскурсионного бюро, узнав, что мы архитекторы, радушно познакомил нас с городом. Он провел нас по набережной вдоль реки Тверцы, застроенной многочисленными зданиями в стиле классицизма. Они были созданы по единому замыслу архитектора Львова. Поднялись на второй этаж легендарной гостиницы Пожарского. В одной из комнат с эркером, по преданию, неизменно останавливался Пушкин. Известны строки, обращенные им к другу, С. А. Соболевскому:

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке,

Жареных котлет отведай

И отправься налегке.

Мы осмотрели Борисоглебский и Воскресенский монастыри, а также Спасо-Преображенский собор. В годы борьбы с религией, как опиумом для народа, они находились в запущенном, плачевном состоянии.

Привлек наше внимание отреставрированный деревянный дом с белыми резными наличниками. По словам экскурсовода, он в далекие времена принадлежал сыну президента Академии художеств Оленину – приятелю Пушкина. Многочисленные экспонаты музея как бы воскрешали прежнюю обстановку любимого островка поэта. Случайно я узнал, что рядом с городом, в деревне Селихово, находится бывшая усадьба Загряжских. У меня екнуло сердце. В памяти моментально всплыл образ Артемия Загряжского, моего давнего покровителя. Как много хорошего он сделал для меня в Черновцах!

Дефицит времени и сложности с транспортом не позволили в первый приезд в Торжок посетить усадьбу Загряжских. В последующие годы удалось там побывать и у обветшавших стен возложить цветы.

Время было позднее. Переночевать я решил непременно в гостинице Пожарского. Попросил комнату с эркером, где любил останавливаться Пушкин. К сожалению, она была занята. Нам предоставили комнату рядом и без эркера – для начала тоже неплохо. Я был уверен, что неоднократно буду приезжать в эти благословенные места и обязательно побываю в легендарной комнате.

Утром мы спустились к завтраку в буфет на первый этаж. Заказали жареные котлеты от Пожарского, воспетые поэтом. Но прославленные котлеты нас разочаровали. Показалось, что мясо в них положить забыли. Подумалось, что, если бы поэта угостили этим жареным подобием котлет, они не вдохновили бы его на написание знаменитых строк. После завтрака мы покинули этот сказочный городок, заслуженно получивший впоследствии статус памятника градостроительства XVII–XIX веков.

В Твери пришлось задержаться на два дня. Вопросов и формальностей в областном отделе по делам архитектуры оказалось гораздо больше, чем ожидалось. Поэтому напарников я досрочно отправил в Москву. Весь день занимался делами. Ночевал я в бывшей гостинице Гальяни. Она также была облюбована Пушкиным во время визитов в Тверь. Кулинарные достоинства кухни Гальяни, как и Пожарского в Торжке, он не обошел своим вниманием в письмах Соболевскому:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармезаном макарони,

Да яичницу свари.

Утром за завтраком я, с опаской после пожарских котлет, заказал меню поэта. Молодой официант поморщился и в глубокой задумчивости почесал голову.

– Вы как иностранец – на плохом русском языке заказываете блюдо, которое в меню не значится. Извольте, макароны с сыром. Насчет яичницы-глазуньи… Хоть из десятка яиц.

Я безнадежно кивнул:

– Извините за малограмотный русский язык, на котором говорил даже Пушкин. Принесите, пожалуйста, макароны с сыром и глазунью только из двух, а не десятка яиц.

Перед возвращением в Москву на любезно предоставленной тверскими коллегами машине был совершен небольшой ознакомительный объезд города. С красивой ухоженной набережной я полюбовался силуэтами Крестовоздвиженского и Свято-Екатерининского монастырей. Остановились у Путевого дворца – творения великого Казакова в стиле классицизма с элементами барокко. Осмотрел старинные здания бывшего Дворянского собрания и магистратуры.

Тверь была спланирована по образцу и подобию Петербурга во времена Екатерины II, после страшного пожара. От центральной полукруглой площади по принципу «версальского трезубца»[91] отходили три главные лучевые магистрали, перерезавшие прямоугольную структуру города. По ним мы проехали. Завершили короткую экскурсию на Привокзальной площади.

В дальнейшем мне довелось быть частым гостем во многих местах Тверской губернии. Посетил почти все заповедные поселки и деревеньки, связанные с пребыванием в них Пушкина. К сожалению, в силу обрушения многовекового пласта русской культуры все они, как правило, и сегодня имеют запущенный, неопрятный вид. В еще худшем, полуразрушенном состоянии находятся около двухсот усадеб с живописными парками и водоемами. Их никто не охраняет. По кирпичику и по бревнышку они варварски растаскиваются местными жителями на свои собственные нужды. Есть опасения, что эти рукотворные творения великих мастеров прошлого – Львова, Казакова, Росси, Кваренги[92] и других исчезнут с лица земли.

В этой связи, забегая на десятилетия вперед, вспоминается встреча в 2006 году министра культуры Соколова и губернатора Тверской области Зеленина с деятелями культуры.

Я был в числе приглашенных. Встреча проходила в усадьбе Знаменское-Раёк, находящейся недалеко от Торжка. Ее возвышенно-просветленное название, как это ни странно звучит, произошло от рядом расположенного древнего погоста (кладбища) Рай. Усадьба – одно из немногих творений великого зодчего Львова, которое более-менее сохранилось. Меня поразил удивительный архитектурный замысел. От двухэтажного дворца с четырехколонным портиком и круглой ротондой по кругу отходит монументальная колоннада. Боковые флигели, увенчанные куполами, и парадный въезд по оси ансамбля создают сказочную объемно-пространственную композицию. Она органично связана с природным окружением. Этому чудо-творению красочные строки посвятила тверская поэтесса Тамара Карякина:

Почувствуешь, как сердце дрогнет: «Ёк…»

Перед тобой откроется Раёк.

Здесь все как было сотню лет назад,

И в барском доме – танцевальный зал:

Там подпевают музыке полы,

А на камине – патина золы.

Поместья двор собой являет круг.

И если встанешь в самом центре круга, —

Опять прижать придется к сердцу руку:

Ты словно в храме оказался вдруг,

Где свод небесный подпирают стены,

Где ты душой светлеешь постепенно

И где Господь местечко приберег,

Чтоб люди основали в нем Раёк.

На встрече присутствовал представитель ЮНЕСКО – русский по происхождению, проживающий в Канаде. Он назвал усадебные комплексы Тверской губернии достоянием мировой культуры. Ему также поручили оповестить о намерении ЮНЕСКО вложить необходимые средства в восстановление около 170 усадеб Тверской губернии. Единственное условие: жесткий контроль международными экспертами за расходованием средств. Наши чиновники от культуры усмотрели в этом проявление недоверия. Добрые предложения, подкрепленные огромными финансовыми вложениями, были вежливо и дипломатично отклонены. Встреча завершилась громкими пафосными заявлениями в отработанной стандартной манере. Смысл их заключался в том, что мы «сами с усами» и собственными усилиями и средствами усадьбы воспрянут из полуразрушенного состояния…

Наследие Сименса – «Севкабель»

Но ничто бесследно не проходит. Идет накопление опыта, знаний. Кроме того, художественно-графическая наглядность, доступная для восприятия и понимания даже дилетантов, стала более высокой ступенью в проектной деятельности института. Меня радовало, что наша триада архитекторов в немалой степени этому способствовала. Вскоре она пополнилась еще одним выпускником московской школы – Ценевым. У нас получилось взаимодополняющее содружество единомышленников среднего возраста, одержимых творческими идеями.

Моя главенствующая роль дирижера архитектурного сводного оркестра получала поддержку и понимание руководителей всех смежных профессий. Большое деловое содружество установилось с главным конструктором Марком Швехманом. Мы были близкого возраста, совпадали по темпераменту, оптимизму, мироощущениям. Внешне он смахивал на крупного, неуклюжего, добродушного медведя. Это ощущение усиливалось взъерошенной копной волос и ходьбой вразвалку. Жизнерадостный весельчак с неизменно доброй улыбкой, он нравился женщинам. Во взаимности им не отказывал, несмотря на то что много лет состоял в браке. Его миниатюрная, худенькая жена Шура была ему полным антиподом. Зная слабости мужа, старалась держать его в ежовых рукавицах. Он незлобиво называл ее «домашний НКВД». Конструктором Марк был от Бога. Самые сложные расчеты и строительные головоломки решал играючи, с азартом творца. Поэтому он, совместно со мной, с большим интересом отнесся к очередному ответственному поручению директора. Оно было не совсем обычным…

В Петербурге на Васильевском острове в XIX веке промышленник Сименс[93] создал завод «Севкабель». Он расположен недалеко от гавани Финского залива, в конце Большого проспекта. Его корпуса считаются достопримечательностью промышленной архитектуры прошлого. Они сформировали застройку Кожевенной линии, которая проходит вблизи градообразующей зоны Васильевского острова – площади Морской Славы. В те годы еще не было здания морского вокзала. Он появился спустя двадцать лет и стал самой крупномасштабной доминантой острова, увенчанной высоченным титановым шпилем. Часть старинных корпусов завода входила в общий ансамбль застройки сухопутного полупериметра площади.

Внутризаводская территория подлежала бережной реконструкции со сносом ветхих малоценных строений. На их месте предполагалось выстроить новые корпуса, которые по внешнему облику будут находиться в полной гармонии с исторической застройкой. Один из самых первых корпусов предполагалось превратить в музей старейшего кабельного предприятия России. Даже возникла идея возвести над ним прозрачный остекленный «саркофаг». Открытый зауженный дворик между двумя пролетами[94] этого корпуса назывался «Дунькин коридор». Существует предание, что некогда рядом с заводом проживала предприимчивая красотка Дуня. Она выпекала сдобные пирожки, которые раскупались солдатами царской гвардии, базировавшимися рядом. Дополнительным приработком Дуни была торговля пышным телом в глубине дворика, который, спиной к оргии, перекрывался строем сменявших друг друга солдат.

Нам были переданы генеральный план завода, обмерные чертежи строений, многочисленные фотографии с различных ракурсов. К ним прилагалось техническое задание на реконструкцию и пожелания Главного архитектурно-планировочного управления города.

После прорисовки эскизных вариантов небольшая группа главных специалистов во главе со мной выехала в Ленинград. Главного конструктора сопровождала жена. Видя наше недоумение, разъяснила, что ей необходимо навестить близких. У Марка при этом было скучающе-кислое выражение лица. Чувствовалось, что демарш любимой супруги его не радовал. Он окончательно пал духом, когда она твердокаменным голосом объявила:

– Незачем Марку шастать по гостиницам. Он привык к домашнему уходу и лечебному питанию. Поэтому устроимся у моих родственников.

Марк пытался урезонить жену:

– Шурочка, мне удобнее находиться со всеми. У меня ведь деловая командировка, а не поездка для общения с родственниками.

Но она неумолимо и быстро приструнила медведеобразного супруга:

– Неужели ты допустишь, чтобы я нервничала?..

Мне вспомнился комедийный персонаж: дама из популярного в те годы фильма «Подкидыш». Ее блестяще сыграла Фаина Раневская, которая осаживала слабохарактерного мужа словами: «Муля, не нервируй меня!»

Мы разместились в небольшой уютной гостинице рядом с заводом. Ежедневно, с раннего утра, проводилось обсуждение вариантов его реконструкции и обновления. Марк, мнение которого в ряде спорных вопросов было определяющим, как правило, появлялся с опозданием. Любимая супруга уволокла его в другой конец города. На дорогу с пересадками он тратил львиную долю драгоценного времени.

После выбора основного эскизного варианта реконструкции завода нам был определен день встречи в Управлении по делам архитектуры города. Основными докладчиками на совещании были назначены главный инженер завода в качестве заказчика и мы с Марком – как исполнители.

Накануне в старинном, выполненном в классическом стиле зале мы установили экспозицию. Предупредили на всякий случай Марка, чтобы не вздумал опоздать. Попросили заодно побрить густую черную щетину на лице, причесать взлохмаченную шевелюру, надеть белую рубашку с галстуком. Он клятвенно заверил, что приедет вовремя и будет иметь вид с иголочки.

К началу рассмотрения проектных предложений он не явился. Мне пришлось выступить в двух лицах. К счастью, обсуждение эксклюзивного замысла проходило в благоприятной атмосфере.

Во время перерыва мы обнаружили Марка в фойе перед залом заседаний. Вначале не поняли, он ли это. Все лицо – в синяках с живописными разводами йода. Голова залеплена пластырем. Рядом у ног – дорожная сумка, с которой он всегда ездил в командировки.

Мы столпились полукругом. Скороговоркой, заикаясь, Марк взволнованно поведал нам, что с ним стряслось. Главное, по закону подлости, в самый неподходящий момент! Как всегда, смешное и грустное соседствовало рядом.

– Утром я встал ни свет ни заря. Рассчитал время с запасом. Родственники Шуры живут в старом доходном доме, которому более ста лет. Сплошные коммуналки! В квартире – длиннющий коридор, в конце – большая общая кухня, где выгородили угол под туалет.

Он замолк, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. Я подумал, как нам с Доритой повезло. На Каляевской квартира была меньше, но туалет полноценный. Марк продолжил:

– Беда в том, что в туалете все разболтано до предела. Для жильцов это самая большая проблема. О ремонте унитаза никак не могли договориться, идиоты!.. Я так торопился, боясь опоздать, что в самый ответственный момент, видимо, опрокинул толчок, который держался «на соплях». И вылетел, сломав тонкую перегородку, прямо на середину кухни! Ударившись головой о пол, заскользил по кафельной плитке. Всех переполошил. Мало того, на грохот сбежались остальные жильцы. Набросились на меня, как на затравленного зверя. Досталось и родственникам Шуры. В результате заставили найти мастеров, которые восстановили кабину с дверью и установили новый унитаз. Шура залила меня йодом… очень волновалась, поэтому перестаралась немного. Я поскорее собрал вещи, чтобы переехать к вам в гостиницу. Люди от меня шарахались… Вот и весь сказ.

Мы ему посочувствовали и успокоили. В жизни много непредсказуемого. Каждого ждут взлеты и падения. Правда, случай с унитазом уникален: это под силу лишь такому крупномасштабному крепышу, как Марк. Но зато полет с падением лишний раз подчеркнули его самобытную индивидуальность!

Чаепитие с Любовью Орловой

По случайному совпадению мы возвращались в Москву в одном вагоне с самой популярной в те времена актрисой – Любовью Орловой. Об этом поведала нам вездесущая Шура. Они с Марком снова были как два разнокалиберных неразлучных голубка. Шура шепотом указала нам на необыкновенно миловидную, элегантно одетую женщину, стоявшую у окна вагона. Она одна занимала целое купе. Шура сумела деликатно заговорить с ней. Когда они стояли рядом у окна, казалось, что это две сестры. Внешнее сходство подкреплялось небольшим ростом, худощавой фигурой, светлыми волосами. Сказывалась только разница в возрасте. Великой актрисе на вид было не менее шестидесяти лет. Но это без грима, который на время может омолодить любого человека. Шура настолько вошла к ней в доверие и чем-то заинтересовала, что Орлова пригласила ее в свое купе. Через десять минут она объявилась со словами, что нас всех ждут к чаю. Мы очень удивились, что актриса с мировым именем проявила интерес к нашим скромным персонам. Марк заартачился, ссылаясь на страшный вид своей головы. Но Шура взглянула на него особым, колдовским взглядом… Он нехотя поплелся за ней. Шагая следом, я подумал: «Эта маленькая женщина сумеет обаять даже льва или крокодила».

Мы робко переступили порог купе актрисы и представились. Орлова с милой улыбкой на утонченном лице пригласила присаживаться. На столике нас ждали печенье и чай в граненых стаканах, установленных в мельхиоровые витые подстаканники. Видя наше смущение, Орлова ласково и бесхитростно сказала:

– Ради бога, не стесняйтесь! Прошу вас к скромному дорожному чаепитию. Я постоянно курсирую между Москвой и Ленинградом. Мне доставляет удовольствие знакомиться с различными людьми. Раскрывается такое многообразие характеров и темпераментов! Неожиданные встречи помогают в моем творчестве.

Ее слова и располагающая манера общения растопили нашу скованность. Мы незаметно проговорили не меньше, а может быть, и больше часа. Орлова сказала, что мы, архитекторы, помогаем человечеству с комфортом разместиться на планете Земля. Я с благодарностью отнесся к ее добрым словам. В свою очередь, признался, что давний поклонник ее замечательного таланта. На прощание приложился к ее красиво очерченной руке. Марк немного неуклюже, но церемонно последовал моему примеру. Шура на этот раз не возражала.

Утром в Москве на перроне Ленинградского вокзала актрису окружила группа встречающих. Среди них выделялась высокая, стройная фигура ее супруга, режиссера Александрова. Красивого, холеного, с несколько надменной внешностью. Это была наша единственная встреча: в дальнейшем графики наших поездок не совпадали.

Дела житейские, радостные и печальные

Я предупредил жену о дне приезда из командировки. Он совпал с воскресеньем. Поэтому все были дома. Дочь, которую обычно рано отводили в детский сад, еще нежилась в теплой постели.

Остальные домочадцы ждали меня за завтраком. Я вывалил на стол из дорожной сумки целую кучу разнообразных сладостей из фирменных кондитерских на Невском проспекте. Но было заметно, что общее настроение далеко не веселое. Я насторожился. Незадолго до моего отъезда бабушку Таню пришлось уложить в больницу. Она в последнее время стала заметно сдавать, особенно после ухода из жизни ее любимой младшей сестры Юлии.

Я спросил, подбирая слова:

– Бабушке Тане не лучше?..

Отрицательные кивки и слезы были красноречивым ответом.

Вскоре мы похоронили бабушку на Востряковском кладбище. Она лежала в гробу с умиротворенно-мудрым выражением на застывшем, исхудавшем лице. С ней стремительно уходило поколение старой интеллигенции, которое отличала особая внутренняя культура. Они незаслуженно тяжело жили на переломе веков и вкусили горечь войн, революции, массового террора.

У мамы настроение также было не на высоте. Она поведала, что Яна решила выйти замуж. Казалось, этому следует только радоваться. Сестра успешно окончила институт, стала работать по специальности (правда, не по призванию). Выделялась стройной фигурой и привлекательной внешностью. Мимо равнодушно невозможно было пройти. Вот и подошло время.

Но вся загвоздка заключалась в том, что маме жених очень не понравился – с первого взгляда. Я решил, что она, как и преобладающее большинство матерей, пристрастна. Их любовь к родному чаду часто зашкаливает за пределы объективности. Но когда лично познакомился с соискателем руки Яны, полностью встал на ее сторону.

Первое впечатление, как правило, наиболее сильное. И оно (даже при менее пристрастной, чем у мамы, позиции) не вызвало у меня чувства симпатии к жениху. Мне он показался неприветливым и замкнутым. Взгляд умных, выразительных глаз был жестким и холодным. Даже в начальный период знакомства он говорил резко и самоуверенно. Успешно окончив технический вуз, с апломбом рассчитывал, что в ближайшие годы станет выдающимся ученым. Я, правда, решил, что причина кроется в его тщеславии: жених явно хотел повысить свою значимость в наших глазах.

Он был крепкого, гармоничного сложения, с манерами темпераментного самца. Грубое мужское начало, которое бурлило в нем, настораживало. Тем более что Яна по своей природе была легкоранима. Естественно, нас очень беспокоило, как сложится ее дальнейшая судьба. Мы высказали ей свои опасения и сомнения в надежности их брачного союза. Но она в ослеплении первой влюбленности воспринимала наши слова как попытку давить на нее. И заупрямилась.

Мы вынуждены были в итоге занять позицию американского политика Теодора Рузвельта[95]: «Научи меня, Господь, спокойно воспринимать события, ход которых я не могу изменить».

Выходные дни я полностью посвящал своей маленькой семье. Мы втроем отправлялись в парк, где были оборудованы детские уголки. В промежутке между играми, по просьбе любознательной дочери, развлекал ее придуманными на ходу сказками. Все в жизни повторяется! Точно так же я их когда-то рассказывал маленькой Яне. Правда, теперь у меня мозги были так загружены, что иногда сам чувствовал, что несу полную ахинею. Даже сказочные образы становились неправдоподобными. Жена весело смеялась, дочь сочувственно говорила:

– Бедный папа, ты совсем запутался! Давай вместе придумаем, что было дальше и в конце.

Мои сказочные «провалы» полностью перекрывались девятым валом рассказов о заморских странах, путешествиях, вулканах, звездах и других чудесах Вселенной. Дочь слушала затаив дыхание. Даже образованная и начитанная жена с неподдельным интересом иногда узнавала что-то любопытное и новое для себя. Моя «шкатулка памяти» приветливо раскрывалась для них с помощью образного мышления, которое свойственно архитекторам.

Самым сложным в общении с дочерью был процесс кормежки. Она к еде, за исключением любимых сладостей, относилась как к акту насилия. Пищу во рту ловко переваливала влево или вправо, непомерно раздувая и без того полные щеки. Лицо и грустные, большие, красивые глаза выражали безграничную тоску от «варварской» экзекуции родителей. При легком похлопывании по раздувшимся щекам она возмущенно крутила головой. Приходилось терпеливо ждать: вдруг сменится гнев на милость и содержимое во рту будет наконец проглочено. В остальном дочь была покладистой, сговорчивой, некапризной, безмерно ласковой.

Бендеры. В степи молдаванской…

Время стремительно близилось к лету. Первый раз после ухода из жизни бабушки Тани мы готовились к традиционному переезду на дачу. Однако планы несколько нарушились. На работе ждал очередной аврал: новым промышленным предприятием решили осчастливить провинциальный город Бендеры в Молдавии.

Директор не терпящим возражений, хотя и мягким голосом предложил мне возглавить комплексную группу проектировщиков. Весь процесс должен был осуществляться одновременно. Иными словами, «стройка с листа». На все этапы, от начала до конца, отводилось всего сто дней. Срок небывало короткий. Я невольно вспомнил аналогичное число дней императора Наполеона. Его триумфальное возвращение с острова Эльба закончилось окончательным поражением при Ватерлоо…

Даже у людей, чуждых мистике и суеверию, невольно возникали мысли о возможной неудаче. Но начались лихорадочные сборы. В первую очередь пришлось раньше намеченного срока перевезти всех домашних на дачу. Кстати, установившаяся теплая погода этому благоприятствовала.

Все женское окружение, особенно жена и мама, огорчились, что мне придется уехать более чем на три месяца. Одна «мужская сила» на всех постоянно была востребована: житейские проблемы давали о себе знать. Дочь, уцепившись в меня, заявляла:

– Не отпущу тебя. Даже не пытайся уехать. Хочу, чтобы ты гулял со мной и рассказывал о дальних странах!

Незадолго до моей командировки Яна и Михаил (так звали ее жениха) вступили в законный брак. После свадьбы молодожены отправились к морю, в Гагры. Мы с мамой больше всего хотели, чтобы наши опасения оказались ошибочными.

Приехав в Бендеры, мы почти полностью заняли небольшую уютную гостиницу недалеко от центрального бульвара. Богатая фантазия местных градоначальников нарекла его пышно: Парк имени Горького. Бульвар, конечно, считался излюбленным местом горожан. С раннего утра до позднего вечера здесь было многолюдно. Мне он напоминал корпусный парк родной Полтавы… Невысокие белокаменные строения города оживляли силуэты старинной крепости XVI века и Преображенского кафедрального собора. Небольшой город имел более чем 600-летнюю историю. Кто только его не захватывал: татаро-монголы, Венгерское королевство, Молдавское княжество… Пришли турки, которых изгнала Российская империя. Впоследствии здесь господствовала Румыния, затем – Молдавия. А сейчас – непризнанная Приднестровская Молдавская Республика. Отпечатки различных культур сохранились в элементах декора старых построек.

Пушкин за свою короткую жизнь также не обошел Бендеры своим вниманием. Во время южной ссылки он неоднократно пытался разыскать в них могилу коварного гетмана Мазепы, о чем помянул в поэме «Полтава»:

…Бендер пустынные раскаты,

Где бродят буйволы рогаты

Вокруг таинственных могил, —

Останки разоренной сени,

Три углубленные в земле

И мхом поросшие ступени

Гласят о шведском короле.

С них отражал герой безумный,

Один в толпе домашних слуг,

Турецкой рати приступ шумный,

И бросил шпагу под бунчук;

И тщетно там пришлец унылый

Искал бы гетманской могилы:

Забыт Мазепа с давних пор!

В дирекции небольшого архаичного предприятия ждали нас с нетерпением. Здесь были представители заказчика и подрядчика. Заказчика представляла непосредственно дирекция – в качестве доверенного лица государства, которое выделило средства на комплексное осуществление проекта. Подрядчиком была местная строительная организация. От ее технической мощи зависела быстрая реализация замысла. Между ними находились представители потребителей готовой продукции – военпреды и другие высокие заинтересованные лица. Наготове стояли и монтажники – оборудование для установки в огромном количестве стояло на складской площадке в деревянных упаковках.

Со своей комплексной командой я должен был безошибочно увязать взаимодействие всех звеньев. Малейшее упущение и неточность в графике могли привести к сбою непривычного параллельного (а не последовательного) процесса. Ответственность была колоссальная. Кроме того, важнейшее значение имело наличие психологической и профессиональной совместимости всех руководителей взаимозависимых сторон. Успех зависел от нашей целеустремленной суммарной воли. К счастью, практический опыт, сознание равной ответственности и другие связывающие всех в «морской узел» условия способствовали уважительному взаимопониманию.

За несколько дней напряженной, почти без передышки, работы был составлен график функциональной увязки комплексного процесса. Определили схему генерального плана с размещением новых корпусов с участием главного архитектора города. После разметки на местности начались земляные работы. От скорости выполнения нулевого цикла в увязке с устройством фундаментов под установку оборудования во многом зависело начало успешного старта «бешеной» стройки. Усложняющим фактором стало отсутствие надлежащих условий для работы проектировщиков. Выделенное из-за отсутствия свободной площади убогое помещение было совершенно не приспособлено для этой цели.

После долгих раздумий, посоветовавшись с руководителями смежных направлений, я принял, под свою ответственность, рискованное и нетрадиционное решение. Предложил работу выполнять в гостинице или любом удобном месте. Были сняты временны́е ограничения. Важнейшим условием являлось абсолютное выполнение согласованного всеми сторонами графика. С каждого исполнителя для подстраховки пришлось взять расписку о соблюдении сроков.

Единственным ярым противником принятого решения был главный специалист по санитарно-техническим системам Таубин. По общественной линии он значился профсоюзным лидером. И поэтому заявил, что нарушается закон о длительности рабочего дня. Предупредил, что это чревато большими неприятностями. Хотя он сам вместе со всей своей группой изнывал от невыносимой жары в душном, неприспособленном помещении. Видимо, неприязнь, которая у нас установилась с момента моего появления в институте, открыто проявилась в условиях ответственной командировки.

Я пытался его урезонить и готов был на любой компромисс ради интересов общего дела. Поэтому для смягчения отношений решил переговорить с ним с глазу на глаз. Мой сосед по комнате Марк пропадал на стройке с утра до вечера. Казалось бы, обстановка благоприятствовала. Но с первых же минут общения Таубин занял агрессивную позицию. В грубой форме заявил:

– Вы еще не доросли до такой ответственности! Возглавить группу для проектирования такого важного объекта! Мой стаж работы в институте в несколько раз больше! Я знаком с тонкостями, которые вам и не снились!

Я, стараясь сохранить дружелюбный тон, ответил:

– Кто «не дорос» или «перерос», решали не мы с вами. Руководству виднее. Я ведь не напрашивался! Мне было бы намного легче, если бы, к примеру, назначили вас. Но в данном случае роль архитектора, по общему охвату всех функций, более важна. Наверное, именно это и сыграло решающую роль. Предлагаю все же наладить наши отношения!

Я протянул ему руку. Он сделал вид, что не заметил. Направляясь к выходу из комнаты, зло бросил:

– Жаль, что в войну ты потерял только один глаз!

Таких кощунственных слов я не мог ожидать даже от самого большого недруга. Это было подло! От незаслуженной жестокости моя вспыльчивость удесятерилась. Не в силах сдержаться, я нанес ему звонкую пощечину. Всего лишь! Проводнику поезда, по вине которого пришлось повиснуть на подножке вагона, несущегося в ночи в Черновцы, повезло меньше: удар ему был нанесен изо всех сил…

Мы стояли друг против друга. Глаза в глаза. Он был старше, я моложе. Оба одного роста и комплекции. Он то ли оказался сдержаннее, то ли осознал, что перешел грань допустимого. Но уже у самой двери прошипел:

– Ты еще пожалеешь об этом, обещаю!

Когда спустя неделю последовал вызов в Москву, стало понятно, в чем причина. Решил основательно подготовиться к встрече. Заручился официальными посланиями от заказчика, подрядчика, военпредов. Хотя команда работала с послаблениями, выдача рабочей документации для строительства шла опережающими темпами. Верные помощники Федоров и Константинов доходчиво и красочно изобразили сложную динамику строительства на листах ватмана, которые для наглядности взял с собой.

Несмотря на предельную напряженность и работу в вечернее время, все проектировщики, за исключением группы Таубина, успевали совмещать полезное с приятным. Днем самый пик южной жары проводили на берегу Днестра или в тени Парка имени Горького.

Строительство шло круглосуточно, в три смены. Поэтому и проектирование, в унисон, проводилось в полной взаимоувязке, чтобы исключить малейшие простои.

Природа не наделила меня чувством злорадства. Но когда группа Таубина взбунтовалась из-за невыносимых условий перегретого невентилируемого помещения, обнаружил в тайниках своей души его ядовитые крупицы.

Таубин вынужден был частично приблизиться к установленному мной «вольному» режиму. Тем самым появился еще один козырь не в его пользу в борьбе со мной – руководителем с замашками «анархиста». Я также перестраховался еще в одном вопросе. В жару нестерпимо мучила жажда. Качество водопроводной воды оставляло желать лучшего. Даже в кипяченом виде она имела неприятный привкус.

Напротив гостиницы ютился небольшой магазин с подвалом. В его прохладном помещении старенький винодел торговал слабым столовым вином собственного изготовления. Вывеска на полуграмотном молдавско-украинском суржике гласила: «Вено сталове слабо не пьяняще». Внизу была приписка: «Дешевше водычки».

Мы закупали у него спасительный напиток в объеме канистры. Разбавляли кипяченой водой. Напиток моментально утолял жажду и создавал слегка бодрящий, оптимистичный настрой. У меня зародилось опасение, что Таубин подведет это под распитие алкоголя во время работы. Поэтому попросил отметить в официальных документах безукоризненное поведение проектантов и отсутствие каких-либо нарушений.

В Москве предстал перед «ясными» очами директора и его окружения. Быков, несмотря на внешнюю интеллигентную мягкость, умел жестко стелить. Я развесил графики и, вооружившись указкой, постарался четко охарактеризовать состояние и динамику работ. Ответил на многочисленные вопросы. Чутье и интуиция подсказывали, что «атака» начнется в конце деловой самой важной информации. Как в воду глядел! Посыпались очень дипломатичные и обтекаемые вопросы о соответствии установленного мной режима работы группы существующим нормативным законам и правилам. Я ответил как на духу, что вынужден был несколько нарушить «букву закона» ради успешного выполнения важного государственного заказа.

– Поступили сведения, что сотрудники, с вашей легкой руки, больше времени проводят на берегу Днестра, чем работают. При этом опустошают канистры вина.

Я выложил все документы на стол. И ответил:

– Объективная истина здесь, а не в предвзятых доносах Таубина, которого я ценю как опытного специалиста, но не уважаю как плохого человека. Ради личных целей он готов очернить и обидеть любого из нас!

Ответом было молчание. Знак согласия? Или пауза для углубленного изучения посланий, которые пошли по кругу?..

После перерыва директор продолжил встречу в более узком составе. Я догадался, что обеденное время потребовалось для обсуждения и принятия соломонова решения – казнить или помиловать.

Убеленный сединами директор пожурил меня за единоличные действия без согласования с ним. В его компетенции и власти было обязать заказчика подобрать надлежащее для нормальной работы помещение. И еще не поздно было решить этот вопрос.

Он предложил мне не мешкая вернуться в Бендеры. Я попросил заменить Таубина другим специалистом, так как в данной ситуации наши деловые и личностные отношения в ущерб делу зашли в тупик.

Директор после раздумья согласился со мной. В итоге от большой тучи пролился маленький дождь. Нет также худа без добра: благодаря вызову в Москву из-за самовлюбленного самодура удалось пообщаться с семьей и мамой. По обыкновению, не забыл побаловать их молдавскими подарками.

Вскоре после возращения в Бендеры нам было предоставлено приспособленное для нормальной работы помещение. Это стало возможным благодаря авторитетному вмешательству директора. Для себя, на будущее, я четко усвоил: никогда впредь через собственную голову не перепрыгивать. Действовать в допустимых, разумных пределах административных полномочий.

К концу лета отпала необходимость держать в Бендерах большую группу специалистов. Это, хотя и полностью себя оправдало, было весьма накладно. Приходилось помимо зарплаты оплачивать еще и командировочные. Не говоря уже о других затратах.

Осталась на строительстве мобильная команда «скорой помощи». Нагрузившись фруктами, вином и сувенирами, основная часть комплексной группы возвратилась в Москву.

Семейный вояж в Полтаву

Мне пришла мысль воспользоваться отгулами и съездить с семьей в Полтаву. Тем более что собирались мы давно, просто откладывали по разным причинам. По пути я решил остановиться в Харькове. В нем проживала родная сестра отца с двумя сыновьями-близнецами и дочерью. Ее, как и мою сестру, нарекли при рождении Яной.

Огромный помпезный вокзал с колоннадой и двумя квадратными башнями кишел пассажирами, как взбудораженный муравейник. На Украине тихо разговаривать не приучены. Поэтому многоголосый гомон под сводами вокзала напоминал рокочущий гул мощных двигателей.

Просторная привокзальная площадь с дореволюционными крупными серыми зданиями и почтамтом в стиле конструктивизма впечатляла своей гармоничностью и завершенностью. К сожалению, вокзал был завален брошенными окурками, пакетами, скомканной бумагой и другим мусором. Часть торопливых прохожих бесцеремонно, не стесняясь, отхаркивались и сплевывали на ходу. Моя маленькая наблюдательная дочь обратила на это внимание. И брезгливо сказала:

– Понятно, почему город называется Харьков. Здесь все харкаются!

Жена впервые приехала в бывшую столицу Украины[96]. А мне ее достопримечательности были знакомы еще с юности. Несмотря на сильные разрушения в годы войны, город почти полностью отстроился.

Я провел семейную небольшую ознакомительную экскурсию по центру Харькова. В отличие от привокзальной площади он выглядел опрятным и ухоженным. Особенно впечатляла многообразием и колоритом застройки Сумская улица. В нее был влюблен Булат Окуджава. Он посвятил ей поэтические строки:

Где, парус парков распуская,

Волной качая берега,

Течет, течет, течет Сумская

Так далеко издалека.

Не спеша прогулявшись по этому парадному проспекту города, мы вышли на площадь Свободы. Она признана самой крупной в Европе. Ее полукруглая комплексная застройка в стиле конструктивизма поражает своим огромным масштабом. Площадь граничила с обширным парком, который старожилы называли «зеленым островом». В его начале высился высокий монумент Тарасу Шевченко, по проекту известного скульптора Манизера. Вокруг него было много скамеек. На одну из них мы уселись для кратковременной передышки. Теплый ветерок доносил до нас аппетитные ароматы. Они усилили желание перекусить. Даже дочь, уютно усевшись у меня на коленях, сделала редкое для себя признание:

– Я так сильно проголодалась, что сейчас начну грызть камешки и закусывать цветами и травкой с клумб.

На противоположной стороне улицы виднелась красочная вывеска «Пузата хата». Уютная харчевня была украшена украинскими рушниками и незатейливыми живописными сюжетами из жизни запорожских казаков.

Я заказал жене и проголодавшейся дочери галушки с юшкой. Себе – главное блюдо Украины – борщ с пампушками. Затем смаковали также традиционное кулинарное изделие – вишневые вареники, обильно политые сметаной. На десерт отведали фруктовый мусс.

Мы вышли из «Пузатой хаты», сытые «под завязку». Я, шутя, спросил у дочери, которая обрадовала нас хорошим аппетитом:

– Не передумала закусить камешками, цветочками и свежей травой?

Несмотря на юный возраст, язычок у дочери был острый как бритва:

– Когда в следующий раз ты долго будешь морить нас голодом, я обязательно это сделаю.

Мы направились к моей родне через парк. Пройдя его, остановились на самой высокой и древней части города – Университетской горке. Оттуда открылась живописная панорама застройки со сказочными силуэтами соборов и монастырей. Особенно выделялась четырехъярусная звонница Успенского собора. Кстати, она выше колокольни Ивана Великого в Москве почти на 10 метров. Панорама Успенского собора дополнялась скульптурными очертаниями Свято-Покровского и Благовещенского монастырей.

Хотя мы нагрянули к моей тетушке неожиданно, нас встретили с большим радушием. Это была долгожданная встреча! Нескончаемые разговоры затянулись до полуночи. Всех нас захлестнули воспоминания о прошлом, мысли о настоящем, планы на будущее. Утром к поезду нас проводили братья-близнецы Петя и Юра.

Через несколько часов мы сошли на перрон Южного вокзала Полтавы. При каждом приезде он напоминал мне эвакуацию в начале Великой Отечественной войны. Прошло больше двадцати лет, а цепкая память была неподвластна времени! Встреча с родней также всколыхнула щемящие воспоминания юности. Этому способствовала особая атмосфера быта дяди Якова и его жены Лиды. Война случайно обошла стороной и пощадила неказистый дом, в котором они прожили большую часть жизни. Добрые соседи сумели сберечь от разграбления их имущество. Поэтому две их небольшие комнаты напоминали мини-музеи довоенного быта провинциальной семьи среднего достатка. Светлая мебель с незатейливой резьбой, керамические фигурки с поливной глазурью, коврики и занавески с украинским орнаментом и другие предметы создавали ощущение старосветской, умиротворяющей жизни.

Нас встретили с необыкновенным радушием. Двоюродная сестра Лариса, жизнерадостная хохотушка с голубыми глазами, привела мою любимую бабушку. Несмотря на преклонный возраст, она сохраняла завидную подвижность и абсолютную ясность ума. У нее был мягкий, кроткий, безответный характер. Она с мудрым всепрощением переносила обиды и старалась никого ничем не обременять. Поэтому предпочитала жить одна, в крохотной комнате, в напоминающем избушку домике в районе Подола.

Я ее очень любил и жалел. Мне казалось, что к ней недостаточно тепло и заботливо относятся. Поэтому во время приездов, случалось, ссорился с родными. Мои неизменно глубокие чувства к бабушке можно выразить трогательными есенинскими строками:

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Когда бабушки не стало, я вместе с родней приехал проводить ее в последний путь. Уход бабушки надолго стал для меня тяжелейшим потрясением, вторым после гибели отца. К счастью, со времени нашего приезда до кончины судьба подарила ей еще несколько лет жизни.

«Кругосветка» в границах страны

По возвращении в Москву я был экстренно вызван к руководству института. И вот – очередное поручение: возглавить группу по обследованию ряда предприятий с целью реконструкции и расширения. География их размещения была довольно обширной. Предстояло посетить Кировскую и Пермскую области, Урал, Бурятию, Узбекистан.

Время на сборы было ограниченно. Традиционная спешка без надлежащей подготовки меня всегда раздражала. Я уже давно убедился в правдивости поговорок «Поспешишь – людей насмешишь» и «Спешка нужна при ловле блох». Подтверждением были ошибки и проколы в принимаемых на ходу решениях… Правда, еще не хватало мудрости спокойно воспринимать неподвластные мне события. Вместе с тем «охота к перемене мест» была неотъемлемой чертой непоседливого характера.

Как всегда, больше всего огорчилось мое женское окружение. Дорита, с ее математическим складом ума, грустно пыталась вычислить, сколько недель займет осмотр намеченных городов. Катюша возмущенно протестовала. Она уже знала, что самолеты иногда падают. Маме, правда, хватало других забот: она была в трансе из-за неладов в личной жизни Яны. К сожалению, сбылось ее пророчество. Молодая пара оказалась на грани развода. Уже в самом начале совместной жизни, когда все свежо и ново, в Михаиле проявилось своенравие жестокого, самовлюбленного эгоиста с садистскими замашками.

Деловая командировка длилась почти месяц. Поезда и самолеты переносили нашу небольшую группу из одной климатической и временной зоны в другую. Все мы были в рамках цветущего среднего возраста. Поэтому здоровье нас особо не беспокоило. Да и объем проблем оказался настолько велик, что все остальное отходило на задний план. Редкие антракты свободного времени мы старались посвящать знакомству с достопримечательностями.

Сначала мы поехали в небольшой городок Кирс на северо-востоке Кировской области. Он возник в начале XVIII века как поселок при чугунолитейном заводе, который стал экономической основой развития этого забытого богом уголка. В областном центре Кирове (бывшей Вятке) мы пересели на местный поезд. Тяжело пыхтящий по разболтанной дороге паровозик медленно доставил нас на нужную станцию. Один из моих спутников неоднократно здесь бывал. Он уверенно повел нас от бревенчатого подобия вокзала в сторону гостиницы.

Городок выглядел унылым и убогим. В малоэтажной застройке преобладали деревянные, безликие дома. Тротуары в основном состояли из дощатого настила. Во многих местах он подозрительно прогибался при ходьбе, издавая чавкающие звуки от скопившейся под ним грязи. Ближе к центру сгруппировались старинные каменные постройки, принадлежавшие заводчикам и купцам. На главной площади высилась Покровская церковь. Она была выстроена в конце XIX века. Нас поразило, что внутри церкви размещался клуб по соседству с винно-водочным магазином. К тому же на месте сбитого православного креста водрузили красную звезду. Перед церковью высилась скульптура Ленина, сделанная из бетона. Выглядела она не очень уместно. Ленин отвернулся, явно не одобряя как «опиум для народа», так и веселяще-бодрящее спиртное.

Получилось, что мы столкнулись с изнанкой жизни провинциального городка. В отличие от полупустынных улиц площадь кишела местным людом. Нам объяснили, что сегодня день получки на местном заводе. Женщины живым щитом встали на пути винно-водочного магазина, а их благоверные с нецензурным гомоном шли на таран. С этого «веселого» сюжета и началось наше знакомство с глубинкой древнего Вятского края.

После устройства в гостиницу мы прогулялись по липовой аллее, посаженной сто лет назад в честь отмены крепостного права в России. Она вела к старинной бревенчатой плотине. За ней почти на десяток километров протянулся живописный Большой Кирсинский пруд.

После знакомства с городом мы приступили к работе. Неделя ушла на создание концепции расширения и модернизации кабельного производства (ныне завод «Кирскабель»). Для установки новейшего оборудования требовалось большое помещение. Но построить новый корпус из-за нехватки места было невозможно. И все-таки мы решили эту задачу. Наше внимание привлекло здание с капитальными стенами, построенное задолго до революции. Его облик, с рельефной кирпичной кладкой, выгодно отличался от современных нам неопрятных, безликих строений. Здание было перекрыто прекрасно сохранившимся сводом без единой деформационной трещины. Внутри размещались мелкие вспомогательные службы и кладовые. С технологом мы сделали эскизную разработку габаритной расстановки оборудования. В результате отпала необходимость в больших затратах средств и времени на новое строительство. Все, что создавалось далекими предками, впечатляло добротностью, основательностью и надежностью.

Нас также попросили определить наиболее благоприятные территории для развития промышленной зоны. С этой целью был выделен вертолет. Мы совершили облет вокруг города. Среди редколесья присмотрели подходящее место, где и попросили приземлиться. Вертолетчик объяснил, что не может высадиться на заболоченный грунт. Поэтому он сбросил гибкую лестницу и посоветовал при спуске не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова. Легкий ветерок раскачивал лестницу, как маятник. Судорожно цепляясь за тонкие перекладины, с криками мы спрыгивали на землю с высоты человеческого роста. Удачному приземлению способствовали молодость, гибкость и худоба. Проблемы возникли у крупногабаритного технолога. Он был самым старшим и сорвался с большой высоты. К счастью, мягкий торфяник амортизировал падение. В образовавшуюся воронку он окунулся, как в колыбель. Выбрался, весь покрытый серой пылью. Свои эмоции он выразил с помощью сочной брани. Больше мы не испытывали судьбу и от дальнейших вылазок отказались.

В Киров мы возвратились, сделав короткую остановку в небольшом городе Омутнинске. Нам объяснили, что название происходит от слова «омут» – водоворотами и глубокими ямами изобилует река Омутная, на которой стоит город. Там тоже находилось чугуноплавильное предприятие конца XVIII века, старейшее в Вятской губернии. Его могучие строения, неподвластные времени, вызвали восхищение мастерством наших далеких предков.

В Кирове, в ожидании проходящего поезда на Пермь, мы совершили небольшую прогулку по центру. В целом старинный город, привольно раскинувшийся вдоль высокого берега широкой реки Вятки, выглядел скучной и несуетной провинцией. Хочется процитировать отрывок из стихотворения Татьяны Чеглаковой:

Моя бревенчатая Вятка,

Глубинка матушки Руси,

Живешь ты трудно и несладко,

В лесах березовых грустишь…

<…>

Разливы рек твои прекрасны.

И звон малиновых церквей

Плывет, и светит солнце ясно

Над Вяткой милою моей!

Впоследствии я не раз посещал Киров и наблюдал, как он превращается в большой промышленный центр. Но все же ему удалось сохранить особый колорит и душевность русской глубинки.

Недалеко от Перми, в поселке Гайва на Каме, мы изучали возможности реконструкции и расширения территории завода «Камкабель». В выходной день нас отвезли в старинный купеческий город Кунгур, полностью сохранивший колорит ушедших эпох. Название этого города связано с тюркским «ункур» или «унгур» (пещера, теснина, щель в скалах). На его окраине мы осмотрели единственную в мире гипсовую пещеру с обширным оледенением, которая поражает сказочными творениями талантливейшего скульптора по имени Природа.

Нам удалось посетить село Хохловка, где позднее был создан Архитектурно-этнографический музей, расположенный под открытым небом на живописном берегу Камы[97]. На его обширной территории разместили различные образцы деревянного зодчества Прикамья XVII–XIX веков. Со всего края были свезены наиболее характерные образцы культовых, жилых и хозяйственных построек. Наибольшее разнообразие представляли избы – от древнейших курных до высоких с подклетями.

Вокруг архитектурного заповедника, окруженного бесконечными елово-пихтовыми лесами, были разбросаны небольшие поселения. Большинство из них размещались ближе к береговой зоне Камы. Бревенчатые, черненые срубы изб оживлялись контрастной яркой окраской резных пропилов оконных и дверных наличников, карнизных свесов и других элементов декора.

Наш сопровождающий, указывая рукой в сторону реки, обстоятельно, но с легкой иронией объяснил природу черненых изб:

– По Каме идет бесхозный сплав деловой древесины. Перенасыщенные холодной водой, утяжеленные бревна-топляки опускаются на дно реки. Там они со временем приобретают окраску мореного дуба и приобретают антигнилостные свойства. Предприимчивые местные жители вытаскивают их баграми и строят дома из почти дармового материала. Власти закрывают на происходящее глаза. Кама от топляка становится опасной для судоходства. Поэтому стихийная бесплатная очистка ее дна – вроде бы благо. В то же время это откровенное расхищение государственного имущества. Вот и попробуй разобраться в такой бесхозяйственности!..

На следующий день после посещения архитектурного заповедника мы поездом выехали в Свердловск. Там, на предзаводской площади «Уралкабеля», намечалось строительство большого административно-лабораторного комплекса. Мне с моей командой предстояло определить его местоположение в сложившейся застройке. Наметить в первом эскизном приближении объемно-планировочную структуру. Провести предварительное согласование с Управлением по делам архитектуры города.

Все это удалось выполнить в течение недели. Директор завода настолько был доволен первым результатом работы, что устроил прощальный мини-банкет. Я решил воспользоваться его хорошим настроением и расположением к нам. Попросил предоставить транспорт для однодневной поездки в город моей мечты – Невьянск. Меньше 100 километров отделяет его от Свердловска.

Основная достопримечательность Невьянска, основанного Петром I на базе металлургических заводов, – Наклонная, или падающая, башня. Меня просто тянуло к ней. Но… Первое впечатление – глубокое разочарование. Башня, по злой воле невежества, оказалась на территории механического завода. Ее со всех сторон плотно обступали безликие постройки. Глухой, высокий, уродливый забор по ломаному периметру ограждал значительную территорию почти в центре города. С разных точек с трудом просматривалась верхняя часть башни, увенчанная шпилем с флюгером.

После долгих переговоров и тщательной проверки документов нам разрешили пройти внутрь. Башня, несмотря на общую запущенность и выщербленность стен, впечатляла архитектурным решением. Мощный четверик завершался тремя ярусами восьмериков. Наклон ощущался довольно сильно.

Представитель завода подвел нас к одному из больших открытых проемов четверика. Взял камешек и бросил в глубь мрачного бездонного чрева. После длительного полета раздался глухой всплеск воды. Он указал рукой вниз и поведал:

– Много всяких тайн связано с подземельем башни. Одна из них наиболее правдоподобна. Демидов согнал туда сотни работяг и тайно чеканил фальшивые деньги. Прослышав о возможном приезде царской инспекции, открыл шлюзы и затопил подземелье вместе с людьми. До сих пор никто не может осушить его и докопаться до истины. В первые десятилетия советской власти в башне устроили тюрьму. Затем вокруг построили наш завод.

Напротив башни красовался приземистый дом с колоннадой. В нем когда-то на широкую ногу проживал Акинфий Демидов с многочисленным семейством и челядью. Теперь его приспособили под мелкие мастерские и кладовые.

Как не вспомнить о падающей Пизанской башне, созданной за четыре столетия до Невьянской! По странному совпадению, обе башни имели почти одинаковую высоту (около 60 метров) и схожий угол наклона. Спустя годы в пригороде Чикаго я, с нескрываемым удивлением, увидел уменьшенную копию Пизанской башни. Это было водопроводное сооружение. Если память не изменяет, район Чикаго назывался Найлс. Любят американцы копировать матушку-Европу!..

Рядом с башней красовались силуэты Спасо-Преображенского собора и церкви Вознесения. Нам поведали, что эта церковь – единственное культовое сооружение на Урале, не оскверненное после революции.

На следующий день мы вылетели на восток. Билеты до Улан-Удэ были распроданы на много дней вперед. Поэтому промежуточным пунктом на пути следования стал Иркутск. Нас это больше обрадовало, чем огорчило. Появилась отличная возможность познакомиться со старейшим городом Сибири. Из аэропорта мы направились на вокзал. До отхода поезда на Улан-Удэ было несколько часов. Почти бегом мы прогулялись по набережной быстротечной Ангары. Успели осмотреть центральную часть города. В ней сохранился облик и колорит купеческой старины. Добротные каменные и деревянные дома с большим количеством декора свидетельствовали о широкой натуре хозяев – коренных сибиряков. Впоследствии я неоднократно прилетал в этот своеобразный город, «история которого полна драматизма и жестоких противостояний в революционные годы» (это цитата из путеводителя).

Славное море, священный Байкал…

Много часов из окна поезда наш взор пленяло «славное море – священный Байкал». Дух захватывало от нежно-бирюзовой глади и гористых берегов чудо-озера. Чехов о нем писал: «Вода прозрачна необыкновенно, так что видно сквозь нее, как сквозь воздух». К сожалению, местами были заметны мутные и радужно-цветные разводы от грязных стоков и выбросов. Огорчали откровенные кучи мусора на берегу, неопрятно разбросанные бревна, убогие строения. Все это никак не вязалось с удивительной красой уникального творения природы.

Вопреки здравому смыслу, в 1960-х годах на берегу Байкала началось строительство целлюлозно-бумажного комбината. Робкое противодействие этому пагубному варварству ученых было тогда проигнорировано. Но борьба за Байкал продолжалась и дальше. К сожалению, по мере приближения к Улан-Удэ результаты превращения Байкала в промышленную свалку вместо национального парка проглядывали все чаще.

На заводе «Буряткабель» нас ждали с нетерпением. Помимо реконструкции, намечалось строительство главного производственного корпуса. В увязке со сложившейся застройкой, мы должны были определить его месторасположение, а также предварительную объемно-планировочную структуру.

Как и в Свердловске, на решение этих вопросов ушла рабочая неделя. В свободное время мы знакомились с городом. Он живописно вписался в равнинные участки среди пологих сопок. Центральная часть, сгруппированная вокруг «пуповины» – Удинского острога, имеет регулярную градостроительную систему улиц и площадей. На них сохранились старые строения училищ, торговых и гостиных рядов, каменных и деревянных домов купцов и мещан. Главная площадь – Советская – была застроена современными зданиями. В наш первый приезд в ее центре был разбит сквер. Впоследствии здесь установили огромную голову Ленина, без туловища, на низком квадратном постаменте.

До отлета в Ташкент гостеприимное руководство завода предоставило нам транспорт с сопровождающими. По пути в легендарное буддийское святилище – дацан[98] мы осмотрели Этнографический музей. Он, как и заповедник под Пермью, располагался под открытым небом. Там была представлена довольно большая экспозиция деревянного зодчества народов Сибири. Восхищала продуманность бытовых особенностей проживания в старину, направленная на стремление сохранить тепло в условиях сурового климата.

Самый крупный буддийский монастырь в России – Иволгинский дацан – разбросал свои многочисленные ступенчатые строения в виде усеченных пагод в небольшом бурятском селе Верхняя Иволга. Крыши с приподнятыми углами придавали им облик китайских и тибетских культовых строений. В окраске преобладали красные и черные тона. Многочисленные изваяния и мистические формы на фризах храмов и бесчисленные молельные колеса были покрыты позолотой. Монашеская братия, вся на одно лицо, оживляла необычный возвышенный колорит и особую атмосферу этого автономного, замкнутого мира.

Из дацана, покрутив, на счастье, молельные колеса, мы проехали на западное побережье Байкала. Плохая, вся в выбоинах, дорога петляла между лысыми сопками. Бедные неопрятные поселения на пути – Гремячинск, Усть-Баргузин и другие – чем-то напоминали каторжные остроги. Еще более загрязненные, чем со стороны железной дороги, берега вызывали ощущение жестокого безразличия к Байкалу.

Об этом с неподдельной грустью вещают строки поэта Андрея Дементьева:

Что же натворили мы с Природой?

Как теперь нам ей смотреть

В глаза?

В темные отравленные воды,

В пахнущие смертью небеса.

Полакомившись на прощание омулем в национальном бурятском ресторане, мы отправились в аэропорт. Перелет в Ташкент показался мне вечностью. Старый, дребезжащий самолет находился в состоянии беспрерывной турбулентности. Промежуточные посадки и взлеты давались ему тяжело. У меня было постоянное ощущение, что он пребывает в состоянии старческой предсмертной агонии. Не хотелось думать, что на взлете жизни может произойти безвозвратное падение… К счастью, он, как старый конь, не испортил небесную борозду. К вечеру мы приземлились в незнакомом южном городе.

Во время нудного перелета в памяти всплыла повесть писателя Неверова «Ташкент – город хлебный». Она была популярна в мои юные годы. Я ее неоднократно перечитывал. Мне был очень созвучен образ бесшабашного Мишки, наивно ринувшегося в поисках сытой жизни в Ташкент. Даже его проезд на подножке поезда напоминал мне аналогичный случай со мной по пути в Черновцы.

Мы не уведомили заказчика о дне прилета. Поэтому нас никто не встретил. Наугад, не зная города, пытались устроиться на ночлег. Но в гостиницах везде получали вежливый отказ. В безымянном запущенном сквере, в состоянии полной усталости, устроились на ветхую скамейку. Вечер был прохладный. Ветерок доносил пряные ароматы восточного города. Мы решили, что по собственной глупости проведем первый ночлег в Ташкенте на скамейке, как бездомные бродяги. К счастью, жизнь так устроена, что случайная закономерность всегда приходит на выручку. По скверику не спеша прогуливался пожилой мужчина. Он обратил на нас внимание:

– Вижу, вы не местные. В это время все предпочитают находиться в домашнем тепле, за исключением любителей, как я, вечерних прогулок.

Мы доверительно поведали ему о неудачных попытках устроиться на ночлег. Выслушав нас, он объяснил, в чем причина:

– Здесь, на Востоке, свои законы и обычаи. Поэтому к приезжим относятся настороженно. Это имеет исторические корни. Будете чаще приезжать в Ташкент, постепенно все поймете. А сейчас пойдемте со мной. Недалеко есть дешевая гостиница типа караван-сарая. По моей просьбе там вас примут на одну ночь.

Гостиница представляла собой одноэтажное строение в виде квадрата с внутренним двором. В каждом спальном помещении зального типа было установлено более десятка пружинистых металлических кроватей.

По просьбе нашего случайного благодетеля улыбающийся администратор караван-сарая в живописной тюбетейке за несколько минут оформил нас на ночлег. Мы окунулись в обволакивающее, смрадное тепло непроветриваемого помещения, заполненного храпом, сопением, свистящими трелями… Мгновенный долгожданный сон был прерван среди ночи душераздирающими стонами и конвульсиями последнего постояльца. Он разбудил всех, хотя сам так и не проснулся. От него разило водочным перегаром и еще чем-то отвратительным. Общими усилиями кровать с огромной человекообразной тушей выставили в середину внутреннего двора. Сверху прикрыли несколькими одеялами.

Вторая половина сна ближе к рассвету была прервана криками разъяренного постояльца, протрезвевшего от ночного холода и укусов насекомых. Он ворвался в зал в сопровождении дежурного администратора и милиционера. На всех участников выноса тела составили акт о противоправном действии. И пригрозили, что обратятся в суд. Пристыженные постояльцы занесли кровать обратно. Ее законный арендатор, оказавшийся приезжим из Оша узбекской национальности, с оскорблениями в общий адрес продолжил прерванный сон. Через несколько мгновений его могучий храп, как неотвратимый приговор, вытолкнул нас на улицу еще не пробудившегося города.

Когда солнце взошло на безоблачном небосклоне, древний Ташкент предстал в своей архаичной первозданности. В лабиринте узких криволинейных улиц с преобладанием одноэтажной застройки легко было заблудиться. На проезжую часть выходили, как правило, глухие глинобитные заборы с входными проемами. Вся жизнь обитателей вершилась во внутренних затененных двориках. В них даже в изнуряющую жару было относительно прохладно.

В управлении завода нас встретили с истинно восточным радушием. По-доброму пожурили, что мы не оповестили руководство о дне прилета, чтобы достойно нас встретить. После устройства в уютной ведомственной гостинице мы осмотрели завод. Он выглядел устаревшим. Объем работ по реконструкции был огромным, а срок командировки подходил к концу. К тому же поступило сообщение, что меня срочно отзывают в Москву. Я терялся в догадках. После Бендер с моей стороны больше проколов не было. Однако по телефону лишних вопросов не задавал.

Передав функции главного своему неизменному помощнику Федорову, ближайшим рейсом вылетел в Москву. Несмотря на спешку, смог посетить экзотический Алайский базар. Он поразил меня изобилием даров природы. Ташкент оказался городом не только хлебным, но и фруктово-овощным. В пределах дозволенного на самолете веса, я не устоял перед соблазном привезти в Москву сочные гостинцы.

Досрочный прилет был неожиданным и приятным сюрпризом для моих женщин. Жена и теща уведомили меня, что в обозримом будущем ветхий деревянный дом по Каляевской улице обещают расселить и снести. Маме за время моего короткого отсутствия предложили смотровой ордер в панельную пятиэтажку в районе Рогожской заставы. Это были приятные новости. Медленно, но верно стали проявляться робкие просветы на исходе двадцати послевоенных лет. По скупой информации, просачивающейся через «железный занавес», в поверженной Германии ситуация с качеством жизни населения по всем показателям, включая обеспеченность жильем, была значительно лучше.

Самым неприятным событием был намеченный на ближайшие дни бракоразводный процесс Яны. Я прилетел из командировки вовремя. Мое присутствие на суде давало сестре моральную поддержку. Хорошо, что в Москве гостили дядя Яков с женой Лидией. Он также заявил, что будет присутствовать в зале суда.

Болгария – первая «загранка»

На следующий день после прилета я подробно отчитался директору о проделанной работе. Общий доброжелательный настрой не предвещал неприятных сюрпризов. Наконец заговорил директор, и все прояснилось:

– Мы получили очень важный госзаказ. Он будет выполняться с вашим участием.

Директор был опытным психологом и тонко улавливал нюансы настроения собеседника. Понимая по моей сдержанной реакции, что я не жажду снова отрываться от семьи, мягко пояснил:

– Это будет ваша первая командировка за границу. Ее результаты во многом определяют дальнейшую карьеру. Как архитектор, именно вы возглавите группу специалистов нашего института. – Он, наверное, заметил некоторое просветление в моем лице. И уже более конкретно раскрыл суть командировки: – По межправительственному соглашению мы должны построить большое электротехническое предприятие в Болгарии. Его местоположением выбран приморский город Бургас. Вместе с болгарскими специалистами вам предстоит выполнить большой объем работ по сбору исходных данных, выбору промплощадки, согласованию эскизных проработок… Думаю, справитесь. Предстоит согласование всех кандидатур в выездной комиссии. Надеемся, помех не будет. На время отсутствия определите временно исполняющего ваши обязанности.

В те годы первые выезды за рубеж начинались со стран социалистического лагеря. Члены из строгих выездных комиссий, как правило, состояли из общественников пожилого возраста. Вопросы часто задавались примитивные, с нездоровым идеологическим уклоном. К счастью, состав нашей группы одобрили без навязчивых придирок.

Незадолго до вылета в командировку завершился бракоразводный процесс сестры. Ей, как пострадавшей стороне, присудили при разделе имущества комнату в районе Ленинградского рынка. Я пытался смягчить ее тяжелое моральное состояние. «Вывел в свет» на веселые капустники. Они в те годы регулярно проводились в актовом зале МАРХИ. Яна стала снова обрастать воздыхателями. Одним из первых оказался студент из Монголии, Долгор Чайджолжив. Он своим добрым вниманием отвлекал ее от грустных раздумий. Они подружились, хотя Яна сразу ввела его в рамки популярной в те годы песни «…а на большее ты не рассчитывай»[99]. Через Долгора состоялось ее знакомство с другим иностранным студентом по имени Матти. Он также приехал на учебу в Архитектурный институт из Финляндии. Вместе с Долгором проживал в общежитии. Яна лаконично обрисовала его: высокий, стройный, симпатичный, любит больше слушать, чем разговаривать.

Командировка в Болгарию длилась больше месяца. Было ощущение, что находишься не за рубежом, а в одном из южных районов Советского Союза. Подтверждалась поговорка того времени: «Курица – не птица, Болгария – не заграница». Общность славянской культуры и понятный язык упрощали общение. Подкупала сердечность и доброжелательность болгар. Большую часть времени мы находились в Бургасе. Он мне понравился с первого взгляда своим живописным расположением на берегу моря в окружении невысоких гор. В стилевом облике города гармонично сочетались византийско-турецкие вкрапления с модерном и конструктивизмом. Граница с Турцией была рядом. До экзотического Стамбула – рукой подать. Но, увы, близок локоть, да не укусишь! Болгарские коллеги предлагали оформить визу для кратковременной поездки в Стамбул. Но мы вежливо отказались. Здравый смысл, несмотря на сильное желание, предостерег, что это может подмочить нашу чистую «законопослушную» репутацию. Комплексная программа делового сотрудничества была успешно завершена досрочно. Принимающая сторона решила показать нам страну во всем ее великолепии. Мы проехали вдоль побережья, которое в те годы превращалось в невиданную по масштабам курортную зону. На Слынчев бряге (Солнечном берегу) произошла встреча с сокурсником по МАРХИ Георгием Стоиловым. Он стал главным архитектором Болгарии и возглавлял авторский коллектив проектировщиков этой курортной зоны. Высочайшее мастерство болгарских архитекторов и строителей позволило в короткие сроки и с минимальными затратами выполнить массовую застройку пустынного побережья.

Георгий поведал, что побережье кишело ползучими тварями. Чтобы произвести очистку, туда завезли несметное количество ежей. Для них змеи – самое большое лакомство. Благодаря ежам побережье стало безопасным для отдыхающих.

Впоследствии я неоднократно посещал эту благодатную страну с трагической и сложной историей. Однажды в Союзе архитекторов мне предложили возглавить семейный отдых группы сотрудников на курорте Золотые Пески. Я взял жену и дочь, которая была в те годы уже школьницей. На отдыхе мы подружились с восходящей звездой эстрады – Эдитой Пьехой и ее мужем Александром Броневицким. Непринужденное общение с ними оставило в памяти самые светлые воспоминания.

Прощай, Тихий тупик!

Возвратившись в Москву, я узнал о возможных изменениях в нашем институте. Это было связано с атмосферой первого десятилетия суетной, непродуманной эпохи реформизма Хрущева. Новаторский зуд неспокойного лидера страны, как цунами, будоражил всю сложившуюся систему сверху донизу. Не обходили волны перестроек научно-исследовательские и проектные организации. Под эгидой создания новых крупных структур тасовали, как колоду карт, целые подразделения. Все это делалось поспешно и в приказном порядке. Не миновала опасность расчленения и наш, единственный на всю страну, специализированный институт с устоявшимися традициями и коллективом опытных профессионалов.

Но до этой насильственной экзекуции впереди было еще около года. Количество заказных проектов росло, как снежный сугроб в пургу. Приходилось, в нарушение законодательства, работать в выходные дни и в счет очередного отпуска.

Мудрая жена не выражала вслух недовольство, но внутренний протест, как в зеркале, отражался на ее красивом лице. Взрослеющая дочь, стараясь подражать старшим, с укоризной говорила, уютно устроившись на коленях и нежно прижавшись ко мне:

– Все папы приходят домой вовремя, а ты пропадаешь на работе. Нам ведь без тебя скучно и грустно.

Мне приходилось оправдываться перед своим лучшим из лучших архитектурных творений и обещать, что скоро исправлюсь.

Наконец сбылось долгожданное событие – переезд из Тихого тупика в район близнецов-пятиэтажек у Рогожской заставы. Правда, несмотря на ходатайство Союза архитекторов и института о предоставлении маме и мне отдельной квартиры, чиновники оказались непреклонны. Как не вспомнить поговорку «Сапожник без сапог»! Скромный творец среды обитания людей не дотягивал до уровня посемейного расселения. Полнотелая заведующая жилищным отделом района с раздражением и довольно грубо пыталась мне объяснить, что для получения отдельной квартиры нам не хватает еще одного человека. Поскольку Яна в связи с несчастливым замужеством выписалась, пришлось смириться с улучшенным вариантом: коммуналкой на две семьи. Утешало то, что мама на закате нелегкой жизни получила наконец возможность пожить наедине с собой, имея моральную и материальную опору с нашей стороны.

К этому времени стала проясняться судьба Яны. Добросердечный Матти сумел постепенно растопить ее заледенелое после первого брака сердце. В итоге длительного и немногословного ухаживания он сделал Яне предложение. Это произошло примерно так:

Бог знает, как бы жизнь сложилась,

Но здесь судьба распорядилась,

Ведь в мире сем в какой-то час

Фортуна сталкивает нас.

Так, славный парень из Суоми,

Уехав из родного дома

Учиться в стольный русский град,

Однажды положил свой взгляд

На тонкостанную девицу.

В МАРХИ на вечере студентов

Изрек ей пару комплиментов

С суоми-рашенским акцентом.

С минуты той наш славный Матти,

На редкость цельный малый, кстати,

Обхаживал и терпеливо

Объект сей лакомый на диво

К себе навеки приручил

И как жену заполучил.

В те годы брачные союзы с иностранцами были исключением из правил. Наличие родственников за границей, как и пресловутый «пятый» пункт, могло перечеркнуть любые качества гражданина страны, «где так вольно дышит человек».

После окончания института Матти с молодой женой должен был возвратиться в Финляндию. От нас с мамой требовалось согласие на переезд Яны. С этой целью мы предстали перед зоркими очами вежливого чиновника специального международного ведомства. Заполнили различные анкеты. Мама очень волновалась. Больше всего ее беспокоила возможность лишиться в будущем общения с дочерью. Прожив всю жизнь за «железным занавесом», она заграницу психологически приравнивала к другой планете. На редкость доброжелательный молодой чиновник успокоил ее. Он заверил, что препятствий к гостевым поездкам не будет. Финляндия не только наш сосед, но и одна из самых дружественных к СССР стран. Его слова оправдались, хотя процедура оформления гостевых визитов оставляла желать лучшего.

У высоких берегов Амура…

После двуязычной, непринужденной и веселой свадьбы я вскоре отправился в очередное деловое турне. Долгий утомительный перелет с промежуточными посадками завершился в Хабаровске. Вдоль высокого берега Амура он протянулся на много километров. В целом город показался мне монотонно-безликим: с преобладанием новостроек и хаотическим нагромождением одноэтажных домов ближе к окраинам.

Более впечатляюще выглядел Владивосток, расположенный на живописных холмах. Силуэты старых и новых построек, террасами вписанных в их склоны и складки, придавали городу самобытный облик. Морские дали просматривались с разных уголков и точек. Это еще больше усиливало уникальность пейзажа. Спустя годы перекличку с Владивостоком я ощутил в сказочно красивом Сан-Франциско.

После завершения деловых встреч мы направились в молодой промышленный город Комсомольск-на-Амуре. Миновав Хабаровск, остановились на ночлег в небольшом городишке. К нему вплотную примыкало стойбище коренной народности – нанайцев: сплошные юрты и бедные одноэтажные строения. Схожие, на одно скуластое лицо, аборигены окружили нас толпой. Просили водку и сигареты. Взамен предлагали натуру в виде жен на предстоящую ночь. Водки у нас не было. Сигаретами, за исключением меня – некурящего, щедро угостили. От представительниц прекрасного пола вежливо отказались.

Комсомольск встретил нас серым маревом от выбросов многочисленных предприятий. Их запахи, с непривычки, преследовали нас на каждом шагу. В его облике четко прослеживалась основная направленность архитектуры 1930-х годов. Структуре города придали систему расходящихся лучей «города Солнца». Застройка центральной части, стилизованная под упрощенный неоклассицизм, была окружена микрорайонами безликих «новых черемушек».

Из-за чрезмерной концентрации промышленных зон «город Солнца» превратился в территорию риска: там можно было приобрести целый букет заболеваний. От воды широкого Амура, превращенного в сточную клоаку, исходили неприятные ароматы: химия вперемешку с гнилью. Несмотря на это, мы решили вернуться в Хабаровск на теплоходе.

Красота Амура за пределами загаженных акваторий трудно поддается описанию. Ощущение его первозданности и величия усиливалось доносящимися из радиорубки пленительными звуками вальса «Амурские волны»[100]:

Плавно Амур свои волны несет,

Ветер сибирский им песни поет.

Тихо шумит над Амуром тайга…

Порывы ветра приглушали слова, но песня снова и снова возрождалась:

Там, где багряное солнце встает,

Песню матрос на Амуре поет.

Песня летит над широкой рекой…

Вальс сменялся другими мелодиями. Но они уступали ему по глубине и красоте звучания.

По прибытии в Хабаровск мы, с места в карьер, направились в аэропорт. В салоне самолета мой сосед оказался на редкость интересным собеседником. Общение с ним незаметно сокращало монотонные часы длительного перелета. Он представился непривычным именем Владлен. Заметив мое удивление, с улыбкой пояснил:

– Мои родители назвали меня в честь вождя. Владлен – сокращение от «Владимир Ленин».

Он поведал, что пошел по стопам отца и стал следователем. Ему пришлось заниматься раскрытием преступлений, связанных с добычей золота и алмазов. Не обошел наболевшую тему массовых репрессий. С большой теплотой вспомнил встречи с популярным певцом Вадимом Козиным в Магадане. Его также осудили безвинно. Мог ли я тогда подумать, что во время командировки на Колыму сумею повидать Козина в его скромной холостяцкой квартире!..

В Москве, с лихорадочной поспешностью, пришлось «подчищать хвосты» незавершенных проектов перед предстоящим расформированием института. Каждый вечер я с наслаждением наверстывал упущенное время в кругу семьи. Там, к счастью, царил благоприятный микроклимат терпимости и взаимопонимания. Не обходилось, конечно, без мелких ссор, которые быстро рассеивались, не оставляя душевных царапин. Жена к этому времени из школы перешла в научно-исследовательский институт и стала руководителем математического отдела. У нас образовался круг интересных, образованных друзей, с которыми мы весело и приятно проводили праздники. Дочь щедро дарила нам нежность и тепло юной души. Она прилежно училась в общеобразовательной и музыкальной школах.

В резиденции Иосипа Броз Тито

Моя семейная идиллия длилась несколько месяцев. Неожиданно меня включили в состав группы специалистов, командируемых в Югославию. 26 июня 1963 года там произошло страшное землетрясение. За считанные секунды был почти полностью разрушен город Ско́пье. Он был столицей Республики Македонии. Проект восстановления центральной, наиболее пострадавшей части города взялся выполнить известный японский архитектор Кэндзо Тангэ[101]. Наше государство решило построить там домостроительный комбинат и оказать помощь в восстановлении промышленной зоны.

В Белграде состоялась встреча нашей группы с югославскими специалистами. Коллеги подробно проинформировали о предприятиях, разрушенных полностью или частично. В целом они сгруппировались на окраине Скопье. Она, к счастью, наименее пострадала от земного гнева. Израненный старинный город производил тяжелое впечатление. Он расположен на берегах реки Вардар, в долине, окруженной горными хребтами. Интернациональные бригады производили интенсивную расчистку обширной территории от бесформенных каменных глыб, представлявших недавно чудесные архитектурные творения человеческого гения. Рядом создавались временные палаточные городки. В одном из них разместились и мы на время командировки.

Общими усилиями была определена площадка будущего домостроительного комбината. Провели обследование состояния устоявших при ударе стихии предприятий. В группе я был единственным архитектором с промышленным уклоном. Поэтому профессиональное видение последовательного процесса восстановления производственной среды мне пришлось изложить в официальном экспертном заключении. Оно было передано для изучения «наверх». Вскоре, в числе нескольких специалистов группы, я получил приглашение присутствовать на рассмотрении нового генерального плана города, предложенного Кэндзо Тангэ.

Наш маленький самолет, с которого открывалась сказочной красоты панорама, приземлился на острове Бриони[102] в Адриатическом море. Бросалось в глаза большое количество «людей в штатском». После тщательной сверки документов нас по живописному и ухоженному парку подвезли на открытых машинах к белоснежному дворцу с огромной террасой, нависающей над морем. После повторной проверки документов мы прошли внутрь. Просторные залы поражали своей роскошью. Они были заполнены большим количеством скульптур, картин и экзотических растений.

Сопровождающий наконец нам поведал, что мы находимся в одной из резиденций президента Иосипа Броз Тито[103]. Нас усадили на ранее отведенные места в зале заседаний. Постепенно он заполнился приглашенными. На невысоком подиуме была установлена проектная экспозиция, а середина первого ряда напротив подиума пустовала. У больших резных дверей слева и справа от подиума навытяжку стояли гвардейцы. По периметру зала с равными интервалами застыли подтянутые, вежливые люди. Присутствующие замерли в ожидании. Когда гвардейцы театрально распахнули резные двери, в зал вошел президент Тито. Рядом шествовала пышнотелая и высокая его жена Йованка. За ними – ближайшие сподвижники Тито – Кардель[104] и Ранкович[105]. Все остальные были совершенно незнакомы. Невысокого роста, подвижный, Кэндзо Тангэ с синхронным переводчиком изложил концепцию восстановления Скопье. После него выступали специалисты по различным направлениям.

Завершилась встреча фуршетом. Тито с бокалом в руках обошел многих присутствующих. Мы оказались в их числе. На русском языке, без акцента, он кратко выразил благодарность за интернациональную помощь. Его широкое лицо выражало властность и большую силу воли.

В те годы Югославия была единой федерацией из шести национальных республик. «Культ» Тито позволял в лучшем смысле слова не допускать их распада. Он был независим и непокорен. Это, как известно, вызывало большой гнев вождя народов. Конфликт СССР и Югославии в конце 1940-х – начале 1950-х годов был важным просчетом Сталина. После XX съезда к Тито прилетел Хрущев – с извинениями за действия своего предшественника.

Как и в Болгарии, нас провезли почти по всей стране. Она предстала перед нами во всем своем великолепии. Древние города поражали неповторимым средневековым колоритом. В Сплите даже сохранился дворец римского императора Диоклетиана. По узким тенистым улочкам мы обошли вдоль и поперек сказочный Дубровник. Было ощущение, что нас окружает не реальный мир, а древняя декорация. Не случайно здесь ежегодно проходят театрализованные фестивали.

В Сараево нам показали место убийства наследника австрийского престола – эрцгерцога Франца Фердинанда. Оно послужило поводом для начала Первой мировой войны. Заглубленный контур падения эрцгерцога четко просматривался под ярким солнцем. В нескольких метрах также были заглублены ступни его убийцы по фамилии Принцип. Зловещее любопытство толкало многих туристов вставать на его место. Прищуриваясь, они направляли вытянутый палец, словно незримое оружие, в сторону контура тела эрцгерцога.

Мы улетали из Белграда ночью. Один из сопровождающих поведал нам, что столичный аэропорт не очень благоприятен для взлета и посадки. На трассе высится коварная гора Авала. Периодически самолеты врезаются в нее. К счастью, наш рейс завершился благополучно.

Спустя некоторое время на последней полосе «Правды» и других центральных газет появилось лаконичное сообщение: «При посадке самолета в Белграде погибла делегация во главе с маршалом Бирюзовым[106]». Гора Авала оказалась для них роковой…

Реформаторские вакханалии

Мое рабочее место переместилось в дом проектных организаций на Соколе. При значительном расширении тематики и масштаба творческой деятельности за мной сохранялся статус главного архитектора. Предстояло даже повышение должностного оклада.

К сожалению, в связи с пируэтами реорганизаций распалась сплоченная группа высококлассных специалистов. Со мной в деловой упряжке остался талантливый Федоров. Но неуемное пристрастие к спиртному очень быстро его сгубило. В цветущем среднем возрасте Федоров ушел из жизни. С другим талантливым архитектором, Константиновым, случилась нелепая беда. В выходной день на даче он с невестой, сидя на скамейке среди сосен и елей, обсуждал предстоящую свадьбу. Сильный порыв ветра сломал старую сосну. Острие ветки, неподвластным разуму образом, вонзилось в позвоночник. Крепкий, спортивного телосложения, он в считаные секунды стал инвалидом-колясочником. Невеста его не бросила. Она вышла за него замуж, посвятив дальнейшую жизнь уходу за ним. Ноги ему отказали, но осталась подвижность сильных рук. Многие годы я подбрасывал Константинову чертежную работу на дому, чтобы поддержать материально.

Остался в институте, где решили сохранить небольшой архитектурно-строительный отдел, Ценев. В «Моспроект» ушел талантливый конструктор Марк Швехман. Его пригласили главным конструктором в одну из крупных мастерских.

Я стал обрастать новыми сподвижниками. Но явные и тайные недруги тоже не дремали. В творческой среде всегда есть место завистникам, которые считают себя талантливее и опытнее. Чем выше статус, тем злораднее относятся к промахам и ошибкам. Но школа мудрых учителей и собственный опыт позволили выработать нужную стратегию и тактику взаимоотношений с подчиненными. Тем более что на ходу, в ускоренном режиме, приходилось изучать специфику каждого конкретного производства.

Наиболее сложными оказались два московских объекта. Один из них проектировался в районе Шаболовки, другой – на Ленинградском проспекте. Своими фасадами они ориентировались на внешнюю, «красную» линию сформировавшейся застройки. Поэтому требования к их внешнему облику у согласующих инстанций были очень высокие.

Через год с небольшим многоликая Москва пополнилась многоэтажным производственно-лабораторным корпусом подшипникового завода на Шаболовке. Почти одновременно был возведен гигантский куб завода «Изолятор» (недалеко от развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе). Строительство выполнялось под неустанным авторским надзором моей команды.

По устаревшей традиции большинство предприятий по периметру огораживают глухими, высокими, а порой и безобразными заборами. В разрывах образуются узкие полоски-коридоры неиспользованной земли. Они превращаются в захламленные зоны. Заборы не спасали от хищений. Находчивые воришки виртуозно находили лазейки для выноса всего, что плохо лежит. Мне с пеной у рта приходилось и заказчику, и в экспертизе доказывать и отстаивать противоположную истину. Как ни парадоксально, наибольшую степень защиты от хищений обеспечивают фасады зданий. Стену не пробьешь, а красивые декоративные решетки в окнах с сигнализацией отпугивают воришек.

Крупномасштабные производственные здания, выходящие фасадами на «красную» линию застройки, с помощью таланта архитекторов становятся украшением улиц. Более высокая художественно-эстетическая ступень дополняется важнейшим фактором экономии бесценной земли. Правота моей незыблемой позиции в этом вопросе подкреплялась «открытостью» промышленной застройки в Болгарии и Югославии. Впоследствии она еще более укрепилась после посещения многих экономически развитых стран мира. Быть может, моя упертость и постепенная выработка индивидуального почерка помогли реализовать ряд проектов именно по этому принципу.

Тем временем подошло время отъезда Яны и Матти в Финляндию. Это событие вызвало много противоречивых чувств и эмоций:

…Промчался годик, полтора,

Советско-финская семья

Под мамины большие слезы

Уехала с родного дома

В лесистый и озерный край Суоми.

Пришлось с азов все начинать,

К среде и людям привыкать,

Язык сложнейший изучать,

На нем весь курс пересдавать

В столичном университете

На медицинском факультете.

Через Индию в Непал…

Новая командировка привела меня в таинственное, загадочное и сказочное королевство Непал. Там, по межправительственному соглашению, собрались построить завод простейших сельскохозяйственных орудий. Выполнение проекта и авторский надзор за его осуществлением поручили мне. В составе небольшой группы специалистов я вылетел в Индию. В те годы отсутствовала прямая воздушная связь между Москвой и Катманду. Поэтому предстояла пересадка в Дели. Там мы задержались на несколько дней для установления деловых контактов.

К строительству завода привлекались и индийские специалисты. Встреча с ними помогла уточнить ряд практических вопросов. Особенно специфику возведения построек в жарком климате. Собранная информация помогла определить наиболее оптимальную объемно-планировочную концепцию завода. Это была первая «тропическая ласточка» в списке моих архитектурных творений! На уровне международного заказа я не имел права на ошибку. Поэтому мой излюбленный принцип («семь раз отмерить, один раз отрезать») здесь многократно ужесточился. В результате я решил представить концепцию на предварительное рассмотрение в Непале. Целью было упростить и ускорить многоступенчатую процедуру последующих согласований.

Ежедневно, до самого отлета в Непал, индийские коллеги знакомили нас с Дели. С первых мгновений появилось ощущение, что мы оказались в городе, расположенном на другой планете. Непривычно выглядели люди, строения, растительность. Невероятно терпкие восточные ароматы обволакивали нас на каждом шагу. Звуковая какофония от беспорядочного движения на улицах просто оглушала. Казалось, что все смешалось в одно плотное месиво – машины, буйволы в упряжках, рикши, пешеходы… Худощавые полуобнаженные люди безучастно сидели на корточках или лежали прямо на тротуарах и зеленых лужайках. Как все восточные столицы, Дели разделен на две части: Нью-Дели (Новый Дели) и город, сложившийся на протяжении веков. В Старом городе сохранились многочисленные творения эпохи Великих Моголов. Среди них выделяется своим великолепием мавзолей Хумаюна, возведенный из розового песчаника. На окраине города высится удивительной красоты минарет Кутб-Минар. Его высота – более 70 метров. Вся рельефная поверхность минарета покрыта ажурной резьбой, напоминающей неразгаданные письмена. Рядом с ним – всемирная достопримечательность – железная колонна, возраст которой более 1500 лет. До сих пор на ней нет ни единого пятна коррозии. Ладони паломников отполировали ее ствол на высоте человеческого роста. Бытует поверье, что охвативший ее будет счастлив и свершатся все его пожелания. Нам, правда, не удалось дотянуться – руки оказались коротки. Ведь это нужно сделать стоя спиной к колонне!

Нью-Дели застроен по единому генеральному плану в период британской колонизации. Он впечатляет масштабом и великолепием своих зданий. Четкие кварталы дворцов, вилл, коттеджей утопают в бурной зелени цветущих садов и парков. В одном из них мы остановились у невысокого надгробия из черного мрамора с вечным огнем. На нем высечен короткий слог: «Рам». Смысл его – благословение и вечная истина. Это святое место – здесь покоится прах убиенного Махатмы Ганди. Мы выполнили древнейший ритуал почтения к усопшим в Индии – обошли вокруг надгробия несколько раз.

В последующие годы я не раз посещал Индию. Мне посчастливилось побывать в ряде удивительных городов, увидеть знаменитую усыпальницу Тадж-Махал, а также высеченные в отвесных склонах гор храмовые пещеры Эллоры, Аджанты и острова Элефанта, имя которому дали в XVI веке португальские путешественники, увидевшие на острове массивную базальтовую скульптуру слона.

В Катманду нас доставил старый дребезжащий самолет Непальской королевской авиакомпании. Впечатляющее название не избавляло от ощущения, что небольшой самолет не дотянет до пункта назначения. Но, полюбовавшись широким Гангом и зубчатыми очертаниями Гималаев на горизонте, мы радостно вздохнули, когда самолетик лихо – и даже с грохотом! – приземлился у здания аэропорта. В стороне высился каркас строящегося нового международного терминала. Нас разместили в небольшой гостинице в центре города, расположенной на довольно широкой улице Нью-роуд (Новая дорога).

Несколько дней шли двусторонние переговоры и обмен мнениями по вопросам, связанным с проектированием и строительством завода. В свободное время мы знакомились с необычным средневековым городом. Бесчисленные буддийские и индуистские храмы живописно сгруппировались на площадях, улицах и закоулках. Пестрые толпы смуглых горожан представляли различные народности, касты, языки и диалекты. Плотная застройка расступалась перед королевским дворцом короля Махендры[107] и огромными полусферами – ступами[108]. Главные культовые сооружения – Боднатх и Сваямбунатх, увенчанные четвериками со всевидящими очами Будды, доминировали в экзотическом силуэте города. Катманду, получивший прозвище «пристанище 10 миллионов богов», нереально, сказочно и загадочно смотрелся на фоне Гималаев – обители снегов.

Через несколько дней разукрашенный во все цвета радуги автобус увозил нас в южном направлении. Плохая дорога, схожая с российскими, пролегала по плодородной долине. Площадку для строительства завода определили в Биргандже. Выбор был не случаен. Город удачно расположен по географическим, природным и транспортным признакам. В нем уже начал формироваться промышленный узел из различных предприятий. Рядом проходила граница с более развитой в экономическом отношении Индией. При проектировании завода очень жестко учитывалась специфика тропической зоны. С этой целью ориентация главного корпуса по странам света была выбрана с учетом наименьшего перегрева от солнечных лучей. В оконных проемах предусматривались солнцезащитные решетки, которые одновременно выполняли функцию украшения фасада. Кровля получила пилообразный силуэт за счет треугольных шедов[109]. Остекление в них ориентировалось на север. Это также позволяло до минимума уменьшить инсоляцию помещений. К торцу главного корпуса со стороны входа на территорию завода были пристроены двухэтажные административно-бытовые помещения.

Завод, благодаря щедротам наших правителей, был введен в эксплуатацию через год с небольшим. В эти же годы в Непале был выстроен сахарный завод, сигаретная фабрика, гидроэлектростанция и другие объекты. Прокладывались и дороги. И все это абсолютно безвозмездно.

Между собой с горькой иронией мы поговаривали:

– Эх, если бы для своего народа «мудрые» до беспредельной глупости правители хоть немного расщедрились! Сколько семей смогли бы переселиться в благоустроенные дома. Отпала бы необходимость, как у Ильфа и Петрова, «ударять по бездорожью и разгильдяйству».

В потоке быстротечных лет беспокойная судьба снова забросила меня в Непал. К этому времени наше белоснежное «детище» превратилось в солидное предприятие по изготовлению серьезной техники. Так совпало, что в Непал пожаловал с официальным визитом Н. В. Подгорный[110]. В политическом «болоте» брежневского периода он считался вторым лицом в государстве. Это был ответный визит по приглашению короля Махендры. Меня тоже пригласили на прием, устроенный в честь высокого гостя.

Подгорный нарочито официально и с явным украинским акцентом зачитал выступление по бумаге. За ним настал черед других членов советской делегации. Во время своих речей они часто поглядывали в сторону Подгорного. Но на его лице застыла маска высокомерия и важности. Когда-то Монтескье остроумно заметил: «Важность – это щит глупцов». Я бы уточнил: щит малокультурных и невоспитанных людей.

На фуршете мое первое впечатление несколько смягчилось. Подгорный довольно просто общался с присутствующими. Его простоватое, лишенное интеллигентного налета лицо стало улыбчивым. Хитрые, с куркульским выражением глаза светились лукавством и одновременно природным умом.

Один из работников посольства представил меня Подгорному в качестве архитектора – автора завода в Биргандже. Я знал, что он родом из поселка Карловка под Полтавой. Конечно же, похвастался, что мы – земляки. Подгорный с добродушным удивлением весело произнес под звон бокалов:

– Не ожидал, что две полтавские галушки в паре окажутся в Непале.

Хлопнув меня крепко по плечу, он перешел в окружение жаждущих общения дам.

Но вот канула в Лету непредсказуемо суматошная хрущевская эра. Ее мягко сменило более спокойное, а под конец – вялотекущее брежневское правление. Не обошла новая метла и наспех сколоченные проектные и научно-исследовательские объединения. Начался обратный процесс дробления по ведомствам. Жертвой оказался и мой новый институт, не успевший вырасти из коротких штанишек. У меня снова был выбор: куда идти или где остаться.

Конфликт с министром Ломако

После завершения проекта в Непале я принял предложение возглавить, в качестве главного архитектора, крупнейший ведомственный институт Гипроцветмет. Он не подвергся разрушительному натиску хрущевской реформации. Видимо, его не рискнули тронуть благодаря проблескам здравого смысла и из-за исключительной значимости. Он был единственным отраслевым институтом в стране, который занимался проектированием стратегически важных предприятий цветной металлургии. Размещался он на Смоленской площади, в старинном здании с классическим желто-белым фасадом. В нескольких десятках метров высилась вертикальная громада Министерства иностранных дел.

В Гипроцветмет меня привлекла крупномасштабная тематика огромных промышленных комплексов. Требовалось учитывать множество самых разнообразных факторов: технологических, экологических, санитарных и т. д. Эти сложности меня не пугали. Напротив, новизна творческого процесса вызывала большой интерес. Годы работы в Гипроцветмете стали одним из наиболее благополучных периодов моей жизни. Я оказался в эпицентре проектирования объектов, которые в те годы назывались народно-хозяйственными «ударными комсомольскими» стройками.

Самые крупные комбинаты цветной металлургии располагались в Казахстане и Узбекистане. Особо сложным оказался проект реконструкции «первенца сталинских пятилеток» в городе Балхаше. По официальной информации, его продукция была признана мировым эталоном чистой меди. Но состояние комбината при первом знакомстве повергло меня в ужас и шок. Увиденное вызвало страшную ассоциацию: «Если есть ад, так он здесь».

На огромной территории хаотически громоздились пропитанные копотью корпуса. Многие из них перевалили за все допустимые сроки эксплуатации. Высокая температура производственных выбросов создавала внутри помещений абсолютно дискомфортные условия искусственных тропиков. Больно было смотреть на грязного оттенка лица великомучеников, создающих дорогую, на вес золота, чистейшую медь.

По результатам всестороннего обследования больше года выполнялся комплексный проект реконструкции. Это была многотомная работа, подкрепленная красочными схемами, диаграммами, технико-экономическими расчетами. На больших подрамниках и в многоцветной графике мои талантливые помощники изобразили панорамное видение обновленного комбината после реконструкции.

В назначенный день проект был представлен на рассмотрение министру цветной металлургии Ломако[111]. Несколько раз пришлось присутствовать на совещаниях, которые он проводил в своем огромном кабинете. Чаще бывал на заседаниях возглавляемой им коллегии. У меня сложилось противоречивое впечатление. С одной стороны, это был очень знающий, образованный отраслевой лидер. С другой – нетерпимый, резкий, грубый типаж высокого руководителя эпохи сталинизма. Невзирая на лица, должности и пол, он мог публично унизить и оскорбить любого сотрудника министерства. В этом я убедился во время выступления. Как гром среди ясного неба, он обрушился на меня и всех участников проекта. Обвинения звучали бездоказательно и необоснованно. Незаслуженная обида всколыхнула мою природную вспыльчивость. Не думая о последствиях, я выкрикнул:

– Как можно втаптывать в грязь специалистов вашего головного института! Они, не считаясь со временем, вложили свои знания и душу в комплексный проект. Вы хотя и министр, но злой человек!..

Я направился к выходу из зала. Вслед успел расслышать слова:

– Ты еще щенок, чтобы так со мной разговаривать!

Ни в чем не повинная дверь резко и с грохотом захлопнулась. Весь свой гнев я вложил в движение моих, довольно сильных, рук.

Никогда не жаловался на бессонницу. Но в ночь после конфликта не мог заснуть. Утром положил на стол директору института заявление об уходе. Хотя делал это против собственной воли. Мне не хотелось расставаться ни с институтом, ни со своими сотрудниками. Со многими я успел подружиться. Удалось расширить и укрепить группу опытных архитекторов (кое-кого мы «переманили» из других организаций). Творческое содружество и профессиональный паритет установились с обаятельным и опытным главным конструктором Анатолием Фанталовым. Но я был твердо уверен, что злопамятный министр обязательно перекроет мне кислород. К счастью, я ошибся. Директор с улыбкой разорвал мое заявление:

– Успокойся. Вы как два бойцовых петуха, только разных должностных, весовых и возрастных категорий. С Ломако нас связывает общая судьба более сорока лет. Он вспыльчив, порой груб, но не злопамятен, отходчив, в беде всегда приходит на помощь.

Секретарша принесла чай. Директор на короткое время прервал разговор. Он, несмотря на служебную субординацию, все чаще стал доверительно общаться со мной. Отпив ароматного чая, продолжил:

– Когда ты в ярости чудом не сорвал с петель тяжелую дверь, мы уже разобрались, как переубедить министра. Ведь его советники, эксперты и кураторы информируют не всегда объективно. Значит, он получил ряд негативных отзывов от людей, которым доверяет. Возможно, они просто тебе завидуют. Но мы уговорили Ломако назначить независимую экспертизу. Тебе предстоит отстоять честь нашего института. В успехе не сомневаюсь.

Этих советников Ломако я хорошо знал. Оба – с архитектурным образованием. Но, не имея практических навыков проектирования, они выбрали более легкий и менее ответственный путь чиновников от архитектуры. Это наиболее опасная категория специалистов-дилетантов. К сожалению, ими прямо-таки кишела вся проектная и научно-исследовательская система того времени.

При работе над проектом реконструкции Балхашского комбината эти советники неоднократно встревали со своими замечаниями и пожеланиями. Грешным делом, я не относился к ним серьезно, игнорируя навязчивые и бесполезные советы. И однажды, не без ехидства, посоветовал им вместо бесконечных критических замечаний реально поработать с нами. На этом наши встречи завершились. Можно предполагать, что после этого они сосредоточили свои усилия на подковерных интригах.

В независимую экспертизу назначили опытных проектировщиков. Наш проект получил высшую оценку с отдельными, очень незначительными замечаниями.

Теперь предстояло обсуждение в многотысячном коллективе комбината. Для помощи в организации выставки я взял с собой на Балхаш молодого архитектора Баблевского. Первую в жизни командировку он отразил в стихотворном отчете – поэме «Вояж на Балхаш». Привожу отдельные фрагменты:

По делам довольно сложным

И, быть может, неотложным

Мы, покинув город наш,

Полетели на Балхаш.

Путь прошел легко и быстро,

Мы, как будто два министра,

По делам летя в ООН,

Лучший заняли салон.

Было нам отнюдь не тесно,

Мы да девы-стюардессы

Разместились хоть куда,

Глядь, уже Караганда…

В тот же вечер мы уже

Приземлились в Балхаше.

Мой начальник, главный зодчий,

В деле строгий между прочим,

Позвонил куда-то прежде —

Раз… и мы уже в коттедже.

А попасть туда непросто,

Надо быть большого роста

Или в звании и ранге,

Как мой главный зодчий Галкин.

Там Косыгин как-то был,

Совещанье проводил,

И Никита собирался,

Но на чем-то вдруг попался

И лишился всех надежд,

Даже права на коттедж.

Накануне совещания в ведомственной гостинице, действительно схожей с большим уютным коттеджем, устроили банкет. Его приурочили к ожидаемому визиту министра и ответственных сотрудников аппарата.

Во время банкета в какой-то момент мы оказались рядом с Ломако. Он с приветливой улыбкой, как ни в чем не бывало, протянул мне руку:

– Не злишься больше? Молодец! Экспертиза показала, что с проектом все в порядке. Это самое важное. Завтра обязательно буду на совещании. Так что вперед, к успеху!

Банкет продолжался за полночь. Любовь к рыбным блюдам сыграла со мной злую шутку. В хорошем расположении духа я незаметно, в приятном общении, превысил все допустимые границы гурманства. Особенно мне по вкусу пришлась исконная рыба озера Балхаш – маринка и губач. Не обошел я вниманием и знакомые блюда из искусственно разводимых в нем сазана, карпа, судака и другой водоплавающей живности. Все обильно запивалось местным вином непонятного вкуса.

Ночью мне снились кошмары. Утром я чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Будто внутри все слиплось. Лицо выглядело припухшим, с каким-то нездоровым оттенком. С трудом привел себя в надлежащий вид. У подъезда меня терпеливо ожидал водитель главного инженера завода.

В зале Дворца культуры яблоку негде было упасть. Люди стояли даже в проходах. Ведь комбинат являлся практически единственным источником их существования и относительного благополучия.

Мой спутник Баблевский умело смонтировал большой демонстрационный материал, который вместе с нами крупногабаритным грузом летел в чреве самолета. В первом ряду восседало руководство комбината во главе с улыбающимся министром.

Превозмогая тяжелое состояние, я старался бодрым голосом докладывать присутствующим в зале о проекте реконструкции. Вслед за мной должны были выступать главные специалисты по смежным направлениям. Мне удалось продержаться довольно долго, пока острая невыносимая боль не пронизала все тело. Не знаю, как я выглядел со стороны. Но директор комбината объявил о переносе собрания. В считаные минуты подъехала «скорая помощь». Меня в полубессознательном состоянии увезли в больницу…

Казус с благополучным исходом

Большой консилиум врачей, ощупав меня с ног до головы, поставил не подлежащий сомнению диагноз – острый приступ аппендицита с возможным прободением язвы желудка. В открытую дверь операционной я с ужасом увидел подготовку к операции большого количества блестящих режущих инструментов. За считаные мгновения до вскрытия моего переполненного чрева мне удалось воспользоваться минутным отсутствием врачей. Схватив в охапку одежду и сунув ноги в сандалеты, я рванул вниз через несколько ступеней. В воспаленной голове вставали картины побега из милиции в Черновцах. На первом этаже неожиданно меня потянуло в туалет. Испуганный организм решил очиститься сам. К счастью, аварийный выброс сработал безотказно. После посещения отхожего места я почувствовал себя необыкновенно легко и по-обычному жизнерадостно.

За пределами страшной больницы раскинулся песчаный пляж озера Балхаш с редкими островками камыша. Я бросился в объятия его бирюзовых теплых вод. После длительного энергичного плавания, как в далекой юности на Днепре, прилег в тенистом уголке. Меня мгновенно одолел глубокий сон.

Проснулся, когда солнце стало клониться к закату. Оно игриво отражалось в спокойной, зеркально-гладкой поверхности экзотического озера. Окунувшись после восстановительного сна в его целебные воды, я бодрым шагом направился в отель. На пути к нему по центральной улице просигналила проезжающая машина. Из нее выскочил главный инженер комбината:

– Ну и переполошил же ты всех нас! Из больницы позвонили перепуганные врачи. Сообщили об исчезновении важного пациента. Мы бросились на поиски, подключили даже милицию. Многократно объезжали все улицы, закоулки, опрашивали прохожих. Ведь наш город не такой большой, чтобы человек в нем исчез как иголка в стоге сена. Но ты умудрился найти невидимую норку, чтобы спрятаться и взбудоражить всех нас. Ну, самое главное, что ты жив и даже выглядишь вполне здоровым!

Я извинился, что заставил волноваться многих людей. Через день наше совещание продолжилось и, ко всеобщему удовлетворению, успешно завершилось. После официального закрепления результатов в протокольной форме я с Баблевским вылетел для продолжения деловой встречи в Алма-Ату.

Вся эта цепочка событий также отражена в стихотворном отчете Баблевского:

Неприятный случай был,

Занемог вдруг Даниил,

Прихватил аппендицит

Или, может быть, колит.

Налетели, как грачи,

Казахстанские врачи,

Потащили москвича,

Чтобы резать сгоряча.

Но Данила не дал маху,

Полежал, задрав рубаху,

Покряхтел примерно час

И исчез, как Фантомас.

Выкупался в Балхаше,

Стало легче на душе,

Город переполошил,

Главное – остался жив.

Съев на ужин судака,

Выпив чашку молока,

Закусив все огурцом,

Встал он утром молодцом.

Пережив все эти беды,

Через день после обеда

Понеслись в аэропорт,

Где вскарабкались на борт.

Вспоминая чудеса,

Мы уселись на места,

Улеглася суета,

Через час – Алма-Ата.

Розовеют снегом горы,

А под нами чудный город,

Бесконечные сады,

В их объятиях – дворцы.

Провернув с утра работу,

Деловую сняв заботу,

Мы в автобус забрались,

На Медео едем ввысь!

Сей каток высокогорный

Также знаменит уборной,

Горный воздух, вонь и грязи

Там живут в преступной связи.

Утомясь от впечатлений,

Мы без всяких угрызений

Сели утром в самолет,

Где и сделан сей отчет!

Звездный час – квартира на троих

В Москве меня ждал долгожданный сюрприз. В срочном порядке подлежал отселению дом на Каляевской. Всем жильцам предлагали смотровые ордера в отдаленном районе Коровино, на окраине города. Тех, кто находился в предпенсионном или пенсионном возрасте, это устраивало. Для нас с женой это было неприемлемо. Я подсчитал, что дорога в оба конца ежедневно будет отнимать три-четыре часа нашей быстротечной жизни. Попытка убедить в этом чиновников, ведающих распределением жилья, оказалась безрезультатной. Только благодаря ходатайству министра Ломако и правления Союза архитекторов, с большими проволочками нам предоставили двухкомнатную квартиру в новостройке в начале Тимирязевской улицы.

Вслед за скромным новосельем последовало неожиданное приглашение. В Архитектурном институте существовала практика привлечения на преподавательскую работу по совместительству специалистов из крупных проектных организаций. Но приглашения удостаивались только самые опытные. То, что я оказался в их числе, очень меня обрадовало. Более двух десятилетий мне удавалось совмещать основную деятельность с преподаванием на кафедре архитектуры промышленных сооружений. Ее возглавлял известный ученый, профессор Анатолий Фисенко[112]. Общение с ним и его окружением значительно расширило мои познания в архитектурно-строительной науке. С годами расширились границы совместительства – в том числе на кафедре архитектуры заочного Политехнического института. Под влиянием ее заведующего, академика Эрнста Дешко[113], мой интерес к науке еще более возрос.

Джезказган и Алмалык

Несколько предельно напряженных лет были посвящены проектированию медеплавильного комбината в молодом городе Джезказгане и надшахтных строений рудников вокруг него. Находился он недалеко от Байконура. Довольно часто оттуда доносился приглушенный грохот взлетающих в космос ракет. Небо на горизонте прочерчивали траектории их движения. Нам выдали временные пропуска в Байконур. Иногда мы туда ездили, чтобы полюбоваться фантастическим зрелищем гигантских взлетных строений с отдаленных точек, а также закупить более дешевые продукты и напитки.

Параллельно выполнялось проектирование медеплавильного и свинцово-цинкового комбинатов в молодом городе Алмалыке под Ташкентом. Возглавлял комплексное проектирование старейший сотрудник института с необычно звучащей фамилией – Треста. Известно было, что его предки были выходцами из Югославии. Заместитель Тресты носил фамилию Школьников. Их называли «Пат и Паташон»[114]. Однажды, полетев с ними в Алмалык, я стал свидетелем неправдоподобно курьезного случая.

В Ташкенте нас встречали представители горисполкома городских властей и дирекция комбината. После обычных приветствий был задан вопрос:

– А где же остальные?

Треста своим хриплым голосом удивленно спросил:

– Вас что, не устраивает наша группа из семи человек?

Лица встречающих выражали беспокойство и недоумение. Тресте вручили правительственную телеграмму за подписью министра Ломако. Она звучала так: «Встречайте группу триста школьников». Дальше последовала немая сцена – как в гоголевском «Ревизоре». Нам пояснили:

– Мы-то думали, что приедет молодежь на ударную стройку. Поэтому телеграмму приняли за чистую монету.

В стороне на площади перед терминалом застыли автобусы. Их было не меньше десяти. Безнадежная тоска прозвучала в следующей реплике:

– Мы с большим трудом закупили три сотни коек и постельных принадлежностей. Превратили несколько зданий во временные гостиницы.

Треста громко ободрил всех:

– Что приуныли? Дело поправимое. Широко мыслите, товарищи! Так держать! Школьников не будет, им учиться нужно. А вот комсомольцы-добровольцы, обещаю, прибудут в самое ближайшее время! Запомните, Треста слов на ветер не бросает!

Мы бодро уселись в самый первый автобус. Остальные шли пустыми с весело трепещущими на ветру флажками… Но Треста сдержал свое слово. Вскоре в Алмалык стала съезжаться молодежь из разных городов Советского Союза. В те годы энтузиазм и коллективный задор великих строек еще не угас. Впоследствии объекты цветной металлургии в Джезказгане и Алмалыке были удостоены высоких премий Совета министров СССР.

Пятилетний период работы в Гипроцветмете напоминал бурлящий и стремительный поток трудовых будней. Правда, он неоднократно прерывался выездами в ухоженную Европу. Каждая из стран, которую мне посчастливилось посетить, представлялась неповторимым музеем под открытым небом. Особенно неизгладимое впечатление произвела Англия. О ней так много интересного написано, что добавить, пожалуй, нечего. Однако отдельные подробности врезались в память…

Солнечная улыбка Туманного Альбиона

Группа архитекторов, впервые прилетевших в Туманный Альбион, была встречена мелким дождиком. Нас это не удивило. Знали, куда пожаловали. Сразу бросалось в глаза, насколько пестрые толпы людей приспособлены к капризам погоды. Не зря здесь появилась поговорка: «Нет плохой погоды, есть плохая одежда». Сопровождающие нас доложили, что переменчивый лондонский климат – важнейшая тема разговора для англичан. Любая беседа обязательно начинается с фразы: «Ненастный день, не так ли?» или «Отменный день, не правда ли?». В унисон, как правило, следует реакция собеседника: «О да, увы» или «О да, прекрасный!». Мелкий дождик все время чередовался с солнцем. Поэтому улицы города казались вымытыми и чистыми.

Наш визит в июне совпал с празднованием дня рождения королевы Елизаветы[115]. Как бы попали с корабля на бал. Забавная традиция – день рождения монарха британцы всегда отмечают в начале июня, вне зависимости от реальной даты рождения королевской особы. Мы смешались с оживленной толпой у Букингемского дворца и стали свидетелями великолепного спектакля. Прошла королевская гвардия в красных мундирах и громадных медвежьих шапках. Они ловко, как в цирке, проделывали старинные военные пируэты. За ними проследовала конная гвардия в киверах и с обнаженными тесаками. Затем появился шотландский сводный оркестр с волынками, в коротких клетчатых юбках и пледах через плечо. Завершил спектакль-церемонию конный оркестр с барабанами. Кульминацией был выезд королевы в позолоченной карете. Она медленно, под восторженные вопли толпы, проследовала в сторону Уайт-холла – комплекса правительственных учреждений.

Неделя в Лондоне – капля в море, которой недостаточно, чтобы познать этот, пожалуй, самый необычный город Европы. Его средневековая нерегулярная градостроительная планировка чем-то напоминает лоскутное одеяло. Многие селения, которые город поглощал в безудержном развитии, сохранили свой неповторимый колорит. Причудливая смесь старого и нового находится в гармоничном единении с пестрым конгломератом людей со всех континентов. Все перемешалось – настоящий космополитический коктейль!

В Англии очень бережно относятся к наследию прошлого. Даже от эпохи римлян, когда появились первые упоминания о Лондоне, сохранились археологические остатки амфитеатров, бань, вилл и мозаик. О Средневековье напоминают бережно отреставрированные Вестминстерское аббатство, Тауэр, бесчисленные замки по всей стране. В Лондоне и других городах Англии можно с помощью удивительной каменной летописи совершить экскурсию в эпохи Тюдоров, Стюартов, Революции и Реставрации, Георгианскую, Викторианскую… Неповторимы по своей красоте и ухоженности парки. Их в городе около сотни. Самый крупный – знаменитый Гайд-парк. Мы проживали в гостинице «Эмбасси» («Посольская») прямо напротив него. Поэтому имели возможность наблюдать эпизоды из жизни горожан. Всадники с гордой осанкой гарцевали по аллеям парка на лошадях. Стар и млад прогуливались с собаками всех мастей и пород. Безудержная любовь к ним – одна из характерных особенностей англичан. Похвала четвероногому другу – самый верный путь к сдержанному сердцу ее хозяина. Собачьи кладбища, напоминающие людские захоронения в миниатюре, разбросаны по всему городу.

В парках нет запрета хождения по газонам. Это трактуется как полезный массаж травяного покрытия. Оно имеет впечатляющий вид густого зеленого бобрика. Если возникает вопрос, как удается достичь такой ухоженности, последует обязательный ответ в духе традиционного английского юмора: «Ничего нет проще. Нужно всего лишь в течение трехсот лет ежедневно подстригать траву». Английский юмор вездесущ. Он охватывает все стороны многогранного быта и образа жизни жителей Туманного Альбиона. К примеру, любопытство привело нас на один из блошиных рынков, Петтикот-Лейн-Маркет. Сопровождающий поведал нам, что это живописная барахолка, заваленная всякой всячиной. Нет такой вещи, которая бы там не продавалась. Рынок кишел непривлекательного вида личностями. Заметив нашу реакцию, сопровождающий с улыбкой заметил:

– Здесь орудуют ловкачи, которые незаметно снимут с вас подштанники и вам же их продадут по дешевке.

Когда мы поспешно ретировались с рынка, сопровождающий раскрыл газету «Дейли мейл», которую нес под мышкой. Не без гордости произнес:

– Кстати, мы больше всех в мире любим лошадей, собак и кошек.

Как бы в подтверждение он перевел нам небольшую заметку, где говорилось о завещании одинокой старой леди своему любимому коту: «Он для меня дороже всех на свете. Я хочу, чтобы он был счастлив». Комментарий соответствовал моменту: «Дом в пригороде Лондона, слуги, тысячи фунтов стерлингов заставят богатого кота с утра до вечера мурлыкать от удовольствия».

Вместе с тем у англичан есть, конечно, чему поучиться. К примеру, они предельно терпеливы. В любой очереди не прорываются вперед, чтобы их поведение не расценивалось как откровенное хамство. В даблдеккерах (двухэтажных автобусах) и метро моментально уступают места представительницам прекрасного пола. Предупредительны к пожилым дамам. Принято извиняться, если кто-то наступает на ногу. Громозвучие голоса считается в Англии признаком невоспитанности и плохого тона.

Предпоследний день пребывания в Лондоне мы посвятили посещению Национальной галереи на Трафальгарской площади. Это была редкая возможность в сконцентрированном объеме увидеть все школы и эпохи европейской живописи. Зрительно насытившись творениями великих мастеров, мы через Пикадилли-Серкус направились в близлежащий злачный район Сохо.

На прощание с этим удивительным городом мы решили полакомиться сочными бифштексами. Ввалились в первый приглянувшийся небольшой уютный паб. Английский паб, pub (сокращенно от Public house, «публичный дом», в смысле «место сбора населения»), – небольшой кабачок или таверна. Одновременно это своеобразный клуб проживающих в округе. За кружкой эля и пива они коротают свободное время. Англия без пабов так же немыслима, как достопочтенная семья без четвероногого преданного друга.

Пресытившись бифштексами, которые таяли во рту, мы вышли на одну из самых длинных и оживленных улиц – Оксфорд-стрит. Это торговая Мекка Лондона, в которой магазинная лихорадка не затихает ни днем ни ночью. Был конец июня – период сезонного снижения цен. Толпы покупателей буквально осаждали огромный торговый пассаж и бесчисленные бутики. Оксфорд-стрит переходит в Бонд-стрит и затем в улицу Бейсуотер-роуд в начале Гайд-парка. Здесь находятся две достопримечательности – мраморная арка Марбл Арк и «уголок ораторов». Арка была задумана как парадные ворота на пути к Букингемскому дворцу. «Уголок ораторов» является подтверждающим символом свободы собраний и выступлений для любого желающего излить наболевшую душу. Непозволительны лишь выпады в адрес королевы. Недалеко от этих достопримечательностей, примерно в середине Бейсуотер-роуд с односторонней застройкой, размещался и наш скромный отель.

В те годы еще существовал истинно английский архаичный комфорт: нам пришлось познакомиться с неотапливаемыми спальными комнатами. В мае и июне в Лондоне неустойчивая погода и бывает очень холодно. Мы судорожно заползали под пуховые перины. В качестве дополнительного согрева нам под бок укладывали горячие «биг ботлс» (большие бутылки). По желанию предлагались головные чепчики с кружевными обрамлениями. Кстати, прохладный воздух под пуховой периной способствовал здоровому и глубокому сну. Впоследствии нечто похожее я испытал в Германии, в необыкновенно красивом и опрятном Регенсбурге.

После традиционного английского завтрака (яичница с беконом) осталось свободное время до отъезда в аэропорт Хитроу. Было решено совершить небольшую прогулку. Мы пересекли Гайд-парк вдоль озера Серпентайн с водоплавающими птицами и оказались в фешенебельном районе Сент-Джеймс. Он находился недалеко от Грин-парка, который входил в зеленое ожерелье вокруг Букингемского дворца.

У одного из богатых особняков толпилось множество людей. Они размахивали руками и скандировали «Вивьен», «Скарлетт» и другие незнакомые слова, которые сливались в единый звуковой камертон. На балконе второго этажа мы рассмотрели высокую, среднего возраста женщину. Она посылала воздушные поцелуи и прикладывала руку сердцу. Наш постоянный сопровождающий с грустным видом изрек:

– Здесь проживает, а скорее – доживает величайшая из актрис Вивьен Ли[116]. Она умирает от неизлечимой формы туберкулеза. Мы все молимся, чтобы дни ее по милости Всевышнего были, к всеобщей радости, продлены.

Уже в Москве, через несколько недель, в газетах проскользнуло скупое известие о ее кончине.

После выездов за пределы «железного занавеса» я стал ощущать на себе влияние мудрой истины, что все познается в сравнении. К сожалению, сравнение было далеко не в нашу пользу. Увиденное рассеяло многие иллюзии, которые вдалбливались в податливые головы моего поколения. Ощущение разочарования постепенно оттесняло ложь о превосходстве и гуманности социалистической системы…

Мне вспоминается любопытный эпизод. В первые же дни командировки нас, как это было принято, доставили на Хайгейтское кладбище в Лондоне. Мы возложили цветы к могильному постаменту, увенчанному огромной головой Карла Маркса. Не обошлось без конфуза: служители как раз оттирали ее от черной краски. Нам объяснили, что противники его учения, эмигранты или просто хулиганы с завидным постоянством глумятся над надгробием основателя марксизма[117]. Один из рабочих неожиданно на приличном русском языке изрек:

– Мы здесь, в Англии, к нему равнодушны. Но вот ваши бывшие соотечественники его очень сильно не любят. Видимо, есть за что…

Мы молча проглотили истину, которую опровергнуть невозможно.

Полтора месяца в кругу семьи

Когда мы вернулись из Англии, подошло время очередного отпуска. За годы работы, вследствие фанатической одержимости, я неоднократно нарушал право на отдых. Взамен брал денежную компенсацию, весьма ощутимую для семейного бюджета. Однако на сей раз я твердо решил воспользоваться отпуском. Угрызения совести все чаще стали напоминать о себе. Я чувствовал, что, создав стабильную материальную базу, недодаю семье и стареющей маме необходимого внимания и тепла. Общение с ними превратилось в отрывочные короткие семейные посиделки. Даже при этом происходило «раздвоение»: мы могли говорить на какую-то тему, а мои мысли лихорадочно переключались на работу.

Ощущался сдержанный протест жены. Правда, в силу глубокого, чуткого ума и терпения она открыто его не выражала. Тем не менее глубокий кризис и ссоры не обошли нас стороной. Подрастала и дочурка, в которой я души не чаял. Не по возрасту развитая и любознательная, она перешла свой первый десятилетний рубеж. Ее уже стали интересовать более серьезные темы, чем сказки. Духовный мир расширялся, и чувствовалось, что в этом закономерном процессе мое мужское, отцовское начало ей необходимо. Ласковая и нежная, дочь с грустным укором говорила мне:

– Папуля! Скоро я начну тебя путать с чужими дядями. Если бы знал, как я по тебе скучаю! А ты? Ведь другие папы с работы сразу приходят домой…

Я не знал, как правильно и правдиво ответить на эти слова. Ведь устами младенца глаголет истина. А дочка уже далеко не младенец… Если сошлюсь на стандартную, банальную причину занятости на работе, мой ответ для нее будет звучать, мягко говоря, неубедительно…

Основная работа в сочетании с преподавательской деятельностью безвозвратно поглощала драгоценные часы общения с семьей.

Союз архитекторов, с его яркой общественной многогранностью, притягивал как магнит. Я стал узнаваем и вхож на самый высокий уровень архитектурного олимпа. Закрепилась моя кандидатура в списках постоянных делегатов всесоюзных съездов архитекторов, конференций, симпозиумов и других общественных мероприятий. Сформировался также свой собственный стиль выступлений и участия в жарких дебатах.

Сценарий повседневности жены, в отличие от моего, не отличался большим разнообразием. Работа и дом, как у большинства семейных женщин, были основной составляющей незатейливого быта. Правда, в выходные дни монотонное течение жизни оживлялось выходами в театр, кино или на концерты. В те годы это был настоящий праздник для души. И в таких случаях одевались в лучшую одежду, как на праздник.

Расширился круг друзей-единомышленников. В основном за счет сослуживцев жены по НИИ, где она уже немало лет работала в качестве главного специалиста по математическим расчетам. С ними мы, как правило, отмечали различные праздники и дни рождения. Особенно в компании выделялись два весельчака – Эдик и Дима. Они блистали остроумием и различными выдумками, которые оживляли застолье. Эдик и его жена Лида обладали хорошими голосами. Эдик даже подрабатывал, выступая с сольными концертами. Дорита мило дополняла их дуэт, забавно имитируя цыганские романсы. Я периодически брал на себя роль тамады, стараясь также внести посильную лепту в общее веселье.

В общем, за очередной отпуск я ухватился, как утопающий за соломинку. Появилась редкая возможность провести его с семьей на даче в Кратово. Я рассчитывал восстановить равновесие в самой сложной и деликатной сфере – взаимоотношениях с близкими и дорогими людьми.

Отпуск запомнился как сказочный сон. Вместе с отгулами он увеличился до полутора месяцев. Наш ежедневный моцион состоял из длительных прогулок пешком или на велосипедах и купания в большом проточном озере. Я учил дочь плавать, и она постепенно овладевала этим увлекательным мастерством. Темы наших разговоров были неисчерпаемы. Часто мы отправлялись в соседний поселок Отдых навестить многочисленный клан профессора Каплунова. С ним и его двумя сыновьями – Доликом и Герой всегда было интересно общаться.

Несмотря на безжалостность времени, сезонное проживание в Кратово мало менялось в плане традиций и устоев, заложенных ушедшим старшим поколением. Все так же у каждого было свое привычное место за столом. Только произошла небольшая рокировка. Почетное место бабушки Тани по старшинству заняла ее дочь Софья. На ее освободившееся место пересела моя, самая добрая на свете, теща Нина. Место единственного мужчины, в силу нежелания жены и ее младшей сестры Вероники увеличить «мужское поголовье», оставалось неизменным.

На добропорядочный уклад мало повлияли потрясения XX века: он чем-то напоминал классический сюжет из старосветских помещиков Гоголя. Причем это касалось не только клана моей жены, но и многих соседей в округе. Неизменной также сохранилась традиция ездить на велосипеде за продуктами в соседний город Жуковский. Как я уже писал, благодаря особому статусу он снабжался продовольствием и промтоварами лучше, чем Москва.

…Летний отпуск стремительно приближался к концу. Я несколько раз выезжал в Москву – навестить маму. Она не баловала нас своими визитами. Сказывалось возрастное недомогание. Утомляла и суета с пересадками по дороге на дачу. Немалую роль играла вежливая сдержанность межсемейных отношений. Менее скованно она чувствовала себя в общении с двоюродными сестрами и несколькими схожими по возрасту и взглядам подругами. Все ее основные помыслы были обращены к Яне. Между нами образовался постоянный воздушный телефонный мост Москва – Хельсинки – Москва.

Яна, к нашей большой радости, успешно адаптировалась в чужой стране. В непостижимо короткий срок она овладела финским языком в объеме, необходимом для общения. Прошла на нем курс обучения и сумела сдать экзамены на право признания квалификации врача.

Вскоре мы получили от Яны и Матти приглашение в Финляндию. Я занялся муторным заполнением анкет для получения гостевых виз. После завершения расслабляющего отпуска впервые в жизни меня захлестнуло непривычное чувство. Возникло очень сильное желание продолжить дачную негу в кругу семьи. Неуемный пыл деятельности на износ ослаб и стал приобретать более спокойную, уравновешенную форму.

Не успел я выйти на работу, как неожиданная новость остудила меня, будто ледяной душ. Приказом министра было принято решение о передаче комплексного проектирования крупнейших отечественных и зарубежных объектов в институт «Промстройпроект». Однако наше сложившееся архитектурно-строительное подразделение оставалось в полном составе. Ему отводилась роль «пожарной команды» на подхвате для экстренных «штопок», реконструкций и перепланировок отдельных объектов.

Разумность и дальновидность тактического шага министра была очевидна. Он возлагал ответственность на самое крупное в стране специализированное проектное объединение. При этом за Гипроцветметом сохранялась важнейшая – технологическая – часть проекта. Таким образом, в этом хитроумном тандеме сохранялся паритет, в котором «и волки сыты, и овцы целы».

Однако для меня работа в институте, несмотря на повышение должностного оклада в качестве моральной компенсации, потеряла прежний интерес и творческий стимул. Тем не менее я еще несколько лет со своей командой терпеливо подчищал хвосты незавершенных проектов.

За это время мы с мамой несколько раз выезжали в Финляндию.

Финская сага родной сестры

Наши гостевые визиты надолго (с 1966 года) стали постоянными: примерно один раз в год мы бывали в Финляндии. В Управлении по выдаче виз наши лица настолько примелькались, что недоверчивые чиновники стали встречать скуповатыми улыбками, как старых знакомых.

Поезд в Хельсинки отходил с Ленинградского вокзала около полуночи. Рано утром в Выборге сверхбдительные пограничники выставляли заспанных пассажиров из купе и проверяли багаж по полной программе. При этом, за редчайшим исключением, не проявляли долгожданного воспитания и культуры общения.

С финской стороны (станция Вайниккала) пограничники и таможенники были корректны и улыбчивы. Стараясь не тревожить пассажиров, оставляли их в купе, быстро выполняли формальности пересечения границы с неизменным «терве туло» («милости просим») и «китос» («спасибо»). Больше всего их интересовало количество ввозимой валюты и спиртного. Обычно верили на слово. Но иногда, видимо, опираясь на чутье и опыт, усомнившись в правдивости, просили все это показать. Излишки спиртного вежливо конфисковывали.

Граница служила линией разительных контрастов. Неопрятные и замусоренные участки вдоль железной дороги сменялись идеально вычищенными, ухоженными пейзажами Южной Финляндии. Ледник оставил после себя многочисленные водоемы. По официальной статистике, их в Финляндии около 190 тысяч. Природу жители Страны тысяч озер трепетно оберегают от загрязнения. Леса здесь любовно называют «зеленым золотом». К их состоянию также относятся очень бережно. Поэтому из окна поезда казалось, что мы пересекаем ухоженные национальные парки.

Населенные пункты по пути выглядели современно и красочно. Этому впечатлению способствовала функциональная четкость и правдивость финской архитектуры. Преобладали светлая облицовка и окраска строений в теплые тона, что гармонично сочеталось с окружающей природой. Живописно смотрелись отдельные группы построек на открытых пространствах (чаще всего хутора). Даже гранитные валуны, которые ледник щедро разбросал вокруг, финские умельцы с большим мастерством умудрились включать в единую композицию застройки.

Ни в первый раз, ни в последующие поездки я не обнаружил развалюх без коммунальных удобств даже в самых отдаленных и небольших населенных пунктах. В них в миниатюре воспроизводился комплексный градостроительный комфорт, присущий большому городу. Поэтому жители там не ощущали себя ущемленными и обделенными. Магазины, переполненные продовольствием, ничем не отличались от ассортимента столицы. Совершенно отсутствовали очереди, без которых наш социалистический быт был немыслим. С самого момента появления на свет очередь цепко впивалась в каждого будущего строителя коммунизма. Об этом очень образно и тонко написал талантливый архитектор (один из авторов застройки Зеленограда) Феликс Новиков[118] в сборнике басен, стихов и эпиграмм «Слеза и смех». Он издал его после краха перестройки, в 1992 году. Стихотворение называлось «Караул»:

Лишь человек на свет явится,

Он тотчас в очередь встает,

За местом в ясли он толпится,

В детсад тотчас встает в черед…

Досуг не тратим мы без толка,

Из магазина в магазин,

Ведь ноги кормят нас, как волка,

Мы все за чем-нибудь стоим.

И мы давно всех обогнали

На душу населенья в том,

Что уж полжизни отстояли

За мясом и за молоком…

За кражу вору срок дается,

Чтоб вновь чужого не стянул,

Не день, не годы – жизнь крадется,

Кричите громко: «Караул!»

В те годы контраст нашего уровня жизни в сравнении с Финляндией по всем показателям был вопиюще несопоставимым. А ведь в период почти векового вхождения в состав Российской империи она считалась провинциальной Чухонью. Несмотря на это, даже тогда ее территория сильно отличалась. Это очень красочно и образно описано в книге «Капитальный ремонт» Леонида Соболева. Всероссийский обыватель, попадая в Гельсингфорс (Хельсинки) 100 лет назад, «…чувствует себя не дома, здесь он – всегда в гостях. Он старается идти по улице не толкаясь, он приобретает неожиданно вежливый тон и даже извозчику говорит “вы”. Он торопливо опускает пять пенни в кружку, висящую в входной двери в трамвай, опасаясь презрительно безмолвного напоминания кондуктора – встряхивания кружкой перед забывчивым пассажиром. Чистота уличных туалетов его ошеломляет, и он входит в их матовые стеклянные двери, как в часовню – молча и благоговейно. Он деликатно оставляет недоеденный бутерброд за столом вокзального буфета, где за марку можно нажрать на все пять марок. Всероссийский обыватель ходит по улицам Гельсингфорса, умиляясь сам себе и восторгаясь заграничной культурой, тихий, как на похоронах, и радостный, как именинник…».

За многие годы общения и наблюдений у меня сложилось мнение о национальных финских чертах и особенностях. Финны вежливы, довольно сдержанны, пунктуальны. В отличие от нашей традиционной любви к словесной трескотне – немногословны, не склонны к преувеличениям и ложной пафосности. Культ честности и высокой нравственности превратил Финляндию в одну из наименее коррумпированных стран. Эти качества гармонично сочетаются со скандинавским упорством, настойчивостью, трудолюбием.

Совершенно закономерно, что менталитет Яны стал по-новому формироваться под влиянием сильно изменившейся среды обитания. Без преувеличения, в ней сполна проявились черты и упорство «нордического» характера в достижении цели. Довольно быстро она надежно вросла в сложившийся уклад и распорядок жизни Финляндии. Мне, как брату, был очень заметен отход от нашей суетной озабоченности и громких словоизлияний наболевших душ.

Яна и Матти и внешне, и по всем остальным параметрам представляли гармоничную и очень красивую пару. Правда, заметно отличались характеры, подтверждавшие один из основных законов диалектики, – единство противоположностей. Яне свойственен был динамичный темперамент со сменой настроения. Матти отражал уравновешенный, статичный склад характера истинного финна. Природа наделила его не очень распространенным человеческим качеством – добротой и спокойной реакцией на внешние отрицательные проявления. Совпадающая с моей профессия архитектора, в силу творческой наглядности и конкуренции, требовала умения твердо и решительно, с должной аргументацией, отстаивать свою позицию. Поскольку он предпочитал не вступать в споры, его роль сводилась к небольшим авторским работам и исполнению чужих замыслов.

Каждый раз, когда я пересекал границу в обратном направлении, все больше чувствовал контраст жизненного пространства и менталитета. Моя внешность примелькалась наблюдательным таможенникам. С легкой ехидцей и слабо скрываемой завистью они задавали примерно один и тот же вопрос:

– Как погостили у своей сестрицы? Небось скучает по дому родному?

Я понимал и даже разделял их настрой. Ведь они знали о недосягаемо высоком уровне жизни бывших «чухонцев».

Грозу таможни представлял пожилой, высоченного роста Иван Иванович, обладавший «собачьим нюхом». Он был худой как жердь. Поэтому зрительно казался выше своего роста. В купе он входил согнувшись и наклонив седую голову. Манера разговаривать у него была уважительно-интеллигентная. «Шмонал» он с улыбкой, не спеша, запустив широкую ладонь с длинными, корявыми пальцами в тайники дорожной собственности пассажиров. Иногда, правда, просто просил раскрыть чемоданы. Мгновенно, как рентген, просветив своими ясными очами содержимое, проговаривал:

– Все, осмотр закончен. Доброго пути!

Я прокололся у него после первого гостевого визита. Привычка не нарушать норму провоза покупок при пересечении границы слегка изменила мне. Оказался перехлест в количестве женской обуви. Хотелось порадовать всех своих женщин дефицитными и практичными подарками в преддверии дождливого и холодного сезона. Иван Иванович, как несгибаемый законник и страж границы, с легкой укоризной изрек:

– Не к лицу вам, мой уважаемый друг, почти в два раза превышать допустимую норму перевозимой обуви. Небось для продажи?

Я взорвался и резко ответил ему:

– Вы меня с кем-то спутали! То, чем я занимаюсь, никак не связано со спекуляцией!

Иван Иванович беззлобно ответил:

– Извините, не хотел вас обидеть. Знаю, чем вы занимаетесь и к кому в гости изволили наведаться. Мы ведь обязаны все знать. Такая работа.

С нескрываемым сожалением я передал ему три пары новой обуви. Иван Иванович написал расписку и выдал чистую квитанцию на оплату пошлины за сверхнормативные подарки. Уходя, сказал:

– В течение года после оплаты покупки вам вернут на Выборгской таможне. Надеюсь, наше приятное общение будет продолжаться и в будущем. Доброго пути.

От язвительной тирады на прощание я все-таки сумел удержаться. Как ни парадоксально, его пожелание сбылось. Последующие неизбежные встречи на границе стали походить на простую формальность при исполнении служебных обязанностей. Мы в дружелюбной форме кратко обменивались различной информацией. Я заранее раскрывал дорожные емкости и полушутя-полусерьезно говорил:

– Готов к досмотру. Допустимая норма провоза подарков соблюдена.

Попутчики по купе, которых он старательно «шмонал», недоумевали и удивлялись такому снисходительно-«блат-ному» отношению ко мне самого грозного таможенника…

Однажды было мало пассажиров, и я в гордом одиночестве коротал время в купе вагона. На границе, как обычно, приготовился к досмотру. Не всегда мои поездки совпадали со сменой Ивана Ивановича. Заметно было появление нового, молодого поколения таможенников. К сожалению, в целом их общая культура и корректность отношения к пассажирам оставляли желать лучшего. Появлению в купе Ивана Ивановича я искренне обрадовался. Чувствовалось, что это взаимно. Он с грустным видом поведал о скором уходе на пенсию. Досматривать меня не стал. Заметив огромный красочный пакет из пластика, заполненный финской туалетной бумагой, сказал:

– Даже это у нас в большом дефиците. А моя бедная больная жена мучается…

Я молча переложил половину рулонов в его крупногабаритную сумку. Он по-отечески обнял меня и заметно поникшим голосом произнес:

– До следующей встречи. Доброго пути!

Следующая встреча не состоялась. «Гроза» таможни был отправлен на заслуженный отдых.

Тем временем в Гипроцветмете я со своей командой завершил подчистку «хвостов» по ранее начатым проектам. Перспектива была малоинтересной, не требующей большого творческого напряжения. Главный инженер института Синдаровский и многие сотрудники, зная мой настрой, уговаривали сменить гнев на милость и продолжать трудиться в стенах уютной усадьбы под боком у мидовской высотки. Постепенно я стал склоняться к этому варианту. Сказывалась привычка трудиться в атмосфере доброго, уважительного отношения большого коллектива института. Промчавшиеся, как вихрь, пять лет в условиях абсолютной профессиональной востребованности притормозили мой порыв. Но в одночасье все изменилось. Я получил неожиданное предложение, перед которым устоять было невозможно.

Это произошло в конце шестидесятых годов. Я приближался к сорокапятилетию со дня появления в этом безумном-безумном мире. И вот мне предстояла встреча с директором головного института объединения с длинной и витиеватой аббревиатурой – «Союзстромстройниипроект» Госстроя СССР. Я не подозревал, переступая порог монументального здания на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе, что его стены станут для меня родными почти до конца XX века.

Часть IV. Новые горизонты

Ты их, прибитых,

возвышаешь!

Ты им «Прибытье»

возвещаешь!

Андрей Вознесенский

Всесоюзное объединение «Союзстромстройниипроект» Госстроя СССР

В обширной приемной на втором этаже секретарь встретила меня очаровательной улыбкой и приветливыми словами:

– Григорий Петрович скоро освободится. Он вас ждет.

– А как вы догадались, кто я и что именно меня директор ждет? – спросил я.

– Я здесь работаю многие годы и научилась безошибочно определять, кто есть кто, – ответила секретарь, представившись Аллой Михайловной.

Вскоре я был приглашен в кабинет директора, Григория Петровича Малкова. Он сразу, обменявшись рукопожатием, ровным негромким голосом объяснил, что послужило поводом для встречи:

– Институты, входящие в объединение, территориально разбросаны «от Москвы до самых до окраин». Всего в них около семи тысяч сотрудников. Нам очень нужен опытный специалист – главный архитектор. Вы вошли в конкурсный список кандидатов. Не скрою, мы имеем исчерпывающую информацию о каждом из вас. Сами понимаете, у нас нет права на ошибку. Должность заметная, ответственная, представляющая объединение на всех уровнях и этапах деятельности.

Я внимательно слушал каждое слово директора. Он показался мне удивительно приветливым, интеллигентным, простым и доступным в общении. С виду ему было более шестидесяти лет. Небольшие, с прищуром глаза, как зеркало души, выражали незаурядный ум в сочетании с добротой. Воспользовавшись небольшой паузой, я спросил:

– Может быть, проще переместить с повышением на эту должность наиболее опытного архитектора института? Ведь появление нового специалиста неизбежно вызовет отрицательную реакцию со стороны своих достойных претендентов.

Директор понимающе развел руками:

– Вопрос правомерный. Только в нашем головном институте шесть архитектурно-строительных отделов. И это – без учета периферийных филиалов! Главные архитекторы отделов – отличные специалисты с большим стажем работы. Но необходима свежая творческая струя со стороны, новые идеи. Кроме того, у возможных кандидатов наблюдается возрастная инертность и творческая притупленность. Отсутствуют необходимые лидерские качества для защиты проектов во внешних инстанциях. В общем, мы сознательно – даже при определенных издержках! – идем на этот шаг. Надеюсь, вы меня поняли?

Он остановился, переводя дыхание. Я обратил внимание, что долгие монологи ему даются нелегко. Впоследствии узнал, что сердечные приступы, к сожалению, не обходят его стороной. Отдышавшись, он тихо, с немного виноватой улыбкой сказал:

– А я ведь по образованию – архитектор-художник. Даже успел защитить кандидатскую диссертацию… пока меня не назначили директором. Так что я целых сорок лет в системе промышленного проектирования.

Он снова замолк и выжидающе уставился на меня. Я не хотел дальше злоупотреблять его вниманием, потому что успел проникнуться к нему искренним уважением. Несмотря на небольшой рост, полноту и тихий голос, он обладал некой притягательной силой исполина и оракула. Неожиданно для самого себя я выпалил:

– Григорий Петрович, даже в более скромном качестве готов приступить к работе под вашим руководством. И очень прошу не расценивать мои слова как подхалимаж!

Мой порыв легко объяснить. Пятнадцать лет я вкалывал в отраслевых институтах технологического профиля. Архитектурно-строительное проектирование занимало в их деятельности важное, но не первостепенное место. Директора, как правило, были дилетантами. Особенно это чувствовалось при решении специфических проблем этого направления. Поэтому часто – в ущерб делу! – отсутствовало необходимое взаимопонимание. В этой связи все эти годы, несмотря на завидное лидирующее положение, я испытывал постоянное чувство неудовлетворенности. В объединении, напротив, архитектурно-строительное направление было определяющим. Руководство, помимо директора-архитектора, состояло в основном из опытнейших строителей. Ведомственная подчиненность Госстрою СССР также позволяла на всех ступенях и уровнях решать самые сложные вопросы на едином профессиональном языке.

О работе в такой слаженной государственной системе я мог только мечтать. Ведь у меня никогда не было «мохнатой» руки! Приходилось пробиваться самому. И вдруг неожиданно, без какой-либо помощи я оказался в числе претендентов на высокую архитектурную должность! Причем в одном из крупнейших и престижных проектных объединений страны! Полной уверенности, что выбор падет на меня, не было. За многие годы работы я достаточно хорошо усвоил, что скрывается за понятием «конкурсная основа». В первую очередь – незримое влияние блата, звонка и указания свыше.

В круговороте ожиданий, сомнений, надежд и привычных повседневных забот промчались, как вихрь, две недели. И вот меня позвали к телефону.

– Здравствуйте, Алла Михайловна на проводе. Григорий Петрович завтра к десяти часам приглашает вас на очередную встречу. Не опаздывайте.

У меня екнуло сердце. Привычный ритм работы был нарушен. Главного инженера института Синдаровского я уведомил, не называя истинной причины, о невыходе завтра на работу в течение всего дня. Он был настолько тактичным руководителем, что не стал задавать лишних вопросов.

Директор от Бога Григорий Малков

Утром при полном параде, в выходном темно-синем костюме и бордовом в горошек галстуке на фоне белой рубашки, я предстал перед ясными очами директора. Обменявшись рукопожатием, он объявил своим ровным, тихим голосом:

– Окончательный выбор пал на вашу кандидатуру. Не обошлось, конечно, без разногласий. Не затягивайте, если можно, оформление документов. Очень много неотложных дел!

Затем директор представил меня руководству, главным архитекторам отделов и другим специалистам различных смежных направлений. Мне задали много вопросов. Общая тональность была дружелюбная, хотя чувствовалась и настороженность главных архитекторов отделов. Но я к этому уже привык. По опыту был уверен, что время расставит все по своим местам.

После отработки в Гипроцветмете положенного срока (обрушился целый каскад уговоров остаться) меня с первых же дней на новом месте поглотил круговорот творческой деятельности. Исполнение обязанностей главного архитектора объединения пришлось совмещать с непосредственным участием в проектировании многочисленных объектов по тематике головного института. Мне также было поручено полное курирование технического отдела по архитектурно-строительным вопросам.

Врастание в сложившуюся структуру объединения шло медленно, но верно. Наиболее сложно протекал процесс «укрощения строптивых». Самым крепким «орешком» был главный архитектор АСО-1 (архитектурно-строительный отдел № 1) Алексей Хомяков. Обычно слово «хомяк» вызывает образ забавного зверька. Здесь было другое: не зверек, а страшный зверь. Желчные реплики, нередко переходящие в прямое оскорбление, были нормой его поведения. В результате ранения в годы войны он сильно хромал. Это заставляло сослуживцев относиться к нему снисходительно-сочувственно. В качестве опытнейшего специалиста он пользовался большим авторитетом и уважением. Хомяков обладал великолепным, «народным» чувством юмора. Когда он выступал на совещаниях, все замирали, так как никогда не было известно, что именно он «отмочит» на этот раз.

Вторым, менее крепким «орешком» был главный архитектор АСО-2 Бабкен Кананян. Нрав он имел покладистее и мягче, чем у Хомякова, хотя отличался южной вспыльчивостью. Яркого таланта и большой эрудиции у него не было, но за многие годы поднаторел в проектном деле. Его ахиллесовой пятой являлся русский язык, который он коверкал до неузнаваемости. Кто-то, всерьез или в шутку, внушил ему, что он – первый претендент на место архитектурного лидера в масштабе объединения. Немалую роль в этом сыграл умный и лукавый Хомяков, подогревавший его тщеславную мечту. Естественно, что мое неожиданное появление вызвало у Кананяна всплеск оппозиционного настроя.

Главный архитектор АСО-3 Виталий Никулин был, пожалуй, самым талантливым, совершенно неконфликтным, интеллигентного склада человеком. Его идеи и проекты отличались многообразием композиционных замыслов и приемов. Остальные главные архитекторы отделов и проектов уступали этой триаде по различным показателям творческого мастерства. Наиболее лояльно и доброжелательно встретили мое появление архитекторы молодого поколения. С первых дней они стали активно со мной общаться и советоваться по волнующим вопросам вхождения в творческую стезю. Помог мне освоиться и сам директор. Почти ежедневно приглашал в свой кабинет. Мягко, без нажима давал ценные указания. Интересовался моим мнением по ряду проектов, с которыми я успел познакомиться. А мое присутствие на совещаниях и оперативках стало постоянным и обязательным.

Во время одной из встреч он поинтересовался моим мнением о трех архитектурных «китах». Я постарался объективно, без предвзятости, в наиболее смягченной форме высказать свою позицию. Подчеркнул их высокий профессионализм и опыт. Личные качества предпочел обойти, хотя вскользь отметил интеллигентную манеру общения Никулина. Директор с неизменно доброй улыбкой выслушал меня. Подтверждением, что он не просто так коснулся этой темы, было его дальнейшее высказывание:

– Теперь понятно, почему выбор сделан в твою пользу? Хомяков разогнал бы всех заказчиков, а согласующие инстанции нас бы совсем загрызли. Кананяна с его гремучей смесью южнорусского языка с армянским акцентом никто толком не понял бы. С ним лучше общаться письменно. Ну а Никулин, при всех своих положительных качествах, к сожалению, от природы не обладает сильным характером руководителя, способного твердо отстаивать интересы и престиж объединения на всех уровнях.

К сожалению, только два с небольшим года мне выпало счастье (и редкая удача!) работать под руководством Григория Петровича. Этот самый сложный период адаптации, благодаря его поддержке, я успешно преодолел. По состоянию здоровья он вынужден был уйти на заслуженный отдых. А через год прошла гражданская панихида в вестибюле объединения… В числе многих сослуживцев я стоял в почетном карауле у его гроба, утопающего в цветах. К незаживающим болевым шрамам памяти об отце, Лозовом, Мосолове прибавился еще один, в связи с уходом из жизни Григория Петровича Малкова.

На переломном этапе смены директоров я полностью врос в структуру объединения. Всеми был узнаваем и признан, даже поутихшими «китами» – Хомяковым и Кананяном. Успел облететь всю страну. Провел технические советы по рассмотрению наиболее важных объектов. В те времена от результатов их проведения зависело открытие финансирования на строительство по одобренным и согласованным проектам. Подобные технические советы систематически проводились также в головном институте на Волоколамке. Возглавлял его главный инженер объединения Алексей Бахарев. В число моих обязанностей входило внутреннее экспертное заключение по проектам отделов. Не обходилось без бурных споров и неизбежных разногласий.

Технические советы часто походили на арену, где остервенело «бодались» ее набычившиеся члены в поисках истины. Как правило, это были главные специалисты по направлениям, которые составляли «мозговой костяк» головного института. В отличие от меня – «свежего пришельца» – они имели многолетний стаж работы в нем. Такой оседлости специалистов способствовал микроклимат, созданный Малковым. В большинстве случаев уходившие, познав все в сравнении, становились «раскаявшимися» возвращенцами.

Вспоминается забавный случай. Мой приход в институт совпал с увольнением, в поисках лучшей доли, архитектора-практика по фамилии Турьянская. Она звезд с неба не хватала, но была прилежной и исполнительной. Вскоре она слезно стала просить о возвращении обратно. С ее заявлением я направился в кабинет директора. У него в это время находились главный инженер Бахарев и один из его заместителей, Гитник. Прочитав заявление, директор обратился к присутствующим:

– Что вы можете сказать о ней? Что-то слабо ее припоминаю.

Гитник сказал, с нарочито серьезным видом:

– Жгучая брюнетка с завораживающим взглядом черных глаз.

Директор слабо прореагировал на его слова:

– У нас в институте таких много. А особые приметы?

Бахарев расплылся в улыбке, хитро прищурив глаза:

– Пышные формы! А пятой точке вообще нет равных.

Наш серьезный директор, которому не чуждо было все человеческое, захлопал в ладоши и весело рассмеялся:

– С этого бы и начали! Сразу ее вспомнил. У нее еще и глазомер отличный!

Широким росчерком он наложил положительную резолюцию. Я часто был свидетелем, когда напряженные и утомительные совещания в его кабинете прерывались веселыми шутками и анекдотами. При этом ровная тональность общения прерывалась гомерическим хохотом. Директор ценил и любил юмор и остроумные высказывания своего преданного окружения.

Преемником Малкова на последующие два десятилетия стал кадровый сотрудник института Валерий Косогов. Он представлял средневозрастную формацию специалистов, выросших в его стенах. В нем, в полной гармонии, уживались гибкий ум, артистическое красноречие, цепкая память, хорошее чувство юмора и прочие положительные качества. Ему, как и многим сотрудникам, посчастливилось с самых азов пройти благотворную школу Малкова. Поэтому он сумел сохранить дух и манеру уважительного общения и успешно продолжить традиции своего учителя.

Удачно совпало расположение института и моего места проживания. Расстояние между ними преодолевалось в пределах часа со считаными минутами. Тем более между этими двумя точками мысленно была проложена самая короткая прямая линия. Она пролегала по улочке с поэтическим названием Соломенная Сторожка. Далее я пересекал живописный (хотя и немного загаженный) Тимирязевский лесопарк. Миновав его, переходил железную дорогу на Ригу. Затем, тихими улочками и переулками, выходил на площадь развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе – к дому проектных институтов.

Почти три десятилетия «пешая дорога жизни» позволяла мне, в процессе движения полуспортивным шагом, обдумывать предстоящие дела. Наверное, если пройденные километры сложить в одну линию, она обогнула бы наш большой маленький земной шар. Мою любовь и веру в движение как проявление активной жизни я сохранял на всех возрастных этапах независимо от климатических сезонов и сюрпризов погоды.

Нарушался привычный режим частыми командировками. Короткие блицвыезды я совершал в Ленинград и Киев – для участия в экстренных совещаниях. Они чередовались с неожиданными бросками в «медвежьи уголки» и южные, тогда еще не очень «горячие» точки… Потрясал контраст блеска и нищеты, богатства и бедности, высокой культуры и низменных нравов.

В гостях у Вадима Козина в Магадане

Однажды, во время командировки на Колыму[119], наша небольшая группа неделю находилась в ее ссыльной столице. В шутку, с привкусом горечи, о ней говорят: «Магадан – вторые Сочи, солнце светит, да не очень». Белокаменный город на живописных сопках был окружен мрачными серыми зонами, переплетенными колючей проволокой. Бесчисленные деревянные вышки охраны на фоне облачного неба смотрелись зловеще.

В один из дней представитель заказчика предложил посетить любимца публики, певца и композитора Вадима Козина. Он был сослан в Магадан и пожизненно осел в этом неласковом крае. Жил холостяком-отшельником в маленькой однокомнатной квартире. Мы закупили всякой вкусной снеди в закрытом буфете краевого управления и, с сопровождающим, отправились к нему в гости.

Встретил он нас очень приветливо. Возраст у него по нашим меркам был запредельный. Но уверенные и быстрые движения и бодрый голос без старческого дребезжания смягчали это ощущение. Весь вечер, без устали, он исполнял за фортепиано свои необыкновенные романсы, пропитанные какой-то необъяснимо-возвышенной аристократической тональностью. Во время скромного застолья за чаркой Козин немного раскрыл свою душу, рассказав о зигзагах своей непростой и трагической судьбы. И, конечно, мне особенно запомнилась его песня «Магаданская сторонка»:

Над сиреневой сопкою всходит луна,

Пролетел лебедей караван.

Вместе с ними в наш край возвратилась весна,

Возвратилась весна в Магадан.

Магадан в ожерелье вечерних огней.

Тротуары – людская волна…

У него в этот вечер свидание с ней,

Неужели обманет она?

В парке легкий стремительный вальс зазвучал

И по городу к сопкам поплыл.

Паренек все ж дождался, которую ждал,

В вихре вальса ее закружил.

Город спит, только яркие звезды, луна

На влюбленные пары глядят.

В эти ночи влюбленным совсем не до сна, —

Где весна – там любовь, где любовь – там не спят.

Припевом был куплет, в котором Козин по-разному переставлял строки:

Магаданская девчонка,

Магаданский паренек.

Магаданская сторонка,

Магаданский ветерок.

На следующий день нас отвезли в рыбацкий поселок Ола. Он размещался в долине, в которой в году было много безоблачных дней. Поэтому ее называли Солнечной. На сейнере прокатили по спокойному Охотскому морю. У выловленной рыбы вспарывали брюхо, из которого вываливалась оранжевая, искрящаяся, парная икра. После снятия пленки и засолки ее, в деревянных блюдах, подавали в неограниченном количестве в качестве закуски. Заодно вручили нам герметичные банки с икрой, чтобы было чем угостить домашних.

Любопытно, что именно в эти дни в Магадане в магазинах «выбросили» для продажи мороженые брикеты с крабами, которыми редко баловали жителей города у моря. Обычно уловы крабов «уплывали» в Японию. Оказалось, что очередная партия изысканного продукта, готовая к отправке, была забракована. Сработал принцип «На тебе, боже, что нам негоже».

Как я уже упоминал, многие главные специалисты, включая меня, вынуждены были то и дело «мотаться» по важным объектам. Большинство из них находилось под бдительным оком Госстроя СССР. После Колымы мой следующий экстренный вылет был в Хакасию. В ее столице, Абакане, намечалось строительство крупнейшего вагоностроительного комплекса. Он включал самые разные производства: машиностроительные, литейные, сборочные. Протяженность главного корпуса намечалась более 1,5 километра!

По завершении переговоров и деловых встреч нашей небольшой группе «на закуску» устроили поездку в Шушенское. Там мы осмотрели Дом-музей Ленина. Облик сибирской деревни, с добротными деревянными избами, управой, тюрьмой и лавками, наглядно уводил в далекое прошлое сурового края. Во время экскурсии к нам подошел старичок и бесцеремонно прервал девушку-экскурсовода:

– Послушайте лучше меня. Когда Володю сослали сюда, мы с ним подружились. Я был моложе его лет на десять. Соорудили мы с ним шалашик на околице деревни, в лесочке. Он был, как и я, охочий до девок. Вот мы их туды и завлекали. А потом приехала его жена строгая! Как-то там ее звали… Но он все равно умудрялся убегать в шалашик. Ох и шустрый был малый!..

В те годы подобные речи о вожде мирового пролетариата слышать было дико. Непонятно, как ему удалось уцелеть с таким «подвешенным» языком?! Экскурсовод поспешно сказала, что его считают выжившим из ума. И ему почти сто лет.

Мы успели также побывать на плотине Саяно-Шушенской ГЭС. Дорога к ней частично пролегала в горной местности вдоль Енисея. Чтобы ее проложить по прямой, а не в объезд, была варварски взорвана целая гора из чистейшего мрамора. Обилие мусора и нечистот вокруг напомнило мне схожую картину при поездке вокруг южной оконечности озера Байкал. Наверное, по безжалостному отношению к матушке-природе нас следовало давно занести в Книгу антирекордов Гиннесса. Со 150-метровой высоты верхнего уровня плотины открывалась потрясающая панорама разлившегося Енисея в обрамлении Саянских гор.

Абаканские встречи: Черненко, Шойгу и другие

В 1980-х годах мне неоднократно довелось выезжать в Хакасию в командировку. В тресте «Абаканвагонстрой», созданном специально для строительства комплекса, я как-то участвовал в совещании, которое проводил его управляющий. На вид ему было всего лет тридцать. Он подкупал своей обходительностью, интеллигентной, ровной манерой общения, четкими и краткими деловыми высказываниями. Фамилия его была Шойгу. Спустя годы я узнал бывшего управляющего трестом на высоких постах[120]. Он показал себя знающим и толковым государственным деятелем на посту министра МЧС, а потом – министра обороны России.

Один из прилетов в Абакан совпал с визитом на комплекс «калифа на час», генерального секретаря ЦК КПСС Константина Черненко. У него был вид тяжелобольного человека, передвигавшегося с трудом. Речь его была тихой и невнятной. Он сфотографировался с работниками комплекса по производству контейнеров. Меня тоже пригласили в компанию – как гостя, причастного к проектированию и строительству этого гиганта индустрии. Обещали выслать групповую фотографию. Но… Черненко вскоре умер, фотографию так и не прислали.

Во время суеты вокруг высокого гостя ко мне подошел пожилой мужчина:

– Не узнаете?..

Я напряг зрительную память. Лицо знакомое, но вспомнить, где пересекались наши пути, не сумел. Он уловил мое состояние:

– Не мучайтесь. Всех запомнить невозможно. Тем более наше мимолетное знакомство произошло двадцать лет назад. Вы прилетели в Хабаровск на завод «Амуркабель». А я в тот момент показывал завод знаменитым чешским путешественникам – Зикмунду и Ганзелке. Они как раз возвращались из Японии. Помните, о них писали газеты? На своей «татре» чехи решили пересечь нашу страну с востока на запад…

Эпизод знакомства с необычными гостями всплыл в памяти из глубины прошедших лет. Я воспользовался паузой и поспешил сказать ему об этом. Он грустно улыбнулся:

– Чехи свалились как снег на голову. Мы не успели навести подобающий марафет на территории завода и в цехах. Они заглядывали во все закоулки, склады, бытовые помещения… У меня язык не поворачивался запретить им фотографировать. Вечером дирекция устроила прием на широкую ногу. Наверное, и вы его запомнили. Вскоре они отправились дальше. Мы облегченно вздохнули. Хоть друзья, а иностранцы. Вроде все обошлось. Но не тут-то было! Вскоре разразился скандал. В книге, в числе устаревших предприятий, они упомянули и «Амуркабель». Я оказался стрелочником, который не сумел якобы показать предприятие с лучшей стороны. А где она, лучшая сторона? С выговором по партийной линии и понижением в должности я переехал в Абакан.

Мы тепло и душевно распрощались. Какое счастье, что чешские путешественники не упомянули мою фамилию! Ведь могло бы рикошетом зацепить и меня… Опять повезло!

Тогда, на приеме, меня представили Мирославу Зикмунду и Иржи Ганзелке как главного архитектора из Москвы, работающего над проектом реконструкции и обновления завода. Их откровенные высказывания, не скрою, я воспринимал с напряжением и даже тревогой. Они безбоязненно излагали свои (неприятные для нас!) наблюдения. В первую очередь – по поводу безликого, непривлекательного и запущенного облика многих городов, поселков и сельских поселений. Их удивило, что элементарные бытовые удобства в них частично или полностью отсутствуют, как в самых отсталых странах третьего мира. Поразила убогость и пустота торговой сети. И, конечно, бедность населения. В их словах не было ничего нового. Непривычной была свободная и непринужденная манера беседы. Мы проговорили очень недолго. Началось застолье со стандартными тостами.

На следующий день состоялись проводы неугомонных чешских путешественников. В их мобильную команду входил и Йозеф Коринта. Он отличался веселым, словоохотливым нравом. «Татру» живописно украшали бесчисленные наклейки из разных стран и континентов. Ими в те годы было модно обклеивать чемоданы счастливчиков, побывавших за рубежом. На прощание чехи обещали выслать экземпляр книги впечатлений о нашей необъятной стране. Но она так и не вышла в свет. Вместо общедоступной книги массового пользования авторы вынуждены были ограничиться специальным отчетом[121]. Он был изучен идеологическим окружением Брежнева. Труд чехов, несмотря на правдивость и доброжелательность, заклеймили как грязный пасквиль на социалистический строй, самый передовой в мире!

В скором времени наступила «Пражская весна», произошел ввод войск Варшавского договора в Чехословакию. Ганзелка и Зикмунд стали персонами нон грата, потеряли работу, а «железный занавес» перед ними захлопнулся. В последний раз в Чехии я был уже в «новые времена». Попал в небольшой ухоженный городок Злин в Южной Моравии. Узнал, что в нем постоянно проживает Мирослав Зикмунд, но не решился наведаться к нему. Слишком много воды утекло со времени эпизодической встречи в Хабаровске! В 2003 году я прочитал в газете, что Иржи Ганзелка в преклонном возрасте ушел из жизни.

Возращение в Москву совпало с приятными новостями, которыми жизнь баловала не часто. За осуществленные проекты комплексов предприятий в Челябинске и Киреевске (Тульская область), в числе небольшой группы специалистов Института, я удостоился звания лауреата премии Совета министров СССР. Премия эта в области промышленной архитектуры – явление редкое. По значимости она приравнивалась к Государственным премиям. Параллельно с проектированием я по-прежнему преподавал в МАРХИ. И между делом сдал кандидатский минимум.

Это давало возможность защитить диссертацию на соискание ученой степени кандидата архитектуры (причем без отрыва от производства). Определилась и актуальная, ранее не исследованная тема. Она была связана с уникальным нефтегазоносным регионом Западной Сибири.

Мой главный конек – Западно-Сибирский регион

Для развития этой огромной территории в состав объединения вошел комплексный отдел в Тюмени. Со временем он превратился в подведомственный институт «Тюменьпромпроект». С тех пор, на протяжении почти двух десятилетий, нефтегазоносный регион размером чуть меньше Европы стал ареалом моей деятельности в качестве главного архитектора объединения. Я исколесил его многократно: от северных до южных широт. Участвовал в бесчисленных конференциях, симпозиумах, совещаниях по проблематике обустройства региона. В этих вопросах, где со страшной силой «ломались копья», я был на стороне «технической» оппозиции – группы известных ученых. Мы твердо выступили против переноса общепринятого градообразующего стандарта на Западную Сибирь. Этот регион представляет собой плоскую заболоченную равнину с вечной мерзлотой в северной зоне. Вдобавок почти полное отсутствие дорог, за исключением «зимников» по застывшей поверхности многочисленных рек и других водоемов. Следовало учитывать и неблагоприятную для нормальной жизни природную климатическую аномалию – кислородную недостаточность.

По совокупности отрицательных показателей создание в регионе крупных селитебно-промышленных моногородов лишено научной логики. Запасы нефти, газа и других полезных ископаемых не бесконечны. Их добыча ограничена относительно короткими отрезками времени. Поэтому создание вахтовых комфортабельных поселений с передвижными строениями в виде трейлеров наиболее оправданно, так как не требует колоссальных затрат. По этому пути пошли наиболее развитые страны мира. Их северные зоны в местах добычи полезных ископаемых обустроены с высочайшей степенью комфорта. Наглядным примером служат северные зоны Канады, Норвегии, а также Аляски.

С этой вполне логичной позицией я имел неосторожность выступать в Госстрое Союза. Отдельные чиновники стали обвинять нас в излишнем преклонении перед «загнивающим» Западом. Даже раздавались голоса сомневающихся в моем соответствии занимаемой должности. В конце концов неоправданное создание новых городов получило полную поддержку на высшем уровне. Предупреждения специалистов, основанные на точных экономических расчетах, о фантастических затратах на создание полноценной инфраструктуры были проигнорированы. Затраты многократно усугублялись отсутствием строительной индустрии в регионе. Все элементы капитальных зданий доставляли в районы новой застройки, в основном по зимникам, с огромными транспортными издержками.

Совершенно неизученные особенности архитектурного формирования промышленных предприятий как градообразующей основы городов Западной Сибири и стали темой моей диссертации. Она была первым (и, даже спустя десятилетия, единственным) исследованием по этой актуальной тематике в масштабах нефтегазоносного региона. Защите предшествовали десятки публикаций в журналах, сборниках материалов конференций, симпозиумов. В 1970-х годах усилились требования к качеству научных трудов. Это было связано с резкой критикой деятельности высшей аттестационной комиссии (ВАК). Во главе ее встал В. Г. Кириллов-Угрюмов[122]. Диссертации по всем областям знаний пылились на полках годами, дожидаясь просмотра и заключения «черных» (независимых) оппонентов. Поэтому после успешной защиты на ученом совете Архитектурного института я настроился на долгое ожидание.

Изнурительный двухлетний период совмещения основной деятельности с соисканием ученой степени не прошел бесследно. Расслабиться и побыть с семьей стало самым сокровенным моим желанием. Помимо дачи нашими излюбленными местами отдыха были Пярну (в Эстонии) и Паланга (в Литве). Своей ухоженностью и комфортом они резко отличались от привычных нам условий.

И вот очередной сказочный отпуск в Пярну стремительно пролетел. В Москве меня ждал сюрприз. В первый же день позвонила секретарь НИИ курортных зданий. Меня вызывал директор института, известный архитектор Анатолий Полянский. На протяжении ряда лет мы поддерживали дружеские, доверительные отношения. При всей своей скрытности, он делился со мной даже семейными бедами. Он встретил меня загадочной улыбкой:

– Догадываешься, по какому поводу я тебя пригласил?

– Наверное, очень соскучился и решил повидаться.

Анатолий рассмеялся и небрежно махнул рукой:

– Ладно, ближе к делу. Ты ведь знаешь, что я – «черный» оппонент по архитектурным диссертациям. Я оценил твой научный труд по достоинству, без малейшей скидки на наши дружеские отношения. Так что, думаю, в ближайшее время получишь заветную корочку.

Мы крепко пожали друг другу руки. При этом он добавил:

– Только, ради бога, не благодари. Это всецело твоя заслуга.

Как у всех преуспевающих людей, особенно в творческих профессиях, у Анатолия Полянского было больше недоброжелателей, чем друзей. Во многом – из-за его принципиальности и сложного, конфликтного нрава. К сожалению, мне не удалось проводить его в последний путь. В это время я находился в командировке в знойной Нигерии по «контракту века», связанному с проектированием металлургического комплекса в городе Аджаокута.

С возрастом меня потянуло к оседлой жизни в кругу семьи. Тем более что мы с женой пережили нелегкий кризис наших отношений, в котором до конца дней буду винить себя. К сожалению, покой мне только снился… По поручению директора срочно пришлось вылететь в Баку – в подведомственный «Азгоспроект». Им руководил Сардаров – родственник одного из революционных деятелей Азербайджана[123]. Все технические и организационные вопросы решал главный инженер Карелин. Он перешагнул семидесятилетний рубеж, но был энергичен, бодр, отличался аристократической внешностью и манерами. Сказывалась незаурядная родословная. Отец – генерал царской армии, мать – грузинская княжна. С его слов, она прожила сто два года и за малейшую провинность хлестала его по щекам.

Знакомство с Гейдаром Алиевым

Мой экстренный вылет был связан с необходимостью проведения технического совета по проекту первого в стране завода бытовых кондиционеров. Его начали строить в сентябре 1973 года, а пуск состоялся в декабре 1975-го. Он входил в перечень важных объектов, контролируемых строительным отделом Центрального комитета КПСС и лично первым секретарем ЦК КП Азербайджана Гейдаром Алиевым[124]. Проект представлял собой многоэтажный производственный комплекс. Площадку под строительство отвели недалеко от центральной части Баку, в сложившейся застройке. Поэтому к архитектурному облику предъявлялись повышенные требования. Потребовалась тщательная проработка. После выбора окончательного варианта и утверждения его на техническом совете с проектом захотел ознакомиться сам Гейдар Алиев. Он принял нас с истинно восточным гостеприимством. Проект произвел на него впечатление. Он как бы вскользь, с улыбкой сожаления, произнес:

– А ведь я сам когда-то мечтал стать архитектором! Это – одна из самых благородных профессий на земле. Но не довелось… Только год посчастливилось учиться в Азербайджанском индустриальном институте. Все прервала война. А жаль…

Возможно, он слегка лукавил. Кто знает? Позднее его официальное окружение повторяло: «У нас есть один бог, один пророк и один президент. И это Гейдар Алиев». Но это было двадцать лет спустя…

А тогда он, с нарочитой скромностью, говорил о себе тихим, ровным голосом, в котором, однако, чувствовался металл: «Народ меня очень любит, я ничего с этим не могу поделать». При этом взгляд чекистских, зорких глаз сочетался с по-восточному тонкой улыбкой. Складывалось ощущение, что Алиев, как рентген, пронизывал взглядом насквозь – и даже глубже, вплоть до чтения самых сокровенных мыслей. Впечатление от общения с Гейдаром Алиевым осталось у меня на всю жизнь. При встрече присутствовал и его сын – тогда еще школьник Ильхам[125]. Он производил впечатление любознательного, хорошо воспитанного юноши. Впоследствии отец передал ему свою, почти неограниченную, власть.

Незадолго до кончины завод посетил Леонид Брежнев. Вскоре после его высочайшего визита я в очередной раз прилетел в Баку. Очевидцы поведали мне про атмосферу встречи, которая не обошлась без мелких казусов. Психоз подхалимажа во время визита Брежнева проявился с особой силой. По пути движения его эскорта мостовые были усыпаны цветами. На центральной площади престарелого лидера ждали под проливным дождем жители города вместе с юными пионерами. Для нескольких дней проживания высокого гостя специально был выстроен шикарный дворец на склонах приморского бульвара. По возможному маршруту на заводе убрали все неровности, ступени, обновили покрытие[126]. На торжественном заседании Брежнев перепутал тексты речей приезда и отъезда…

Возвращаюсь назад, к памятной встрече с Алиевым. Закончив деловую часть, он попросил задержаться руководителей института, включая меня. В одной из комнат приемов его резиденции состоялся непринужденный разговор. Согласно восточной традиции он сопровождался обильным застольем. Среди национальных блюд не имели себе равных шашлыки из осетрины. Вся эта вкуснятина утопала в многоцветье овощей и фруктов.

Подытоживая наше общение, Гейдар Алиев мягко, с доброжелательной улыбкой проговорил:

– Я обещал моему лучшему другу, товарищу Леониду Ильичу Брежневу, что проектирование и строительство завода кондиционеров и уникального предприятия для морской добычи нефти будут выполнены в срок. Еще лучше, если досрочно. Не стесняйтесь, постоянно информируйте меня о состоянии дел, а также в случае каких-либо проволочек. Надеюсь, вы понимаете, что нужно оправдать наше доверие.

На следующий день с группой специалистов я осмотрел огромную площадку будущего строительства комплекса глубоководных оснований для нефтедобывающих платформ. Она находилась на пологом берегу Каспийского моря, где дуют невероятной силы ветры. Их «нежные» порывы буквально сшибали с ног. При этом обволакивали все тело, особенно лицо, песком и мелкими колючими камешками, которые проникали во все карманы и складки одежды.

Недалеко от площадки мне показали наскальные рисунки первобытного человека. Они как будто передавали нам эстафету развития человеческой цивилизации от древних обитателей планеты.

В Сумгаите, который в перестройку прославился страшной межнациональной резней, меня попросили встретиться с местным активом. Темой выступления предполагался нашумевший в те годы проект «Поворот северных рек»[127]. Я вежливо отказался от встречи, мотивируя тем, что не являюсь специалистом в области гидротехнических сооружений.

Накануне отлета в Москву коллеги устроили мне проводы в курортной зоне Апшеронского полуострова. В дачном поселке Мардакян, где Есенин написал знаменитые «Персидские мотивы», мы дружески пообщались в уютном ресторанчике с видом на Каспий. В Москве я с головой окунулся в громадье дел, объем которых, как обычно, был «вагон и маленькая тележка».

И среди них – уникальный проект невиданного по масштабу и сложности сооружения. Его должны были построить на базе отделения Высоковольтного научно-исследовательского центра ВЭИ имени Ленина[128], в подмосковном городе Истре. Отличительной особенностью этого сооружения было перекрытие не менее чем 150-метрового пространства без промежуточных опор. Это требовалось для свободного разгона каких-то частиц в гигантском реакторе, подлежащем подвеске к потолку наподобие люстры.

За этот архипрестижный проект в конкурсной борьбе соревновались крупнейшие институты. На финишной прямой остались два варианта проекта. Полусферу в виде купола предложил головной институт нашего объединения. Усеченную пирамиду («перевернутое ведро») представил ленинградский «Промстройпроект». Предпочтение по всем показателям получила полусфера. Аналогов возведения пространственных сооружений с пролетом более 100 метров в мировой практике нет. На языке профессионалов это называется «статистически неопределимая система»[129].

Мое открытие Америки

На старте лихорадочной работы над уникальным проектом, когда весь институт стоял на ушах, меня неожиданно пригласили на собеседование с заведующим строительным отделом ЦК КПСС Дмитриевым. В просторной приемной собралась группа маститых, известных в профессиональных кругах архитекторов. Некоторые представляли союзные республики. Истинную причину вызова мы не знали. Правда, кое-кто догадывался…

1970-е годы стали временем «разрядки» в отношениях между двумя сверхдержавами – СССР и США. Тогда оживились профессиональные и культурные контакты с внешним миром. Выезд делегаций и туристов в Европу уже никого не удивлял. Самой недоступной оставалась далекая по всем показателям Америка. Но именно туда около года назад начали формировать первую группу архитекторов для обмена опытом. В международном отделе Госстроя и Союза архитекторов состоялось собеседование. Я заполнил подробную анкету. И на прощание услышал:

– Ваша кандидатура рассматривается на предмет поездки в составе группы архитекторов в США.

И все. Несколько дней я был под впечатлением этих слов. А затем многообещающий эпизод растаял в мареве быстротечных дней.

Дмитриев приветливым жестом пригласил нас в просторный кабинет. Усадив по периметру длинного стола, объявил:

– Ваши кандидатуры утверждены окончательно. Надеюсь, вы достойно представите нашу великую страну. Накануне вылета пройдет еще одна встреча с подробным инструктажем. Определим руководителя. Иногородние, возвращайтесь по месту жительства и ждите окончательного вызова. До скорой встречи.

Во время предвыездного инструктажа нам словесной клизмой «промывали мозги» по полной программе. Представили миловидную переводчицу по имени Наталья, а также сопровождающего по фамилии Неруш. Он ровным, тихим голосом заявил, что по образованию тоже архитектор. Не впервые вылетает в Америку. Будет нашим надежным помощником по любым вопросам. Все поняли, в чем заключается его миссия.

Совершенно неожиданно прозвучала моя фамилия. Дмитриев предложил меня в качестве руководителя группы. Откровенно говоря, я был обескуражен. Ведь среди нас были более известные и авторитетные специалисты. По-видимому, сыграла роль моя принадлежность к системе Госстроя СССР. А может быть, и другие, неведомые мне причины.

Погожим сентябрьским днем непопулярного для суеверной части человечества 13-го числа мы прошли паспортный и таможенный контроль международного терминала Внуково. В 13 часов 45 минут самолет плавно взмыл в небесную голубизну и взял курс на Нью-Йорк.

Шел 1974 год.

Феерический мегаполис по имени Нью-Йорк

Жизнь полна неожиданностей и совпадений. В год и месяц моего появления на свет поэт Владимир Маяковский поднялся по трапу «маленького парохода вроде ГУМа[130]», назывался он «Эспань». 18 суток пароход по зеркальной глади Атлантики плыл к берегам Америки. В акватории Нью-Йорка на пламенного певца революции «замахнулась кулаком с факелом американская баба-свобода, прикрывшая задом тюрьму Острова Слез». Наш турбовинтовой самолет[131] 18 часов летел до Нью-Йорка, включая длительную посадку в знакомом мне лондонском аэропорту Хитроу.

Я сидел у иллюминатора справа. Знакомство с «цитаделью империализма» началось с птичьего полета, когда самолет шел на снижение. Первое впечатление с высоты: невероятное количество транспортных артерий, рассекающих на большие, средние и малые квадраты зримую часть территории огромной страны.

Вскоре, как фантастический мираж, пространство иллюминатора заполнил гигантский мегаполис. Размытыми границами он уходил вдаль за туманный горизонт. В причудливо изрезанные берега Атлантического побережья врезались плотные массивы разноэтажной застройки. Вдали маячили причудливо-нереальные силуэты небоскребов Манхэттена. О нем в стихотворении «Бродвей» Маяковский написал:

Асфальт – стекло.

Иду и звеню.

Леса и травинки —

сбриты.

На север

с юга

идут авеню,

на запад с востока —

стриты.

А между —

(куда их строитель завез!) —

дома

невозможной длины.

Одни дома

длиной до звезд,

другие —

длиной до луны.

…Это Нью-Йорк.

Это Бродвей.

Гау ду ю ду!

Я в восторге

от Нью-Йорка города.

Но

кепчонку

не сдерну с виска.

У советских

собственная гордость:

на буржуев

смотрим свысока.

Итак, мы впервые ступили на обустроенную всего за несколько столетий землю Соединенных Штатов. И на нас обрушились впечатления от знакомства с самым мощным финансовым центром планеты – Нью-Йорком. За ним закрепилось прозвище «Большое яблоко»[132], как считается, связанное со сленгом джаз-музыкантов 1930-х годов. Нам предоставили возможность ознакомиться с пятью районами, составляющими Нью-Йорк: Манхэттен, Бруклин, Бронкс, Куинс и Стейтен-Айленд, где располагались, вероятно, самая большая свалка в мире, которая высилась, как сопка[133].

Мы столкнулись с поразительными контрастами. Сверхсовременная архитектура мирно уживалась с малоэтажными примитивными строениями, мусором и неопрятным окружением. Нью-Йорк словно вобрал в уменьшенном масштабе весь мир – и в великом, и в низменном. Китайские, японские, итальянские и тауны других стран и народов соседствовали рядом. Здесь не требуется длительных перелетов для знакомства с национальным колоритом любого региона земного шара.

В Нью-Йорке много достопримечательностей. Впоследствии, неоднократно посещая этот удивительный мегаполис, который писатель О. Генри образно назвал «феерической катастрофой», я познакомился с ним поближе. В первый приезд нам удалось осмотреть лишь главные символы Нью-Йорка. С южной оконечности Манхэттена – Даун-тауна[134] – на пароме нас переправили на островок у входа в Нью-Йоркскую бухту. На нем вознесся почти 50-метровый монумент «Леди Либерти». Его полное название «статуя Свободы, несущая миру свет». Обруганную Маяковским «Американскую бабу» сконструировал Гюстав Эйфель[135], автор знаменитой Эйфелевой башни в Париже.

Правда, щедрый подарок Франции имел один изъян. Постамент под статую пришлось соорудить за счет пожертвований горожан. Ловкие сборщики средств, манипулируя человеческими слабостями прославиться за несколько долларов и увидеть свою фамилию в популярной газете «Уорлд», бросили клич. Деньги были собраны. Огромный, полый, в несколько этажей постамент был возведен. Монумент на семи океанских ветрах стал символом и воплощением свободы. А потом в Америку ринулись миллионы эмигрантов из Старого Света в поисках счастья. Они, по своей наивности и доверчивости, не подозревали о хитроумных препятствиях на финише. Оказалось, страждущим, с восторгом надежды взиравшим на небоскребы Нью-Йорка, следовало пройти специальный контроль. Он проводился на маленьком островке Эллис-Айленд вблизи статуи Свободы, которую окрестили «матерью эмигрантов, открывающей златые врата». Процедура досмотра стала черной страницей в истории Америки. Жесткий отбор напоминал покупку на рынке домашнего скота. Тысячам эмигрантов, не прошедшим контроль, было отказано во въезде в страну. Многие в отчаянии кончали жизнь самоубийством. Вследствие этого Эллис-Айленд называли «островом слез».

К главным символам Нью-Йорка относились также два 110-этажных близнеца Всемирного торгового центра на берегу Гудзона. Они были выстроены по проекту архитектора Минору Ямасаки – уроженца Америки японского происхождения. Идею двух квадратных в сечении небоскребов ему навеяли средневековые башни итальянского города Сан-Джиминьяно. Очертания нижнего яруса входной зоны подсказали готические арки Дворца дожей в Венеции. Башни-близнецы по архитектурно-строительному и инженерному уровню превзошли мировую планку, достигнутую в этом направлении в XX веке. Нам посчастливилось со смотровой площадки сто седьмого этажа одного из небоскребов полюбоваться фантастической панорамой «столицы мира». Кто мог подумать, что эти замечательные творения человеческого гения спустя годы станут мишенью для тех, кто избрал своей целью бессмысленное разрушение и гибель тысяч неповинных людей.

Нью-Йорк стал начальным и завершающим пунктом нашего визита. В промежутке мы посетили Вашингтон, Филадельфию, Балтимор, Бостон, Чикаго, Детройт. Десятки опрятных населенных пунктов малоэтажной Америки приветливо встречали нас в пути. Со времен Ильфа и Петрова многое изменилось в Новом Свете. Но патриархальный уклад жизни за пределами ошалевших городов сохранился в своей консервативной первозданности.

По хайвеям и роудам – в ухоженные тауны

Отличные дороги, как пульсирующие днем и ночью артерии, густой паутиной переплели всю страну. Много хорошего написано об американских автомобильных дорогах, или хайвеях[136]. Без хороших дорог ни одно государство не сумеет стать великим. Жаль, что наша страна до сих пор «славится» бездорожьем… А ведь еще устами Маяковского мы бросали вызов:

Буржуи, дивитесь коммунистическому берегу —

на работе, в аэроплане, в вагоне

вашу быстроногую знаменитую Америку

мы и догоним и перегоним.

Эти пафосные строки потом использовались многократно – и нашими лидерами, и пропагандистами. Блажен, кто верует! Но ведь для обгона необходимо сначала создать экономическую основу… Не говоря уже о том, что и машина, и дорога должны быть в полном порядке!

Нам была предоставлена возможность посетить ряд проектных организаций, включая крупнейшую архитектурно-строительную фирму «Скидмор, Оуингс и Меррилл» в Чикаго. Контраст был разительным – и не в нашу пользу. Рабочие места, оснащенные компьютерами, нас поразили. Не скрою, позавидовал нашим американским коллегам.

Американские специалисты продемонстрировали компьютерные программы, которые за считаные минуты решали сложные архитектурно-строительные задачи и выполняли с топографической точностью проектную документацию. В середине 1970-х годов мы еще выполняли аналогичную работу вручную: на кульманах[137], в карандашной графике, с огромными затратами времени. Правда, в Москве наши слова воспринимались с недоверием.

Предоставили нам и возможность побывать на ряде крупных строек. Они, как и проектирование, сильно отличались от наших. Монтаж зданий был подобен точной машинной сборке. Допуски и незначительные отклонения при монтаже каркасов зданий американским строителям просто непонятны. Точность и пунктуальность во всем – основа для достижения успеха в Америке. Кто нарушает это жесткое правило в условиях беспощадной конкуренции, тот обречен остаться на задворках. Такова реальность!

На чистых строительных площадках в американских городах отсутствуют привычные для нас накопительные складские и подсобные сооружения. Проекты организации строительства исключают «лишние метры» площадок из-за баснословной стоимости их аренды. На них нет даже возможности развернуться грузовому транспорту, который въезжает только задом с точностью до минуты, определенной сетевым графиком[138].

Кстати, график этот был придуман в России, но о нем вскоре забыли. Американцы же успешно применили его у себя. Специалисты из США, побывавшие на наших стройках, не скрывали удивления. В первую очередь их шокировала несоразмерность огромных строительных площадок. Особенно горы накопленных впрок различных материалов. Правда, в последующие десятилетия и у нас стали появляться основы новой строительской культуры.

В престижных университетах

Во время пребывания в Америке состоялись творческие встречи и дискуссии на архитектурных факультетах трех крупнейших университетов: Гарвардском в Бостоне, Пенсильванском в Филадельфии, Иллинойсском в Чикаго. В процессе общения выявились неизбежные различия во взглядах на многочисленные проблемы архитектурного творчества. Однако сам факт появления (впервые в стенах американских университетов!) коллег из-за «железного занавеса» был воспринят восторженно – как непривычное и даже знаменательное событие. На нас смотрели с нескрываемым удивлением. Ведь целенаправленная пропаганда с обеих сторон сделала свое черное дело. В общей массе нас представляли озлобленными человекоподобными существами. Жители Нового Света, исключая негров и индейцев, также изображались в самых неблаговидных красках. Поэтому мы были безмерно рады прорыву искусственно созданных преград. Возникла надежда, что постепенно развеются ложные стереотипы – в первую очередь в процессе творческих споров, в которых рождается бесценная истина.

Последним пунктом нашего визита (перед возвращением в Нью-Йорк и вылетом в Москву) был Детройт. Гигантская автомобильная империя находилась в окружении ухоженных городков. Нас разместили в уютной стандартной двухэтажной гостинице. Городок Дирборн считался родовым гнездом всех поколений Фордов. Нашу попытку совершить пешую прогулку по зеленым лужайкам и дорожкам полей для гольфа прервал хозяин гостиницы. Он догнал нас на автомобиле со словами:

– Ради бога, не позорьте меня! Это подрывает престиж отеля. Я готов вам предоставить столько машин, сколько нужно.

Из всех городов, в которых довелось побывать, Детройт произвел самое неприглядное впечатление. Наш приезд совпал с периодом отраслевого спада. Это наложило отпечаток на облик промышленного гиганта. Он выглядел запущенным и мрачным. По улицам бродили толпы безработных. Нерадостную картину усугубляли многочисленные высотки с пустыми глазницами оконных и дверных проемов, стаи бродячих собак, разгребающих кучи мусора на улицах и пустырях. Разительный контраст представлял всемирно известный комплекс «Форд Моторс», расположенный автономно на окраине Детройта.

«Форд Моторс»: машины, моторы, полигоны…

Незабываемое впечатление: производственные, административные и лабораторные строения гармонично связаны в единую объемно-пространственную структуру. В центре застройки высился уникальный испытательный полигон в виде огромного купола. Нас принял в рабочем кабинете внук Форда I – Генри Форд II. В рабочем комбинезоне он ничем не отличался от рядовых работников. После краткого обмена приветствиями в его сопровождении мы прошли вдоль сборочного конвейера автомобилей. Невозможно было скрыть восхищение. Высочайший технологический уровень производства гармонично сочетался с идеальной слаженностью, чистотой и порядком.

После экскурсии отпрыск династии Фордов любезно пригласил нас отобедать в рабочей столовой. В ней также все до мелочей было подчинено идеально продуманному американскому порядку. За каждым работником закреплялось определенное место за обеденным столом. Он должен был его занять с точностью до одной минуты во время короткого перерыва. Подогретый обед в герметичной упаковке с красочным изображением содержимого дожидался едока в определенной номерной ячейке. Прозрачный защитный экран открывался с помощью индивидуального жетона. Жизненный конвейер не мог замедлиться ни на минуту: если ты опаздывал, время твоего обеда сокращалось настолько, насколько ты опоздал. Во время обеденного перерыва владелец автомобильного гиганта на равных с простыми рабочими восседал за общим столом[139]. После обеда нас вывели на открытую территорию, уставленную несметным количеством машин. И, совершенно неожиданно, в качестве подарка предложили выбрать любой приглянувшийся автомобиль. Мы растерянно топтались на месте, не зная, как отреагировать. Вспомнилась русская поговорка: «За морем телушка полушка, да рубль перевоз». Наш постоянный сопровождающий, как бы между прочим, напомнил:

– Да, хорош подарок! А что дальше? Как переправите через океан? И как это будет воспринято дома?..

Он выразительно покачал головой. В дипломатичной и вежливой форме мы отказались от фантастического дара. Впрочем, возможно, это было только хорошо продуманной любезностью… Но все равно приятно. Прощание прошло по-американски: нас обнимали и крепко хлопали по плечу. Чем сильнее хлопок, тем выше уровень симпатии. Заключительные слова также заставили задуматься. В переводе они звучали примерно так:

– Общаясь с вами, мы узнали много интересного. Это поможет внести полезные усовершенствования и увеличить прибыль.

Возможно, все это говорилось из вежливости. Зато мы на практике почувствовали, что такое атмосфера общения в стиле мудрого Дейла Карнеги[140]: она создавала ощущение тепла, доброты и уважения.

Предстоял относительно долгий перелет в Нью-Йорк, а оттуда – к родным пенатам. Я с удовольствием погрузился в мягкое кресло. Под монотонный рокот двигателя самолета стал умозрительно перебирать фрагменты накопленных впечатлений. Как мираж, возник в памяти просторный, утопающий в зелени широких авеню Вашингтон. Он скорее напоминал Европу, чем типичный американский город со сгустком небоскребов. Его регулярная планировка была задумана французским градостроителем Пьером Ланфаном. Вашингтон как бы «нанизан» на две главных оси. На продольной, более длинной оси размещены важнейшие силуэтно-объемные доминанты – Капитолий, высоченный обелиск Вашингтона, монументальный мемориал Авраама Линкольна. Более короткая поперечная ось незримо пересекается с продольной на обелиске Вашингтона. Ее замыкают с двух сторон Белый дом и мемориал Джефферсона. По негласному закону ни одно строение в столице не превышает высотой купол Капитолия. Запомнилось посещение уютного, старомодного Джорджтауна, населенного преимущественно черными горожанами. Облик красочных строений с маленькими ресторанчиками и магазинами уводил к истокам зарождения города.

На Арлингтонском кладбище мы возложили цветы на скромные захоронения убиенных Джона и Роберта Кеннеди. Однотипные вертикальные надгробия заполнили огромную, аккуратно подстриженную под зеленый бобрик территорию мемориала. Под ними покоились ветераны войн всех рангов на основе принципа «перед Богом все равны».

Я слегка вздремнул. Разбудила турбулентность. И снова отрывочные мысли обратились к городам Америки. Как в ярком калейдоскопе, всплыла первая столица Штатов – Филадельфия («Город братской любви»). В его центре, перед входом в огромный парк, высится монументальная ратуша. Ее граненая башня увенчана скульптурой основателя города – квакера Вильяма Пенна[141].

Рыночное чрево Манхэттена

В Нью-Йорке мы пробыли еще несколько дней. Накануне вылета в Москву решили посетить огромный вещевой рынок, чтобы приобрести подарки и сувениры. В те годы (до ликвидации) он размещался на Манхэттене, между Чайна-тауном и Литл-Итали, на Очед-стрит (Orchard Street). Среди командировочных он назывался Яшкин-стрит из-за преобладания магазинов и лавок еврейских эмигрантов. Поражал разнообразный выбор товаров, казалось, из всех стран мира. Рынок отличался предельно низкими ценами и возможностью торговаться. Нас привели в один из наиболее популярных магазинов верхней одежды. Его владелец – вылитый местечковый персонаж, словно сошедший с одного из живописных полотен великого Марка Шагала[142]. Когда он представился земляком художника из Витебска, это ощущение усилилось. Умные глаза, выражавшие вековую грусть еврейского народа, изучающе уставились на нас через большие очки в роговой оправе.

Мы молча двигались по торговому залу, как по музею. Владелец первым прервал молчание. С акцентом, на ломаном русском языке, путая падежи и местоимения, воркующе-вкрадчиво обратился к нам:

– Сразу узнал дорогих земляков. И как же вас советская власть выпустила в таком количестве? Вы, случайно, не шпионы, которые вроде бы заполонили Америку?

Мы со смехом ответили:

– Не волнуйтесь. Мы, случайно, всего-навсего архитекторы. Хотим научиться строить быстрее, дешевле и выше всех. Но если в Америке это считается шпионажем, значит, мы действительно шпионы. Кстати, как вы догадались, что мы из Советского Союза?

Владелец магазина хитро прищурился и с доброй улыбкой ответил:

– У вашего покорного слуги, старого Алона, глаз как алмаз! Я сразу определяю, кто есть кто. Не узнать своих – позор на мою седую голову! Купите ли вы что-то или нет – я все равно счастлив пообщаться с вами.

Он обошел всех нас, крепко, не по возрасту, обняв. Затем с деловым видом продолжил:

– Перейдем к делу. Я понимаю, что вы здесь не ради знакомства со старым Алоном! И вы не прогадали: самая лучшая и дешевая верхняя одежда на весь Нью-Йорк – только у меня.

Я про себя подумал: «Каждый кулик свое болото хвалит».

Тем временем в торговом зале появилась моложавая стройная женщина. Алон представил:

– Моя любимая и единственная жена и помощница Ева. Если бы меня звали Адам, можно было бы считать, что род человеческий пошел от нас. Но это не так. Зато моя жена поможет подобрать одежду для ваших благоверных и дочерей. С мужской одеждой попроще. Назовете только размеры и наличие животов, как у меня. Итак, начнем!

Дальнейшее напоминало небольшой забавный спектакль в нескольких действиях. Ева выполняла роль живого манекена. И, кстати сказать, не без успеха! Алон все записывал в блокнот. Лично я решил купить жене бежевое замшевое пальто с норковым воротником. Дочери – клетчатое пальто. Не забыл маму и тещу. Вскоре весь товар был выставлен напоказ в нескольких вариациях.

Последнее действие: нам объявили цены. Алон причитал, что из любви к соотечественникам товар отдает ниже себестоимости – и в ущерб себе. Цена была названа действительно чуть ниже средней. Оставался последний финишный этап – торг. Мы хором заявили, что названная цена не устраивает. Сделали вид, что решительно направляемся к выходу. Алон опередил нас и эмоционально загородил дверь.

– Я не переживу, если вы от меня уйдете с пустыми руками. Это будет для меня небывалый казус. Хочу, чтобы ваши жены и дети послали мне воздушный поцелуй через океан. В убыток, почти на уровне банкротства, делаю еще одну общую скидку.

Он артистично схватился за голову. Казалось, в самом деле по нашей вине известная торговая фирма «Алон и ком-пани» на Яшкин-стрит может стать банкротом. Покупки были красиво упакованы. Добрый Алон внутрь уложил милые сувениры – перчатки, кошельки и другую мелочь. Затем пригласил нас на второй этаж:

– Покупки, чтобы хорошо носились, обязательно нужно обмыть. Кроме того, отметим нашу историческую встречу.

Большой стол был щедро уставлен аппетитными яствами. В центре на большом овальном блюде возлежала фаршированная рыба. Высились знакомые бутылки с армянским коньяком, русской водкой и различными напитками американского производства. Во время застолья словоохотливый Алон как из рога изобилия выплескивал еврейские анекдоты. При этом сам захлебывался от гомерического хохота.

Свой излюбленный анекдот об уроженцах Жмеринки[143] он повторил дважды.

Два приятеля встречаются через двадцать лет. Один у другого спрашивает:

– И куда ты запропастился из самого прекрасного города на земле?

– Я уже двадцать лет живу в Нью-Йорке.

– А этот городишко далеко от Жмеринки?

– Не меньше десяти тысяч километров.

– Ох, бедняга, в какую же провинциальную глушь ты забрался!..

Алон с Евой облобызали нас на прощание. Стоя у порога магазина, долго махали руками. Запомнились их напутственные слова:

– Будете в Нью-Йорке снова, не забудьте навестить старого Алона! На иврите мое имя означает «Дуб». Значит, еще долго буду жить и молиться за всех вас, моих добрых соотечественников!

По его совету по пути мы заглянули в лавку сувениров его друга Арье (на иврите – «Лев»). Лавка была завалена нужными и ненужными вещами и сувенирами. Правда, «царь зверей» оказался маленьким и щуплым старичком. И при этом – выходцем с Украины. Он обрадовался возможности «побалакаты» со мной на украинской «мове». На оставшиеся доллары друзьям и сослуживцам он посоветовал взять в качестве сувениров очень красивые часы-штамповки. Они продавались дешево, на вес. Для женщин порекомендовал новинку тех лет – складные зонтики, получившие насмешливое название «презервативы».

Прошли годы, и я стал частым гостем в Америке. Исколесил ее вдоль и поперек. В Нью-Йорке от Яшкин-стрит не осталось и следа. Но добрый старый «дуб» Алон по-прежнему остался в памяти.

В самолете вместе с космонавтами

На следующий день мы покинули Нью-Йорк с двухчасовым опозданием. Задержка рейса произошла в связи с ожиданием трех очень важных пассажиров из Хьюстона. Ими оказались прославленные на весь мир космонавты Владимир Шаталов[144], Валерий Кубасов[145] и Алексей Леонов[146]. Они были встречены аплодисментами, когда проходили в первый салон, который теперь принято называть бизнес-классом.

Ночной Нью-Йорк ворвался в самолет через иллюминаторы фантастическим свето– и цветопредставлением. Пассажиров было немного. Преобладали иностранцы. Каким-то образом космонавты узнали, что с ними одним рейсом летит группа советских архитекторов. Они пригласили нас в первый салон, где летели только они и сопровождающие их лица. Оживленное общение на разные темы затянулось далеко за полночь. Самым сдержанным и немногословным показался Шаталов. Веселым, улыбчивым любителем поговорить был Леонов. Скромным и застенчивым простым парнем выглядел Кубасов. Утром, во время посадки в аэропорту Хитроу, мы с ними сфотографировались.

В Москве при прохождении таможенного контроля мы вызвали подозрение обилием дешевых сувениров. Нам не поверили, что красивые на вид часы продаются на вес. Также смутило большое количество прозрачных зонтов. Вся подозрительная группа потенциальных спекулянтов была задержана до появления начальника таможни. Он был искушенный, опытный «зубр». Быстро разобравшись, «who is who» («кто есть кто»), бросил резкую реплику своей сверхбдительной команде:

– Мелко копаете! Так вы просмотрите что-то более серьезное.

Я невольно вспомнил другой забавный случай. Он произошел несколько лет назад в этом же терминале при возвращении из Индии. На плече у меня висела объемная сумка с фотоаппаратом и большим количеством проявленных слайдов и фотографий. Таможенник начал все тщательно просматривать и наткнулся на изображение каменных обнаженных фигур в непристойных, как у нас было принято называть, позах, украшающих фризы и фасады храмов в Кхаджурахо – древнем заброшенном городе в центре Индии. Неискушенный молодой человек возмущенно заявил:

– Я вынужден буду эту гнусную порнографию изъять и доложить куда следует, чем вы занимаетесь!

Вызвали начальника таможни. Вместе с известным искусствоведом Асеевым[147], летевшим тем же рейсом, мы объяснили, что горельефы храмов любви считаются шедевром мирового искусства. Начальник таможни отчитал при нас смущенного подопечного:

– Эх, деревня! Все учу, учу вас уму-разуму! Надо же хоть чуток отличать великое искусство от порнографии.

Он же попросил у меня на память несколько фотографий и слайдов:

– Моя жена очень интересуется искусством Индии. Мечтает там побывать. Все, что с ней связано, коллекционирует.

Впоследствии множество слайдов, отснятых во время моих заграничных вояжей, нашли практическое применение. Интерес к запретной «загранице» был огромен. Особенно у студентов. Поэтому я стал сопровождать занятия с ними в МАРХИ и Заочном политехническом институте показом через проектор цветных диапозитивов.

Лектор общества «Знание»

Мои лекции и сообщения стали пользоваться большой популярностью. Однажды меня пригласили на собеседование с руководством общества «Знание»[148]. В результате я стал штатным лектором – вплоть до развала Советского Союза. Периодически, по заявкам, на несколько дней выезжал в различные регионы. Тематика «Города, традиции, люди зарубежных стран» привлекала слушателей. Залы, как правило, были полностью заполнены. Особый интерес вызывали лекции, посвященные Америке и Индии. Многие вопросы в конце имели скрытый смысл. Приходилось отвечать обтекаемо, обдумывая каждую фразу и даже отдельное слово. Среди слушателей всегда присутствовали и «доброжелательные» доносчики. В этом я неоднократно убеждался. Лекторская судьба забросила меня в небольшой закрытый город Глазов в Удмуртии. Почти два часа я вещал о далекой Индии, подкрепляя сказанное красочными слайдами. По просьбе слушателей дополнительно продемонстрировал злополучные горельефы храмов Кхаджурахо. Обратил внимание, что часть присутствующих демонстративно покинула зал. Я этому не придал особого значения. Любые, даже самые интересные занятия утомляют.

В Москве, спустя несколько недель, произошла встреча в правлении общества «Знание». Я подумал, что предстоит экстренный выезд с очередным лекционным циклом. Один из руководителей, маститый академик с улыбкой передал мне письмо. Сначала, как водится, шли дежурные комплименты, а в конце – едкая ханжеская критика демонстрации непристойных слайдов, несовместимых с высокой моралью нашего общества. Письмо подписала группа престарелых ортодоксальных коммунистов. Академик посоветовал мне впредь быть осмотрительнее. Я не удержался и поведал ему, как чуть не погорел на таможне из-за древних богов. Он рассмеялся и указал на внушительную пачку писем со схожим содержанием. При этом добавил:

– Как покупатель, так и слушатель, тем не менее, всегда прав. Аудитория аудитории – рознь. Бывают глупейшие проколы и у опытных лекторов. К примеру, в тот же Глазов мы направили известного экономиста. Его засыпали многочисленными вопросами. И этот умнейший ученый брякнул во всеуслышание: «Больно много вы хотите услышать за те гроши, которые мне платят за лекции». После такого непростительного заявления мы вынуждены были с ним попрощаться.

Американская тема являлась самой востребованной. В то же время здесь легче всего было проколоться. Поэтому даже матерые лекторы, побывавшие в Штатах, наотрез отказывались «скользить по острию ножа». Проще было тем, кто красноречиво и доходчиво пересказывал увиденное, безнаказанно добавляя ложку меда в бочку дегтя. Я нашел удобную и дипломатичную форму уходить от опасных вопросов. К примеру, меня просили поделиться своими впечатлениями о США представители органов государственной безопасности. Люди с погонами полковников (и даже выше!) с нарочито добрыми улыбками говорили примерно одно и то же:

– Нам можно доверять: расскажите, пожалуйста, то, что вы не рассказываете широкой аудитории.

Такие подкупающие, сладкие слова сразу заставляли меня быть настороже. В сущности, они были рассчитаны на доверчивость или наивность лектора. Для подобной категории слушателей мой ответ был предупредительно-вежлив:

– Мое выступление не выходит за рамки общих и профессиональных впечатлений о городах, традициях и людях Америки. Любую другую информацию, как и вы, черпаю из наших официальных внутренних источников.

Более раскрепощенно я разнообразил досуг отдыхающих в своем любимом пансионате «Березки» на берегу Пироговского водохранилища (он относился тогда к системе Госстроя Союза). Была возможность приобретать семейные путевки, включая родственников и друзей.

Временами из Финляндии приезжали сестра с мужем, дополняя наше дружное веселое сборище. Особенно всем нравился отдых в зимнее время. Лыжные броски по просторам огромного водохранилища, вдоль канала и по окружающим лесам омолаживали душу и тело. С быстроходом Матти, за которым я едва успевал, мы уходили далеко вперед от медлительной женской группы. Вечером вместительный зрительный зал заполнялся отдыхающими. Один-два раза в неделю я делился путевыми впечатлениями. За пультом диапроектора восседал неотразимый Михаил Немировский. Он входил в состав нашего общего родственного клана. Устраивались у нас и веселые посиделки. Роль тамады, как правило, выполнял остроумец Игорь Гурбанов – муж Милы, двоюродной сестры, той самой, в доме которой произошло мое знакомство с Доритой. Так продолжалось много лет, пока не рухнул «железный занавес» и жизненные обстоятельства не разбросали всех по белу свету.

В один из традиционных зимних заездов в пансионат мы, всей гурьбой, пошли на лыжную прогулку. Навстречу, с крутой горки, с визгом неумело неслась девушка. Я попытался ее перехватить, чтобы удержать от падения. Со всего маху она навалилась на меня. Мы со смехом грохнулись в сугроб. Но когда поднялись, мне было уже не до смеха: невыносимая боль в правой руке, висевшей как плеть. К счастью, среди лыжников оказался врач-травматолог. Он ловко вправил руку, хотя определил сильнейшее растяжение с подозрением на разрыв сосудов. Позднее выяснилось, что с сосудами все нормально. Однако рабочая правая рука долгое время после этого доставляла мне сильный дискомфорт. Физиотерапия оказалась малоэффективной.

Болезнь и кончина мамы

Настораживало состояние мамы. Она миновала семидесятилетний рубеж. Сохранила завидную для этого возраста подвижность и подтянутость, в отличие от расплывшихся вширь сверстниц. Однако ее ожидал страшный диагноз – онкология. Даже назвали предельный срок жизни – полтора года. В это время меня оформляли в очередную, довольно длительную командировку на Кубу. В связи с непредсказуемой бедой я отказался от заманчивой командировки. По фатальному совпадению безнадежный недуг мамы, как это ни парадоксально звучит, сохранил мне жизнь. Самолет, которым я должен был в назначенный день вылететь на Кубу, при посадке в Гаване потерпел крушение[149]. Об этом лаконично поведали на последней полосе газеты «Правда» и «Известия».

Я пережил тяжелейший психологический шок от наложения одной грядущей катастрофы на другую, не произошедшую за счет первой. Невольно из глубин памяти всплыло схожее событие, связанное с пребыванием в Индии. После переговоров мы возвращались из Калькутты в Дели с пересадкой в Бомбее. Рейс задержался на несколько часов. Едва мы, опоздав, прилетели в Бомбей, как были ошарашены известием, что наш пересадочный самолет разбился на пути в Дели. Мы испытали сильное потрясение. По счастливой случайности удалось проскочить хрупкую грань между жизнью и смертью. В благодарность в Дели, в храме Лакшми, мы зажгли свечи.

Врачи оказались правы: маме было отмерено только полтора года. Последние несколько месяцев жизни она находилась у Яны в Хельсинки. Я взял отпуск, чтобы также находиться рядом. И когда отпуск закончился, в январе 1978 года в тяжелом душевном состоянии распрощался с ней. Матти отвез меня на вокзал. За считаные минуты до посадки в поезд Хельсинки – Москва по радиосвязи объявили о кончине мамы. Яна успела позвонить на вокзал и попросила предупредить меня, чтобы я остался; это было тотчас сделано на финском и русском языках. В пределах одного часа между прощальными объятиями и отъездом произошел ее уход в вечность. Я возвратился, чтобы вместе с сестрой разделить наше горе и прикоснуться устами к похолодевшему лбу самого теплого на свете человека…

В Москве, благодаря ходатайству руководства Госстроя и Союза архитекторов, был выделен земельный участок на Востряковском кладбище. Там мама нашла свое последнее упокоение. С ее уходом меня никогда не покидало чувство вины перед ней за недоданное внимание, заботу и тепло.

Вылет в Нигерию по «контракту века»

В таком состоянии в составе небольшой группы я вылетел в далекую африканскую страну Нигерию. Экстренная командировка была связана с важнейшим в те годы международным проектом гигантского металлургического комбината, названного «контрактом века». Нам предстояло согласовать с генеральными корпорациями страны проектные предложения по ряду объектов. Для меня второй волной профессионального увлечения, после северной проблематики, стали не менее сложные задачи формирования промышленных предприятий в условиях тропического климата. Менее чем за сутки мы перенеслись из трескучих морозов в парную, почти сорокаградусную баню. В столице Нигерии Лагосе нас разместили в гостинице европейского типа, недалеко от побережья Атлантического океана. К сожалению, устаревшие, маломощные кондиционеры не охлаждали влажный воздух внутри помещений. Мы с непривычки уподобились рыбам, которые в конвульсиях трепыхаются на суше, судорожно раскрывая рты. Вдобавок ползучие и летающие твари проникали под марлевые занавески спальных мест, нарушая покой и сон. Ноющие боли в правой руке настолько усилились, что я не находил себе места.

Утром, на первой встрече в металлургической корпорации, мы имели бледный вид. Ее возглавляли нигерийцы, лоснящиеся, как начищенные сапоги. Африканцы обратили внимание, что я с мучительной гримасой массирую больную руку. Через переводчика сумел объяснить причину недомогания. Не мешкая глава корпорации Аделое позвонил кому-то по телефону. Примерно через час меня пригласили в комнату рядом с переговорным залом. Нигерийский знахарь долго массировал правое плечо и руку. От его заскорузлых прикосновений исходила какая-то невидимая волнообразная энергия. Затем он густым слоем наложил на больное место вонючую зелено-коричневую массу. Сверху плотно обмотал листьями незнакомого тропического растения. При выполнении лечебной процедуры знахарь полубеззубым ртом издавал странные гортанные звуки: то ли пел, то ли причитал.

Через двое суток знахарь снял повязку. Я смыл вонючую смесь. Мучительные ноющие боли, не поддававшиеся современной физиотерапии, полностью исчезли. Мне рассказали, что местные знахари владеют искусством исцелять от самых тяжелых заболеваний. Их благотворными услугами пользовались жители многих стран.

Огромный Лагос напоминал пестрый муравейник, не затихающий ни днем ни ночью. Центр, застроенный капитальными многоэтажными зданиями, переходил в бесконечные пригороды с лабиринтами грязных улочек и переулков. Сама площадка будущего металлургического комбината и нового города Аджаокута находилась в выжженной нещадным солнцем саванне за сотни километров от побережья, в зоне обитания коварной мухи цеце и других опасных тварей. Протекающая по саванне широкая река Нигер кишела несметным количеством бактерий и паразитов. Они обладали способностью проникать в кровеносные сосуды, обрекая все живое на мучительную агонию. Несмотря на предостережения, несколько отчаянных коллег, включая меня, на свой страх и риск окунулись в обманчиво чистые объятия Нигера. Во избежание возможных последствий нас облили с головы до ног сильным раствором марганцовки. На переговорах присутствующие с удивлением глядели на нас, с трудом удерживая смех. Мы выглядели самыми настоящими представителями новой, фиолетовой расы! Когда кожа стала сползать, наш пятнистый облик стал, как у прокаженных, устрашающе-отпугивающим. К счастью, вскоре мы приобрели свой естественный облик, обновленный налетом тропического загара.

Несколько раз нам удалось окунуться в бурлящую стихию Атлантического океана. Был случай, когда на фоне безоблачного неба со стороны Гвинейского залива возник, как мираж, темно-серый грибовидный тайфун. Все отдыхающие на пляже с дикими воплями бросились наутек. Мы успели укрыться в гостинице. Огромный вертящийся столб, уходящий в поднебесье, со страшным грохотом промчался совсем недалеко. На пути он полностью смел деревню вместе с ее обитателями. Среди густых тропических зарослей оставил широкую изуродованную просеку. Вдали на рейде стоял большой океанский корабль – вихрь его переломал. За считаные минуты все утихло. Впервые пришлось столкнуться со страшной аномалией тропического климата.

Изнурительные переговоры усложнялись присутствием в Лагосе высокого начальства, во главе с председателем Государственного комитета по экономическим связям Скачковым. Его идеи по ускорению проектирования и последующего строительства комбината бумерангом ударяли по нашей малочисленной группе. Мне приходилось даже по ночам работать, чтобы к предстоящим переговорам представить эскизные проработки ряда зданий и сооружений в красивом графическом изображении.

После двух месяцев пребывания во влажном климате экваториальной Нигерии мы возвратились в Москву. Самые дорогие подарки, так называемые «чеки», я вручил жене. По ним в закрытых магазинах сети «Березка» можно было приобрести любые дефицитные товары. Это было весьма кстати. Наша очаровательная дочь только перешагнула двадцатилетний рубеж. Окончив Горный институт, работала в одной из профильных организаций. Она обволакивала нас своей любовью и нежностью. По активности ее молодых поклонников мы с женой могли предполагать, что в обозримом будущем удостоимся почетных званий бабушки и дедушки.

Визит Косыгина в Южный Йемен

Я приближался к пятидесятипятилетнему рубежу, когда начали проявляться притормаживающие признаки стремительного жизненного разбега. Но, хотя пороху в пороховнице слегка поубавилось, интерес к познанию окружающего мира сохранялся прежний. Поэтому предложение отправиться в командировку в Южный Йемен я встретил с радостью. Для нас это была совершенно незнакомая, таинственная арабская страна на юге Аравийского полуострова. Информация о ней ограничивалась общими, довольно скудными сведениями. Из них удалось почерпнуть, что Йемен – древнейший очаг человеческой цивилизации. Его южная часть более ста лет являлась британским протекторатом Аден. Вскоре после изгнания англичан образовалась Народная Демократическая Республика Йемен. Ее столицей стал Аден. Туда и направили нашу небольшую группу, для оказания технической помощи в новом промышленном строительстве. После промежуточных посадок в Одессе, Каире и Хартуме самолет Ту-154 пошел на снижение в конечном пункте назначения. В иллюминаторе заискрилась Аденская бухта, бесчисленные белые строения вдоль нее, фантастические силуэты голых зубчатых гор. Насторожила небывало сильная, прямо-таки лихорадочная вибрация самолета. Стюардессы, с трудом удерживаясь на ногах, забегали с проверкой надежности страхующих ремней. С преувеличенно бодрыми улыбками успокаивали встревоженных пассажиров, ссылаясь на сильную турбулентность. Со страшным грохотом подпрыгнув несколько раз, сильно накренившись на правый бок, самолет замер на самом краю посадочной полосы. Когда выбили заклинившую дверь, в салоне образовался туман от смешения холодного и влажного раскаленного тропического воздуха. По неплотно прижатому трапу из-за перекоса самолета мы стали спускаться вниз. Оказавшись на твердой земле, мы осознали, что все «родились в рубашке». У самолета было покорежено шасси и зияла дыра в обшивке крыла. Нам объяснили, что во время снижения произошло столкновение с птицей. Авиакатастрофы чудом удалось избежать благодаря высочайшему мастерству летного состава.

Это был уже третий случай в моей международной практике перелетов, который мог завершиться в далеком и чужом Адене переходом их жизни земной в ад, чистилище или рай, в зависимости от решения потустороннего суда. Экипаж сумел остановить самолет всего в нескольких метрах от огромного кладбища покореженных автомобилей, которое наползало на летное поле. Такое нелепое соседство я видел впервые. Впоследствии в представительстве нам объяснили, что международные авиационные компании, даже угрожая прекратить полеты в Аден, не могут добиться решения местных властей убрать кладбище металла с зоны аэропорта.

На старом дребезжащем автобусе нас отвезли в гостиницу с громким названием «Эмбасси». Но какой контраст с одноименной гостиницей в Лондоне! Здесь пахло отнюдь не респектабельно! В середине центральной площади был разбит небольшой скверик с невысоким обелиском – Могилой неизвестного солдата. Через несколько дней в Аден прибыл председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин[150]. С балкона гостиницы мы наблюдали церемониал возложения венков к Могиле неизвестного солдата. Над высоким гостем держали зонт от нещадного солнца. Несмотря на утомленный и болезненный вид, Косыгин (ему было под восемьдесят) старался держаться бодро, хотя пот катился по нему градом. Вечером устроили официальный прием. Пригласили и архитекторов. Выступление Косыгина подкупало четкостью и конкретикой. Речь его была неторопливой и спокойной. Заранее заготовленным текстом, в отличие от большинства партийных руководителей, он не пользовался. Косыгин подчеркивал значение вхождения в состав социалистического содружества первого арабского государства. Прошло чуть больше года, и самый компетентный советский руководитель покинул этот бренный мир, который уравнивает всех в конце земного существования.

При появлении небольших просветов в напряженной работе мы знакомились с древним Аденом. Наиболее благоустроенная и озелененная зона вдоль бухты была застроена добротными особняками времен британского протектората. Остальная часть города, вплоть до подножия гор, представляла собой лабиринт узких, замусоренных улочек и переулков. Глухие глинобитные заборы венчали металлические копья и острые края битого стекла. Запахи от гниющих нечистот и отсутствия канализации не в состоянии были ослабить даже сильные ветры.

Основное арабское население проживало в огромном жерле потухшего вулкана. Этот старый район города назывался «кратер». Он походил на красочную фантастическую декорацию к сказкам Шехерезады. Особой достопримечательностью «кратера» были вырубленные в базальтовой толще в доисторические времена огромные накопительные емкости для воды. Водоводы от них вели к теневым навесам, под которыми всегда толпились жаждущие купить бесценную, прохладную и чистую, как слеза, воду. Днем «кратер» вымирал. Вечером зажигались разноцветные гирлянды огней, и толпы арабов заполняли его улицы и площади.

Во время деловых поездок мы посетили города Шибам и Эль-Мукалла. Шибам получил название «Манхэттен пустыни» за высоченные глинобитные небоскребы. Как архитектор, я был поражен мастерством неграмотного населения: за счет одной лишь интуиции, в сейсмической зоне, возводить без каркаса подобные постройки!..

Колорит выжженной пустыни оживляли редкие зонтичные и драконовы деревья. Их раскидистые кроны создавали густую тень, в которой, в несметном количестве, копошились все ползучие твари пустыни. Особенно много драконовых деревьев произрастало на живописном гористом острове Сокотра. Нас туда на несколько дней доставил советский рыболовецкий пароход. Остров поразил невероятным количеством диковинных птиц. Их гомон не умолкал ни днем ни ночью. Для местных аборигенов рыбные блюда обильно дополнялись жареными тушками пернатых.

Несколько раз в воскресные дни нас возили на роскошные пляжи в район Нью-Адена. Троица отчаянных и заядлых аквалангистов, включая меня, заплывала далеко в зону живописных рифов, кишащих рыбой. С подводными ружьями соревновались в ловкости наколоть живность на гарпун. Был случай, когда напоролись на обиталище огромных мурен. Со скоростью рекордсменов-пловцов мы умчались от греха подальше.

Незадолго до завершения командировки состоялась итоговая встреча с представителями различных местных ведомств. Особенно поразило нас выступление молодого министра нефтяной промышленности. Мы задали вопрос о результатах поисков этого стратегического сырья советскими и итальянскими геологами. Ответ был сногсшибательный. Подойдя к карте Аравийского полуострова, бравый министр ответил:

– Внимательно посмотрите на карту. Наша молодая республика находится на юге, внизу. Это значит, что вся нефть полуострова постепенно стечет к нам. Так что перспектива поисков более чем обнадеживающая.

Мы решили, что у него или крыша поехала, или он действительно считает так, как говорит. Но в любом случае дело плохо…

Замужество дочери, рождение внучки

Через несколько дней, без приключений и казусов, наш самолет приземлился в Москве. Она встретила нас неприветливо. Поздняя осень и ранняя зима находились в слякотном, сером единоборстве. Но возвращение из дальних странствий всегда радовало меня возможностью погрузиться в привычную среду обитания. Правда, порой не удавалось оповестить жену и дочь о дне и времени прилета. Кроме того, я был умудрен горьким опытом длительных задержек рейсов. И, конечно, хотел, чтобы жена меньше волновалась. Поэтому предпочитал появляться неожиданно – как долгожданный глава семьи с кучей экзотических подарков.

В это время самый серьезный сюрприз нам приготовила дочь. Выбор ее, в ходе «естественного отбора», пал на молодого, скромного и застенчивого соискателя руки и сердца по имени Евгений. Менее официально его называли Женей. С виду – рассеянный мыслитель с математическим складом ума. Так, он мог одну ногу обуть в черный, а другую – в коричневый ботинок. А в целом был добрый и вполне здравомыслящий малый.

И вот в начале 1980-х, после Московской олимпиады, наша обожаемая дочь выпорхнула из теплого родительского гнезда. Через год с небольшим молодожены подарили нам бесценное творение в образе внучки. Нарекли ее Машенькой. Это была ни с чем не сравнимая радость собственного продолжения в непрерываемой цепочке человеческого бессмертия.

Появление внучки удачно совпало со строительством кооперативного жилого дома. Он предназначался для заселения исключительно архитекторами. По закону абсурда многие из создателей прекрасных домов были сапожниками без сапог. В Союзе архитекторов мне предложили возглавить строительство в качестве председателя этого кооператива. При моей загруженности «под завязку» – почти нереальная задача! Но иной возможности помочь молодым обрести отдельный семейный очаг я просто не видел. Мой режим еще больше спрессовался в сплошную гонку без промежуточных остановок. Передышка на сон сократилась до предела.

При строительстве дома пришлось столкнуться с многочисленными трудностями и конфликтами. У совершенно нормальных и вполне интеллигентных членов кооператива при неизбежных разногласиях появлялся звериный оскал и раздавались далеко не литературные высказывания. Но нет худа без добра. Закалка, полученная на кооперативном поприще, также помогла мне в будущем…

Итак, в один прекрасный день все перипетии строительства многоэтажного жилого дома повышенной комфортности остались позади. На равных паях с родителями зятя мы приобрели для молодой семьи двухкомнатную квартиру. Я выбрал седьмой этаж, пользуясь правом председателя не участвовать в жеребьевке (считается, что этот этаж наиболее благоприятен для проживания). Однако обживать квартиру молодые не стали: слишком далеко от родителей (как мужа, так и жены). Был найден вариант обмена с максимальным приближением к нам.

Теперь было важно не упустить шанс получить автомобиль. В те годы «железный конь» входил в число самого желанного дефицита. Союзу архитекторов по жесткой разнарядке выделили всего несколько машин. Список без конца утрясали в условиях почти кулачных боев. С туго набитым кошельком мы с Женей направились в автосервис на Вар-шавке. В зале продаж стояло несколько автомобилей отечественного производства. И все выкрашены в самый неэстетичный цвет. Женя с грустным видом пролепетал:

– Мне стыдно будет ездить на автомобиле цвета детского поноса…

Мы поинтересовались у продавца, возможны ли новые поступления машин с другой окраской. Он возмущенно окрысился:

– Вы, видать, зажрались! И эти к вечеру разберут. Берите что есть!

Пришлось образумить Женю:

– Во-первых, дареному коню, если он даже железный, в зубы не смотрят. Во-вторых, цвет каждый человек воспринимает по-своему – в зависимости от собственной испорченности. Для одних – детский понос, для других – ясное солнышко или подсолнух.

Обратно по Варшавке мы с комфортом проехали на новеньком автомобиле. Он служил верой и правдой молодой семье многие годы – вплоть до начала в Москве невиданного транспортного бума.

Дорита ушла из жизни…

Все складывалось, по скромным возможностям жизни тех лет, вполне благоприятно. Внучка подрастала, находясь в эпицентре общего внимания. Незаметно, в будничной суете и заботах, подкрался пятидесятилетний юбилей жены. Он был тепло отмечен в кругу родственников и близких друзей. Ничто не предвещало страшной беды. Она нагрянула спустя полгода после ее юбилея. Я ненадолго отлучился в ближнюю командировку – во Владимир. На второй день позвонил домой. Меня насторожил приглушенный и усталый голос жены. Следующий вечерний звонок остался без ответа. Ни свет ни заря я примчался в Москву. Жена лежала рядом с письменным столом без сознания… В больнице установили обширное кровоизлияние в мозг. Пять суток она находилась в коме. На отчаянную просьбу попытаться ее спасти в больнице Склифосовского мне с циничным безразличием ответили:

– Мы не намерены снижать показатели выживаемости за счет безнадежно больных.

Жена ушла из жизни холодным, слякотным, траурно-серым днем. Природа вместе с нами оплакивала невыносимо тяжелую потерю близкого человека. Но еще раз сработали связи: помощь оказали представители престижных организаций города. Моссовет удовлетворил ходатайство – и без бюрократической волокиты выделили еще один участок на Востряковском кладбище. И опять – удивительное совпадение! Могила оказалась почти рядом с местом упокоения бабушки Тани и ее многочисленной родни.

Тридцать лет назад наши молодые жизни переплелись в единый семейный узел. Долгие годы мы жили душа в душу. Не обходилось, конечно, без неизбежных мелких ссор. Но они были краткими и не притупляли наши глубокие чувства и привязанность друг к другу. Правда, к сожалению, не миновал нас серьезный кризис. Почти полтора года мы проживали раздельно. В тот критический период, вне брака, у меня появился сын. Я нарек его Семеном и дал ему свою фамилию – в память о рано ушедшем из жизни отце. Ценой тяжкого испытания мы с Доритой нашли в себе силы и мудрость для возвращения и взаимного прощения.

Последующие годы были умиротворяющими и спокойными. У меня хватило ума самокритично увидеть себя со стороны. Это помогло мне через внутреннее душевное покаяние перед женой и дочерью создать атмосферу семейного тепла, внимания и заботы. Я был уверен, что мы доживем до глубокой старости в полном согласии… К сожалению, у судьбы свой сценарий. Скоропостижный уход из жизни Дориты стал для меня незаживающей раной. Боль умножалась от чувства вины перед ее светлой памятью.

Убегая от одиночества…

Чтобы отвлечься от тяжелых воспоминаний и мыслей, я еще больше окунулся в круговорот проектной деятельности, включая преподавательскую и лекционную стезю. Продолжались выезды за рубеж. Во время командировки в Монголию произошла встреча с одним из первых соискателей руки Яны в студенческие годы – Долгором Чайджолживом. Это он познакомил ее со своим сокурсником Матти, который впоследствии добился расположения сестры и завоевал ее сердце. Долгор в масштабе Монголии преуспел в качестве архитектора и стал почетным народным избранником. Мы с ним неоднократно общались в Улан-Баторе. Его профессиональные суждения и советы, основанные на глубоком знании монгольской специфики, были весьма полезными.

Почти ежегодно комфортабельный поезд, почему-то названный «Лев Толстой», уносил меня в Финляндию к сестре и ее мужу. Наша легкая на подъем троица была пропитана духом странствий. С легкой руки отменного водителя Матти нам неоднократно удалось посетить многочисленные города и заповедные места благополучных скандинавских стран. Незабываемые впечатления о совместных путешествиях яркими фрагментами врезались в цепкую память.

Наверное, высшая мужская мудрость, к которой следует стремиться, – это умение извиняться перед женщиной, когда она не права. У меня откровенную зависть вызывал спокойный, выдержанный и рассудительный характер Матти. Пожалуй, это национальная черта финнов. Матти никогда не перечил жене и, как правило, снисходительно отмалчивался. Исключение – реакция на замечания Яны во время вождения автомашины:

– Не нэрвничай меня, когда я за рулем!..

Постепенно Яна и Матти обросли друзьями. Их ровные, без словесных выкрутасов, уважительные отношения растянулись на десятилетия. Благодаря Яне удавалось преодолевать и языковой барьер между нами.

Тем временем в СССР закончилась эпоха Брежнева. Прошла череда пышных похорон Брежнева, Андропова и Черненко. Главой государства неожиданно был избран выходец из Ставропольской глубинки Михаил Горбачев. Новый генсек плохо выговаривал многие русские слова. Правда, редкое для главы государства обаяние и живой ум смягчали этот недостаток. Все чаще говорили о необходимости перемен…

Начался лихорадочный и хаотичный период непродуманных преобразований, основанных на либеральных иллюзиях нового генерального секретаря. Стихия перестройки стала рушить привычные рамки жизненного устройства. В древние времена мудрый историк Тит Ливий изрек: «Прошлое легче порицать, чем исправлять». В нашем случае решили иначе: полностью от него избавиться. Результат известен.

Отзвуки апокалипсиса – Истра, Чернобыль, Спитак

Драматизм 1980-х годов усугубился катастрофами планетарного масштаба. Началось все с обошедшейся без человеческих жертв, но ставшей для меня очень личной строительной аварии. Однако, как часто случается в жизни, предвестником беды стала радостная встреча.

В январе 1985 года я приехал в Киев в качестве научного руководителя и официального оппонента по защите диссертации. Мероприятие должно было состояться в стенах Киевского инженерно-строительного института[151]. В деканате ко мне подошла полная женщина. Взгляд ее больших глаз выражал смешанные чувства – удивления, радости и грусти. Прерывающимся, дрожащим голосом она сказала:

– Не могу глазам поверить. Неужели это ты, мой школьный друг, моя первая любовь? Судьба…

Прошло почти полвека с тех пор, как я расстался с самой красивой девушкой нашей школы – Наталкой-Полтавкой. Сколько воды утекло, вместе со светлыми иллюзиями, надеждами и планами молодости!

Мы уединились в уютном кафе на Крещатике. Она по-женски поплакалась на одиночество и несбывшиеся надежды. Но искренне радовалась, что хотя бы мне удалось пробиться в архитектуре. Мы договорились о встрече на следующий день. Но опять вмешался случай – нашим планам и теперь не суждено было сбыться. По обыкновению, во время командировок я оповещал секретариат института о своем местонахождении. В случае необходимости по приказу дирекции досрочно отбывал обратно. Поэтому меня не удивила записка из регистратуры гостиницы о немедленном возвращении в Москву. Я помчался на вокзал и сел в первый проходящий поезд. Не заезжая домой, утром появился на работе. Здесь мне сообщили о катастрофе. Накануне ночью, 25 января 1985 года, ближе к рассвету, обрушилась гигантская металлическая полусфера в городе Истре – та самая, которую проектировал наш головной институт. В истории страны это была одна из самых крупных аварий стратегического объекта. Ведь он уже был практически смонтирован и поднялся на проектную отметку около 150 метров!

При выезде на место нам представилась ужасающая по своим масштабам картина. На месте купола, который раньше просматривался за многие километры, образовался огромный «лунный кратер». Он был в хаотическом беспорядке заполнен искореженными металлическими конструкциями и строительным мусором. К величайшему счастью, рано утром, когда рухнул купол, сотни военных строителей еще мирно почивали. Поэтому обошлось без жертв. Иначе разбирательство, которое длилось несколько лет, пошло бы по совершенно другому сценарию. Если бы подобный драматический «прокол» произошел в эпоху сталинизма, всем причастным к нему, включая меня, как «врагам народа», не было бы пощады.

Комиссия явной причины обрушения купола так и не обнаружила. Самой правдоподобной причиной аварии считаются погрешности монтажа. Накопившись, они сработали как «снежный ком»…

Прошло полтора года – и небывалой силы авария на атомном объекте в Чернобыле[152] превратила густонаселенные территории в зону радиоактивного заражения. Разумеется, это событие по масштабу и трагизму затмило обрушение истринского купола. В стране царила атмосфера всеобщей растерянности из-за случившейся катастрофы. Информацию давали скупо и отрывочно – видимо, чтобы снизить накал страстей. Но слухи множились, один другого страшнее…

Еще через несколько лет произошло ужасное Спитакское землетрясение в Армении[153]. Тогда все постройки рушились как карточные домики. Под их завалами оказались тысячи беззащитных жителей. Мне пришлось вылетать в зону стихийного бедствия в составе специально созданной комиссии. Она должна была установить причину массовых разрушений. Выводы ошеломляли. Строительство на протяжении многих лет (под девизом экономии средств!) велось без учета жестких антисейсмических требований. Сэкономленные таким неправедным путем многомиллионные средства растаяли где-то в тени властных структур. Поскольку всегда виноват стрелочник, истина осталась за семью замками.

А ведь раньше частые визиты в Армению приносили мне только радость! Сказочным миражом выглядел Ереван на фоне горы Арарат. Поколения талантливых зодчих изваяли город из розового туфа. Трепетное чувство вызывал древний Эчмиадзин – резиденция патриарха-католикоса всех армян. Рукотворные строения далеких эпох встречались на каждом шагу. Они гармонично вросли в горы и оживляли каменистый пейзаж с редкой растительностью. Озеро Севан, как дар Божий, красовалось зеркальной ширью в окружении пологих невысоких гор.

Международный симпозиум в Ереване

В начале 1980-х годов Ереван был выбран местом проведения Первого международного симпозиума по научным исследованиям в области архитектуры и строительства. Директора института Валерия Косогова и меня избрали делегатами. В числе представителей европейских стран была приглашена группа архитекторов из Финляндии. Среди них – Матти (а в качестве переводчицы – Яна!). Мой директор, большой сердцеед с обаятельной внешностью, пытался приударить за сестрой, когда Матти не было поблизости.

После симпозиума финскую группу пригласил Союз архитекторов Грузии. Директор разрешил присоединиться к ним. Преодолев живописные горные перевалы, автобус доставил всех в Тбилиси. Прием на грузинский манер просто шокировал рациональных и сдержанных финнов.

Столы ломились от обилия разнообразных вкусностей. Вино в буквальном смысле лилось рекой – как из рога изобилия. Кстати, этот рог – традиционная емкость, которую гостям следовало осушать под витиеватые и длинные грузинские тосты. На банкете присутствовал мой сокурсник Гурам Хизанишвили. Мы не встречались с ним более тридцати лет после окончания института. Время и его не обошло стороной… Благородная седина и полноватая фигура не погасили огонь неотразимого сердцееда. Я шутливо его приветствовал:

– Рад встрече, хотя ты – коварный искуситель! Из-под венца увел Мусю!

Он обнял меня и в тон ответил:

– Прости меня! Мою вину еще не поздно искупить! Наша Спящая красавица живет в Москве и совершенно свободна!

Я не стал уточнять, что в курсе ее дел. Накануне отлета Гурам устроил прощальный банкет в своем обширном холостяцком доме. Больше наши пути не пересекались.

Встреча на Сахалине

В 1980-х годах моя лекторская деятельность пошла на спад. Как говорится, джинна выпустили из бутылки. Советские граждане сначала получили доступ к информации о загранице, а потом – и возможность увидеть мир своими глазами. Последняя лекционная программа об Америке совпала с командировкой на остров Сахалин. На острове – множество редких охраняемых видов животных, растений и грибов, занесенных в Красную книгу. Сахалин поразил своей красотой и, одновременно, неопрятной убогостью многих населенных пунктов. Встречались и самобытные строения традиционного стиля японского зодчества. Выделялись опрятностью и ухоженностью жилые дома осевших на острове корейцев. Они круглый год поставляли на рынки овощи и соленья.

Несколько раз я проехал по главной узкоколейке, вытянутой с юга на север. Ее построили японцы в период оккупации острова после Первой мировой войны. Она напоминала детскую железную дорогу. Габариты вагонов и паровозов соответствовали низкорослым японцам. Продуманное ими до мелочей внутреннее убранство теперь постепенно «экспроприировалось». Отвинчивались дверные ручки, копии гравюр и зеркала. Срезались кожаные ремни безопасности на втором ярусе полок.

В городе Александровске-Сахалинском неожиданно удалось познакомиться с популярным артистом Юрием Яковлевым[154] и писателем Владимиром Лакшиным[155]. Они прилетели на остров для участия в съемках многосерийного фильма[156] об Антоне Чехове (писатель специально предпринимал поездку на Сахалин, чтобы изучить условия жизни ссыльных каторжан)[157].

Познакомились мы на смотровой террасе гостиницы, с которой открывался красочный вид на широкий Татарский пролив. Завязался разговор, и мы представились друг другу. Они пригласили меня разделить вечернюю трапезу в ресторане. Яковлев блистал неотразимым мужским обаянием. Он был весел и словоохотлив. При этом поглощал солидные дозы спиртного (в отличие от сдержанного и немногословного Лакшина). Мы с ним были почти одного возраста. Он быстро перешел на «ты».

Мы засиделись в ресторане до полуночи, переходя с одной темы на другую. Мне было с ними настолько интересно, что подумалось: «Эти два необыкновенно талантливых и умнейших человека действительно от Бога». Запомнившаяся на всю жизнь встреча оказалась единственной. Рано утром они уехали на съемки. Я отправился в Южно-Сахалинск. Оттуда с задержкой почти на сутки улетел в Москву.

При всех властях – не изменять себе!

При возвращении из командировок в осиротевшую квартиру я с особой остротой ощущал горечь потери близкого человека… Но, как всегда, работа помогала в трудные минуты. Божественный судьбоносный покровитель сделал щедрый дар: возможность продолжать заниматься любимой работой еще более четверти века – даже в пенсионном возрасте.

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР мне в середине 1980-х годов было присвоено почетное звание «Заслуженный архитектор Российской Федерации». Завершающими аккордами стало присуждение звания профессора и ученой степени доктора архитектуры на заседании президиума и ученого совета Международного академического аккредитационного и аттестационного комитета (МААК). Его президентом в то время был уже упоминавшийся академик РАЕН Эрнст Дешко. Этот мудрый ученый-энциклопедист сыграл немалую роль в формировании моего творческого мышления.

В последующие годы моя скромная персона попала в авторитетную российскую энциклопедию персоналий «Кто есть кто в России» (включала около десяти тысяч биографий успешных деятелей в различных областях науки, техники и искусства). Меня, однако, не захлестнула волна тщеславия и самодовольства. Хотя, как известно, любое доброе событие греет душу… Но к тому времени у меня выработалась реалистичная философия, что все в жизни – суета сует[158]. Здесь хочется вспомнить строки замечательного поэта Андрея Дементьева:

Все суета…

И только жизнь превыше,

Когда она достойна и чиста.

И кто-то в ней уже на финиш вышел.

А чья-то жизнь

Лишь только начата.

Все суета…

Престижный чин и кресло.

Пускай другие гибнут за металл.

Не занимать бы лишь чужого места.

Не млеть от незаслуженных похвал.

Все суета…

И клевета, и зависть,

И неудачи в собственной судьбе.

Лишь одного я вечно опасаюсь —

При всех властях

Не изменять себе.

На перепутье двух столетий

Неисповедимые пути Господни во времени и пространстве с неотвратимой закономерностью совместили двух одиночек… Миловидную особу родители нарекли красивым именем Алиса. Она закончила Московскую консерваторию по классу фортепиано. Работала во Дворце культуры ЗИЛ[159]. Проживала с мамой и дочерью Екатериной. Очень музыкальная, тонко чувствующая прекрасное, любящая природу…

И вот мы встретились… Психологическая и возрастная адаптация с Алисой проходила нелегко. Несмотря на ее ровный, спокойный, неконфликтный характер, возникали трудносовместимые противоречия во взглядах, привычках и суждениях. Время привыкания друг к другу постепенно расставляло все на свои места. Мой бунтарский, вспыльчивый нрав затухал, сталкиваясь с ее уравновешенной реакцией. В итоге с годами мы притерлись по общности интересов. Возникли незримые нити взаимной привязанности. Наше совместное проживание превратилось в осознанную необходимость содружества и взаимопомощи.

Мы быстро нашли общий язык со Станиславом – братом Алисы. Он импонировал мне своей одержимостью и увлеченностью наукой. Имел кандидатскую степень и труды, в том числе несколько учебников. Сейчас Станислав Николаевич Жизняков – профессор кафедры порошковой металлургии, сварки и технологии материалов Белорусского национального технического университета, автор книг и учебных пособий, хорошо известных на просторах бывшего СССР.

Тем временем перестройка, начатая Горбачевым, постепенно превращалась во всеобщую катастрофу и развал страны. И вот однажды мы узнали об «исторической» встрече «тройки» в Беловежской Пуще. Был подписан договор о ликвидации СССР и учреждении Содружества Независимых Государств. Этот преступный сговор впоследствии с явным удовольствием вспоминал Ельцин: «Был отличный зимний вечер. Стоял легкий морозец. Тихий снежок. Настоящий звонкий декабрь. В резиденции председателя Верховного Совета Республики Беларусь мы собрались втроем – Шушкевич, Кравчук и я. Собрались, чтобы решить судьбу Союза».

Исчезновение единого государства вызвало неизбежную цепную реакцию разрушения всей внутренней структуры страны. Слаженная деятельность научно-исследовательских и проектных институтов оказалась нарушена. В ноябре 1991 года был упразднен Госстрой Союза. Объединение передали в Министерство архитектуры, строительства и коммунального хозяйства России, которое вскоре (в 1992 году) преобразовали в Государственный комитет Российской Федерации по вопросам архитектуры и строительства (Госстрой России)[160]. У него отсутствовали, в отличие от упраздненного Госстроя Союза, собственные средства для финансирования научно-исследовательских и проектных работ. В хаосе постперестроечной чехарды объединение «Союзниипроект» распалось. Наш головной институт превратился в автономную проектную организацию. Его пришлось преобразовывать из государственного предприятия в акционерное общество.

Этот бестолковый и хаотический период быстро превратился в «пятилетку выживания». Новые демократические власти от всего дистанцировались: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Институту в конкурентной борьбе удалось внедриться в московский рынок проектных услуг. Для этого пришлось менять на ходу тематику заказов. Потребовалась полная переориентация деятельности института в целом (и с учетом перехода на компьютерную технику).

Архитекторы в содружестве со специалистами смежных профессий освоили особенности и специфику проектирования самых разнообразных объектов. Это были жилые, административные, торговые, спортивные, школьные и другие постройки. Среди них самые значительные – три высотных инженерных блока «Москва-Сити», а также 25–27-этажные многофункциональные жилые комплексы в Москве, Красногорске, Железнодорожном и других подмосковных городах. Частично, в ограниченном объеме, сохранялась и промышленная тематика.

В середине 1990-х годов подошло мое семидесятилетие. Стало понятно, что нужно сделать рокировку, не дожидаясь вежливого намека со стороны дирекции. Наиболее подходящим кандидатом на архитектурный олимп института стал Игорь Норман. Около двадцати лет тому назад он был направлен в наш институт по распределению. За это время Игорь сформировался как успешный профессионал и был готов взять бразды правления творческой жизнью института в свои руки. Я плавно переместился в технический отдел в качестве главного специалиста с многогранными функциями эксперта, консультанта и советника.

Нью-Васюки в Москве и Бердянске

Одним из первых моих частных заказов (он пришел по родственной линии – от предприимчивого Михаила Немировского) немного напоминал бизнес-авантюру. Это был проект российско-японского супермаркета, включая ресторан с суши-баром (первым в Москве!). Местоположение было очень удачное. На Ленинском проспекте, почти напротив торгового центра «Москва», располагался комплекс одного из агонизирующих научно-исследовательских институтов. Как в любом солидном советском учреждении, имелся в нем и большой актовый зал. Это была отдельная пристройка, соединенная переходом с главным корпусом. Ее глухой торец выходил на красную линию небольшой улицы, перпендикулярной Ленинскому проспекту. Амфитеатр актового зала спускался ниже нулевого уровня. Это позволяло разместить не только магазин и ресторан, но и склады, и необходимые подсобные помещения.

В глухой наружной стене нужно было пробить широкий входной портал. Посетители должны были спускаться по широкой лестнице, ведущей вниз. Почти полгода ушло на разработку проекта и его согласование. Сыграли свою роль и давние связи на всех уровнях Госэкспертизы. Работы велись почти круглосуточно: строительные бригады были наняты задешево. С болью в сердце я наблюдал, как крушат амфитеатр (возведенный с соблюдением всех классических пропорций!), но такова была примета времени! Уже планировалось приступить к внутренней отделке в японском стиле, как вдруг… наступило затишье. Михаил под большим секретом сообщил, что возникли непредвиденные обстоятельства. Рабочих уволили, работы прекратили. А вскоре Михаил с женой и дочерью отбыл за океан. Позже я встречался с ними в благополучном Сиэтле.

Когда стало ясно, что суши-бар исчез в тумане, как вершина Фудзиямы, неожиданно возник новый заказ. С предпринимателем Рябчиковым нас свела судьба в поселке Вешки, недалеко от МКАД. Во время перерыва на совещании, где я выступал экспертом, он подошел ко мне. И с ходу сделал деловое предложение. Речь шла об организации в его многопрофильной компании целого проектного подразделения. Цель – создание уникальной санаторно-курортной зоны вдоль протяженного пустынного берега Азовского моря восточнее Бердянска (Украина была еще «залежной» и весьма благополучной частью Советского Союза, и лишь на ее западных окраинах начинало тлеть будущее пожарище). В общем-то это был не мой профиль, но я не устоял перед напором шустрого Рябчикова. В короткий срок удалось сформировать группу опытных специалистов. В ее состав главным консультантом я включил известного архитектора Всеволода Перченкова. В ЦНИИЭП курортных зданий, который возглавлял Анатолий Полянский, он считался одним из самых талантливых специалистов.

Офис Рябчикова размещался на проспекте Мира за Крестовским путепроводом. Неподалеку высилось памятное мне творение Туркенидзе, к возведению которого оказался причастен и я.

Больше года в едином творческом порыве рождался грандиозный замысел. На многочисленных подрамниках была красочно изображена предполагаемая крупномасштабная застройка пустынного Азовского побережья. Разнообразные здания санаторно-курортного назначения располагались на искусственных террасах с каскадами лестниц и фонтанов… Демонстрационный материал дополнялся пухлыми томами схем, графиков, расчетов для пояснительных записок.

В провинции весть о любом крупном событии распространяется со скоростью света. Скоро весь Бердянск, что называется, стоял на ушах. Каких только небылиц не рассказывали! Жители города были уверены, что в ближайшем будущем преображенный Бердянск затмит привычные курортные столицы – Сочи, Гагры, Пицунду, не говоря уже о Ялте, Феодосии или Евпатории. Говорили, что сам Михаил Горбачев с супругой будет отдыхать именно в Бердянске, потому что условия Крыма ему не совсем подходят…

Самодовольный Рябчиков то и дело вылетал в Бердянск, часто по необходимости я его сопровождал. В Бердянске он держался как маленький Наполеон. Приходилось ему подыгрывать – давать интервью, фотографироваться… Нас стали узнавать на улицах, мы чувствовали себя Очень Значительными Персонами.

Тем временем в областном центре Запорожье вся нужная документация согласовывалась не просто быстро, а прямо-таки с космической скоростью. Стали появляться заинтересованные инвесторы, причем даже представители ряда зарубежных стран.

Но, как обычно, нас подстерегали два подводных камня – смета (стоимость проекта) и сроки. Как только об этом заходила речь, у участников совещаний пропадала улыбка: областной и местный бюджеты этого потянуть явно не могли. Так все и осталось на уровне Нью-Васюков.

Борьба за «Суханово»

К изменившимся условиям пришлось приспосабливаться и Союзу архитекторов России. Его возглавлял президент – мой сокурсник Юрий Гнедовский[161]. Он обладал незаурядным талантом архитектора и был главным идеологом нашего сообщества в масштабе всей страны. Во время встречи на одном из творческих совещаний я сообщил о сложении высоких полномочий. Юрий с пониманием выслушал меня. С нотой сожаления ответил:

– Алчные проходимцы хотят под лозунгом приватизации захватить все. Они добрались и до Союза архитекторов. Пытаются отобрать у нас дом творчества «Суханово». А ведь усадьба безвозмездно передана нам еще декретом Ленина!

Чувствовалось, что его интеллигентная натура в шоке от соприкосновения со злом, которое грязным потоком накрыло все вокруг. После короткой паузы Юрий сделал мне неожиданное предложение:

– Послушай, а почему бы тебе не поработать в структуре нашего правления? Будешь главным архитектором «Суханово»! Срочно нужна подходящая кандидатура! На должность генерального директора мы пригласили архитектора по фамилии Королев. Будешь его замом. С ответом не тороплю, но и ждать долго не могу.

Примерно неделю я взвешивал все за и против. Наконец была найдена золотая середина. Моя связь с институтом не прерывается. Она переходит в совместительство по экстренному требованию (в этом качестве наши деловые отношения продолжались почти до конца столетия).

Борьба Союза архитекторов за усадьбу «Суханово» была насыщена драматическими событиями. Законный владелец с ограниченными финансовыми возможностями оказался лицом к лицу с экспроприаторами новой формации – «прихватизаторами». О них коротко и ясно сказал поэт Дементьев:

В России возродилась знать —

Помещики и бизнесмены…

Они теперь ни в чем не знают меры,

Стараясь все к рукам прибрать.

Союз архитекторов, опытный в решении творческих проблем, не был искушен в грязных хитросплетениях бизнеса с криминальным оттенком. Поэтому переговоры с матерыми главарями новоиспеченного Госкомимущества (Чубайсом, Кохом, Беляевым и другими дельцами) проходили на разных языках – и с большим нервным напряжением.

Взаимоотношения накалились до уровня локальной чрезвычайной ситуации. Тогда президиум Союза архитекторов решил сделать рокировку – «возложить обязанности генерального директора комплекса “Суханово” на Галкина Д. С.». Последний был, мягко говоря, не в восторге. Административно-хозяйственная роль была мне чужда и не особенно интересна. В то же время отказ, в сложившейся критической ситуации, стал бы проявлением трусости и отступничества. Мы договорились, что служебная ноша будет временной (до появления кандидатуры опытного хозяйственника). Почти два года я находился в этой непривычной упряжке. Пожалуй, они были самыми тяжелыми, сложными и мучительными за все десятилетия моей профессиональной деятельности. Добро и зло, смешное и грустное соседствовали рядом.

На генерального директора свалилась ответственность за огромное хозяйство: старинная усадьба, жилой поселок, промышленная зона, молочная ферма, пахотная земля и многочисленные сопутствующие службы. Мне на ходу пришлось осваивать роль, которую образно в народе называют «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Почти ежедневно поутру я собирал оперативки. Руководители направлений отчитывались за прошедший день. Намечали текущие дела. Не обходилось и без казусов. Особенно во взаимоотношениях с агрономом и заведующей молочной фермой. Их мировоззрение основывалось на покорном подчинении начальству. Любую шутку, без которой невозможно было обойтись в этой обстановке, они воспринимали на полном серьезе. Агроном допекал меня, полного дилетанта в сельском хозяйстве, вопросами, что надо сеять и сажать! Ему важно было подстраховаться мнением руководителя, даже если оно ошибочное. Как-то в сердцах я ему предложил:

– Давайте выращивать бананы!

Вначале у него и глаза расширились, и челюсть отвисла. Затем он, с серьезно-задумчивым видом, вполне резонно мне ответил:

– Можно попробовать. Есть только опасение, что в нашем климате они не будут плодоносить.

Агроном был, конечно, прав, но напрямую не возразил! Опасение лишиться работы не позволяло ему отстаивать собственное мнение.

Заведующая молочной фермой, как и агроном, часто досаждала неожиданными проблемами. Однажды скисло большое количество парного молока. В панике она прибежала ко мне:

– Что же нам делать?

Я не сдержался от резких высказываний:

– Нечего перекладывать с больной головы на здоровую! Жаль, что коровы не обладают даром речи. Досталось бы вам за антисанитарию. А то вы удивляетесь, что молоко прокисает!

В то же время я сознавал, что малочисленные доярки за жалкие гроши выполняли тяжелейшую и неблагодарную работу. Невольно припомнилась молочная ферма, которую нам продемонстрировали во время первого пребывания в Америке. Она напоминала санаторий для скота. В ней была идеальная чистота, высочайшая степень механизации. Кормежка с витаминами, мытье, выход на выпас и прочие процедуры проводились строго по сетевому графику. Даже отходы жизнедеятельности направлялись на переработку. К примеру, мочевина шла на производство каких-то лекарств. Прокисание молока вообще исключалось.

Почти ежедневно в дряхлеющем поселке происходили различные аварии и поломки. Оказалось, что в бедах не только стрелочник виноват, но и генеральный директор, который может стать козлом отпущения. И даже мальчиком для битья! Пришлось проявить свой истинный характер и как следует приструнить тех, кто нес ответственность за состояние коммунального фонда поселка.

На территории усадьбы установилось двоевластие. Для ускорения приватизации назначили путем узаконенного беззакония директора-дублера. Рыжеволосая женщина уже перешагнула средний возраст. Интеллигентностью манер не отличалась. Наглая и самоуверенная, она была абсолютно неуправляемой. «Госпожа» Данилова по-хозяйски разгуливала по территории старинной усадьбы, пережившей многочисленных владельцев. Ее постоянно сопровождала развеселая подруга по фамилии Бабкина. При вынужденном общении с Даниловой я понял, что она хорошо информирована. Встряхивая копной огненно-рыжих волос, она настойчиво уговаривала:

– И на кой ляд вам понадобилось это хозяйство? Одна морока с ним! Солидный архитектор, с ученой степенью… Неужели вы не понимаете, что сейчас находитесь в зоне повышенной опасности? Упаси боже…

Подобные намеки и даже угрозы мне пришлось неоднократно слышать не только из ее игривых женских уст. От амбалов спортивного вида с холодным блеском стеклянных глаз они звучали примитивнее и более жестко. Непримиримость и твердость Юрия Гнедовского чудом не закончилась трагедией. В числе его ближайших сподвижников мне пришлось быть свидетелем неудавшегося покушения. Угрозы меня насторожили, но не испугали. Помогла жизненная закалка. Многообразие проблем не позволяло расслабляться. Пришлось даже пройти ликбез у главного бухгалтера Валентины Ивановны. Она буквально силой усаживала меня рядом с собой. Немыслимое количество цифр вперемежку с пугающей терминологией обрушивалось на мою и без того разбухшую от забот голову. Я чувствовал, что засыпаю на ходу от скучной бухгалтерской специфики. Но она пробуждала меня своим фанатическим натиском:

– Директор обязан разбираться в бухгалтерии. Вам это может еще не раз в жизни пригодиться!

Она как в воду глядела. По анонимкам недоброжелателей нас не раз досконально проверяли. Вдвоем мы сумели доказать свое абсолютное алиби. Тем временем нашли кандидатуру по-настоящему опытного хозяйственника. Долгожданная церемония передачи дел прошла быстро, без малейших проволочек.

Незадолго до завершения директорской карьеры Российский архитектурный центр выдал мне лицензию, дающую право выполнения индивидуальной профессиональной деятельности. С этой целью я создал небольшую мастерскую. Привлек в нее на подрядной основе группу знакомых и проверенных специалистов. Началось свободное плавание на вольных хлебах, в духе предпринимательского ажиотажа нового времени. Благодаря обширным многолетним связям (но на конкурентной основе!) удавалось получать небольшие заказы на проектные работы. Помогало и наличие почетных званий и ученых степеней. Это создавало определенный психологический эффект при переговорах с заказчиком. Автономно, с независимой мастерской, я продержался недолго – чуть больше года. Аренда помещения, финансовая отчетность, начисление зарплаты… Тихий ужас!

Вскоре выход был найден. В Москве и в целом по стране, как грибы после дождя, стали возникать малые и средние производственно-коммерческие образования. С большим опозданием гибкая мировая практика стала внедряться и заполнять образовавшиеся пустоты рухнувшей централизованной системы.

Лечебно-оздоровительный комплекс Генпрокуратуры

Новое деловое предложение, как это ни парадоксально, поступило от любимой дочери Кати – генерального директора российско-американской компании, созданной с ее участием. Американская сторона была допущена к тендеру на проектирование и строительство в подмосковном Нахабино спортивно-оздоровительного комплекса для Генеральной прокуратуры России. Предложение заокеанских коллег по всем показателям оказалось наиболее предпочтительным.

По закону деятельность иностранных компаний подлежала обязательному контролю со стороны отечественных специалистов. Им предоставлялись широкие полномочия с правом координации и внесения изменений в проектный и строительный процесс. В таком довольно ответственном качестве мне довелось представлять интересы генподрядной организации, созданной дочерью в содружестве с несколькими компаньонами. Эта напряженная работа длилась несколько лет. Начало было относительно спокойным. В первую очередь я детально ознакомился с проектом, разработанным американской корпорацией, высказав немало замечаний и пожеланий. В основном они были связаны с частичным несоответствием проекта строительным нормам и правилам России. Большое количество перепадов и сложных сопряжений на крыше и фасаде здания в условиях Подмосковья привело бы к образованию нежелательных накопительных зон в виде снежных мешков. Поэтому совместно с автором эскизного замысла, архитектором Козловым, мы предложили более упрощенный и цельный вариант комплекса.

После переработки проекта американской стороной началось ускоренное строительство. Нулевой цикл (фундаменты с подвалом) возводился собственной подрядной организацией. Надземная часть комплекса под ключ выполнялась американскими (и частично российскими) специалистами. Полный комплект несущих и ограждающих конструкций, отделочные материалы, сантехнические и прочие изделия поставлялись из-за океана точно по графику. Не обходилось без казусов. Часть несущих балок и стеновых панелей представляли собой спрессованные изделия из опилочных древесных отходов. Они намертво скреплялись с помощью клеящих составов. Бдительные пожарники воспротивились их применению. Для подтверждения их высочайшей пожаростойкости был проведен эксперимент огневого воздействия на представленные образцы. Они совершенно не деформировались и лишь слегка обуглились. На удивленные вопросы, что собой представляют эти конструкции, ответ был предельно лаконичный – американское ноу-хау.

Строительство лечебно-оздоровительного комплекса в рамках жесткого международного контракта велось чуть больше года. Параллельно шла реконструкция и значительная внутренняя перепланировка старых корпусов. В них проводилась замена устаревшего медицинского оборудования на новое. Проект реконструкции выполнялся собственными силами с участием семейной пары архитекторов. Они неплохо овладели компьютерной графикой. С их помощью удавалось быстро обеспечивать строителей необходимой проектной документацией.

Этот период был очередным испытанием на прочность. Я оказался буквально между молотом и наковальней, особенно по «черным вторникам». Эти дни Генеральная прокуратура России определила для проведения оперативных совещаний. На них я, в качестве представителя генподрядчика, отчитывался по каждой позиции недельного протокола о выполненной работе. Самым жестким и привередливым оценщиком был начальник отдела капитального строительства Генпрокуратуры России. Опытный, резкий в суждениях практик, он держался высокомерно и требовательно. Наше единоборство напоминало борьбу тореадора с бешеным быком. Только ареной был кабинет заместителя начальника Управления делами Генпрокуратуры. Его начальник (по фамилии Метелкин) ловко примирял нас после битвы за дружеским фуршетом.

Наконец наступил долгожданный день завершения строительства. Был задействован самый большой в Подмосковье универсальный спортивный зал круглогодичного действия. С помощью американских фильтров олимпийского класса бассейн заполнился очищенной водой. Широко распахнулись двери многоместного ресторана.

Итак, скромная миссия в фирме любимой дочери фактически завершилась. После теплого прощания я отправился в очередное свободное архитектурное плавание.

В услужении частных компаний

Как я уже отмечал, мелким проектным организациям требовались для имиджа титулованные «свадебные генералы». Они были приманкой для заказчиков и одновременно гарантами качества в условиях конкурентной борьбы.

Из многочисленных предложений сотрудничества, которые поступали моей архитектурной мастерской, я предпочел проектно-строительную компанию «XXI век». Ее создателем был среднего возраста предприниматель, шустрый и энергичный, с задатками прирожденного бизнесмена. Родители нарекли его классическим именем Евгений, а фамилия была очень редкой – Камерист. За короткое время после переезда в Москву он обзавелся обширными связями. Пожалуй, не меньшими, чем я за пять десятков лет проживания в столице. Окончив непонятное училище в Казахстане, он был полным профаном в проектных делах. Поэтому предложил мне полностью взять их на себя. А себе оставил функции административные, финансовые и главного добытчика заказов. Во всем этом он отлично преуспел. Разнообразные заказы посыпались как из рога изобилия. Для их выполнения я собрал слаженную группу опытных специалистов. Это не составило труда: в условиях полной неразберихи многие из них потеряли работу или скатились до нищенской зарплаты.

Стараниями Камериста компания обосновалась в центре Москвы, на Покровском бульваре. В связи с переделом собственности в те годы манипуляции с площадью стали доходным занятием для предприимчивых дельцов. В арендуемом офисе удалось выделить небольшой кабинет и для главного архитектора. В нем я капитально обосновался. По настоятельной просьбе тщеславного Камериста пришлось стены кабинета и мастерской увесить копиями моих дипломов, грамот и некоторых авторских проектов. Он любил говорить, с видом превосходства малообразованного выскочки:

– Это наша наглядная агитация для заказчиков. Пусть видят, что мы не лыком шиты!

Растерянное состояние моего поколения на перепутье двух веков можно понять по талантливым строкам Андрея Дементьева:

Наша жизнь – как цунами.

Все пошло кувырком.

Поменялись местами

Произвол и закон.

Поменялись местами

Чистоган с чистотой.

Мы с надеждой расстались,

Как с затеей пустой.

На счету мало денег? —

От ворот – поворот.

Власть взяла в руки веник.

Выметает народ.

Выше личного блага

Ничего у ней нет.

А захочешь поплакать, —

Насмешишь белый свет.

Ты о совесть прилюдно

Невзначай не споткнись…

Стала очень уж лютой

Эта новая жизнь.

Я старался по возможности меньше спотыкаться в этой не совсем понятной, хотя и новой жизни. Но удержать равновесие становилось все труднее. Ведь перепутье двух столетий совпадало с моим семидесятипятилетием! В этом возрасте даже на гладкой дороге начинают попадаться колдобины… Тем не менее это не помешало мне еще почти десять лет нового века заниматься любимым делом.

Наиболее масштабным и сложным проектом был крытый спортивно-плавательный комплекс в подмосковном городе Ивантеевке. Под его строительство отвели свободную площадку в центральном парке. Этот объект стал стройкой века для небольшого города. Ее завершения с нетерпением ожидало все население, особенно молодежь. Строительство шло круглосуточно. Но… на половине пути все замерло. Видимо, с опозданием уточнили скромный городской бюджет и прослезились. Сейчас, если не ошибаюсь, этот Дворец спорта все-таки достроен и радует жителей Ивантеевки.

Менее дорогие и сложные проекты удалось осуществить в натуре. В периферийной зоне аэропорта Домодедово вырос бизнес-центр. Нота-банк переехал в новое здание в районе Марьиной Рощи. Больше всего имели успех проекты загородных особняков. Богатые нувориши, ловко скакнувшие из грязи в князи, были капризными, но наиболее платежеспособными заказчиками.

В связи с необходимостью частых разъездов с помощью дочери Кати был приобретен автомобиль. Водителя «по наследству» она передала мне… сумев выдержать его всего несколько дней. А я с ним проработал почти пятнадцать лет! Звал всегда по отчеству – Максимыч. Он обладал очень важным для меня положительным качеством. Как водитель он был на редкость точен и обязателен. Всегда приезжал за мной вовремя. Если попадал в пробки – звонил по мобильному. Отменно ориентировался в переплетении улиц и переулков. Умело находил объездные пути, благодаря которым мы никогда не опаздывали на переговоры и совещания. Его девизом могло бы быть изречение: «Точность – вежливость королей». И при этом – отъявленный матерщинник, хам и скандалист.

Как ни парадоксально, в первые годы нового века бурная проектная деятельность компании «XXI век» стала понемногу затухать. Причина была проста: приток молодых и свежих творческих сил. Они более органично вписывались в жесткую конкурентную среду. Виртуознее владели техническими системами проектирования.

Камерист сделал ход конем. Решил переориентировать проектный бизнес на строительство складов из облегченных конструкций. Несколько архитекторов среднего уровня остались в компании для необходимой корректировки. Я решил, что вообще пора «завязывать». Но не тут-то было! Моя архитектурная персональная мастерская, даже в масштабе огромного московского мегаполиса, оказалась востребована на проектном рынке. По Интернету и другим каналам меня находили все новые клиенты. Появились заманчивые заказы (даже не столько денежные, сколько творчески интересные). Я привлек к ним многолетних сослуживцев – Андрея Тараканова, Любу Елисееву и других толковых специалистов. За многие годы мы основательно притерлись. Поэтому надомный стиль проектирования не нарушал слаженность взаимодействия друг с другом.

Неожиданный заказ сделал очень богатый предприниматель-армянин. Он выкупил особняк XIX века в Кропоткинском переулке, рядом с посольством Палестины. И задумал переделать старинную постройку в классическом стиле на свой лад. Слушая наши доводы, что любая переделка подлежит согласованию с Комитетом охраны памятников, он только ухмылялся.

– Ваше дело – сделать проект по моему желанию. Моему, и точка! А чиновников в комитете я куплю с потрохами!

С трудом удалось внушить ему, что необходимо сохранить в проекте реставрации особняка его историческую и архитектурную правдивость. Моей малочисленной группе потребовался год на комплексное выполнение проекта и его согласование во всех инстанциях.

Но… бригада наемных шабашников, совершенно не владеющих навыками реставрации, частично нарушила внешний облик особняка. Хуже обстояло дело с интерьерами. На мой запрос в Комитет охраны памятников, с которым был согласован проект, мне сухо и уклончиво ответили:

– Не волнуйтесь, разберемся. Не отвлекайте, пожалуйста, мы очень заняты.

Понятно, что и в этом, и во многих других случаях деньги решили все. Только вот облик Москвы, к сожалению, искажается до неузнаваемости!

Значительное место в деятельности моей творческой мастерской занимали проекты особняков в различных районах Подмосковья. Они застраивались в спешке, непродуманно и безалаберно. Строительный бум в угаре безудержного частного предпринимательства превратил чудесное Подмосковье в лоскутную чересполосицу разнохарактерной застройки. Неприглядную картину усугубляли заборы. Глухие, высокие и, как правило, уродливые, они разрушали ощущение перспективы необъятного природного пространства[162]. За ними даже не всегда просматривались сами строения.

Многие архитекторы в искаженных рыночных условиях превращались в исполнителей дурных вкусов тех, кто платил деньги и заказывал музыку. Поэтому богатство дорогостоящей отделки еще больше подчеркивало архитектурную несуразность загородных построек. Наиболее покладистыми оказались интеллигентные заказчики особняков в Лианозово. Они без высокомерного снобизма полностью доверились моему профессиональному опыту. В результате несколько крупных строений удалось осуществить без дилетантского давления и самодурства.

Я решил, что они станут заключительным аккордом моей лебединой песни. Уже был преодолен переполненный событиями восьмидесятилетний рубеж земного бытия. Но однажды утром мне позвонил директор проектного подразделения «Главпромстроя» Алексей Рыжиков. Многие годы я входил в его «пожарную» команду совместителей в возрасте мамонтов и зубробизонов. Неоднократно приходилось выручать его в сложных и запутанных ситуациях. Особенно при согласовании проектов в привередливых согласующих инстанциях.

Телефонный разговор с Рыжиковым озадачил меня. Департамент строительства Москвы включил его подразделение в состав проектных организаций, выполняющих важную социальную программу. Им поручили обследование детских садов во всех Северных округах Москвы, включая Зеленоград. Нужно было просчитать возможность их расширения за счет пристройки спортивных залов и плавательных бассейнов. В придачу город заказал разработку индивидуального проекта физкультурно-оздоровительного комплекса с подземной автостоянкой в Кунцево. И все это Рыжиков дипломатично попросил меня возглавить в качестве главного архитектора. Я задал откровенный вопрос:

– А почему бы не привлечь более молодого архитектора? У нас еще не перевелись достойные специалисты.

Рыжиков без утайки ответил:

– Те, с кем я вел переговоры, заняты. А к вам, не скрою, я привык и полностью доверяю вашему всестороннему опыту.

Через несколько дней, взвесив все за и против, я принял предложение Рыжикова. В привычном режиме окунулся в омут социального заказа. Многоступенчатый процесс проектирования занял более двух лет.

Я как второй раз вошел в одну и ту же реку… Эффект дежавю проявился в полной мере. По «черным вторникам» второй после Лужкова полновластный градоначальник Ресин проводил в Департаменте строительства оперативные совещания. И, конечно, поочередно «промывал мозги» присутствующим. Доставалось и мне. Правда, в снисходительно-смягченном тоне. Возможно, цепкая память смутно напоминала ему наши прежние деловые контакты. А может быть, сказывалась возрастная и психологическая солидарность отпетых трудоголиков.

По четвергам «недопромытые» мозги исполнителей подвергались очередной экзекуции в ООО «Высотстроймонтаж». Оно было главным подрядчиком проекта по всем округам. В погоне за бюджетным заказом компания с таким звучным названием переключилась на низкорослые строения детских домов. В этой связи кто-то из моей команды сочинил ироничные строки:

Призванные строить ввысь

Скатились стремительно вниз.

Вместо высотных домов

Спустились до детских садов.

Оперативные совещания проводил главный инженер Каширский. Он отличался более терпимым и интеллигентным нравом, чем Ресин. Но и тут без резких высказываний и перепалок не обходилось.

Со своей мобильной командой опытных специалистов я провел тщательное, всестороннее обследование многочисленных детских садов. В результате были выполнены комплексные проекты их реконструкции с учетом включения в общую планировочную структуру спортивных залов и плавательных бассейнов. На двухстадийный индивидуальный проект физкультурно-оздоровительного комплекса с подземной стоянкой потребовался год напряженного труда.

В широко разрекламированный социальный замысел по Москве и области были вовлечены многочисленные проектные институты. В итоге на завершающем этапе все благие пожелания городских властей потерпели фиаско. Срочно понадобились деньги на другие цели. Удалось осуществить лишь единичные замыслы. Многотомные проекты залегли на пыльные полки архивов. Были бездарно израсходованы большие средства, время и умственный потенциал опытных специалистов. Как говорится, начали за здравие, кончили за упокой. Так примерно и выглядела вся эта шумная затея. Сколько их было на глазах моего поколения! Как правило, все они лопались как мыльные пузыри.

Еще не вечер!

Итак, в преддверии восьмидесятипятилетия я завершил свой долгий путь в архитектуре – длиной почти шестьдесят лет. Мне трудно определить, какие факторы способствовали столь длительной работоспособности на творческом поприще. Быть может, разгадка кроется в очень интересном наблюдении, которое я принял за основу всей своей жизни. Великий целитель Николай Бурденко[163] говорил: «Тот, кто работает, всегда молод. И иногда мне кажется, что, может быть, труд вырабатывает какие-нибудь особенные гормоны, повышающие жизненный импульс».

Я опасался, что непривычно свободный образ жизни неблагоприятно скажется на общем состоянии. К счастью, этого не произошло. Дни оказались заполненными «под завязку». Прошлое органически сплелось с настоящим. Приходилось наверстывать то, что не удалось сделать раньше в силу занятости. В пределах средних способностей стал больше заниматься живописью. Впервые попытался систематизировать сотни фотографий из различных уголков мира, которые посчастливилось посетить. И вдруг… мне захотелось написать книгу. Показать особенности творчества архитекторов моего поколения. Нам пришлось пережить многочисленных лидеров государства – от жестоких тиранов до реформаторов и либералов. Их пристрастия и капризы сказались и на развитии отечественной архитектуры… О них метко написал Феликс Новиков в стихотворении «Вождь»:

Казался он почти что богом,

Хоть и не царь, не бог, но вождь.

Каким бы ни был он убогим,

Он свят, велик, его не тронь!

Но вот он снят, низвергнут Идол,

Теперь суди его как хошь,

И стало сразу очевидно,

Что он не вождь, а просто вошь.

На рубеже нового тысячелетия ситуация в стране немного улучшилась. Но и в первом десятилетии XXI века люди в поисках лучшей доли уезжали в другие страны. Сказывались неуверенность в завтрашнем дне и бытовые проблемы. Среди отъезжающих на постоянное место жительства, ПМЖ, было много классных специалистов. В ряде развитых стран, особенно в Америке, щедро оплачивали готовые мозги.

Стихия исхода также не обошла и самых близких мне людей. Дочь с мужем и внучкой местом проживания выбрали столицу Калифорнии – Лос-Анджелес. Мне отъезд их был далеко не в радость. Нежная, внимательная и заботливая дочь много сделала для того, чтобы меня основательно «ремонтировали» в разных клиниках. Но самое главное – нарушилась естественная возможность частого общения. К счастью, телефонная связь и скайп смягчают ощущение огромного расстояния между нами.

До последнего времени я довольно часто посещал их. «Боинг» или «Эйрбас» за двенадцать-тринадцать часов переносили меня в другой конец планеты, в радостную стихию родственного общения, усиленную неизменным солнечным теплом благодатной Калифорнии. В память врезались разные, но удивительные города…

Прекрасный Сан-Франциско с уникальными цепными мостами через окружающие водные пространства. Силиконовая (или, что правильнее, – Кремниевая) долина[164], как часть громадной агломерации Сан-Франциско. В долине расположены предприятия компьютерной индустрии, а в качестве основного материала в производстве полупроводниковых элементов для интегральных микросхем, как известно, используется кремний (silicon).

Романтичный, дождливый Сиэтл живописно охватил огромное озеро Вашингтон. Вокруг разбросаны опрятные, добротные поселки. Поразил масштаб корпусов всемогущего «Боинга». Нечто подобное было создано в советское время под Ульяновском[165]. С величайшим «талантом» их умудрились довести до жалкого состояния.

Лас-Вегас вызвал у меня противоречивые чувства. В столице мирового игорного бизнеса перемешались немыслимое богатство, красота, уродство и безвкусица. Нестерпимая жара загоняет неуемных игроков на охлаждаемые улицы, перекрытые сводами в виде голубого неба. Американцы имитировали самые знаменитые уголки мира, включая каналы Венеции с гондолами. Несуразно соседствуют рядом игорные дома, стилизованные под Тадж-Махал, пирамиду Хеопса и сплющенный Эмпайр-стейт-билдинг. На одной из оживленных улиц меня поразил русский ресторан. Предприимчивые владельцы в качестве рекламной приманки у входа установили высокую бронзовую скульптуру Ленина. Никто толком не мог объяснить, каким образом она оказалась в далеком космополитическом Лас-Вегасе. Голова у статуи была отбита и покоилась на огромном блюде в зале ресторана. Вокруг нее были живописно разложены экзотические фрукты и цветы… В общем, почти по Майн Риду. Всадник без головы обогатился двойником – Лениным без головы.

Ночной Лас-Вегас переплюнул, пожалуй, все города мира по количеству беснующейся многоцветной рекламы. Она ошеломила меня своей фантастической изощренностью и небывалыми находками.

В нескольких часах езды от искусственного чуда игрового бизнеса находится другое чудо. Оно изваяно резцом великого скульптора – Природы. На сотни километров она глубоко взрезалась в толщу земли и создала Большой каньон. Помню, как дух захватывало от фантастической панорамы. С дрожью в коленках от страха я остановился на краю бездонной пропасти. Один неверный шаг или сильный порыв ветра мог стать непоправимым наказанием за мальчишеское, не по возрасту, любопытство.

Сказочные Гавайи, как неправдоподобный сон, прочно заняли уголок моей цепкой памяти. Главный остров архипелага Оаху со столицей Гонолулу предприимчивые и расчетливые американцы обустроили с большим размахом. Все продумано до мелочей, на любые вкусы и емкость кошелька.

Во время кругового объезда острова вблизи фешенебельной прибрежной зоны Вайкики мы наткнулись на русский след. В далекие царские времена вездесущие миссионеры обосновали факторию. Она сохранилась в виде исторической достопримечательности под названием «Старая русская деревня».

Памятными событиями порадовала меня и внучка Машенька. Небольшого роста, стройная как тростинка, она обладает необыкновенной целеустремленностью в сочетании с большой силой воли. Все последовательные ступени обучения завершились успешной защитой диссертации в Пенсильванском университете в Филадельфии. Она выбрала благородную искусствоведческую стезю. В промежутке напряженных лет учебы своим звонким, как колокольчик, голосом объявила о предстоящем замужестве. Отложив все дела в сторону, в привычном режиме я отправился за океан. Избранника внучки звали Эндрю. Он получил в интеллигентной американской семье хорошее воспитание, закрепленное высшей школой Гарварда. Оказался на голову выше невесты ростом. Это создавало масштабную гармонию молодой красивой пары. Свадьба была многолюдной. Из разных городов Америки прилетели соученики и друзья молодоженов. С террасы открывалась великолепная панорама огромного ухоженного парка и искрящейся безбрежной глади Тихого океана.

Через несколько лет появился долгожданный правнук Дэниел. Я стал обладателем самого почетного звания из всех имеющихся – прадедушки.

Полувековой брачный дуэт Яны и Матти служит подтверждением философской истины о единстве противоположностей. Ее вспыльчивый темперамент уравновешивается спокойным характером Матти, не лишенным тихого упрямства прочного финского гранита.

В полной гармонии с преследующими меня всю жизнь совпадениями, умница Екатерина, дочь Алисы, также с мужем и двумя сыновьями переехала на постоянное жительство в Америку. В Нью-Йорке в эмиграции проживает ее отец – Александр Лившин, первый муж Алисы. В последующие годы мы с ним очень сблизились и подружились. Он мне импонирует многогранной эрудицией и интеллектом журналиста, исключительной добропорядочностью и легким душевным общением.

По закону воссоединения с родней молодой семье предложили поселиться в городе Шарлотт (Северная Каролина). Он считается одним из развивающихся финансовых центров Америки. Отсутствие языкового барьера способствовало их быстрой адаптации, востребованности и трудоустройству. Тем более что Екатерина блестяще окончила французское отделение Московского государственного института иностранных языков имени Мориса Тореза, а ее муж Стас – МГИМО. Еще до переезда в США они сумели побывать по линии дипломатического корпуса в Индии, Непале и Киргизии.

Из самого близкого окружения в Москве остался сын Семен. По душевности и доброте он напоминает моего отца, хотя в юности и отличался наследственными задатками хулигана. В зрелом возрасте, к счастью, он остепенился. Окончил Московский инженерно-строительный институт, но по призванию души посвятил себя информационным технологиям. За десять лет работы в «Аэрофлоте», овладев английским языком, Семен побывал во многих европейских странах, а также неоднократно вылетал в Америку. Ближе к тридцати годам встретил свою путеводную звезду по имени Ника. Она подарила ему двоих детишек, а мне – внучку Юлию и внука Даниила. Я всегда рад, когда Семен выходит на связь. Ответная реакция подтверждает, что мы не торопимся менять земной образ жизни на принципиально иной. Здесь как-то привычнее, а там слишком однообразно и спокойно.

Мысленно оглядывая свой жизненный путь, периодически привожу в порядок многочисленные фотографии. Посчастливилось побывать в самых разных уголках Земли, и теперь эти снимки помогают оживить воспоминания…

Облик сказочной и загадочной Сирии мне удалось запечатлеть задолго до начала братоубийственной нескончаемой войны. Древнейший Дамаск, Алеппо, Латаки́я и другие города пленили своим восточным колоритом. Храмы римлян в Пальмире прекрасными силуэтами высились посреди голой пустыни. Неземным миражом выглядел единственный на земле городок Маалюля, жители которого, независимо от вероисповеданий, говорят на языке Иисуса Христа – арамейском. Он втиснут в узкое, почти вертикальное ущелье, испещренное гротами и скитами верующих отшельников. В женском монастыре Святой Феклы нам вручили освященную Библию. Она у меня хранится как одна из самых дорогих памятных реликвий.

Другие фото перенесли меня в процветающую Ливию времен диктатора Каддафи. Она, как и Сирия, была низвергнута в пучину разрушительного военного хаоса, спровоцированного заинтересованными государствами.

Далее я стал разбирать и просматривать многочисленные снимки, связанные с пребыванием на Мадагаскаре, Занзибаре, Маврикии, Реюньоне и Сейшельских островах. Они освежили в памяти яркую цепочку воспоминаний, встреч и необычных впечатлений. В кратком изложении все это передать невозможно… Ограничусь маленьким эпизодом.

…В Антананариву – столицу Мадагаскара – меня пригласили в местный университет, на встречу с преподавателями и студентами архитектурного факультета. Во время ее оживленного проведения с помощью переводчика мне поведали, что русский след не обошел Великую красную землю. Во время войны с Японией в начале XX века второй русский флот долго стоял в акватории Мадагаскара (что описал А. С. Новиков-Прибой в трагической летописи «Цусима»). В результате длительной стоянки здесь стали рождаться курносые голубоглазые дети с искаженно русскими именами. Несколько дней мне посчастливилось провести на Нуси-Бе. Пообщаться с ее гостеприимными разнокровными жителями. Возложить венок русским соотечественникам на небольшом православном кладбище, утопающем в буйстве тропической природы. Позднее, уже в Японии, мне довелось увидеть большую выставку, посвященную Русско-японской войне.

Завершив кропотливую разборку залежей заметок и фото по Бразилии, Аргентине, Уругваю, Чили и другим уголкам земного шарика, я решил, что звездный час настал. На календаре – 2013 год. Мой возраст определялся двумя восьмерками. Откладывать воспоминания в долгий ящик было уже неразумно. В один из обычных дней я усадил себя за письменный стол и сделал первую робкую запись…

Размышления о прошлом, настоящем и будущем. Вместо послесловия

Архитектура – это склад ума, а не профессия.

Ле Корбюзье

Ни один большой дом и ни один большой труд не были готовы к намеченному сроку.

Эдуард Гиббон

Мемуарная «проба пера» от старта до финиша заняла около двух лет. Почти ежедневно письменный стол становился моим рабочим местом. Бывали моменты сомнения – стоит ли продолжать этот нелегкий труд. Но упрямый человеческий разум оказался сильнее колебаний настроения. Он вновь настраивался на творческий лад. Ведь написание книги воспоминаний, по словам великого Томаса Джефферсона, ко многому обязывает: «Кусочек подлинной истории – это такая редкая вещь, что им надо очень дорожить».

Я постарался представить на страницах книги образы прошлого, какими они мне запомнились… и какими видятся сейчас. Конечно, любые воспоминания субъективны. Но не случайно сказано: «Даже плохие воспоминания ценны для настоящего историка». А в описываемом случае – это отрезок подлинной истории нашей многострадальной страны, пропущенный сквозь призму объемно-пространственного восприятия архитектора. Хочется надеяться, читатель не был разочарован.

К настоящему я бы в полной мере отнес мудрое высказывание Конфуция: «Когда государство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатства и почести». Думаю, что каких-либо особых комментариев оно не требует.

К будущему я отношу необозримый поток времени и пространства, в котором изменится к лучшему жизнь грядущих поколений. Надеюсь, стремление к Добру будет первой ступенью на долгом пути человечества к самодостаточности. Хочется верить, что для спасения всего живого Разумное, Доброе, Вечное одолеют страшные людские пороки, которые неизбежно могут привести к вселенской катастрофе… Вспомним еще одно изречение Конфуция: «Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда».

Наверное, почти все нормальные люди мечтают именно об этом, умозрительно охватывая наш общий дом – большую, но такую маленькую планету по имени Земля. Ведь бессмертие каждого из ныне живущих – в преемственности поколений – детей, внуков, правнуков…

Еще одно грустное размышление отягощает мои помыслы на стадии завершения книги. Оно связано с формированием искусственной среды обитания. Она превратилась в одну из самых сложных проблем жизнеобеспечения населения России. В профессиональном плане эту социально значимую тему я никак не могу обойти.

Концентрация жилищного и промышленного строительства в крупных городах (особенно в Москве) – величайшая ошибка. Тем более сейчас, когда средние и малые города России находятся в состоянии медленного умирания. А Москва превратилась в космополитический мегаполис, напоминающий человеческий муравейник. Во многих странах планировочная структура столиц исключала или резко ограничивала размещение промышленных предприятий. Поэтому население формировалось не случайно, а целенаправленно. Это были государственные чиновники, представители науки, культуры, искусства и профессий из сферы услуг.

На основе такой разумной градообразующей идеологии возникли уютные, не перенаселенные столицы: Вашингтон (США), Оттава (Канада), Бразилиа (Бразилия), Берн (Швейцария), Осло (Норвегия), Хельсинки (Финляндия), Астана (Казахстан), Абуджа (Нигерия)… И в России Санкт-Петербург формировался, по замыслу Петра Великого, именно так.

Москва в советский период стала бурно развиваться вопреки здравому смыслу и мировому опыту. В ее идеальную радиально-кольцевую структуру, от которой, как солнечные лучи, расходились дороги во все стороны света, стали необдуманно включать промышленные зоны. Обезображенные территории с подъездными путями и складскими сооружениями нарушили градостроительную целостность и высокое назначение столицы. Идея великого Щусева – создать социалистическую столицу на новом месте – была полностью проигнорирована.

Итак, Москва XXI века – размытый гипертрофированный мегаполис. Более трети бесценной территории занято устаревшими, нерентабельными предприятиями. Они превратились в частную собственность предприимчивых дельцов. Изъять ее для нужд города – задача трудноразрешимая.

Прекрасная природа Подмосковья также подверглась нашествию «новых варваров». Без продуманного плана лихорадочными темпами велась массовая застройка. Дачный бум, благородный по замыслу, привел к невиданным нарушениям. Землеотводы под коттеджные поселки и виллы носили стихийный характер. Под строительство дачных поселений отводили гектары заповедных территорий. Их владельцы скрываются за уродливыми, высокими, глухими заборами.

Нигде в мире, даже в отсталых странах, такой гипертрофированной «заборомании» мне наблюдать не приходилось. Города и загородные поселения в европейских странах радуют глаз своей открытостью. В США и Канаде также не принято прятать фасады своих мест обитания за глухими заборами. Это считается плохим тоном и проявлением низкой культуры (несмотря на святость частной собственности).

Но, без сомнения, в будущем в нашем многострадальном отечестве неизбежно возобладает яркий солнечный свет Разумного, Доброго, Вечного. Я в это искренне верю.

Завершить книгу хочется стихотворными строками:

Итак, приблизился я к финишной прямой!

Старт начался в сомненьях год назад.

Врастал я в замысел всем сердцем и душой —

Он перерос в писательский азарт.

Ведь век без малого ухабистой тропой,

Не раз споткнувшись, я по жизни прошагал!

Путь был с провалами, извилистый, крутой…

Но, к счастью, удержался, не упал!

В провинции среди садов вишневых

Отсчет пошел моих задорных дней.

Рос хулиганом, забиякой, сквернословом,

Бедой родителей и всех учителей.

Но бредил я заветною мечтой,

Не расставался с ней ни днем ни ночью.

Она была везде, всегда со мной

В объятиях фатальных, между прочим!

Промчались годы, и мечты сбылись,

Врата в архитектуру приоткрылись.

Карабкаясь к крутым вершинам ввысь,

Старался, чтоб они не отдалились.

Промышленный я выбрал вариант —

Не каждый зодчий в омут сей стремится!

В нем меньше шансов высветить талант,

Творцом архишедевров проявиться.

Полвека с хвостиком я прому посвятил,

Участвовал в проектах всех широт.

Я с ними много стран исколесил,

Жилищем в небе стал мне самолет.

Но в мире сдвиг нелепый происходит:

В нем добрый гений призван созидать,

А гений злой из вредности приходит

И принимается охотно разрушать.

Я – уроженец мирной Украины.

Сейчас бушует в ней гражданская война,

Залиты кровью города и нивы,

Восток промышленный в объятиях огня…

По зову сердца и делам совместным

Я в годы мирные край отчий посещал.

Не думал, что из искр вражды и мести

Братоубийственный раздуют в нем пожар.

Но верю, нравственность сумеет пробудиться,

Очистимся от лжи, духовный будет взлет —

И просветленье человечества свершится.

А книга – моей совести отчет.

22.05.2014 г., Москва

Перечень наиболее значительных проектов и построек Д. С. Галкина и его коллег в период работы в государственных институтах (1950–1998 гг.) и персональной творческой мастерской (1998–2010 гг.)

«Горпроект» («Моспроект»), Гипрогор, «Военпроект»: 1950–1953 гг.

1. Жилой дом – проспект Мира, г. Москва (руководитель мастерской – Алабян К. С., автор – Туркенидзе А. Г.), исполнитель.

2. Планировочные схемы рабочих поселков (руководитель мастерской – Матвеев С. М.), исполнитель.

3. Комплекс госпиталя в Лефортово, г. Москва (реконструкция и расширение), (консультант – Жолтовский И. В.), исполнитель.

Гипровуз: 1953–1956 гг.

4. Нефтяной институт, г. Москва (руководитель – Иофан Б. М.), исполнитель.

5. Главный учебный корпус МГТУ им. Баумана, г. Москва (автор – Комарова Л. К.), исполнитель.

6. Клуб-столовая Государственного университета, г. Кишинев (Молдавия), автор.

7. Лабораторный корпус Казахского горно-металлургического института, г. Алма-Ата (Казахстан), автор.

8. Главный учебный корпус кооперативного техникума, г. Перловка Московской обл., автор.

9. Общежитие сельскохозяйственного института, г. Омск, автор.

Гипростанок: 1956–1959 гг.

10. Производственный корпус завода «Красный пролетарий», г. Москва, автор: Сальвин С. С.; соавтор.

11. Многоэтажный производственный корпус завода «Станколит», г. Москва, автор.

12. Литейный корпус станкостроительного завода, г. Алапаевск, автор.

13. Главный корпус завода фрезерных станков, г. Дмитров, автор.

14. Станкостроительный завод, г. Егорьевск, автор.

15. Механический завод, г. Тирана (Албания), автор: Сальвин С. С.; соавтор.

16. Машиностроительный завод, г. Ухань (КНР), автор: Сальвин С. С.; соавтор.

«Госгорхимпроект»: 1959–1960 гг.

17. Калийный комбинат, г. Солигорск (Белоруссия), руководитель авторского коллектива: Давидович Д. Л.

18. Горно-химический комбинат, г. Щигры (реконструкция), автор.

Научно-исследовательский и проектный институт электротехнической и электрокабельной промышленности (НИИКП): 1960–1964 гг.

19. Экспериментально-лабораторный корпус завода «Москабель», г. Москва, автор.

20. Корпус кабелей связи завода «Москабель», г. Москва, автор.

21. Завод «Микропровод», г. Москва (расширение), автор; соавтор: Ценев А. М.

22. Завод «Севкабель», г. Ленинград (расширение), автор.

23. Завод «Укркабель», г. Киев (Украина), автор; соавтор: Ценев А. М.

24. Экспериментально-лабораторный корпус НИИ электрокабельной промышленности, г. Подольск, автор.

25. Административный корпус завода «Подольсккабель», г. Подольск, автор; соавтор: Федоров С. А.

26. Административно-бытовые здания завода «Микропровод», г. Подольск, автор; соавтор: Федоров С. А.

27. Главный корпус завода «Буряткабель», г. Улан-Удэ, автор.

28. Многоэтажный корпус ОКБ электрокабельной промышленности, г. Мытищи, автор; соавтор: Константинов К. К.

29. Завод «Камкабель», г. Гайва на Каме, соавторы: Ценев А. М., Федоров С. А.

30. Корпус кабелей связи завода «Ташкенткабель», г. Ташкент (Узбекистан), автор; соавтор: Ценев А. М.

31. Главный корпус завода «Молдавкабель», г. Бендеры (Молдавия), автор; соавтор: Ценев А. М.

32. Административно-лабораторный комплекс завода «Уралкабель», г. Свердловск, автор; соавтор: Ценев А. М.

33. Административно-лабораторный комплекс, г. Лысьва, авторы: Ценев А. М., Норман И. А., соавтор.

34. Кабельный завод, г. Бургас (НРБ), автор.

Проектный институт № 6 Госстроя СССР (ГПИ-6): 1964–1966 гг.

35. Многоэтажный производственно-лабораторный корпус ГПЗ-I на Шаболовке, г. Москва, автор; соавтор: Белицкая Н. Г.

36. Главный корпус завода «Изолятор», г. Москва, автор.

37. Завод «Мелекесхиммаш», г. Димитровград, автор.

38. Главный корпус завода «Выдвиженец», г. Псков, автор.

39. Завод по производству простейших сельскохозяйственных орудий, г. Биргандж (Непал), автор; соавтор: Белицкая Н. Г., Благодарность посольства СССР в Непале.

Проектный институт цветной металлургии (Гипроцветмет): 1966–1969 гг.

40. Медеплавильный комбинат, г. Джезказган (Казахстан) рудоуправления, автор; соавтор: Немчинова Н. И., Премия Совета министров СССР.

41. Высотные надшахтные строения рудников, район Джезказгана (Казахстан), автор: Щербаков И. И.; соавтор;

42. Медеплавильный комбинат, г. Алмалык (Узбекистан), руководитель авторского коллектива: Федоров С. А., Гераскин В. Н., Аханов В. И., Премия Совета министров СССР.

43. Свинцово-цинковый комбинат, г. Алмалык (Узбекистан), соавторы: Федоров С. А., Гераскин В. Н., Аханов В. И.

44. Горно-металлургический комбинат, г. Балхаш (Казахстан, комплексная реконструкция), соавтор: Федоров С. А.

Проектный институт № 2 Госстроя СССР, объединение «Союзстромстройниипроект»: 1969–1991, 1991–1998 гг.

45. Завод ограждающих металлоконструкций, г. Киреевск, Премия Совета министров СССР, автор.

46. Завод профилированного стального настила, г. Челябинск, автор; соавторы: Токарева Н. И., Горелова Л. А., Шарганов П. Г., Премия Совета министров СССР, Грамота Союза архитекторов СССР.

47. Экспериментально-лабораторный комплекс электротехнической промышленности (МОЗЭТ), г. Москва, автор; соавторы: Сергеичев Н. Ф., Тихомиров Б. П.

48. Завод счетных приборов, г. Раменское, автор; соавтор: Сергеичев П. Ф., проект экспонировался на ВДНХ СССР.

49. Заводоуправление и Дом техники, г. Кремгэс (Украина), автор.

50. Заводоуправление с центральной проходной и столовой ремонтно-металлургического завода, г. Ульяновск, автор.

51. Предзаводской комплекс завода судовых двигателей, г. Брянск, автор.

52. Домостроительный комбинат в Улан-Баторе (Монголия), автор.

53. Домостроительный комбинат в Дархане (Монголия), автор.

54. База строительства металлургического комбината, г. Аджаокута (Нигерия), автор.

55. Домостроительный комбинат, г. Аден (НДРЙ), автор.

Основные проекты авторских коллективов, выполненных при творческом руководстве за период работы в качестве главного архитектора института: 1969–1988 гг.

56. Завод перлита, г. Мытищи, Премия Совета министров СССР.

57. Завод алюминиевых конструкций, г. Воронеж, Премия Совета министров СССР.

58. Подшипниковый завод (ГПЗ-I), Новая промплощадка в Люблино, г. Москва.

59. Завод «Мосрентген», г. Москва, экспонировался на ВДНХ СССР.

60. Комбинат строительной индустрии лесохимического комплекса, г. Тобольск.

61. Вагоностроительный завод, г. Абакан.

62. Испытательный полигон (Купол Д-250 м), г. Истра.

63–74. 12 объединенных предприятий строительной индустрии в Нечерноземной зоне РСФСР (г. Вологда, Ярославль, Брянск, Иваново, Реж, Кондрово и др.), экспонировались на ВДНХ СССР.

75. Экспериментальная база Госгражданстроя, пос. Красная Поляна.

76. Промбаза, г. Ленинград, район Рыбачье, 1984–1988 гг.

77. Домостроительный комбинат с общественным центром, пос. Харп.

78. Объекты обустройства нефтяных и газовых месторождений Западной Сибири.

79. Серии типовых проектов предприятий строительной индустрии и объекты прочих отраслей (различные регионы страны).

80. Промышленные узлы (города Западной Сибири, Владимирской, Ивановской, Костромской, Ярославской обл., МНР).

И многочисленные более мелкие объекты в регионах страны.

Персональная творческая мастерская: 1998–2010 гг.

1. Спортивно-оздоровительный комплекс Генеральной прокуратуры России в Нахабино, Московская обл.

2. Универсальный спортивный комплекс с плавательным бассейном в г. Ивантеевке Московской обл.*

3. Бизнес-центр во вспомогательной зоне аэропорта Домодедово*.

4. Элитные особняки в Москве, Лианозово; дачные поселки Болтино и Мурашки Московской обл.*

5. Старинный особняк (реконструкция) в Москве (Кропоткинский пер.)*

6. Здание Нота-банка (реконструкция), Сущевская ул.*

7. Предприятие в Ступино, Московской обл.*

8. Богословская семинария евангельских христиан-баптистов (Москва, ул. Перовская, 4).

9. Многофункциональный комплекс (бизнес-центр, гостиница, паркинг) во Владивостоке.

10. Физкультурно-оздоровительный комплекс с подземной стоянкой (Москва, Кунцево).

11. Реконструкция 48 детских дошкольных учреждений (детские сады) с пристройками спортивных залов и бассейнов*.

* Соавторы: Тараканов А. А., Елисеева Л. М.

Даниил с мамой. Полтава, 1943 г.

Даниил в военной форме (во время работы на полтавском аэродроме)

Юный Даня с мамой в детстве (конец 1920-х гг.)

Отец на фронте. 1944 г.

Даня и маленькая Яна перед войной

Семья после войны. Елизавета и Семен Галкины, их дети, Даниил и Яна (Черновцы)

В гостях в Полтаве. Родной брат мамы – Яков (второй справа), его жена Лидия (крайняя слева), их дочь Лариса (стоит слева), ее сын Владимир, моя семейная троица (Даниил, Дорита, Екатерина)

Бабушка Дориты – Таня

Дорита и Даниил – свадебная фотография

Дорита с мамой

Мама Дорита и маленькая Катя Галкина

Екатерина Даниловна Галкина

Мария (моя внучка) и ее муж Эндрю Ковэлл

Мой правнук Дэниэл Ковэлл

Даниил, Яна, Матти в Торонто (Канада)

Даниил и Яна в Хельсинки (Финляндия)

На фоне Золотого моста в Сан-Франциско

Вместе с Алисой Николаевной (перед зданием ООН)

Париж. Алиса Николаевна у собора Нотр-Дам

На Лазурном Берегу. Канны

Москва. Тихий тупик (современная фотография). В 1950-е гг. здесь стояли деревянные дома…

Семен Данилович Галкин с супругой Никой и детьми Даниилом и Юлией

Москва, Рождественский бульвар. Сокурсники МАРХИ,1952–1953 гг.

На практике в Сталинграде с другом Ильей Каменским. 1953 г.

Московский архитектурный институт (знаменитый МАРХИ)

МВТУ им. Н. Э. Баумана. Главный корпус

Дом проектных институтов на Волоколамском шоссе (Москва)

Буклет (с автографом атташе посольства), посвященный строительству в Биргандже завода сельскохозяйственных орудий. Слева – портрет короля Непала Махендры, справа – председателя Верховного Совета СССР Н. В. Подгорного

Корпус завода с шедами, спроектированный Д. С. Галкиным

«Прилетел я в Непал, добрых шерпов обнял!»

Металлургический завод в Аджаокуте (Нигерия)

Абуджа, современная столица, построенная по проекту японского архитектора Кэндзо Тангэ

Лагос, бывшая столица Нигерии, куда прилетел Д. С. Галкин для переговоров по «контракту века»

В храме Лакшми в Дели (после того как разбился самолет, на котором должен был лететь Д. С. Галкин со своими спутниками)

Тадж-Махал, мавзолей-мечеть, один из самых замечательных памятников индийской архитектуры. Агра (Индия)

Южный Йемен. Панорама Аденской бухты. Очень жарко!

Ступа Дхамек (Саранатх, пригород Варанаси (Бенарес в детективах Викторианской эпохи), штат Уттар-Прадеш, Индия)

Храм любви Кхаджурахо, из-за горельефов которого у Д. С. Галкина возникли проблемы на советской таможне

Мадагаскар, Антананариву. Озеро Аноси. На заднем плане – памятник героям Первой мировой войны

На острове Нуси-Бе, где когда-то останавливалась русская эскадра в начале ХХ в.

Улан-Батор (Монголия). Дом офицеров. И. В. Сталин из стали, Д. С. Галкин из плоти и крови

Чикаго. Вид с 96-го этажа Хенкок-центра

Вашингтон. На фоне Капитолия

Западный Берлин. Центральный вокзал. Наш человек пересек границу двух миров…

Олимпия (Греция). У колонны на месте храма Зевса (одного из чудес света)

Афины. Руины Парфенона на Акрополе

Городок Маалюла (Сирия), где христиане и мусульмане до сих пор говорят на том арамейском языке, на котором проповедовал Иисус Христос

Рим. На пути в Ватикан. В отдалении – храм Святого Петра

Солигорск (Республика Беларусь). Стройка калийного комбината и города. Центр Солигорска (1970-е гг.)

Всесоюзный научно-исследовательский институт кабельной промышленности (ВНИИКП)

Уникальный испытательный купол в г. Истра. Вариант проектных проработок

Загородный дом неподалеку от Нового Иерусалима (Московская область)

Административно – коммерческий центр концерна «Фесто» (Москва)

Фабрика мороженого «Баскин-Роббинс» (Москва)

Лечебно-оздоровительный комплекс «Истра» работников органов прокуратуры РФ (Московская область). Д. С. Галкин со своей коллегой

Специализированный медицинский центр (проект) для г. Гомель (Республика Беларусь)

Санаторий «Небуг» (проект) для Черноморского побережья Краснодарского края (Россия)

Проект физкультурно-оздоровительного комплекса с подземным гаражом (фото и план). Москва, ул. Молодогвардейская, квартал 18, корп. 3 (2009)

Концепция и эскизные проработки многофункционального комплекса (бизнес-центр, гостиница, паркинг) во Владивостоке. Главный фасад

Задний фасад

Фрагмент генерального плана застройки многофункционального комплекса

Проект жилого дома (Московская обл., Пушкинский р-н, п. Мурашки, с/т «Звягино», уч. 55, 56). Авторы проекта – Д. С. Галкин, А. О. Тараканов. Главный фасад

Боковой фасад

Индивидуальный жилой дом (Московская обл., деревня Болтино). Главный фасад

Проект реставрации и приспособления домовладения (Москва, Кропоткинский пер., д. 24)

Проект и фотографии особняков в Лианозово (г. Москва, ул. Молокова, д. 18 и 18, стр. 2). Главный и дворовый фасады

Проект, план первого этажа и фотографии особняков в Лианозово (г. Москва, ул. Молокова, д. 18 и 18, стр. 2). Главный и дворовый фасады

Гавайи, парк Полинезии, хижина – уголок Фиджи

Уголок Самоа

Гавайи, парк Полинезии. Уголок Острова Пасхи

На просторах Аргентины (как всегда, на коне)

Япония. Осака. Цветочная Фудзияма

Майами. Вот как надо охотиться на крокодилов!

Шедевр природной архитектуры – Большой каньон. Над бездонной пропастью

Сицилия. Этна. Вулкан всегда готов внести коррективы в труд архитектора!

Помимо архитектуры Д. С. Галкин серьезно увлекается живописью. Подборка картин дает представление о данном направлении его творческой деятельности

Примечания

1

По воспоминаниям жителей Одессы, похожее разделение гуляющих на главной улице бытовало и в этом южном городе. По левой стороне Дерибасовской («Денди-стрит») гуляла «сармачная» публика: бизнесмены, профессура, чиновники, а по правой – студенты ремесленных училищ, рабочие, прислуга. Считается, что «Гапкен-штрассе» берет начало от слова «гапка», которое в «одесском языке» – синоним слова «прислуга». Слово «гапка» употребляли на страницах своих произведений Катаев, Жаботинский и другие писатели. Оно восходит к имени служанки (Гапка) у Н. В. Гоголя («Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» из миргородского цикла). Иногда одесситы, гулявшие по правой стороне Дерибасовской, называли противоположную сторону «Пижон-стрит». Улица была предшественницей современных тусовок, где демонстрируют свои достижения в области приобретения дорогостоящих нарядов и драгоценностей. Аналогично и в Херсоне стороны центральной улицы назывались «Гапкен-штрассе» и «Штимп-стрит».

2

Наталка-Полтавка – главная героиня одноименной пьесы И. П. Котляревского.

3

Правильнее «Кюрпип» (фр. Curepipe). Этимология названия спорная, но забавные для русского уха ассоциации с любимой «куриной частью» аборигенов, разумеется, случайны.

4

Памятник полтавской галушке был воздвигнут в Полтаве в 2006 г. Он находится на Ивановой горе, в исторической части Полтавы. Торжественное открытие памятника состоялось 1 апреля 2006 г. и совпало с Днем смеха и днем рождения Н. В. Гоголя – большого любителя галушек.

5

Об основной идее монументального сооружения, построенного в июне 1811 г., Тома де Томон писал: «Так как колонна является триумфальным памятником, воздвигнутым в память Петра Великого, в честь самого памятного и решительного события его царствования, то я старался дать всей этой композиции характер оригинальный и, так сказать, присущий герою и его творчеству. С этой целью я прибегнул к аллегориям простым, но точным и ясным. Колонна из железа в четыре куска, и, чтобы скрыть их соединение, каждый шов закрыт венком; первый из лавра и пальм, второй из лавра, а третий из дубовых листьев. Промежутки между венками заполнены изображениями перекрещенного оружия. Капитель образована из больших пальмовых листьев. Наверху возвышается цоколь, увенчанный полусферой. Над полусферой распростер свои крылья орел, держащий в когтях молнии войны, а в клюве лавровый венок…»

6

Котляревский Иван Петрович (1769–1838) – украинский писатель, один из идеологов Просвещения на Украине, известный знаменитой поэмой-бурлеском на сюжет одноименной поэмы римского поэта Вергилия «Энеида», первого художественного произведения на разговорном украинском языке того времени.

7

Фильм Якова Протазанова 1925 г.

8

Брюллов Александр Павлович – старший брат не менее известного К. Брюллова, автора картины «Последний день Помпеи».

9

28 июня 1709 г. при участии Петра I там прошло торжественное богослужение по случаю победы над шведами.

10

Голодомор на Украине – массовый голод, охвативший в 1932–1933 гг. всю территорию Украинской ССР и повлекший значительные человеческие жертвы. Считается, что главной причиной Голодомора была целенаправленная политика большевистского руководства Украины (конфискация большей части запасов продовольствия, в том числе зерна). Другими причинами называют: 1) повторный значительный неурожай из-за засухи в СССР и УССР (1930–1934 гг.); 2) коллективизацию и ее последствия. В России аналогичная ситуация несколько раз складывалась в разных регионах, особенно страшно – в Поволжье (1920-е и 1930-е гг.).

11

Забавно, что для современного читателя (по крайней мере, для поколения «перестройки») явственно созвучие этого прозвища с именем Конана-варвара из книг Роберта Говарда, написанных, кстати, как раз в 30-х гг. прошлого века. Однако, разумеется, в то время в СССР и слыхом не слыхивали о Конане – издавать книги о киммерийце начали у нас только в 1989 г. – примерно тогда, когда в видеосалонах начали показывать одноименный фильм с Арнольдом Шварценеггером.

12

] Лучко Клара Степановна (1925–2005) – советская и российская киноактриса, народная артистка СССР. Популярность пришла к ней после фильма «Кубанские казаки», в котором она сыграла Дарью Николаевну Шелест. За эту роль в 1951 г. Клара Лучко получила Сталинскую премию второй степени.

13

Пришвин М. М., Пришвина В. Д. Мы с тобой. Дневник любви. М.: Художественная литература, 1996. Пролог написан В. Д. Пришвиной.

14

Панянка – пологая гора, спуск с которой ведет на Подол.

15

Значительно позднее я узнал, что Юрьевец – родина знаменитых советских архитекторов братьев Весниных.

16

Сейчас этот город в Казахстане называется Тараз.

17

Здесь идет речь о знаменитых ленд-лизовских грузовиках Studebaker US6 (США), на которые устанавливали, в том числе, и знаменитые «катюши».

18

Имеется в виду Ростов-на-Дону. Успех, к сожалению, был недолгим; окончательное освобождение города произошло 14 февраля 1943 г.

19

Во время Великой Отечественной войны, в июле – октябре 1941 г., в Куйбышев был эвакуирован ряд предприятий из западных регионов страны и их персонал с семьями. С 15 октября 1941 г., по указу Государственного Комитета Обороны, в город эвакуированы из Москвы правительство СССР, Верховный Совет СССР, дипломатические представительства, крупные учреждения культуры (например, Большой театр и «Мосфильм»).

20

Токарно-винторезный станок ДИП-500 впервые был изготовлен в 1930-х гг. Его предшественники уже применялись в массовом производстве. Токари со стажем и сейчас помнят эти станки, которые ценились за их надежность и удобство. Модель ДИП – одна из самых распространенных на территории бывшего СССР, станок позволял производить токарную обработку деталей средних и больших размеров. Станок экспортировался во многие страны мира, зарекомендовал себя как надежный и неприхотливый, не требовал повышенного внимания. Аббревиатура ДИП означает «Догоним и перегоним» – лозунг советского станкостроения времен индустриализации, давший название целой линейке станков. Цифра 500 – высота центров (500 мм).

21

В 1929 г. на этой территории начали возводить комплекс зданий Уральского политехнического института. Здесь же размещался еще ряд втузов и Промышленная академия (Промакадемия). Району дали название Втузгородок (городок высших технических учебных заведений). В 1934 г. часть их вошла на правах факультетов в состав Уральского индустриального института имени С. М. Кирова.

22

С Екатеринбургом связаны последние дни российского императора Николая II. Недалеко от центра города, напротив так называемой Вознесенской горки, располагался дом инженера Ипатьева (Ипатьевский дом). Здесь в 1918 г. произошло ужасное событие – убийство семьи последнего российского императора. В 1977 г. Ипатьевский дом был снесен. А в 2003 г. на этом месте воздвигли Храм-на-Крови во имя Всех Святых, в Земле Российской Просиявших. Это один из крупнейших православных храмов Екатеринбурга.

23

Интересно, что в районе озера в 1745 г. крестьянин Ерофей Марков, житель деревни Шарташ, открыл первое в России рудное золото (Березовское месторождение).

24

Алферов Николай Семенович (1917–1982) – первый ректор Свердловского архитектурного института (с 1972 г.), заслуженный архитектор РСФСР (1973), народный архитектор СССР (1978). С 1979 г. член-корреспондент Академии художеств СССР.

25

В ноябре 1832 г. И. И. Свиязев принят в институт Корпуса горных инженеров архитектором-смотрителем и преподавателем горнозаводской архитектуры. Он издает первое в России «Руководство к архитектуре», принятое для преподавания в Горном институте и многих других учебных заведениях. Это сочинение И. И. Свиязева получило почетный отзыв Академии наук, автор награждается бриллиантовым перстнем, Академия художеств признает его своим членом. В 1867 г. И. И. Свиязев издает первый в России труд по отоплению зданий: «Теоретические основания печного искусства».

26

Геннин В. де. Описание Уральских и Сибирских заводов. М., 1937. (Природа, геология, техника и технология всех заводов, построенных де Геннином).

27

Речь идет об операции «Уран» и окружении 23 ноября 1942 г. 6-й армии вермахта.

Датой окончательной победы в Сталинградской битве считается 2 февраля 1943 г.

28

Ария Ленского из оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин» начинается чуть иначе – «Что день грядущий мне готовит».

29

Никульшин Александр Николаевич (род. в 1902 г.) – русский, член ВКП(б) с 1920 г., в Красной армии с 1918 г., участник Гражданской войны, был ранен.

30

«Летающие крепости», то есть стратегические бомбардировщики B-17, появились в Полтаве 2 июня 1944 г., после успешного проведения операции «Фрэнтик». Размещение американских самолетов в Полтаве вызвало ответную реакцию фашистов – 22 июня 1944 г., ровно через три года после начала войны, аэродром подвергся массированной бомбардировке. Американские ВВС окончательно покинули Полтаву в сентябре – октябре 1944 г.

31

Впрочем, сплетни об этом распространяли прежде всего недоброжелатели Потемкина. Современные историки относятся к этим сообщениям скептически.

32

Длина: 22,66 м, размах крыла: 31,62 м.

33

2 американца, 25 советских граждан (в основном женщин). Жертв впоследствии стало больше в процессе разминирования неразорвавшихся кассетных бомб. Из 78 самолетов В-17, находившихся на аэродроме, было уничтожено 44 и сильно повреждено 25.

34

Кодовое название – Бессарабская операция. Датой завершения считается 3 июля 1940 г.

35

Наган широко использовался Советской армией на протяжении Великой Отечественной войны наравне с более современным пистолетом «ТТ». Только в период с 1942 по 1945 г. произведено более 370 тысяч таких револьверов. После окончания войны наган был снят с вооружения Советской армии и его производство прекратили. Тем не менее наганы и до сих пор находятся на вооружении военизированной и ведомственной охраны, инкассаторов, являются наградным оружием.

36

Мехлис Лев Захарович (1889–1953) – советский государственный и партийный деятель, член ЦК ВКП(б) (1937–1953), Оргбюро ЦК ВКП(б) (1938–1952). В 1942–1946 гг. – член военных советов ряда армий и фронтов, в 1946–1950 гг. – министр Государственного контроля СССР. Изображен К. Симоновым как Львов, член Военного совета фронта, в 3-й части романа «Живые и мертвые». «Он был неутомимым работником, но человеком суровым и мнительным, целеустремленным до фанатизма, человеком крайних мнений и негибким – вот почему его энергия не всегда приносила хорошие результаты» (А. В. Горбатов. «Годы и войны»). Н. С. Хрущев вспоминал: «Это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший, что выражалось в его мании везде видеть врагов и вредителей».

37

В мае 4-й Украинский фронт был расформирован и шла организация Прикарпатского военного округа с центром в Черновцах. Членом Военного совета ПрикВО стал генерал-полковник Мехлис. Известно его письмо домой от 28 сентября 1945 г.: «Живу и работаю в г. Черновцы… Население отличается от нашего. Много-много спекулянтов, торгашей, людей, не любящих честного труда. Главная масса их – евреи, прежде жители Румынии. Лично живу в маленьком двухэтажном домике, на втором этаже – две комнаты, это и моя обитель. В первом кабинет и столовая. Квартира хорошая, но вас нет рядом, и одному временами грустно, тем более один я в доме… Очень часто я в разъездах, не близких… Переезды – на автомашинах, самолетами. Работы много, очень много, даже времени не хватает посидеть основательно над книгой» (Рубцов Ю. В. Мехлис. Тень вождя. М., 2007).

38

Автобусы делали на шасси уже упоминавшихся выше грузовиков US6.

39

Матейко Ян Алои́зий (1838–1893) – польский живописец, автор батальных и исторических полотен. Выполнил внутреннюю роспись помещений университета «Львовская политехника».

40

Обломы – архитектурные элементы, различные по своему поперечному сечению (профилю), расположенные по горизонтали (на цоколях, в карнизах, междуэтажных поясах или тягах, базах колонн), иногда по наклонной (в карнизах фронтонов), кривой (архивольты арок, нервюры) или ломаной (обрамления порталов, окон) линии. Обломы, широко распространенные в ордерной архитектуре, служат для усиления архитектурного декора, образно-художественной выразительности, тектонической основы здания.

41

Украинская повстанческая армия (Українська повстанська армія, УПА) – вооруженное крыло ОУН (бандеровцы). Действовала с весны 1943 г. на территориях Западной Украины, Восточной Польши. В 1943–1944 гг. отряды УПА воевали против советских партизан и польского подполья. В 1944 г. был отдан приказ на уничтожение этнических русских в составе отрядов УПА, затем – выходцев с Восточной Украины. УПА стала действовать против солдат Красной армии, внутренних и погранвойск НКВД СССР, милиции и служб безопасности, советских и партийных работников, колхозных активистов, представителей интеллигенции, приехавших «с востока», местных жителей, заподозренных в лояльности к советской власти. После ликвидации крупных вооруженных формирований УПА весной – летом 1945 г., нападения на отдельных лиц, находящихся в увольнении или командировках, продолжались вплоть до конца 1940-х гг. УПА перешла к «подпольно-конспиративной деятельности». Формально деятельность штабов и подразделений была прекращена 3 сентября 1949 г., но мелкие группы действовали до начала 1956 г.

42

Речь идет об отряде знаменитого разведчика Николая Кузнецова. Петр Бойко упоминается в книге Т. К. Гладкова «Николай Кузнецов» (2011) как член партизанского отряда, действовавшего в окрестностях г. Здолбунова Ровненской области. Н. Кузнецов и его группа были убиты 9 марта 1944 г. в бою с бандеровцами. Останки Н. Кузнецова и его группы были обнаружены только 17 сентября 1959 г. в урочище Кутыки. Перезахоронение предполагаемых останков Кузнецова во Львове, на Холме Славы Лычаковского кладбища, произошло только 27 июля 1960 г.

43

Собор Святого Юра – ныне главный греко-католический собор Львова.

44

Строился дом в 1897–1898 гг. как элитное казино, где собирались аристократы из львовского клуба владельцев конных заводов. По проекту архитекторов Г. Гельмера и Ф. Фельнера во Львове также построена гостиница «Жорж» на площади Мицкевича. В своей работе они вдохновлялись прекрасными дворцами в стиле среднеевропейского барокко. Не случайно в Доме ученых снимались сцены фильма «Д’Артаньян и три мушкетера» (дом был резиденцией кардинала Ришелье).

45

Памятник художнику-примитивисту Никифору Дровняку поставлен в 2006 г. Дровняка теперь упоминают вместе с именем другого мастера, более известного в России, – Николо Пиросманишвили (Пиросмани).

46

Примерно в это время песня «Ха-Тиква» («Надежда»), сочиненная выходцем из Золочева, стала де-факто гимном Израиля (официально – в 2004 г.). Автор стихов, поэт Нафтали Герц Имбер умер в Нью-Йорке в 1909 г.

47

Галан Ярослав Александрович (1902–1949) – видный украинский писатель, публицист, общественный деятель, непримиримый борец с национализмом. Но религиозные люди воспринимали нападки Галана на униатскую и католическую церковь как святотатство. Он чем-то напоминал Салмана Рушди. В острой прозе Галана было немало правды – откровенного показа изнанки жестокой гражданской резни. 24 октября 1949 г. его убили два националиста, один из которых был студентом Львовского лесотехнического института.

48

Гавриил Федорович Костельник сыграл видную роль в переходе униатских приходов в православие (несмотря на неоднозначность этого процесса, он этим спас их от фактического уничтожения). Убит 20 сентября 1948 г. во Львове.

49

В обучении архитектурному проектированию клаузуре отводится особая роль. В переводе с латинского clausere означает «запирать». Некогда учащихся во время самостоятельных работ изолировали друг от друга, буквально запирая под замок, чтобы исключить взаимные контакты и общение с учителями. Давалось задание на определенную тему, и ученики оставались одни со своими мыслями, знаниями, воображением и одаренностью. Тема объявлялась одновременно всей группе в начале работы, и на нее давалось ограниченное время.

50

Ныне в составе Ивано-Франковской области.

51

Московский архитектурный институт организован по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) в 1933 г. Сначала его курировало Главное управление учебных заведений Наркомата тяжелой промышленности СССР. Институт продолжил традиции московской архитектурной школы (первое учебное заведение создано в 1749 г. князем Д. Ухтомским). Нынешний адрес: ул. Рождественка, д. 11/4, корп. 1, стр. 4.

52

Кропотов Владимир Николаевич – ректор МАРХИ в 1947–1958 гг.

53

Оказалось, что тогда в Моссовете работал еще один Мосолов, машинист локомотивного депо Лихоборы Московской железной дороги. С 1947 г. и следующие 10 лет М. Г. Мосолов был депутатом Моссовета, а в 1970 г. избран депутатом Верховного Совета СССР от Тимирязевского округа Москвы.

54

Сытин П. В. Откуда произошли названия улиц Москвы. М., 1959. С. 298.

55

Алабян Каро Семенович (1897–1959) – советский архитектор, главный архитектор Москвы, академик. Ответственный редактор журнала «Архитектура СССР». Член РСДРП с 1917 г. Участвовал в разработке Генерального плана реконструкции Москвы (1935), павильона СССР на международной выставке в Нью-Йорке (1939; совместно с Б. М. Иофаном), за что был удостоен звания почетного гражданина Нью-Йорка. Принимал участие в восстановлении главной улицы Киева – Крещатика.

56

Целиковская Людмила Васильевна (1919–1992) – народная артистка РСФСР (1963). Дебютировала в кино в роли пионервожатой Вали в фильме «Молодые капитаны» (1938). В 1940 г. сыграла главную роль Шурочки Мурашовой в комедии «Сердца четырех». Во время войны – Наташу Куликову в фильме «Воздушный извозчик» (1943). Приглашена на роль царицы Анастасии в фильме Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный». После войны снялась в комедиях «Близнецы» (1945) и «Беспокойное хозяйство» (1946). Среди театральных ролей: Дениза («Мадемуазель Нитуш»), царица Мария Нагая («Великий государь»), Дженевра («Голубые корни»).

57

Сарабьянов Владимир Николаевич (1886–1952) – философ, историк и экономист. С 1903 г. в революционном движении. До 1918 г. – меньшевик. С 1930 г. член ВКП(б). Окончил юридический факультет Московского университета по экономическому и гражданскому отделениям (1911). В 1918–1923 гг. работал экономистом; в 1922–1930 гг. – в «Правде». С 1930 г. в основном на преподавательской работе. С середины 1930-х в Московском архитектурном институте: заведующий кафедрой (1933–1934, 1936–1939, 1940–1951), профессор. Основные труды посвящены проблемам диалектического и исторического материализма, истории марксистской философии, атеизма, экономики.

58

Жемочкин Борис Николаевич (1887–1961) – советский ученый в области строительной механики и инженерных конструкций, действительный член Академии строительства и архитектуры СССР (с 1956). Генерал-майор инженерно-технической службы. Окончил в 1911 г. Московское инженерное училище ведомства путей сообщения (ныне МИИТ), в 1913–1934 гг. преподавал там же. С 1930 г. – в Московском архитектурном институте (с 1934 г. – профессор), с 1932 г. – в Военно-инженерной академии. Основные работы посвящены расчетам статически неопределенных систем, балок на упругом основании методом теории упругости, а также расчету гидротехнических сооружений. Методы Жемочкина широко используются в практике.

59

Розенберг Давид Иохелевич (1879–1950) – советский экономист, член-корреспондент АН СССР (1939). Член КПСС с 1920 г. В 1924–1931 гг. вел курс политической экономии в Академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. В 1931–1937 гг. профессор Экономического института красной профессуры, одновременно старший научный сотрудник Института экономики Коммунистической академии. С 1936 г. работал в Институте экономики АН СССР, с 1937 г. профессор МГУ; в 1941–1943 гг. – профессор Казанского университета. В 1945–1948 гг. старший научный сотрудник Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б). Награжден орденом Трудового Красного Знамени.

60

Бархин Григорий Борисович (1880–1969) – архитектор, градостроитель, теоретик архитектуры, член-корреспондент Академии строительства и архитектуры (1956). В 1897 г. окончил Одесское художественное училище, в 1908 г. – петербуржскую Академию художеств. С 1909 г. преподавал в Московском архитектурном институте (с 1930 г. – профессор).

61

Баталов Леонид Ильич (1913–1989) – заслуженный архитектор РСФСР (1974), автор проекта Останкинской телебашни. Лауреат Государственных премий РСФСР (1973) и СССР (1982).

62

Создан в 1930-х гг. С 1957 г. – Всесоюзный проектно-изыскательский и научно-исследовательский институт «Гидропроект» имени С. Я. Жука.

63

Создан в 1929 г. для проектирования генеральных планов городов и рабочих поселков.

64

Матвеев Симон Матвеевич (1911–1984) – заслуженный архитектор РСФСР.

65

Дега Эдгар (1834–1917) – французский живописец, один из самых оригинальных представителей импрессионизма.

66

Жолтовский Иван Владиславович (1867–1959) – выдающийся архитектор, заслуженный деятель науки и искусства РСФСР (1932), почетный член АН БССР (1947). В 1931 г. участвовал во Всесоюзном конкурсе на проект Дворца Советов. Проект Жолтовского удостоился одной из трех высших премий (наряду с Б. Иофаном и американским архитектором Г. Гамильтоном). Его проект сильно повлиял на развитие идеи сталинских высоток. Жолтовскому приписывается решающая роль в той творческой перестройке, которую претерпела советская архитектура в начале 1930-х гг. Когда в 1933 г. были созданы архитектурно-планировочные мастерские Моссовета, Жолтовский возглавил мастерскую № 1, которая строила свою работу «на базе глубокого изучения культурного наследия лучших образцов классической архитектуры».

67

Писатель и общественный деятель Александр Станкевич (его фамилией «по ошибке» был назван в 1922 г. этот переулок: московские власти думали, что называют его в честь Николая Станкевича, прогрессивного литератора, главы литературного кружка).

68

Ци Байши (1864–1957) – известный китайский художник, каллиграф и мастер резьбы по камню.

69

Виленский Зиновий (Залман) Моисеевич (1899–1984) – советский скульптор. Народный художник СССР (1980). Лауреат Сталинской премии второй степени (1948). Выходец с Украины (Черниговская область). Работал в жанре монументальной скульптуры и скульптурного портрета.

70

«I виріс я на чужині», 1848 г.

71

Гипровуз – Государственный институт по проектированию высших учебных заведений. Существовал с 1947 по 1991 г.

72

Иофан Борис Михайлович (1891–1976) – один из основоположников советского монументального классицизма. Народный архитектор СССР (1970), лауреат Сталинской премии второй степени (1941). Автор павильонов СССР на Международных выставках в Париже (1973) и Нью-Йорке (1939). Широко известен как один из авторов неосуществленного проекта Дворца Советов в Москве на месте храма Христа Спасителя. Дворец должен был стать самым высоким в мире (420 м).

73

Комарова Лидия Константиновна (1902–2002) – заслуженный архитектор РСФСР (1985). Руководитель проекта здания МВТУ имени Н. Э. Баумана, выполненного в стиле советского неоклассицизма (построен в 1950-х гг.). Автор конструкции «витого» небоскреба (так и остался на бумаге).

74

К сожалению, очевидцы, которым довелось побывать в Волгограде уже в наши дни, сообщают, что развалин и пустырей там и сейчас в достатке. А дороги такого отвратительного качества, как будто местная администрация со дня на день ожидает возвращения немецких танков и рассчитывает их этим остановить…

75

Принимал участие в создании одной из сталинских высоток – гостиницы «Украина».

76

Щусев Алексей Викторович (1873, Кишинев – 1949, Москва) – русский и советский архитектор. Заслуженный архитектор СССР (1930). Академик архитектуры (1910). Академик АН СССР (1943). Лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1946, 1948, 1952 – посмертно). Преподавал в Строгановском художественно-промышленном училище (1913–1918), Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1914–1917), Вхутемасе (1920–1924), Московском архитектурном институте (1948–1949). Автор проектов Казанского вокзала, Мавзолея Ленина, Центрального дома культуры железнодорожников, здания Наркомзема (с соавторами) и пр. Участвовал в разработке генеральной схемы реконструкции Кишинева в 1945–1947 гг. Первый директор созданного по его инициативе Музея русской архитектуры (в настоящее время – Государственный научно-исследовательский музей архитектуры имени А. В. Щусева).

77

Город расположен на восточном склоне Среднего Урала, на реке Нейве (бассейн Оби), при впадении в нее реки Алапаихи, в центре Свердловской области, в 146 км к северо-востоку от Екатеринбурга, в 1847 км от Москвы и 2483 км от Петербурга. Население – около 38 тысяч человек.

78

Сейчас – территория женского Свято-Елисаветинского монастыря. В здании школы в 2003 г. открыта мемориальная комната, где великая княгиня Елизавета Федоровна (одна из жертв алапаевского убийства, канонизированная уже в наше время, в 1992 г., как новомученица), провела последние месяцы своей жизни.

79

В настоящее время на этом месте расположен мужской монастырь Новомучеников Российских.

80

VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов – молодежный международный фестиваль, открывшийся 28 июля 1957 г. в Москве. Гостями фестиваля стали 34 тысячи человек из 131 страны мира. Лозунг фестиваля – «За мир и дружбу».

81

Жуковский – город в Московской области, наукоград Российской Федерации. До 1947 г. – поселок Стаханово. Назван в честь основоположника современной аэродинамики, русского ученого Н. Е. Жуковского (1847–1921). В городе находятся Летно-исследовательский институт имени М. М. Громова, Центральный аэрогидродинамический институт имени Н. Е. Жуковского (ЦАГИ) и др. Город имеет регулярную планировку, на его территории сохранены сосновые рощи.

82

Третьи страны, страны третьего мира – первоначально (1952) страны, которые не присоединились к основным блокам капиталистических и социалистических государств. Сейчас – наиболее бедные по уровню дохода в них на душу населения (сконцентрированы в основном в Азии, Африке и Латинской Америке).

83

«Шаг вперед, два шага назад (Кризис в нашей партии)» – книга В. И. Ленина, написанная в 1904 г.

84

Солигорск (белорус. Салігорск) – административный центр Солигорского района. Один из самых молодых городов Беларуси. Расположен на берегах реки Случь и Солигорского водохранилища в 137 км от Минска. Город основан в 1958 г. Он возник в связи с открытием и промышленной разработкой калийной соли в районе деревень Вишневка, Покровка, Ковалева Лоза, Теслин, Песчанка. Здесь в 1963 г. был введен в эксплуатацию Первый солигорский калийный комбинат, который является градообразующим предприятием Солигорска.

85

По приглашению СНК БССР и ЦК КП(б)Б в Минске в августе 1944 г. начала работать комиссия Комитета по делам архитектуры при СНК СССР. Она изучила практическое состояние города, перспективы его восстановления и разработала проект «Эскиз планировки Минска» (академик А. Щусев, действительные члены Академии архитектуры СССР Н. Колли, А. Мордвинов, В. Семенов, член-корреспондент Б. Рубаненко, заслуженный деятель искусств БССР И. Лангбард, архитектор Н. Трахтенберг). Правительство одобрило проект в качестве основы нового генерального плана. Он предусматривал реконструкцию главной магистрали города и превращение ее в часть сквозного городского диаметра. Позднее, за создание высокохудожественного архитектурного ансамбля в очень короткие сроки, группа специалистов, принявших наиболее активное участие в проектировании и застройке Ленинского (Независимости) проспекта, была удостоена Государственной премии БССР.

86

Скульптура «Зодчий» открыта в Минске накануне Дня независимости в 2007 г. (скульптор В. Жбанов). Установлена скульптура у здания Комитета архитектуры и градостроительства Мингорисполкома на площади Независимости. В центре композиции – бородатый архитектор в тоге с рулоном чертежей под мышкой левой руки. Он стоит над городом и правой рукой как бы чародействует над строениями, символизирующими архитектуру Минска разных эпох, – воротами древнего деревянного замка XII в., костелом бернардинок XVII в. и зданием Национального академического Большого театра оперы и балета, возведенным по проекту Иосифа Лангбарда в предвоенные годы.

87

Машеров Петр Миронович (1918, деревня Ширки Сенненского уезда Западной области, ныне Сенненский район Витебской области – 1980 г., около Смолевичей, Минская область) – видный советский и белорусский партийный деятель. Первый секретарь ЦК компартии Белоруссии с 1965 г., кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС с 1966 г.

88

П. М. Машеров погиб 4 октября 1980 г. в автомобильной катастрофе на трассе Москва – Минск у поворота на птицефабрику города Смолевичи: на путь его кортежа, сопровождаемого ГАИ, неожиданно выехал автосамосвал с картофелем (из Жодино). Проведенное на самом высоком уровне расследование показало: гибель Машерова – результат несчастного случая. Виновным был признан (а затем и осужден) водитель грузовика.

89

НИИКП – научно-исследовательский институт космического приборостроения, является многопрофильным научно-исследовательским центром мирового уровня с опытно-экспериментальным производством, обладает высококвалифицированными кадрами, имеющими опыт создания приборов и комплексов научного, социально-экономического и специального назначения на основе применения оптико-механических, лазерных, электронных и радиотехнических технологий. В настоящее время – филиал ОАО «Объединенная ракетно-космическая корпорация».

90

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974) – советский государственный и партийный деятель. Первый секретарь МГК КПСС с 1954 по 1957 г. Член Президиума ЦК КПСС с 1957 по 1961 г. Министр культуры СССР с 1960 по 1974 г. О ней снят 12-серийный фильм «Фурцева» (2011). Ее называли Екатериной III (как «советскую императрицу»). Г. Хазанов в интервью сказал: «С моей точки зрения, Екатерина Алексеевна делала все грамотно и хорошо. Министр не должен быть отличным драматургом, сценаристом или режиссером. Хорошо помню, как моя покойная бабка рассказывала о своих встречах с Фурцевой, когда та была секретарем райкома партии в Москве. И она говорила про нее очень хорошие слова. Екатерина Алексеевна, царствие ей небесное, не заслуживает в 2011 г. никаких негативных слов».

91

«Версальский трезубец» – трехлучевая композиция улиц (линии Новгородская, Новоторжская и Большая Московская, визуально направленные на угловые башни кремля), сходящихся в одной точке, созданная по образцу аналогичного градостроительного приема в Санкт-Петербурге, Риме и Версале.

92

Львов Николай Александрович (1753–1803) – один из самых ярких и разносторонних представителей Русского Просвещения: архитектор, график, поэт, переводчик, музыкант. В архитектурном творчестве был приверженцем античной классики и итальянского архитектора XVI в. А. Палладио.

Казаков Матвей Федорович (1738–1812) – русский архитектор, который в годы правления Екатерины II перестроил центр Москвы в палладианском стиле. Один из крупнейших представителей русской псевдоготики. Разработчик проектов типовой застройки.

Росси Карл Иванович (1775–1849) – российский архитектор итальянского происхождения, автор многих зданий и архитектурных ансамблей в Санкт-Петербурге и его окрестностях.

Кваренги Джакомо Антонио Доменико (1744–1817) – архитектор итальянского происхождения, едва ли не самый плодовитый представитель палладианства в русской архитектуре.

93

Сименс Эрнест Вернер фон (1829–1906) – немецкий предприниматель. В 1879 г. в Санкт-Петербурге им был основан машиностроительный завод «Севкабель», старейший кабельный завод в России. В XXI в. предприятие продолжает действовать. В настоящее время на базе высоковольтного отдела создается современный центр по испытанию кабелей на высокое напряжение.

94

Здесь имеется в виду расстояние между двумя рядами колонн или опорных конструкций, на которые опираются фермы крыши здания или пути мостовых кранов. В современном промышленном строительстве в России применяют унифицированные размеры пролетов в соответствии с Единой модульной системой.

95

Рузвельт Теодор (1858–1919) – американский политик, 25-й вице-президент США, 26-й президент США в 1901–1909 гг., представитель Республиканской партии, лауреат Нобелевской премии мира за 1906 г.

96

Харьков несколько раз был столицей Украины: с декабря 1917 г. по январь 1918 г. (столица Украинской Народной Республики Советов), в феврале – марте 1918 г. (столица Донецко-Криворожской Советской республики), в марте – июне 1919 г. и с декабря 1919 г. по июнь 1934 г., с 16 февраля по 10 марта 1943 г. – столица УССР.

97

Музей был основан в 1969 г., а открыт для свободного посещения в 1980-м.

98

Дацан – буддийский монастырь-университет у российских бурят. В тибетской традиции дацанами называют отдельные «факультеты» буддийских монастырей. До революции 1917 г. в России насчитывалось 35 дацанов (32 – в Забайкальской области, 2 – в Иркутской губернии, 1 – в Санкт-Петербурге), в начале XXI в. функционирует около 30. Упоминаемый ниже Иволгинский дацан был построен на деньги верующих после Великой Отечественной войны; с него начался процесс возрождения буддизма в СССР и России.

99

«Не тревожь ты себя, не тревожь» (музыка Василия Соловьева-Седого, слова Михаила Исаковского, 1944 г.).

100

Вальс российского, советского композитора и дирижера М. А. Кюсса написан между 1903 и 1909 гг. Второй пик популярности вальса пришелся на середину XX в., когда к нему был написан текст и он стал исполняться с хором. Инициатором переложения вальса для хора был руководитель ансамбля песни и пляски Дальневосточного военного округа В. А. Румянцев. Текст был написан актером С. А. Поповым, впоследствии текст был несколько переработан Константином Васильевым, солистом ансамбля Балтийского флота. В последующие годы вальс стал настолько популярным, что в определенной степени заслужил право считаться музыкальным символом Восточной Сибири и Дальнего Востока.

101

Тангэ Кэндзо (1913–2005) – японский архитектор. Руководил восстановлением и перестройкой Хиросимы после атомной бомбардировки США. Работал над новой столицей Нигерии – городом Абуджа.

102

Бриуны (Бриони, Бриюни, хорв. Brijuni) – группа островов в северной части Адриатического моря, около западного побережья Истрии, принадлежащих Хорватии. С июня 1947 г. по август 1979 г. – летняя резиденция И. Броз Тито. С 27 октября 1983 г. являются национальным парком.

103

Тито Иосип Броз (1892–1980) – лидер Югославии с конца Второй мировой войны до своей смерти (1945–1980), маршал (29 сентября 1943 г.), президент страны с 1953 г. Известен тем, что не согласился с диктатом Сталина и фактически бросил ему вызов, создав достаточно привлекательную «югославскую модель» социализма.

104

Эдвард Кардель (1910–1979) – югославский политический деятель, один из теоретиков рабочего самоуправления в Югославии, ввел термин «бюрократический социализм».

105

Ранкович Александр Марко (1909–1983), югославский политический деятель В 1950–1960 гг. курировал органы госбезопасности в Югославии (советские газеты использовали термин «клика Тито – Ранковича»), в 1966 г. в результате скандала с прослушкой Тито снят со всех постов.

106

19 октября 1964 г. Ил-18 с советской делегацией при заходе на посадку в аэропорт города Белград столкнулся с горой Авала в 180 м от ее вершины и взорвался.

107

Махендра (1920–1972) – девятый король Непала, правил в 1955–1972 гг.

108

Ступа (в переводе с санскр. «макушка, куча земли, камней, земляной холм») – буддийское архитектурно-скульптурное монолитное монументальное и культовое сооружение, имеющее полусферические очертания.

109

Шед (от англ. shed – навес) – выступающая (застекленная с одной стороны) часть покрытия здания в виде пространственной складки треугольного (или близкого к нему) поперечного сечения.

110

Подгорный Николай Викторович (1930–1983) – с декабря 1965 г. по июнь 1977 г. – председатель Президиума Верховного Совета СССР. На Украине возглавлял Харьковский обком, второй секретарь (1953–1957), первый секретарь (1957–1963) ЦК КП Украины. Н. С. Хрущев говорил о нем: «Вот т. Подгорный. Мы его вытащили в Москву на большую должность, а он как был сахарным инженером, так и остался».

111

Ломако Петр Фадеевич (1904–1990) – руководитель цветной металлургии СССР: нарком (1940–1948) и министр (1965–1986). Его называют «отцом алюминиевой индустрии» России. Занесен в Книгу рекордов Гиннесса (1988) как министр, который всех дольше пребывал на своем посту (46 лет).

112

Фисенко Анатолий Степанович (1902–1982) – специалист по промышленной архитектуре, член-корреспондент Академии архитектуры СССР, заслуженный архитектор РСФСР (1971). Организовал в МАРХИ факультет промышленного строительства и стал его первым деканом. Изучал опыт ускоренного проектирования американского архитектора Альберта Кана.

113

Дешко Эрнст Леонидович (1937–2011) – профессор кафедры в Дальневосточном политехническом институте, позже – зав. кафедрой в Московском государственном открытом университете Министерства образования РФ. Основал новое научное направление «Теория вероятностных тепловых расчетов зданий», защитил докторскую диссертацию, создал научную школу, подготовил 25 кандидатов наук, опубликовал свыше 100 научных работ. В 2003 г. избран академиком РАЕН. В 1998–2011 гг. – бессменный президент Международного академического аккредитационного и аттестационного комитета (МАААК).

114

Пат и Паташон – актеры эпохи немого кино. Пат – высокий и худой, задумчивый меланхолик. Паташон – низенький толстяк, подвижный и шустрый. Сейчас эти имена, как правило, употребляются как характеристика двоих людей: «высокий» и «маленький».

115

Елизавета II родилась 21 апреля 1926 г.

116

Ли Вивьен (1913–1967) – английская актриса, обладательница двух «Оскаров» за роли американских красавиц: Скарлетт О’Хара (в «Унесенных ветром», 1939) и Бланш Дюбуа (в «Трамвае “Желание”», 1951). Современные киноведы считают ее одной из величайших актрис в истории.

117

В 1970 г. даже была предпринята неудачная попытка взорвать надгробие. Любопытно, что современный русский писатель Борис Акунин описывает загробную жизнь Карла Маркса в рассказе «Материя первична».

118

Новиков Феликс Аронович (род. в 1927 г.) – заслуженный архитектор РСФСР (1982).

119

Колымский край, Колыма (разг.) – историческая область на северо-востоке России, охватывающая верховья реки Колымы и северное побережье Охотского моря. Территория Колымского края условно совпадает с территорией Магаданской области. Понятие «Колыма» сложилось в 1920–1930-х гг., сначала в связи с открытием в бассейне Колымы богатых месторождений золота и других полезных ископаемых, а в годы репрессий 1930–1950-х гг. – как место расположения исправительно-трудовых лагерей с очень тяжелыми условиями. Не случаен диалог из фильма «Бриллиантовая рука»: «Приезжайте к нам на Колыму!» – «Нет, нет, лучше вы к нам!»

120

Помимо прочего, С. К. Шойгу был заместителем председателя Государственного комитета РСФСР по архитектуре и строительству (1990–1991).

121

Самое интересное, что при встрече Л. И. Брежнев лично просил их об этом. Чехи долго писали отчет, стараясь по возможности смягчить некоторые моменты. Но, к сожалению, их откровенность не оценили. А их отчет потом распространялся в самиздате. Известно, что он произвел большое впечатление на академика Андрея Сахарова.

122

Кириллов-Угрюмов Виктор Григорьевич (1924–2007) – заслуженный деятель науки и техники РФ, лауреат Премии президента России в области образования за 2000 г., первый ректор Московского инженерно-физического института (МИФИ) в 1961–1974 гг. Председатель Высшей аттестационной комиссии при Совете министров СССР (1974–1987).

123

Сардаров Буниат Мадат оглы (наст. фамилия Ибрагимов) (1889–1919) – азербайджанский большевик, активный участник борьбы за установление советской власти в Азербайджане.

124

Алиев Гейдар (1923–2003) – советский и азербайджанский государственный деятель, первый секретарь ЦК КП Азербайджана (1969–1982), член Политбюро ЦК КПСС (1982–1987), первый заместитель председателя Совета министров СССР. Президент Азербайджана (1993–2003).

125

Алиев Ильхам (род. в 1961 г.) – президент Азербайджана с 2003 г.

126

По воспоминаниям очевидцев, тогда в течение суток на завод завезли мрамор и переделали лестницу на входе в актовый зал, потому что Брежнев с трудом поднимал ноги. Но церемония встречи прошла в вестибюле, на первом этаже.

127

Этот проект предполагал переброску части стока сибирских рек (Иртыша, Оби и др.) в Казахстан и Среднюю Азию. Активно разрабатывался с 1976 г., отменен в 1986 г. Вызывал многочисленные протесты специалистов и общественности накануне перестройки.

128

Всесоюзный (ныне Всероссийский) электротехнический институт, создан в 1921 г. на базе одной из лабораторий Московского высшего технического училища (МВТУ).

129

В строительной механике – геометрически неизменяемая система, в которой реакции связей (усилия в опорных закреплениях, стержнях и т. п.) не могут быть определены с помощью одних уравнений статики, а требуется совместное рассмотрение последних с дополнительными уравнениями, характеризующими деформации системы.

130

ГУМ (аббревиатура от «Государственный универсальный магазин», до 1921 г. – Верхние торговые ряды) – крупный торговый комплекс (универсальный магазин) в центре Москвы на Красной площади, напротив Кремля.

131

Вероятно, ТУ-114. Их эксплуатация закончилась через два года, в 1976 г.

132

По одной из версий, выражение возникло в среде джазовых музыкантов, у которых была пословица: «На дереве успеха много яблок, но, если тебе удалось завоевать Нью-Йорк, тебе досталось самое большое яблоко». А в 1930-х гг. так назывались песня и танец.

133

На Стейтен-Айленде с 1947 г. находилась городская свалка, которая закрылась лишь в 2001 г. Сейчас ведутся работы по рекультивации территории для создания зон отдыха и развлечений.

134

Даунтаун в Нью-Йорке – это центральная деловая часть города, где сконцентрированы самые высокие небоскребы.

135

Эйфель занимался инженерной стороной вопроса – опорами и каркасом. Сама статуя создана французским скульптором Фредериком Огюстом Бартольди. По одной версии, лицо статуи принадлежит матери Бартольди, а тело – любовнице. По другой, натурщицей Бартольди была красивая, недавно овдовевшая Изабелла Бойер, жена Исаака Зингера, создателя «тех самых» швейных машин.

136

Государственное планирование шоссе и автомагистралей началось в США в 1920-х гг. В 1934 г. президент Ф. Д. Рузвельт дал указание о подготовке национальной программы строительства дорог. В первую очередь – между штатами (примерно 10 % всех дорог США). В 1944 г. был принят закон о федеральной поддержке строительства. В 1954 г. с идеей создания хайвеев выступил Д. Эйзенхауэр. В своих мемуарах он написал: «Этот государственный проект изменил лицо Америки больше, чем любой иной… Его влияние на американскую экономику столь велико, что не поддается исчислению». Первая трансамериканская дорога (маршрут 66) появилась в 1926 г. (протянулась с востока на юг и впервые соединила небольшие поселения малонаселенных штатов с главными городами Америки). В 1926 г. начали зарождаться придорожная культура и то, что сегодня называется индустрией обслуживания. Во времена Великой депрессии более 200 тысяч человек со Среднего Юга США перебрались в Калифорнию в надежде на лучшую долю. Среди них – Джон Стейнбек, который в романе «Гроздья гнева» (1939) назвал маршрут 66 «Матерью американских дорог».

137

Кульман – чертежный прибор в виде доски, установленной вертикально или под углом. Название происходит от наименования немецкой фирмы Franz Kuhlmann KG.

138

Сетевой график – используемая в сетевом планировании и управлении схема, отображающая технологическую связь и последовательность разных действий в процессе достижения цели. Составляется для получения запланированного результата в намеченные сроки.

139

Есть основания полагать, что и рабочий комбинезон, и питание вместе с рабочими были пиар-акцией наших западных партнеров…

140

Дейл Карнеги считал, что в мире нет плохих людей, а есть лишь неприятные обстоятельства, с которыми можно бороться, и совсем не стоит из-за них портить жизнь и настроение окружающим. Стоял у истоков создания теории общения, переведя научные разработки психологов в практическую область, разработав собственную концепцию бесконфликтного и успешного общения. Его книги остаются популярными и по сей день.

141

Пенн Уильям (англ. William Penn; 1644–1718) – ключевая фигура в ранней истории английских колоний в Америке, Пенн почитается в США как один из отцов-основателей государства и его первой столицы – Филадельфии.

142

Шагал Марк Захарович (фр. Marc Chagall; 1887–1985) – белорусский, российский и французский график, живописец, сценограф и поэт еврейского происхождения. Марк Шагал – один из самых известных представителей мирового художественного авангарда XX в. Для Шагала характерны ирреальные произведения (часто на фольклорные и библейские темы), отмеченные тонкой красочностью, выразительным живописным рисунком. Образы детства – облик Витебска и окружающих деревень, приметы провинциального быта еврейского местечка из «черты оседлости», национальный фольклор – все это занимает особое место в творчестве художника. До конца жизни в его творчестве прослеживались «витебские» мотивы.

143

Жмеринка – город на Украине, в Винницкой области, на железнодорожной линии Киев – Одесса. Название стало обозначением типичного провинциального еврейского городка. По одной из версий, прототип героя И. Ильфа и Е. Петрова, Остапа Бендера («Двенадцать стульев», «Золотой теленок»), родился именно в Жмеринке. Считается, что О. Бендер сказал: «И вообще последний город на земле – это Жмеринка, о берега которой разбиваются волны Мирового океана», хотя на самом деле он говорил это о городе Шепетовке.

144

Шаталов Владимир Александрович (род. в 1927 г.) – советский космонавт № 13, генерал-лейтенант авиации. Дважды Герой Советского Союза (1969 – дважды). Командир кораблей «Союз-4», «Союз-8», «Союз-10».

145

Кубасов Валерий Николаевич (1935–2014) – советский космонавт № 18. Бортинженер «Союз-6» и «Союз-19», командир совместной советско-венгерской экспедиции на «Союз-36».

146

Леонов Алексей Архипович (род. в 1934 г.) – советский космонавт № 11, первый человек, вышедший в открытый космос. Дважды Герой Советского Союза (1965, 1975). Лауреат Государственной премии СССР (1981). Второй пилот на «Восход-2», командир корабля «Союз-19» (программа «Союз-Аполлон»).

147

Асеев Борис Николаевич (1909–1983) – советский театровед и педагог. В 1934 г. окончил театроведческий факультет ГИТИСа. Доктор искусствоведения (1955). С 1940 г. преподавал в ГИТИСе (профессор с 1959 г.). Основные работы посвящены истории русского театра XVII–XIX вв.

148

Всесоюзное общество «Знание» (возникло в 1947 г.), во времена СССР – крупнейшая просветительская организация страны. К началу 1990-х ежегодно читалось более 25 миллионов лекций для 280 миллионов слушателей по всему Союзу. Из бюллетеней общества «Знание» выросла еженедельная газета «Аргументы и факты».

149

Катастрофа произошла утром 27 мая 1977 г. При заходе на посадку разбился Ил-62М компании «Аэрофлот», выполнявший международный рейс SU-331 (Москва – Франкфурт-на-Майне – Лиссабон – Гавана). В катастрофе погибли 57 пассажиров и все 10 членов экипажа. Выжили только 2 пассажира, находившихся в заднем, третьем салоне: мужчина из Советского Союза и женщина из ФРГ.

150

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) – советский государственный и партийный деятель. Председатель Совета министров СССР (1964–1980). Дважды Герой Социалистического Труда (1964, 1974). Занимал пост главы правительства дольше всех во всей истории Российской империи, СССР и России – 16 лет. Визит Косыгина в Аден состоялся в октябре 1979 г.

151

Киевский инженерно-строительный институт – ныне Киевский национальный университет строительства и архитектуры.

152

26 апреля 1986 г. произошло взрывное разрушение четвертого энергоблока Чернобыльской атомной электростанции, расположенной на территории Украинской ССР. Реактор был полностью разрушен, в окружающую среду было выброшено большое количество радиоактивных веществ. Авария расценивается как крупнейшая в своем роде за всю историю атомной энергетики. Она стала событием большого общественно-политического значения для СССР, что наложило определенный отпечаток на ход расследования ее причин. Подход к интерпретации фактов и обстоятельств аварии менялся с течением времени, и полностью единого мнения нет до сих пор.

153

Спитакское (Ленинаканское) землетрясение (магнитудой 6,9 балла по шкале Рихтера) произошло 7 декабря 1988 г. в 10:41 по московскому времени на северо-западе Армянской ССР. Мощные подземные толчки за полминуты разрушили почти всю северную часть Армении, охватив территорию с населением около миллиона человек. В Спитаке (эпицентре землетрясения) сила толчков достигла 11,2 балла (по 12-балльной шкале). До основания были разрушены город Спитак и 58 сел; частично – города Ленинакан (ныне Гюмри), Степанаван, Кировакан (ныне Ванадзор) и более 300 населенных пунктов. 10 декабря 1988 г. был объявлен в СССР днем траура. Спитак ныне восстановлен рядом с тем местом, где находился прежний город.

154

Яковлев Юрий Васильевич (1928–2013) – народный артист СССР (1976). Огромную популярность ему принесли комедийные роли – Иван Грозный / управдом Иван Бунша в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» (1973) и Ипполит в комедии «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1975).

155

Лакшин Владимир Яковлевич (1933–1993) – литературовед, прозаик, мемуарист, академик РАО. Автор известных телевизионных программ о русских классиках. С 1962 г. член редколлегии, в 1967–1970 гг. заместитель главного редактора журнала «Новый мир». Затем консультант журнала «Иностранная литература» (1970–1986), заместитель главного редактора журнала «Знамя» (1987–1989). С 1991 г. главный редактор журнала «Иностранная литература». Во второй половине 1980-х гг. Лакшин активно выступал в защиту духовных ценностей русской культуры. В том числе в предсмертной статье «Россия и русские на своих похоронах» (1993): «В изнурительной полемике “патриотов” и “демократов” все более поляризуются ценности либерального “цивилизованного мира”, западного понятия о свободе – и представления как об исходной ценности о своей стране – отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы – без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживет критиков, примеривающих по ней траур. Катафалк заказывать рано».

156

Фильм вышел на экраны в 1982–1983 гг. под названием «Путешествие к Чехову».

157

Отчет об этой поездке под названием «Остров Сахалин» был опубликован на страницах журнала «Русская мысль» в 1893–1894 гг. Это своего рода объемное социологическое исследование. Публикация вызвала горячий отклик общественности. Книга обратила внимание официальных лиц на вопиющее положение каторжных и ссыльных.

158

Ветхий Завет, Книга Екклесиаста, гл. 1, ст. 2: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета!» (лат. Vanitas vanitatum et omnia vanitas).

159

ЗИЛ, Завод имени Лихачева – старейшая российская автомобилестроительная компания. Полное наименование сейчас – Открытое акционерное московское общество «Завод имени И. А. Лихачева» (сокращенно – АМО ЗИЛ). Основан в 1916 г., в советское время – одно из ведущих автомобильных предприятий страны.

160

Затем последовала чехарда преобразований, показывающая, в том числе, имитацию бурной деятельности чиновников. 1994–1997: Министерство строительства Российской Федерации (Минстрой России); 1997–1998: Государственный комитет РФ по жилищной и строительной политике; 1998–1998: Министерство Российской Федерации по земельной политике, строительству и жилищно-коммунальному хозяйству; 1998–1999: Государственный комитет РФ по строительной, архитектурной и жилищной политике; 1999–2004: Государственный комитет РФ по строительству и жилищно-коммунальному комплексу (Госстрой России); 2004–2008: Федеральное агентство по строительству и жилищно-коммунальному хозяйству (Росстрой); 2008–2012: Департамент архитектуры, строительства и градостроительной политики Министерства региональной политики РФ. С 2013 г. воссоздано Министерство строительства и жилищно-коммунального хозяйства Российской Федерации.

161

Гнедовский Юрий Петрович (род. в 1930 г.) – российский и советский архитектор, народный архитектор Российской Федерации (2002), лауреат Государственной премии СССР (1991), лауреат Премии президента России в области литературы и искусства (2000). Почетный член Американского института архитекторов. С 1993 г. – президент Союза архитекторов России (затем – почетный президент).

162

Справедливости ради надо отметить, что традиция тянется из СССР, с ведомственных дач…

163

Бурденко Николай Нилович (1876–1946) – выдающийся хирург, организатор здравоохранения, основоположник отечественной нейрохирургии, главный хирург Красной армии (1937–1946), академик, первый президент Академии медицинских наук СССР (1944–1946), почетный член Лондонского королевского общества хирургов и Парижской академии хирургии.

164

Силиконовая (Кремниевая) долина (англ. Silicon Valley) – название региона в штате Калифорния, США. Там сосредоточено около половины всего научно-технического потенциала страны в области информационных технологий. Кроме того, в Силиконовой долине расположены представительства, центры разработки, отдельные подразделения многих известных технологических компаний мира.

165

Ульяновский авиационно-промышленный комплекс имени Д. Ф. Устинова (УАПК) – крупнейшее предприятие СССР (впоследствии России), созданное во второй половине 1970-х гг. в г. Ульяновске. Официальной датой основания УАПК считается 10 июня 1976 г. Основные виды продукции – транспортные самолеты Ан-124 «Руслан» (1981–1994), пассажирские и грузовые самолеты семейства Ту-204 (с 1989 г.). В 1992 г. УАПК был преобразован в акционерное общество «Авиастар».

Content

Даниил Галкин
В тени сталинских высоток. Исповедь архитектора

На перепутье веков. К читателю

Часть I. Истоки

Провинциальные этюды тридцатых годов

Полтавские зарисовки

Дедушкина борода

Удар судьбы

Появление сестры

Школьный шалопай и стихоплет

«Визит» в Архимандритский сад

Арест отца

Клара Лучко – будущая звезда

Мой «греческий» зал

Наталка-Полтавка

Июнь 41-го…

В зоне боевых действий

Через калмыцкие степи на Урал

Село Красные Орлы

Будни уральской вагранки

Таежная глубинка

Туринск, Ирбит, Тавда

Возвращение в Красные Орлы

Прерванный полет в вуз

Сменив отца, ушедшего на фронт…

Возвращение в Полтаву

Адъютант товарища подполковника

Американские летчики и особое задание

Черновцы – маленькая Вена

В бандеровской глубинке

Два этажа на троих

«Сладкий директор» Артемий Загряжский

Опасный сосед – генерал Лев Мехлис

Возвращение главы семьи

Арест Загряжского

Бизнес по-молдавски и не только

Часть II. Вхождение

Мои архитектурные университеты

Львов, прекрасный и враждебный…

«Москва! Как много в этом звуке…»

Колхозная нива вместо каникул

Семейная катастрофа

Первые шаги в столице

Обмен – хождение по мукам

Мастерская Каро Алабяна

Профессора и студенты МАРХИ

Люблю тебя, Петра творенье…

«Добро пожаловать»… на кладбище

Почти гусарское сватовство

В мастерской Жолтовского

Под грифом «Секретно» – угроза тюрьмы

Были сборы недолги…

«Дипломка “на Трубе”»

Маг Мессинг и шиз Тудыхата

Кромешный ад на Трубной

«Рабочая лошадка» Иофана и Комаровой

Знакомство с будущей женой

Дачная идиллия в старом Кратово

На волжских берегах

Предложение у памятника Тимирязеву

Дипломный старт на финишной прямой

Брачный союз накануне защиты диплома

Свадьба на поляне среди вековых сосен

Медовый вояж в «пансион тети Веры»

Часть III. Восхождение

Командировка в Кишинев с оказией

В погоне за квартирным миражом

Выбор промышленной специализации

Алапаевские тени прошлого

Рождение дочери

За много лет до Церетели

Долгожданный отпуск в кругу семьи

Как мы догоняли Америку

Речи приторные, а обман – горький

Проект Солигорского комбината

Секретарь ЦК КП Белоруссии Машеров

Статус главного архитектора

Екатерина III: министр культуры Фурцева

Пушкинские тропы

Наследие Сименса – «Севкабель»

Чаепитие с Любовью Орловой

Дела житейские, радостные и печальные

Бендеры. В степи молдаванской…

Семейный вояж в Полтаву

«Кругосветка» в границах страны

Славное море, священный Байкал…

Болгария – первая «загранка»

Прощай, Тихий тупик!

У высоких берегов Амура…

В резиденции Иосипа Броз Тито

Реформаторские вакханалии

Через Индию в Непал…

Конфликт с министром Ломако

Казус с благополучным исходом

Звездный час – квартира на троих

Джезказган и Алмалык

Солнечная улыбка Туманного Альбиона

Полтора месяца в кругу семьи

Финская сага родной сестры

Часть IV. Новые горизонты

Всесоюзное объединение «Союзстромстройниипроект» Госстроя СССР

Директор от Бога Григорий Малков

В гостях у Вадима Козина в Магадане

Абаканские встречи: Черненко, Шойгу и другие

Мой главный конек – Западно-Сибирский регион

Знакомство с Гейдаром Алиевым

Мое открытие Америки

Феерический мегаполис по имени Нью-Йорк

По хайвеям и роудам – в ухоженные тауны

В престижных университетах

«Форд Моторс»: машины, моторы, полигоны…

Рыночное чрево Манхэттена

В самолете вместе с космонавтами

Лектор общества «Знание»

Болезнь и кончина мамы

Вылет в Нигерию по «контракту века»

Визит Косыгина в Южный Йемен

Замужество дочери, рождение внучки

Дорита ушла из жизни…

Убегая от одиночества…

Отзвуки апокалипсиса – Истра, Чернобыль, Спитак

Международный симпозиум в Ереване

Встреча на Сахалине

При всех властях – не изменять себе!

На перепутье двух столетий

Нью-Васюки в Москве и Бердянске

Борьба за «Суханово»

Лечебно-оздоровительный комплекс Генпрокуратуры

В услужении частных компаний

Еще не вечер!

Размышления о прошлом, настоящем и будущем. Вместо послесловия

Перечень наиболее значительных проектов и построек Д. С. Галкина и его коллег в период работы в государственных институтах (1950–1998 гг.) и персональной творческой мастерской (1998–2010 гг.)

Примечания