Наталия Земская

Анти-Авелин

© Земская Н. 2015

* * *

Научи себя быть светом там, где тьма,

И рекой беги по стонущим пескам…

Сергей Маврин

Не стоит бояться одиночества

Она шла, ссутулившись, наклонив голову наперекор встречному ветру, вся сжавшись под легкой курткой, как пружина, стараясь быстрее добежать до спасительного подъезда.

Надо расслабиться, и будет теплее. Попытка согреться таким способом оказалась безуспешной. Еще отчетливее застучали зубы, и сумка на плече, казалось, стала тяжелее.

Она взглянула на башню Газпрома. Пик высотки был окутан черными низкими тучами.

Родной подъезд двигался навстречу слишком медленно.

Шаг через порог, стук закрывшейся двери за спиной, привычное «Здрасте!» консьержке, и родной подъезд обнял теплыми лапами все тело.

Квартира встретила привычными запахами, сумки буквально выпали из рук, и по телу растеклось блаженство. Ноги без каблуков приятно заныли.

Надо переходить на низкий каблук, но в обувном магазине почему-то всегда хочется купить модели, изогнутые под высокую шпильку и похожие на «наказание».

– Нюся! Нюся! Ты где? – Из-за угла появилась заспанная морда кошки. – Пойдем, покажу, что я тебе купила…

Так хочется иметь в доме собаку. Но кто с ней будет заниматься? Ты с утра до вечера на работе, сын в институте. Собака не переносит одиночество, ей всегда нужна компания. Как ошибаются те, кто заводит это животное в доме, полагая, что краткие прогулки вечером и утром будут достаточны для их четвероногого друга. А потом удивляются, почему у их песика съехала крыша, и он съел или порвал в клочья все, до чего смог дотянуться в квартире.

– Выйду на пенсию, обязательно заведу собаку. – Нюся настороженно подняла голову и заглянула в глаза хозяйке. – Это будет очень воспитанный и добрый пес! – Нюся снова перевела взгляд на сумки.

Вспомнилась идея активной эволюции Академика Вернадского, который, воспользовавшись догадкой американского ученого-геолога Джеймса Дана, сделал предположение, что основной целью эволюции животного мира является совершенствование нервной системы, в частности – головного мозга. И этой идеальной программе подчинены все – от моллюска до человека. Вернадский утверждал, что животный мир неизбежно, из поколения в поколение перемещается из биосферы в ноосферу, то есть сферу разума.

– И мы с тобой, Нюся, закономерно туда движемся, и изо дня в день учимся понимать друг друга со словами и без слов. А представляешь, на каком высоком уровне будут общаться наши потомки?

Нюся гордо развернулась на 180 градусов и, задрав хвост, удалилась по своим делам.

– Вот, черт! Я и забыла, что у Нюси нет потомства.

По квартире разлилась музыка звонка. Это наверняка Катька увидела из окна вошедшую в подъезд подругу и давай названивать.

Рингтон становился с каждой секундой громче.

– Да!

– Ну что? Вернулась труженица со своего ристалища? – Катька никогда не здоровалась, – это означало такое слияние душ двух подруг во времени и пространстве, которое позволяло им обходиться без формальностей.

Создавалось впечатление, что они никогда не расставались.

– Вернулась…

– Видела я тебя в окно, как ты шкандыбала на своих каблучинах. Ну и зачем ты отпустила своего водителя в отпуск?

– Ему надо было…

– «Ему надо было»! А тебе не надо иметь личный транспорт в такую погоду?

– Кто знал, что в марте снова начнется зима.

– Все нормальные руководители отпускают секретарей, помощников и водителей в отпуск, когда сами туда идут.

– А я не помню, когда последний раз была в отпуске. У меня семья маленькая, а у него большая, ему времени свободного нужно больше. Кать, ты мне по этому поводу звонишь? Мне переодеться надо и перекусить.

– Мила… – после этого последовала торжественная пауза. – Я нашла тебе классного мужика!

– Катя!

– Что, «Катя»?! Ты унижаешь мои профессиональные достоинства! У семейного психолога лучшая подруга не замужем! Ты хочешь рядом с собой видеть такого же обворожительного мужчину, как мой Виталик?

– Конечно, хочу! – Мила представила рядом с собой Катькиного Виталика, и к горлу подступила дурнота. – Послушай, заходи, вместе перекусим, а то на голодный желудок ты меня слишком раздражаешь.

– Жди.

Мила привычно стянула с вешалки домашние штаны и футболку и отправилась к Нюсе – просить у нее прощение за «потомство».

Кошка сидела на подоконнике мордочкой к улице, спиной к Миле.

– Нюся, котейка моя ненаглядная. – Кошка отрешенно посмотрела на шторы. – Любимая моя, самая лучшая на свете.

Мила перебирала пальцами по Нюсиной спинке с нежностью, на какую только была способна.

В дверь позвонили, и кошка, развернувшись, спрыгнула с подоконника.

– Ты чего так и не переоделась? – спросила Катька, по-хозяйски окинув Милу взглядом.

– Не успела. У Нюси прощение просила.

– Простила?

– Нет.

– На хвост наступила?

– Хуже. Напомнила про потомство, которого у нее нет.

– Да какие наши годы, Нюся! Будет у нас потомство.

Кошка важно проследовала мимо Милы и, боднув Катькины ноги, замурчала.

Вероятно, в ближайшем будущем, «по принципу того же Дана», психологи перестанут делиться на людских и для животных.

Катька подхватила Нюсю на руки.

– Давай уже переодевайся и приходи.

Когда Мила пришла на кухню, сумки были разобраны, на столе все было порезано и разложено, как ей нравилось, а в сковороде что-то шкворчало и издавало запахи, которые она любила.

«Да. Долгие годы дружбы», – улыбнулась про себя Мила.

Катька поставила тарелки, подхватила сковородку и, давясь слюной, начала издалека:

– Как все-таки предательски устроен наш мозг. Мы можем месяцами сидеть на диете, а потом сорвемся и всё равно обожремся. Потому что наш инстинкт не догадывается, что сыр и масло, которые лежат в холодильнике, будут там лежать и завтра… – Мила вопросительно посмотрела на Катьку: к чему это она клонит? – Ты спросишь меня: почему? А я тебе отвечу: потому что раньше, миллион лет назад, наши предки убеждались в обратном: надо есть, пока есть еда, завтра этой еды не будет. Это не я придумала, это научно доказанный факт. Мой учитель и кумир Бронислав Савушкин постоянно повторял тем дурехам, которые пытались не есть: «Против инстинкта не попрешь! Мы не так далеко ушли от животных, как нам кажется».

Катька действительно была прекрасно образована. Будучи из академической семьи, не гнушалась таких словечек, как: «обожрешься», «попрешь», да и матерком могла, – для лучшего усвоения сказанного ею.

– Тогда же, моя дорогая, – продолжила Катерина, – сложились и другие интересные инстинкты, доставшиеся нам по наследству. Вот, например, один из основных, и почти неосознанный мотив самца – быть успешным, а значит, иметь сыр, масло и колбасу в холодильнике, а значит – и интерес со стороны самок. Такой же основной, и почти неосознанный мотив самки – найти выгоду для потомства. И знаешь, один такой доминирующий самец появился в моем поле зрения…

– Ты это все для Нюси рассказываешь?

– Фу ты, Мила!

– У меня уже есть колбаса… и даже с маслом, и даже с сыром.

– Ну, причем здесь то, что у тебя есть! Инстинкт-то все равно остался!

– Так, и что я должна сделать со своим инстинктом и твоей информацией?

– Встретиться с этим самцом, то есть с Ильей Андреевичем.

Нюся вздохнула и попыталась спрыгнуть с Катькиных колен.

– Тихо, тихо моя девочка, и для тебя найдется приличный кот.

Нюся смирилась.

– Закрой рот и слушай меня внимательно, – скомандовала Катерина. – Он бывший военный, сейчас на госслужбе, сын взрослый – коммерсант. В семье денег… куры не клюют. Мужик – мечта миллионов, с железными кулаками и добрыми глазами. Уже год как вдовец. Всего на каких-то семь лет старше тебя. Очень редкий экземпляр, хочет познакомиться с женщиной своего возраста. Обычно все денежные мужики хотят баб помоложе, – так сказать, за свои собственные деньги иметь товар лицом. А этот настоящий, особенный, думает о душе в первую очередь.

– Кать, неужели все построено на инстинктах?

– Абсолютно все!

– Вот объясни мне: почему я точно знаю, что мне нужен низкий каблук, а покупаю всегда высокий?

– Это просто. Причиной этого является половой диморфизм мозга человека, – Катька сделала многозначительную паузу для вопроса.

И Мила спросила:

– Диморфизм – что это?

– Различие. У мужчин и женщин половые центры находятся в разных зонах. У женщин половой центр связан со слуховой системой, а у мужчин – со зрительной.

– Мужчина любит глазами, а женщина ушами.

– Верно, отчасти потому, что примитивно. Вот сколько у человека органов чувств?

– Пять или шесть, – ответила Мила.

– Восемнадцать! – Катька начала возбуждаться. – А психологи-самоучки об этом не знают. В одном только ухе их три: рецептор углового ускорения, рецептор линейного ускорения и орган слуха. Так что не так все просто!

Мила тоже начала волноваться.

– Ладно, не будем так глубоко вдаваться в науку, – продолжала Катерина. – Итак, мужские предпочтения всегда связаны с внешностью женщины и пропорцией тела, а женщине важно, что она слышит. Звук проходит от органов чувств, и сначала попадает в половой центр, который расположен в самой древней части нашего мозга, и только потом в рассудочную систему, которая сформировалась у человека гораздо позже. И к моменту осознания человека человеком, – здесь Катька ехидно хмыкнула, – эмоционально-сексуальное отношение уже сфор-ми-ро-ва-но. Вот так!

– Необъяснимо!

– В том-то и дело, что все объяснимо. Психологи-самоучки учат мужиков всяким глупым, ласковым словечкам, а они после таких занятий терпят полное фиаско. А почему?

– Почему?

– А потому, что женщина делает свой выбор на основании тембра мужского голоса, пауз между словами, артикуляции, а не смысла слов. И ее половой центр – древний, как мир – безошибочно выдает в рассудочную систему: «Дорогая, это твой мужчина» или «Милая, тебе поможет только самовнушение, но рано или поздно оно тебя подведет, и никакие его миллионы и миллиарды не заставят тебя полюбить его. Хочешь быть счастливой? Беги отсюда!» А знаешь, в чем самый прикол?

– В чем?

– Ухо человека устроено так, что мы не можем слышать своего голоса, а значит – оценить его.

– Так вот почему наш голос в записи кажется нам чужим.

– Поэтому. И именно поэтому мужчина не в состоянии иначе смоделировать свой голос. А значит, не может повлиять на естественную реакцию женщины в отношении себя. Он безоружен!

– А женщина?

– А женщина может. И еще как! Она легко может вызвать у мужчины сексуальную реакцию… к примеру, с помощью каблуков.

– Так-так!

– Удлинение нижних конечностей у самок приматов – признак их полового созревания. Чем ярче самка продемонстрирует свое созревание, тем быстрее и активнее ее заметит самец. Реакция на пропорции женского тела была заложена в мужчину еще в древние времена, когда он был далек от определения «человек разумный», так что женщины интуитивно выбирают обувь на высоких каблуках.

– С этим надо что-то делать, иначе я останусь без ног и спины.

– Выходи замуж. Сразу полегчает. Но не забывай, что рядом с тобой, прежде всего, мужчина, и твоей собственностью он не является, хоть и муж. Одевай для него каблуки хотя бы по праздникам.

– Кать! А что, если статистика разводов напрямую зависит от честного выбора женщины? Если она правильно, без обмана привлечет к себе внимание мужчины без так называемого расчета. И счастливых браков станет больше… Кать, этому можно научиться?

– Чему именно?

– Не врать самой себе.

– Можно, наверное… но не в нашей стране. Как ты объяснишь женщинам, которых на несколько миллионов больше, чем мужчин, что этот мужик, который предлагает переехать тебе из съемной квартиры в свои хоромы, вовсе не твой? А твой либо спился, либо погиб на полях битвы Афганистана или Чечни. Ей лучше остаться одной, но честной перед собой?

– Да. Ерунда получается. Кать, но есть же исключения?

– В чем именно?

– В правилах, по которым мы живем. Ведь может женщина жить одна и гармонично? Кать, ну, что ты молчишь?

– Есть.

– Расскажи!

– Не расскажу.

– Почему?

– Используешь себе во вред.

– Не использую. А если использую, то не во вред.

– Значит, так. Женщинам действительно не стоит бояться одиночества, но не всем. Каким именно – объясню, если сходишь на встречу с Ильей Андреевичем. Мила, очень тебя прошу, сходи! Я ему уже твою фотографию показала. Ты ему очень понравилась.

– Катя, ну кто тебя просил? И фотография наверняка старая…

– Новая, ты мне присылала по электронке с последнего отдыха. Помнишь?

– О Боже!

– Мила, соглашайся. Не пожалеешь. А наградой тебе будет знакомство с отличным мужиком, плюс научно-обоснованная теория гармоничного женского одиночества. Не согласишься – останешься и без того, и без другого.

– Ну, ладно…

– Вот и молодец, – не дала договорить Катька. – Спасибо, все было очень вкусно. Я побежала, а то Виталька начнет звонить.

Нюся тяжело спрыгнула с Катькиных колен и неспешно пошла к входной двери, провожать гостью.

– Имей в виду, к первому свиданию я тебя готовлю сама лично, – прокричала Катька уже около лифта.

Стемнело. Снежная буря за окном утихла, и шпиль Газпрома снова появился из-за туч, его стеклянный купол светился изнутри голубоватым светом. На краю неба, между домами, появилась круглая луна.

– Привет, подружка. Значит, сегодня среди ночи ты меня разбудишь, – улыбнулась луне Мила.

Сын по телефону сообщил, что останется у девушки.

– Поженились бы уже… что ли…

– Успеем, мам. Целую.

– Целую.

Горячий душ, приятная книжица сделали свое дело, и к глазам стал подступать блаженный сон. Нюся удобно устроилась около подушки Милы и заурчала.

«Простила», – улыбнулась про себя Мила.

Луна еще не встала над крышами домов. Часа через два, поднявшись высоко в небо, она заглянет в окно и разбудит хозяйку квартиры. А пока, убаюканная кошкой и ночной тишиной, Мила мирно засыпала в подушках своей кровати.

Повезло, как слепому петуху

Майор полиции, зам начальника управления по оперативной работе, Ландрин Иннокентий Петрович шел по ухоженной дорожке вдоль высоченных заборов загородных особняков. Неспешно и уныло продвигаясь вперед без какой-либо цели, в сумерках мартовского вечера он разглядывал богатое убранство верхних этажей домов.

Следом за ним, так же уныло, как будто передразнивая Ландрина, плелся коричневый с белыми пятнами пес. Один бок у него был в грязных подтеках из-за придорожной лужи, в которой он лежал.

Когда Петрович бросил свою машину на обочине и пошел по манящей вперед дорожке, сам не понимая, куда он идет, пятнистая дворняга, лежавшая в придорожной грязи, сначала бавкнула на него, а затем поднялась и, вильнув хвостом, увязалась следом.

«Надо бы прогнать», – подумал Петрович, но усталость прошедшего дня не дала ему это сделать.

Заныл левый висок. Петрович поднял голову и увидел, как на пастельное мартовское небо со стороны Москвы надвигается черная туча. Захотелось найти лавочку и присесть.

У Иннокентия Петровича была обычная милицейская судьба. После армии вернулся в захолустный городишко российской глубинки, в котором, впрочем, родился и вырос. С работой особо выбирать не приходилось – либо в бандиты, либо в челноки, либо в милицию. Попал в милицию, там дядька работал. И нисколько не пожалел об этом. Все бандиты-одноклассники приказали долго жить, челноки разорились, а он выучился и выслужился до майора.

Женился, родилась дочь. Работы в лихие девяностые было много. В битве за первоначальный капитал люди как будто озверели. Опергруппы, в которых он работал, а потом и возглавлял, как ночная стая волков кидалась от одной окровавленной жертвы к другой.

Как положено – расслаблялись, принимая на грудь и, как водится, были бабы, имена и лица которых он уже не помнил. Жена не выдержала, забрала дочь и уехала к матери в деревню. Он кричал в пьяном угаре, что догонит и пришибет, но так и не доехал до жениной деревеньки.

Так тянулись месяцы, а затем и годы. По своим милицейским каналам проставил в паспорт штамп о разводе, сам не зная – зачем. Левые деньги прогуливались, официальная зарплата по заявлению переводилась в отделение почты деревни, где росла дочка. И, как водится в таких биографиях, в один прекрасный день…

В один прекрасный день Иннокентий Петрович открыл глаза и уставился в потолок своей холостяцкой квартиры, затем, не поворачивая головы, перевел взгляд на окно без штор. Он знал, что любой поворот головы наполнит ее нестерпимой болью, и вся муть вчерашнего дня поднимется к горлу.

«Все! Больше не могу!» – услышал он голос внутри себя так явно, что даже испугался, и сотни иголочек впились в кончики пальцев. «Надо заканчивать!» – не унимался голос.

Стараясь сильно не наклонять голову, он дотянулся до мобильного, лежавшего на прикроватной тумбочке.

– Сергеич! Узнал? Не выйду я сегодня.

– Петрович! Как это? – поперхнулся в трубку дежурный.

– Так это! В отпуск я иду.

Удивление дежурного было вполне обоснованным. Иннокентий Петрович за время своей многолетней службы на работе появлялся в любом, как говорится, состоянии. Не всегда гладко выбритым, но всегда вовремя, – без отпусков, больничных и прочих оправдательных отгулов. Он рывком открывал дверь своего кабинета, падал на стул и хватал верхнюю папку бумаг, с вечера оставленную поверх всех прочих, как самую важную.

– Я с руководством все сам улажу, – и нажал на кнопку «сброс».

Весь день Петрович промаялся от дурноты, бессмысленно переключая пультом каналы телевизора. К вечеру принял решение поехать к жене в деревню, дочку навестить.

От мысли о дочери на душе стало радостно и даже захотелось перекусить. В холодильнике лежало небрежно завернутое в фольгу сливочное масло и бутылка водки.

Петрович схватил масло и быстро захлопнул дверцу холодильника, опасаясь, по всей вероятности, что бутылка сама прыгнет к нему в руки и испортит все усилия дня.

Нашел в шкафчике остатки макарон и гречневой крупы, – сварил и то, и другое, обильно приправив блюда сливочным маслом. Макароны съел на первое, а кашу на второе.

На следующее утро, сидя в электричке, Петрович улыбался в окно дождливому августовскому дню. Он представлял себе первую встречу с дочуркой: она (почему-то, обязательно кудрявая блондинка) в коротком платьице, сидит на крылечке с книжечкой, медленно поднимает голову на отца, заслонившего от нее солнце…

В этом месте у Петровича щекотало в носу, и наворачивались слезы.

«Ты кто?» – испуганно спрашивала девчушка.

«Нюра! Неужто отца не узнала?»

«Папка! Родной!» – кричала девчушка и со слезами бросалась на шею отцу. Родная ведь кровь!

Украдкой от остальных пассажиров утерев накатившую слезу, Петрович продолжал любоваться мокрыми березами за окном, которые то и дело расступались, открывая безбрежные просторы полей и перелесков.

Выйдя из автобуса на нужной остановке, Петрович помялся на месте, разглядывая дома за полем и, определив крышу нужного ему дома, решил пойти не вдоль разухабистой дороги, а напрямки через поле.

Тропинка весело чавкала и скользила под ногами, сырой воздух был наполнен запахами увядающих цветов и надвигающейся осени. Из-за этой работы и полупьяной жизни Петрович и вовсе забыл, как пахнет поле.

По мере продвижения к знакомому дому, радость куда-то улетучивалась, а на смену ей приходило трусливое опасение. А вдруг его не ждут?

«Конечно, не ждут. Столько лет прошло. Ждали год или два, а потом и перестали. Надо было телеграмму дать или поискать общих знакомых, расспросить: что да как. Черт меня дернул приехать сюда! – запоздало корил себя Иннокентий Петрович. – А то как – в окно глянут и не откроют. Я буду стучаться в дверь, прибегут соседи со словами «Дома они дома, стучи громче». И ретироваться незаметно не удастся. Вот опозорюсь».

Мокрая тропинка довела своего путника до самой калитки, и под конец самым бесцеремонным образом попыталась скинуть его с себя, подставив под ногу мокрую кочку. Петрович с ужасом подумал о неминуемом падении, но в последний момент ухватился за штакетник калитки. Та жалобно скрипнула и приоткрылась. Петрович замер.

Не оставив ни секунды на размышления, дверь дома распахнулась, и на крыльцо шагнула кареглазая черноволосая девочка-подросток, как две капли похожая на мать Петровича в молодости:

– Вам кого? – бойко крикнула она.

Резкий спазм в горле и шум в голове снова попытались опрокинуть Петровича на землю. Собрав свою волю в кулак, он через силу выдавил:

– Мать дома? Я к ней, – и шагнул на ватных ногах вперед.

– Ма! К тебе, – крикнула девочка, нырнув обратно в дом.

В доме было тепло и опрятно, и казалось, ничего не изменилась с последнего визита Петровича, это обстоятельство помогло ему прийти в чувство. От окна кухни навстречу шла располневшая и розовощекая «бывшая».

– Привет, Ларис! Не ждали?

– Не ждали, – подозрительно спокойно ответила она. – Ну, проходи. Есть будешь?

Петрович с удовольствием скинул мокрые ботинки и, дойдя до стола по теплому полу, сел на скамью. Отсюда, разглядывая избу, заметил присутствие мужика: большие сапоги у двери, рыболовные снасти в углу, ящик с инструментами, а на столе под разноцветным полотенцем вкусно пахло обедом.

– Мужика с работы ждешь? – как можно непринужденней спросил он «бывшую».

– Жду, – так же непринужденно ответила она.

Это спокойное слово «жду» острой иглой проткнуло Петровичу горло.

«А ты как думал? – уговаривал себя Петрович. – Баба ладная, хозяйственная. Ты чего ждал? Что она годами будет слезы лить у окошка?» Но на иглу в горле эти уговоры не действовали.

– Не обижает?

– Нет, – ответила Лариса. – А ты по делу или как?

– Навестить решил. Руководство намекает о переводе в Москву. Вот, заехал повидаться, – соврал Петрович, и сразу же почувствовал приятное облегчение.

– Ну, да. Ну, да, – уважительно закивала головой Лариса.

– А Нюрка как вытянулась!

– Да, растет, – Лариса наклонилась к уху Петровича и прошептала: – Она за перегородкой все слышит.

«Надо уходить, – подумал Петрович. – Вот, только, когда и под каким предлогом?»

В этот момент дверь избы распахнулась, и на пороге появился коренастый мужичок с коричневым не то от загара, не то от копоти лицом. Он стянул с головы кепку и привычным жестом, не поворачивая головы, набросил ее на крючок около двери:

– Здравствуйте всем! – добродушно пробасил мужик. – У нас гости?

– Здравствуй, Вань. Познакомься. Это Ландрин Иннокентий Петрович.

По глазам Ивана было видно, что он все понял.

– Иван, – уважительно протянул он руку.

– Иннокентий, – так же уважительно привстав, ответил Петрович.

– Ну, вот и познакомились! Я вот только умоюсь – и за стол. Жена, обед готов?

– Готов. Готов, – Лариса начала суетиться, расставляя на столе тарелки. – Анюта, помогай!

На кухню вышла дочка. Исподлобья разглядывая отца, резала хлеб, раскладывала пирожки на блюде.

Петрович чувствовал себя не в своей тарелке. С тоской думал об оставленной в холодильнике бутылке. Надо было взять.

– А я с пустыми руками, – виновато заявил Петрович, – купил заранее бутылку, да дома забыл.

– И не надо, – ободряюще отозвался Иван, – у меня сейчас жаркое время – уборочная страда. Вот как! Я водителем в фермерском хозяйстве числюсь. Со всеми видами техники управляюсь. Завтра в четыре утра – за штурвал комбайна.

Петрович всегда уважал эту честную мужицкую профессию за ее сдержанность к выпивке и за привычку к порядку.

Разговор за обедом сначала не очень клеился. Общее напряжение постепенно рассеялось благодаря Ивану. Как ни странно, но Петровичу он нравился все больше и больше.

Не ревность, а глухая тоска поднималась со дна души Петровича, когда он смотрел, как Иван отхлебывал из ложки его, Петровича, счастье. А потом отламывал кусок от пирога, врезался в него губами, и снова отхлебывал из ложки, щурясь от удовольствия.

Разговор тянулся до самых сумерек: о погоде, о политике, об уборочной. Женская половина суетилась по хозяйственным делам в другом углу избы, не мешая мужскому разговору.

– Пойдем, покурим, – внезапно предложил Иван.

– Пойдем, – согласился Петрович.

Вечерняя влажная прохлада залезала под рубашки. Мужики молча смотрели на дымящееся туманом поле. Вредной привычки курить, надо признаться, не было ни у того, ни у другого.

– Дочь тебя отцом зовет? – спросил Петрович с замиранием сердца.

– Нет… зачем? Мы всегда ей с Ларисой говорили, что у нее есть отец, который заботиться о ней, деньги хорошие исправно присылает и приедет к ней обязательно.

Петровичу захотелось сказать «спасибо» за жену и за дочь, но это слово было каким-то мелким рядом с Иваном. С этим человеком хотелось плакать, обнявшись, но знакомство было слишком коротким.

– Мы в избе тебе постелем.

– Не надо, лучше в баньке. Жива банька-то?

– А как же! Крышу этим летом перекрыл. Как новая теперь.

Петрович сгреб в охапку приготовленную Ларисой постель и пошел вниз к речке. Банька стояла на прежнем месте, скрытая от посторонних глаз ивняком и бурьяном. Не зажигая света, бросил свернутую постель на пол, сел сверху и втянул в себя, до боли в грудине, запах березовых веников. От всего пережитого выпить хотелось очень.

«Надо было взять эту злосчастную бутылку из холодильника», – подумал Петрович.

Так и не расстелив постель, дождался утреннего рассвета, вышел в серую утреннюю мглу, скинул одежду на мокрый берег и бухнулся в ледяную воду речки. На смену ночной тоске пришло радостное возбуждение.

Все, теперь будет все иначе!

Зацепившись за корягу, вышел на берег. В постельном белье нашел заботливо сложенное полотенце. Растерся до жара в теле и почувствовал усталость. Надо было возвращаться домой, и спокойно подумать, как дальше жить.

С этой мыслью Петрович быстро оделся и зашагал наверх из оврага. Поравнявшись с домом, замедлил шаг в нерешительности… надо бы попрощаться.

Вдруг занавеска на окне дернулась, и через секунду на крыльцо вышла Нюра.

– Доброе утро, пап!

– Доброе, дочка!

Девочка подошла совсем близко, Петрович обнял ее одной рукой за плечи и уткнулся губами в ее волосы.

– Нюр, ты проводить меня вышла?

Дочка кивнула.

– Пойдем тогда к автобусу.

– Пап, не называй меня Нюрой. Хорошо?

– Не буду. Анна Иннокентьевна. Так лучше?

– Можно просто – Аня.

Они шли по полю, смеясь. Он – обняв ее за плечи, она – ухватившись за его ладонь. Петрович чувствовал, что Лариса и Иван смотрят им вслед.

– Ты учиться дальше собираешься?

– Собираюсь.

– В Москве?

– Ага.

– Меня к тому времени переведут по работе в столицу. Слышала?

– Слышала.

– Приедешь на время учебы ко мне?

– Приеду… если не женишься.

– А чем тебе помешает моя жена? Может, она человеком будет хорошим… Я только на такой женюсь.

– Пап, ты такой красивый, она ревновать тебя будет.

Петрович хохотал громко и с удовольствием, и если бы не утренний туман, его хохот был бы слышен на другом конце деревни.

– Я красивый?

– Очень, как голливудский киноактер. Только, измученный немного.

– Ань, ну, ты скажешь тоже…

Петрович много раз пересказывал этот диалог своим сослуживцам, а те внимательно слушали, понимая важность момента.

«А что «бывшая»?» – спрашивали они.

«А «бывшая» умоляла остаться. Ну, чем бы я стал там заниматься? Все! Разошлись пути-дорожки. У нее там хорошая работа, уважением пользуется у односельчан», – отвечал Петрович.

Про Ивана он никому не рассказал, мужская гордость не позволила.

С тех пор Петрович, как одержимый, шел к своей цели. Обещание, которое он дал дочери, должно было быть выполнено в срок. Этот срок равнялся шести годам. С одной стороны – не мало, а с другой стороны – кто его знает, как оно пойдет?

Непочатая бутылка водки из холодильника перешла по нужде к кому-то из соседей. Подчиненные шутили поначалу, ждали от своего руководителя послабления по этому вопросу, а когда почувствовали в нем эту одержимость, стали сторониться и перешли с руководителем на «Вы».

Благо, на дворе были двухтысячные. Левые заработки стали постоянными, сложился даже некий тариф: за расторопность, за особое внимание к делу или наоборот – за его отсутствие. Попадались и правдолюбцы, но их было мало. У Петровича был особый на них нюх, и он понимал, где можно, а где нельзя. Заходил при случае к областному руководству, напоминал о себе. Ему обещали, что «как только, так сразу».

Дочери переправил в деревню мобильный телефон. Радовался каждой ее СМС-ке, как чумной. К праздникам и просто так слал почтой дополнительные денежные переводы и открытки – самые красивые и самые дорогие.

Жизнь для Петровича обрела особый смысл. Эти люди в глухой деревеньке стали воплощением его счастливой жизни, которую они проживали там за него. Ему хотелось, чтобы эта жизнь была у них в полном достатке. Хотелось, как для себя. Но объяснить, рассказать об этом он не мог никому – не поняли бы. Сердце его таяло от счастья, когда он слышал ответ дочери: «Пап, ничего не надо, у нас все есть!»

И вот – долгожданный звонок «сверху».

Какой-то дуралей то ли взял слишком много, то ли отказался взять слишком мало. Короче, вбили ему кол со словом «оборотень» меж наградных медалей, и отправили куда подальше. Сверху спустили распоряжение: с целью борьбы с коррупцией взять на эту должность человека из глубинки с безупречной репутацией и послужным списком. Выбор пал на Петровича.

Хоть это была и не сама столица, а ближайший ее пригород, для многих москвичей это место было недосягаемой мечтой. И денег за должность взяли с Петровича на удивление немного. А почему? Петрович понял потом.

Ему, как одиночке, не надо было предоставлять целую служебную квартиру. Он согласился на комнату в общаге. Старый «Москвич» без водителя – это нормально на первое время. Хорошую машину надо было заслужить.

Вся соль была в жителях этого района. Это были люди такой высоты и такого достатка, что даже Петровичу, с его не самыми строгими взглядами на жизнь, было не понять – как можно было «заработать» себе на такую жизнь? И что должно было произойти с Петровичем, чтобы он смог обосноваться среди этой публики? И как они с дочкой будут ютиться в общаге, когда она приедет поступать в столичный институт? Ответить на эти вопросы он себе не мог.

За поворотом наконец-то показалась долгожданная лавка, заботливо прилаженная рядом с въездными воротами роскошного особняка.

Все тело ныло от напряжения. Работать на свою репутацию в новом коллективе первое время надо было за троих.

Сев на лавку, Петрович еще раз окинул взглядом высокие заборы и особняки. Дворняга тоже доплелась до лавочки и осторожно положила морду рядом с рукой Петровича.

– Вот оно как вышло, – обратился Петрович к дворняге, – повезло же мне, как слепому петуху, нашедшему зерно, – и положил руку на крутой собачий лоб. Дворняга лизнула руку и облегченно вздохнула.

За забором послышался рокот работающего механизма, въездные ворота вздрогнули и стали расходиться.

«И здесь не дают отдохнуть», – с досадой подумал Петрович.

Рокот внезапно прекратился, и в проеме ворот появился ухоженный дедок в стеганом пуховике.

«Сторож, наверное», – подумал Петрович.

– Вы к кому, милый человек? – спросил дедок.

– Ни к кому. Просто передохнуть решил. Если нельзя, я уйду.

– Нет-нет. Оставайтесь. Я подумал – может, участковый… – дедок перевел взгляд на погоны Петровича, – а теперь вижу, что нет. Хотите чаю? У меня есть отличный чай с мятой.

– Нет, спасибо. Мне надо идти. Да и хозяину дома это может не понравиться.

– Может. Он такой… – захихикал дедок. – Ну, как знаете. Дай Бог, свидимся еще.

Дедок развернулся к проему ворот, окинул взглядом забор и снова повернулся к Петровичу:

– А у вас редкой красоты лицо, очень породистое, – сказал он уже совсем другим голосом.

Петрович заметил странные огоньки в глубине глаз дедка: «Нет, это не сторож», – подумал он.

– Спасибо, – пожал плечами Петрович.

Петрович поморщился, когда дедок шагнул за ворота. Его раздражало внимание к собственной внешности. Дамы любых возрастов и мастей, которые пытались покуситься на его одиночество, очень быстро отказывались от этой идеи. У него в арсенале для подобных случаев имелись: и тяжелый неприветливый взгляд, и словечко неласковое. Вероятно, та постыдная, разгульная жизнь с ее многочисленными случайными подружками сделали свое дело. Нет, не то, чтобы у Петровича что-то нарушилась с мужским здоровьем, просто отвращение было моральное.

Странный дед изменил ход мыслей Петровича. В голове застрял вопрос: «Кем бы мог быть этот подозрительный старик?»

Сильный ветер поднял пыль и песок. Из нависшей черной тучи хлопьями посыпался снег, и завьюжило, как в феврале.

Петрович быстрыми и большими шагами пошел в сторону припаркованной машины. Снег слепил глаза, стегал по лицу и кусал за уши.

Ну, и погодка! Пришлось перейти на бег.

Добежав до машины, Петрович плюхнулся на сиденье, стряхнул с головы хлопья снега, включил зажигание, и в тот момент, когда он уже собирался нажать на педаль газа, бросил взгляд на боковое пассажирское стекло. Два умоляющих светло-коричневых глаза смотрели через это стекло в самое сердце Петровичу.

Шапка снега быстро росла на голове пса. Он встряхнулся от белоснежных хлопьев, и снова прижался кожаным носом к стеклу, как будто боялся, что его не увидят через снежную мглу, и завилял хвостом.

Петрович нагнулся, дернул ручку пассажирской двери и скомандовал собаке:

– Залезай! Быстро! И сразу на заднее сиденье.

Пес одним прыжком заскочил в машину, протиснулся между передними сиденьями и затих сзади.

«Господи! Что я делаю?» – подумал Петрович, но машина уже мчалась по шоссе.

– Ну, и как тебя величать? – обратился он к собаке через зеркало заднего вида. – Как я тебя представлю коменданту общежития? Зверь без определенного места жительства – БОМЖ. Бомжа? Бома? Боня? – На «Боню» пес отозвался прижатыми ушами и одобрительным постукиванием хвоста по сиденью автомобиля. – Хорошо, – согласился Петрович, – будешь Боней.

Ночной гость

Окно отбрасывало лунную дорожку, которая начиналась у изножья кровати и по диагонали заканчивалась на подушке.

Яркая луна ослепляла, и Мила передвинулась в тень на соседнюю подушку, медленно открыла глаза и с удивлением обнаружила Нюсю неподвижно стоящей в свете ночного светила и смотрящей в угол спальни.

Мила перевела взгляд в ту же сторону и замерла.

В углу спальни было что-то большое и черное, схожее по очертанию с сидящим мужчиной, наклонившим голову.

Мила зажмурилась. Что это может быть? Вещи, приготовленные для химчистки? Сын привез что-то громоздкое и оставил в спальне?

Так и не придумав никакого объяснения этому явлению, она решилась посмотреть на это «нечто» еще раз, сквозь ресницы взглянув в угол спальни.

Угол был пуст.

В следующее мгновение ее сковал панический ужас. У окна, спиной к ней, стоял мужчина. Его длинные волнистые волосы спадали на могучие плечи, покрытые длинным плащом. Он смотрел на луну.

Мила почувствовала, как от ужаса сжимаются пальцы ног. Она захотела крикнуть, но крик застрял в горле.

– Значит, все объяснимо? – спросил мужчина.

Его невероятно обворожительный голос ударил Милу в грудь, затем теплой волной растекся по губам и животу, тело обмякло в блаженстве.

– Звук голоса, проходит от органов чувств, попадает в половой центр, расположенный в древней части мозга, затем в его рассудочную систему… и к моменту осознания человека человеком эмоционально-сексуальное отношение уже сформировано… – я правильно все запомнил?

– Правильно, – завороженным голосом ответила Мила.

– Ну, надо же, а я думал, что именно в рассудочной системе начинается все самое интересное, – ответил он с усмешкой и отвернул лицо от луны.

Его четкий профиль на фоне окна был, как бы это сказать, неправильно красив. Упрямый подбородок сильно выдавался вперед, капризная нижняя губа была значительно больше верхней, прямой вытянутый нос и тяжелые надбровные дуги. Миле этот профиль показался совершенным.

– Рассудочная система – какое простое словосочетание. Я больше привык к другим эпитетам: «душа», «мировой разум».

– Ноосфера, – выдохнула Мила.

– Тоже хорошо, – согласился ночной гость. – Ты нужна мне, – после короткой паузы добавил он. – Не сегодня. Я скажу, когда.

Он повернулся к окну спиной и направился к двери спальни.

На каждое его движение тело Милы отзывалось сладкой истомой. Мысль о том, что она лежит в пижаме, а не в шелковой сорочке, немного портила момент.

Вопреки ее тайным надеждам, ночной гость прошел вдоль изножья ее кровати, вышел из спальни и, судя по шагам, направился на кухню. Нюся последовала за ним. Из кухни потянуло холодком.

Мила со стыдом подумала о пустом холодильнике.

Спустив ноги на пол и забыв про тапочки, она пошла на цыпочках на кухню. Холодильник стоял нетронутым, а вот балконная дверь на кухне была нараспашку. В проеме распахнутой двери сидела Нюся и смотрела в небо.

– Что это было? – громко спросила себя Мила.

Войдя в ванную комнату, она включила душ, взглянула на себя в зеркало и, погладив свои длинные темные волосы, критично заметила:

– Надо худеть!

Под горячим душем Мила попыталась найти логику в происходящем:

– Ко мне в квартиру пробрался мужчина, судя по всему давно и в мое отсутствие, так как подслушал наш с Катькой разговор. Он сказал, что я буду нужна ему… потом. Однако я была согласна уже сегодня, – эта мысль настолько шокировала Милу, что она перестала поливать себя из лейки душа. – И он ушел через балкон… Может, у меня гормональные перестройки так начинаются?

Выключив воду и насухо вытерев себя полотенцем, она отправилась нагишом в спальню, с твердым намерением обдумать все завтра. Подоткнув со всех сторон одеяло, закрыла глаза и погрузилась в сон.

* * *

Узкие мощеные улочки Лиона, еще не разогретые утренним солнцем, отдавали прохожим свою каменную прохладу. Туман от болот, гонимый солнечными лучами, отступил от города и клоками повис на платанах и кустарниках, растущих на берегах стремительной Роны и нежной Соны.

Ловко перепрыгивая сточные канавы, вниз по улице бежала белокожая красавица. От быстрого бега ее светлые волосы непослушными прядями выбились из-под чепчика, и ей все время приходилось убирать их с лица свободной рукой, а второй поддерживать подол длинной юбки, чтобы она не попала в помои, скопившиеся вдоль сточных канав.

Одежда красавицы говорила о ее незнатном происхождении, а чистота и опрятность платья о том, что девушка из хорошей, зажиточной семьи.

Встречные мужчины задерживали на ней свои взгляды, некоторые даже останавливались и смотрели ей вслед, пока ее легкая фигурка не скроется за углом очередного дома. Монахи же, спешившие на службу, быстро отворачивали от нее лицо и, глядя на булыжники мостовой, бормотали себе под нос молитвы, перебирая четки с католическим крестиком, пытаясь вернуть свои мысли к Богу.

– Кто это? – спросил безусый подмастерье своего спутника, возрастом постарше.

– Авелин Дангон. Дочь известного ткача и художника Клода Дангона. Под ее окнами стараются проложить свой маршрут для прогулок многие завидные женихи Лиона. Но ее отец не принимает сватов. Поговаривают, что он сектант.

– Сектант?!

– Да. Вероятно, он хочет выдать свою дочь замуж за такого же самокрещенца. Одному свату он заявил, что его дочь выберет себе мужа сама и пойдет под венец по любви.

– Слыханное ли это дело, девушке из порядочной семьи выходить замуж без отцовского веления?! Наверняка это отговорка. Просто еще не подобрал дочери жениха из «своих».

– Что мы стоим? Опоздаем на мануфактуру и лишимся заработанных денег! – И молодые люди опрометью понеслись вверх по улице.

Авелин Дангон продолжала бежать вниз по улице, навстречу звуку колокола католического храма. С самого утра она почувствовала, что начало этого дня какое-то особенное. Что-то изумительное должно приключиться с ней сегодня. Такое часто случается с юными девами, когда рассвет предвещает чудо и охватывает все существо необъяснимым счастьем. Это потом, по прошествии многих лет, в более зрелом возрасте человек начинает свой день с тревоги и дурных предчувствий. Люди зачем-то сами отравляют себе жизнь неоправданными страхами, полагая, что это позволяет им быть начеку, а на самом деле – заставляют себя быть добровольно несчастными.

Авелин разбудила заря, залившая ее комнату алым светом через окно, которое ее матушка Мария забыла закрыть вечером деревянными ставнями. Вместе с красными лучами солнца комнату наполнил гомон птиц, похожий на неслаженный оркестр, состоящий из чудесных инструментов и талантливых музыкантов, у которых просто нет дирижера.

Ей захотелось как можно быстрее оказаться на улице, чтобы стать непосредственной участницей этой завораживающей мистерии рождения нового дня. Она быстро оделась и выбежала из дома. Матушки не было во дворе, вероятно, она ушла по своим делам. Ее часто приглашали к себе многочисленные знакомые семейства Дангон, которые вызывали матушку во двор и с загадочными лицами что-то шептали ей на ухо. Матушка, выслушав просителя, спешно собирала в платок книги, хранящиеся в нише стены за гобеленовой картинкой, и выходила на улицу. Если дома был отец, освободившийся от своих дел на мануфактуре, он принимал участие в сборах и заботливо сопровождал жену.

Авелин шагнула на мостовую, дверь за ней хлопнула, лязгнув металлическим кольцом. Что делать дальше – девушка не понимала. Должен быть знак, но какой? Она не знала.

И вдруг раздался звук колокола. Такого пронзительного и такого зовущего звона она раньше никогда не слышала. Он не звал, он приказывал явиться на его зов, и Авелин побежала в ту сторону, откуда он доносился.

Семейство Дангон жило на холме Круа-Рус, где было сосредоточение складов и цехов шелковых мануфактур Леона, а католический храм и базилика находились на холме Фурвьер. Недаром сами лионцы часто любили поговаривать, что холм Фурвье «молится», а холм Круа-Рус «работает».

Путь Авелин лежал через весь Круа-Рус, застроенный плотно прилегающими друг к другу каменными домами. Для сокращения своего пути она смело ныряла в темные трабули – крытые длинные переходы между улочками, предназначенные для безопасного проноса свертков шелка лионскими ткачами, дабы не подвергать драгоценную материю превратностям погоды.

Чего только не рассказывали лионские домохозяйки, приходившие в дом семейства Дангон, про эти самые трабули, пока ждали возвращения матери Авелин. В основном эти рассказы сводились к необдуманным поступкам молодых женщин, случайно, по незнанию попадавших в трабули, где их встречала компания ткачей, которые удовлетворяли свои похоти с заблудшей овечкой такими способами, которые совсем не рекомендовала католическая церковь при зачатии детей.

Авелин слушала эти истории, – скорее похожие на фантазии уставших от семейного однообразия женщин, чем на правду, – спрятавшись за рассохшейся дверью, отделявшей гостиную от кухни. Она много раз ходила по трабулям вмести с отцом, когда он брал ее с собой в мастерскую по росписи шелка, и никогда ничего подобного в них не наблюдала.

Она обожала эти дни, проведенные вместе с отцом на его работе, – он старался брать ее туда, когда хозяин мастерской был в отъезде, так как там были установлены жесткие правила: вход для женщин строго запрещен. Считалось, что женская природа может помешать божественному созданию орнаментов на драгоценном шелке. Но отец Авелин был на особом счету. Он был непревзойденным мастером своего дела. Поговаривали, что имя Клода Дангона знал даже сам Людовик XIV – Король Солнце. И по разрешению хозяина, желательно, в его отсутствие, Авелин могла появляться в мастерской.

Пока отец работал, Авелин сидела на высоком деревянном табурете и, затаив дыхание, слушала отца, который без умолку рассказывал ей о кельтских друидах и правителе Атепомаре, основавшем по указанию оракула город Лугдунум, стоявший когда-то на месте Лиона. О войне галлов и древних римлян за этот город. О развалинах древнеримского амфитеатра на холме Фурвьер, который посещали императоры Август, Тиберий и Клавдий. О бесчинствах императора Калигулы, который был дурным человеком, так как он был язычником, и ему было не ведомо откровение Господне. О бесстрашных Каролингах, кочевавших из города в город и оставлявших в холмах Лиона бесчисленные богатства, награбленные в дальних походах.

Больше всего Авелин завораживало объяснения отца, чем религия Христа превзошла религию древних греков и древних римлян, почему знание жития святых великомучеников для человека полезнее, чем знание мифов о языческих богах и полубогах.

Однако мифы ей нравились гораздо больше, чем житие святых. Мифы были бесконечно наполнены прекрасными телами, неземной любовью и продолжением жизни. Житие же святых, напротив – смертями и истязаниями плоти своей и своих родных. Что-то ей подсказывало, что жизнь человека и его близкого дороже, чем его убеждения. Как можно было возрадоваться смерти любимого мужа, отдавшего свою жизнь за веру? Она точно про себя знала, что такой поступок возлюбленного опечалил бы ее на всю жизнь.

Но делиться этими мыслями с отцом она побаивалась, а с подружками ей было не интересно. Мир Авелин был намного больше и богаче, чем мир ее сверстниц, ограниченный, в лучшем случае, стенами их комнат, наполненных рукоделиями и изображениями святых, а то и вовсе – одним чепчиком, повязанным вокруг прелестной и пустой головки.

Когда отец Авелин отступал на шаг от созданного им шедевра, она спрыгивала на пол со своего табурета и разглядывала вместе с отцом его работу. Каждый раз она отмечала про себя, что завитушки узора на ткани удивительным образом похожи на тот рассказ, который она только что слышала от отца.

Так, чередуя между собой темные трабули и залитые солнцем улочки, Авелин оказалась на набережной Соны, с которой она увидела людей, стекающихся к Собору Сен-Жан, расположенному между холмом Фурвьер и рекой. Вбежав в Собор, Авелин удивилась большому количеству горожан, созванных, как и она, звуком колокола. Глаза быстро привыкли к полумраку, и в глубине храма она разглядела, как стража его преосвященства Епископа Лионского оттесняет людей от возвышения, на котором стоял он, собственной персоной, а рядом – высокий мужчина в белых одеждах.

Движимая любопытством и тайным предчувствием, Авелин стала протискиваться через прихожан, стараясь не толкать их своим гибким телом. Подойдя ближе к возвышению, она услышала нарочито тихую речь Епископа, который пытался таким образом успокоить еще не устоявшуюся толпу, и заставить вслушаться окружающих в каждое его слово.

– Миряне, добрые жители нашего города! Я созвал вас сегодня перед службой, дабы сообщить о страшной напасти, разъедающей наш город, – последовала многозначительная пауза, и в храме воцарилась тишина. – Его Святейшество Папа Римский лично озаботился происходящим в Лионе. Ибо оскудела его паства, и заблудшие овцы, влекомые посулами Сатаны, забыв о страхе перед Богом, бредут по «дороге гибели», в пасть Гиены Огненной. Наш город окутала ересь!

Гул голосов прокатился по толпе и снова стих. Епископ продолжал:

– Эти посланники Сатаны скрываются под личиной и одеждами добропорядочных горожан, но по ночам они скидывают свою лицемерную маску и устраивают свои гнусные оргии. Они вступают в отвратительные связи друг с другом, они делают это даже с собственными детьми! Они отрицают Святой Престол! Они сами проповедуют религию Христа, переписывая Библию на язык простолюдинов! Они исповедуют друг друга во время учиненного ими разврата! Они обливают грязью Католическую Церковь, утверждая, что таинства и индульгенция придуманы Церковью только для отбирания денег у прихожан! Эти сектанты называют себя сатанинским именем – вальденсы!

По мере перечисления всех ужасов, творимых сектантами, епископ все больше и больше повышал голос, толпа отвечала ему нарастающим гулом. Выкрикнув название секты, он вскинул руки к сводам Храма, и толпа затихла.

– Отец наш, Его Святейшество Папа Римский, протянул нам руку помощи, – епископ повернулся к человеку в белых одеждах и, вытянув в его стороны руки, торжественно произнес: – Приор ордена Святого Доминика – Жан Поль Батиста Лоба!

В пятно света, падающего из бокового окна на край возвышения, шагнул монах в белой тунике. Его тонкую талию охватывал кожаный пояс, на котором висели четки, белая пелерина с капюшоном легкими волнами покрывала плечи, светлые волнистые волосы, затянутые в хвост, и серые умные глаза рождали у окружающих ощущение безупречности. Всем своим обликом он напомнил Авелин небесного ангела. Именно такими – светлыми, в белоснежных одеждах – она представляла себе этих небожителей.

Она с удовольствием отметила сходство его внешности со своей. Такого же цвета волнистые волосы, непослушный завиток над левым виском, одинаковый изгиб темных бровей, цвет глаз и даже родинка над верхней губой расположена слева, как и у нее. Сердце Авелин бешено заколотилось, в голове зашумело. Ей захотелось закричать или громко рассмеяться, чтобы он заметил ее в толпе. Она еле сдержала себя от этого поступка.

По губам монаха было видно, что он что-то говорит, но волнение Авелин не давало ей услышать ни одного слова. Она сделала усилие и прислушалась к его словам:

– Я объявляю четыре месяца милосердия, сроком до осени, в течение которого все лионские еретики могут прийти и покаяться перед лицом Святой инквизиции. По окончании этого срока, если не окажется покаявшихся еретиков, Святая инквизиция начнет розыск. И каждый местный житель должен будет под присягой указать на еретиков или подозрительных горожан. Передайте это всем, кого встретите на своем пути. И пусть никто не говорит, что он не знал о сроке милосердия – Святая инквизиция не будет принимать во внимание эти доводы!

Толпа зароптала и стала раскачиваться в разные стороны. Авелин ловко проскользнула к выходу. Вышедшие на улицу люди собирались в кучки для обсуждения услышанного. Девушка не стала останавливаться около них, она не могла стоять на месте. Охватившее чувство заставляло ее быстро двигаться, чтобы выплеснуть наружу ту яростную силу, которая образовалась внутри нее. И она побежала к холму Фурвьер.

Цепляясь за камни и молодую траву, она карабкалась вверх по склону. Сочная трава лопалась в ее руках, Авелин падала на колени и снова вставала, смеясь. В какой-то момент она услышала звук рвущейся ткани подола, но это ее совсем не опечалило. Теперь она была наполнена совсем другими значениями, и порванное платье не могло расстроить ее.

Добравшись до нужного уступа холма по еле приметной тропинке, Авелин побежала вдоль каменных отвесов к густо поросшему кустарнику. За этим кустарником вниз по склону раскинулись уступы древнеримского амфитеатра. Авелин бывала здесь частой гостьей. Отпросившись у матери под благовидным предлогом на службу в Собор Сен-Жан, постояв у дверей собора для приличия минут пять, она приходила на это место. Здесь ей был знаком каждый камень. Она садилась на самое большое по площади каменное возвышение, расположенное по центру амфитеатра, и представляла себе, как император Клавдий с приближенными смотрел с этого возвышения представление, разыгрываемое в честь его приезда местными жителями. Иногда она спускалась вниз, на площадку для актеров, и разыгрывала для себя сценки из жизни древнеримских героев, в огромном количестве рассказанных ей отцом.

Однажды, когда всю их семью позвал к себе сосед, по случаю рождения у него первенца, отец, позволив себе лишний стаканчик красного вина, рассказал Авелин страшную историю о безбожнике Калигуле, приехавшем сюда проведать свои владения:

Всю ночь в своем шатре Калигула принимал подношения и вина от знатных горожан, а, когда насытился дарами, повелел подобрать ему самых красивых девственниц для вечернего представления. Пообещав при этом, что хорошо заплатит тем, кто приведет красавиц для отбора, который он будет проводить лично.

На следующий день гордые родители привели к нему самых красивых дочерей города. Калигула лично отобрал пять из них, называя девушек именами прекрасных богинь Олимпа: Юноной, Церерой, Вестой, Дианой и Венерой. За один день придворные портные сшили девушкам туники из тончайших тканей, им дали в руки символы этих богинь, а волосы украсили самыми красивыми цветами, растущими на холме.

Калигула приказал втащить на площадку для актеров большой плоский камень и украсить его цветами. Никто из горожан не знал, зачем он это сделал.

Этому не придали особого значения, взоры всех собравшихся были обращены на прекрасных представительниц города, которых поставили на деревянные пьедесталы вокруг площадки.

Представление началось на закате. Придворные актеры в масках разыгрывали сценки из жизни богинь, стоявших на пьедесталах. Стражники разносили неразбавленное вино, угрожая расправой тем, кто отказывался его пить.

Горели факелы, играла музыка, смеялись люди, разогретые креплеными напитками. В какой-то момент актеры в масках начали выкрикивать непристойности в адрес девушек-богинь, задирая свои туники и оголяя причинные места. Поначалу все смеялись, но действо опустилось до такого бесстыдства, что женщины стали отворачиваться от актеров, а мужчины густо краснеть.

Бедные девушки не знали, куда себя деть, переминаясь на площадках пьедесталов. Одна из них оступилась и полетела в толпу людей в масках, ее подхватили на руки и понесли на камень. Положив бедняжку на спину, люди в масках, стоявшие по бокам, схватили ее за руки и за ноги, а один из них, вскочив на камень, сдернул с девушки тунику и начал ее насиловать на глазах у всей публики.

Женщины закричали, мужчины вскочили со своих мест. Смельчакам, рвущимся на помощь девушке, стража вспорола животы, и толпа отхлынула назад. Остальные девушки попытались спастись бегством, но их также подхватили на руки и отнесли к камню. Содрав с них туники, прислонив юных красавиц спинами и животами к бокам камня, их подвергли той же участи, что и первую.

Калигула исступленно кричал, расплескивая кровавое вино из кубка на свою одежду:

– Все пьют вино! Все пьют вино за самое лучшее представление в этом городе!

Его свита визжала, ломаясь в неистовом танце. Люди в масках сменяли друг друга у тел несчастных, которые сначала звали на помощь, а потом затихли, истекая кровью. Матери девушек рвали на себе волосы и безуспешно молили о пощаде, их отцы остолбенели от горя.

Когда люди в масках стали обессилено валиться на каменный пол площадки, оставляя растерзанные тела девушек, Калигула, высоко подняв над головой кубок, крикнул:

– Ну что? По заслугам получили «свое» эти развратные богини?

– Получили! – вразнобой откликнулись актеры.

Император окинул мутным взглядом горожан:

– Разве я должен кому-то заплатить за это великолепное представление? Похоже, что вы должны мне за это неповторимое зрелище.

В ответ никто не проронил ни звука.

Император ухмыльнулся и, довольный собой, удалился из амфитеатра. За ним потянулась его свита, затем актеры, и замкнули это шествие стражники.

Оскорбленные произошедшим, горожане еще долго сидели на ступенях амфитеатра. Те девушки, которые выжили после этой оргии, тронулись умом. Их родители за один вечер превратились в седых стариков.

Обагренный кровью камень попытались скинуть к подножью холма. Те, кто был в ту ночь в амфитеатре, прокляли это место и поклялись больше никогда не возвращаться сюда.

Рассказывая эту историю, отец плакал, прижимая к себе Авелин. И она понимала, что в этом рассказе заключен весь страх отца за судьбу своей дочери. Она гладила его по руке и успокаивала, как могла.

Всю ночь она не спала, и с первыми лучами рассвета отпросилась у матери на службу в Сен-Жан.

Минуя собор, Авелин коротким путем побежала к амфитеатру. Спотыкаясь о корни, ломая сучья кустов, она продиралась сквозь заросли в поисках камня, на котором замучили девушек. И нашла его. Он лежал, надтреснутый пополам, в гуще зарослей, неподалеку от площадки для актеров, похожий на ложе. Это был, без сомнения, он.

Хватаясь за ветки, Авелин забралась на камень и, сев на корточки, опустила на него руки. В следующее мгновение ей показалось, что она слышит стоны и мольбу о помощи. Горло заболело от подкатившегося к нему кома. Дыхание перехватило от безудержного рыдания, и Авелин повалилась животом на камень. Она плакала, обняв камень, и обещала помочь звавшим на помощь голосам. В то утро она точно решила для себя, что главное предназначение всей ее жизни будет заключаться в защите невинных – это станет смыслом всей ее жизни. А как она это сделает – будет понятно потом.

Обессиленная от рыданий и ночной бессонницы, девушка уснула. Когда она проснулась, солнце уже стояло высоко. Нестерпимо болел живот, и ломило поясницу. Превозмогая боль, Авелин встала на камень, и почувствовала влагу между ног. Подняв юбку, увидела кровь.

По улицам она шла, как в забытьи. Заметив на пороге родного дома матушку, обеспокоенную ее долгим отсутствием, бросилась к ней со всех ног:

– Мамочка! Я заболела страшной болезнью, я скоро умру!

Обняв мать за талию и уткнувшись ей в плечо, Авелин начала сбивчиво объяснять, что с ней произошло. Она с ужасом представляла себе реакцию матери на страшную весть, и как они с отцом, обнявшись, будут плакать над ее кроватью. Им вдвоем останется только ждать ее смерти, ведь такой недуг невозможно показать врачу.

Выслушав сбивчивую историю, Мария взяла ладонями голову Авелин и отняла от своего плеча.

Когда девушка открыла глаза, она с удивлением обнаружила улыбку на лице матери:

– Это не болезнь, моя девочка. Это моя ошибка. Ты слишком мало общаешься со своими сверстницами. А я, как и многие родители, не заметила, как ты выросла. Сейчас я тебе все объясню.

Три дня Авелин пролежала в постели с сильным жаром. По ночам ей снились кошмары: люди в масках, факелы, крики женщин и леденящий хохот обезумевшего Калигулы. Утром четвертого дня она почувствовала облегчение и вышла из спальни.

На кухне она застала отца. Они обнялись с ним, как после долгой разлуки. Он поцеловал ее в макушку и ушел по своим делам.

– Как ты? – спросила с улыбкой мать.

– Мне уже лучше, – ответила Авелин. – Теперь так будет всегда?

– Нет. Дальше все будет намного спокойнее. Ты привыкнешь.

«Как к такому можно привыкнуть?» – недоумевала Авелин. Но наконец-то она поняла, почему женщины носят длинные юбки и сидят дома. И еще то, что ее – Авелин Дангон – это обстоятельство совершенно точно не удержит дома.

С тех пор этот камень стал ее алтарем. Она несла к нему все свои раздумья и тревоги. И каждый раз он помогал ей развеять гнетущие сомнения и укрепить ее дух.

Вот и сегодня, когда Авелин в первый раз увидела белого монаха, вселившего в нее такое сильное смятение, она побежала к своему спасительному камню. Положив на его холодные бока свои руки, она действительно почувствовала, как успокаивается ее сердце и выравнивается дыхание.

Стянув с себя чепчик, Авелин подставила ветру свои волосы. Прилетевшие с юга птицы щебетали, прыгая с ветки на ветку. Все вокруг дышало началом жизни, и ей дольше обычного хотелось провести время около камня.

Насладившись покоем, придерживая юбку, девушка направилась в сторону амфитеатра. Раздвинув руками ветки кустов, она уже готова была шагнуть на каменную площадку, когда увидела его, приора Ордена Святого Доминика – Жан Поля Батиста Лоба.

Правило мещанина

Мила сидела перед телевизором за чашкой утреннего кофе. Ощущение было такое, что по ней проехались катком. Новости по «Первому» рассказывали о небывалом для марта снежном урагане:

– Облачность опустилась так низко, что, по свидетельству очевидцев, закрыла собой купол Газпрома, расположенного на улице Наметкина, – рассказывала диктор.

На душе было тревожно.

Перед выходом Мила пытливо посмотрела на Нюсю – та лежала на диване с видом полного пренебрежения к происходящему.

– Веди себя прилично, – порекомендовала Мила кошке.

Нюся зевнула и, повернувшись на спину, раскинула лапы в разные стороны.

– Чтоб тебя! – ругнулась Мила, захлопнув входную дверь.

Работать не хотелось. Стол с каждым часом зарастал дурацкими подарочками по случаю надвигающегося праздника 8 Марта.

Поиски по инету начались с успокоительных средств, и как-то незаметно переключились на Авелин Дангон, но безрезультатно. А вот Клод Дангон действительно оказался известным ткачом. Только тот ли это был Дангон – неизвестно.

Начитавшись про старинные трабули и улочки Лиона, Мила приняла решение обязательно съездить туда.

После обеда бухгалтерия перестала доставать своими счетами, а секретарша – дурацкими вопросами. Офис возбужденно гудел, обсуждая планы на праздничные выходные.

Настроение улучшилось. Все было хорошо, пока не раздался Катькин звонок:

– Ты готова?

– К чему?

– К встрече!

– С кем?

– Мать, ну, ты чо? Хочешь, чтобы я тебя поколотила! С Ильей Андреевичем. Не со мной же!

– Кать, я бы с тобой предпочла.

Катерина выругалась.

– Значит, так. Я договорилась о вашем свидании в 19.00 в итальянском ресторане на Профсоюзной. Специально позаботилась, чтобы это было рядом с твоим домом. Сейчас руки в ноги и домой! Будем готовиться. Я раскрою тебе такие тайны обольщения, всю жизнь «спасибо» говорить мне будешь! – И бросила трубку.

В других обстоятельствах Мила даже с места не сдвинулась бы, но усталость после странной ночи и желание побыстрее вернуться домой сделали свое дело. Под предлогом – не разочаровать свою подругу, она разрешила себе пораньше уйти с работы.

Подобрать наряд Катька позволила Миле самостоятельно. Обещанное обольщение содержалось во флакончике, торжественно водруженном на кухонный стол.

– Вот, – указав на флакончик пальцем, произнесла сияющая подруга.

– Что это? – Мила нагнулась, чтобы лучше рассмотреть.

– Сейчас объясню. Это амбра из паховых желез кита.

– Фу! – Мила отпрянула назад.

– Без «фу», пожалуйста! Слушай сюда. Про связь половых центров с органами зрения и слуха я тебе уже рассказала. Существует еще один орган сексуальных чувств – обоняние.

– Я об этом слышала.

– Ничего ты об этом не слышала! Не перебивай. Их у человека два. Один существует для распознания запахов, а второй исключительно для определения сексуальных приоритетов. Находится он на хрящике носа, а нерв от него отходит в тот же древний отдел мозга, о котором мы с тобой говорили. Его задача уловить половые феромоны, которые вырабатываются под мышками и в паховой области человека, и несут информацию об иммунитете, болезнях, возрасте и прочих особенностях организма. Из мозга обработанный сигнал подается в эндокринную систему, которая вырабатывает половые гормоны, и человек начинает испытывать или влечение, или отвращение, или получает сигнал – не придавать никакого значения. К примеру, известны случаи, когда люди, сделавшие пластическую операцию на нос, становились абсолютно фригидными.

– Ну, надо же, как все просто, – сказала Мила и замерла, вспомнив ночного гостя.

– Еще проще, чем ты думаешь, – продолжала Катька. – Женские феромоны универсальны, и их уже давно научились подделывать. Самая лучшая подделка стоит на твоем столе. А вот мужские феромоны индивидуальны, и их подделывать еще не научились.

– Опять мы на коне.

– Да. Здесь снова владычица ситуации – женщина. Добавляешь амбру в любимые духи, и с вдыхаемым ароматом мужик получает такое количество гормонов в кровь, что практически зомбируется. То есть рассудочная часть мозга отключается, – Катька торжествовала.

– А что делать, когда действие амбры закончиться?

– Ты уже взрослая девочка… сама придумаешь.

– Ну, он помнить-то меня хотя бы будет?

– Мил, ты тупая, да? Я для тебя наизнанку вывернулась, доставая эту амбру, а ты издеваешься!

– Ну, хорошо, хорошо, – Мила взяла со стола флакончик и стала его разглядывать на свет. – Кать, а кит твой был здоров? А то знаешь, вдруг у него болезнь была какая-нибудь рыбная, и станет твой Илья Андреевич импотентом.

– Нет, я больше так не могу, – давясь от смеха, взвыла Катька. – Кит – это не рыба. Иди уже на свидание.

Мила отправилась в прихожую надевать пальто.

– Кать.

– Что еще?

– Амбру когда надо капать? Сейчас или лучше потом? А то приду в ресторан уже не одна.

Хохоча и толкаясь попами, подружки дошли до лифта.

– Ну, с Богом! – сказала Катька уже на полном серьезе, когда лифт доехал до первого этажа. – Как вернешься – звони, я прибегу.

Маленький, уютный ресторанчик с кусачими ценами, Миле был знаком очень хорошо. Она, не заглядывая в меню, могла сделать заказ любого блюда, но из уважения к Илье Андреевичу старательно изображала внимательное изучение кожаной книги, принесенной официантом.

Илья Андреевич, большой и харизматичный человек, произвел на Милу благоприятное впечатление. Темные волосы с проседью, зеленовато-карие глаза, обаятельная улыбка. Заказ сделал правильный – и не дорогой, и не дешевый. В нем вообще все было правильно. Поначалу Милу это никак не напрягло.

– Людмила Николаевна, расскажите о себе, – подчеркнуто ласково попросил Илья Андреевич.

Мила почувствовала себя как на экзамене:

– А что про меня можно рассказать… все очень банально. Разведена. Взрослый сын. Работа – дом, дом – работа. Есть, правда, любимые увлечения, – Мила набрала воздуха в легкие, чтобы с удовольствием предаться повествованию о любимом хобби.

– Расскажите про работу, – улыбнулся Илья Андреевич.

Мила выдохнула: «Он что, издевается?»

В ресторане в это время было людно, и заказ задерживался на кухне. Надо было дотянуть время до аперитива.

– Про работу? Ну-у… Я отлучусь на секундочку и вернусь, – извинилась Мила.

Она схватила сумку и направилась к туалету в конце зала. В кабинке уборной извлекла из кармашка флакончик с амброй, капнула на запястье, как учила Катерина, сверху спрыснула духами, и еще амброй, для верности.

Войдя в зал, обнаружила скучающего сомелье. К счастью, Илья Андреевич сидел спиной к входу.

– «Кьянти Классик». Только быстро! – прошипела Мила в ухо сомелье, ухватив его за рукав пиджака.

– Будет сделано, – понимающе отреагировал знаток вин.

Мила, как ни в чем не бывало, прошла к своему столику.

– Прошу прощения за прерванный разговор, – и томно взглянула на собеседника.

Илья Андреевич галантно пододвинул стул.

– Мы, кажется, остановились на работе, – начала Мила, взмахнув руками с амброй, – для лучшего результата.

Ей очень захотелось рассказать о зануде главном бухгалтере, о бестолковой секретарше, но подсознательное ей подсказывало, что Илья Андреевич не предназначен для подобных разговоров.

– Я руководящий работник, на хорошем счету у более высокого руководства, имею соответствующее высшее образование, – Мила сама себе не верила, что рассказывает о себе подобным образом, но Илье Андреевичу это, как ни странно, нравилось.

– А сын у вас чем занимается? – поинтересовался жених.

Пока Мила вспоминала анкетные данные своего мальчика, принесли спасительную бутылку Кьянти.

– Я вино не буду, – отрезал Илья Андреевич.

– Я буду, – переключила на себя внимание официанта Мила.

– Хорошее вино? Я спиртное не потребляю вообще, – похвастался он.

– Сочувствую, – не поддержала она. – Моя подружка называет это вино «червивкой», а мне оно нравится.

Сделав три глотка и опустив бокал, Мила встретилась с тревожным взглядом Ильи Андреевича.

– А расскажите о себе, – вдруг осенило ее.

Илья Андреевич как будто ждал этого. Многозначительно облокотившись на стол, он начал:

– Вам Екатерина Олеговна наверняка про меня уже в общих чертах рассказала. Для начала, я хотел бы изложить вам свои жизненные правила. Они достаточно ясны и просты, как это бывает у человека, который точно знает, чего он хочет от этой жизни. Мне хотелось бы создать семью, наладить свой быт, но я не терплю случайных людей. Жить надо среди «своих». Мне очень важно, что человек из себя представляет. Я не буду садиться за стол, с кем попало. В моей семье принято считать свой дом своей крепостью.

«Он же мещанин», – догадалась Мила, и с Ильей Андреевичем ей сразу стало все понятно.

Собеседник продолжал извергать из себя жизненные правила – правильной и квадратной формы, выкладывая их в ровные ряды и воздвигая из них между собой и Милой непреодолимую стену.

Вино расслабило, закружило голову и погрузило в легкую эйфорию. Милу потянуло философствовать:

«Мещанство – неприятное явление. Мещане всегда живут под правильными лозунгами, только люди почему-то с неприязнью отворачиваются от них.

Мещанам всегда кажется, что они лучшие представители человечества, в связи с чем у них есть право смотреть на людей свысока. На самом деле, они просто не умеют уважать индивидуальность человека. И по вселенскому закону: «мир – это зеркало твоей души», получают отраженную неприязнь окружающих. Так и живут эти бедолаги – презирая всех и презираемые всеми.

Один знакомый священник, к слову о мещанах, сказал: «Это люди, которым кажется, что они могут гордиться, что живут иначе, чем другие. Вот если бы они внимательно читали Житие Святых, в котором описано смирение и скромность людей, куда более высоко духовных, то они, – то есть мещане, – устыдились бы своей гордыни. Жалеть таких людей надо».

А как таких людей жалеть? Ведь произрастает всегда мещанство на благодатной почве материального достатка…»

Вино в бокале быстро кончилось. Мила нашла взглядом своего официанта, который, с видом вспотевшего зайца, перепрыгивал от одного стола к другому, и решила не усугублять его положения. Взяла бутылку Кьянти и налила себе вина.

– Может, я помогу? – дернулся Илья Андреевич.

– Не стоит. Я привыкла все делать сама, – грубо нарушив этикет, Мила тонко намекнула о своем отношении к происходящему.

Она почувствовала, что кто-то прижался к ее спине, и подвинулась ближе к столику, продолжая свои рассуждения:

«Еще одна отличительная черта мещан – они не живут сердцем. Нет, не то чтобы его у них его нет, просто вместо душевности они выбрали правила. Главные пункты правил у мещан касаются любви и счастья, но только к себе и четко ограниченному кругу лиц. А ведь любовь и счастье, на самом деле, это величина абсолютная. В большом сердце эти величины разместиться могут, а вот в правилах – никак. Однако мещанам это неведомо, и они активно работают над своим жизненным фасадом. Любовь для мещанина – это такой же обязательный атрибут, как белоснежная отглаженная тюль под шторки. Может быть, делается все это из лучших побуждений, только окружающих воротит от этой фальши. Показное счастье, сдобренное елейностью, выглядит настолько неприятно, что люди придумали ему специальное название – прекраснодушие…»

– И еще я не понимаю людей, которые держат в доме животных.

Сказанное Ильей Андреевичем дошло до сознания Милы.

– Надо же. Жаль. У меня дома живет кошка… и еще собака, – приврала она.

– От них грязь и запахи, – неуверенно напомнил он.

– Радость и удовольствие, – парировала она.

Илья Андреевич перевел разговор на другую тему, а Мила вернулась к своим размышлениям:

«А как понять определение: любовь и счастье – величина абсолютная?

Если мать уверяет себя, что любит свое дитя, и при этом пренебрежительно относится к другим детям, то она не любит и своего ребенка. Она будет испытывать в отношении своего чада чувство ревности, гордости, тревоги и еще много других сильных эмоций, но они не будут составляющими любви.

Если сын говорит, что любит своих родителей, и при этом неуважительно относится к пожилым людям, то он не любит и своих родителей. Он будет преклоняться перед достижениями отца, испытывать чувство благодарности за помощь матери, выполнять требования и традиции своей семьи, но испытывать к родителям нежность он не будет никогда, а в тяжелых жизненных ситуациях сможет даже предать их.

Человек не может быть счастлив только в определенном месте, с определенным человеком, и при этом испытывать неприязнь к окружающему миру. Если с ним такое происходит, то, скорее всего, он жертва болезненного самовнушения или идолопоклонничества по отношению к своему объекту обожания. Счастливый человек счастлив во всем.

Когда между мужчиной и женщиной рождается любовь, они не могут не любить весь мир, и все, что их окружает. Человек, наполненный этим чувством, наполнен желанием созидать. Но там, где есть только жадное желание быть боготворимым, рождается эгоистичное отторжение всего, за исключением обожателя. И тогда возникает замкнутое друг на друге самолюбование – антипод любви.

Мы не можем иметь такое же сердце, как у Христа, ведь мы не такие, как он, но мы всю жизнь должны стремиться приблизиться к нему. Ну, хотя бы понимать, что надо впускать людей в свое сердце, зная, что будет больно, обидно, тяжело. Будет много разочарований, но гораздо больше будет радости общения и сотрудничества, и ради этого надо уметь прощать. Там, где нет душевной щедрости, все достоинства человека превращаются в мещанство. И через все правила мещанина проходит красной нитью только одна аксиома: служить верой и правдой своему быту и не выходить за пределы своей повседневности…»

– Как твое имя, королева? – кто-то с жаром пыхнул Миле в ухо.

Она обернулась. Вполоборота на стуле, за спиной Милы, сидел тощий мужичок с пьяной улыбкой на лице.

– Как вам не стыдно, мужчина? Я здесь не одна! – не без удовольствия подчеркнула она и придвинулась ближе к своему столику.

– Не отталкивай. Я искал тебя всю жизнь, – не унимался Тощий.

– Это кто? Ваш знакомый? – забеспокоился Илья Андреевич.

– Нет. Не обращайте внимания, – гордо поправив волосы, приосанилась Мила.

– Что же ты со мной делаешь? – запричитал Тощий.

Илья Андреевич начал бычиться, вероятно, в нем просыпалось военное прошлое:

– Так вы знаете этого человека или нет? Почему он к вам пристает?

– Знаю… то есть, нет… то есть, он только сегодня пристает… – Мила пыталась спасти Тощего, чувствуя свою вину перед ним.

Илья Андреевич и Тощий были в разных весовых категориях, и первый мог легко переломить второго двумя пальцами.

– Как это «только сегодня пристает»? – удивился Илья Андреевич.

В этот момент Тощий изловчился и впился губами в ухо Милы.

– Что вы себе позволяете, мужчина! – закричала Мила и чуть не свалилась со стула.

Илья Андреевич рванул с места и, нависнув над Тощим, схватил его за руку. Но тот оказался цепким малым и, ухватившись за спинку стула Милы, не отпускал его.

– Отпустите мой стул! – требовала Мила, пытаясь отогнуть пальцы Тощего от спинки.

– Я люблю тебя, – стонал Тощий.

Илья Андреевич перехватил Тощего за ноги и тянул его, как репку. Мила тоже перешла к решительным действиям и встала со стула. Стул выскочил из-под нее и, увлекаемый борющимися мужчинами, прямо по траектории сбил с ног официанта с заказом на подносе, как назло подошедшего к столику именно в этот момент.

Илья Андреевич и Тощий, круша на своем пути столы и стулья, повалились на пол. Официант, придавленный стулом, упал рядом и не подавал признаков жизни.

– Убили! – истошно закричал кто-то в зале.

Но, к счастью, официант зашевелился и, извиняясь, как заводной, начал собирать осколки тарелок и поднимать стулья.

Вечер был испорчен и, похоже, всем.

Когда притихшего Тощего забрал подоспевший наряд полиции, а Илья Андреевич расплатился с администратором за учиненный разгром, Мила, допивая остатки вина, уже не очень хорошо ориентировалась в происходящем. Спустившись в гардероб ресторана, она сначала долго искала номерок, потом долго пыталась попасть в рукава пальто и, наконец, одевшись, вышла на улицу.

– Я деньги вам отдам прямо сейчас, – и полезла в сумку. – Я не стала это делать при всех, чтобы никого не обидеть… – Мила пыталась говорить с Ильей Андреевичем не заплетающимся языком.

– Не надо, я не возьму. Вас до дома подвезти?

– Пешком будет быстрее. Провожать не надо.

– Тогда всего доброго, – он повернулся спиной и пошел к машине.

«Хороший мужик, – с грустью подумала Мила. – Подумаешь, мещанин. Может, у него совсем неглубокие мировоззренческие ошибки? Подкорректировала бы чуток, и жила бы счастливо. А может, и не надо. Найдет себе такую же надменную гусыню, как и он сам, и объединится с ней в совместном презрении к человечеству».

На сердце было тяжело. Захотелось заглянуть Илье Андреевичу в глаза, обнаружить там много хорошего и достойного, рассказать ему какой он интересный человек, но было уже поздно.

Старый знакомый

День у Иннокентия Петровича не задался. С самого утра, когда он в своем кабинете сделал первый глоток кофе из кружки, раздался звонок дежурного:

– Иннокентий Петрович, звонил комендант общежития, в вашей комнате воет собака, нигде не могут найти второй ключ от замка. Спрашивают: что им делать?

– Пусть ждут. Освобожусь, приеду.

Чертыхаясь, Петрович схватил со стола срочные бумаги и отправился наверх к руководству, надеясь в скором времени завершить все формальности и съездить в общагу. Но не тут-то было. Около кабинета руководителя толпились люди в погонах. Секретарь по телефону срочно вызывала на оперативное совещание сотрудников. Увидев Петровича, она оторвалась от трубки и громко, сквозь толпу, затараторила:

– Иннокентий Петрович, вас Вяземский уже спрашивал, проходите быстрее.

Генерал-майор Вяземский Глеб Станиславович – полицейский нового поколения. Розовый и гладкий, с сытой внешностью, был больше похож на барина, чем на человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы милицейской службы. Завидев Петровича, он резко встал со своего «трона» и двинулся навстречу, а это означало, что случилось что-то серьезное.

– Приветствую, – Вяземский пожал руку и, подхватив Петровича под локоть, повел его к столу совещаний. – Присаживайтесь. Иннокентий Петрович, у нас ЧП международного масштаба. На нашей территории убит мужчина, но это полбеды, вся фишка в том, что он иностранец, кажется испанец, к тому же – религиозный деятель, приглашенный в Россию по линии патриархии. Дело будет громким, с прессой и иностранными представителями.

Петрович заерзал по стулу. Интуиция подсказывала, что он на пороге большого шанса. Вяземский продолжал:

– Вся оперативная и бумажная работа должна быть проделана идеально. Только у вас получаются документы «без сучка и задоринки». Дело будут контролировать на самом верху. Оперативный штаб я возглавлю лично, а вам, как полагается по должности, поручается руководство оперативной группой. В вашем распоряжении все наши ресурсы, включая мои.

– Все будет сделано как надо, Глеб Станиславович, обещаю.

– Спасибо. Выбирайте себе помощников. Опергруппа на место уже выехала. Дело, понятно, будет передано в Следственный комитет. Докладывайте мне лично: каждый шаг, каждое действие, каждое событие.

– Разрешите приступить к выполнению?

– Разрешаю.

По дороге он позвонил Семенову – молоденькому сержанту, соображучему доброму малому «из своих». Корифея брать в помощники по делу не хотелось. Принцип «одна голова – хорошо, а две – лучше», на начальном этапе оперативно-розыскной работы не всегда помогает. Действия по горячим следам требуют молниеносных решений на уровне интуиции, тем более на месте уже работали его ребята, с ними он и посоветуется в случае чего.

– Семенов, ты понимаешь, куда нам ехать? – спросил Петрович уже на трассе.

– Понимаю. Пока едем в правильном направлении.

Ведомый указаниями своего помощника, Петрович свернул на знакомую улицу.

– Кажется, я здесь был вчера, – удивленно заметил он.

Знакомые ворота со знакомой скамейкой около входа были окружены машинами. Люди в форме и штатском сновали между ними. Журналисты около микроавтобуса со спутниковой антенной кого-то интервьюировали.

Держа корочку в вытянутой руке, Петрович быстро прошел за ворота. Перед особняком, судя по форменной одежде, толпилась многочисленная прислуга. Знакомого старика среди них не было.

Внутреннее роскошество особняка остановило его на пороге. Немного привыкнув к блеску мрамора и узорам из красного дерева, он шагнул по зеркальному полу в сторону распахнутых дверей зала.

Огромный зал с высоченными потолками и арочными окнами во всю высоту стен был наполнен солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь ветви дикого сада. Многочисленные зеркала отражали всю эту феерию света, вызывая ощущение нахождения в параллельном мире.

– Иннокентий Петрович, труп здесь.

Прикрывая рукой глаза от солнца, Петрович двинулся на голос.

В углу зала в луже крови лежал труп молодого черноволосого мужчины в дорогом шерстяном костюме. В правой руке жертвы были зажаты деревянные четки с крестиком. Больше ничего в его облике не говорило о его религиозной принадлежности.

Петрович присел на корточки и стал разглядывать рану, которая начиналась от виска и заканчивалась над ухом.

– Семенов, перчатки! – Через несколько секунд Петрович почувствовал в своей руке холодную шелковистость резиновых перчаток.

Он аккуратно раздвинул слипшиеся от крови кудри. Рана была короткая, глубокая и с ровными краями. Все говорило о том, что нанесена она была колющим предметом. Скорее всего – маленьким топориком для работы в саду или кухонным топором для разделки мяса.

– Орудие убийства найдено?

– Еще нет. Но у нас уже есть подозреваемый. Верней, подозреваемая.

Только сейчас Петрович заметил незнакомого человека в мятом сером костюме, он-то и ответил на его вопрос.

– Николай Николаевич Сомов, помощник прокурора, – протянув руку, пояснил человек в мятом костюме. Он на самом деле был очень похож на свою фамилию: большие растянутые губы, маленькие, широко посаженные глаза и тоненькие усики над верхней губой.

– Ландрин Иннокентий Петрович, зам руководителя по оперативной работе.

– Так кто же подозреваемая?

– Хозяйка дома, Елизавета Федоровна Бжозовская. Ее задержали ваши оперативники, когда она пыталась скрыться через заднюю калитку сада, после признательных показаний одной из девушек-служанок, ставшей случайным свидетелем убийства. Бжозовскую сейчас допрашивает следователь ФСБ.

– Следователь ФСБ? Она что, незаконно пересекла границу или является агентом иностранной контрразведки?

– Про нее ничего не могу сказать, а вот Габриэль Каре, – так звали покойного, – был в разработке ФСБ. Это все, что я знаю.

В зал вошел молодой подтянутый парень на вид лет тридцати пяти, не больше, с тонкими чертами лица и большими умными глазами.

– Саламатин Алексей Витальевич, старший следователь ФСБ… – Его рукопожатие, несмотря на тонкое запястье, оказалось сильным, как у натренированного спортсмена. – А вы – Ландрин Иннокентий Петрович? Меня предупредили о вашем приезде. Вам уже рассказали в двух словах, что здесь произошло?

– Только в двух словах.

– Вы мне нужны для разговора.

Петрович последовал за Саламатиным. Они вышли из зала и, обогнув роскошную мраморную лестницу, остановились около неприметной двери. Саламатин повернул ручку, и они оказались в служебных помещениях. Судя по запаху, где-то здесь находилась кухня. Многочисленные двери, расположенные вдоль коридора, были распахнуты. Это были комнаты для прислуги, кладовые и постирочные.

Около одной из дверей Саламатин замедлил шаг. Петрович увидел девушку, лежащую на кровати, и склонившегося над ней врача скорой помощи.

– Это горничная, которая дала признательные показания против своей хозяйки. После своего заявления она упала в обморок, и сейчас ей оказывают необходимую помощь, – полушепотом пояснил Саламатин.

Около следующей комнаты стоял человек в штатском, оттуда доносился женский стон. Когда Петрович заглянул в дверной проем, он увидел еще одного в штатском и двух врачей скорой помощи, пытавшихся ввести иглу в вену стонущей женщины. Ее лицо Петрович не разглядел.

– А это, как вы понимаете, хозяйка особняка, у нее истерика. Пойдемте дальше, – прокомментировал Саламатин.

Дойдя до конца коридора, они вошли в помещение, которое, судя по обстановке, было кабинетом управляющего.

– Присаживайтесь, пожалуйста, на диван, – на правах хозяина предложил Саламатин.

Судя по бумагам на столе, в этом кабинете уже проводились какие-то следственные действия.

– Я вел допрос в рамках другого уголовного дела, – пояснил Саламатин. – Бумаги будут надлежащим образом оформлены и переданы следователю, которого назначат на это дело. Но всю оперативно-розыскную работу и указания следователя все равно выполнять вам и вашим ребятам.

Петрович утвердительно кивнул головой.

– Я кратко пояснил помощнику прокурора свой интерес к этому делу, а вам расскажу подробно, – продолжал Саламатин. – Итак, Габриэль Каре – гражданин Аргентины, член Ордена Иезуитов мужского монашеского ордена Римско-католической церкви, был в оперативной разработке ФСБ, так как подозревался в сотрудничестве с испанскими террористическими организациями. По данным Интерпола он имел тесный контакт с лидерами этих организаций. По просьбе наших зарубежных коллег мы должны были проследить за его передвижениями по стране и зафиксировать все его контакты. Шестого марта в 16.00 он вышел из гостиницы Балчуг Кемпински, сел в арендованный им автомобиль марки «Порше», на котором проследовал до Свято-Данилова монастыря. В 16.30 он вошел в ворота монастыря и больше не покидал его пределы. Сегодня, ранним утром, к нам поступили оперативные данные, что интересующий нас человек убит и находится по этому адресу.

– Телепортация? – пошутил Петрович.

– Скорее, подземные ходы. Но это наши предположения.

– У него были сообщники среди служителей Свято-Данилова монастыря? И почему он в светском костюме, если он монах?

– Одет он так потому, что этот Орден разрешает многим своим членам вести светский образ жизни. И вряд ли у него были сообщники в монастыре. Габриэль Каре был приглашен в Россию в рамках обычного межконфессионального сотрудничества, сейчас это очень практикуется в мире. Вероятнее всего, он располагал такими сведениями о подземной части монастыря, о которых даже не подозревают сами его служители… или знают, но только очень ограниченный круг людей.

– Как такое возможно, чтобы католический монах, и к тому же аргентинец, знал подземную часть православного монастыря лучше, чем его служители?

– Возможно. Я бы не стал этого утверждать, если бы лично уже не столкнулся с таким парадоксом. Дело все в том, что у этого Ордена очень тесные исторические связи с нашей страной. Связи, которые своими корнями уходят в историю. Вы слышали что-либо об этом Ордене раньше?

– Кроме названия, пожалуй, ничего.

– Тогда позвольте, я возьму на себя роль вашего проводника по истории. Не обижайтесь, но мне кажется, знания об истории Ордена вам будут необходимы в этом деле.

– Я не обижаюсь. Напротив, весь во внимании, – Петровичу нравилась манерность ФСБ-эшника, она ему шла, вернее, была его частью, а не наигранной жеманностью, как это часто бывает у людей, желающих казаться более воспитанными, чем это есть на самом деле.

– Официальное название Ордена – «Общество Иисуса»; был основан Игнатием Лойолой в 1534 году и утвержден Папой Павлом III в 1540 году. В последующем этот Орден сыграет большую роль в контрреформации и поможет Римско-католической церкви удержать свою власть и значительную часть церковного имущества. Но это произойдет в последующем. Что заставило Папу Римского утвердить этот орден в 1540‑ом году? На этот счет существует множество версий.

– И какой версии придерживаетесь вы?

– Некоторые исследователи истории этого ордена в нашей стране склоняются к версии поднесения некого дара Папе Римскому. Оригинальность этой версии заключается в том, что, хотя Игнатий Лойола и был выходцем из знатного обедневшего рода, но совершенно не понятно, где он мог раздобыть подношение, которое подкупило одного из самых богатых людей мира. Ведь причина возникновения Ордена родилась из достаточно обыденного обстоятельства: четыре сотоварища (включая Лойолу), поступивших в Риме на службу церкви, когда поняли, что их могут разослать по всему свету, приняли решение основать новый монашеский орден, чтобы сохранить свою группу. Для этого они написали проект устава, который и представили Папе.

– Да, выглядит, как плохая «отмазка» от армии. И где же они могли взять такое богатое подношение?

– Дело все в том, что сами основатели и последующая деятельность Ордена была самым тесным образом связана с образованием и наукой. Многие видные математики, физики, биологи и химики были его членами.

– Эти четверо были алхимиками? – догадался Петрович.

– Тогда алхимиками были многие монахи, но именно эти, как вы выразились, «четверо» были талантливыми и блестяще образованными для своего времени молодыми людьми. Что и сблизило их между собой, – и с талантливыми учеными того времени в том числе.

– Почему речь идет именно о даре? Ведь свой талант они могли применить по-разному.

– У большинства власть имущих на втором месте, – после власти и славы, – всегда стоят деньги, но это не самый главный аргумент. Средние века и последующий период возрождения – это время символов и загадок. У современных искусствоведов имеются в арсенале многотомные талмуды по расшифровке тех или иных символов, изображенных на произведениях искусств того периода. Самой объемной по количеству содержащейся в ней информации, конечно же, является живопись. На своих полотнах живописцы по своей инициативе или по просьбе заказчиков зашифровывали целые послания потомкам.

– И, надо полагать, имеется картина, проливающая свет на историю создания Ордена.

– Совершенно верно. Вернее, несколько картин с изображением генералов или «черных пап», – так называют пожизненно избираемых глав Ордена, – символика на которых говорит о том, что не последнюю роль в утверждении Ордена сыграл некий богатый дар. Скорее всего, это были бриллианты.

– Бриллианты?

– Никто не может утверждать это наверняка, но, похоже, что так. Так же, никто не может сказать, как эти бриллианты попали к основателям Ордена.

Петровичу все больше и больше нравился Саламатин. Ему было удивительно легко рядом с этим эрудитом, как это всегда бывает при общении с по-настоящему умным человеком.

– А что же так тесно связывает этот Орден с Россией? – прервал Петрович повисшую паузу.

– Здесь замешена политика. В 1773 году Папа Климент XIV упразднил Орден по настоянию католических монархов Франции, Испании и Португалии, так как Иезуиты стали играть слишком заметную роль в европейской политике. Последнего генерала Ордена посадили в тюрьму, в которой он скончался через два года. В это время, после первого раздела Речи Посполитой, между Пруссией и Россией под покровительством Екатерины II оказались около 200 иезуитов в четырех колледжах и двух резиденциях польских и литовских областей. Усилия Папы Римского уничтожить иезуитов на территории России были тщетны, Екатерина II повелела считать буллу Папы несуществующей. Все дело в том, что западная церковь предпринимала неоднократные попытки повлиять на российскую императрицу, памятуя о ее лютеранском прошлом, но Екатерина II была истиной Православной Императрицей, и неоднократно и жестко напоминала об этом европейским правящим домам. Так Орден оказался под ее защитой, и иезуиты благополучно продолжили служение в своих колледжах и церквях. Демонстрируя свою независимость католической Европе, император Павел I в 1800 году передал Ордену церковь святой Екатерины в Санкт-Петербурге и даже позволил устроить колледж при ней. Тогда членами ордена стали влиятельные вельможи, включая князя Ивана Голицына и многих видных деятелей того времени. По личной письменной просьбе императора Павла, 7 марта 1801 года Папа Пий VII издал документ, в котором официально признал Орден Иезуитов на территории России – это стало началом возрождения ордена. В 1814 году орден был полностью восстановлен во всем мире, и первым генералом возрожденного Ордена стал российский иезуит Фаддей Бжозовский.

– Вот как. Родственник нашей подозреваемой?

– Не прямой. У Фаддея Бжозовского была двоюродная сестра – Анна Сигизмундовна Бжозовская. Она и является прямой родственницей Елизаветы Федоровны, хозяйки усадьбы.

– Значит, Орден многим обязан России – и своим сохранением, и своим возрождением. А что было потом с Орденом и предками Бжозовских?

– Бжозовские, по происхождению поляки, жили в Кенигсберге. Когда Екатерина II отказалась печатать буллу Папы Римского о роспуске Ордена Иезуитов, Фаддей Бжозовский перебрался в Полоцк и вновь стал членом Ордена, который ему пришлось покинуть после его роспуска. Он вел активную образовательную работу в области теологии, перевел большое количество богословской литературы, так как помимо родного польского языка свободно владел русским, немецким, французским и латынью. Благодаря протекции Бжозовского, на территории России действовало семь колледжей, одному из которых Александр I даровал права университета, преобразовав его в академию. Сам Бжозовский был обласкан властями, когда он стал генералом Ордена в 1805 году после гибели своего предшественника. Он проживал в своей резиденции в Санкт-Петербурге, был состоятельным человеком, его родственница Анна Сигизмундовна получила дворянский титул. Так было до декабря 1815 года, пока Александр I не издал указ о высылке членов Ордена из Санкт-Петербурга, по которому Бжозовскому было запрещено покидать пределы России. Скончался Фаддей Бжозовский в 1820 году в Полоцке. Имущество Ордена было конфисковано, а сам Орден Иезуитов был запрещен вплоть до 1917 года.

– Что послужило поводом для такой немилости?

– Жалобы православных священников на увеличение католических верующих в России, а самое главное – после его признания Папой Римским, Орден перестал быть символом независимости для Российского государства.

– А сестра?

– Анна Сигизмундовна приняла православие и самым решительным образом отказалась от учения Ордена и от брата, что было обязательным условием сохранения своего титула и имущества. Она продолжила свое безбедное существование в Санкт-Петербурге.

– Судя по тому, что происходит в наше время, связь с Орденом это семейство не потеряло.

– Похоже на то. Но что связывает Елизавету Федоровну с Орденом, пока выяснить не удалось. У нее истерика, и все, что она может сказать, так это о своем благоговейном и уважительном отношении к супругу.

– Он тоже здесь?

– Да. Сейчас он, скорее всего, у себя в кабинете на втором этаже. Он спал, когда услышал крики жены. Спустившись вниз, обнаружил труп и приказал вызвать полицию.

– Несмотря на то, что у нас есть подозреваемая, дело будет сложным – у этого убийства непростой мотив, – медленно произнес Петрович, глядя в окно.

– Вот именно – мотив. И – не найденное орудие убийства, – Саламатин продолжил другим тоном: – Иннокентий Петрович, это еще не все. Габриэль Каре был в оперативной разработке подразделения, возглавляемого моим близким товарищем. Это же подразделение в 2008 году следило за передвижением по стране еще двух монахов иезуитов: Виктора Бетанкура и Отто Мессмера. Последний был настоятелем российского Общества Иезуитов, выходцем из католической немецкой семьи, уроженцев Караганды. В конце октября 2008 года Виктор Бетанкур и Отто Мессмер так же посетили один из подмосковных монастырей и, незаметно для наших служб, покинули его. Их тела были обнаружены на квартире по улице Петровка в Москве.

– Преступление было раскрыто?

– По официальной версии убийство было совершено на бытовой почве, гомосексуалистом. Его взяли на следующий день в баре.

– Вы в эту версию не верите.

– Я не верю в мотив. Нас интересовал Виктор Бетанкур, родом из Эквадора, – он учился в московском институте теологии, до этого учился в Риме, тоже был на подозрении у тамошних служб безопасности. Бетанкур и Мессмер тщательно спланировали свои действия, предприняли все необходимые меры предосторожности. Для чего? Для встречи с российским гомосексуалистом?

– Да, не клеится. А что российский гомосексуалист?

– Дал признательные показания. Конечно, в этом деле возможна случайность, но если говорить о спланированном преступлении, то задумано оно было идеально. Зная о нетерпимом отношении к людям нетрадиционной ориентации в России, можно было рассчитывать на брезгливую и поверхностную реакцию на это дело. Так оно и случилось. К счастью для нас, журналисты не пронюхали, что в случившемся был интерес служб безопасности. Про исчезновение в монастыре тоже известно только очень ограниченному кругу лиц.

– Так как им удалось исчезнуть из вашего поля зрения?

– Мы знали о том, что они должны были уехать в другой город на машине, в связи с чем наблюдение с принадлежащей Ордену квартиры, расположенной на Петровке, было снято, а установлено – за их автомобилем. Вместо этого они доехали до монастыря, а дальше вы знаете… Мы общались со служителями монастыря, они оказывали нам всяческую помощь в поиске тайного хода из него. Только через неделю тщательных поисков мы наконец-то нашли подземный лаз под его стенами. Все дело в том, что в эпоху воинственного атеизма горели не только иконы, но так же архивы с чертежами и описаниями строений. Репрессии. Расстрелы. В общем, информация была утеряна. Теперь этот лаз нанесен на план монастыря, за ним тщательно ухаживают и демонстрируют посетителям. Когда Орден Иезуитов находился под защитой российских императоров, его члены не забывали, сколь могущественны их враги, и тщательно собирали информацию, которая могла бы спасти им жизнь в случае преследования и покушения, в том числе – информацию о тайных ходах российских монастырей, и наверняка не только монастырей.

– Которую, спустя столетия, им удалось сохранить. Отсюда вы сделали вывод, что история в Свято-Даниловом монастыре повторилась.

– Они не должны были возвращаться на квартиру. Что-то нарушило их планы. Но что? – Саламатин резко встал со стула и, стремительно шагнув к дивану, сел напротив Петровича. – Они были убиты тем же способом, что и Габриэль Каре – маленьким топориком. Орудие убийства найдено не было.

Повисла пауза. Саламатин, пристально глядя в глаза Петровичу, продолжил:

– Я здесь не только по долгу службы, но и по долгу дружбы. То, что произошло в работе моего друга, можно назвать одним словом – провал. Он настоящий профессионал.

Было бы высшей несправедливостью перечеркнуть его репутацию из-за этого дела. Никто на его месте не смог бы предугадать случившееся. Я должен помочь ему. Для этого нужно понять, что происходит, докопаться до истины. Мне нужно распутать это чертово дело.

– Мне тоже нужно распутать это чертово дело…

Они сидели напротив друг друга, глядя в глаза и улавливая суть сидящего напротив, как это умеют делать только мужчины-воины или мужчины-охотники, имеющие многовековую генетическую память о том, с кем можно идти плечом к плечу в бой, кто наверняка не струсит, прикрыв тебя от кинжала врага или когтей свирепого зверя.

Дальше слов было не надо. Они встали и направились к выходу.

В дверях Саламатин остановился:

– Вам необходимо будет произвести задержание Бжозовской и сопроводить ее до места временного содержания. Я попросил приехать сюда своего хорошего знакомого, он отличный психотерапевт, работает в институте имени Сербского, поможет привести Бжозовскую в чувства. Там, за дверями, наверняка уже полчище журналистов, им не надо видеть ее состояние, иначе потом потратите кучу времени на объяснения с общественностью.

– Спасибо. Действительно, не хотелось бы терять время из-за нервных срывов подозреваемых и свидетелей, – согласился Петрович.

– Чем вы сейчас собираетесь заняться?

– Опросить по делу мужа хозяйки особняка.

– Да, конечно. Здесь, справа от двери, есть черная лестница на второй этаж. Как выйдете из служебных помещений, первая дверь по коридору – это кабинет хозяина. Увидимся.

Узкая железная лестница привела Петровича в коридор второго этажа. Пройдя служебные помещения, он оказался в просторном холле, устланном мягкими коврами. Дверь кабинета хозяина особняка была приоткрыта, и из нее доносился звук работающего телевизора.

Петровичу показалось странным такое времяпрепровождение на фоне всех событий. Мягко ступая по ковру, он подошел к приоткрытой двери и заглянул внутрь.

В большом кресле с высокой спинкой сидел седовласый мужчина в красном шелковом халате, надетом поверх черных брюк и белой рубашки. Облокотив голову на руку с зажатым пультом, мужчина улыбался происходящему на экране телевизора. Это еще больше покоробило Петровича.

– Извините! – предупредительно окликнул его Петрович.

Мужчина быстро выключил телевизор, нажав на кнопку пульта, и встал навстречу Петровичу.

– Ландрин Иннокентий Петрович, майор полиции, – начал Петрович и осекся, вглядываясь в знакомые черты лица. – Я вас знаю?

– Мы не знакомы, но встречались у ворот этого дома.

Перед ним стоял импозантный пожилой мужчина, из распахнутого белого ворота его рубашки виднелся легкий узел красного шелкового платка, в тон шелкового халата с золотыми кистями на поясе. Но дело было даже не в дорогой и элегантной одежде, а в самой природе, которая сейчас наполняла этого человека. Она была иная, не такая, как вчера. Обычно так сильно изменить себя под силу человеку, поменявшему свой образ жизни, привычки, окружение и даже страну, и то – лет через пять, не меньше.

– Вы сильно изменились с вчерашнего дня, – отметил Петрович.

– Одет иначе?

– Это не главное. Вы стали другим человеком.

– А я в вас не ошибся.

– В чем именно?

– В вашем восприятии мира. Вы относитесь к категории людей, которые видят то, что многим не дано разглядеть никогда. Позвольте, я наконец-то представлюсь. Боголюбов Эдуард Константинович, – улыбаясь, протянул он руку.

Петрович ответил на рукопожатие.

– Вы разве не Бжозовский?

– Нет, что вы, к знаменитому роду принадлежит только моя Лизонька. А я так… Скромный коллекционер антиквариата. А впрочем, давайте все по порядку, – Боголюбов жестом пригласил к большому письменному столу, украшенному по бокам медными вензелями.

Расположившись в мягких кожаных креслах вокруг стола, мужчины продолжили:

– Быть может, я напрасно взял инициативу в свои руки? – почтительно осведомился Боголюбов. – У вас, должно быть, есть ко мне специальные вопросы?

– Вы не напрасно взяли на себя инициативу. Я действительно хотел бы узнать все о вашей жене, о ее связях с Орденом Иезуитов, и обо всем, что может пролить свет на это убийство. А специальные вопросы я задам потом.

– Вероятно, в курс дела вас посвятил Саламатин? Блестящий молодой человек. Когда такие эрудиты работают на государство, можно с уверенностью сказать, что у этой страны будет великое будущее.

Боголюбов помолчал, и со вздохом начал свой рассказ:

– Я потомок первой волны эмигрантов, родился в Париже. Мои предки, будучи людьми неродовитыми, но зажиточными, благополучно бежали от революционного террора из Одессы, – сначала в Стамбул, а затем в Париж. Дед – искусствовед и антиквар, его супруга – преподаватель по живописи. В эмиграции мои предки сблизились со многими представителями знатных фамилий, которым требовались познания моего деда при продаже тех ценностей, которые они привезли с собой из России. Он охотно консультировал бывшую российскую элиту, избавляя их от возможных ухищрений местных антикваров. Не за бесплатно, конечно. Так он очень быстро сколотил приличный капитал, и имел возможность на достойном уровне общаться с бывшими князьями, графами и баронами, в том числе – и с семейством Бжозовских. Мой отец и я пошли по стопам деда. Я получил хорошее образование, стал крупным специалистом в области истории искусства. К тому времени у нас уже был собственный антикварный магазин, один из лучших в Париже. Многие клиенты отца стали друзьями семьи. Жизнь на чужбине сплочает людей одной национальности. Бжозовские были к нам ближе всех. Они оказались удачливее прочих в плане сбережения своих фамильных драгоценностей, которые еще до революции разместили в хранилищах европейских банков, что позволило им безбедно существовать в эмиграции. После смерти отца я занял его место, и еще больше сблизился с главой семейства Бжозовских. Однажды отец Лизоньки пригласил меня на серьезный разговор в свою загородную резиденцию под Парижем. Я решил, что, как обычно, мне будет предложено провести оценку очередного ювелирного изделия, и взял необходимый для этого инструментарий. Но речь пошла о самой главной драгоценности Бжозовского – о его дочери. Ее отец заметил, что Лизонька не сводит с меня глаз, и что, невзирая на разницу в двадцать лет, он будет рад, если его дочь составит блестящую партию со мной. Однако я был обескуражен. Разница в возрасте меня смущала, и я взял время на раздумье. Но отец Лизы был настойчив, он приехал ко мне в тот же вечер на парижскую квартиру, и мы проговорили с ним всю ночь. Ближе к утру, выслушав все его доводы, я дал свое согласие на брак с Елизаветой Федоровной Бжозовской, – Боголюбов замолчал.

– А что было дальше? – прервал молчание Петрович.

– А дальше, – очнувшись, продолжил Боголюбов, – дальше были безоблачные и счастливые дни совместного брака. Бог не дал нам детей, но наша гармония от этого не нарушилась. Лиза очень хотела вернуться в Россию. Ее воспитывали как русскую барышню, и она грезила этой страной. Открылись границы, и я реализовал ее мечту. Так мы оказались здесь.

– А как же дело в Париже?

– Франция – цивилизованная страна. Там можно оставить свои дела на профессиональных управляющих без опасения, что ты потеряешь абсолютно все. К тому же, не реже, чем раз в полгода, я приезжаю в Париж и контролирую бизнес.

– А ваша супруга?

– Вы не поверите, но она затворница. Она прекрасно поет, музицирует, но при этом не стремится к какой-либо деятельности вне дома. Сказывается русская генетика, вероятно. Привычка к домострою.

– Если честно, не верю. Как может не тянуть в страну, в которой ты родился и вырос?

– Я сейчас все объясню. Папенька Лизы был крайне старомодным человеком. Он дал дочери домашнее образование, строго следил за кругом ее общения, который был весьма мал, и состоял только из немногочисленных родственников. Лиза практически не выходила за забор загородной резиденции. Бывали редкие выезды в театры, и то – чаще на гастрольные спектакли русских трупп.

– Ей что-то угрожало?

– Мне ничего не было известно об этом, но теперь я думаю – возможно.

– То есть, вы хотите сказать, что ни Елизавета Федоровна, ни ее отец ничего не говорили вам о существующих у них проблемах угрозы со стороны кого-либо?

– Ничего.

– Они не говорили вам о своих связях с Орденом Иезуитов?

– О связях не говорили, а об истории происхождения рода глава семейства рассказывал. Но здесь я вас разочарую. Во время экскурсов в историю семейства, подчеркивалось, что произошедший разрыв с католическим прошлым стал отправной точкой, сформировавшей уклад семьи. И возвращение на историческую родину Лизоньки было наиважнейшей целью.

– С чем, по вашему мнению, связано такое щепетильное отношение к религиозным вопросам?

– Православная религия стала гарантом существования этой семьи, отношение к ней почти мистическое. Вам стало бы все более понятно, если бы вы хоть немного пообщались с членами этой семьи.

– Мне это еще предстоит, – ответил Петрович.

Повисла пауза. Петрович понимал, что Боголюбов многое не договаривает. К вопросам, которые он задавал, хозяин особняка был готов. Надо было найти вопрос, который выбил бы его из колеи, заставил бы нервничать, и тогда разговор пошел бы в нужном направлении, но зацепок пока не было.

– Иннокентий Петрович, мне нужна ваша помощь, – Боголюбов, облокотившись на письменный стол, заискивающе посмотрел в глаза Петровичу, превратившись из светского льва в бедного родственника. – Лизонька… ведь ее посадят?

– Задержат, так как она пыталась скрыться.

– Облегчите ее участь, – Боголюбов выдвинул ящик стола и достал увесистую пачку пятитысячных купюр. – Помогите ей, ведь она в свои сорок лет еще, в сущности, ребенок…

– На это дело будет назначен следователь, – начал Петрович, – все будет зависеть от него, я только…

– Знаю, знаю. Я не прошу ничего сверхъестественного, только улучшить ее содержание. Ведь это зависит от сотрудников полиции, а не от следствия. Вы ведь мой единственный «старый знакомый» из всех этих людей, которыми наполнен этот дом, – Боголюбов продолжал выкладывать на стол пачки пятитысячных купюр. – Ради Бога, не откажите. Мне ведь, кроме вас, не к кому обратиться. Я состоятельный человек, вопрос денег для меня не имеет никакого значения, когда речь идет о моей жене.

Петрович испытывал неприязнь к хамелеонистому Боголюбову, но вид денежных купюр…

– Я схожу пока за хорошим коньячком, – Боголюбов поднялся и вышел за дверь, ведущую, по всей вероятности, в соседнюю комнату. Предоставив, таким образом, Петровичу самостоятельно решать, что же ему дальше делать с этими деньгами.

Когда Боголюбов вернулся, Петрович стоял около выхода в коридор:

– Эдуард Константинович, вам необходимо будет явиться сегодня в управление, для дачи показаний по делу.

– Я уже давал показания следователю ФСБ.

– Я в курсе, и видел эти протоколы. Вам необходимо понять, что показания, по ходу следственных действий, придется давать неоднократно.

– Понимаю, понимаю. А как же коньячок?

– Не употребляю, спасибо. До встречи.

Спустившись на первый этаж, Петрович нашел Саламатина.

– Ну, как вам Боголюбов? – спросил Саламатин.

– Скользкий. Много не договаривает. Следователю придется попотеть с этим типом. Но на убийцу он действительно не похож, скорее, на мошенника.

– Мне тоже так показалось. Иннокентий Петрович, завтра утром я обязательно приму участие в совещании оперативного штаба, а сейчас мне надо уехать. Перед отъездом я хотел бы обратить ваше внимание еще на двух персонажей, живущих в этом особняке: Гульнара Шарипова, или тетя Груня – помощница по хозяйству Бжозовской, и Борис Ким – управляющий усадьбой. Эти люди находились в услужении у Бжозовских с самого своего рождения, их родители тоже были прислугой в этой семье. Я полагаю, они многое могут поведать о членах этого семейства. Ваши сотрудники уже опрашивают их.

– Спасибо. Побеседую с ними лично.

– И еще. Как мы и предполагали, журналистами сейчас заполнено все свободное пространство в радиусе ста метров от забора этого дома. Будьте аккуратней.

– И за это предупреждение большое спасибо, – усмехнулся Петрович. – До встречи.

Они пожали друг другу роки и разошлись.

– Семенов! – окликнул Петрович своего помощника. – Докладывай.

– Криминалисты зафиксировали следы преступления. Все предполагаемые свидетели опрошены и вызваны в управление на допрос, осмотр дома и сада продолжается, но орудие убийства по-прежнему не найдено.

Они вошли в залу. Труп уже вынесли. Криминалисты упаковывали в чемоданчики и ранцы свой инвентарь. В углу залы, на золоченом стульчике, скучал Сомов. Завидев Петровича, он соскочил со стульчика и устремился навстречу.

– На дело назначен следователь, – добродушно сообщил Сомов Петровичу, – Егерев Игорь Семенович, старший следователь по особо важным делам – лучший в области.

Петрович уже сталкивался по работе с Егеревым. Похожий на бладхаунда, с обвисшими щеками и мудрыми глазами, он внимательно слушал доклады оперативников, а потом задавал короткие и точные вопросы, после которых казалось, что он лично присутствовал на месте преступления и своими глазами видел все недочеты в работе опергрупп. Его побаивались, но уважали.

– Хорошая новость, – кивнул Петрович и, заметив пятна кофе на мятом пиджаке Сомова, спросил: – Вы где кофе раздобыли, Николай Николаевич?

– На кухне есть кофе-машина, – оторопело ответил он.

– Семенов, принеси большую кружку кофе с сахаром.

– Будет сделано, – Семенов удалился в направлении кухни.

– Вы как узнали, Иннокентий Петрович, что я пил кофе? – искренне удивляясь, спросил Сомов.

– Интуиция, – пожал плечами Петрович. – Где сейчас тетя Груня и Борис Ким, знаете?

– Знаю. Пойдемте, покажу. После досмотра помещений прислуге разрешили вернуться в служебную часть дома.

В уже узнаваемом кабинете управляющего чернявая кривоногая женщина неопределенного возраста, с редкими усиками над верхней губой, сидя на диване, что-то вполголоса наговаривала сухенькому мужчине с монголоидными чертами лица, сидящему рядом. Без сомнения, это были тетя Груня и Борис Ким.

– Ой, Боря, – нарочито громко произнесла тетя Груня, завидев Петровича, – никогда за один день не видела столько красивых мужчин.

Борис Ким подскочил с дивана и, припадая на одну ногу, заискивающе протянул левую руку для приветствия, его правая рука безжизненно висела вдоль туловища.

– Ландрин, зам по оперативной работе, – наигранно грубо представился Петрович.

– Ой, матушка! Ой, кормилица! Что же ты наделала? На кого же ты нас, сердешная, оставишь? – фальшиво запричитала тетя Груня, закрыв лицо ладонями.

– Мне надо поговорить с каждым из вас в отдельности, – с раздражением попросил Петрович.

– Прекрати! – цыкнул на тетю Груню Борис Ким и вышел из кабинета.

Тетя Груня, отняв ладони от лица, зашмыгала носом в цветастую тряпочку.

– Что вы можете рассказать о произошедшем ранним утром убийстве?

– Меня разбудил стук в дверь и крики.

– В котором часу это было?

– Около пяти утра. Было еще темно.

– Так. Продолжайте.

– Я накинула халат и выбежала в коридор. Там, около двери в холл, толпилась прислуга. Я приказала дать мне пройти и увидела хозяйку с хозяином и Назиру.

– Назиру?

– Да, горничную, которая убирается в холле первого этажа.

– А остальная прислуга где была в это время?

– В коридоре служебных помещений.

– Почему они не вышли в холл?

– Им запрещено, без особых распоряжений. За каждым работником в этом доме закреплены помещения, в которых он может находиться. Это сделано для того, чтобы не крали. Если работник переступает границы своей территории, то его увольняют.

– А вы можете передвигаться по всему дому?

– Конечно, я и Борис.

– Во что был одет хозяин дома?

Этот вопрос явно застал тетю Груню врасплох. Она тщетно искала ответ на него у себя под ногами.

– Красный шелковый халат поверх черных брюк и белой рубашки, – помог Петрович тете Груне.

– Да, – согласилась она.

– И красный шейный платок под воротом рубашки.

– Да, – согласилась и с этим тетя Груня.

– Он что, в этом спит?

– Почему?

– Как такая тщательно подобранная одежда могла оказаться на человеке, выбежавшем в пять утра на крики о помощи?

– Наш хозяин всегда элегантно одет.

– Допустим.

– Во что была одета хозяйка?

– Как обычно, в брюки и свитер.

– Она всегда так ходит по дому?

– Нет, она так одевается, когда работает в саду.

– В темноте?

– Ну, или гуляет по саду.

– В пять утра?

– У богатых свои причуды.

– Пусть будет так. Где в это время был Борис Ким?

– В зале, возле трупа. Он первый прибежал на крики хозяйки. Одет он был в форму, принятую для прислуги в этом доме, и Назира – тоже.

– Спасибо, что избавили от лишних вопросов. Что было дальше?

– Очень быстро приехала полиция. Следом за ними вошли люди в штатском. Потом еще. Все было, как в кошмарном сне. По дому ходили посторонние, что-то искали.

– Как себя вела хозяйка?

– Она успокаивала Назиру, держала ее за руку. Потом я отвлеклась, какой-то господин задавал мне вопросы. Было уже светло, когда я посмотрела через стеклянные двери в сад. По дорожке сада бежала хозяйка, за ней двое мужчин, один схватил ее за руку, она вырвалась и упала, ее подняли, – тетя Груня затеребила в руках цветастую тряпочку.

– В котором часу начинается рабочий день у прислуги?

– В пять тридцать подъем, до шести все выходят на свои рабочие участки.

– Вы встаете вместе со всеми?

– Обязательно, я руковожу работой персонала.

– Почему в это утро Назира оказалась в холле раньше времени?

– Она нуждалась в деньгах, у нее была подработка на кухне, для этого ей необходимо было заранее сделать свою основную работу.

– Иннокентий Петрович, можно вас? – в дверном проеме стоял лысоватый мужчина в очках и белом халате.

Петрович отозвался на просьбу, понимая, что этот человек – тот самый специалист из института имени Сербского.

– Лунин, психотерапевт, вас предупреждали, – представился он.

– Да.

– Я сделал свою работу, вы можете перемещать пациентку, куда вам необходимо. У меня будет только одна рекомендация: не задавать ей вопросы в привычной для нее обстановке. Иначе она может скатиться в прежнее эмоциональное состояние.

Когда Петрович вошел в комнату, которая занимала Бжозовская, двоих в штатском там уже не было. Вместо них в помещении находились двое его подчиненных. На кровати сидела серенькая, невзрачная женщина.

– Елизавета Федоровна? Вас сейчас сопроводят в управление для первого допроса, там же будет принято решение о необходимости вашего дальнейшего задержания.

Петрович на автомате перечислял все необходимые в таких случаях формальности, с удивлением разглядывая сидевшую перед ним хозяйку особняка. Он кем угодно мог представить себе эту женщину, но женой пусть не молодого, но импозантного Боголюбова он ее представить никак не мог. Серые блеклые глаза, бледная бесцветная кожа, выкрашенное в белый цвет каре из реденьких волос – даже серая мышь смертельно оскорбилась бы, если бы узнала, что ее сравнивают с этой дамой. И ко всему прочему, на лице Бжозовской читалась чванливая надменность, которая часто присутствует в женщинах не бедных и не умных.

Низкорослая и коротконогая Елизавета Федоровна молча подчинилась всем указаниям оперативников и, когда увозившая ее машина скрылась за воротами, Петрович дал Семенову последние распоряжения:

– Значит, так, остаешься здесь «за главного». Приусадебную территорию прочесать несколько раз, орудие убийства, судя по всему, где-то в саду. Как только найдете его, доложите немедленно. Встречаемся в управлении.

Машину предусмотрительный Семенов подогнал к черному входу особняка, скрытому от назойливых журналистов вспомогательными пристройками.

Петрович остановился на уличных ступенях, втянул в себя сырой мартовский воздух, наполненный оголтелым воробьиным щебетом, и сразу же почувствовал, как жизнь наваливается на него своим тяжелым телом и подчиняет его мысли своим желаниям. Он улыбнулся, сам не зная чему, взглянул на свое отражение в луже около ступеней и, довольный собой, направился к машине.

Комендант общежития встретил Петровича неприветливым взглядом, но промолчал.

Поднимаясь к себе на этаж, Петрович думал только о том, как схватит за шкирку бродячего пса и выкинет его туда, откуда он взялся в его доме. Нервно провернув ключ в замке, он с грохотом распахнул дверь и здесь же получил в грудь толчок от Бонькиных лап. Псу хватило роста, чтобы дотянуться до подбородка Петровича и лизнуть его несколько раз.

– Ты что творишь? – злобно спросил Петрович.

Бонька со всех лап помчался на кухню. Вернулся. Гавкнул, приглашая Петровича идти за собой, и снова умчался.

На кухне пес подбежал к миске и передней лапой ударил по ее краю. В миске было пусто.

– Я забыл налить тебе воды… прости, дружище, – почувствовав свою вину, Петрович смягчился.

Бонька пил жадно, не забывая при этом вилять хвостом. Напившись, подскочил к Петровичу и уткнулся ему в ладонь мокрой мордой.

– Я и пожрать-то тебе ничего не купил. Какой из меня хозяин? – Но Бонька с ним не согласился, еще сильнее прижавшись к руке.

Вытряхнув из холодильника все, что, по мнению Петровича, можно было скормить собаке, он сел на табурет и стал наблюдать, как его обед и ужин исчезает в собачьей пасти.

– Ладно, поедем в управление через магазин, а там разберемся, что с тобой делать.

Около управления Петрович замешкался. У Боньки не было ни ошейника, ни намордника, ни поводка. А то как он бросится на кого-нибудь из задержанных? Свои-то поймут, а эти жалобу напишут.

– Рядом! – вспомнил Петрович когда-то слышанную команду. К удивлению, Бонька правильно обошел его по часовой стрелке и сел с левой стороны. – Молодец! Вперед, и не на шаг от меня.

В управлении было суетно.

– Это вещдок, – коротко объяснил Петрович прилипшему к стеклу, чтобы лучше рассмотреть Боньку, дежурному.

В подразделении Петровича вовсю кипела бумажная работа. Вернувшийся с места преступления Семенов подскочил для доклада, но, увидев Боньку, переключился на него:

– Кто это? – Семенов присел на корточки и стал гладить пса по холке.

– Зверь домашний, беспородный, – попытался отшутиться Петрович. – Подобрал его на свою голову… сам не знаю – зачем.

– Вижу, а звать-то его как?

– Бонифаций, – для солидности приврал Петрович.

– Бонифаций, дай лапу! – Пес сунул переднюю лапу в ладонь Семенова.

После этого началось настоящее представление по командам Семенова. Бонька вставал, ложился, падал набок и умирал, приносил названные предметы и возвращал их на место, и делал он все это с задором и удовольствием.

– Как это у тебя все получается, Семенов? – удивлялся Петрович.

– Это не у меня, эту у него «все получается», – весело отвечал Семенов, заставляя Боньку проползать под стульями. – Классная дрессура, с детства мечтал воспитать такую собаку, но терпения не хватало. Я же заядлый собачник.

В дверях толпились зрители из соседних отделов.

– Может, заберешь его к себе? – так, чтобы никто не услышал, неуверенно поинтересовался Петрович.

– Не могу, Иннокентий Петрович. Жена недавно родила, и жилплощадь маленькая. А вы зря от Бонифация отказываетесь, такие собаки на дороге не валяются. Вы не смотрите на то, что он беспородный. Дворняги – самые умные.

– Этот умный пес всю общагу сегодня днем на уши поставил, – пожаловался Петрович, скрыв от Семенова, что оставил Бонифация без капли воды.

– Так это потому, что он был первый день один, в незнакомом месте. Ну, сами подумайте, откуда ему было знать, что вы снова вернетесь? Ведь кто-то его уже однажды бросил и не вернулся. Видно же, что у собаки был владелец. А потом, посмотрите Бонифацию в глаза, он вас в хозяева выбрал.

Петрович посмотрел на пса, тот приветливо махнул хвостом.

– Ты как это определил?

– Очень просто, – продолжил Семенов. – Я когда ему команды давал, он всегда на вас оборачивался, а это значит, что он спрашивал у своего хозяина, можно ему выполнять чужие команды или нет. Вы в любой момент могли бы прервать это действо, и – только вы.

– Это как?

– Просто: «фу», «рядом», «ко мне».

– Ко мне, – скомандовал Петрович.

Бонька выплюнул чей-то погон, выданный ему для демонстрации трюков, и со всех лап бросился к своему избраннику.

– Воспитанная собака вас никогда не подведет, Иннокентий Петрович, ни вас, ни окружающих.

– Ну, все, товарищи, представление окончено, – объявил Петрович. – А то мы так до утра не управимся.

Петрович с гордостью прошествовал мимо сослуживцев, ощущая, какую весомость придает ему в глазах окружающих выбор Бонифация. Все пытались дотронуться до пса, в особенности девчонки-криминалисты.

Уже в коридоре, по дороге к кабинету, Петрович обратился к собаке:

– Ну что, партнер? По итогу выходит: ты – суперпес, а я – супердурак. Выражаясь словами итальянской мафии: никогда не совершай резких движений, пока не узнаешь, кто перед тобой стоит, – и, рассмеявшись, потрепал пса за ухом. – Пойдем, растерзаем на двоих добычу, пойманную в супермаркете.

Бонифаций не возражал, – из свертка в руках Петровича пахло свежей ветчиной и сыром.

Восточное имя

Не успела Мила перешагнуть порог квартиры, как раздался звонок телефона. Это была Катерина.

– Как успехи? – бодро спросила она.

– Никак. Полный провал!

– Как «провал»?

– Вот так! Амбра оказалась тухлой.

– Не может этого быть! Что случилось?

– Много чего случилось. Кать, давай отложим разговор на завтра, – Мила повесила трубку.

Очень хотелось есть. Открыв холодильник, Мила обнаружила только остатки сыра и бутылку вина. Гулять, так гулять. Бутылка вина со стуком была поставлена на кухонный стол.

– Не многовато ли? – Услышала она голос позади себя.

– В самый раз, – и обернулась.

На кухонном балконе, загораживая собой весь дверной проем, стоял он – ночной гость.

Шагнув внутрь, он встал посреди кухни. Мила наконец-то смогла разглядеть его как следует. Синие пронзительные глаза под широкими бровями, черные волнистые волосы до плеч, бледное лицо.

«Господи! И создал же Бог такую красоту!» – подумала Мила.

– Вино будете? – спросила она растаявшим голосом.

– Не откажусь, – ответил он и сел за стол.

Мила наполнила бокалы и села напротив.

– Как тебе амбра? Будешь пользоваться и дальше? – спросил ночной гость, подняв бокал с вином и понюхав его.

– Нет. Откуда вы знаете про амбру?

– Видел Тощего в отделении Полиции.

– Как он?

– В жуткой депрессии после гормонального всплеска. У него все-таки не такая масса, как у кита.

– Это опасно?

– Завтра все пройдет.

– Кошмар какой! – Мила пристально посмотрела на ночного гостя. – Вы за мной следите?

– Скорее, наблюдаю.

– Зачем? Кто вы такой?

– Всему свое время.

– Вы второй раз уже проникаете в мой дом. У вас имя хотя бы есть?

– Тебе имя мое назвать? Оно тебе ничего не скажет. Хотя в вашу информационную эпоху… Здесь я – Базазаел.

– Какое странное имя.

– Восточное.

Казалось, что вино не имеет вкуса, – оно пилось, как вода. Мила с удивлением обнаружила, что содержимое бутылки не уменьшается:

– Мы уже выпила по два бокала, а бутылка по-прежнему полная, – вопросительно уставилась Мила на Базазаела.

– Разве это плохо? Обычно людей расстраивает обратное.

– Никогда не встречала гастарбайтеров с таким именем. «Здесь» обычно вашего брата переименовывают, к примеру, в Борю или во что-то подобное, а ты «тутава» – Базазаел, – глупо шутила Мила, и сама же заливалась от смеха.

Стены кухни плыли. Нюся, сидя на столе, внимательно наблюдала за происходящим. Глаза Базазаела то приближались, то удалялись от Милы. Она смеялась, он ухмылялся. Есть уже не хотелось. Тело перестало чувствовать и слушаться. Перед глазами все было белое, кажется, это был потолок.

* * *

Он стоял к Авелин спиной и разглядывал уступы древнеримского амфитеатра. Поверх его белых одежд был накинут черный плащ. Ловко скинув плащ на землю, он сел на него, а затем лег на спину, закинув руки за голову.

Авелин любовалась очертаниями его тела, проступавшего через мягкие складки белой туники, и его длинными пальцами, сцепленными в замок на затылке.

Когда он, ухватившись за кожаный шнурок, стянул его со своих волос, и светлые кудри рассыпались по плечам, Авелин почувствовала нежность и теплоту в груди.

Две сойки привлекли его внимание своей ссорой из-за клочка овечьей шерсти в клюве одной из них. Они, резко крича, промчались над ним и, чтобы не потерять их из виду, он повернул голову им вслед… и заметил Авелин.

Быстро вскочив на ноги, он шагнул ей навстречу с сердитым видом.

– Ты кто? – он явно был недоволен тем, что кто-то нарушил его одиночество.

– Авелин Дангон – дочь Клода Дангона, – обескураженная такой реакцией, Авелин пятилась назад в кусты.

– Что ты здесь делаешь? – наступал он.

– Тоже, что и вы, месье: смотрю на небо и камни, – она переломила свой страх и шагнула ему навстречу.

Это заставило его остановиться. Он заметил, что в ее глазах не было дерзости, в них светилась умная решительность, а это так не свойственно простым девушкам ее возраста, и от его раздражительности не осталось и следа.

Авелин почувствовала перемену:

– А ты Жан?

Приор ордена Святого Доминика давно отвык от такого простого обращения. Он поставил бы эту девчонку на место в два счета, но его имя было произнесено с такой добротой, что ему пришлось ограничиться напоминанием своего статуса.

– Я знаю, – спокойно отреагировала Авелин, – я была в соборе. Только я не все поняла. Кто такие вальденсы?

Жан Батиста не знал, как реагировать на эту девушку. Ее поведение выбивалось из его представления о том, как должны себя вести ее сверстницы. Она не испытывала к нему благоговейного испуга, не убежала от его гнева и даже не дерзила, как это обычно делают плохо воспитанные девицы сомнительного рода занятий. Она была на равных с ним. Не прошло и пяти минут с момента обнаружения ее присутствия, а юная красавица уже вызывала к себе необъяснимое уважение. Любую другую девицу он прогнал бы от себя после такого вопроса незамедлительно, а рядом с ней он чувствовал себя, как ученый вассал около своей любимой госпожи.

– Вальденсы – это люди, принадлежащие религиозному сообществу и противные рабу рабов Божьих, Папе Римскому, за отвержение священничества и отрицание таинств.

– А как же они живут без священников? Кто объясняет этим людям, богоугодны их поступки или нет? По Богу они живут или заблуждаются?

– Их ересь проповедуют самозванцы, считающие себя духовными наставниками, и называющие себя – Majorales (Мажоралес).

– Совершенные?

– Ты знаешь латынь? Кто научил тебя этому языку?

Бурное удивление Жан Поля вызывало ответное недоумение у Авелин.

– Мой отец, – ответила она. – Но латынь не самый сложный язык, арабский и персидский намного сложнее.

– Эти языки ты тоже знаешь?

– Ну да. На арабском говорят торговцы, приплывающие из-за моря с юга, а на персидском они читают свою книгу – Коран. Некоторых очень хорошо знает мой отец, они приходят к нему в мастерскую и смотрят его работы. Он художник по шелку.

– А ты брала когда-нибудь в руки эту книгу?

– Коран? Конечно. Я даже читала эту книгу. Когда мне был не понятен смысл некоторых строк, я задавала вопросы торговцам. Но они только смеялись, так как сами не знали этого смысла, и делали отцу комплементы по поводу меня.

– Замолчи! – Жан Поль схватил Авелин за плечи и встряхнул ее для пущей убедительности. – Никогда и никому не рассказывай об этом. Слышишь?! Подобные слова накличут беду на тебя, на твоих родителей, а также на твоих братьев и сестер.

– У меня нет братьев и сестер. А про Коран я знаю, что нельзя рассказывать. Мне отец строго настрого запрещал.

– Что же ты ослушалась отца?

– Вам можно об этом рассказать. Я знаю. Я вижу людей, – помолчав, она добавила: – Вам можно обо всем рассказывать.

– Ты очень заблуждаешься в отношении меня. Из всех людей в окрестностях Лиона ты выбрала самую неудачную кандидатуру для подобного рассказа. Я запрещаю тебе произносить слово «Коран» где-либо и пока я нахожусь в этом городе. А теперь я доведу тебя до ворот собора и передам в руки монахинь Ордена Пресвятой Марии, чтобы они отвели тебя к твоим родителям.

Жан Поль резко развернулся и уверенно зашагал по каменной площадке, но через несколько шагов его уверенность закончилась. Он явно не знал дороги.

– Я покажу дорогу к собору, – догнала его Авелин.

Она ликовала. Ее неосмотрительность явно напугала Жан Поля. Он переживал за нее так сильно, что кровь прилила к его лицу. Авелин чувствовала, что его тревога равна его способности заступиться за нее ценою собственной жизни, она так же понимала про себя, что готова сразиться со львом за этого человека.

Авелин намеренно выбрала самый долгий путь. Малозаметная тропинка в траве обвивала своим узором все выступы холма и искала самые пологие спуски и подъемы на склоне. Это была тропа для неспешного выгула коз.

Там, где только тропинка становилась пошире, Авелин пыталась поравняться с Жан Полем, чтобы лучше разглядеть его. Ей хотелось понять их разницу в возрасте. Его лицо было гладким и спокойным, как у ее отца. Такие лица бывают только у людей, сосредоточенно и с полной отдачей выполняющих свою работу. На таких лицах никогда не бывает самодовольной лености, глупой праздности и самовлюбленной надменности. Но сколько ему лет – она определить никак не могла, а спросить стеснялась.

Авелин заметила, что смущает его своим интересом. Вспомнив о распущенных волосах, он собрал их на затылке и ловко закрутил кожаным шнуром. Взглянув строго на Авелин, еще больше стушевался. Ей нравилась такая власть над взрослым мужчиной, но она решила больше не смущать его так сильно, и начать разговор:

– А хотите, я расскажу вам историю холма, по склону которого мы идем? – как можно добродушнее спросила Авелин.

– Ее тоже поведал твой отец?

Авелин только улыбнулась в ответ, и начала свой рассказ.

– Это было очень давно, еще раньше, чем был построен Древнеримский амфитеатр. В окрестностях этого холма жило племя друидов, которое возглавлял вождь по имени Атепомар. Он был искусным воином и дальновидным правителем. Соседи его боялись и никогда не нападали на поселения, которым он покровительствовал. Он им платил тем же, и его племя жило богато и счастливо. Однажды, вернувшись из дальнего военного похода, он привез с собой женщину необыкновенной красоты и назвал ее своей женой. У этой женщины были белые волосы и белая кожа, и ей дали имя богини любви и света – Айне. Во время брачного ритуала все члены племени были свидетелями ее любви к Атепомару, когда во время клятвы в верности она сжимала в ладонях тлеющие прутья омелы. У Атепомара и Айне стали рождаться дети с белой кожей и светлыми волосами, и девушки племени стали почитать Айне как богиню. Они приносили ей подношения и прикасались к ее волосам в надежде, что у них будут рождаться такие же белокурые дети. У Атепомара был любимец Момор – молодой оракул. Он предсказывал будущее и лечил людей от болезней. А самое главное, он умел разговаривать с животными и растениями и рождать к себе любовь всего живого, что его окружало. Многие девушки племени были влюблены в него, но его сердце принадлежало лишь одной – он был тайно влюблен в Айне. В один ненастный день, когда мужчины племени были на охоте, на их поселение напали чужаки в железных доспехах, стариков убили, а женщин и детей увели в плен. Айне с детьми и несколькими женщинами схоронились в лесу, так как во время нападения они собирали коренья в зарослях. Когда Атепомар с остальными мужчинами вернулся с охоты, Айна с уцелевшими вышла из леса и, рыдая, рассказала о случившемся. Мужчины кинулись вдогонку – на помощь своим близким. По следам, оставленным на земле, они очень скоро вышли на опушку леса, с которой увидели, что вся огромная речная пойма заполнена бесчисленным войском, которое превосходит их силы в несколько раз. Атепомар бросился наперерез мужчинам своего племени и, вскинув руки, воззвал к их рассудку. Он заставил их остановиться словами о том, что их жертвы будут напрасными, так как силы их неравны. Мужчины послушались своего вождя и, пряча слезы друг от друга, вернулись домой. Там с надеждой их ждали женщины, которым они стыдились смотреть в глаза. Оракул Момор набрался мужества и рассказал всем о том, что они не смогли вызволить из плена их детей и сестер. Он пообещал, что этой ночью раздобудет у богов в лесу ответ, как им вернуть близких, а если боги промолчат, то принесет себя в жертву. После этих слов он отправился в дубраву, где вознес хвалу богам за спасенную жизнь Айне и ее потомства. Затем он стал просить птиц дать ему знать, как исправить произошедшее и забрать у чужаков самое дорогое, что есть у племени – жен и детей. Друиды считали птиц тварями из потустороннего мира и свято верили в то, что они общаются с богами и доносят до людей их волю. Но птицы вели себя странно, они разлетались, завидев Момора издалека. Лес молчал, своим молчанием он что-то хотел сказать Момору, который никак не мог разгадать эту загадку. Наступили сумерки, опустилась сырая прохлада, а ответа так и не было. Среди приближенных вождя Атепомара был один воин по имени Энгус. Он был искусным охотником и метким стрелком. В сражении ему тоже не было равных. Вооруженный короткой пикой и мечом, он мог сражаться против десятерых – и всегда выходил победителем. Ему принадлежало много женщин, которые доставались ему в награду за победы в поединках, но он мечтал только об Айне и страстно завидовал Атепомару. Он совершал жестокие поступки, чтобы привлечь к себе внимание Айне, но она лишь отворачивалась от него. И когда Энгус понял, что внушает красавице только отвращение к себе, он возненавидел ее и пожелал ей смерти. Когда люди в железных доспехах увели его женщин с детьми к себе в плен, он даже не расстроился, ведь у него было еще достаточно сил, чтобы в поединке добыть себе новых жен. Но увидев, как горюют по родным другие, задумал коварный план расправы с Айне и Атепомаром. Стоило Момору скрыться в лесу, как Энгус подскочил к Атепомару и громко, так, чтобы его услышали все, спросил вождя: «Разве ты не помнишь, Атепомар, как надо просить богов о том, чтобы они отдали племени самое важное, что у него есть? – все с надеждой посмотрели на Энгуса. – Им нужно отдать самое важное, что есть у вождя. Им нужно отдать Айне». Затуманенные горем люди вскочили со своих мест с требованиями принести в жертву Айне. Атепомар с ужасом понял, что не сможет пойти наперекор соплеменникам. Он перехватил руку Энгуса, которой он пытался схватить Айне за волосы, и сказал, что сам принесет в жертву свою жену, когда стемнеет. Ночью развели костры под кустом омелы, разросшейся в ветвях дуба. Поставили жертвенную чашу, к которой подвели связанную Айне. Уставший от отчаяния Атепомар взял в руки золотой клинок и поднес его к горлу жены. Все племя замерло в ожидании, всем хотелось чудесного избавления своих близких из плена. В это время Момор, выйдя на опушку леса и увидев костры жертвенного ритуала, сразу понял, почему молчал лес. Это был знак о том, что он должен был быть с племенем и предотвратить чудовищную ошибку. Увидев Айне, склонившуюся над жертвенной чашей и клинок, поднесенный к ее горлу, Момор изо всех сил устремился к ней. Ему казалось, что время вокруг остановилось, даже языки пламени замерли в воздухе. В свете застывшего огня он отчетливо видел, как клинок медленно вжимается в белую плоть шеи Айне, и на коже появляются первые бусинки алой крови. Украшение из плетеной кожи, попавшее под лезвие клинка, разрывалось нить за нитью, освобождая дорогу для лезвия. Алые бусинки из крови начали расти и вытягиваться. Но земля под ногами почти остановилась и нехотя, шаг за шагом, отрывала от себя ступни Момора. Он закрыл глаза, чтобы не видеть свою беспомощность, а когда открыл, то осознал, что он уже рядом с возлюбленной. Ударившись в нее всем телом, он полетел на землю, увлекая за собой Айне и не успевшую наполниться кровью, жертвенную чашу. Истошные крики заставили его вернуться в реальный мир. Это кричали его соплеменники, которых он лишил всякой надежды на возвращение их близких. Они рвали на нем волосы и одежду, царапали ему лицо, пытаясь стащить его с тела Айне, которое он закрывал собой. Его силы были почти на исходе, когда он услышал сквозь вопли голос Атепомара: «Люди, остановитесь! Момор принес нам вести от богов». Раскидывая в разные стороны обезумевших, Атепомар расчищал себе путь для помощи Момору. Борьба остановилась. Угрюмые, тяжело дышащие люди окружили плотным кольцом лежащих на земле Момора и Айне. С трудом встав на ноги, Момор смотрел на них и не знал, что сказать. Впервые ради спасения любимой он должен был соврать своему племени. Боги молчали, и тогда Момор произнес: «Луч света. Завтра утром путь к спасению наших детей нам укажет луч света». Уставшие от переживаний и борьбы люди стали расходиться. Оглянувшись назад, Момор увидел лежащую в крови Айне. Упав на колени, он прислонил ухо к ее груди, но не услышал ничего, кроме стука собственного сердца и шума собственной крови в ушах. Его отчаяние мешало ему распознать жизнь в Айне. «Она жива», – услышал он голос Атепомара позади себя. Момор сорвал с пояса мешок со снадобьями и стал прикладывать их к ране на шее Айне. Вскоре кровь перестала идти. Когда Момор обернулся, Атепомара уже не было. Вероятно, Атепомар специально сделал глубокую, но не смертельную рану на шее Айне, чтобы наполнить жертвенную чашу, но при этом спасти жизнь своей женщины. Быть может, под покровом ночи он покинул бы свое племя и увел бы свою семью на север, но его планы нарушил Момор. Листва на деревьях зашумела – это начался дождь. Тлеющие костры зашипели и окутались дымом. Утро предвещало быть ненастным. Боги мстили Момору за его ложь. Все, о чем он мечтал, это умереть раньше Айне. Очнувшаяся от капель дождя, Айне с удивлением разглядывала Момора, ведь она думала, что уже перенеслась в царство птиц. Момор рассказал ей о своей любви и пообещал, что, пока он жив, с ней ничего не случится, лишь умолчав о том, сколько им отпущено. Накрыв себя и ее шкурой благородного оленя, он стал ждать рассвета. В серой мгле стали появляться силуэты. Люди плохо провели эту ночь и с трудом дождались утра. Дождь не прекращался, он становился только сильнее. «Где же твой чудесный луч?!» – крикнул Энгус, когда стало совсем светло. Медлить было нельзя. Момор, последний раз взглянув на Айне и укрыв ее плотнее шкурой, поднялся на ноги и медленно направился к дубу. Подняв с земли клинок и жертвенную чашу, он думал о том, хватит ли ему мужества ударить себя клинком с такой силой, чтобы никому не пришлось добивать его второй раз. Вдруг кто-то крикнул: «Луч света!». Тучи на краю неба расступились, и белые камни на холме, который возвышался над лесом, окрасились в розовый свет. Все бросились туда. Обдирая кожу об кустарник, падая, запутавшись в высокой траве, люди добежали до подножья холма и стали метаться в поисках своих жен и детей. Выбившись из сил, они начали подходить к Момору с одним лишь вопросом: что делать дальше, и где их родные? Момор понимал, что бог солнца и света Луг услышал его, и надо действовать. Он достал из-за пазухи гадальные жезлы и кинул их на землю. Упав на землю, все они легли в одном направлении, указав на причудливый камень с неровными краями наверху, похожими на множество башен. «Бог Луг хочет, чтобы мы основали на этом месте город, такой же, как у людей, живущих за каменной стеной в десяти днях хода на закат солнца отсюда», – объявил Момор. Все зароптали. Никто не мог понять, как это поможет вызволить пленников. «Железных жезлов недостаточно для предсказания, – не унимался Энгус. – Где вороны – вестники бога Луга? Почему они не несут нам его волю?» У Момора не было ответа на этот вопрос, и он пошел искать его на вершину холма. По дороге он переворачивал камни в поисках ответа, но ничего не находил под ними, кроме червей, вылезших из земли после обильного дождя. Вдруг черный ворон, стремительно спустившийся с неба, подлетел к Момору и клюнул дождевого червя. Через мгновение ворон крикнул, и туча черных птиц поднялась над лесом. Вороны летели к холму и садились на ветви кустарника. Люди бросились переворачивать камни, крича друг другу: «Бог Луг с нами! Хвала богу Лугу». Когда сытые птицы улетели прочь, вождь Атепомар взял слово перед племенем. Он предложил добровольцам вместе с ним и Момором пойти к чужакам и просить отпустить пленников в обмен на их родной лес. Все удивились, зачем чужакам предлагать то, что они могут забрать сами, но согласились пойти с вождем. Тем, кто остался, Атепомар наказал уходить на север, если его отряд не вернется к вечеру. Подстрелив из лука несколько диких свиней и оленей, охотники положили добычу на связанные между собой сучья деревьев и, водрузив носилки с богатым подношением себе на плечи, отправились в лагерь к чужакам. Среди чужеземцев оказался человек, который знал язык друидов, он перевел своему предводителю их предложение, которое того очень заинтересовало. В обмен на освобождение своих соплеменников друиды предложили показать дорогу в заколдованный лес, которой наполнен животными, идущими на зов охотника, где реки полны разумными рыбами, плывущими в расставленные сети. А в доказательство друиды сложили к его ногам принесенную добычу. Предводитель чужеземцев приказал незамедлительно снарядить отряд, вместе с которым он отправился в заколдованный лес. Войдя в лес, друиды приказали отряду остановиться и, встав на колени, стали раскачиваться под свое песнопение. В это время Момор обнимая деревья, шептал заклинания. Прижавшись к дереву, на котором росла омела, он замер. Все затихли. «Можно идти. Нас ждут», – через какое-то время сказал он, и друиды, поднявшись с колен, жестами пригласили продолжить путь. И тут произошло чудо. Со всех сторон из зарослей к людям стали выходить дикие звери. Благородные олени, косули, кабаны, лисы, даже волки, трусливо поджимая хвосты и припадая на передние лапы, выползали из-под кустов. А лесные ручьи забурлили от рыбы, которая пыталась выпрыгнуть на берег. «Убивать можно только тех животных, которые не бегут при виде лука, и столько, сколько вы сможете съесть за один вечер. Иначе животные больше к вам не выйдут», – строго предупредил Момор. С богатой добычей и небывалым рассказом вернулись чужеземцы в свой лагерь. Предводитель выполнил свое обещание и отпустил пленников. Каково же было удивление друидов, когда, помимо их соплеменников, навстречу к ним вышло большое множество людей не из их племени. Атепомар подал тайный знак своему отряду и стал обнимать всех без разбора, как своих. Друиды поняли своего вождя и последовали его примеру. Бывшие пленники с благодарностью и слезами шли под защиту своих новых братьев. По дороге домой кто-то усомнился, что их племя сможет прокормить такое количество ртов. «Не переживайте, – успокаивал Атепомар, – в лесу быстро распространяются новости. За ними придут еще до рассвета». Атепомар был прав. Ночью к праздничным кострам стали выходить мужчины из других племен. Они отыскивали своих женщин и детей, но уходить не спешили. Греясь у костра, они еще и еще слушали рассказы о чудесном освобождении из плена. Утром Атепомар собрал всех у подножья холма и напомнил о том, что обретенной свободой они обязаны богу Лугу, который пожелал, чтобы на этом месте был основан город, имя которого будет Лугдунум, что означало «Холм бога Луга» или «Холм света». Он призвал свое племя продолжить начатую накануне работу и из сложенных камней заложить будущий город, а всем остальным племенам пожелал удачной охоты и здорового приплода. Тогда вперед выступил старый вождь соседнего племени и сказал следующее: «Я стар, и мои кости сломаны во многих местах. Мне уже тяжело водить своих людей на охоту и прятать в укрытиях от недругов. Пора выбирать нового вождя, и мое племя выбрало тебя. Прими нас под свою защиту, и мы будем вместе с тобой строить Лугдунум». Ропот одобрения прокатился по рядам собравшихся. В тот день подножье холма покинули лишь немногие. Люди, вдохновленные освобождением и спасением, с умноженной силой принялись строить город, и очень скоро у подножья холма и на его склонах вырос частокол стен, за которыми разместились жилища. Что же касается чужеземцев, то однажды они нарушили закон заколдованного леса, и в один день убили столько животных, что не смогли унести их с собой. Чары рассеялись, и звери перестали доверять людям. Поговаривают, что лес отомстил людям за их ненасытность, – когда те вновь вернулись за добычей и натянули тетиву своих луков, то ослепли и погибли в лесу, не найдя из него выхода. Энгус, разъедаемый страстью и ревностью, вышел на поединок и был убит. Те, кто видел это сражение, утверждали, что он намеренно искал смерти. Его убил не меч, а ненасытная страсть к Айне. Момор прожил долгую и счастливую жизнь. Он любил природу, и природа ответила ему тем же – она надолго сохранила Момору молодое лицо и молодое тело. Когда Атепомар умер, большое племя выбрало Момора вождем, а Айне отдала ему в жены свою старшую дочь, такую же юную и прекрасную, как она сама, когда ее первый раз увидел Момор. Так светлая любовь победила темную страсть. Ненависть и зависть уничтожили сами себя, а искренность и доброта получили вознаграждение. Недаром холм Фурвьер именуют холмом Света.

Авелин и Жан Поль стояли на выступе холма и с высоты разглядывали крыши и улочки зажиточного Лиона.

– Ты прекрасная рассказчица, – переведя дух, сказал Жан Поль и, улыбнувшись, добавил: – Надо полагать, ты прямой потомок Айне?

– История моего семейства не такая родовитая, как у знати, но от отца и матушки я точно знаю, что наши корни из этих мест.

Авелин с гордостью взглянула на Жан Поля, но, увидев его улыбку, стушевалась. Теперь пришло время смущаться ей. Авелин прекрасно понимала, что утверждать о своем родстве с Айне было бы крайне глупо, но ей очень хотелось, чтобы Жан Поль думал именно так.

– Почему чувство одного человека рождает счастье при мысли о том, что на свете теперь есть тот, ради которого хочется жить и творить добро, а у другого только глухую страсть обладать желаемым и ненависть ко всему, что этому препятствует?

– Я никогда об этом не думал, – ответил Жан Поль.

Остаток пути был радостным и легким, как весенний ветер, сбегающий по холму Фурвьер. Ближе к собору Жан Поль изменился в лице, став серьезным и молчаливым. Он строго настрого приказал двум монахиням, подошедшим к нему около ворот храма, отвести Авелин к родителям, которым необходимо наказать, чтобы они следили за поступками дочери.

Когда монахини усердно отчитывали матушку за ее родительский недосмотр, Авелин низко склонила голову к груди, чтобы никто не мог увидеть ее счастливую улыбку. В присутствии монахинь она пообещала своей матери, что никогда больше не поднимется на холм.

Оставшись одна, Авелин закружила по дому, вспоминая подробности этого дня. Она бралась за любую работу, лишь бы не сидеть на месте. Сияющая улыбка не сходила с ее губ. В какой-то момент она поймала на себе внимательный взгляд матери.

– Сегодня прекрасный день, матушка, не правда ли? – спросила Авелин, желая поделиться своим счастьем.

– Держись подальше от этого монаха, – на полном серьезе произнесла Мария.

– Про кого ты так сердито говоришь, матушка? – оторопела Авелин.

– Про человека, которого ты встретила на холме Фурвьер, и который передал тебя в руки монахинь. О нем сейчас говорит весь город – это очень опасный человек. На Рыночной площади Лиона давно не горели костры инквизиции, он здесь для того, чтобы возобновить эту традицию.

Это был обжигающий ледяной душ в знойный день. Сердце глухо ударилось в груди и как будто провалилось. Авелин вспомнила речь епископа в соборе.

– Мне тоже он не понравился, – поспешила она успокоить свою мать.

Авелин схватила веник и побежала во двор, подальше от материных глаз. Подметая ступени, она пыталась припомнить все, что слышала в соборе и за его пределами, когда люди стали собираться кучками на площади.

Сердце ныло, ей во что бы то ни стало захотелось поговорить с Жан Полем. Она с трудом дождалась окончания дня, потом всю ночь не отрывала взгляда от ставней, в ожидании полоски света из-под них. В положенный час она вышла из своей комнаты и, поклонившись, прижала руки к груди.

– Я пойду в храм – молиться за то, чтобы костры инквизиции никогда не вспыхнули в Лионе, – сказала грустным голосом бледная Авелин.

– Я тебя напугала? – обеспокоилась Мария.

– Я испугалась не за себя, а за людей, которые могут сгореть заживо.

Авелин шагнула за порог с твердой решимостью объясниться с Жан Полем. Ей хотелось убедиться в том, что этот человек не способен причинить людям страдания. Если же это было не так, то она была готова первой пойти на этот костер.

Всю мессу Авелин старалась не отрывать глаз от молитвенника и не смотреть в сторону Жан Поля, специально выбрав одну из последних скамей. По окончании, в полной уверенности, что Жан Поль обязательно придет, она отправилась на то место, где они первый раз встретились на холме. Через час ожидания ее уверенность пошатнулась, уступая место заползающей в грудь тоске. В этот день он не пришел.

На следующий день Авелин заняла место в первых рядах собора, и уже не так усердно разглядывала строчки в молитвослове, но Жан Поль не пришел и на следующий день.

Потянулись дни бесплодных ожиданий. Сначала Авелин возненавидела его, затем простила ему все, включая его миссию в этом городе. Ей хотелось то погибнуть на его глазах, то спасти его от смерти. Стоять на коленях около его кровати, если он заболеет, выносить на руках из пожара, если он задохнется от дыма, и даже умереть от тоски на камнях амфитеатра. Но каждый раз она поднималась и шла домой к родителям, которым она будет единственной опорой, когда они состарятся – только это, по мнению Авелин, спасло ее от неминуемой смерти.

Через две недели, потеряв всякую надежду на встречу с Жан Полем, Авелин бродила по склону холма в раздумьях о своей судьбе, которая казалась ей несчастной без любимого человека.

Но обжигающая рана быстро затягивалась на молодом сердце. Она уже семь дней, как не появлялась в соборе, ей не хотелось видеть человека, который принес ей столько страданий.

Она села на камень и, глядя на траву под ногами, дала себе слово больше никогда не появляться на холме, до тех пор, пока приор Ордена святого Доминика не покинет Лион. А если она случайно и встретится с ним где-нибудь в городе, то пройдет мимо, не замечая его.

Услышав хруст ветки, она обернулась. За спиной стоял Жан Поль. Его тонкие губы были плотно сжаты, глаза опущены, нездоровый румянец горел на бледных щеках.

Соскочив с камня, забыв все данные себе обещания, Авелин стремительно приблизилась к нему и, как во сне, услышала предательский шепот собственных губ:

– Я ждала тебя здесь каждый день.

Он неловко обнял ее за плечи и прижался холодной щекой к ее лбу.

Каждая из ста

– Мил, ты чего так напилась-то? – вопрошала Катерина, помешивая ложечкой утренний кофе.

– А ты бы на моем месте как ответила на этот вопрос? – раздражалась Мила, закутанная в плед.

– Да, здесь есть и моя вина. Но ты, Мил, тоже хороша. Разве можно подавлять стресс первого свидания алкоголем? Ты себе не представляешь, что мне стоило отцарапать на брачном рынке такого мужика как Илья Андреевич.

Катька хотела сказать еще что-то на повышенных тонах, но Мила едко заметила:

– Перестаралась.

Воцарилась тишина, первой ее нарушила Мила:

– Не мое это. С твоим Ильей Андреевичем надо не быть, а казаться. Я не умею. И вообще, мутит меня даже от запаха кофе и голова раскалывается.

– Чего пила-то? – смягчившись, поинтересовалась Катерина.

– Вино какое-то, – Мила поднялась со стула и заглянула в помойное ведро под раковиной. Из ведра торчал частокол из горлышек винных бутылок.

– Господи! Как ты жива-то осталась? – воскликнула Катька.

– Он их с собой принес что ли?

– Кто «он»?

– Знакомый один, – Мила снова опустилась на стул.

– Как зовут? Почему не рассказывала?

– Имени не помню. А не рассказывала потому, что приходит он ко мне только второй раз, и я не уверена, что он настоящий.

– В каком смысле «не уверена, что он настоящий»?

– Первый раз он пришел ночью, когда я спала, и ушел через балкон. Второй – вчера вечером, когда я была пьяна. Вошел тоже через балкон.

– Мил, ты живешь на пятом этаже. У него что, крылья на спине есть?

– Крыльев я не видела.

– Ну, все! Приплыли. Это все видения, а их причина – в твоем одиночестве. Наш мозг устроен так, что он может воспроизводить наши желания, как наяву. Те, кто до глубины своей души верит в привидения и инопланетян, обязательно с ними столкнутся, – только в своем воображении. А ты до такой степени веришь в свое будущее счастье, что твой воображаемый мужик приходит к тебе через балкон.

– А вино?

– Сама купила. Пьяная была, поэтому не помнишь.

– Ерунду ты сейчас, Кать, сказала. Нет у меня никакого желания «до глубины души», а если бы и было, то ты бы об этом первая узнала. И кстати, ты мне совсем другую теорию обещала рассказать – о гармоничном женском одиночестве.

– А ты уверена, что готова сейчас воспринимать научные теории?

– Уверена. Мне сейчас как никогда нужна хорошая встряска для мозгов.

– Ну ладно, твое видение мы потом проанализируем, когда ты в себя придешь. Может, еще чего-нибудь вспомнишь. А сейчас я тебе расскажу то, что обещала. Думаю, ты сильно удивишься услышанному.

– Начинай уже…

– Начну с общеизвестного различия между мужским и женским мозгом – мозг женщины на 100 граммов меньше мужского. И пусть меня проклянут феминистки, но эту биологическую особенность организма ни на каких митингах и собраниях отменить невозможно. А дальше будет еще круче… Существует две системы мозга – лимбическая и кортикальная. От названий шарахаться не надо, я сейчас все объясню: лимбическая – это та самая древняя часть мозга, в которой расположены половые центры. Она нам досталась от млекопитающих предков и управляет всеми физиологическими, биохимическими, механическими и прочими процессами. Благодаря этой системе мы выполняем репродуктивную функцию, подчиняясь инстинктам, и не задумываемся, какие мышцы нам сокращать при ходьбе. Там же заложена программа поведений, которая заставляет нас вести себя как мужчины или как женщины. Да простят меня еще раз феминистки! Для упрощения усвоения материала назовем эту систему «ХОЧУ». Кортикальная система – кора большого мозга с извилинами, отвечает за рассудочную деятельность. В ней находятся центры осознания, анализа, выбора и еще всякого разного, что заставляет нас принимать решения и совершать благородные поступки. Назовем эту систему «НАДО». Система ХОЧУ старше, чем система НАДО. У женщины и у мужчины ХОЧУ развито одинаково, а вот НАДО у женщины на 2 миллиарда нервных клеток меньше, чем у мужчин, – при соотношении 11 миллиардов к 9 миллиардам. Таким образом, мощности двух систем ХОЧУ и НАДО у мужчины равны, а у женщины древняя часть ХОЧУ преобладает над НАДО.

– Да ладно! Все с точностью до наоборот. Это мужики руководствуются только своим «хочу». Если бы не женщины со своим «надо» – все человечество давно бы вымерло.

– То, что рассказала я – научно доказанный факт, а твоя версия – житейская глупость, активно поддерживаемая мужчинами для своего же собственного удобства и оправдания своих поступков. Знаешь, как в том анекдоте: пришел пьяный мужик с работы, лег на диван, жена давай с него брюки стягивать. Смотрит, а он в женских трусах. Она ему: «Вань, что это на тебе?» А он в ответ: «Мань, ну, ты же умная женщина. Придумай сама что-нибудь». А самые распространенные фразочки, которые мы так любим повторять за своими благоверными: «ситуативный секс», «прости, бес попутал, сам не знаю, как это получилось», «она сама была инициатором». Так вот, слушай меня внимательно! Нет таких ситуаций, в которых мужчина может бессознательно желать другую женщину и не контролировать свои поступки. В его оправдание мы начинаем судить о нем по себе, а он этим пользуется. Влюбленная женщина действительно способна потерять голову – инстинкты, ничего не поделаешь; а у него всегда все осознано и на контроле. Конечно, когда он смотрит на другую, трудно себе признаться в том, что это происходит из-за того, что твой мужчина больше не желает тебя. Но есть и хорошая «новость».

– Какая?

– Для мужчины очень важен его быт. Его семья – это осознанно достигнутый результат. Короче говоря, если простить ему все его шалости, – с определенными обещаниями и откупами, – то семья от этого никак не пострадает. Семья может быть разрушена только изнутри, и только взаимоотношениями обеих сторон союза. Так что, внешнее поведение мужчины напрямую зависит от его женщины.

– Грустно…

– Нормально. Вся наша жизнь борьба, и все в ней течет и изменяется. Но это еще не все! Так как две системы ХОЧУ и НАДО в черепной коробке у мужчины равны по силе, то его рассудочная система с ее преданностью принципам, долгу перед семьей, подчиненностью делу и прочим моральным установкам, противостоит древнему мозгу с его ХОЧУ. Не надо забывать, что кора больших полушарий выросла из обонятельно-гормональной части древнего мозга. Другими словами, все свои решения мужчина действительно оценивает с половой точки зрения.

В итоге мужчине очень сложно противостоять своему желанию, и борьба между двумя этими системами разрушает его организм.

– Так им и надо!

– Ну, зачем ты так? Знаешь, как тяжело видеть у себя на приеме пару – она растеряна, уже все для него принесла в жертву, а он раздражителен и замкнут, и никак не может понять, какого такого внимания она от него хочет. Я начинаю ей говорить о запахах, о цвете нижнего белья, о каблуках и макияже. Ведь женские чары универсальны, я тебе уже рассказывала. А она мне про то, что она порядочная женщина, мать его детей, что флирт – это амплуа незамужних неудачниц. Дура! Просто, она не его женщина, не с тем запахом и не с теми повадками. Надеть чулки, накрасить губы и легкомысленно флиртовать с собственным мужем – это не измена. Это попытка измениться для него и перестать быть сухарем, не все же любят сухомятку. Для них надо быть разными, хоть иногда – умная женщина должна уметь признавать свою глупость, глупая с умным видом помалкивать, серьезная бывать легкомысленной, легкомысленная напускать серьезность. Эх, а мужика жалко. Тяжелый взгляд, сложный характер, а мог бы быть весельчаком и душой компании. Ведь когда-то он был таким.

– Бедняжка. Может, нам с ними периодические встречи проводить? Ну, чтобы они пар выпускали, в целях улучшения семейной обстановки.

– Какая ты сегодня невыносимая! Измена, чтоб ты знала, не улучшает такую ситуацию. Зато именно благодаря такой ненадежности и деструктивному устройству мозга мужчины достигается множественность вариантов мозга, что приводит к реформаторству и прогрессу.

– Почему, скажи мне, пожалуйста, ты сегодня на стороне мужиков?

– Потому, что женщину не раздирают такие противоречия, как мужчину. Мы должны понимать и жалеть их. У женщины мозг сбалансирован за счет доминирования системы ХОЧУ. В нее заложена мощная репродуктивная функция. Она стремится к своей обеспеченности ради достатка для своего потомства. Поэтому вопросы размножения и выживания для нас являются главными, и этим можно объяснить наше стремление выйти замуж за состоятельного мужчину. А те мужики, которые обвиняют женщину в меркантильности – просто профаны, не понимающие нас.

– Позволь мне как представителю примитивной части человечества задать один вопрос: а откуда тогда берутся умные женщины и глупые мужчины?

– Я тебе больше скажу. Американские психологические ассоциации, которые с 50‑ых годов прошлого столетия проводят исследования в области интеллектуального развития человека, в 2012 году опубликовали сенсационный доклад, в котором говорится, что впервые за время проводимых исследований IQ-показатель женщин превысил IQ-показатель мужчин.

– Ну, наконец-то ты и про нас хоть что-то хорошее сказала.

– А я про «нас» ничего плохого и не говорила. Это ты любое преимущество мужчины воспринимаешь как собственное оскорбление. И не только ты. Общество в целом считает тему различия между мозгом мужчины и женщины очень щепетильной – сразу начинаются разговоры о равенстве полов, влекущее равенство на трудоустройство, образование и прочие блага. Ну, причем здесь наука? Ведь разница между мозгом обеих полов очевидна, и надо спонсировать эту тему для дальнейшего изучения, а не делать вид, что ее не существует.

– А почему бы твоей науке не заняться вопросом феномена женской активности во всем мире, изучить успехи женщин в науке и политике. Вот, к примеру, в патриархальной Японии, где совсем еще недавно работающая женщина была укором для семьи, теперь женщины делают головокружительную карьеру в крупных компаниях, – а еще 10 лет назад себе даже представить такое было невозможно.

– А потому, что любое научное открытие предполагает перед собой ряд предшествующих научных открытий, которые позволили сделать последнее. Если делать выводы о неизученном, в достаточной степени, предмете, они всегда будут ложными, что, надо заметить, очень часто происходит. А тема, ты угадала, очень интересная. Все геронтологи мира утверждают, что человеческая популяция достигла своего количественного апогея, и включился механизм качественного изменения организма человека. Мы стали медленнее стареть, улучшились наши интеллектуальные показатели, – правда, мы платим за это различными болезнями, включая рак. У природы свой, пока не изученный механизм отбора. И мозг наш претерпевает колоссальные изменения, особенно женский.

– И все-таки мы индивидуальны.

– Да, мы исключительны, но в нас есть основы, которые надо воспринимать как данность и не пытаться игнорировать их. Бесполезно. Хотя, существуют исключения, и это научно доказано экспериментальным путем. Приблизительно один мужчина из десяти и одна женщина из ста могут контролировать свое биологическое начало сознанием.

– То есть не быть замужем, не рожать детей и ощущать себя счастливой и гармоничной, вопреки расхожему мнению.

– Совершенно верно.

– И даже денег его не захочет, если такой принц появится на ее горизонте?

– Не все упирается в деньги. Женщина все-таки реагирует на мужскую исключительность, которая часто подтверждается деньгами. Если исключительность будет угадываться в мужчине и без денег, женщина все равно на нее среагирует.

– Все так гладко, Кать, в твоей теории, только мой случай в нее не вписывается. Почему, скажи мне, мой «бывший» наплевал на все принципы и убеждения, и ушел к другой?

– А знаешь, подруга, я тебе точно могу сказать, что гормоны способны уничтожить принципы. Гипоталамус – отдел мозга, который контролирует всю периферическую эндокринную систему и считывает активность мозга, когда мы попадаем в опасную ситуацию, дает импульс железам, которые выкидывают в кровь гормоны.

В свою очередь гормоны попадают через кровь в мозг, и тот начинает меняться, и у нас не только учащается дыхание и повышается мышечный тонус, но и реакция увеличивается до такой степени, что может возникнуть ощущение замедления происходящего вокруг нас. По такой же схеме половые гормоны попадают в мозг мужчины, когда он видит притягательный для себя образ женщины. Усилием воли мужчина способен подавить свое возбуждение, – в отличие от женщины, которая свои материнские инстинкты подавить не может, – но – только если он этого захочет. Зачем он будет это делать, когда рядом с ним много лет живет женщина, которая давно в нем таких желаний не вызывает?

– То есть в этом виновата тоже я.

– Конечно. Вон, ты у нас какая «звезда»! Все можешь, все умеешь, любого за пояс заткнешь и по части знаний, и по части заработка.

– А что, разве не так?

– Так-то оно так… но только у твоего «бывшего» было другое представление о семейной иерархии, а ты этого не учла.

– Десять лет назад ты мне другое говорила: «перебесится, вернется», «пройдет любовь и он почувствует, как без тебя плохо». А кстати, как он там? Твой Виталька наверняка с моим «бывшим» общается.

– Общается. И я его недавно видела.

– Чего не рассказываешь? Все так хорошо?

– Честно? Хорошо. Выглядит счастливым.

– А она?

– И она счастлива. Мил, поверь мне – ты супер-классная баба, но так бывает. Твой Толик встретил «свою» женщину. Вокруг полно таких примеров. Вот, принц Чарльз тоже встретил «свою» женщину – Камиллу Паркер Боулз… если мне не изменяет память – в 1970‑ом году на игре в поло. Тогда всем было понятно, даже Камилле и Чарльзу, что союз между ними невозможен. Помимо того, что Камилла была замужем, она имела внебрачные связи не только с Чарльзом, и к тому же, из одной руки она не выпускала бокал с виски, а из другой – дымящуюся сигаретку. Для Чарльза подобрали полную противоположность его возлюбленной – Диану Спенсер. Будущая принцесса была девственницей, без вредных привычек, и необыкновенной красавицей, в которую влюблялся весь мир, но – только не принц Чарльз. Потому, что это была «не его» женщина. Понимаешь? Его не отталкивала невинность и не привлекала распущенность, просто ему повезло встретиться со «своей» женщиной, – и не важно, чем она живет. Если бы Камилла носила монашескую рясу, я уверена, что принц Чарльз ударился бы в религию, чтобы только сидеть рядом с ней сутками напролет. Я тут недавно интервью видела королевы Елизаветы, у нее спросили: что делает ее такой счастливой? Она ответила: «Счастье моего сына». Да, настоящее счастье греет всех, кто оказывается рядом с такими людьми.

– А я слышала, они ругаются, и грозят друг другу разводом.

– Нормальная ситуация для живых и романтичных отношений.

– Ну и черт с ними, – Мила почувствовала желание выпить. – Кать, мне отдохнуть надо, а то еще чуть-чуть – и я снова за бокалом потянусь.

– Понимаю.

Катерина встала со стула. Мила последовала за ней, взъерошенная и небрежно укутанная в плед.

– Видела бы ты себя сейчас, – съязвила Катька, оглянувшись.

– Вот и вспомни меня такой, когда снова захочешь заняться моим личным счастьем. Я, может быть, как раз одна из сотни. Могу жить гармонично и без замужества.

– Сомневаюсь. А хочешь, мы это проверим? Введем тебе в мозг радиоактивные изотопы, подключим к специальной аппаратуре…

– Я тебе что? Крыса подопытная? Себе изотопы введи. Может, у тебя отсутствует потребность в постоянном партнере, а ты живешь с Виталиком и маешься.

– Ну ладно, ладно. Не кипятись. Я вечерком тебя наберу.

Подружки расцеловались.

Захлопнув дверь, Мила направилась к окну. Сквозь разорвавшиеся облака выглянуло солнце. Лужи, деревья, птицы радостно сообщали о том, что жизнь продолжается. Нестерпимо захотелось перемен.

Нескучное дело

Совещание оперативного штаба проходило в кабинете Вяземского. Выходной день придавал этому действу некую непринужденность как в одежде, так и в поведении его участников. Петрович любил такие «посиделки» в выходные дни, во-первых, на них сокращались расстояния между подчиненными и руководителями (даже самыми высокими заезжими шишками), во-вторых, сразу видно, кто из сотрудников болеет за дело всей душой. Именно с этими трудоголиками у Петровича завязывались самые доверительные и безотказные отношения, а это очень помогало по работе и в прохождении бумаг, и в выполнении различного рода поручений. Другими словами, сегодня Петрович перешагнул порог своего управления «с настроением» и – вместе с Бонифацием. Приказав все понимающему псу ждать его в своем кабинете, Петрович отправился наверх на совещание.

Около окна приемной стоял Егерев и что-то методично объяснял по мобильному телефону, разглядывая улицу. За столом совещаний в кабинете Вяземского компания оживленно беседовала. Судя по имитации выстрелов и хохоту, речь шла об охоте.

Лица все были узнаваемые. Петрович радостно поздоровался с Саламатиным и с удовольствием поприветствовал Сомова, расположившись напротив него.

Сомов был все в том же мятом сером костюме, только пятна вчерашнего кофе были присыпаны свежей сахарной пудрой. Секретарь Алина разливала в чашки вновь пришедшим пахучий кофе. Петрович наклонился к Сомову с таинственным видом и спросил:

– Сладенького не найдется?

Изумленно восхищенный Сомов изогнулся в полумесяц и достал из кармана брюк аккуратную коробочку с рахат лукумом.

– Интуиция? – с придыханием поинтересовался Сомов.

– Она, – согласился Петрович, извлекая из коробочки обсыпанные сахарной пудрой сласти.

– Ну, начнем, – скомандовал Вяземский. – Присаживайтесь, Игорь Семенович, – любезно обратился Вяземский к вошедшему Егереву. – Здесь, я так понимаю, никого представлять друг другу не надо, и рассказывать по какому поводу мы собрались – тоже. Наша задача состоит в том, чтобы обменяться оперативной информацией и наметить дальнейшие действия для расследования преступления по горячим следам. Начнем с доклада по проделанной оперативной работе.

Петрович кашлянул в кулак и, раскрыв папку, начал свою монотонную речь:

– Седьмого марта, в 5 часов 42 минут утра на пульт дежурного поступил звонок от…

– Иннокентий Петрович, давайте сегодня без формальностей, – прервал его Вяземский.

«Суббота», – с удовольствием подумал Петрович и продолжил:

– В связи с совершенным преступлением были проведены все необходимые оперативно-розыскные мероприятия, зафиксированы следы преступления и изъят материал для проведения целого ряда экспертиз, но, к сожалению, орудие убийства на сегодняшний день не найдено. При его поиске были применены все новейшие средства техники, которыми располагает управление.

– Какой искали предмет? – поинтересовался Егерев.

– По характеру раны, обнаруженной на трупе, криминалисты классифицировали орудие убийства предположительно как металлический предмет близкий по форме к маленькому топорику. Еще на месте работали кинологи, – добавил Петрович.

– Март месяц на дворе. Что могут найти собаки в воде? – вздохнул Егерев.

– Какие показания дает Бжозовская? – вмешался Вяземский.

– Признательные, – недовольно буркнул Егерев. – Она рассказывает о семейном проклятии, которое преследует весь их род со дня смерти их предка Фаддея Бжозовского, от которого в свое время отвернулись все его родные ради сохранения своего положения и достатка. Ее еще отец предупреждал, что в любой момент могут прийти члены какого-то ордена и отомстить за Фаддея. Три месяца назад она якобы почувствовала за собой слежку, затем в людных местах к ней стали подходить разные люди с вопросами, намеками, а в последнее время – и с угрозами. Намекали на долг, который Бжозовская должна возместить католической церкви, и что она обязана вернуться в ее лоно, отказавшись от православия. За день до убийства, когда она выходила из аптеки, к ней подошла женщина «в черном» и спросила ее: хочет ли она вернуться к нормальной жизни и избавиться от преследования? Почему-то Бжозовская поверила этой даме и стала умолять ее помочь ей. Тогда женщина потребовала от нее встретиться с посланником, – как впоследствии выяснилось, это был Габриэль Каре, – Бжозовская согласилась, но только у себя дома, и только ночью, так как она никому из домочадцев об этой угрозе не рассказывала. Ночью прислуге без специального разрешения ходить по дому воспрещается, и Бжозовская была уверена, что встреча пройдет никем незамеченной. Посланник явился ровно в назначенное время, она поджидала его около ворот дома. У них состоялся длинный разговор. Посланник рассказал Бжозовской, что все ее с мужем состояние должно принадлежать церкви, а не им. Что оно нажито бесчестно, а так, как наследников все равно нет, то имущество следует передать в виде дара католической церкви в лице ордена. А самим – принять монашеский постриг и провести остаток дней в благочестивых беседах о Боге. По мнению Бжозовской, посланник обладал гипнотическими способностями, так как она с ним согласилась. Более того, она испытывала блаженную радость от услышанного. В связи с чем вознамерилась незамедлительно передать церкви все деньги и драгоценности, хранящиеся в доме. Когда она направилась к сейфу, гипноз, по всей вероятности, дал сбой. До сейфа она не дошла. Все, что она помнит – это рукоятку странного орудия в своей руке и непреодолимое желание убить. Очнулась она сидящей на стуле, а у ее ног лежало тело посланника в луже крови. Из-за нервного потрясения она выбежала на улицу и стала звать на помощь. Сказка какая-то…

Петрович внимательно посмотрел на Саламатина. Он слушал молча, глядя на крышку стола.

– На допросе присутствовал адвокат – молодой, талантливый малый, – продолжил Егерев. – Он склоняется к мнению, что Бжозовская оговаривает себя и, если его подозрения подтвердятся, пообещал, что не будет занимать позицию своей подзащитной.

– Она пытается запутать следствие? – поинтересовался Сомов.

– Ее показания настолько невероятны, что мало похожи на правду. Возможно, она тянет время или боится находиться на свободе, – помолчав, Егерев добавил: – Она многое не договаривает, и ей действительно страшно.

– Почему она никому не рассказала об угрозах? Не наняла охрану? Не уехала отсюда на время? – удивлялся Сомов.

– Говорит, что приняла происходящее, как неизбежность. Ведь отец предупреждал ее об этом. Сначала хотела все понять сама, а потом просить о помощи окружающих.

– Когда этот Фаддей помер-то? – не унимался Сомов.

– В начале XIX-го века, – продемонстрировал свою осведомленность Петрович.

– Ох, и ничего себе! А что раньше-то не мстили? Столько времени прошло.

– Может, и раньше мстили, – отреагировал молчавший до этого Саламатин. – Недаром отец предупреждал дочь об опасности.

– Кровь на брюках Бжозовской чья? – снова задал вопрос Вяземский.

– Результатов генетической экспертизы еще нет, но по группе крови уже можно сказать, что она не принадлежит покойному. Бжозовская утверждает, что была уверена в том, что эта кровь принадлежит убитому ею монаху. Откуда могли взяться пятна крови другого человека, она понятия не имеет, – Егерев устало вздохнул.

– А девушка-горничная, что она говорит? – спросил Вяземский.

– Назира? – перехватил внимание Петрович. – Для допроса в рамках уже возбужденного уголовного дела ее должны были допросить сегодня с утра, в виде исключения, так как у нее был нервный срыв. На допрос к назначенному времени она не явилась, по данным внешних наблюдателей, территорию усадьбы не покидала. В данный момент туда отправились мои люди, чтобы узнать причину…

Телефон Петровича заерзал по столу от виброзвонка.

– А вот и Семенов.

Поднеся телефон к уху, Петрович какое-то время внимательно слушал, затем резко встал. Обведя глазами окружающих, он сообщил:

– Назира обнаружена мертвой в спальне гостевого домика.

Все резко поднялись со своих мест и, натягивая на ходу куртки, направились к выходу, кто-то опрокинул стул. Вяземский со своего мобильного набрал Семенова, чтобы лично услышать детали произошедшего.

Петрович вбежал в свой кабинет, схватил ключи от машины, проверил документы.

– Бонифаций, ты со мной или здесь подождешь?

Пес со всех лап рванул к двери.

– И как тебе удается понимать меня? – удивился Петрович.

На стоянке служебных машин уже никого не было, кроме всеми забытого Сомова, растерянно озиравшегося по сторонам.

– Николай Николаевич, вы без машины? – окликнул его Петрович.

– Так получилось, – виновато развел руками Сомов.

– Тогда садитесь в мою, если не возражаете.

– Какие могут быть возражения! – обрадовался он.

Сомов сел рядом с Петровичем, а Бонифаций, запрыгнув на аккуратно застеленное заднее сиденье автомобиля, здесь же стал демонстрировать свой интерес к попутчику. Пес шумно втягивал в себя воздух, то зарываясь носом в волосы Сомова, то уткнувшись ему под воротник.

– Матушка у меня кошатница, – оправдывался Сомов, втягивая голову в плечи и увертываясь от назойливого внимания собаки. – У нас всегда в квартире какая-нибудь кошка живет, а то и две. Песик, наверное, учуял этот запах.

– Бонифаций, лежать! – скомандовал Петрович.

Пес усилием воли подавил свой многовековой инстинкт и улегся на заднее сиденье, продолжая пристально следить за Сомовым.

Около забора злосчастной усадьбы уже собирались вездесущие журналисты. Петрович проехал через оцепление и свернул в ворота. Перед центральной клумбой криминалисты выгружали ящики и ранцы из своего фургончика. Рядом с парадной лестницей в дом стояли Егерев и Саламатин. Со стороны сада к ним быстрым шагом приближался Семенов. Петрович поторопился присоединиться к компании.

– Ребят, как закончите свое «колдовство», скажете, когда нам можно пройти на «место», – окликнул Петрович криминалистов. – Ну, Семенов, рассказывай.

Было установлено, что в пятницу вечером Назира попросила Гульнару Шарипову перевести ее в гостевой домик, расположенный в глубине сада, под предлогом, что ей страшно оставаться в доме, где она стала свидетелем убийства. Туда же, по просьбе Назиры, должны были подселить ее подружку Айбике, которая также была ее соседкой по комнате, но последняя заработалась допоздна и, когда после работы попыталась войти в домик, он оказался запертым изнутри. Второй ключ не нашли и решили, что не будут беспокоить бедную девушку, пережившую такую ужасную драму. С утра ее попытались разбудить к завтраку, но безрезультатно. Тогда обеспокоенные работники все-таки решили вскрыть дверь, только не пошли на такой шаг без управляющего. Борис Ким в это время еще не вернулся с рынка, на который он ездил каждую субботу для пополнения недельного запаса продовольствия. Затем приехала опергруппа с Семеновым, и наконец-то дверь гостевого домика была открыта найденным у подоспевшего управляющего вторым ключом.

– Девушка лежала под одеялом в ночной сорочке, – продолжал Семенов. – Никаких признаков насильственной смерти, на первый взгляд, обнаружено не было. Только припухшие веки могут говорить об отравлении. Сложилось ощущение, что она умерла во сне. На поверхностях около кровати не было ни пузырьков, ни таблеток, ни стаканов и прочих емкостей. На прикроватной тумбочке – только настольная лампа.

Во время рассказа Семенова внимание Петровича привлекла худенькая девушка, закутанная в цветастую шаль, – она стояла на углу дома и смотрела в сторону гостевого домика.

– Айбике? – окликнул ее Петрович.

Девушка обернулась на оклик и поклонилась.

– Подойди сюда, пожалуйста, – как можно ласковее позвал ее Петрович. – Тебя кто научил кланяться в ответ на свое имя?

– Хозяева.

– И что же, теперь каждый, кто назовет тебя по имени – твой хозяин? У нас крепостничество отменили уже лет 150 как.

Вся компания одобрительно переминалась с ноги на ногу. Девушка молчала, сжав губы и потупив взгляд. Петрович представил на ее месте свою дочь, которую также могла погнать нужда в чужую страну, чтобы помочь свести концы к концами состарившимся родителям. Он почувствовал острую жалость и желание обнять Айбике, но вовремя остановил себя, подумав, что может испугать подобным жестом девушку, воспитанную в другой культуре.

– Меня зовут Иннокентий Петрович, а это мои коллеги, – Петрович поднял руку в сторону компании, наблюдавшей за действом. – Мы здесь для того, чтобы разобраться в произошедшем с твоей подругой несчастье, и не допустить новых трагедий. Ты нам поможешь это сделать?

Айбике впервые подняла на Петровича глаза, и он на какое-то мгновение залюбовался ее луноликой восточной красотой.

– Помогу, – тихо ответила она и снова опустила голову.

– Вот и хорошо. Расскажи нам события вчерашнего вечера.

– Ко мне подошла тетя Груня и попросила переночевать с Назирой в гостевом домике.

– Разве Назира не попросила тебя об этом лично?

– Нет. Она была уже переведена в гостевой домик, когда мне предложили переночевать там. Я работала допоздна – сначала я сделала свою работу, потом работу Назиры. Когда я вошла в свою комнату, чтобы забрать пижаму и зубную щетку, было за полночь. Я накинула пальто и пошла к гостевому домику. Дверь домика была закрыта. Я подергала за ручку, постучала. Никто не ответил. Тогда я пошла к тете Груне за ключом, она долго искала его среди других связок, но так и не нашла. Тетя Груня сказала, что запасной ключ, вероятно, у Бориса Кима, но беспокоить его она не хочет, так как он уже ушел спать час назад. Она велела возвращаться мне в свою комнату, ведь Назира все равно уже спит. Мне не хотелось идти в гостевой домик. Я так устала в тот вечер, и не могла предположить, что такая беда случится с моей подругой.

Петрович услышал дрожь в голосе Айбике.

– Ну-ну, перестань. Не кори себя за случившееся. Может быть, отсутствие ключа спасло тебе жизнь. Ты в этот вечер ничего необычного не заметила? Запахи какие-то посторонние, звуки, голоса, необычное поведение окружающих?

– Нет, ничего, – замотала головой Айбике. – Я в тот вечер сильно устала, и не смотрела по сторонам. Если бы я знала…

– Хорошо, хорошо. Вот тебе мой телефон, – Петрович протянул визитку. – Если вспомнишь что-то, позвони.

– Я могу уйти? – убирая визитку куда-то в шаль, спросила девушка.

Озираясь по сторонам, она снова направилась к углу особняка и застыла там, глядя в сторону сада.

– Иннокентий Петрович! Всё, мы закончили, можете проходить, – это был криминалист Дудкин. Долговязый и сутулый, он хаотично размахивал своими длинными ручищами, пытаясь, по всей вероятности, изобразить одновременно и окончание своей работы, и путь, по которому всем следовало двигаться.

Гостевой домик, на самом деле, представлял собой мини особнячок – аккуратный, с мансардой, в стиле архитектуры Шехтеля. С плавными линиями вокруг двери и окон, он напоминал излюбленное дитя с прекрасной внешностью и злобной душой. Быть может потому, что в глубине его комнат лежал труп невинной жертвы. Петрович, примагниченный красотой русского модерна, остановился на несколько мгновений, разглядывая фасад.

Внутренний интерьер помещений соответствовал внешнему убранству дома. Декор и обстановка сочетались между собой. Плавные и живые линии растений, изображенные на стенах и потолках, повторялись в деревянных орнаментах мебели и металлическом рисунке лестничных перил, а также на обрешетке камина и окон. Все было сделано не то, чтобы с любовью, а с какой-то фанатичной торжественностью.

Комната, где лежало тело Айбике, не была исключением. Хищный цветок с оттенком сказочной красоты, нарисованный на стене возле кровати с трупом девушки, повторялся в настольной лампе, только там он был в виде металлической подставки, поддерживающей стеклянный абажур. Петрович, предварительно натянув резиновые перчатки, потянулся к лампе, чтобы лучше рассмотреть ее. Она оказалась плотно прикрученной к прикроватной тумбочке. Тогда он пощелкал выключателем, свет не зажегся.

– Странно, – Петрович поднял голову и увидел люстру, выполненную в том же стиле.

– Что странно? – отозвался Сомов.

– Странно, что лампа – одно целое с тумбочкой… и нет электричества.

Петрович подошел к стене и пощелкал настенным выключателем от люстры. Эффект был тот же.

В это время в дверной проем протиснулся Борис Ким:

– Все в порядке, начальник. Предохранители выбило, электрика уже вызвали.

Ким постоянно кланялся и всем видом показывал, что готов услужить.

– Где расположен электрический щит? – спросил Петрович.

– У меня в кабинете. Пойдемте, покажу.

– В центральной усадьбе? – удивился Петрович. – Разве щит не должен находиться в самом строении?

– Не знаю, начальник. Такой проект. Я в этом электричестве ничего не понимаю.

Закончив осмотр, все двинулись за Борисом Кимом. При выходе Егерев попросил Дудкина не начинать вскрытие трупа девушки без него.

В своем кабинете управляющий продемонстрировал железный щиток:

– Вот тумблер наружного освещения, вот комнаты первого этажа, вот мансарды, – Борис Ким щелкал перекидными переключателями, и в ответ на особнячке, хорошо просматриваемом из окна его кабинета, зажигались слабым светом уличные светильники на фасаде. – Но я не буду оставлять включенным, пусть электрик посмотрит. Мало ли чего…

Все пошли к выходу. Когда Петрович проходил по мраморному холлу первого этажа, из залы, где был убит Габриэль Каре, вышел Вяземский:

– Ну, что? Вырисовывается картина преступления?

– Ни черта не вырисовывается, Глеб Станиславович, – у Петровича было тяжело на сердце после посещения так называемого гостевого домика. – Надо все обдумать, дайте время.

– Ладно, ладно. Я в управление. Как договорились – докладывайте, – Вяземский уважительно пожал руку Петровичу.

Петрович стоял посреди холла. Голова начинала раскалываться, на душе тошно. Надо уже встряхнуть это ядовитое болото с его обитателями в лице Боголюбова, Кима и Шариповой, но как назло в голову не приходили никакие решения.

Постояв еще немного, Петрович решил обойти вокруг дома в надежде, что контроль над работой опергруппы подвигнет его к каким-нибудь действиям.

Проходя мимо служебных построек, ему показалось, что кто-то окликнул его по имени отчеству. Он обернулся. В нише пристройки стояла Айбике, всем телом прижавшись к стене. Там, по всей вероятности, она была не видна из окон особняка. Петрович огляделся по сторонам. Вокруг никого не было.

– Что случилось, Айбике? – спросил он, приближаясь к девушке.

– Я не все рассказала, Иннокентий Петрович. Мне Ким запретил вам все рассказывать.

– Что именно?

– А то, что я не сразу ушла от гостевого домика. В спальне, где должна была быть Назира, и на фасаде дома горел свет. Я была уверена, что она не спит, и стучала ей в окно. Через другие окна я видела, что свет горит также в холле и гостиной. Я вернулась к двери, и снова стала стучать в нее. Вдруг замок щелкнул. Я потянула за ручку двери, и она открылась. За дверью никого не было, и я испугалась. Я стала звать Назиру, но она не отзывалась. Я услышала жалобную музыку, она разливалась отовсюду, – Айбике тряслась всем телом, кутаясь в цветастую шаль.

– Тихо, тихо, – погладил ее по волосам Петрович.

– Я захлопнула дверь и стала пятиться назад. От ужаса я боялась повернуться к дому спиной, мне казалось, что он накинется на меня и проглотит. Когда я отошла от него метров на десять, свет в спальне погас и один фонарь на фасаде тоже. Я развернулась и побежала к усадьбе, что есть сил. На кухне я бросилась к тете Груне и все ей рассказала. Она велела мне успокоиться, оделась и пошла проверять гостевой домик. Когда она вернулась, то отругала меня за выдумку и за то, что ей пришлось ходить по темному саду, а она ужас как боится темноты. Потом пожалела меня и объяснила, что дом закрыт, света нигде нет, Назира наверняка спит, а мне все почудилось потому, что я устала. Еще она сказала, что Борис Ким давно спит, так что ключи она возьмет у него с утра и тогда же проведает Назиру. Я долго не могла уснуть, и через какое-то время услышала разговор. Кто-то, как мне показалось, ругался вполголоса. Я прислушалась. Это были голоса тети Груни и Бориса Кима. Он не спал. От страха у меня зашумело в ушах, и я не поняла, по какому поводу они ругаются. В своей кровати я пролежала до утра, а когда прозвонил будильник, встала и отправилась на работу, – здесь Айбике заплакала, уткнувшись в кисти шали.

– Успокойся, продолжай, – подбодрил Петрович, положив руку на ее плечо.

– Когда я готовила прислуге завтрак, ко мне подошел Борис Ким и попросил рассказать о ночном происшествии. Я описала ему все так, как меня учила тетя Груня. Тогда он наклонился и на ухо сказал мне, что ему понравился мой рассказ, и он должен быть таким всегда, даже если мне придется пересказать его на страшном суде. И еще напомнил мне, что у меня нет разрешения на работу, и если он на меня стукнет в миграционную службу, моя семья должна будет заплатить огромный штраф, и тогда я пущу всех своих родных по миру. А когда я узнала о смерти Назиры, я поняла, что меня тоже убьют, – Айбике снова разрыдалась.

– Никто тебя не тронет. Слышишь? – на лице Петровича судорожно заходили желваки, теперь он точно знал, что надо делать. – Борис Ким не узнает о нашем разговоре… он сам мне все расскажет!

– Бедная Назира. На заработанные деньги она покупала лекарства и отправляла их посылкой домой для младшей сестренки. Ее мама по телефону всегда говорила ей, что их младшая девочка жива только благодаря доброму сердцу Назиры.

– Ты знаешь, куда и какие лекарства она отправляла посылкой?

– Знаю.

Петрович сунул руку в боковой карман куртки и, нащупав денежные купюры, достал их все до единой и вложил в ладошку Назиры.

– Продолжай отсылать лекарства и справляться о здоровье младшей сестры Назиры. Поняла меня?

– Поняла.

Айбике шагнула к Петровичу и, прижавшись к нему плечами, уткнулась лицом в его куртку. Он, наплевав на все культурные различия, обнял девушку за тоненькую талию, а та от неожиданности вздрогнула воробушком в его объятиях. Петрович почувствовал, как снизу по телу побежали мурашки, он резко отшатнулся и строго приказал:

– Ну, все, беги и ничего не бойся.

Решительным шагом Петрович направился к парадной лестнице, по дороге набирая на мобильном.

– Семенов! Слушай меня внимательно. Всех обитателей этого «террариума» – Кима, Шарипову, Боголюбова, а также прислугу мужского пола – грузишь на весь имеющийся транспорт и везешь в управление. Прислуга женского пола остается на месте, – пауза. – Мне плевать, куда и как их погрузят, и с каким комфортом они поедут! И не забудь, что они делают это добровольно и с большим желанием помочь дознанию и следствию. Допрашиваем всех до утра. Сначала прислугу, затем эту троицу. На какие вопросы они должны ответить, я тебе потом скажу, – пауза. – Нет, адвоката вызывать не надо. Это не задержание, а затянувшиеся оперативно-розыскные мероприятия. С утра извинишься искренне, и объяснишь – почему вышла задержка, если будут претензии, запишешь все тщательно и дашь расписаться. Понял? Вот и хорошо. Приступай.

Перед парадной лестницей была суета. Весь имеющийся транспорт подвергался тщательной инвентаризации на предмет освобождения мест для допрашиваемых. Возле машины Петровича стоял Сомов, беспомощно держа на весу руку с незажженной сигаретой, около его ног, преграждая ему путь, стоял Бонифаций, и внимательно глядел в глаза Сомову.

– Николай Николаевич, какие-то проблемы? – поспешил на помощь Петрович.

– Вот, полез в салон за сигаретами, а собачка следом выпрыгнула и не дает пройти за огоньком.

– Бонифаций! Да не носит он кошек в карманах. Отойди немедленно.

Пес умиротворенно вильнул хвостом Петровичу. И вдруг, навострив уши в сторону парадной лестницы, взвизгнул, и в состоянии абсолютного счастья кинулся в том направлении. Петрович увидел Шарипову, идущую к машине. Пес бросился к ней со всех ног.

– Ой, уберите собачку! – наигранно заголосила тетя Груня.

– Откуда вас знает собака? – спросил подоспевший Петрович.

– Первый раз вижу этого кобеля. Я собак боюсь, как огня. Уберите! – она оттолкнула руками морду собаки как раз в тот момент, когда Бонифаций пытался лизнуть эти самые руки. Пес оторопело отошел к Петровичу и сел возле его ног.

– Жаль, парень, ты не можешь рассказать мне, что бы все это значило, – Петрович ободряюще потрепал пса по холке.

В дверях показался Боголюбов. Как ни в чем не бывало, он огляделся по сторонам, как будто собрался на ежедневную прогулку и, заметив Петровича, добродушно кивнул ему. Петрович ответил легким наклоном головы.

– Что здесь происходит? – осведомился подошедший к Петровичу Саламатин.

– Вот, слежу за погрузкой лиц, изъявивших желание активно содействовать раскрытию преступления.

– Есть план?

– Есть. Предстоит большая работа.

– А я хотел предложить перекусить, и разговор есть важный.

– Можно перекусить, – согласился Петрович и привычным жестом хлопнул себя по пустому карману. – Нет, сегодня не получится.

– Я угощаю.

– Лучше дай взаймы, – извиняющимся тоном попросил Петрович. – Деньги внезапно кончились перед получкой. Сначала пришлось отправить деньжат в деревню для покупки нового трактора, потом человеку одному помочь.

– Ничего себе зарплаты у вас, – весело пошутил Саламатин.

– Это давние сбережения, – спохватился Петрович.

– Послушай, я тут место одно хорошее знаю. Поезжай за мной, а там разберемся.

Петрович ободряюще подтолкнул в сторону машины обиженного пса:

– Поехали обедать, Бонифаций.

Отъехав на приличное расстояние от особняка, Петрович, чертыхнувшись, резко ударил по тормозам. Достав мобильный, он позвонил своему помощнику:

– Семенов, я Сомова забыл во дворе.

– Все нормально, Иннокентий Петрович, он уже в моей машине.

– Спасибо, дружище!

В этот момент мимо проехала служебная машина Семенова. На заднем сиденье сидел Сомов, со счастливым видом помахивая Петровичу.

– Вот чудак человек, – обратился Петрович к Бонифацию и нажал педаль газа.

Уютное кафе с застекленной верандой и хорошими запахами было мило оборудовано под интерьер старой дачи. На европейский манер Петровичу разрешили взять с собой собаку, но при условии, что они сядут за столик ближе к выходу, и животное не будет доставлять беспокойства окружающим.

Бонифаций, внимательно выслушав все пожелания официанта, смиренно улегся под столиком и затих.

– Цены здесь не кусаются? – поинтересовался Петрович.

– Нет, место проверенное. Не беспокойся.

– О чем будет разговор? Дай угадаю. О работе? – пытался шутить Петрович.

– О ней, – вздохнул Саламатин.

Петрович с удовольствием предвкушал сытный обед и новый интересный экскурс в историю. Саламатин молчал.

– Может, начнем уже?

– Начнем, – кивнул Саламатин. – Разговор будет неприятный. О Вяземском.

– С ним что-то не так? – Петрович отложил в сторону приборы.

– Вот именно – не так. Он ведет двойную игру в этом деле.

– Есть проверенная информация?

– Есть. По нашим данным Вяземский был в особняке Бжозовской этой ночью. Он проник туда тайно, будучи уверенным, что за ним никто не следит. По своим связям он попросил вневедомственную охрану отключить весь дом от сигнализации. Сторожа, как это бывает среди непрофессиональной и дешевой наемной силы, мирно спали. Внешнее наблюдение оперативных служб было снято по его распоряжению, под предлогом предоставления отдыха сотрудникам. Но он не учел того обстоятельства, что за усадьбой может быть установлено внешнее наблюдение ФСБ. Наши сотрудники сообщили о его проникновении на наблюдаемый объект.

– Этот факт как-то зафиксирован?

– Да. Велась съемка с использованием цифровых приборов ночного видения и тепловизоров. Благодаря технике мы не только установили проникновение Вяземского в дом, но и его передвижения внутри. Его интересовала только зал в районе того места, где было совершено убийство. Похоже, ночью он обследовал стену.

– К которой были повернуты стулья?

– Совершенно верно. Мы сегодня проследили за его передвижениями по усадьбе. Как и ночью, его не интересовало ничего, кроме зала и этой стены.

Повисла тишина. Саламатин дал время Петровичу переварить эту информацию. Тем, кому приходилось тянуть лямку в мужском сообществе, где в любой момент может заглянуть в лицо смерть, знают, как важен тот, кто по службе стоит над тобой. Он может иметь море достоинств и кучу недостатков, обладать сильными сторонами и слабостями, быть любим подчиненными и не очень, но предателем… Предателем он не имеет права быть никогда. Предатель опускает всех, кто за ним стоит. Из-за него могут погибнуть те, кто ему доверял. А может, взять Саламатина за грудки и встряхнуть хорошенечко за такие слова? Но нет, Саламатин тоже воин и охотник, он знает цену этим словам и, не проверив, говорить не будет.

– Вот почему Вяземский так активно интересуется делом: оперативные штабы, личные выезды на место преступления. Он может быть причастен к этим убийствам? – прервал паузу Петрович.

– Не знаю. Одно только понятно – в этом деле он имеет не служебный, а частный интерес. Наверху принято решение убрать его подальше от дела. Не ровен час, такую съемку сделаем не мы, а журналисты.

– Как убрать? Куда?

– На международный конгресс правоохранительных органов стран Латинской Америки.

– Как он туда попадет, и какое отношение Вяземский имеет к странам Латинской Америки?

– Прямое. Эти страны больны теми же болезнями, что и мы: коррупция, бандитизм. Ему будет, о чем поговорить с коллегами. А попадет он туда по приглашению. Конгрессы, выставки, симпозиумы проводятся по всему миру в бесчисленном количестве. Когда у людей возникает желание собраться в одном месте, чтобы обсудить какой-то вопрос, они начинают рассылать приглашения, преследуя несколько целей: чтобы поднять проблему на более высокий уровень и привлечь к ней внимание прессы, а также решить финансовую составляющую и окупить затраты мероприятия за счет приглашенных гостей. Так что вопросов куда поехать не бывает никогда. Средства уже найдены и выделены.

– Вдруг он откажется.

– В делегации будет такой «туз», попасть в кабинет к которому в обычных условиях Вяземский может только мечтать. Он у нас человек амбициозный, так что – не откажется.

Петрович оценил фразу «он у нас» – Саламатин разделил с ним эту ситуацию.

После услышанного в горло ничего не лезло. Петрович с трудом запихнул в себя свежий бифштекс. Если бы это было не угощение, он не стал бы себя так принуждать.

Бросив в тарелку смятую салфетку, Петрович поднялся из-за стола:

– Ну, так как, посмотрим, что же Вяземский искал на месте преступления?

– Посмотрим, – согласился Саламатин.

– Тогда поехали.

Войдя в зал, они сразу направились к стене, рядом с которой был убит Габриэль Каре.

– Стоп, – скомандовал Петрович. – Сначала расставим стулья, как они были расположены в день убийства. Помнишь? Оба стула были повернуты к стене. Один чуть развернут, второй смотрит ровно на стену. На одном сидит человек, который заинтересован только тем, что на стене, на другом человек, который заинтересован в реакции первого, и ему надо ее видеть.

– Что они рассматривали? Картину или что-то в этом роде?

Стена была отделана плиткой из гранита, которая крепилась, как чешуя – внахлест на последующий ряд.

– Интересно сделано, – прокомментировал Саламатин. – Только я не вижу, чтобы на стене было что-то, на что можно повесить, к примеру, ту же картину. Все поверхности гладкие, и стыки внахлест.

– В этом доме все интересно. Средства поиска показали, что он весь нашпигован железом так, как если бы вначале он был наземным бункером на случай атомной войны, а потом этот бункер переделали под жилой дом.

– То есть сканировать стены бесполезно.

– Бесполезно.

– Надо поговорить с нашими технарями, наверняка есть какой-нибудь способ понять, почему здесь все так устроено.

– Наверняка есть, и наверняка поймем.

Надо было ехать в управление. У Петровича «чесались руки» по предстоящему разговору с доставленными для допроса.

– У меня еще есть здесь кое-какие дела, а потом на работу. Хочу поговорить с пристрастием с обитателями этого странного дома.

– Созвонимся, – ответил Саламатин, протянув руку для прощания.

Петрович отправился искать Айбике. В помещения для прислуги было безлюдно, на кухне кто-то гремел посудой.

– Айбике, – окликнул Петрович с порога кухни девушку, пытавшуюся справиться с большим котлом.

– Да, Иннокентий Петрович.

– Где твой паспорт?

– Он вам нужен? – покраснев от испуга, спросила Айбике.

– Не переживай. Я попробую решить вопрос с твоей легализацией. Ну, так где он?

– У тети Груни.

– Зачем ты ее тетей называешь? – поморщился Петрович. – Она тебе что, родная?

– Она всем обиженным и обездоленным – родная. Всегда у хозяйки наши зарплаты выпрашивает, слушает, жалеет нас. Когда Назира умерла, я видела, как она плакала украдкой.

– Крокодилы тоже плачут, когда заглатывают свою жертву.

– Она защищает нас всегда, – не унималась Айбике. – Вот и паспорта забрала на случай, если нами будут интересоваться миграционные службы, чтобы общаться с ними и не дать нас в обиду.

– Если бы она о вас так заботилась, то оформила бы разрешение на работу, а не держала бы здесь всех, как рабов. Где все паспорта хранятся?

– У нее в комнате. А разве можно, без ее разрешения?

– Можно. Я у нее лично разрешение попрошу, потом. Она не сможет мне отказать в такой мелочи.

Петрович испытывал какое-то животное удовольствие от того, что помогает Айбике. Ее хрупкая восточная красота рисовала в его воображении степи и заснеженные вершины гор, и желание быть там, среди пахучих трав, в той жизни, которая никогда не случится.

Красный ночник

В комнате было душно. Коммунальщики, как всегда «в своем репертуаре», усердно топили, не обращая внимания на то, что на улице установилась ранняя весна. Вероятно, грели впрок, чтобы всем хватило осенью терпения не умереть от холода до долгожданной подачи тепла.

Петрович смотрел в потолок. Накопившаяся усталость, вместо того чтобы сморить в сон, наоборот – не давала уснуть. Все мысли были в управлении, там его ребята проводили затянувшиеся оперативно-розыскные мероприятия, а он решил поспать перед взбучкой от начальства за недозволенные методы работы.

Показания опрашиваемых не давали желаемого результата. Борис Ким вполне правдоподобно не мог понять, о каком самопроизвольном открывании двери в гостевом домике идет речь. Назира представлялась как взбалмошная, истеричная девица, которая проходу не давала одному из работников усадьбы своими домогательствами из-за неразделенной любви. Этот сотрудник подтвердил, что из жалости имел с ней несколько раз связь, но потом отказался от близости, так как не испытывал к ней никаких чувств, а та, в свою очередь, грозилась, что покончит с собой и, вероятно, реализовала свою угрозу после нервного потрясения. Похоже, что рабы свято сохраняли тайну своих патрициев, – возможно, под страхом какого-то наказания.

Петрович почувствовал в своей ладони холодный нос Бонифация. Пес стоял около кровати, помахивая хвостом.

– Тебе тоже не спится, дружище? – Петрович ласково потрепал собаку за ухом. – А пойдем, прогуляемся. Может, пройдемся, и спать захочется?

Воздух был наполнен влажной прохладой. Где-то хохотала полуночная молодежь. Около входа в общежитие стояла служебный Москвич. Оглядев его со вздохом, Петрович прижался ладонью к железному боку машины. Холод металла напомнил ему такие же ощущения, как от гранита, которым была отделана стена около места, где был убит Габриэль Каре.

Почему они с Саламатиным решили, что убитый что-то рассматривал на стене? Быть может, под гранитными плитами есть тайник, и ему показывали его содержимое. Удобный момент для убийства, но тогда должно быть два участника преступления. Тот, кто отвлекает жертву, и тот, кто непосредственно совершал убийство. Надо бы рассказать эту версию Егереву.

Но ждать до утра не хотелось. От общежития до усадьбы Бжозовской каких-нибудь пятнадцать минут по ночным дорогам. Хозяев в доме нет, прислуга спит. Наверняка, сигнализацию трогать побоялись, и она не включена. Внешнее наблюдение ФСБ его не беспокоило, а наоборот – вселяло спокойную уверенность в себе. Завтра он задним числом оформит рапорт о необходимости несанкционированного проникновения в жилище, – все равно по шее получать. Желание еще раз рассмотреть гранитную стену было таким сильным, а ситуация и возможности такими заманчивыми, что логика перестала удерживать его поступки.

– Поехали, – скомандовал Петрович Бонифацию, открывая пассажирскую дверцу автомобиля.

Остановившись около знакомого забора усадьбы, он достал карманный фонарик из бардачка и, приказав Бонифацию ждать, направился к воротам.

Ворота усадьбы, как и рассчитывал Петрович на женскую «смекалку», были не заперты. Справиться с дверным замком входной двери помог богатый опыт оперативной работы.

В холле было тихо и темно. Притворив входную дверь, он постоял немного, чтобы убедиться в правоте своих соображений в отношении сигнализации.

«Соображения» себя оправдали, и он двинулся в сторону зала. Поравнявшись с лестницей, прислушался – показалось, что слышится тихая речь на французском языке.

Петрович шагнул в направлении голосов. Да, это был французский. Но откуда? Все основные действующие лица, связанные с французской эмиграцией, были доставлены в управление. Может, кого-то пришлось срочно отпустить? Выяснять было поздно. Идти на голоса, значит – обнаружить себя и не попасть к стене. И еще эти странные мягкие блики из-под лестницы. Возможно, что это был отблеск на мраморном полу от света, падающего из открытой двери, ведущей в помещения прислуги, и голоса были оттуда же, – больше неоткуда.

Петрович принял решение идти сначала к стене – для осмотра, а потом разбираться со всем остальным. Тихо, почти не дыша, он продолжил путь к залу, из входного проема которого лился тусклый красный свет. Чертовщина какая-то…

Прижимаясь всем телом к стене, он аккуратно заглянул внутрь. В тусклом свете крохотного красного ночника, стоявшего на полу, в глубине помещения, он никого не заметил. Зато на стене, к которой он так стремился, переливались маленькие разноцветные огоньки. Не было никаких сомнений, что это – подсветка электронного замка сейфа, встроенного в стену, и сердце бешено заколотилось. Кто-то ввел код и, пока электроника совершает хитроумные операции, оставил это место по своим делам. Надо было действовать.

Сжав в одном кармане табельный пистолет, а в другом ручной фонарик, Петрович еще раз пристально оглядел огромный зал и пошел к стене. Обогнув красный ночник в виде пластмассовой божьей коровки, так нелепо смотревшейся среди убранства из золота и мрамора, он остановился около стены. Две гранитные плиты были раздвинуты влево и вправо, а в углублении между ними мигали кнопки электронного замка сейфа. Раздался глухой щелчок, и все погасло. Петрович потянул за ручку сейфа, и тяжелая дверца нехотя подалась в сторону.

Сейф осветился изнутри, и взору представился ларец, плетенный из ажурных серебряных нитей и украшенный круглыми разноцветными камнями.

Петрович только протянул к нему руку, как услышал шорох за своей спиной. Резко обернувшись, он нос к носу столкнулся с женским лицом. Испуганные глаза смотрели на него, как будто заранее прося прощения. В следующее мгновение он почувствовал боль от удара по голове, и сотни светящихся божьих коровок сначала резко вспыхнули в глазах, и сразу же одновременно погасли.

Ему показалось, что он падает в черную бездну.

* * *

Когда Жан Поль Батиста был студентом первого курса теологического факультета Парижского университета, открывающиеся ему знания были столь гармоничны, и так просто объясняли все мироздание, центром которого был Всевышний, что труды отцов церкви казались ему конечной истиной. И стоит только донести до как можно большого количества людей простые церковные догмы – и мир изменится, он станет лучше на его глазах.

Библия, которая не содержит в себе никакой систематической философии, с лихвой восполнялась ее мудрыми толкователями; Никейский собор 325 года, установивший официальную догматику христианства, облегчил задачу теологов на целое тысячелетие вперед:

– Григорий Нисский развил представление о Боге как о сверхприродном и непознаваевом существе, а также о нематериальной и бессмертной душе. Он отвергнул идею Платона о предсуществовании душ, за которую в свое время был осужден и поплатился жизнью Ориген;

– Августин Блаженный определил путь праведников через признание Бога – высшей ценностью, а любовь к нему и презрение к себе – целью всей жизни верующего;

– Ангельский Доктор – Фома Аквинский – спустя столетия приводит пять косвенных способов доказательства Бога и обосновывает абсолютное превосходство веры над знанием. Он подводит основание под христианский догмат воскресения из мертвых, утверждая, что нематериальная душа создается Богом для конкретного тела и является неповторимой индивидуальностью, которую она сохраняет, будучи бессмертной до Страшного суда. Он уточняет, что праведный путь добра указывает человеку Всевышний Благодетель, тогда как за выбор грешного пути он несет ответственность сам.

И в один прекрасный день, точнее – вечер, в этот мир божественной гармонии, так легко и просто уложенный в сознании талантливого студента, ворвались, преображая все на своем пути, идеи гуманизма кардинала римско-католической церкви Николая Кузанского. Его исходные положения космологии о том, что Земля не является центром Вселенной, а имеет такую же природу, как и другие планеты, и находится в постоянном движении, ошеломили Жан Поля. Кузанец ограничил всемогущество Бога и представил природный мир как живой организм, одушевленный мировой душой. Он назвал человека очеловечившимся Богом, то есть творцом, который обладает полной свободой воли, указав, что человеческая сущность есть вписанный в круг многоугольник, где круг – божественная природа. Он признал за человеком право познавать этот мир, преодолевая догмы своего рассудка и божественного откровения.

Жан Поль хорошо запомнил ту ночь, когда он прочитал «Трактат об ученом незнании» Кузанского, и то смятение, которое охватило его душу. Он запомнил навсегда, как его волнение умножалось с каждой минутой, и окружавшие стены стали тягостно малы, они буквально выдавили его в промозглое серое утро парижских улиц. Он шагал по мостовым, сам не зная – куда, с ощущением рождения чего-то нового внутри себя. Он заглядывал в лица ранним прохожим с одним лишь вопросом: осознают ли эти люди, в каком мире они живут? А те лишь шарахались от него на противоположную сторону мостовой, не понимая значения пристального взгляда всклокоченного юноши, встретившегося на их пути. Только под лучами высоко вставшего солнца он опомнился и почувствовал усталость от ночных волнений.

Проснувшись в своем убогом студенческом жилище, он испытал невероятное счастье от произошедшего этой ночью преображения и почувствовал непреодолимую силу желания умножать свои познания. Теперь он хотел испытывать это волнение многократно, и труды мыслителей эпохи возрождения заполнили все его свободное от учебы время. Он со многим не соглашался, а что-то, вроде мировоззрения Никколо Макиавелли, отвергал полностью за неприкрытый цинизм и воспевание выгоды и силы.

После окончания Парижского университета жажда познаний не была утолена, напротив, она многократно увеличилась. Те ответы, которые он мог еще вчера дать на поставленные вопросы утвердительно, сегодня вызывали сомнение именно потому, что его знания стали еще глубже и обширнее.

Поиски истины привели его в Рим, где он вступил в Орден Святого Доминика, и ему открылись двери библиотеки Ватикана. Бессмертные труды Аристотеля и Платона в первозданном виде и свободные от церковной схоластики; запрещенные работы Джордано Бруно – все они открывали Жан Полю новые грани человеческого существа и вселенной.

Но изо дня в день, отрываясь от книг и обращаясь к повседневной жизни, Жан Поль обнаруживал несовершенство человеческой природы, в отличие от божественного мира. И в тот момент, когда он был готов усомниться во взглядах гуманистов, ему в руки попали труды соотечественника и современника Рене Декарта, в которых мыслитель объяснял причину несовершенства человека – несовершенством общества, в котором он живет. Уверенность Декарта в том, что человечество со временем обретет новые идеальные формы, снова поманила светом познания, и вернула желание идти вперед и искать ответы на новые вопросы.

Это было время, когда религия только начала утрачивать свое господствующее влияние, и на науку – в том числе. Теория Коперника о вращении планет вокруг солнца уже нашла свое подтверждение в наблюдениях астрономов 17‑го века; Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения и сформулировал основные законы классической механики; Уильям Гарвей сделал открытие кровообращения в организме с помощью сердца, а не печени, как это было принято думать раньше. Развитие механики, физики, математики такими выдающимися философами, как Декарт и Лейбниц, буквально переворачивают этот мир и определяют новый путь прогресса цивилизации.

Приору Ордена святого Доминика – Жан Полю Батиста – было неведомо, что Франция и весь образованный мир стоит на пороге эпохи просвещения, которой предстояло ответить на многие вопросы и развить многие науки лишь для того, чтобы поставить перед человечеством новые и более сложные задачи. Но самая главная миссия этой эпохи будет заключаться в том, что европейская цивилизация перестанет воспринимать религиозное мировоззрение как единственно правильное, и научная мысль займет главенствующее положение став доступной для простых обывателей.

Это будет век сокрушительных перемен, наступление которого Жан Поль ощущал всем своим существом, но он был служителем пока еще всемогущей церкви, и помнил об этом каждый день. Он никогда не противопоставлял свои истинные взгляды церковным догмам, объясняя это себе как уважение к делу, которым занимается. Его собеседники проявляли такие неглубокие и поверхностные знания о предметах обсуждения, что не могли вызвать в нем ни малейшего желания спорить с ними. И чаще всего он соглашался с собратьями во всем лишь для того, чтобы быстрее закончить разговор.

И вдруг, эта девушка – Авелин Дангон – с таким чистым рассудком и не похожая ни на кого. Так смело мыслить ее мог научить только очень незаурядный человек, поверивший в то, что женщина способна на истинно глубокие знания.

Каждый раз, помогая епископу проводить службу в соборе, Жан Поль украдкой отыскивал глазами Авелин в толпе прихожан и слушал, как усиленно бьется его сердце при виде ее образа. Он объяснял себе свое волнение приятным воспоминанием о встрече на холме Фурвьер с девушкой незаурядного ума. Оставаясь в одиночестве, он мысленно наслаждался разговорами с ней, обретя в ее образе все понимающего собеседника. Вспоминая ее умные и любопытные глаза, он переносил их в свои мечты, где наконец-то мог изложить свои взгляды на мироустройство человеку, который был способен оценить их.

В то утро, когда Авелин первый раз не пришла на службу, Жан Поль справился со своей досадой, и весь день старался не думать о ней. Вечером он мысленно журил себя за свои бесплодные мечты и беседы с выдуманным образом девушки, но было уже поздно сопротивляться самому себе. Пытаясь уснуть, он закрывал глаза и сразу же видел ее, – то с растрепанными на ветру волосами, то склонившуюся над молитвенником. И наконец, ему пришлось признаться себе в том, что страх не увидеть ее завтра в соборе держит его за горло и не дает ему думать больше ни о чем, а только о ней.

Его опасения подтвердились, Авелин не пришла на утреннюю службу во второй раз, и он смутно ощущал свою вину. У приора ордена не было достаточного опыта общения с женщинами, ему казалось, что его жизненный путь был предопределен самим проведением. Однажды Всевышний подверг его испытанию, навсегда отвратив в нем стремление к плотским наслаждениям.

Это случилось на студенческой пирушке, посвященной окончанию учебы в университете. Долгие годы изучения теологии, ощущение своего нового качества и головокружительные надежды смешались с терпким вином в головах молодых служителей церкви. Сначала новоиспеченные богословы демонстрировали свои познания в божественном писании. Затем, с увеличением выпитого вина, начались скабрезные шуточки на тему целибата и откровенные рассказы о том, что уже давно все они потеряли свою телесную чистоту. И неоднократно, и с удовольствием нарушили обеты, данные своим наставникам перед лицом Господа Бога.

Дошла очередь и до Жана Поля. Он попытался отшутиться, перевести тему на другой разговор, но из этого ничего не выходило. Под удивленные возгласы своих однокашников он глупо отмахивался и густо краснел, ощущая свою ущербность в данной ситуации. И кто-то предложил громко, через весь стол:

– Этот день нашего освобождения от заточения в учебных классах должен быть отмечен символичным освобождением от телесного заточения нашего друга! Долой наставников! Долой обеты! Долой девственность!

– Долой! – и глиняные кружки сотрапезников, наполненные кислым вином, взмыли над их головами.

– Эй, Жюль! – стали все наперебой звать хозяина кабака. – Ты же знаешь, старый развратник, где можно найти порядочную вдовушку, которая за награду лишит девственности нашего друга.

– Есть такая, – услужливо хихикая, наклонился к столу Жюль. – Я и сам к ней захаживал, пока моя старуха отлучалась по делам из города. Но она берет дороже, чем портовые девки и, к тому же, капризная. Может не согласиться, если не будет настроения.

– От такого красавчика, как наш Жан Поль, не откажется. А за ценой мы не постоим! Говори – сколько? – все улюлюкали и хохотали, выкидывая на стол медяки.

Жюль жадно вытирал ладони об засаленный фартук, считая в уме сумму медяков.

– Этого достаточно, – накрыл своей волосатой ладонью горстку монет хозяин кабака. – Готовьте своего агнца к встрече. Здесь недалеко.

Руки друзей подняли Жан Поля со скамьи, на которой он сидел, и понесли к выходу. Друзья пели и шутили, неся его по улице на своих плечах, а он смеялся, не веря в серьезность их намерений.

– Пришли. Тихо! А то прогонит, – скомандовал Жюль.

В темноте послышался стук уличной калитки – это Жюль нырнул в дверной проем каменной стены, отделявшей улицу от внутреннего дворика. Через какое-то время все услышали его приглушенный голос:

– Сюда!

Руки друзей толкнули Жан Поля в темноту, и он попал в цепкие объятия сводника. Спотыкаясь о каменные ступени, он был втянут в дом, а затем и в комнату, где на грубо сбитом столе горела свеча, растекаясь по кривой глиняной плошке. В слабом свете он разглядел пышногрудую женщину со смеющимися карими глазами и распущенными черными волосами.

– Оставляй, – царственно приказала вдовушка и, поднявшись, направилась в сторону возвышения, выстланного козьими шкурами.

– Повезло, – хлопнул по спине Жана старый сводник.

Жан Поль сел на скамейку за стол и уставился на пламя свечи. Ситуация была удручающая – на козьих шкурах лежала посторонняя женщина, а за дверями поджидали хихикающие друзья. Хмель молниеносно улетучился, и захотелось пить.

– И долго ты будешь разглядывать свечу? – в голосе вдовушки была слышна усмешка.

– Я посижу и уйду, – промямлил он. – Деньги оставьте себе.

Вдовушка зашуршала козьими шкурами, затем неслышно появилась в свете свечи.

– Встань, – скомандовала она.

Жан Поль как ошпаренный вскочил со скамьи, оказавшись лицом к лицу пусть и с немолодой, но очень красивой женщиной. В следующее мгновение он почувствовал, что подол его шерстяной рясы пополз вверх. Он схватил рясу ниже бедер, сжав грубую ткань в кулаках.

– Не мешай, – прошептала она, властно перекинув его руки на свои обнаженные плечи.

А дальше – теплые женские ладони с его бедер медленно поползли на живот и замерли, дав ему представить себе то, чего бы он захотел испытать в следующие минуту. И, в точности угадав все его желания, наполнили живот ощущением какой-то легкости. Ноги стали деревянными и перестали слушаться.

Жан Поль даже не понял, как оказался около высокого ложа. Колючая ряса упала с него на пол, и он распластался на пахучих шкурах, придавленный мягким и сладким телом своей любовницы.

Удовольствие накрывало толчками с головы до ног, наполняя физической радостью все ощущения и подведя их к высшей черте безумного желания; вдруг, сжалившись, сбросило его в блаженство, оставив приятную боль и чувственное счастье.

Стоило ему шевельнуться, как руки и живот снова почувствовали мягкость женской кожи и новое желание. Он жадно погрузился в ее груди, вдыхая доселе неизвестный запах плотского греха.

Вдовушка с легкостью оттолкнула от себя юношу, соскочив с возвышения, подбежала к кувшину с водой и стала быстрыми движениями омывать внутреннюю часть бедер.

Несчастный Жан, увидев все это, воспринял женскую осмотрительность за отвращение к нему, и ощутил обиду так сильно, как это бывало с ним лишь в детстве, пока он не обрел с возрастом черствость к людской несправедливости.

Резко поднявшись, он натянул через голову рясу и бросился к дверному проему. Темнота и накатившие слезы не давали разглядеть дорогу. Нащупав руками распахнутую калитку, он возблагодарил Всевышнего, что она была открыта, и его друзья не услышат ее скрип. Прижавшись к стене, обдирая рясой острые камни, он прошмыгнул мимо веселящейся компании незамеченным.

Задыхаясь от слез, он вбежал в свою каморку и, прямо в мокрой и забрызганной от быстрого бега грязью одежде повалился животом на топчан. Уткнувшись лбом в сжатые кулаки, он беззвучно проплакал всю ночь, забывшись сном лишь под утро.

На следующий день однокашники, поджидавшие его во дворе университета, дружески хлопали своего товарища по спине с рассказами о том, как они так и не дождались новоиспеченного обольстителя. И уже под утро отправились по домам, решив, что утомительная ночь сморила в сон и его, и проказницу вдовушку.

Все хотели подробностей, но Жан Поль только улыбался, скрывая, какой пронизывающей болью отзываются слова друзей в его сердце.

Когда он собрался в долгое путешествие к несметным сокровищницам человеческой мысли Ватикана, ноги сами привели его на улицу, где жила его первая и единственная полюбовница. Он встал на противоположной стороне от калитки и стал жадно вдыхать утренний воздух, пытаясь уловить запах козьих шкур и ее тела. И в какой-то момент ему показалось, что он почувствовал сладкий аромат той ночи, и желание снова поползло вверх, обнимая за колени и грудь.

Скрип железных петель вывел юношу из оцепенения. На мостовой, воровато озираясь, стоял пожилой богато одетый господин. Он скользнул взглядом по Жан Полю и засеменил в сторону набережной.

Еще раз уязвленный в самое сердце, Жан Поль накинул капюшон монашеской накидки и побрел к ближайшему храму, чтобы посидеть в тишине и развеять душевную тяжесть.

С Авелин все было иначе, она не манила его своими запахами, – Жан Поль их просто не помнил; и не притягивала своими прикосновениями, – их просто не было. Но ее взгляд, казалось, проникал во все его мысли, он молча испытывал ощущения, а они отражались в ее глазах. Как такое возможно?

Потянулись липкие безрадостные дни, так сильно отличавшиеся от времени одухотворенных мечтаний. Ощущение было такое, будто Жан Поля отлучили от животворящего источника, без которого он больше не мог существовать, и однажды решение пришло само собой – надо увидеть Авелин. Это мысль сначала обрадовала, потом испугала, но отказаться от нее уже не было сил.

Был поздний вечер. Ласковый весенний дождик стучал по молодой листве, наполняя воздух запахом цветущих трав и деревьев. Радостная тревога от предстоящей встречи не давала Жан Полю уйти с каменных ступеней открытой террасы, он вдыхал этот упоительный воздух, вглядываясь в темноту, где возвышался холм Фурвьер. Он не мог себе объяснить почему, но он точно знал, что Авелин будет его ждать именно там.

На следующее утро по сердитому взгляду епископа Жан Поль понял, что он что-то серьезно напутал во время мессы, но это его нисколько не смутило. Все его волнения были поглощены предстоящей встречей. За ночь его страхи обрели осознанные формы, и он боялся быть отвергнутым, или не встретить ее, или узнать о несчастье, случившемся с ней.

С трудом дождавшись окончания молитвы в конце богослужения, Жан Поль сопроводил старого епископа в его покои на отдых и, торопливо извинившись перед ним за невозможность остаться для богословских бесед, которые стали ежедневной традицией, удалился с вежливым поклоном.

Ласковая прохлада, оставшаяся в деревьях и траве после ночного дождя, гуляла по склонам холма, раскачивая ветки деревьев. Жан Поль шел тем же маршрутом, который он проделал в тот незабываемый день вместе с Авелин по петлистой козьей тропе. Он озирался по сторонам, и очень скоро среди деревьев увидел женский силуэт, такой узнаваемый и щемящий.

Легко ступая по земле, он приблизился к девушке со спины и замер, не смея даже вздохнуть полной грудью.

Авелин сидела на камне неподвижно, склонив голову, и только локон волос, выбившийся из-под чепчика и спустившийся кольцами по спине, шевелился от дуновения ветерка. Жан Поль заворожено смотрел на этот локон, как будто это было самое удивительное явление, которое он наблюдал в своей жизни.

Сделав еще один нерешительный шаг, Жан Поль услышал хруст ветки под ногой. Плечи девушки вздрогнули и она обернулась.

– Я ждала тебя здесь каждый день, – ее голос и объятия были блаженным сном, который снился наяву.

Она говорила какие-то смешные слова о своей обиде на него, а он хохотал, как ребенок.

– Пойдем, – потянула она его за рукав.

– Куда?

– К амфитеатру. Мне надо с тобой поговорить и кое-что показать.

От быстрой ходьбы волнение улеглось, оставив ощущение безмятежного счастья.

– О чем ты хочешь поговорить со мной? – спросил Жан Поль, когда они остановились на одной из площадок амфитеатра.

Вместо ответа Авелин направилась в сторону кустов, обступивших каменную террасу.

– Еще немного вниз, – позвала она его за собой.

Пробравшись через кусты, они оказались около большого надтреснутого камня.

– Мы пришли, – серьезно сказала Авелин и положила руку на камень. – Сделай так же.

Жан Поль беспрекословно подчинился, положив ладонь на глыбу.

– Ты должен сказать мне правду, какой бы страшной она ни была, – и, помолчав, продолжила: – По городу ходят слухи, что ты здесь для того, чтобы… – девушка запнулась, подыскивая нужные слова, – чтобы зажечь костры инквизиции с мирными гражданами Леона на них.

Эти слова Авелин больно кольнули Жан Поля.

– Это не так. Я всего лишь посланник Папы. По сообщению епископата Леона, казна Ватикана недополучила большую сумму денег из-за сокращения паствы верующих этого города. Необходимо понять, что случилось с горожанами, число которых, и их доходы, только умножаются год от года благодаря шелковым мануфактурам. Если есть виновные, то они должны ответить за случившееся и вернуть в казну все сполна. У меня лишь полномочия на проведение расследования, а зажечь костры, хоть они и называются кострами инквизиции, могут только светские власти, и только после суда над виновными.

– И честные горожане никогда не пострадают от твоего расследования?

– Никогда! – Жан Полю самому хотелось верить в свои слова.

– Я знала… Я была уверена… Просто, мне надо было услышать это от тебя.

Сияние ее глаз во время рассказа о переживаниях разлуки так приятно ласкали сердце Жан Поля! Он давно заметил для себя, что человеческая жизнь проходит в двух состояниях – внутреннем и внешнем. Внешнее состояние не так богато событиями, которые были бы интересны окружающим. Внутреннее, напротив, всегда изобилует фантазиями, изменчиво и переполнено переживаниями, но ими не всегда и не со всеми хочется делиться. Страх быть не понятым, неинтересным приучают человека их не показывать, а в ответ ими так же не делятся те, кто находятся рядом с тобой. И человек погружается в состояние неразделенных переживаний и тайно желает найти того, кто готов услышать его и понять, но при этом прилагает все усилия к тому, чтобы никто не догадался о его истинных мыслях. Замкнутый круг разрывается только тогда, когда человек находит в себе силы и веру в того, кому он готов открыть свою душу, будь то друг, наставник или родитель. Но какое это блаженство – распахнуть свое сердце любящим глазам и сопереживать все свое тайное, делясь и получая в ответ все богатство внутреннего мира любимого человека.

И они долго разговаривали, наслаждаясь сказанным и услышанным друг от друга.

Когда солнце коснулось горизонта, Авелин весело встрепенулась:

– Отец скоро вернется домой, а я не смогу объяснить ему, где пропадала так долго. Да и матушка может объявиться в любой момент.

– А чем она занимается, если не домашним хозяйством?

– Она у меня необыкновенной душевной доброты человек, и приходит на помощь ко всем тем, кто в ней нуждается, а у людей всегда найдется для этого повод: смерть, рождение, женитьба и просто ссора. Ее мудрость смягчает боль, окрыляет радость, вразумляет отчаяние – так про нее говорит мой отец.

– Твоя матушка, судя по всему, необыкновенная женщина, и поэтому у нее столь необычная дочь.

Они смеялись и радовались, сбегая по склону холма.

– Не нужны мне твои монахини в провожатые, они боятся трабулей, а это самый короткий путь до моего дома.

– А ты их не боишься?

– Не боюсь, я знаю всех их обитателей, а они знают меня и мою семью. Там безопасней, чем во дворе любого монастыря.

Жан Поль смотрел, как ее фигурка исчезает за поворотами улиц, погруженных в сумерки вечера. При расставании он не просил Авелин о новой встрече, он знал, что теперь в них весь смысл и его, и ее жизни.

Первая встреча

К полудню дурнота немного отпустила, и Мила решила прибраться в квартире.

Протирая зеркало, она засмотрелась на себя и с грустью подумала о своем одиночестве. Но признаваться Катерине в своих печалях ей категорически не хотелось.

Та начнет громить ее обидными предложениями гадких и старых женихов, как слон в посудной лавке, со словами, типа: «ну, зачем сказочному принцу на коне нужна климаксоидная амазонка?», или «в нашем возрасте женщина приобретает в глазах молодых людей статус человека-невидимки». А Миле нравились молодые мужчины в расцвете сил и подтянутые, но вслух в этом она не признавалась даже себе.

Тяжелая депрессия от вчерашнего возлияния уничтожила все планы на выходные, хотелось остаться дома и никого не видеть и не слышать.

Плюхнувшись в кресло за компьютер, она нажала кнопку процессора. Деревянный «Касперский» начал медленно пережевывать мощные мозги машины. Мила чертыхнулась: тяжело, наверное, жить с фамилией, которую матерят каждый день тысячи пользователей.

На мониторе наконец-то открылось долгожданное окно.

– Как же он назвался? – напрягала память Мила. – Бабаза… Балаза… Восточное имя… Не помню!

На подоконнике сидела Нюся. Прижавшись лбом к стеклу, она разглядывала ворону, качающуюся на проводе.

– Нюся! Как же его звали? Ты же присутствовала, когда он представлялся.

Нюся обернувшись, кинула на Милу взгляд, в котором читалось: «моя хозяйка неудачница», и снова отвернулась к вороне.

– Сама такая, – буркнула Мила. – Базазаел! Точно, Базазаел!

Мила весело застучала по клавиатуре, заводя имя Базазаела в поисковое окно. Монитор моргнул и выдал обильную информацию.

«Падшие ангелы, Википедия», – первое, что прочитала Мила.

«Книга Еноха (полная версия апокрифа. Енох – 1)» – была вторая ссылка.

Мила усмехнулась, затем резко села в кресле с прямой спиной:

– Падшие ангелы?!

Нюся снова обернулась с выражением на морде: «Ну, что? Допрыгалась?».

Открыв ссылку «Падшие ангелы», Мила начала читать вслух:

– «Падшие ангелы – согласно представлениям христиан и иудеев, это ангелы, которые, как и все остальные, изначально были созданы Богом добрыми и светлыми, и призваны были бесконечно приближаться к Богу, то есть возрастать в добре, но отпали от Господа, образовав свое царство – Ад, когда Сатана (Денница) поднял мятеж. По другой версии, Ад – это то место, куда отправит их Господь Бог на Великом Суде. Он отправит их в Ад, где уже приготовлены вечные мучения из огня и серы. Считается, что отпала приметно третья часть всех ангелов».

Мила встала и нервно заходила по комнате, потом снова села за компьютер.

– «Дьявол желал, чтобы человек, которого создал Бог по образу и подобию Божьему, поклонялся дьяволу. И началась на небе война. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем».

Сделав несколько больших глотков остывшего кофе, она продолжила читать.

– «После падения ангелы стали демонами, духами злобы поднебесной, они стараются увлечь людей на путь греха и этим погубить их души, чтобы их тоже увлечь за собой в Ад. Спаситель называет дьявола «человекоубийцей от начала», имея в виду тот момент, когда он, приняв вид змия, соблазнил Адама и Еву, нарушив заповедь Божию, из-за чего они и их потомки были лишены бессмертия. Когда низвержен был великий дракон и ангелы его вместе с ним, они лишились жизни вечной. С тех пор, имея возможность влиять на мысли, чувства и деяния слабых людей, дьявол и его бесы стремятся ввергнуть людей все глубже в пучину греха и порока, в которой они сами погрязли. Для этого они нередко принимают на себя разные облики – и не только ангелов света, но также и святых и даже Иисуса Христа».

Мила сидела в оцепенении, уставившись в монитор. Мысли прыгали в голове, отказываясь выстраиваться в логическую цепочку. Стрелка сползла на ссылку «Книга Еноха».

Помедлив, Мила щелкнула мышью:

– «И вот имена тех ангелов, и эти имена их: первый из них Семъяйза, второй Арестикифа… тринадцатый Базазаел…» Тринадцатый Базазаел, – еще раз повторила она.

На кухне капала вода – символ свидетельства отсутствия мужских рук. Сосед сверху что-то с грохотом уронил на пол. Мила подскочила, как ошпаренная:

– Чтоб тебя!

Уже стемнело. Надо было что-то делать. Если он приходил две ночи подряд, значит, возможно, заявится и сегодня. Бежать? Разве от этого можно спрятаться?

Мила закрыла балконную дверь на кухне. Если он захочет снова явиться через нее, то только под ее контролем. Она сама откроет дверь, если сочтет нужным.

Поставив стул напротив балкона, Мила села, воинственно скрестив руки на груди. Капли из крана мерно отсчитывали время.

Было уже совсем темно, когда страшный грохот в спальне поверг Милу в ужас и пригвоздил ее к стулу. Все, что она смогла – это наклонить голову, чтобы лучше видеть дверь в спальню. В темноте дверного проема угадывались очертания человека. Через мгновение электрический свет люстры больно ударил по глазам.

– Какого черта в темноте сидишь?

Мила открыла сначала один, потом второй глаз. Перед ней стояла дерзкая красотка. Рыжая копна волос падала на плечи крупными кудрями, на белой фарфоровой коже тонкими и плавными линиями были вычерчены брови и ресницы. Вишни глаз и сочные губы, похожие на только что сорванные плоды, манили к себе все живое. Короткое платьице безупречно обтягивало идеальную фигуру и, еле прикрыв бедра, обнажало восхитительно длинные ноги, обутые в замшевые туфельки на высоком каблуке.

Мила не могла отвести глаз от ног – она всю жизнь мечтала о таких.

Красотка проследила за взглядом завистницы и, посмотрев на свои ноги, с ухмылкой продолжила:

– Его ждешь? Он не придет, не до тебя.

– А ты кто? – возмутилась Мила, задетая догадкой девицы.

– Герхама, если тебе это так интересно. Одевайся, нам надо спешить. И не забудь ключ от машины.

Герхама бесцеремонно направилась в спальню, и вскоре вынырнула оттуда с ночником в руках. Ночник был из пластмассы, в виде красной божьей коровки.

– Это что за фигня? Нормального фонарика в доме нет, – обратилась она к Миле.

Пощелкав выключателем и убедившись в том, что батарейки не сели, продолжила:

– Не тяни время, тебе же хуже будет. Одевайся. Я жду тебя внизу.

– А если я откажусь и никуда не поеду – что тогда будет? – крикнула Мила Герхаме, направившейся к входной двери.

– Не знаю, – искренне пожала плечами та. – Еще никто не отказывался, – и продолжила свой путь.

Когда входная дверь захлопнулась, Мила поднялась со стула и поискала глазами джинсы и свитер. Нет, не то, чтобы ее влекла какая-то неведомая сила, просто ей хотелось во всем разобраться и дать взбучку этой наглой девице.

Герхама стояла около подъезда, возле Милиной спортивной машины. В руках, перед собой, она держала ночник и с презрением разглядывала его:

– Я же просила поторопиться!

Не успела Мила глазом моргнуть, как ключ от машины был выхвачен из ее рук, и Герхама нырнула на водительское сиденье. Миле оставалось только расположиться на переднем пассажирском.

– Пристегнись! У вас здесь ездят все черти как!

С этими словами машина рванула с места и, закладывая крутые виражи, помчалась по дворам. Взбучку девице пришлось отложить. По дороге не попалось ни одного красного светофора, и все машины обгонялись, как вкопанные.

От страха Мила не запомнила дорогу. Через какое-то время она облегченно вздохнула, когда машина затормозила около облупившихся железных ворот. Судя по всему, они находились за городом.

Створки ворот распахнулись, и они въехали на огороженную территорию площадки. Свет фар выхватил заржавевшие механизмы, расставленные вдоль высокого бетонного забора. Все напоминало заброшенный склад какого-то завода.

Фары погасли.

– Выходи, – скомандовала Герхама, перекинув свои длинные ноги из салона авто на бетонные плиты площадки.

Привыкнув к темноте, Мила увидела в дальнем углу низенький сарайчик, над дверью которого зажглась тусклая лампочка, и стало понятно, что это – вход в подземную часть, может быть, бункера или подземного хранилища. Она направилась туда вслед за Герхамой.

Навесной замок был продет только в одну петлю, и дверь легко поддалась резкому рывку Герхамы.

– Где мы? – поинтересовалась Мила, разглядывая в красном свете ночника уходящие вниз ступени.

– Не бойся, не в преисподней, – пошутила Герхама и зашагала вниз.

На самом деле Миле почему-то было не страшно, от Герхамы не исходило никакой опасности, а ее хамоватость казалась беззлобной.

Стены тоннеля были влажными и покрыты старым, порыжевшим мхом. Они долго шли по тоннелю, который казался бесконечным. Мила попыталась прикинуть, сколько они прошли: километр или два?

– Здесь, – остановилась Герхама.

Прикрученная к стене болтами железная лестница уходила вверх, теряясь во мраке колодца.

– Мы что, полезем туда? – закапризничала Мила.

– Можешь туда взлететь, если умеешь.

Герхама начала ловко карабкаться по лестнице вверх.

Мила с завистью проводил взглядом ее каблуки, на которых она за все время их пути даже ни разу не споткнулась.

Ноги тряслись от страха, по спине струйками бежал пот. Внизу черная пропасть, вверху колышется красный ночник, охваченный кольцом колодца.

– Я больше не могу, – заскулила Мила.

– Грохнешься, костей не соберешь.

Они остановились. Над головой преграждало путь бетонное перекрытие. Герхама толкнула плиту, и она бесшумно отъехала в сторону.

Последний рывок оказался самым сложным. Подтянувшись, Мила легла грудью на поверхность и, перевернувшись на спину, обессилено раскинула руки. Прохлада мраморного пола приводила в себя.

– Некогда лежать, – нависла сверху Герхама.

Мила села и огляделась. Огромный зал был богато убран мрамором и позолотой. В красном свете ночника убранство напоминало замок Дракулы. Стрельчатые окна во всю стену, тяжелые портьеры и массивные зеркала выглядели торжественно зловеще.

Герхама подошла к дальней стене и стала ее простукивать; что-то привлекло ее внимание, и она начала суетиться около этого места. Минут через пять настенные плитки вздрогнули и разъехались в разные стороны.

«Просто «Индиана» какая-то», – подумала Мила.

– Иди сюда. Быстрее! – поманила Герхама. – Набирай код.

– Какой?

– Прямой! Кривой! Любой! Шевелись уже. Времени не осталось.

Мила суетливо набрала код, который обычно забивала во все сейфы отелей, в которых останавливалась во время отдыха и путешествий: дата, месяц и год своего рождения. Сейф замигал огоньками и застрекотал электронными мозгами.

– Все. Начал рассылать запросы на подтверждение операции, – прокомментировала Герхама.

– Кто-то должен дать согласие на нашу операцию?

– В том-то и дело, что этой ночью некому, – усмехнулась чертовка. – Откроется по умолчанию. Тихо!

Герхама напряженно посмотрела в сторону проема зала:

– За мной! – схватив за руку, она втолкнула Милу за портьеру, висевшую на простенке между окнами. – Я же говорила – торопиться надо, хуже будет.

В абсолютной темноте были слышны чьи-то шаги и щелчки замка сейфа. Рука почувствовала металлическую ручку какого-то тяжелого предмета, аккуратно вложенного Герхамой.

Толчок в спину, и Мила оказалась за спиной мужчины, стоящего около раскрытого сейфа. Он обернулся и уставился на нее властным взглядом.

– Бей! – скомандовала Герхама.

Мила резко опустила поднятую над головой руку. Предмет глухо ударился об голову мужчины и тот, закатив глаза, повалился на пол.

– Господи! Что я наделала!

– Не вспоминай всуе имя Его, – язвительно заметила Герхама. – А теперь валим, скоро подмога подоспеет.

Ловко сдернув портьеру, Герхама расстелила полотно на полу:

– Хватай ларец и ставь посередине!

Только сейчас Мила заметила, что в раскрытом сейфе стоит переливающийся от подсветки серебряный ларец. В мгновения ока она исполнила все указания Герхамы.

Обернув ларец тканью, чертовка забросила его за спину.

Обратный путь в туннеле показался короче. В машине Мила села уже на заднее сиденье и зажмурилась. Глаза открыла только тогда, когда машина затормозила около ее подъезда.

– Может быть, ты объяснишь, что все это значит? – запоздало попыталась возмутиться она.

– Своим батракам на работе ставь подобным образом вопросы, – хамнула Герхама, важно вышла из машины и исчезла.

Опустошенная и уставшая, Мила посидела еще какое-то время в машине. Потом, перегнувшись через переднее сиденье, вытащила ключ зажигания и, собрав концы портьеры, положила ларец на колени. Не оставлять же его здесь.

Перешагнув порог своей квартиры, она заметила свет на кухне.

Странно, ведь перед уходом все было везде выключено.

Мила пошла на свет.

Откинувшись на спинку диванчика, на кухне сидел он, – ослепительно свежий, как первомайский ландыш. Белоснежная рубашка из тончайшей ткани была застегнута именно на той пуговице, ниже которой начиналась неуместность. Смуглая кожа в разрезе ворота притягивала взгляд. Синие глаза из-под черных ресниц смотрели с нежностью и истомой. А рядом, прижавшись всем телом, сидела эта наглая рыжеволосая девица.

Моментально на смену усталости пришла обжигающая ревность и ярость.

– Заждались? Боюсь спросить, – Мила с наездом шагнула к парочке.

– Не очень, – ответила девица.

– Замолчала и отсела от меня, – обдал холодом Герхаму Базазаел. – И никогда ко мне так не прижимайся.

Девица, ссутулившись, отодвинулась на другой конец диванчика. Мила почувствовала в уголке своего сознания щенячью радость.

– Присаживайся, – с нежностью в голосе и в руках Базазаел подхватил Милу под локоть и усадил рядом с собой.

– Почему меня заставили это сделать? – спросила Мила, смягчившись.

– Заставили?

– Ну… не предупредили?

– Боялись напугать.

– А Герхаму нельзя было отправить на задание без меня?

– Ты же уже все знаешь про меня, я не имею права вмешиваться в жизнь людей.

– А я не человек?

– Ты – необыкновенный человек.

Мила расплылась от глупого счастья.

– Вот, – с этим словом она водрузила на стол портьеру с ларцом.

– Мне это не принадлежит, – нежно улыбнулся Базазаел.

– А кому это принадлежит?

– Я тебя позже сведу с этим человеком. Бокальчик вина не желаешь? – Базазаел поднес невесть откуда взявшийся бокал красного вина.

– Ну, если только один бокальчик.

– Конечно, только один.

«Бокальчик» полностью соответствовал своему названию – на тонкой ножке, с симпатичным нежным орнаментом из луговых цветов. Мила не помнила такого в своей посуде.

– Там код был составлен из цифр моего дня рождения.

– Я знаю. Садись поудобней.

Базазаел обнял Милу за плечи и ласково прижал к себе. Тело поплыло по волнам блаженства.

Зажав сигару в тонких пальцах, он медленно вдохнул и выпустил клубы сизого дыма.

– Будешь?

– Я не курю, – с этими словами Мила взяла сигару и вдохнула в себя ароматы ванили, вишни и корицы.

– Отдыхай, – прошептал он и прижался теплыми губами к ее виску.

Богатая дама

– Иннокентий! Иннокентий!

Петрович слышал свое имя сквозь страшную головную боль. Открыть глаза не было сил, но он понимал, что его не оставят в покое до тех пор, пока он не покажет признаков жизни.

Сквозь пелену проступали знакомые черты Саламатина.

– Петрович, как ты нас всех напугал, – рука друга лежала на щеке. – Скорая где?! Кровопотеря большая!

В череп вцепилась какая-то зубастая тварь и неистово прогрызала его до мозга. Петрович потянулся к этому месту.

– Тихо, тихо. Лежи. Скорая уже подъехала, – перехватил его руку Саламатин.

Обезболивающие сделали свое дело, и память начала восстанавливать последние события.

– Чем меня так? – спросил он сидящего рядом с носилками друга.

Над головой завыла сирена, похоже, машина скорой помощи рывками пересекала перекресток на красный.

– Очень интересным предметом, – ответил Саламатин, когда сирена стихла. – Внешне смахивает на ритуальное орудие, старинная вещь. Отдали на экспертизу, необходимо будет получить комплексное заключение и в области истории, и в области религии. Такие предметы обычно могут рассказать о многом. Возможно, что им же был убит Габриэль Карэ.

– Я же обещал тебе, что найду орудие убийства.

Друзья хохотнули.

– Помнишь, как все было? – на полном серьезе спросил Саламатин.

– Сейф видел?

– Видел. Ты его открыл?

– Нет. Открыли до меня. Я даже содержимое успел посмотреть, за это и получил по голове. В сейфе была большая шкатулка из плетеного металла серебристого цвета. Что в шкатулке – не знаю.

– Нападавшего разглядел?

– Не совсем… возможно, это была женщина. Хотя, могло показаться. Просто, когда я вошел в дом, услышал женскую речь, говорили по-французски. Кто бы это мог быть?

– Не знаю. Из управления никого домой не отпускали. Что тебя туда вдруг понесло?

– Не спалось. Были версии, захотелось проверить… Бонифаций! У меня собака в машине закрыта!

– Все в порядке с твоим Бонифацием, мои ребята им занимаются. Семенова вызвали. Он заберет и машину, и собаку.

– А ты как здесь очутился?

– Мне сообщили сразу, как ты вошел в дом. Признаться, тоже не спалось – и по тому же поводу. Когда я приехал, уже начался кипиш. По приборам наблюдения стало понятно, что тебя обнаружили. Их было двое.

– Кто они?

– Не известно. Они как сквозь землю провалились. Усадьба еще обыскивается. Женская прислуга на месте, в своих кроватях, но с ними теперь придется поработать.

Машина скорой помощи остановилась. Створки салона, лязгнув, распахнулись.

– Все, приехали, – пробасил парень в белом халате.

Доктор в приемном отделении, осмотрев рану Петровича, печально вздохнул:

– Да… – тоскливо протянул эскулап и уронил подбородок на грудь, так, словно прощался с жизнью пациента.

Петрович слышал от своих знакомых, что именно поэтому все, кто может себе это позволить, бегут к оптимистично настроенным зарубежным медикам, у которых все пациенты практически здоровы. В отличие от российских докторов, у которых больные чудом зацепились за жизнь только для того, чтобы сразить своей живучестью видавших виды российских врачей.

– Что, «да»? – раздражаясь, поинтересовался Петрович.

– Повезло вам, молодой человек. Но не обольщайтесь, мы еще снимки не делали, – с многозначительным видом эскулап удалился с приема.

Кафельные стены операционной вызывали ощущение надвигающейся опасности. Петрович потрогал свое обнаженное тело, накрытое измученной термостатами простыней.

– Иннокентий Петрович, как устроился? – это от входа к нему крался Саламатин.

– Не могу сказать, чтобы с комфортом. Слушай, как я тебе рад. Можешь побыть со мной? А то мне как-то не по себе.

– Вопросов нет.

– Есть новости?

– Есть. Такое ощущение, что этой ночью не спит никто. Из Франции по нашим каналам пришло сообщение: Бжозовская – безумно богатая дама. Особнячок, который мы видели – пустяшная игрушка, в сравнении с ее капиталами.

– Да ладно! Я сегодня утром никак к ее внешности титул приладить не мог, а она еще и миллиардерша.

– Внешность деньгам не помеха. Основная часть ее капиталов заключена в предметах искусства и драгоценностях, которые размещены в хранилищах крупнейших европейских банков.

– Что-то подобное я слышал от Боголюбова. Только я не предполагал такие масштабы.

– Крупнейший посредник на рынке антиквариата, от имени которого выставлялись все самые известные в последнее время раритеты, благоговейно замирает при упоминании ее фамилии.

– Как она распоряжается всем этим, не выезжая за пределы России?

– Мы выяснили: посреднику выдается заявка с указанием названия банка и кодом контейнера в хранилище. Клерк банка, получив требование от посредника, высылает Бжозовской электронный ключ – это уникальная, интерактивная, неповторяющаяся программа, которая реагирует на отпечатки пальцев и сетчатку глаза, даже на влажность и температуру рук, и возрастные изменения. После подтверждения выданного распоряжения с помощью считанных биометрических данных, контейнеры автоматически открываются. А дальше: торги, деньги, банковские счета.

– Зачем продавать то, что растет в цене? На жизнь?

– На жизнь, на текущие расходы и для приумножения капиталов. Это как операции с ценными бумагами. Технику вопроса надо у Боголюбова узнавать.

– Ребята! Наконец-то я вас нашел.

В дверях стоял сияющий Сомов.

– А ты здесь откуда? – хором удивились Петрович и Саламатин.

– У меня свои каналы. Вот, – в руке Сомова болтался полиэтиленовый пакет с апельсинами. – Еле нашел.

– Апельсины?

– Круглосуточный супермаркет. В центре их полно, а на окраине Москвы днем с огнем не сыщешь.

– Коля! – Петрович театрально воздел одну руку, свободную от капельницы, к потолку. – Я же только об апельсинах сейчас и думал.

– Правда?

– Правда. Весь медперсонал на уши из-за этих цитрусовых поставил. Видишь, даже операцию без них начинаем.

– Вы что, офонарели? – в дверном проеме, расставив ноги и уперев руки в боки, стояла квадратная, вся в белом, медсестра. – Вы как в операционную попали, бациллы ходячие? Сейчас хирург придет. Вон отсюда!

Мужики попятились к выходу.

– Николай Николаич, – дрожащим от детского страха голосом позвал Петрович Сомова. – Там, в приемном отделении, во внутреннем кармане куртки лежит паспорт Айбике. Девочке необходимо выправить рабочую визу. Это очень важно.

– Не переживайте, все будет сделано. Прощайте! – зачем-то напоследок крикнул Сомов.

У Петровича сердце в пятки провалилось.

Медсестра на выходе успела по разу толкнуть в спину обоих.

Маска на лице врача вызывала смутную ассоциацию с грабителем, который не хочет огласки дела рук своих.

– Доктор, какая операция мне предстоит? – мученически вопрошал Петрович.

– Не сложная, по мягким тканям, – отвечал деловито тот. – Анестезия будет местная, но сильная. Так, что вы еще поспать успеете.

Врач не обманул. После укола Петрович провалился в сон.

* * *

Мерные удары колокола собора подняли стайку голубей с мостовой.

Утро предвещало жаркий летний день.

Жан Поль доброжелательно кланялся встречным прихожанам. Весь мир для него теперь состоял из удивительных людей. Его радовало и одновременно пугало то обстоятельство, что заповедь Христа – возлюби ближнего своего – пришла к нему через любовь к женщине. Его монашеский чин возлагал на него обязанность умножать в себе любовь к Богу через воздержание во всем, что касается плоти. И он уверял себя, что его нежные чувства к Авелин могут быть только платоническими. Духовные беседы, которые он вел с возлюбленной, были, по его мнению, высшим проявлением любви между мужчиной и женщиной. Она схватывала все на лету, впитывая в себя сложнейшие теологические и философские понятия, а он был нежным учителем, обожествляющим своего талантливого ученика.

Настал момент, когда Жан Полю захотелось пустить Авелин в свои самые сокровенные мысли и взгляды. Он уже несколько раз доставал с полки, запрятанные среди книг, прошнурованные кожаными тесемками и испещренные мелким почерком листы бумаги. Это были тайно и тщательно переписанные им в библиотеке Ватикана работы Джордано Бруно «О бесконечности Вселенной и мирах» и «О героическом энтузиазме».

И каждый раз, снова убирая их на место, за книги, он думал о том, что ему придется рассказать совсем юной девушке о теории мироустройства, которая могла быть понятна только выдающимся ученым мужам. Много раз он задавал Авелин различные наводящие вопросы, и всякий раз убеждался в живости ее ума и готовности к восприятию всего нового, лишенного признанных стереотипов.

В это утро, выслушав очередное едкое замечание епископа о том, что их спасительные богоугодные беседы стали слишком редки, Жан Поль поспешил к старинному амфитеатру, пряча под накидкой заветные тетради. Там, на холме Фурвьер, за импровизированным столом из большого валуна, ждала его любимая ученица.

Она встала ему навстречу, положив руку на камень, который уютно приткнулся к раскидистому дубу. Рядом с ее ладонью как всегда лежал тряпичный узелок с провиантом – это была придумка Авелин. Чтобы не укорачивать занятия из-за голода, она приносила из дома лепешку, а иногда сыр, и в обеденное время они спускались к ближайшему источнику, чтобы запить свою трапезу, и снова возвращались к занятиям.

Радость от встречи как всегда плавно перетекла в обсуждение волнующих их тем.

– У меня сегодня необычная миссия, – начал робко Жан Поль.

– В чем она заключается? – живо откликнулась Авелин.

– Я принес два философских труда итальянского монаха, имя которого мало кому известно, в силу запрета церковью распространения его взглядов среди верующих. Только подготовленные и непоколебимые в своей вере в священное писание умы могут соприкасаться с тем, что здесь изложено, – с этими Жан Поль извлек из-под накидки две стопки бумаги. – Его имя Джордано Бруно.

– Я слышала об этом человеке.

– От кого?

– От торговца из Венеции, который приплывает в Лион весной и осенью за очередной партией шелка. Он рассказывал, что его отец когда-то служил в доме знатного венецианского вельможи, который покровительствовал Джордано Бруно. Торговец говорил об исключительных знаниях и памяти этого мужа, а также о смелости его суждений, за которые он поплатился жизнью.

– Значит, ты понимаешь, какую опасность таят в себе умозаключения, записанные на этой бумаге.

– Зачем же ты тогда принес их сюда?

– Потому что я не смогу быть искренним до конца, если не поделюсь с тобой ими.

Авелин придвинула к себе бумаги.

– Бруно осмелился открыто выдвинуть идеи, которые противоречат святым откровениям отцов церкви. За что он был обвинен в ереси и сожжен на костре инквизиции, – начал свой опасный урок Жан Поль. – Он утверждал, что земля – это планета, которая движется вокруг солнца, а маленькие звезды – это тысячи солнц, находящиеся от нас на таком расстоянии, что еле видны нами. Человек бессмертен не благодаря своей душе, а благодаря тому, что он является частичкой мироздания, и его жизнь не ограничена только земными формами, он продолжает свое вечное существование в иных формах в бесчисленных мирах Вселенной.

Жан Поль прервался, чтобы посмотреть на реакцию Авелин. Как он и ожидал, она смотрела на него ничего не понимающими глазами.

– Для того чтобы проникнуть в высшие тайны Вселенной, человеку дан ум, который обладает творческой и познавательной способностью. Для этого человек должен превратиться из раба жизни, стремящегося к самосохранению, в ее активного деятеля – вечного искателя истины. Я надеюсь, Авелин, что ты достаточно подготовлена для прочтения этих работ.

– Их можно взять с собой?

– Только при одном условии: ни одна живая душа не увидит их в твоих руках. Иначе ты навлечешь смертельную опасность на всех, кто рядом с тобой. Я помогу тебе разобраться во всем, что там написано.

Авелин молча достала из узелка хлеб и завязала в него рукописи.

– Ты помнишь, каким ты был в детстве?

Сказанное застало Жана Поля врасплох. Ему не только никто и никогда не задавал таких вопросов, он и вовсе не предполагал, что люди могут интересоваться друг другом подобным образом.

– В детстве?

– Ну, да. О чем ты думал, глядя на людей, на звезды. Что рассказывали тебе об этом мире твои родители. Ты можешь вспомнить?

– У меня был только отец. Мать скончалась от чумы через год после родов. Почему ты задала мне этот вопрос?

– Потому что настал момент твоего доверия ко мне. Ты сам решил быть искренним до конца.

Помолчав, Жан Поль начал свой рассказ:

– Когда я был ребенком, я часто представлял себе свою мать – рядом с ней было всегда тепло и сыто. Отец говорил, что она была из большой семьи, и поэтому – ловкой и скорой на руку. Она пекла самый вкусный хлеб, который он когда-либо пробовал в своей жизни. Когда чума опустошала города и села, деревушку, в которой я родился, вассалы местного вельможи сожгли дотла вместе со скотом и умирающими больными. Мой отец – один из немногих, кто успел похоронить свою жену и уйти из деревни, когда туда пришла весть о надвигающейся смертельной угрозе. Он мечтал снова купить дом и жениться на доброй женщине, чтобы у меня была любящая мать, а у него – хорошая хозяйка. Для этого он отправился на рудники в предгорье Альп, в надежде заработать денег на свою мечту. На рудниках не спрашивали, кто ты и откуда, там действительно платили за тяжкий труд, но не все могли воспользоваться заработанным. У кого-то были большие семьи, и все деньги уходили на ее содержание, а кто-то терял свои сбережения из-за того, что связывался с дурной компанией и, проснувшись после дружеской попойки, обнаруживал себя обобранным до последнего су. Отец был человеком железной воли. Он терпел лишения, но неуклонно стремился к своей цели. Свои сбережения он разделил на две части, – одну часть он носил в кожаном кошеле у себя на груди, а вторая хранилась под моей одеждой в тканевом мешочке – в случае, если кого-то из нас ограбят, мы не останемся нищими. Стаканчик кислого вина, и не один, он позволял себе только по святым праздникам. Я любил эти дни, свободные от работы на руднике. Мы сидели рядом с ним, одержимые одной мечтой, и я слушал его рассказы о нашей будущей жизни. И еще он любил пересказывать всякие байки, услышанные им от разношерстного людского сброда, которого на руднике было предостаточно. Это были рассказы о «счастливчиках», нашедших в горных отвалах алмазы, и продавших их знатным вельможам за большие деньги, чтобы позволить купить себе замки и земли. Только став взрослым я понял, что это все – россказни для наивных, но тогда я верил в эти байки и искренне желал найти для своего отца алмаз, который никогда и в глаза не видел. Однажды, то ли в шутку, то ли всерьез, на мой вопрос «Где можно найти заветный камень?» он ответил, что сделать это практически невозможно, так как злобные горные карлики каждую ночь спускаются в рудник, и до прихода рудокопов выбирают оттуда все драгоценности. Но я поверил в эту сказку и стал тайком отлучаться из нашей лачуги, чтобы, преодолевая ужас, выследить ночью коварных карликов и отобрать у них то, что по праву принадлежало моему отцу. И вот, настал день, который разрушил все наши планы, показав нам могущество воли Господа перед человеческими упованиями. Был обычный вечер, я варил похлебку из чечевицы и лука в ожидании своего отца, когда услышал крики на улице. Недобрые вести о том, что в шахте на рудокопов обрушились балки, переполошили всю горную деревню. Моего отца вытащили покалеченным, но живым. Он долго болел, но я надеялся, что он поправится и встанет на ноги. В нашу деревеньку нередко заглядывал местный священник. Он приезжал на своем осле по горной дороге из церкви, расположенной ниже в долине, и совершал таинства для тех, кто в них нуждался. С тех пор, как занемог мой отец, он каждый раз заглядывал к нам и, когда я выходил на улицу, подолгу разговаривал с ним о чем-то. В один прекрасный день, во время визита священника, отец попросил меня не уходить далеко от дома. Разговор затянулся, и я, не зная, чем себя занять, заглянул в окно лачуги и увидел такую картину: отец протягивал кошель с деньгами священнику, а тот отнекивался и не хотел брать его. Тогда отец кликнул меня и, когда я вошел, попросил передать ему мешочек, который хранился у меня, и снова попросил выйти. Очень скоро из дома вышел священник, он приказал мне быстро попрощаться с моим отцом, после чего догнать его на горной дороге. С этими словами он сел на осла и уехал. Когда я вбежал в лачугу, мой отец светился от счастья, мне даже показалось, что произошло чудо, и он выздоровел. Он обнял меня и попросил поторопиться за священником, так как договорился с ним о том, чтобы я подучился грамоте в хорошем, по его словам, монастыре – только один год, который пролетит незаметно в трудах, послушничестве и учебе, и мы увидимся снова. А за это время отец обещал, что быстрее поправится, если будет думать о том, что я живу в тепле, сытости и обучаюсь церковному делу, знания о котором никогда не помешают. Мне не хотелось уезжать, но еще больше я боялся расстроить отца. Эти объятия с ним были первыми в моей жизни и, окрыленный его и своим счастьем, я схватил приготовленные пожитки и побежал вслед за священником. В монастыре мне пришлось усердно потрудиться, прежде чем я был отмечен наставниками как прилежный послушник. Мне казалось, что однажды отец приедет за мной раньше оговоренного срока, и ему будет приятно услышать добрые слова от учителей его сына. Этот год, вопреки ожиданиям, казался бесконечно долгим. Я с трудом дождался заветного дня. Когда на рассвете передо мной распахнулись ворота монастыря, один из братьев и мой самый добрый воспитатель вышел проводить меня в долгий путь. Он рассказал мне, где и у кого я могу остановиться на ночлег, чтобы к вечеру завтрашнего дня добраться до дома. И зачем-то напомнил мне, что здесь всегда будут рады увидеть меня снова. Я не чувствовал усталости от дороги и не стал тратить время на ночлег. Мне хотелось еще раз, как в день расставания, обнять своего отца. Остановившись лишь несколько раз, чтобы попить воды из ручья, уже к рассвету на следующий день я был у заветной цели. Старая лачуга совсем не изменилась и, судя по поднявшемуся из-за склона солнцу, мой отец вот-вот должен был выйти из нее на работу. Я стоял напротив входа, держа в руках мешок с хлебом, вкуснее которого я ничего не пробовал в своей жизни. Он выпекался по старинному рецепту в монастыре, и я прихватил его с собой, чтобы угостить им отца и узнать у него: не такой ли хлеб пекла моя матушка? И вот наконец-то дверь распахнулась, и на пороге оказался совершенно незнакомый мне человек. Страшная догадка оборвала мое сердце… Он умер вскоре после моего отъезда. Незнакомец указал на склон, где его похоронили. Там высились груды камней, под которыми покоились тела и каторжников, и вольных людей. Могилы тех, кого хоронили родственники, были отмечены крестами и табличками с именами. Я выбрал безымянную могилу, сделал крест из ветвей кустарника и, воткнув его в изголовье, прочитал все молитвы, которые я знал, за упокой души моего отца. Раздавленный усталостью и горем, я не смог проронить ни одной слезы. На всем белом свете только одна единственная душа была рада увидеть меня снова – это мой добрый наставник, с которым я расстался день назад. И я принял решение возвратиться в монастырь, стены которого за то время, которое я провел там, уже стали для меня родными. Вероятно, на это и рассчитывал мой отец. Оставив мешок с хлебом на могиле, я отправился в обратный путь. Мне ничего не оставалось делать, как поддерживать репутацию лучшего послушника. Достигнув совершеннолетия, я принял постриг. Мои печали понемногу улеглись, но я часто вспоминал день расставания с отцом и священника, который выудил у него все заработанные им на свою мечту деньги лишь для того, чтобы похлопотать за меня перед настоятелем монастыря. Священник, по всей вероятности, решил, что умирающему человеку деньги на том свете вряд ли пригодятся. У меня щемило сердце от жалости к отцу, когда я думал об этом. Прошло меньше года после моего пострига, когда меня вызвали к настоятелю монастыря по очень, как мне было велено передать, важному делу. В просторной келье настоятеля, помимо него самого, сидел еще один человек, которого я раньше никогда не видел. Они разговаривали между собой, сидя в сумерках уходящего дня и не обращая на меня никакого внимания. Когда зажженные послушниками свечи осветили лица собеседников, я узнал гостя – это был тот самый священник, о котором я так часто вспоминал. Он сильно состарился, но держался бодряком. На столе рядом с его рукой лежали кожаный кошель и тряпичный мешочек. Мое сердце бешено забилось от нахлынувших воспоминаний. Наконец-то настоятель обернулся в мою сторону, он окинул меня грозным взглядом и, взяв бумаги, лежавшие на краю стола, подписал их гусиным пером. «Это рекомендательные письма, – сказал он, протягивая мне бумаги, – передашь их декану теологического факультета Парижского Университета, куда мы отправляем тебя учиться». Оказывается, сбережения отца по договоренности хранились у старого священника для моего будущего образования. Половины суммы не хватило бы на Парижский Университет, и я был свидетелем сцены, когда мой будущий попечитель отказывался от поручения, которое он не смог бы выполнить, и тогда отец передал ему вторую часть денег. Это было для меня хорошим уроком. С тех пор я запретил себе предполагать в отношении людей злонамеренность их поступков, а сельский священник стал для меня образцом бескорыстного служения своему делу. Ведь он мог потратить все на обустройство своего скромного быта, удовлетворившись своей ролью протеже. Вместо этого, что меня больше всего поразило, он смог посмотреть на меня глазами любящего отца и разглядеть во мне таланты ученого мужа. Он все эти годы находился в переписке с настоятелем монастыря и пристально следил за моими успехами, оставаясь незримым ангелом хранителем и творцом моей судьбы. Оставленных мне денег хватило с лихвой на учебу в Париже. В один прекрасный момент я понял, что в руках моего отца уже давно была достаточная сумма, чтобы осуществить свою мечту. Его желание другой жизни было настолько сильным, что он не мог сдержаться от умножения своих средств на будущее. Как-то я прочитал одну восточную мудрость: тот, кто не знает меры, тот никогда не узнает счастья. Он был бы жив, если бы вовремя остановился.

Жан Поль замолчал.

– Ты жалеешь о том, что твоя жизнь сложилась так? – робко спросила Авелин после продолжительной паузы.

– Нет, ни в коем случае. Человек, недовольный своей участью, не достоин всего того хорошего, что с ним происходило в его жизни.

– Удивительный день – ты преподал мне урок своей жизни сегодня.

Авелин положила ладонь на руку Жан Поля.

В следующее мгновение незнакомое ощущение укололо его в кисть и, дрожью поднявшись по руке, сковало дыхание. Он отпрянул от неожиданности и удивленно посмотрел на Авелин.

– Прости. Я что-то сделала не так?

– Все хорошо. Очень жаркий день, трудно дышать, – Жан Поль начал судорожно ослаблять ворот своей туники.

Авелин разглядывала его милые черты лица, и ей захотелось отплатить ему откровением за откровение:

– Помнишь камень? Стоя рядом с ним, ты дал мне обещание, что от твоего расследования не пострадает ни одни честный житель Лиона.

– Помню.

– Тогда пойдем к нему, я расскажу тебе его историю.

Авелин – милое возлюбленное дитя, окруженное заботами нежных родителей. Ее душа произрастала свободно, беря свои истоки из союза счастливых людей. Свобода – обязательный спутник любви – давала ей возможность развиваться вне пределов установленных правил и обычаев. Это пугало и одновременно восхищало Жан Поля в Авелин. Такая же свобода, но лишенная душевного благородства, способна опрокинуть человека на самое дно бытия, превратив его в монстра, уничтожающего на своем пути все ценности ради достижения своего блага и удовлетворения собственных желаний.

Авелин была еще такой юной, а значит – уязвимой, и Жан Полю хотелось уберечь ее от всевозможных опасностей, которые таятся за каждым жизненным поворотом. Он с трудом сдерживал улыбку, слушая ее рассказ о театре Калигулы, и благодарил Бога за то, что все ее самые большие переживания связаны только с воображаемыми бедами.

В конце своего рассказа Авелин разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.

– Тише, тише, – ласково повторял Жан Поль. – Это бесчинство случилось давно, еще во времена язычества.

Она обняла его, и прежнее ощущение, вернувшись, снова перехватило дыхание. Желание остановить ее боролось с желанием продлить эти мгновения. И тщедушная мысль о том, что она сама допустила происходящее, откинула все запреты.

Он отдался ее инстинктам, успокаивая себя тем, что в этом нет его воли, а только помощь ее неопытным настойчивым движениям. Блаженство от ее вожделения и восторга окончательно откинуло его колебание, и он навалился на нее всем телом.

Когда она затихла под ним, он убрал волосы с ее лица и стал разглядывать бусинки пота над верхней губой. Втянув в себя запах ее разгоряченного тела, он ощутил холку дикого зверя на своей спине, готового разорвать в клочья любого, кто посмеет приблизиться к его возлюбленной.

Воскресенье

В свете последних событий случившееся даже где-то радовало Петровича. Принцип «лежачего не бьют» облегчал его участь, но не решал проблему в целом.

Воскресенье было солнечное и зовущее, захотелось встать и подойти к окну. Как только Петрович зашевелился, сосед по койке справа приподнялся на один локоть:

– Выпить не найдется?

Петрович обернулся на его покрытую синяками рожу:

– Не пью.

– А покурить?

– Не имею привычки.

– Сдохнуть можно от этого лечения, – подытожил диалог синерожий.

– Ты, Вася, сдохнешь не от лечения, а от своей поганой тяги к кайфу, – прокомментировал услышанное старичок, сидящий за столом, заставленном чайными принадлежностями. – Чайку, уважаемый, не желаете? С домашним рыбным пирогом. Моя благоверная пекла, – обратился он уже к Петровичу.

На тарелочке лежал желтый от масла сдобный пирог с золотистой корочкой, а из его середины выпирала розовая горбуша, накрытая слоем лука и слоем грибов.

Петрович сглотнул слюну:

– У меня чашки для чая нет.

– Это поправимо, – старичок пододвинул белоснежную чашечку на белоснежном блюдечке. – Не побрезгуйте. Вас как величать прикажете?

– Иннокентий.

– А меня – Сергей Сергеевич. Вот и познакомились.

Пока старик суетился над чайником, Петрович поднял тарелку с пирогом к носу, втянул в себя аромат сдобного праздника и, закрыв глаза, замычал от наслаждения.

Сергей Сергеевич обрадовался такой реакции:

– Подобное больше нигде не попробуете. Моя супруга – не женщина, а удовольствие. Правда-правда. Я женился на ней именно по этому поводу. Я таксистом с молодых лет работал. Раньше эта профессия была и почетная, и доходная. Деньги, дефицит, бабы красивые – каждодневная наша добыча, – старик закрякал от смеха. – А мой напарник как-то говорит: «Серый (это мое прозвище), ну что ты все заработанное на ветер бросаешь со случайными проходимками? Женись на моей сестре – не женщина, а удовольствие». Ну, познакомились, стали встречаться. Я смотрю на свою невесту и удивляюсь – за что баба не возьмется, все делает с каким-то наслаждением: и убирает, и стирает, и готовит, и кушает то, что приготовит, а целуется… – старик снова закрякал. – Вот я и женился на этом «празднике жизни».

– Слово «удовольствие», между прочим, означает на русском языке «волю уда», где «уд» – мужской половой орган. Раньше удовольствие обозначало только мужской оргазм, а затем перешло на все ощущения, создающие положительные эмоции, – активизировался Вася, усаживаясь на скрипучей больничной койке. – В христианстве телесные удовольствия чревоугодия и похоти считаются грехом, а в противовес проповедуются удовольствия духовные: радость и блаженство. Вопрос: чем же, господа, вы от меня так сильно отличаетесь?

– А тем, Василий, что мы не помрем раньше времени, опустившись до животного состояния.

– Все мы уже давно животные, – Василий снова рухнул на подушку, накрывшись с головой одеялом.

– Преподавателем был когда-то по философии – и вот, допился до мордобоя, – махнул рукой в сторону философа старик. – А вы здесь как очутились, Иннокентий?

– Служебная травма.

– «Наша служба и опасна и трудна»? Вас как из операционной привезли, я сразу понял, что за «птица». Я со столькими людьми за свою жизнь пообщался, пока баранку крутил, по глазам могу рассказать судьбу любого человека.

– Спасибо за угощение, Сергей Сергеевич, спасли от голодной смерти. Вы не знаете случайно, где здесь вещи свои забрать можно?

– У кастелянши можно забрать, в подвале. Только она сегодня не работает.

– Как не работает? – с этими словами Петрович окинул взглядом надетую на него неопределенного цвета казенную пижаму. – А по каким же дням она здесь бывает?

– Она, как и все кастелянши в этой стране, бывает здесь по графику, который ни понять, ни запомнить невозможно.

– Это не есть хорошо.

Петрович бросился к мобильному, лежащему на тумбочке. Тот умирающим дисплеем показал, что зарядки осталось два процента.

– Ало! Семенов, слушай внимательно. Садишься в мою машину и дуешь ко мне в больницу, вызволять меня и мои вещи. Когда подъедешь, встанешь около входа в приемное отделение, я тебя там найду. По мобильному меня искать бесполезно, он к тому времени сядет. Понял?

– Понял, Иннокентий Петрович, – отозвался в трубку Семенов.

Мобильный телефон пискнул и погас.

– Фу, – облегченно вздохнул Петрович. – Успел. А где здесь подъезд приемного отделения?

– Прямехонько под нашими окнами.

– Вот и славно. Будем вести наблюдение за территорией, не выходя из палаты. Так говорите, читаете судьбу человека по глазам?

– Читаю немного, – важно согласился старик. – Думаю теперь – как использовать свой дар? Можно научиться гадать по картам «Таро», или окончить курсы на астролога, а еще новая мода пошла на всякие техники и тренинги по эзотерике. Когда мой сосед объявил себя эзотерическим гуру, над ним весь дом потешался, а он уже через год на новой иномарке ездил.

– Мошенник! – подал голос Василий. – Как не стыдно обирать простаков и доверчивых домохозяек? – И снова накрылся одеялом с головой.

– Ты поаккуратней с определениями! – прикрикнул старик на философа. – Какой же я буду мошенник, если не я людей, а люди сами себя хотят обманывать? – обратился он с вопросом к Петровичу.

Ожидание было недолгим. Занятный тандем из философа-алкоголика и таксиста-сластолюбца помог скоротать время и, когда Петрович краем глаза заметил подъехавшего Семенова, то даже пожалел о его скором прибытии.

Семенов плавно припарковал машину, деловито обошел ее спереди и открыл переднюю пассажирскую дверцу. На мостовую весело выпорхнул Бонифаций.

– Ну, братцы, хорошо с вами, но мне пора, – Петрович сначала пожал руку Сергея Сергевича, а затем подошел к койке Василия. – Желаю всем быстрого выздоровления.

Саркофаг из одеяла не подавал никаких признаков жизни. Петрович наклонился к изголовью и тихо прошептал:

– Я сейчас пришлю пол-литра. Мы же все-таки не звери, а люди.

Из-под одеяла появилась дружеская пятерня.

– Это же Бобоня! – воскликнул дед, выглядывая в окно.

– Знакомый что ли?

– Да какой знакомый? Я про собаку профессора Бжозовского.

– Какого профессора? – от неожиданности Петрович уронил телефон на философа, тот вздрогнул и вылез одним глазом из своего убежища.

– Бжозовского Станислава Витольдовича, профессора истории, соседа моего, он живет этажом выше.

– Адрес какой? – разволновался Петрович.

– Его домашний? Так ведь он в этой же больнице сейчас лежит, в отделении токсикологии. Я с ним вчера в больничном парке столкнулся. И утром видел, как он погулять выходил. Вон он, на лавочке сидит.

Петрович, как ошпаренный, подскочил к окну. Сквозь голые ветви деревьев угадывался силуэт мужчины в самом конце аллеи.

На улице было прохладно. Расторопный Семенов поспешил навстречу, в два прыжка его опередил Бонифаций и, радостно залаяв, преградил путь.

– Семенов, есть что накинуть на плечи?

– Только маскировочный халат охотника с собой.

– Издеваешься?

Семенов пожал плечами:

– Мы с ребятами уже несколько выходных пострелять собираемся, а дела все не отпускают.

Петрович мысленно прикинул на себя куртку Семенова. Размера на два меньше будет.

– Ладно, давай «кикимору», – накинув на плечи разноцветные лохмотья, Петрович продолжил: – Мне с одним человеком поговорить надо, а ты в это время, через охрану, найдешь начальника смены, покажешь удостоверение, объяснишь, что к чему, попросишь открыть камеру хранения и заберешь мои вещи. Да, и еще – купишь пол-литра и отнесешь на четвертый этаж, философу. Выполняй.

На аллее было пусто. Бонифаций семенил рядом, заглядывая своими счастливыми собачьими глазами в лицо Петровичу. Профессор, в черном длинном пальто и фетровой шляпе, сидел на последней лавке аллеи, чинно положив руки на трость, не обращая ни на кого внимание. За десять шагов до него пес остановился и потянул носом воздух, а затем ринулся вперед со стонущим лаем и, выбив трость из рук профессора, упал к нему на грудь, слизнув одним махом с его лица очки.

– Бобоня! Собака моя! Откуда ты здесь? А я думал о тебе. Боялся, что ты пропал, – причитал профессор, обнимая за шею пса.

Петрович наклонился за тростью и протянул ее профессору:

– Станислав Витольдович?

Профессор недоверчиво окинул взглядом охотничий прикид обратившегося:

– Вы кем, молодой человек, будете?

– Иннокентием Петровичем. В данный момент – пациент этой больницы, а в целом по званию – майор милиции, но удостоверение показать не могу, оно с вещами у кастелянши.

– Понимаю, – расслабился профессор. – Я за ней вчера все утро охотился. Думаете, поможет? – ткнул он тростью в «кикимору» Петровича.

– Уверен, что нет. Собираюсь прибегнуть к другим методам.

– Надеюсь, что вы на верном пути. Как к вам попала моя собака?

– Случайно.

– Случайность, согласно одной из теорий, это скрытая от нашего понимания закономерная необходимость. О причине вашего настоящего появления, мне кажется, я догадываюсь.

– Вы уже наслышаны о двух убийствах в особняке Бжозовской? Кто она вам – родственница или однофамилица?

– Дальняя родственница.

Профессор замолчал.

– Станислав Витольдович, мне очень нужна ваша помощь по этому делу. Если мы в ближайшие дни, а может и часы, не разгадаем настоящий мотив убийств, возможно, будут новые жертвы, или совершены другие преступления.

– Знаю, знаю, молодой человек. Вы неправильно истолковали мое молчание. Я вам за этого пса землю готов рыть, жаль, возраст не позволяет, – с этими словами профессор потрепал за ухо присмиревшего Бонифация. – Просто, необходимо собраться с мыслями для своего рассказа, чтобы ничего не пропустить. Мне думается, мое нахождение в стенах этой больницы тоже как-то связано с последними событиями в особняке Бжозовской.

– Вас тоже хотели убить?

– Мне бы очень хотелось, чтобы это было неправдой. Я должен с самого начала рассказать вам эту историю… хотя бы для того, чтобы вы подтвердили или развеяли мои подозрения. Нет ничего тяжелее надуманных сомнений, пусть они потом окажутся действительностью, но реальность лучше догадок. История рода Бжозовских вам, должно быть, уже известна?

– Совершенно верно.

– Про монашеский Орден Иезуитов я как историк могу рассказать очень много, но будет ли вся эта информация полезной для следствия – не знаю. Поэтому буду готов ответить на вопросы, возникшие во время расследования. Итак, сначала о родстве с Бжозовской Елизаветой Федоровной: мой дед в 1905 году женился на еврейке, за что был лишен и отцовского благословения, и состояния. Но именно это обстоятельство спасло ему жизнь в годы революции, а мне облегчило научную карьеру во времена развитого социализма. Вокруг состояния Бжозовских ходят легенды. Однако, вопреки традициям, имевшим место быть у российского дворянства, жили они не на широкую ногу, а когда эмигрировали, оказались чуть ли не самыми состоятельными людьми в эмиграции.

– Нам известно о том, что Бжозовские разместили свои капиталы в европейских банках. Вы можете как-то объяснить их прозорливость?

– Я полагаю, вы намекаете на некую опасность, которая могла угрожать их благосостоянию или даже жизни, что заставило их припрятать деньги на «черный день». Конечно же, я как профессионал не мог пройти мимо преданий своего рода, и изучил огромное количество документов связанных с ним. И хочу вам ответственно заявить: мои предки жили открыто и без опаски, но была у семейства какая-то тайна, которую я так и не смог разгадать. Несколько раз в переписке между старшими и младшими представителями рода я встречал намеки на нее. Это выражалось в форме пожелания быть достойным носителем фамилии и хранителем некого секрета, который предполагал стойкость к алчности.

– Но какие-то версии у вас возникали?

– Конечно. Самая волнующая и интригующая легенда была связана с философским камнем, способным превращать неблагородные металлы в золото и создавать эликсир жизни – два компонента, по мнению многих, необходимые для абсолютной свободы человека. А также этот камень символизирует возможность без особых душевных усилий со стороны индивида переместиться из низшей животной природы в высшую, божественную. Эта легенда не подтвердилась. Все умирали и болели как обычные люди.

– А богатство?

– При правильном управлении капиталами вполне себе достижимый результат. А потом, с возрастом, начинаешь понимать, что здоровье и жизнь ценнее, чем деньги. Что же тогда получается – они использовали одно свойство камня, а вторым, самым главным, не воспользовались? Сказки о философском камне были очень популярны на кухонных посиделках в 70‑х и 80‑х годах, – как и истории о контактах с внеземными цивилизациями, и много еще чего неправдоподобного. Эти темы и сейчас волнуют некоторых представителей нашего недоформированного общества, но уже с заметной коммерческой окраской.

– Что же тогда правдоподобно?

– Могу с уверенностью сказать, что этот секрет передавался устно, из чего можно предположить, что это какая-то научная формула… из какой именно области, мы, увы, можем только гадать.

– Формула? Вы уверены?

– Не совсем, но эта версия больше всего похожа на правду. Вам ведь не надо рассказывать кто такой Фаддей Бжозовский. Первый Генерал восстановленного Ордена Иезуитов был хранителем его архива, который тайно переправили из Рима в Россию после того, как императрица Екатерина II отказалась публиковать буллу Папы о роспуске иезуитов. Об этом говорят многие зафиксированные факты. А вот о том, что имущество Ордена, после его восстановления, вернулось обратно – не подтверждается ничем. После смерти Фаддея Бжозовского в Полоцке его приемником стал итальянец Луиджи Фортис, избранный генералом в Риме. И, похоже, там же приняли решение не связываться с далекой и снежной Россией, сочтя, что документы вряд ли представляют такую уж ценность для Ордена. Перед фактической ссылкой в Полоцк Фаддей мог передать архивы своей сестре Анне Сигизмундовне, но это только предположения. Как известно, в католическом мире Орден Иезуитов считается белой костью, его членов можно назвать интеллектуальной элитой. Отсюда и версия о научной формуле.

– А если я скажу вам, профессор, что у этой тайны вполне осязаемые формы, и этой ночью я видел тайник, в котором она хранилась, и серебряный ларец, в которую эта тайна помещена.

Профессор в оцепенении смотрел на Петровича:

– Неужели философский камень?! Что же вы ее не открыли!

– Помешали, – Петрович поднял руку к забинтованной голове.

– Нет, нет! Решительным образом – нет! Я ученый, и я не могу верить в подобную чепуху.

Петрович пожал плечами:

– Однако где-то в глубине своего сознания хотите в это верить. У меня есть информация, что Орден как-то связан с террористическими организациями.

– Исключено. Я понимаю, что терроризм – это любимый предмет внимания, за который дают звезды и звания. И если вы сделаете заявление о том, что Аль-Каида финансируется с помощью философского камня, уверяю вас, политики охотно захотят в это поверить. Очень вас прошу быть поаккуратней с этой темой, многих членов этого ордена можно по праву назвать цветом европейской интеллигенции.

– Хорошо. Это была предыстория, которая нам обязательно поможет. Теперь мы можем перейти к истории наших дней. Так как же вы очутились в этой больнице?

– Как я вам говорил, мой дед потерял связь с семьей еще до революции. О своем дворянском происхождении я впервые узнал после его смерти. Я был уже сотрудником исторического музея, когда в один прекрасный день мне позвонил мой отец и предложил встретиться в сквере Александровского сада по очень важному делу. Уединившись со мной на лавочке, он достал из внутреннего кармана пиджака конверт с коротким письмом и фотографией счастливого семейства на фоне изящного интерьера. Фотография была выполнена с намеком на старый стиль: красивая дама в кресле с очаровательным дитем на коленях и глава семьи, стоящий позади них. Так я узнал, что Бжозовские мне родственники, а не однофамильцы. Я отнесся к этому с восторгом. Моя сопричастность к истории подвигла меня к изучению влияния монашеских орденов на ход исторических событий. Я даже включил эти изыскания в свою диссертацию.

– Очаровательным дитем была Елизавета Федоровна Бжозовская?

– Совершенно верно. В начале девяностых умер мой отец, и его контакты с семьей перешли ко мне. Переписка с родственниками была не то, чтобы холодной, а какой-то отстраненной, но меня это вполне устраивало. Я не собирался напрашиваться к ним в близкие отношения. И вдруг я получаю известия о том, что в Россию собирается приехать Боголюбов Эдуард Константинович – супруг Елизаветы Федоровны, и очень хотел бы со мной повидаться.

– Когда это было?

– Кажется, в 1995‑ом году. Мы встретились с ним в холле гостиницы Метрополь. Он очень живо интересовался моими контактами с семьей. Я показал ему единственную их фотографию, которую они выслали нам в начале переписки. Тогда он достал из портфеля семейный фотоальбом и стал с удовольствием демонстрировать мне запечатленные на снимках события. Я был тронут, у меня возникло ощущение воссоединения с родом. А в конце разговора он меня буквально огорошил, сообщив, что на семейном совете принято решение покинуть предместья Парижа и переехать в Россию. С его слов – это было мечтой всех поколений Бжозовских, оказавшихся в изгнании за границей.

– С этого момента вы начали с ними тесно общаться?

– Не совсем. С Боголюбовым я встречался часто, но на нейтральных территориях. Он был одержим идеей восстановления русского дворянства, и просил предоставлять ему информацию о выживших потомках русской аристократии. Я эту идею не поддерживал, но разубедить его в обратном поначалу не мог, пока он сам не разочаровался в этой задумке.

– Каким образом?

– Он строил особняк с учетом будущих дворянских собраний. Ему казалось, что развлечения и тематические встречи могут стать началом объединения людей, которые по крови принадлежат к определенной общности. Я же пытался ему объяснить, что не существует одноприродности мышления по крови, единомышленников формирует только соответствующая социальная среда, которая в нашем случае давно утеряна, но он меня не слушал. Вместо этого он отбирал представителей знатных родов по принципу наличия благородных поступков в их истории. Усадьбу он строил долго, но стройкой не хвалился, и первый раз я ее увидел, только когда она была полностью готова. Бал в честь русских благородных старинных родов, – так он назвал свое мероприятие, – был организован незамедлительно. Я на приглашение не откликнулся, так как знал заранее, чем все это закончится. Реакция Боголюбова превзошла все мои ожидания. Он был раздавлен увиденным, когда к нему на прием заявилась разношерстная публика из разных социальных слоев. А я его предупреждал. С тех пор мы стали общаться еще реже.

– А Елизавета Федоровна где была все это время?

– В России, но в Москве появлялась наездами, и мы с ней виделись крайне редко. По словам Боголюбова, она под Смоленском обнаружила каких-то дальних родственников и, в силу своего затворничества, предпочитала женское общество из пожилых тетушек в доме со старым садом.

– И как часто вы бывали в особняке?

– В лучшем случае, раз в полгода.

– Что же произошло в последний раз?

– Боголюбов захотел обсудить со мной последние торги московского отделения аукционного дома Sotheby’s. Это было во вторник, пятого марта. Я приехал к пяти часам на чашечку чая, испросив у него согласие взять с собой мою собаку. Он великодушно согласился, хотя сам животных в доме не держит. Во время приятной беседы мы выпили с ним по рюмочке коньяка и решили выйти на садовую террасу, – снег там уже растаял, и приятно грело весеннее солнце. В какой-то момент я услышал громкую речь, спорили две женщины. Я отчетливо услышал фразу одной из них: «Я твоя сестра, и ты не можешь со мной так поступить». Из-за угла появилась Елизавета Федоровна в сопровождении высокой дамы, укутанной в шаль поверх пальто. Лицо этой дамы я разглядеть не успел, так как, завидев нас, она быстро ретировалась обратно за угол дома, ее примеру последовала и Ольга Федоровна. Они явно не ожидали встретить нас на террасе.

– А дальше?

– Дальше я с удивлением задал вопрос Боголюбову: «Разве у Елизаветы Федоровны есть сестра?». Он ответил, что сестра – «седьмая вода на киселе» – была привезена из-под Смоленска в качестве компаньонки. И этот инцидент был бы исчерпан и забыт, если бы не выражение лица Боголюбова. Я явно услышал то, что мне совсем не надо было слышать. Разговор после этого не клеился, а в глазах моего собеседника читалось раздражение. Нам принесли пахучий чай с травами и, стоило мне допить свою чашку, как хозяин дома поднялся из-за стола и раскланялся со мной, сославшись на внезапно возникшие дела. Около парадного входа меня поджидала машина Боголюбова, от которой я категорически отказался. Мне захотелось развеять неприятный осадок от случившегося, и мы с Бобоней отправились пешком к железнодорожной станции. На полпути, около автомобильной трассы, у меня случилась галлюцинация. Я взлетел над землей и увидел себя сверху. Восторг от произошедшего сменился дурнотой, и мне стало плохо, стальной обруч сковал грудь, и я начал задыхаться. Когда я падал на землю, успел подумать, что в сумерках вечера вряд ли кто-то остановиться, увидев лежащего на грязной обочине старика. В глазах потемнело и последнее, что я запомнил – это неистовый лай собаки и визг тормозов.

– Собака привлекла внимание окружающих?

– Совершенно верно. На третий день меня из реанимации перевели в обычную палату, и первым делом я решил найти Бобоню. Связался с соседями по квартире и попросил их об одолжении – отправить своего сына по названному адресу, поискать собаку. Мальчишка быстро откликнулся, так как любил моего пса. В полдень он позвонил мне расстроенный и сказал, что собаку не нашел, а вокруг особняка оцепление. Все остальное я узнал из прессы. Мысль о том, что меня хотели отравить, пришла в голову, когда лечащий врач сообщил мне о результатах анализов. В моей крови был обнаружен мускарин – это яд, содержащийся в красном мухоморе. Его не применяют в медицине, а используют разве только в экспериментальных исследованиях. Из этого напрашивался вывод, что случайно я им отравиться не мог. Вы не поверите, но я остался жив благодаря своему панкреатиту. Я принимал атропиносодержащие препараты, а атропин – антидот мускарина. Вот так.

– Вы заявляли о своих подозрениях в полицию?

– Нет еще, но доктор сказал, что мне обязательно придется пообщаться по этому поводу с властями.

– Я займусь ускорением этой процедуры и приобщу ваше заявление к уголовному делу.

– Спасибо. Вы, конечно же, в интересах следствия не можете рассказать, что происходит вокруг этих убийств.

– Не могу. Но с удовольствием опишу все события моей встречи с Бонифацием.

Лицо профессора потеплело:

– Вы его Бонифацием почему назвали?

– Просто, предложил ему на выбор несколько кличек, он выбрал именно эту.

Пациенты больницы начали постепенно заполнять дорожки парка. Их благодушие от теплого весеннего дня сменялось на удивление при виде аристократичного профессора в черном и бомжеватого оперативника в маскировочном халате. Разноперую парочку, медленно движущуюся по аллее, объединяла счастливая собака, на которую они смотрели с детским умилением.

– Иннокентий Петрович, моему старому организму предстоит еще долгая реабилитация после случившегося. Надеюсь, вы присмотрите за Бобоней? Я возмещу все ваши расходы.

– О чем вы, Станислав Витольдович! За такое удовольствие я сам готов вам приплатить. Скажите, почему вы пса так назвали?

– А вот, смотрите. Бобоня, иди ко мне. Скажи, как тебя зовут? Ну, не стесняйся, говори уже.

Пес начал комично переминаться с лапы на лапу и хватать пастью воздух.

– Бо! – наконец-то выдавил он из себя. – Бо-бонь!

– Вот, видите! – радовался как ребенок профессор. – Он сам себя так назвал.

– Здорово! Осталось еще домашний адрес выучить, и за собаку можно будет не переживать.

Попрощавшись с профессором около входа в больничный корпус, Петрович зашагал к своей машине. Бонифаций с удивлением оборачивался на своего старого хозяина, который с грустью махал ему вслед, оставаясь на месте.

– Семенов, как успехи?

– Вещи на заднем сиденье машины. Еле отбил их, начальник смены оказался редкостным бюрократом. Если бы не Николай Николаевич, не знаю, чем бы дело кончилось.

Только сейчас Петрович заметил щурившегося на солнце Сомова.

– Друг мой сердешный, и снова ты?

Такое влюбленное внимание со стороны Сомова приятно удивляло Петровича.

– Переживал очень, Иннокентий Петрович, не мог оставаться дома.

– Коля, прекрати мне выкать, уже давно можно на «ты».

– Иннокентий Петрович, – вмешался Семенов. – Егерев на телефоне, уже два раза звонил.

– Отлично! На ловца и зверь бежит, – подхватив телефон Семенова, Петрович возбужденно рапортовал: – Игорь Семенович, приветствую. В нашем деле есть еще один потерпевший, на основании его показаний мы сейчас закроем эту гопкомпанию на все время следствия. Как – отпустили под подписку о невыезде? Какое указание сверху? – Петрович начал меняться в лице. – Я знаю, кому подчиняется Следственный комитет. Хорошо, сейчас приеду.

Петрович с тяжелым сердцем передал трубку Семенову:

– Ты в курсе, где находится дача Егерева?

– В курсе. Только еще одно дело, Иннокентий Петрович.

– Какое еще дело?

– Вот, – Семенов вытянул руку с пол-литра водки. – Я на четвертом этаже спросил у мужиков, типа, где здесь философ, бутылочку надо бы передать. А они мне хором, дескать, после пол-литра все мудрствовать могут. Я так и не понял, кому ее отдать-то? Там все философы.

Цитадель зла

Мила пыталась хотя бы часик поспать, но из этого ровным счетом ничего не выходило. Стоило ей закрыть глаза, как она снова чувствовала его губы на своем виске и нежное прикосновение сильных рук.

Вдруг он больше не придет? Эта мысль подняла ее с постели.

Возбуждение и желание действовать обжигали все тело. Она нервно и бессмысленно начала мерить шагами свою квартиру.

Наступило утро. Ночные приключения казались событиями, случившимися не с ней. Реальностью был только он, такой зовущий и желанный. Ради него хотелось совершать безумные поступки, даже пойти на смерть. Фантазийные сюжеты различных форм самопожертвования, с явным оттенком мазохизма, сменялись один за другим в ее воспаленном сознании. Спина сигнализировала об усталости, мозг не давал остановиться.

Золотая портьера грудой высилась на кухонном столе. Раздвинув руками этот ворох материи, Мила извлекла увесистый ажурный ларец. Поставив его на стол, она стала любоваться тонкой работой мастера. Женское любопытство требовало приоткрыть крышку и заглянуть внутрь, а самопожертвование – быть стойкой и ничего не делать без его разрешения. Чтобы как-то себя отвлечь, она решила сходить в магазин за провиантом для завтрака.

Улица Наметкина, вечно забитая дорогими служебными и личными авто, в воскресное утро была полупустой, и от этого казалась непривычно чужой.

Взглянув на купол Газпрома, Мила остановилась, как вкопанная. Палатка из синего стекла на крыше многоэтажного офиса, которая по замыслу архитектора должна была символизировать собой голубой огонек горящего газа, освещалась изнутри ярким светом. Ей никогда не приходило в голову, что пространство этого странного декоративного элемента может быть наполнено жизнью и вообще как-то использоваться.

– Цитадель зла, – услышала Мила чей-то голос. Рядом с ней стояла симпатичная пенсионерка с хозяйственной тележкой в клеточку.

– Что вы имеете в виду?

Пенсионерка кивнула в сторону Газпрома:

– Не то место надо очищать и лечить, где зло находится, а то, где оно питает себя присвоенным, – и дальше покатила тележку по своим делам.

По пути в магазин Мила еще несколько раз оглянулась на оживший купол.

Купленные продукты заняли свои места в холодильнике и шкафчиках. От любовной лихорадки в горло не полезло ничего, кроме горько-сладкого кофе.

Ларчик обрастал Милиными догадками и предположениями. Наконец, ее осенило, что его содержимое сможет ответить на вопрос: появится Базазаел в ее доме еще раз или нет? Она поправила волосы и, сев за кухонный стол, придвинула к себе заветный ларец.

Поразмыслив еще немного, Мила надавила на замочек из изумрудного камушка, и крышка ларчика плавно откинулась. Она нагнулась, чтобы лучше разглядеть предмет, лежащий внутри:

– Боже милостивый! Какая красота!

Она сделала движение рукой, чтобы достать содержимое, но кисть вдруг обмякла и со шлепком ударилась о край стола. Губы, щеки и лоб наполнились тяжестью и потянули голову вниз. Все, что она успела – это наклониться вбок, чтобы не удариться лицом о металлические края ларчика.

* * *

«Духовное совершенствование есть полная победа над страстями, то есть полная победа над собственным злом.

Что является источником страсти – тело или воображение? Природные инстинкты заставляют желать, но желание – это осознанная мысль, которая, в свою очередь, с новой силой влияет на плоть. Тело зависит от помыслов, оно же воздействует на ход мыслей. В одном случае инстинкты рождают любовь, в другом – ничего, кроме похоти. Чувственность тела практически идентична у всех индивидов, мировоззрения же человека зависят только от его личного опыта, который, в свою очередь, представляет собой сложные переплетения из знаний, идей, умозаключений, событий, поступков и прочего. Если представить себе жизненный опыт человека в виде лабиринта, то по своей сложности он, пожалуй, будет напоминать вселенную. По какому пути в этом многоуровневом лабиринте пойдет зародившееся в человеке чувство? Будет ли оно бесконтрольно развиваться, обретая разрушительную силу, или, вспыхнув, тихо угасать, несмотря на все попытки поддержать умирающую влюбленность? Совершая свой путь по этому лабиринту, само влечение отражает в себе и вбирает в себя все сопутствующее на этом пути и, преображаясь, оказывает обратное внешнее воздействие. Так что же влияет на выбор маршрута, имеющего такое большое значение для перерождения чувственного опыта в нечто более важное: импульс, посланный другим человеком, или события и обстоятельства сегодняшнего дня? Быть может, состояние здоровья и настроение? На самом деле, значимо абсолютно все. И как же в этой огромной палитре эмоций разглядеть рождение настоящего чувства, если это «настоящее» – уникальное и никогда не повторяющееся явление? Ведь всем нам дана мера, через которую мы безошибочно можем определить, что есть любовь, а что – всего лишь имитация ее. Более того, мы знаем, что у кого-то есть способность к этому чувству, а кто-то им не обладает. А это означает, что в таком безбрежном океане случайностей существует островок, или лучше основа, которая способна притянуть к себе чувство и вдохнуть в него настоящую любовь. Как же выглядит эта основа, или из чего она состоит и в чем она проявляется окружающим: в эмоции, в поступке, во взгляде, в опыте прожитых лет?»

Жан Поль старался не оценивать случившееся с точки зрения морали. Его сан проводил четкие и безжалостные грани допустимого в его действиях, делая бессмысленными все рассуждения на эту тему. Он утешил себя бременем тайны, которую он водрузил тяжелым грузом на свою совесть и, неистово молясь перед образом Иисуса, искренне переживал за свою духовную чистоту. Поднимаясь же с колен и отворачиваясь от алтаря, он счастливо улыбался нежному образу Авелин, прочно поселившемуся в его сердце.

– Что же мы с тобой наделали? – спрашивал он ее при каждой встрече, обнимая за талию и прижимая ее голову к своей груди.

– То, чего мы так желали, и что было выше наших сил, – отвечала она ему.

Он успокаивал себя ее ответом. Во всем происходящем была ее воля, а он – лишь корабль, плывущий по волнам ее желаний. Но, если в этом возникнет необходимость, он сможет защитить берега этой счастливой гавани, скрытой от ветров житейских невзгод. Она никогда не спрашивала его о том, что же будет с ними дальше, а он старался об этом не задумываться.

Счастливые дни их тайных встреч пролетали, как птицы, унося на своих крыльях знойное лето. Густые утренние туманы напоминали о надвигающейся осени. В одно такое утро в покои Жан Поля вошел угрюмый монах, приставленный лионским епископом к нему для услужения:

– К вам женщина, простолюдинка, из города. Говорит, по очень важному делу.

Жан Поль поморщился, вспомнив о своей миссии:

– Вероятно, она хочет рассказать о том, что соседка, вылившая утром помои под ее окно, является рьяной сектанткой. Запиши ее показания и отпусти с Богом.

– Нет. Она сказала, что хочет личной встречи с вами, и что вы не сможете ей отказать, услышав ее имя. Ее зовут Мария Дангон, она мать Авелин Дангон.

Жан Поль вздрогнул и беспомощно уставился на монаха.

– Так что мне передать ей?

– Пусть войдет.

Красивая немолодая женщина со смелым взглядом и сжатой в пружину волей в уголках губ твердой походкой вошла в распахнутые двери.

– Думается, мне не надо особо представляться вам, отец Жан, коль вы впустили меня в эти покои. Я хотела бы понять ваши намерения по отношению к моей дочери. Чего вы добиваетесь своими поступками?

Каждое ее слово обливало Жана Поля жгучим кипятком. Он с ужасом понимал, что купить лояльность этой женщины деньгами ему не удастся.

– Чтобы ответить на ваш вопрос, я хотел бы узнать, о каких моих поступках вам рассказывала ваша дочь? – как можно невозмутимей спросил он охваченную праведным гневом Марию Дангон.

– Она не рассказывала ничего, пока я не обнаружила у нее под изголовьем труды некого Джордано Бруно. Я потрудилась прочитать написанное и пришла в ужас от содержания. Под страхом материнского проклятия Авелин призналась мне, откуда у нее эти бумаги. Вы понимаете, какое смятение вы вносите в неокрепшую душу молодой девушки? Вы пытались представить себе хоть раз, какие последствия могут быть от ваших опытов над прихожанами? И что она, дочь художника по шелку, будет делать с этими знаниями?

– Я перед вами очень виноват, – с заметным облегчением выдохнул Жан Поль. – Поверьте мне, я не имел желания навредить Авелин. Мной руководили восторг и признание умственных талантов вашей дочери, и я желал лишь приумножить их диковинными взглядами ученых мужей на окружающий нас миропорядок.

– Я требую от вас признаться в пагубности вашего влияния на мою дочь и впредь отказаться от каких-либо приватных бесед с ней на темы, выходящие за рамки вашего сана.

– Не могу не согласиться с каждым из сказанных вами слов. И признаю мудрость и справедливость ваших требований. Обещаю, что с этой минуты вам больше не о чем волноваться, – с этими словами Жан Поль учтиво поклонился.

– Надеюсь, вы исполните сказанное. Я же своей материнской волей заставлю ее вернуть принадлежащие вам бумаги тем же способом, которым она получила их от вас. А вы, в силу данного обещания, используете этот момент для того, чтобы объясниться с ней о прекращении существовавших между вами общений.

Без учтивого поклона в ответ Мария Дангон развернулась к дверям и вышла.

Почувствовав дрожь в ногах, Жан Поль сел на деревянный стул с подлокотниками. Оглушенный внезапным визитом, он смотрел на опустевший дверной проем, пытаясь осознать случившееся. Речь и стать матушки Авелин были так не похожи на обычные повадки лионских домохозяек… не каждый образованный муж смог бы так решительно излагать свои мысли, как она. И откуда у матери семейства такая способность повелевать людьми, когда она сама, – должна была бы! – является объектом повелений? И что теперь делать с Авелин? Их хрупкое счастье оказалось под угрозой разоблачения, и пришло время думать о будущем.

Решение пришло быстро. Авелин необходимо будет уговорить принять постриг и, под предлогом желания вступить в особый монашеский орден, вывезти с собой в Рим. Там определить в тихую обитель и, под покровительством мудрой и небескорыстной настоятельницы, продолжить безмятежные встречи. Устроенные подобным образом отношения между братьями и сестрами монашеских орденов были не редкостью, и уже никого не удивляли. Раньше Жан Поль горячо осуждал их, а теперь и сам оказался в такой ситуации. Надо было спешить на встречу с Авелин, чтобы изложить ей свой план и приступить к необходимым приготовлениям.

Утро уходящего лета обдувало влажной прохладой. Предстоящие перемены радовали и пугали одновременно. Хотелось предаться мечтаниям о будущем, но важнее было продумать детали совместного отъезда.

Вид их излюбленного места тайных встреч нежно защемил сердце при мысли, что они должны вскоре покинуть его для новой жизни и, быть может, больше никогда сюда не вернуться.

Авелин долго не шла, вероятно, задержанная неприятными объяснениями с матушкой. Надо было набраться терпения, и Жан Поль сел на примятую траву.

Время тянулась, как пасхальное тесто, вызывая раздражение от вынужденного бездействия. Когда солнце накренилось к западу, стало понятно, что сегодня она не придет.

Раздосадованный, Жан Поль шагал к собору, раздумывая над тем, как выманить возлюбленную из-под родительской опеки. Еще издалека он заметил странное людское оживление на соборной площади. Люди, собравшиеся на ней, что-то оживленно обсуждали, сбившись в кучки.

– Что случилось, миряне? Что заставило вас прийти сюда в этот час? – доброжелательно поинтересовался Жан Поль.

– Поймали сектантку, когда она пыталась сбежать из города, – стали наперебой отвечать мужчины и женщины. – При ней были колдовские книги и травы, а в мешке за спиной обнаружили мертвого, обескровленного младенца. Ее заточили в городскую тюрьму.

Страшная догадка больно толкнула в грудь. Задыхаясь от волнения, он вбежал в собор, где посреди прохода стоял епископ, окруженный монахами, среди которых Жан Поль узнал своего прислужника. В эту же секунду он понял, как был неосмотрителен в своих поступках. Конечно же, его подслушали, и Авелин оказалась в опасности.

– Друг мой, пока вы отсутствовали, мы с братьями сделали вашу работу. Наконец-то в наши сети попалась настоящая еретичка.

– Ее имя Авелин Дангон? Она ни в чем не виновата! Все, что при ней найдено, принадлежит не ей! – задыхаясь, выпалил Жан Поль.

– Молчать! – со злобой крикнул епископ и, здесь же смягчившись, продолжил с елейной улыбкой: – Пойдемте со мной, брат мой. Я выслушаю вас в своих покоях.

Закрыв за собой дверь, старый епископ впился в Жан Поля острыми и недобрыми глазами:

– Вы сошли с ума, отец Жан? Вы хотите уничтожить и меня, и себя? Вам мало одной загубленной души? Сколько еще судеб нужно положить на алтарь вашей бездумности?

– Она не виновна! Это я принес смуту в ее юный и чистый разум!

– Укоротите свой язык, еще раз повторяю вам! Чего вы добиваетесь – сокрушительного для нас обоих позора? Вы поставили на кон вашей безумной игры репутацию святейшего престола, представителем которого вы здесь являетесь. Вы хотите уничтожить веру в целомудренность Папы в сердцах благопристойных лионцев? Вы решили выставить меня покровителем грязных утех, уговорив вернуть вам распутную девку с запрещенными книгами под юбкой? Быть может, это я развратил ее душу и тело, и теперь должен и ей и себе вернуть доброе имя? Нет, уважаемый, это сделали вы, и все, что я могу в этой ситуации, это только вернуть в чистое лоно хотя бы вас. Но для этого вам нужно избавиться от источника зла.

– Я открыл ящик Пандоры.

– Вот! Вы и сами прекрасно все понимаете. Эта девица – воплощение всех ваших бед. Она осквернила избранную вашей душой миссию искупления грехов за все человечество перед Всевышним. Заглянув в ее грешные глаза, вы сами стали грехом.

– Вы знали о нашей связи?

– Да, знал. И очень долго надеялся, что вы одумаетесь, найдете силы усмирить свои вожделения. Я рассчитывал на ваши таланты и познания в области теологии. Более того, я был уверен, что божественное откровение не даст окончательно уничтожить ваш разум, и вытащит вас из греховного круговорота, как это уже происходило с тысячами верующих. Но то, что произошло сегодня утром… Первые минуты от полученного известия мне казалось, что я сплю и вижу дурной сон, – епископ помолчал немного. – Мой план по спасению вашей и моей репутации, а также репутации церкви, заключается в следующем: вы должны безоговорочно следовать всем моим указаниям, я же сделаю все, чтобы сказанное на допросе этой девицей было похоронено в стенах тюремной камеры и никогда не достигло улиц города.

– Что будет с Авелин?

– Теперь это не имеет никакого значения. Значимо только ваше возвращение к обязанностям сана и миссии, возложенной на вас Папой. Кстати, о последнем. Что это?

С этими словами епископ извлек сверток бумаги, лежащий под книгами.

– Мой донос в Ватикан?

– Совершенно верно. Только не подумайте, что я перехватил его из любопытства. Я не имею привычки совать нос не в свои дела. Мной руководили исключительно благие намерения уберечь вас от необдуманных поступков. Зная о вашем времяпрепровождении здесь, в Лионе, я имел полное право сделать предположение об ошибочности излагаемых вами в доносе суждений. Вскрыв эту бумагу, я убедился в том, что был тысячу раз прав в своих опасениях. О чем вы думали, когда его писали? Вы только послушайте свои слова! Вот: «Вальденсы отличаются нравами и языком, ибо они скромны и воздержаны в речах. Они не проявляют суетности в одежде, которая всегда проста и чиста. Они никогда не пускаются в торговлю, боясь, что им придется обманывать и нарушать свое слово, и предпочитают жить личным трудом, как простые рабочие. Они не копят богатство, ибо довольствуются необходимым. Они умерены в пище и питье. Они не посещают ни кабаков, ни балов, ни других мест развлечений. Они умеют сдерживать свой гнев. Вы всегда найдете их за работой, а так, как они то учатся, то учат – у них не всегда остается времени на молитву. Еще их можно узнать по ясности и кротости их выражений. Они избегают в разговоре шуток, пересудов, божбы, неприличных выражений и лжи. Они даже не говорят vere (истинно) и certe (несомненно), считая это равносильным клятве».

– Это сведенья, которые я узнал от горожан.

– Этим вы хотели порадовать Папу, чтобы он не сильно печалился, понимая, что деньги, не полученные казной Ватикана, находятся в надежных руках милых сектантов?

Когда Жан Поль писал эти строки, его сердце было наполно любовью ко всем явлениям, которые он наблюдал. Ему казалось очевидным желание разглядеть во всем только хорошее и постараться донести до всех положительные события. Теперь же он с ужасом осознавал свою неразумность. Слова епископа били точно в цель, разрушая мир его иллюзий, оставляя в душе тяжелую пустоту. Епископ еще долго топтался на ранах его сердца, пытаясь уничтожить то, что уже и так превратилось в пепелище.

– А теперь, отец Жан, – устало произнес епископ, израсходовав всю свою желчь, – пригласите сюда братьев наших, и дайте им наставления о тайне следствия инквизиции. Расскажите им, какие страшные наказания их ждут, если они будут иметь сношения с родственниками подследственной или распустят свой язык о том, что им стало известно из допросов. А лучше – запретите им выходить за стены монастыря, кроме как по делам инквизиции, и сами отправляйтесь туда же. И молитесь усердно. Слышите? И денно и нощно!

Закрывшись в келье, Жан Поль поначалу пытался молиться, но тщетно. Глухая боль придавила его к деревянному топчану, и он бездумно смотрел в потолок, потеряв счет дням и часам. Принесенную братьями еду он подносил ко рту и клал обратно в миску с отвращением. Весь его организм сжался в нервный клубок где-то под ребрами, и отказывался воспринимать пищу. Каждый раз, когда он проваливался в забытье, вместо сна, к нему приходило виденье о том, как злобные карлики хватают его за руки и за ноги в тот момент, когда он пытается украсть из их мешка алмаз для своего отца, и тащат его к руднику, чтобы сбросить в вырытый колодец. И в тот момент, когда начиналось его падение, он выходил из забытья в холодном поту.

Однажды в его дверь настойчиво постучали:

– Отец Жан, епископ ждет вас у себя для разговора.

Жан Поль сел на край топчана и почувствовал, как келья поплыла у него перед глазами. Собравшись с силами, он открыл дверь и увидел перед собой того угрюмого монаха.

– Сколько времени я здесь нахожусь?

– Пятый день, – ответил монах.

Вид монаха всколыхнуло чувство испуга за Авелин. Спасти ее из заточения любыми путями, увидеться с ней под предлогом допроса, дать весточку, что она не покинута. Нежное дитя среди грубых отбросов Лиона. Как он мог позволить себе так раскиснуть от испуга за свою репутацию, если из-за него целых пять дней страдает невинная душа. Он пойдет к епископу, чтобы убедить его, а может, и обмануть, и даже предать. Лишь бы вызволить ее из беды.

Ухватившись за краешек платья призрачной надежды, Жан Поль зашагал вслед за монахом.

– А вы духовно изменились, друг мой, судя по бледности вашей кожи. Молитвы, надеюсь, очистили вас от скверны?

Жан Поль уже было набрал в грудь воздуха, чтобы вступить в борьбу за Авелин.

– А у меня плохая новость про вашу бывшую искусительницу, – продолжил епископ.

– Какая? – выдохнул Жан Поль.

– Чертовка оказалась крепким орешком. Даже искусство палача, и даже через пять дней пыток, не помогло вытащить из нее ни одного признания.

– Ее пытали?

– А для вас этот способ допроса является новостью?

– Но сначала дается время на раскаянье и испытание молитвами!

– У нас нет времени, – жестко отрезал епископ. – Не забывайте, что инквизиция – это уже давно светский сыск, который лишь прислушивается к церкви, но ей не подчиняется, и я не могу находиться в постоянном напряжении, все время отсылая деньги палачу и следствию, с ужасом думая о том, что может рассказать эта девка. Вам тоже пора принять участие в этом.

– Что с ней сделали?

– Все что смогли, чтобы вытащить из нее хотя бы слово. Разве стоит думать о бренном теле, когда речь идет о спасении вечной души? Но она явно одержима бесом, который питает ее силой из ада. Вдумайтесь, какой опасности вы подвергались. С этим надо покончить как можно быстрее, пока по городу не поползли слухи. Сегодня вы отправитесь в городскую тюрьму, и прекратите ее страдания и наши переживания. Она должна дать признательные показания в ереси и сектантстве, и предстать перед судом. Ее смерть в тюрьме вряд ли убедит Папу в успехе вашей миссии. Я знаю, вы сможете на нее повлиять. Действуйте.

Только одна мысль пульсировала в голове Жан Поля: увидеть ее, как можно быстрее увидеть ее. Спина монаха-провожатого раскачивалась перед его глазами в такт гулких шагов, отражающихся от стен домов на улочках, ведущих к тюрьме. Затем спина шагнула в сторону, и перед ним возникла противная рожа тюремного ключника, который выдохнул вместе со смрадным перегаром:

– Добро пожаловать в ад земной!

Потянулись тюремные коридоры, заполненные вонью гниющей плоти. Было не понятно, как этим можно дышать. До сознания Жан Поля стали доходить слова ключника:

– Про эту еретичку говорит весь город. Все хотят знать, было ли в ее книге предсказание даты конца света и кто ее пособник? А я вам точно скажу, что она – подружка дьявола. Два дня назад она выкинула из себя его плод, хотя считалась девицей. Наш палач говорит, что она не смогла бы так быстро зачать от него, а значит, здесь замешена нечистая сила. Теперь палач переживает: не вселился ли в него бес…

– Заткнись!

– Как скажете, отец. Просто, все хотят о ней знать. Вот я и рассказываю.

Каменный мешок с низкими сводами. Под потолком узкое окошко. В полумраке Жан Поль разглядел человека, сидящего рядом с перевернутой бочкой. Бумаги, разложенные на ней, говорили о его роли в допросе. Стоящий рядом коренастый здоровяк в кожаном фартуке был, судя по всему, палачом. Около противоположной стены от них, на каменном ложе, лежало тело в длинной свободной рубахе с широкими рукавами. Это была Авелин.

Жан Поль приблизился к ней, не чувствуя ног, и опустился у изголовья на колени.

Девушка, лежащая на камне, была так не похожа на его прежнюю возлюбленную. Небрежно обрезанные волосы топорщились в разные стороны, синяки под глазами от разбитой переносицы растеклись черными крыльями до самых висков, искусанные и опухшие губы превратились в бесформенное пятно, грубое рубище в разводах запекшейся крови прикрывало изуверства палача над телом.

– Авелин, – тихо позвал Жан Поль.

Реакции не было.

– Она сейчас в раю забытья, пробуждение снова вернет ее в преисподнюю, – услышал Жан Поль голос палача у себя за спиной.

– Дитя мое, ты слышишь меня? – повторил попытку Жан Поль.

Ресницы Авелин вздрогнули, и он услышал слабый стон.

– Я пришел помочь тебе облегчить твои страдания. Ты должна поверить мне и сделать так, как я тебя попрошу. Необходимо солгать во имя своего спасения. Такова жизнь, в ней не всегда есть место для правды. Спасительная ложь способна быть искуплением и исцелением. Скажи им то, что они хотят услышать. Признайся им в поступках, которые ты никогда не совершала. Перестань им доставлять удовольствие своими мучениями.

– Так надо? – прошептала она.

– Так надо, – эхом отозвался Жан Поль.

– Я тебе верю. Пусть записывают.

Жан Поль жестом подозвал следователя и начал диктовать:

– Я, Авелин Дангон, дочь Клода и Марии Дангон, перед лицом святой инквизиции признаюсь в совершенных злодеяниях против Бога и церкви, и признаю себя еретичкой и активной пособницей секты вальденсов. Так?

– Так, – согласилась Авелин.

– Я раскаиваюсь перед священным судом и прошу снисхождения к своей грешной душе и взываю к милости людей, судей и Бога. Так?

– Так, – еще раз повторила Авелин.

– Записал? – обратился через плечо Жан Поль к следователю.

– Записал, – радостно сообщил тот.

– А теперь пошел вон отсюда, – положив руку на остриженную голову Авелин, Жан Поль приблизился губами к самому ее уху. – Прости меня.

Слабая улыбка тронула ее губы, вернув на мгновение прежний образ Авелин.

– Еще раз к ней приблизишься, – обратился Жан Поль к палачу, – я тебя уничтожу.

Но по глазам изувера было видно, что он, обескураженный стойкостью Авелин и собственными предрассудками, сам давно рад покинуть свою жертву.

Тяжело поднявшись с колен, Жан Поль направился к выходу. Каменный мешок вдруг наполнился мраком и, качнувшись, провалился вниз.

Чьи-то руки подхватили его и понесли по воздуху. Солнце пыталось пробиться через закрытые веки. Незнакомые голоса интересовались, что с ним случилось. Холод каменного пола и вода по лицу, вывели его из оцепенения.

– Друг мой, как же вы нас напугали, – Жан Поль открыл глаза и увидел склонившегося епископа. – Помогите ему сесть и дайте чашу.

Монахи подняли Жан Поля за плечи. Он огляделся и понял, что снова оказался в покоях епископа. В поднесенном к его губам кубке колыхалась тягучая жидкость красного цвета. Первый глоток дался тяжело. Крепкое сладкое вино сначала обожгло все внутри, а потом растеклось по телу горячим блаженством, распустив нервный клубок под ребрами.

– Оставьте нас, – приказал епископ монахам. – Поздравляю вас, вы спасли нашу честь. Воистину, Господь на нашей стороне.

Жан Поль подтянул ноги к груди, оставаясь сидеть на полу.

– Что будет с Авелин?

– Она будет передана в руки светской власти, то есть сожжена заживо на костре.

– Она же раскаялась! Почему же на нее не возложить епитимью?!

– Чтобы сектантка совершала паломничество по святым местам и брала обеты во имя Господа нашего? Удобный способ для распространения своей ереси. Вы как собираетесь оправдать такой вид наказания перед Святым Престолом? Хотите, чтобы нас обвинили в пособничестве?

– Существует еще тюремное заключение!

– Там она не проживет и трех лет. Закованная в кандалы, она заживо сгниет в собственных испражнениях. За что же вы желаете ей такой ужасной смерти? Или вам было не так уж сладко рядом с ней? – епископ захихикал над своей отвратительной шуткой. – И не забывайте, она смертельно опасна для вас. К тому же, после лап палача она останется уродом на всю жизнь. Ее быстрая смерть выгодна не только нам, но и ей самой.

Жан Поль встал на колени и оперся ладонями об пол, чтобы встать, но у него ничего из этого не вышло, и он начал стонать, раскачиваясь из стороны в сторону, все больше и больше усиливая свой крик. Ему казалось, что с этим криком из него выходит все живое и человеческое, и через какое-то мгновение он превратится в дикого зверя, чтобы сбежать из этого страшного мира людей.

Костлявая рука епископа больно впилась ему в плечо и теребила его изо всех сил.

– Тише, тише, брат мой. Не стоит так убиваться. Вот, посмотри, что у меня есть для тебя, – на руке священника во всю ладонь лежал огромный желтый бриллиант каплевидной формы. – Это настоящий «проводник» в мир власти и блаженства. Я купил его у монахов Ордена Иезуитов, им нужны были деньги для миссии в Африке. Но его ценность невозможно измерить монетами. Этот бриллиант приведет меня на папский престол.

Переливающийся камень в руках священника втянул в себя сердце и разум Жан Поля. Это был тот самый алмаз из его детских видений, который смог бы спасти его отца от житейских невзгод и сохранить ему жизнь.

– Держись за меня, и мы вместе станем властелинами этого мира, – продолжил епископ. – Ты станешь моим преемником, самым величественным и достойным за всю историю Священного Престола. Ты будешь править католиками всего мира, с любовью вспоминая обо мне. Я тоже люблю тебя всей свой бренной плотью.

Жан Поль почувствовал сухие губы епископа на своей шее, и с отвращением отшатнулся.

– Мой мальчик, мне много не надо. Мое дряхлое тело уже ничего не может. Иметь возможность видеть твои прекрасные чресла – уже большая награда для меня.

Тошнота от происходящего и сладкого вина подступила к горлу. Преодолев изнеможение, Жан Поль вскочил на ноги и побежал к дверям.

– Беги, беги, мой ангел. Все равно вернешься. От этого еще никто не смог отказаться, – улыбнулся вслед ему епископ, оглаживая бока драгоценного камня.

Заговор

Старый, но крепкий дом среди высоченных яблонь, с сизым дымком из трубы, напоминал картинку из детства. Чудом сохранившийся старый дачный поселок в ближайшем Подмосковье был островком той прежней жизни, на которую со всех сторон наступали громадные особняки с элементами архитектурного уродства.

Егерев, встречавший машину на дороге, в толстом свитере и меховой безрукавке выглядел так же уютно, как и его дом.

– Николай Николаевич? Не ожидал вас увидеть, но очень рад встрече, – заулыбался Егерев при виде Сомова.

– Не помешаю?

– Ни в коем разе. Проходите в дом, стол накрыт, – обратился ко всей компании хозяин дачи. – Саламатин уже подъехал.

Внутреннее убранство дома грело душу: русская печка посередине, деревянная добротная мебель. Около окна – большой стол, накрытый белой скатертью, а на скатерти: картошечка вареная, капуста квашеная, грибочки с лучком и нарезанная докторская колбаска. Плетенка с толстыми ломтями черного хлеба, как положено, стояла посреди стола.

Все расселись, радуясь простой и родной всем еде. Приветливая супруга Егерева, разложив приборы, отправилась по своим делам в огород.

– Ну, что, мужики? – начал Егерев, вытирая губы после быстрого и немногословного перекуса. – Обсудим, как говорится, сложившуюся ситуацию. Я знаю, что каждому из вас по-своему важно раскрыть это дело и, чтобы в отношении меня не было никаких недомолвок, говорю вам, прямо глядя в глаза: сверху поступило распоряжение притормозить это дело. «Притормозить» – означает прекратить какие-либо следственные действия до особого распоряжения.

– А закон? – наивно возмутился Сомов.

– А закон подобные распоряжения руководства никак не регулирует. Вяземского, я так понимаю, именно по этому поводу упекли на латиноамериканский конгресс.

Саламатин с Петровичем украдкой переглянулись.

– То есть, Игорь Семенович, на помощь вашего ведомства нам рассчитывать не следует? Но зачем-то вы нас тогда здесь собрали? – спросил Саламатин.

– Затем, что есть у меня внутреннее несогласие с тем, что происходит. Не могу я смириться с властью денег этих негодяев, не нравятся мне все эти персонажи с их заграничными капиталами. А ваше-то ведомство, Алексей Витальевич, как это дело комментирует?

– Так же.

– В смысле?

– Настоятельно рекомендуют в ход расследования не вмешиваться, оставили только внешнее наблюдение.

– Значит, наши ведомства заодно. Здесь что-то не так… на подкуп это уже не тянет, больше похоже на политику. А у вас что, Иннокентий Петрович?

– А у меня – Вяземский сегодня прилетает в Лиму, и прикрыть меня перед высоким руководством некому. Завтра станет понятно, каким способом меня казнят, а сегодня я хотел бы поделиться со всеми еще одной любопытной информацией.

Старые ходики отсчитывали время неспешного мужского разговора. Петрович старался не упустить ни одной детали из беседы с профессором. Версия про философский камень понравилась Сомову больше всего.

– Вечная жизнь с кучей денег! Мужики, вы бы чего себе купили?

– Смерть, – отрезал Егерев.

– Зачем?

– А зачем нужна жизнь, в которой все есть? Это же тоска смертельная.

– Кроме шуток, что будем делать? – спросил Саламатин. – Отступать?

– Мы не на войне, а на службе, – заметил Егерев. – И я, как человек служивый, свое руководство считать врагом отказываюсь, а как самый старший и опытный из присутствующих – и вам подобным образом мыслить не советую. Мне не рекомендовали проводить следственные действия, но думать и делать выводы мне запретить никто не может. Наверное, я нарушу свои должностные обязанности, если буду думать и делать выводы вместе с вами, товарищи. Но что-то подсказывает мне, что вы не продадите.

– Игорь Семенович!

– Не надо клятвенных слов. Здесь нет необходимости кому-то объяснять последствия нарушения приказа. Поэтому, советую всем принять взвешенное решение: готовы ли вы пойти на риск ради своих принципов? Если нет, я с большим пониманием и уважением отнесусь к вашему мнению.

– Я с вами, Игорь Семенович, – отозвался Саламатин.

– И я, – поспешил Сомов.

– Что-то мне это напоминает: Атос, Портос и Арамис… Шпаги скрещивать будем? – Петрович усмехнулся. – Какие наши дальнейшие действия?

– Ждем результаты лабораторных исследований, – ответил Егерев. – Топорик, которым тебя тюкнули, я в одно непростое место отдал. Криминалисты обнаружили на нем отпечатки пальцев, которые не принадлежат ни одному из известных нам персонажей, включая женскую и мужскую прислугу. С уверенностью можно сказать, что это – дело рук человека не из их компании.

– А может, «из их», только мы с этим человеком не знакомы. Я же вам про таинственную сестру Бжозовской рассказывал?

– Да, – задумался Егерев. – Как теперь с Бжозовской поговорить на эту тему? Над этим я еще подумаю.

– Как хоть этот топорик выглядит? – поинтересовался Петрович.

– Мне кажется, это старинная и дорогая вещь, я в справочнике оружия этот вид еле нашел. Это лабрис – двухсторонний церемониальный топор древних греков. По одной легенде этими топорами были вооружены амазонки, и современные лесбийские движения приняли его в качестве одного из своих основных символов. По другой версии лабрис был оружием первого древнегреческого воина, и фашисты также придавали ему значительную роль в своей символике. Ко всему прочему, наш топорик представляет большую ювелирную ценность: он украшен бриллиантами внушительных размеров.

– Ничего себе топорик! – восхитился Сомов.

– Показать бы его хорошему специалисту, чтобы он нам про него все рассказал.

– Профессор Бжозовский сможет сделать экспертизу исторической ценности этого топора, а если сам на какие-то вопросы не ответит, то профессионалов подскажет, – заметил Петрович.

– Только как нам теперь провести эту экспертизу без специального разрешения? Предлагаю всем подумать над нашими дальнейшими действиями. Встречаться будем у меня на даче, как только у кого-то из нас появится информация к размышлению.

Уезжать из этого теплого и гостеприимного дома не хотелось.

– Это что же, сами поели, а про собаку все забыли! – в дом вошла супруга Егерева.

По старой деревенской традиции Бонифация на порог не пустили, и все это время он добродушно составлял Тамаре Романовне (так величали вторую половину) компанию по работе в огороде и, благодаря своему огромного собачьему обаянию, снискал себе хозяйкину любовь и остатки щей с большим куском вареного мяса.

Распрощавшись, все отправились по домам. Петрович отвез Семенова в Москву, до ближайшего метро, и уже было собрался разворачиваться к общаге, как по телефону позвонила дочь:

– Па! Привет! Сделай доброе дело. Дядя Ваня книгу одну нашел по Интернету – «Современная техника для сельского хозяйства», она есть в московском издательстве, на Профсоюзной. Надо бы купить.

– А как срочно?

– Очень срочно. Если сможешь, сегодня. Мы с редакцией созвонились, они работают без выходных, каждый день до шести.

– Смогу сегодня, Анют, – согласился Петрович.

– Спасибо, па! Я потом тебе расскажу, как нам ее передать.

Увесистую книжищу с изображением внутреннего устройства различных тракторов, комбайнов и прочей боронительно-рыхлительной техники Петрович аккуратно положил на переднее сиденье, и тронулся в обратный путь.

От квашеной капусты и соленых грибочков Егерева очень хотелось пить.

На пересечении Профсоюзной и Наметкина находился ресторанчик с изображением огромной кружки пива на фасаде. Петрович притормозил, достал из бардачка кепку с какой-то надписью, заботливо приготовленную Семеновым, чтобы прикрыть бинты на голове.

Пиво Петрович, конечно, употреблять не собирался, но маркетинговый ход питейного заведения точнехонько поймал его в свои незамысловатые сети.

Опасное мероприятие

Мила очнулась в хорошем настроении. Немного кружилась голова, сильно затекла щека и рука, на которой она лежала, а в целом жизнь была прекрасна и удивительна.

Оглядевшись вокруг, она с трудом начала вспоминать события последних часов. «А ларчик просто открывался» – крутилась у нее в голове ничего не значащая фраза.

Около миски для еды сидела обиженная, но с гордо поднятой головой, Нюся. А это означало, что корм давно закончился, и нечастное животное вынуждено напоминать хозяйке о ее безалаберности.

– Прости!

Хозяйка поспешила к шкафчику с заветным пакетиком. С шумом насыпов содержимое в миску, она взглянула на стол… и все вспомнила.

Стол был пуст. Ни портьеры, ни ларчика на нем не было. Кто-то побывал на кухне.

Стало страшно.

– Не хотел тебя будить, – услышала Мила в следующее мгновение голос из гостиной.

В кресле, с вальяжным видом, сидел Базазаел, небрежно покачивая в руке желтое граненое стекло в форме капли.

– Что это? – поинтересовалась Мила, припоминая, что видела этот предмет на дне ларчика.

– Это? – Базазаел надменно подкинул стекляшку в руке. – Эфемерная ценность, иллюзорное преимущество, тщетная надежда…

– Камень для гаданий? – попыталась угадать Мила.

Базазаел поднял брови:

– А мне нравится это сравнение. Так вот, его нужно передать одному человеку.

– Какому?

– Затрудняюсь сказать. Ты сама его найдешь. Но тебе нужна будет помощь профессионала. Кстати, ты с ним уже виделась, но он, к счастью, этого не помнит.

– Это опасное задание?

– Смертельно опасное.

Мила почувствовала жертвенную дрожь по телу:

– Я готова. Когда это надо сделать?

– Сейчас. Все участники в данный момент находятся на самых удачных пространственных и временных позициях. Со своим помощником встретишься в пивном ресторане. Он в данную минуту там чай заказывает, но ему одного чайника не хватит. Он закажет второй, к своему стыду.

– Почему к стыду?

– На месте все узнаешь. Тебе надо будет завязать с ним разговор, добиться его расположения и попросить о помощи.

– На какую тему я начну с ним разговор?

– Своевременно заданный вопрос, молодец, – Базазаел пропихнул руку под кресло и достал из-под него бейсболку. – Вот на эту тему.

На бейсболке красовалась надпись «200 лет МВД». Мила пожала плечами, взяв головной убор в руки.

– И это куда-нибудь спрячь, – Базазаел вложил в ладошку Милы «камень для гаданий».

В куртке, в джинсах и в бейсболке она стояла в дверях, с обожанием разглядывая своего повелителя.

– Удачи, – небрежно кинул он, не вставая с кресла.

– Я еще хотела спросить: а что со мной произошло, когда я открыла ларец?

– Сработала ловушка. Лопнула капсула с усыпляющим газом… к счастью, не с ядом.

– А мог бы быть и яд?

– Мог бы.

И снова все изнутри обожгло жертвенным огнем.

Мила смело перешагнула порог ресторана. Учтивый администратор удивленно поздоровался с надписью на ее голове.

– Вас, я так понимаю, ждут? – спросил он уже у нее.

– Ждут.

Войдя в зал, Мила испугалась, что не узнает свою цель, но все обошлось.

Он сидел в точно такой же бейсболке, с точно такой же надписью. Серые глаза, широкие скулы, смелый взгляд. Именно такие мужчины нравились Миле раньше, но теперь ее сердце было занято самым совершенным из мужчин.

– Добрый вечер! – улыбнулась Мила, плюхнувшись на диван напротив Петровича.

Вместо приветствия тот язвительно заметил, кивнув на бейсболку:

– И за какие заслуги коронуют подобными памятными знаками?

– Кто же, как не ты, должен знать ответ на этот вопрос, – и так же кивнула на головной убор собеседника.

Петрович резко стянул с себя бейсболку и с раздражением чертыхнулся:

– Семенов! Ну, ты мне ответишь за эту клоунаду!

– Что?

– Чем обязан, спрашиваю?

– Мне помощь нужна, – Мила сначала замялась, а потом решила сказать все, как есть. – Надо «камень для гаданий» передать одному человеку. Мероприятие очень опасное. Без профессионала в этом деле не обойтись. Вот, я и решила обратиться к тебе.

Петрович обвел глазами весь зал в поисках подпившей хохочущей компании, подославшей свою разбитную подружку пошутить над одиноким посетителем. Но все сидели тихо и пристойно.

– И с какой стати выбор пал на меня?

– У тебя кобура из-под куртки торчит, – наугад выпалила Мила, – и сработало. Петрович машинально одернул куртку.

– Я на государственной службе состою, частными заказами не занимаюсь. Это не ко мне, – отрезал Петрович и поманил к себе официанта для расчета.

– Да наплевать, где ты состоишь. Мне нужен ты, и точка.

Петрович оторопел от такого напора:

– Со мной небезопасно так разговаривать.

В это время подоспел расторопный официант с чеком в бархатной книжечке. Петрович вынул чек и замер, изменившись в лице.

Миле сразу стало все понятно:

– В московских ресторанах прежде, чем делают заказ, тщательно изучают меню, – и вложила в книжечку свою кредитку.

– Я отдам, – буркнул Петрович, уязвленный дважды – своей неплатежеспособностью и очевидной всем провинциальностью.

– Не стоит беспокоиться, для меня это сущие пустяки, – теперь уже язвила Мила. – Я спасла тебя от бесчестья, и теперь ты не имеешь права отказать мне в просьбе.

Сказанное возымело действие, и уже через несколько минут Мила старалась успеть за широким шагом Петровича.

В своем «Москвиче» Петрович стал нервничать еще больше:

– По какому адресу находится твое опасное дело?

Она молчала, с ужасом понимая, что дальнейших инструкций у нее нет.

– Куда едем, спрашиваю?

– К тебе! Сначала деньги отдашь за ресторан, а потом все остальное.

– А была такой великодушной! – Петрович рывком тронул машину с места.

Когда влажные московские проспекты и шоссе сменились на неизменно перегруженный МКАД, Мила встрепенулась:

– А ты где живешь-то?

– За городом.

– Где?! Я туда не поеду.

– Ты вообще нормальный человек или нет? Сначала садишься в машину с незнакомым мужиком, и только потом спрашиваешь: кто он и откуда.

– О чем тебя спрашивать-то, мужик? У тебя на лбу все написано.

У Петровича от раздражения свело скулы, и он рванул с головы бейсболку, перестав стесняться своих бинтов.

– Последний раз тебя спрашиваю: куда едем? Или выметывайся из автомобиля прямо сейчас!

– Спокойно! Едем ко мне домой на Наметкина. Как ты ухитрился оказаться в наших краях воскресным вечером?

– Не твое дело! И не к тебе домой, а до твоего дома.

– Да кому ты нужен!

– Еще одно слово, и ты останешься на проезжей части – ловить попутку, – вдруг очень тихо и спокойно произнес Петрович, и Милино женское чутье подсказало, что больше слов не будет, а будут только решительные мужские действия.

На ближайшем съезде с МКАДа была пробка. Нарушая все существующие нормы правил и водительского этикета, Петрович втиснулся в узкую горловину развязки, оправдывая себя жгучим желанием избавиться от попутчицы.

Короткими и нудными толчками железный поток продвигался в сторону города. Спереди испуганно кралась салатовая малолитражка с восклицательным знаком на желтом фоне во все заднее стекло. Оставляя перед собой огромное расстояние до следующей машины, в которое постоянно протискивались ушлые автомобилисты из правого ряда, малолитражка почти не двигалась с места.

Нервы Петровича сдали, и он рванул на пустую встречку, чтобы обогнать злосчастного «новичка автомобильного движения». И здесь же услышал пронзительный визг тормозов встречной машины.

Черный «Фрилендер» на полном ходу, чтобы уйти от лобового столкновения, врезался в дорожное ограждение, подмяв под себя металлический отбойник, который острыми краями, как бритвой, срезал покрышки передних колес, остановив кроссовер на газоне на практически голых дисках.

Дверь водителя распахнулась и, вопреки всем ожиданиям, вместо здоровенного амбала (обязательного атрибута подобных моделей), с водительского места выпорхнула аккуратная блондинка с интеллигентной внешностью. Она бросилась к задней дверце пассажирского сиденья, и Мила подумала, что сейчас она начнет доставать из салона своих испуганных детей. Но и здесь вышла ошибочка. Вместо детей, подставляя свои хрупкие плечи, она помогла спуститься с подножки миловидному старику в странных черных одеждах.

Блондинка что-то говорила старику, закрывавшему рукой левую сторону лица. Она пыталась заглянуть под его ладонь, вероятно, чтобы оценить степень ранения от удара при резком торможении.

Петрович и Мила, не сговариваясь, выскочили из салона и побежали к пострадавшим, которые даже не смотрели в их сторону. Они продолжали говорить между собой явно не на русском языке, – может, на итальянском, или на испанском.

– Lo que es una molestia![1] – причитал старик. – Es la ira de Dios![2]

– Calmarse, padre Ambrosio. Ya pensaremos en algo.[3]

Блондинке наконец-то удалось отнять ладонь от лица старика. Краснота под его глазом угрожала превратиться в синяк.

– Alli, mi angel?[4]

– Herira.[5]

– La Virgen Maria![6]

Мила без перевода сообразила, что фингал под глазом старика волнует этих двоих больше, чем их разбитая машина.

– Вот, приложите, – она достала из куртки «камень для гаданий» и отдала старику.

– Спасибо, – поблагодарила блондинка на русском.

В следующее мгновение Мила услышала странное стрекотание за своей спиной. Обернувшись, она увидела нескольких журналистов. Объективы их камер и фотоаппаратов были нацелены на старика, одной рукой прижимавшего к глазу желтую стекляшку, а второй пытавшемуся беспомощно закрыться от объективов. Журналистов с каждой секундой становилось все больше. Они, как простейшие одноклеточные, делились и размножались в геометрической прогрессии.

– Откуда их столько? – изумилась Мила.

– Пресса преследует отца Амбросио, чувствуя важность его миссии. Он должен через тридцать минут встретиться с Патриархом.

– С кем?

– С Патриархом, который сейчас освещает новую церковь в двадцати минутах езды отсюда, – блондинка отошла на несколько шагов от машины, чтобы рассмотреть повреждения. – У нас был шанс встретиться с ним вне протокола, который расписан на несколько месяцев вперед. А теперь шанс упущен.

– Простите нас.

– Это вы были во встречной машине?

– Мы.

– Вы себе даже не представляете, что произошло, – блондинка тяжело вздохнула. – Только что изменился ход мировой истории. Не знаю, сможете ли вы это когда-нибудь понять.

– Я все понимаю, – живо откликнулась Мила, на своем руководящем посту привыкшая принимать молниеносные решения. – Мы все исправим в лучшем виде, и ваш «Фрилендер», и мировую историю.

Она поискала в толпе своего помощника. Петрович стоял за толпой журналистов, втянув голову в высоко поднятый воротник куртки.

– Опер, одним словом, – злобно хмыкнула себе под нос Мила.

Встретившись с ним взглядом, она кивнула в сторону его машины, и к своему удовольствию обнаружила, что тот все понял.

– Пойдемте быстрее в нашу машину, мы отвезем вас на эту встречу, а с аварией разберемся потом.

Блондинка бросилась к старику:

– Vamos, el padre Ambrosio. Somos salvos. Tenemos que darnos prisa.[7]

Уже около «Москвича» Петровича, когда участники происшествия открывали двери машины, с пронзительным сигналом, перекрыв пути к отступлению, подъехала автомашина ГИБДД, из которой почти на ходу выскочил человек в форме:

– Стоять! Куда это вы все собрались?

Петрович выхватил удостоверение:

– Старлей, дружище, выручай! Я не могу здесь перед камерами светиться. Я к тебе в отделение подъеду, в понедельник, и мы все оформим. Отпусти нас, мне надо перед пострадавшими вину загладить. Это их условие.

Старлей недоверчиво изучил удостоверение, затем подошел к Москвичу:

– Раненых нет?

– Нет, – решительно ответила блондинка. Старик, прикрывая стекляшкой глаз, добродушно улыбнулся.

– Ты данные свои оставь, – обратился гаишник к Петровичу.

– Вот, – порывшись в карманах куртки, Петрович извлек ордер на вселение в общежитие и визитку. – Здесь все.

– Завтра в 11.00 жду по этому адресу, – гаишник протянул бумажку. – «Фрилендер» будет на штрафстоянке, там же. Другого сервиса предложить не могу.

– Спасибо, дружище! Никогда тебе этого не забуду. Обращайся, если чего. И еще… если можно, перекроешь дорогу журналюгам?

– Можно. У тебя будет десять минут форы, не больше.

– По гроб жизни буду тебе обязан!

Через несколько минут все четверо мчались по загородному шоссе к населенному пункту, где проходило освещение церкви. Ее золотые купола на стройных башнях были видны издалека.

– Belleza sobrenatural. Celestial![8] – восхищался старик.

Заботливая блондинка, пользуясь моментом, пыталась запудрить подбитый глаз:

– Sientese en silencio, su padre Ambrosio. Al menos cinco minutes.[9]

Около церкви было людно. Несколько кордонов из ограждений по всему периметру. Милиция в белых рубашках и люди в черных костюмах всем своим видом подчеркивали важность момента.

– Спасибо! – уже на бегу кричала блондинка.

– Да как бы не за что… – ответил Петрович сам себе.

Мила наблюдала, как люди в черном раздвигают металлические ограждения при виде скрученного свитка в руках блондинки.

– Ну что? Домой? – спросил Петрович.

– До дома, – поправил его Мила.

Петрович медленно, чтобы не подавить людей, начал маневр разворота.

– Стойте! – блондинка бежала обратно к машине. – Вы чуть не забыли свою стекляшку, – она сунула Петровичу в открытое окно «камень для гаданий». – Еще раз спасибо! – И рванула обратно.

Наученный горьким опытом, Петрович больше не раздражался на медленный железный поток, вползающий воскресным вечером в город.

Весеннее солнце, отразившись в стеклах многоэтажек кроваво-красным, быстро ушло за горизонт, погрузив улицы в короткие сумерки. Кода машина въехала на улицу Наметкина, было уже совсем темно.

– Здесь остановись, мне в магазин надо зайти, – скомандовала Мила.

– Наше опасное мероприятие окончено? Даже телефона у меня не возьмешь?

– Возьму, – Мила выхватила визитку у ухмыляющегося Петровича.

– Когда ждать звонка?

– Не знаю. Когда возникнет необходимость. Может, никогда, – и вышла, хлопнув дверью.

Петрович не мог себе объяснить, почему он не уезжает. Он смотрел вслед этой странной женщине, мало похожей на ненормальную, но и на нормальную она тоже не очень тянула.

Вдруг рядом с ней поравнялся низкорослый мужчина в кепке и потянул ее за локоть на боковую дорожку. Это не походило на встречу давних знакомых, и Петрович, выйдя из машины, устремился за ними.

– Эй, вы двое, остановитесь! Полиция!

«Низкорослый» метнулся в кусты, а «нормально ненормальная» начала оседать на дорожку. Петрович еле успел подхватить ее за талию.

– Кто это был?

– Не знаю… я не разглядела его в темноте. Он хотел ограбить меня.

В это время из кустов вырвалась вспышка, и раздался оглушительный выстрел. Петрович, ломая кусты с противоположной от выстрела стороны дорожки, повалился на мокрую землю, увлекая за собой Милу. Закрыв ее своим телом, он выхватил пистолет и сделал два выстрел в ответ.

Подождав немного, он схватил Милу за шкирку, как котенка и, подняв с земли, спрятался с ней за деревом. Все стихло. Только на освященном пяточке перед магазином суетились и громко восклицали испуганные выстрелами люди.

– От кого ты знаешь, что ты участвуешь в опасном мероприятии? Кто тебя втянул в это дело?

Вместо ответа Петрович услышал прерывистое всхлипывание. Похоже, начиналась истерика.

Патруль, вызванный очевидцами, приехал быстро. Следом за ним подоспело еще несколько машин. Весь скверик наполнился полицейским с фонариками, которые фиксировали следы преступления и собирали гильзы в прозрачные пакетики.

Петрович быстро нашел общий язык со своими:

– Сопровождал свою знакомую домой. Попал под обстрел, – объяснял он старшему группы. – Нападение не связываю со своей профессиональной деятельностью. Скорее, покушались на нее.

– А знакомая-то где? – поинтересовался тот в ответ.

Петрович осмотрелся вокруг:

– Вот дуреха! Сбежала. Ей же опасность угрожает!

– Как зовут, где проживает?

Петрович беспомощно молчал. Старший доверительно приблизился:

– Ты эту бабу подснял что ли?

– Какая разница. Ее надо срочно найти. Она где-то здесь живет.

– Понимаю. Поищем. Нам бытовуха на почве ревности тоже не нужна. Поехали в отделение. Там бумаги оформим и прикинем, что делать дальше.

В отделении дежурный налил чашку горячего чая и начал заполнять протоколы.

Петрович разглядывал на рукаве куртки круглую дырку с обожженными краями:

– Вот гад, – обращался он к дежурному, – попал все-таки. Куртку жалко, – с утра оттирал ее от крови, вечером буду зашивать от пули. Представляешь? Я так не то, чтобы до пенсии не доживу, до завтрашнего утра могу не дотянуть.

После этих слов Петрович осекся и уставился на экран телевизора, стоявшего за спиной дежурного. По телевизору шел новостной репортаж о дорожном происшествии с участием черного «Фрилендера». Миловидный старик прижимал к глазу граненое желтое стекло, интеллигентная блондинка что-то объясняла даме, стоящей к камере спиной. Когда дама обернулась, Петрович закричал на все отделение:

– Это она! Моя знакомая! Мужики, сделайте телик погромче.

Голос комментатора подытожил репортаж:

– После чего отец Амбросио скрылся в неизвестном направлении. Пресс-секретарь Патриархии отказался давать комментарии о цели визита представителя Ордена Иезуитов, пояснив, что его визит в страну носит частный характер.

– Что он сказал? – переспросил Петрович. – Орден Иезуитов? – и, схватившись за голову, откинулся на спинку стула. – Все, мужики. Если мы не поймем, в какую сторону побежала эта глупая курица, то к утру обнаружим только оперение от нее.

Неудачница

Трясущимися руками Мила открыла дверь своей квартиры. Скинув куртку и бейсболку прямо на пол, она прошла по темному коридору к ванной. Нащупав выключатель, щелкнула кнопкой и, зажмурившись от яркого света, перешагнула порог. Привыкнув к свету, она скинула с себя одежду и, набухав в джакузи побольше пены, повернула ручку крана.

Теплая вода успокоила дрожь. От свинцовой усталости начала болеть голова и захотелось плакать.

– Слезы, которыми оплакиваешь себя – разрушительны, – в дверном проеме стоял Базазаел.

Сетчатый джемпер на его голом торсе смотрелся вызывающе. Он мягкой походкой подошел к джакузи и сел боком на край бортика.

– Тебе меня не жалко? – попыталась быть слабой Мила.

– Ты сильная, а сильных жалость унижает. Почему не отдала камень?

– Кому?

– Рукам, которые к нему потянулись.

Мила почувствовала панику школьницы, которая забыла выучить урок:

– Сегодня было столько рук, которые к нему потянулись…

Базазаел медленно погрузил свою ладонь в шапку пены:

– Расскажи поподробнее.

– Я сделала все, как ты сказал, познакомилась с помощником и стала действовать по своему усмотрению. Съезжая с МКАДа, мы попали в аварию.

В это время Базазаел потянул шапку пены в сторону, оголяя поверхность воды. Наблюдающая за его движениями Мила продолжала свой рассказ, уже не понимая смысл собственных слов:

– Во встречной машине был старик, который спешил на важную аудиенцию. Он очень переживал из-за синяка под глазом, и я дала ему камень, чтобы он приложил к месту ушиба холодненькое.

– «Холодненькое»… – ухмыльнувшись, повторил Базазаел, продолжая раздвигать пену прямо над бедрами Милы.

– Затем камень забрала блондинка и передала его помощнику, а после этого меня попытался ограбить какой-то тип, но камня у меня уже не было.

– Что?! – Базазаел резко выдернул руку из воды.

– Кажется, он остался у помощника.

– Кажется? Этот камень перешел к нему из твоих рук?

– Нет. Его передала блондинка.

– Я же четко сказал, что камень должен быть передан тобой. Это означает, что твой помощник – ложный адресат. Немедленно верни камень! Неудачница! – приказал на повышенных тонах Базазаел, резко встал и вышел из ванной комнаты.

Накинув махровый халат поверх мокрого тела и шипящей на плечах пены, Мила выбежала следом. Проверив все карманы куртки, она достала мобильный и визитку.

– Так, «Ландрин Иннокентий Петрович», – сев на диван в гостиной, Мила набрала телефон, указанный в карточке.

Прослушав сообщение оператора: «абонент – сейчас не абонент», она окинула взглядом пустую комнату и, размахнувшись, что было сил, бросила телефон об стену. Затем, поджав под себя ноги, повалилась лицом на подушки дивана, задыхаясь от «разрушительных» слез.

* * *

Клод Дангон сидел около распахнутого в ночь окна, слушая шум редкого осеннего дождя. От бессонницы он потерял счет времени. Его бесплодные попытки понять, что же произошло с его дочерью, и почему ее обвиняют в таких страшных преступлениях, лишили его покоя, и все его ночное существование заключалось лишь в ожидании первых лучей солнца, чтобы снова отправиться к воротам городской тюрьмы. Там он тщетно будет умолять вечно пьяных стражников пропустить его к главному тюремщику. Эти стражи, такие падкие на любые виды подношений от убитых горем родственников, при упоминании имени Авелин вдруг превращались в непреклонных служителей узилища.

Его мудрая и деятельная Мария внезапно замкнулась и стала непроницаемым изваянием. Она сутками сидела на кровати в своей комнате, проронив за все время лишь несколько слов:

«Это я виновата в несчастье нашей девочки. Мои глупые представления о чести и ответственности погубили ее. Будь я просто матерью, желающей спрятать неразумного птенца под свое любящее крыло, она осталась бы дома. А жалкую стопку исписанной бумаги надо было тайно сжечь ночью».

Все попытки Клода заставить жену расшифровать смысл сказанных ею слов ничем не закончились, и он бросил это занятие.

В один из дней, вернувшись поздно вечером домой, в очередной раз ничего не добившись от тюремной стражи, он не застал Марию дома. Она появилась уже за полночь, обронив всего одну фразу: «Ворота монастыря закрыты на засов трусости», и снова замкнулась.

Добрые соседи забрали с заднего двора их дома всю птицу, чтобы та не погибла от бездействия своих хозяев. Клод не понимал, чем питаются его силы, и не знал, как поддерживает себя его жена, и этой ночью он принял решение вернуться пораньше от стен городской тюрьмы и, проложив свой путь через рынок, купить еды и заставить жену приготовить обед. А после этого постучаться в дома к своим друзьям, которые не закроют перед ними свои двери даже после случившегося, и обратиться к ним за помощью и советом. Отчуждение от людей – это самое верное средство для угасания разума и очерствения сердца. Для борьбы за дочь нужны сила духа и бодрость тела. Рассуждая подобным образом, он даже приосанился. Его мысли были прерваны стуком в дверь.

– Кого принесло в такое ненастье?

– Хозяин дома? – послышалось в ответ.

– Дома, – с этими словами Клод распахнул уличную дверь.

Грубо толкнув его в грудь, исполинского роста стражник, нагнувшись под притолоку, шагнул в дом. Выпрямившись по весь свой могучий рост, он громко пробасил:

– Маркиз Кастельбажак Барталеми-Луи-Анри де Гондрен собственной персоной, – И, отступив от двери, почтительно склонился перед ночной мглой.

Очень скоро из темноты возникла фигура в кружевах и перьях, наполнив комнату пронзительным цветочным запахом духов. Шляпа визитера комично цеплялась своим украшением из страусиного оперения за низкие потолочные балки, в связи с чем перекрытия были подвернуты испепеляющему презрению, но сама шляпа осталась на голове вельможи.

– Клод Дангон?

– Да, сир.

– Я так и подумал, – с этими словами маркиз бесцеремонно подошел к единственному табурету в комнате и театрально расположился на нем, расставив широко руки, положив одну на стол, а второй оперся об шпагу в ножнах так, чтобы всем были видны многоярусные кружева на его рукавах. – Тебе должно быть интересно, ремесленник, почему я оказал тебе такую честь своим визитом?

– Я не знал, маркиз, что ваше ночное появление – это большая честь для меня.

Шумно вздохнув, вельможа продолжил:

– Чем дальше отъезжаешь от королевского двора, тем реже встречаешь людей, обладающих представлениями об этикете, – маркиз устало снял с головы сооружение из перьев и положил его на стол. – Пшел вон! – крикнул он стражнику, и продолжил: – Тогда поговорим о сути моего визита. Кроль Франции и Наварры Людовик XIV де Бурбон желает видеть тебя при своем дворе. Что ты молчишь? Такое известие поразило бы любого смертного на твоем месте.

– Я пытаюсь понять, что за этим кроется.

Вельможа встал и начал нервно ходить по комнате:

– Дурацкая история за этим кроется! Этот выскочка маркиз Франсуа де Дрё-Брезе тайно разослал во все концы Франции своих вассалов, чтобы те раздобыли для Короля-Солнца любые диковинки, которые только встретятся на их пути. И надо же такому случиться, что один из них, смеха ради, купил в лавке Лиона изготовленную тобой, ремесленник, ткань в полоску. Де Дрё-Брезе повелел сшить из нее платье для своей супруги. И на балу, когда наступил час забавных подношений для Короля, продемонстрировал новый туалет на своей жене и преподнес эту ткань, названную твоим именем. Его Величество пришел в бурный восторг. Никто не ожидал, что у него будет такая реакция на простую полоску на материи, – даже я, его чуткий фаворит, знающий все его вкусы и пристрастия не смог это предугадать. Король назвал этого проныру «близким другом», а его жену «дамой сердца», лишив этих званий меня и мою супругу, соответственно! Мое самолюбие было не просто задето, оно было растоптано в одночасье! Все мои усилия, все мои бессонные ночи…

– Но бессонные ночи, я так понимаю, были у вашей супруги.

– Ошибаешься! Когда она была в спальне короля, я всю ночь до утра стоял на коленях и молил Господа, чтобы она нигде не ошиблась и доставила королю истинное наслаждение, – ничуть не смутившись, возразил маркиз. – И вдруг – такое падение! Мой разум не выдержал этого, и я крикнул при всех: «Ерунда!». Все восторги двора стихли в одну секунду, и я увидел гневные глаза короля. Мне показалось, что жизнь покидает меня. «Мой восторг для вас «ерунда», маркиз?» – обратился ко мне король, еле сдерживая ярость. Я почувствовал, как голова покатилась с моих плеч, но меня спасла моя благоверная Луиза. Она бросилась к ногам своего Блистательного Возлюбленного (так она его называла), и взмолилась: «Не гневайся, Несравненный. Мой супруг назвал ерундой подарок маркиза Франсуа де Брё-Брезе, а не ваше восхищение. Дело все в том, что мой несдержанный муж знает мастера, который создал эту ткань, и хотел перевезти его ближе к вашему двору, чтобы тот радовал вас своим искусством столько, сколько вам заблагорассудится, но его опередили завистники». Людовик оценил находчивость Луизы, и простил мою выходку, но он не забыл данное ею от моего имени обещание. И теперь я посреди ночи сижу в этой лачуге, а мог бы дать указания притащить тебя за шкирку в свой замок.

– Не мог бы. Ведь речь идет не о подарке королю, а о вашей шкуре, маркиз. И вам необходимо договориться со мной, чтобы я понравился Его величеству.

– А ты умен, Клод Дангон. Этого следовало ожидать. Я видел сегодня твои росписи по шелку, многие из них я приобрел для двора. Чего ты хочешь? Денег? Женщин? Титул? Это все в моей власти.

– Верни мою дочь.

– Ах, это. Приехав сегодня утром в город, я навел все справки о тебе и, узнав о твоем деле, послал богатое подношение главному тюремщику. К моему удивлению, он его не принял. Твоя дочь совершила преступление, которое не может быть прощено.

– Она его не совершала.

– Родительская любовь к своим чадам слепа.

– Спасешь мою дочь, я поеду за тобой хоть на край света и сделаю все, что ты захочешь. Если не поможешь, спасай свою шкуру сам, как знаешь.

– Ты как со мной разговариваешь, мужлан?

– Ты понял меня? – Клод Дангон угрожающе навис над вельможей.

– Ладно, ладно. Я и не думал, что ремесленник может быть так привязан к своему дитя. Я увеличу размер подарков, поговорю со здешними вельможами. Просто, я еще не успел познакомиться с местной знатью. Балы начнутся в воскресенье, после поста, а сегодня только пятница, – маркиз трусливо подхватил шляпу и попятился к двери. – Я пришлю записку, как только добьюсь освобождения твоей дочери, – и нырнул в темноту дверного проема.

Лучик надежды упал в сердце Клода Дангона. Это был знак свыше. Авелин будет спасена, и они уедут из этого города.

Утро следующего дня было серым и унылым. Раскисшие от дождя помои на улице прилипали к каблукам, и Клод то и дело останавливался, чтобы стряхнуть с обуви грязь.

Около стен городской тюрьмы тучи на небе вдруг расступились, и площадь залилась ярким солнцем.

В это время тюремные ворота приоткрылись, и из них вышел монах, а следом стражники вынесли человека, судя по его длинным и дорогим одеждам, какого-то высокого церковного чина. «Вероятно, его приводили к кому-то из знатных заключенных, а тонкая натура посредника небожителей не выдержала вида земных грехопадений», – попытался успокоить себя Клод Дангон.

Стражник на воротах издалека узнал несчастного родителя и против обыкновения приветливо улыбнулся ему:

– Ну, что, папаша? Отмучился ты и твоя дочка. Завтра будет суд над ней и приговор к наказанию.

– Ты что такое говоришь, несчастный? Ты, вероятно, пьян с утра?

– Я пьян всегда, а ты иди, готовься к суду. Вряд ли ее помилуют, эта еретичка призналась в своих преступлениях. Помяни мое слово, завтра же и казнят эту бестию. Так что скажи ее матери, если она у нее есть, чтобы сразу оделась в черное, как подобает.

Клод Дангон сел на мостовую, как подкошенный.

– Ну-ну, не сиди здесь, – стражник ткнул его палкой в бок. – Иди отсюда подобру-поздорову, пока ребра целы.

Все остальное происходило, как во сне: плач, лица друзей, стоны Марии, терпкое вино и чьи-то объятия.

Тяжелое пробуждение задолго до рассвета, и один единственный вопрос: как такое могло случиться? От несправедливости и горя сковало тело, и только разум пытался осознать происходящее.

Клоду Дангону посчастливилось жениться на любимой девушке. Его и ее родители не противились их выбору, за что он был благодарен небесам. Безмятежное счастье длилось недолго. Вскоре после венчания Мария понесла их первенца, роды начались у нее к сроку и, так как врач был им не по карману, соседи привели в дом повивальную бабку. Та постоянно спала, а в перерывах между сном пила мелкими глотками вино, пока Мария мучилась от схваток.

На все тревожные вопросы обеспокоенного супруга повитуха отвечала: «Так угодно Господу».

Наутро третьего дня вконец измучавшаяся роженица из последних сил произвела на свет девочку, которая не дышала. Надо отдать должное повивальной бабке, она долго возилась с младенцем, но все-таки заставила девочку жалобно запищать, а вот на истекающую кровью Марию махнула рукой: «Не выживет» – и удалилась из дома, прихватив с собой кувшин вина.

Новоиспеченный молодой отец стоял посреди комнаты с затихшим младенцем на руках, не в силах оторвать глаз от залитой кровью лавки, на которой без признаков жизни лежала его жена. И неизвестно, сколько времени он бы так простоял, если бы не дочка, которая, очнувшись, зачмокала, засунув ладошку в рот.

Обернув ребенка в платок Марии, он побежал на улицу к молочным лавкам.

Потратив все свои сбережения на повивальную бабку, без гроша в кармане, он метался между молочницами, уверяя их, что обязательно принесет деньги до конца следующей недели. Но опытные хозяйки, завидев младенца с синюшными губками, свидетельствующими о тяжелых родах, отказывали Клоду, зная из собственного опыта, что смерть младенца спишет данные родителем горячие заверения.

И только одна сердобольная хозяюшка проявила к растерянному папаше сострадание, посоветовав ему добежать до восточной окраины города, где, по ее сведениям, в ветхой лачуге жила старуха, которая за крышу над головой на зимние месяцы и за сносную еду, поживет со своей козой в их доме, и поделится молоком с младенцем.

Клод Дангон без труда нашел жилище старухи, которое даже на фоне бедной окраины города выделялось своей нищетой. Камни, выложенные в стены, были скреплены потрескавшейся глиной, и грозились превратиться в груду развалин в любой момент. Дверь, плетенная из прутьев, не имела петель и, скорее всего, могла бы именоваться заслонкой в жилище от любопытных взглядов, нежели дверью. Вязанки из таких же прутьев, накинутые на поверхность стен, играли роль крыши.

– Бабушка, – не узнав свой голос, жалобно простонал Клод. – Помогите!

Из-под вязанок послышался шорох. Клод Дангон стоял, как вкопанный, не решаясь заглянуть в лачугу, сомневаясь – человек в ней находится или животное. Ждать долго не пришлось. Дверь-заслонка сдвинулась в сторону, и из неровного проема появилась согнутая пополам старуха.

Клод подождал, пока старуха разогнется, но та, ловко закинув руки за спину, воззрилась на него с прищуром, оставшись в том же положении. Стало понятно, что старуху так скрутила болезнь, а не низкий дверной проем.

– Помогите, – повторил Клод, и нагнулся почти до самой земли, подсунув на деревянных руках под нос старухи постанывающего от голода младенца.

– Твое дитя? – прошамкала беззубым ртом старуха.

– Мое.

– Авелинка! – из лачуги, как будто ожидая своего выхода, шагнула коза, как две капли воды похожая на свою хозяйку – такая же беззубая и горбатая. Она подошла к Клоду и шумно втянула в себя запах девочки.

В это время старуха разомкнула крючковатые пальцы за своей спиной и, быстро выкинув вперед себя руки, ловко вцепилась в нижний край рубахи Клода, сильным движением вырвала из нее клок материи. Затем перенесла одной рукой тряпицу под вымя козы, а второй выдавила на лоскут белую струю молока.

Клод не успел опомниться, как тряпица, смоченная молоком, оказалась во рту его дочери. Та, перестав хныкать, звонко зачмокала.

– Есть аппетит – это хорошо, – и, повеселев, старуха заметила: – Я так всех своих детей выкормила, и если бы их не выкосила чума, они бы жили до сих пор.

Повторив это действо с лоскутом ткани несколько раз, старуха остановилась:

– Младенчик еще слабый, на первый раз хватит.

Как будто уразумев слова старухи, девочка притихла и мирно уснула.

– Мать ее жива?

Слова старухи больно врезались в грудь.

– Умирает…

– Хорошо. А родители твои где?

Удивительно, но в этом циничном «хорошо» и в холодных вопросах старухи Клод Дангон почувствовал свою опору.

– Отец умер этой весной от горячки, а мать подалась в деревню к младшей сестре, в надежде, что земля ее прокормит, ведь моего заработка подмастерья вряд ли хватит на поддержание дома, ребенка и жены…

– Хорошо, – оборвала его старуха. – Кто помимо тебя живет в твоем доме?

– Остался только я, старших братьев давно забрали на войну, и они не вернулись.

– Хорошо.

– Что «хорошо»?! – не выдержал Клод.

– Хорошо, что я нужна тебе, а ты мне – в этом есть милость Господа к нашим жизням, а значит, есть надежда на спасение… – старуха задумалась. – …Во всяком случае, к спасению меня и Авелинки от зимней стужи, а дальше посмотрим. Показывай дорогу к дому.

Забрав из лачуги только мешок с сухой травой, старуха всем своим видом показала, что готова к переезду.

Не помня себя от волнения, Клод шел перед своей спасительницей, постоянно поворачиваясь к ней и к ее козе, семенившей без привязи за своей хозяйкой, и без умолку рассказывал о своей семье: о не вернувшихся с войны братьях, о доброй матушке, выплакавшей все глаза у окна в ожидании своих сыновей, о старом отце, который отвел его когда-то к своему другу художнику с напутствием: «Твоя сила не здесь, – сказал отец сыну, хлопнув его по крепким плечам, – а тут!» – и сильно ткнул пальцем в лоб.

С тех пор Клод Дангон трудился в художественной мастерской при шелковой мануфактуре, изо всех сил стараясь оправдать надежды отца.

– Вот мы и пришли.

Старуха без лишних приглашений зашагала в дом. Войдя в комнату, где лежала Мария, она, почти уткнувшись носом в тело бездыханной роженицы, начала внимательно оглядывать ее с ног до головы. Клод Дангон в это время малодушно топтался в дверях.

– Подойди ко мне, – скомандовала старуха.

На непослушных ногах молодой папаша приблизился к залитой кровью лавке. Уже привычным движением старуха дорвала край его рубахи и, задрав подол окровавленного подъюбника Марии, умелыми движениями начла обтирать ее бедра. Комната наполнилась сладким запахом крови, от которого у Клода закружилась голова, и он крепче прижал к себе девочку, боясь выронить ее из рук.

– Хорошо, – прокомментировала старуха.

– Хорошо? – переспросил Клод сдавленным от тошнотворного удушья голосом.

– Кровь остановилась.

– Она жива? Она будет жить?

Старуха развернулась к Клоду и, присев на самый край лавки, окинула его своим прищуренным взглядом:

– Безверие убивает людей чаще, чем болезни и голод. Все зависит от тебя и от твоей расторопности.

Удивительные свойства этой старой женщины снова подействовали на Клода Дангона. Тошнота отступила, ватное тело стало пружинистым, а разум захотел действовать:

– Что я должен сделать?

– Разведи большой костер во дворе. Найди два больших котла, таким размером, чтобы их не мог обнять руками взрослый человек. В одном вскипяти воду, в другом вода должна быть студеной, и найди помощников, которые эту воду будут постоянно менять. Ну! Пошевеливайся! Девочку оставь мне.

Скинув с себя оковы удрученности и окрыленный надеждой, Клод Дангон выбежал на улицу, чтобы стуками в дверь и призывами о помощи всколыхнуть своих друзей и соседей на добрые поступки во имя спасения самых родных ему душ.

Удивительные люди всегда населяли, и по сей день обитают в старом добром Лионе. С давних времен заезжие торговцы и путешественники отмечали небывалую сплоченность и отзывчивость горожан. В этом городе всегда жили люди разного достатка и вероисповедования, что никогда не мешало им проявлять взаимовыручку и доброжелательность друг к другу.

Оставляя свои домашние дела, женщины выходили на улицу, неся в руках охапки хвороста. Мужчины дружной компанией отправились на сыроварню за котлами. Было тревожно и радостно.

Ближе к вечеру все указания старухи были выполнены. Один котел бурлил, поднимая клубы пара, а второй спешно наполнялся родниковой водой.

– А теперь, – командовала из дверей старуха, – все платья и ткани, какие только есть в доме, отмываем в холодной воде. Роженицу я раздену сама.

Во дворе началась суета. Весь скромный гардероб Марии и Клода, который только бережно проветривался их пращурами в двух, а может быть и в трех поколениях, был безжалостно утоплен в холодной воде, вместе с занавесками, салфетками и скатертями. А затем его так же безжалостно перетерли деревянными приспособлениями для стирки, и в довершение бросили в кипящую воду.

Горячую от кипятка ткань заносили в дом и, по указанию старухи, накрывали ею деревянные поверхности пола и домашней обстановки. После чего взбухшую древесину скоблили ножами и скребками, обнажая ее белесую первозданность. Дом посветлел и обновился. Травы из мешка старухи наполнили комнаты терпкой сладостью.

Уже в сумерках уставшие соседи закусили кукурузными лепешками разбавленное вино, кем-то заботливо доставленное во двор Клода Дангона, и стали разбредаться по домам, желая удачи ему и быстрейшего выздоровления его семейству.

Все стихло, вдалеке кричала какая-то ночная птица. Людская поддержка успокоила переживания. Звезды над головой Клода напоминали о вечной загробной жизни, а в его доме жизнь земная боролась за свое существование, невзирая на церковные посулы, что около звезд наконец-то все обретут абсолютное счастье.

Мария лежала на уцелевшем после чистки дома белье, – такая же бледная, как это полотно. Рядом сидела старуха, держа в руках плошку с варевом из козьего молока и трав. Приподняв голову бедняжки, она поднесла плошку к ее губам. В свете слабого огня Клоду показалось, что Мария глотнула.

На следующее утро Клод осторожно, чтобы не разбудить старуху, пробрался в комнату и, прогоняя от себя мысль – труп перед ним лежит, или живой человек – нагнулся к Марии и поцеловал ее в холодный лоб.

Уже развернувшись к выходу, он услышал звонкое:

– Стой! Подойди ко мне и нагнись.

На скамье в углу сидела, свесив ноги, старуха.

Клод подчинился. Как можно ближе наклонившись к ее лицу, будучи уверенный, что та хочет сказать ему что-то важное на ухо.

Старуха быстрым движением накинула ему на шею сооруженную из платка люльку, в которой лежал младенец.

– Мне с двумя не справиться. Возьмешь девочку с собой.

В голове Клода мелькнул когда-то наблюдаемый им образ молодых крестьянок, работающих в поле с такими же люльками на шее, на которых были видны желто-коричневые разводы от фекалий младенцев.

– Я не могу! – взмолился он.

– Можешь! Она тебе нужна. Я же вижу, – отрезала старуха и снова легла на скамейку. – Я молоко в кувшинчик надоила, возьмешь с собой. Специально не буди. Младенцы набирают силы во сне, а не во время бодрствования, как взрослые люди.

В художественной мастерской при мануфактуре царил строгий патриархат. Поговаривают, что однажды в мастерскую приехала знатная дама, чтобы увидеть, как идут работы по ее заказу. Но юбка ее платья, посаженная на железный каркас, оказалась настолько широка, что не давала ей возможности пройти между столами мастерской. Тогда расторопные подмастерья начали раздвигать столы, и один глиняный сосуд с краской опрокинулся как раз на то место, где на шелке была изображена госпожа в окружении своего семейства, в обрамлении вензелей и ангелочков. Мастерская в то время понесла огромные убытки, а неловкого сподручного выпороли чуть ли не до смерти.

Все, что смог в этом случае сделать раздосадованный хозяин в защиту своего дела и своих работников – это повесить на дверь мастерской изображение женской юбки, перечеркнутой двумя красными линиями.

Помявшись в нерешительности около двери мастерской, Клод шагнул в цех, стараясь держаться непринужденно, отчего начал смотреться еще нелепее. Стыдливым жестом прикрывая люльку на груди, он проследовал на свое место. В довершение ко всему удивленные взгляды работников сменились дружным хохотом, когда хозяин, выглянув из своей конторки, крикнул:

– В моей мастерской нет места бабам! – подразумевая, естественно, не женский пол ребенка, а положение Клода.

Проклятая старуха! Неужели она не могла предупредить его заранее, чтобы он, Клод Дангон – глава семейства и свободный мастер – смог вечером подыскать кормилицу! Забыв совершенно о своем безденежье, опозоренный папаша источал мысленные проклятия в адрес хозяйки козы ровно до тех пор, пока его теплый кулечек не пискнул жалобно.

Испугавшись снова привлечь к себе внимание, Клод подскочил, как ошпаренный, и побежал за угол мастерской, прихватив с собой кувшинчик с молоком.

Там, за углом, сунув в рот девочки тряпочку, смоченную молоком, он почувствовал тихое счастье, сменившее его гнев. Ясные глаза дочки смотрели куда-то вверх, а ручки пыталась ухватить воздух в тот момент, пока он смачивал тряпочку в очередной партии молока. Под ее тонкой кожицей текли синие ручейки, которые вздрагивали при каждом его прикосновении, и он старался дотрагиваться до нее как можно нежнее, чтобы ручейки пребывали в покое.

После еды девочка начала беспокойно ерзать и тужиться, и Клод догадался вытащить ее из люльки. Так была навсегда решена проблема желтых разводов на одежде. Он был уверен с самого начала, что его девочка – самая удивительная и смышленая на свете – превратится в столь же необыкновенную девушку, как ее мать.

Через несколько дней, получив свой заработок, Клод сразу же направился к кормилице, живущей на соседней улице.

Дородная, с маленькими глазками и недовольным ртом, благодетельница взяла деньги вперед и, попросив ни о чем не беспокоиться, привычным жестом сняла люльку с шеи папаши.

Работа в мастерской не клеилась, все валилось из рук. Сердце ныло в тупой тоске, как будто от него оторвали кусочек и, как наваждение, люлька незримо продолжала висеть на шее. Клод постоянно трогал это место на груди, прижимая к себе воображаемое тельце девочки. Он вспомнил разговор на рыночной площади с одним заезжим моряком. Тот рассказал ему, как потерял руку в одном из морских боев с пиратами.

– И как же ты теперь ходишь в море без руки? – поинтересовался Клод.

– А она у меня по-прежнему есть, – ответил моряк. – Я продолжаю чувствовать ее, и даже иногда вижу.

Вот так и его дочка стала незримым продолжением сердца и разума Клода.

Не выдержав разлуки, в обеденное время он сломя голову помчался к кормилице. Ничего не объясняя, Клод вбежал в ее дом и направился к плетеной корзине с дочкой. Плотно спеленатая, она лежала на дне, хлопая глазенками.

– В чем дело? Что не так? – вопрошала за спиной кормилица.

– Все «так».

Девочка вздрогнула, услышав знакомый голос, и повела плечиками, пытаясь вырваться из жесткого кокона. Схватив лежащую рядом люльку из платка, Клод перекинул ее через шею и положил в нее дочку.

– Я деньги не верну! – заверещала кормилица.

– И не надо, – Клод развернулся и быстрым шагом направился в мастерскую, чтобы успеть к возвращению хозяина.

На ходу он распеленал тугую ткань и, потирая красные следы от грубого полотна на ручках дочки, всю дорогу твердил:

– Прости меня. Ну, пожалуйста, прости меня.

В мастерской вовсю кипела работа. Стараясь не задевать мастеров, склонившихся над своими столами, Клод пробрался к своему табурету.

Вдруг какой-то подмастерье попытался пошутить на весь зал:

– А мы с утра побоялись спросить: куда младенчик делся, не в сырой ли земле уже лежит? Или ты его оттуда снова выкопал? – и залился глупым, одиноким смехом.

У Клода Дангона все потемнело в глазах. Он ринулся, не разбирая пути, вырвал из-под шутника скамейку и уже, было, замахнулся ею над его несчастной головой, как несколько рук схватили его, удерживая от необдуманного поступка.

– Все замерли! – услышали окрик за своими спинами борющиеся. Это был вернувшийся хозяин мастерской. – Если хоть капля краски упадет на ткань, я навсегда выкину вас на улицу из цеха. Ты! – он ткнул пальцем в сидящего на полу подмастерья. – Вон отсюда! – Затем обратился к Клоду: – Можешь приходить сюда со своей девчонкой! – И проследовал в свою конторку.

Клод и раньше замечал особое внимание со стороны хозяина к нему и к его работам. После этого случая патрон еще чаще стал подходить к шелку, по которому он работал, постояв немного, дружелюбно похлопывал его по плечу и удалялся восвояси.

Заказы, популярность и доходы мастера начали расти, как на дрожжах. Пронырливые торговцы и художники стали искать дружбы с Клодом. Даже неприступные вельможи желали иметь с ним знакомство. Среди этих холодных и напыщенных представителей высшего сословия оказалось много блестяще образованных людей. Они с удовольствием делились своими знаниями, книгами и представлениями о жизни с талантливым и благодарным слушателем.

Очень скоро Клоду Дангону, как большому мастеру, выделили отдельную мастерскую. Однажды его хороший приятель и большой художник своего времени заметил:

– Клод, почему ты не рисуешь на холсте? Шелк не так долговечен, он не донесет твой талант до потомков. Да и зарабатывать ты стал бы намного больше. В конце концов!

– Шелк, как кожа девушки – нежный и живой. Холст же – грубая и застывшая ткань, – уклончиво отвечал мастер.

Работа изо дня в день приносила великое счастье, и он искренне жалел людей, которые видели в своем труде только каждодневную рутину. Он испытывал перед ними огромную вину за свое удовольствие жить и созидать, и старался эту вину компенсировать своей каждодневной отдачей во имя этих людей, даже стремился поделиться с горемыками радостью создания, а они только удивлялись и вздыхали.

В тот день, который чуть было не закончился для него трагедией, Клод возвращался домой, обнимая люльку с девочкой, и обещал дочке больше никогда не расставаться с ней.

На пороге дома стояла в своей любимой позе старуха – закинув за согнутую спину крючковатые пальцы:

– Не смог оставить девчонку? – лукаво спросила она.

– Не смог, – ответил он и вошел в дом.

Там его ждало чудо.

На кровати, бледная и тревожная, сидела Мария. Она протянула слабые руки к люльке Клода и открыла рот, чтобы что-то сказать, но так и не смогла.

Уткнувшись в ее острое, исхудавшее плечо, он молчал, наблюдая, как нежно она разворачивает ткань на ребенке:

– Клод, посмотри, у нее твои глаза, но мои губы и волосы. И пальчики тоже твои. Клод…

Бог, к сожалению, больше не дал им детей. Мария была прекрасной матерью – нежной и мудрой. Ее неуемная энергия, умноженная тяжело доставшимся счастьем, была потрачена на помощь людям. Всем отдавала она всю себя, без остатка, – участвуя во всех людских чаяниях. Везде присутствовала ее поддержка и сострадание. Огромное уважение к ней толкало людей на разные поступки: кто-то шел к ней за советом, кто-то с проклятиями, не в силах удержать жизненную ношу на своих плечах.

Ко всем Мария могла подобрать слова наставления и успокоения. Двери дома семейства Дангон днем и ночью были открыты для страждущих. И это дарило Клоду гордость за свою жену.

Стало темнеть, и надо было принести огня, и заодно поискать старуху, чтобы поблагодарить ее. Вместе с козой она прогуливалась по двору дома.

– Бабушка, – ласково позвал Клод.

– Отстань! – оборвала она его. – Лучше принеси завтра травы и прутьев для Авелинки. Видишь, здесь она уже объела все, что росло.

Прошла зима. Мария окончательно оправилась, и Клод принял решение крестить дочку. Он всегда представлял себе это таинство только вместе с женой, в белых праздничных платьях и с большим количеством гостей.

Все было куплено для торжества, и в назначенное время счастливое семейство топталось у ворот дома в ожидании праздничной процессии.

Вышла на улицу и старуха, держа в руках все тот же мешок, с которым она пришла в этот дом.

– Бабушка, вы куда-то собрались? – забеспокоилось Мария.

– В церковь не пойду, – ответила она. – Задержалась я здесь у вас, пора и честь знать, – и заковыляла вместе с козой по улице в обратную от намеченной процессии сторону.

– Бабушка, как же нам девочку назвать? – спросил уже Клод, желая хоть еще на мгновение задержать родного человека.

– В честь кормилицы, конечно, Авелин, – и подмигнула, улыбаясь беззубым ртом.

Обернувшаяся коза тоже сморгнула одним глазом.

Семейная легенда наречения дочери именем Авелин вспоминалась потом на всех праздниках под дружеский хохот соседей.

Клод на всю жизнь запомнил щемящее душу чувство при виде удаляющейся парочки. Ему по сей день хотелось верить в то, что эти забытые смертью двое так и скитаются между небом и землей, возвращая людям их надежду на счастье.

Авелин росла удивительной девочкой, не похожей на соседских детей. Ее внутренняя сила восхищала и пугала отца. Он чувствовал ее искреннюю чистоту, и переживал за ее неприспособленность к этому миру.

И теперь эти страхи подтвердились… Этот мир не принял ее и перемолол своими жерновами, как неугодное явление.

Он шел по мостовым на казнь собственной дочери, по тем же улицам, по которым он водил ее за руку, выслушивая ее бесконечные вопросы и умозаключения. Ее звонкий смех отражался от стен этих домов, когда он отшучивался, не находя достойного ответа на ее реплики.

На торговой площади было шумно. Люди бурно обсуждали надвигающееся событие.

Клод, прижимая к себе еле живую Марию, постарался протиснуться через толпу поближе к постаменту со столбом, подножье которого было усыпано вязанками хвороста.

Толпа зашумела еще больше. Это на возведенных ярусами деревянных скамьях появился Лионский Епископ собственной персоной со своим окружением.

В следующее мгновение людское внимание переключилось на оцепленный стражей переулок. Оттуда выехала телега, запряженная мулами. На телеге, вцепившись худенькими ручками в ее борта, сидела Авелин. Она из последних сил удерживала равновесие, чтобы не упасть на дно телеги и показаться слабой. Это так было похоже на нее. У Клода рвалось от горя сердце.

Телега остановилась около постамента. Дочка сидела в ней, наклонив голову, похожая на маленького щенка, с которым поиграли жестокие люди и, перебив лапы, оставили умирать на мостовой.

Грубое рубище было собрано на шее веревкой. Из прорезей выглядывали руки в кровоподтеках, на пальцах вместо ногтей была запекшаяся кровь. Обрезанные волосы были залиты какой-то грязью. Вероятно, этим поливали бедную девочку, когда приводили в чувства после пыток.

Люди угрюмо молчали, наблюдая за происходящим. В их душах росло ощущение несправедливости происходящего, но они не знали, как выразить его. Ведь перед ними вершился суд под покровительством церкви, – проводника воли самого Господа.

Это потом лионские ткачи продемонстрируют миру силу сплоченной борьбы за свое представление о справедливости и, под натиском своего упорства, заставят содрогнуться, казалось бы, навечно незыблемый миропорядок. А сейчас они, не имевшие опыта и не познавшие своей мощи, просто стояли, сжав кулаки.

Ропот толпы прервал тишину, и Клод увидел белого ангела в белоснежных одеждах, со светлыми, развевающимися волосами. Он величественно двигался по деревянному ярусу, приближаясь к епископу.

С елейной улыбкой епископ поднял руку для поцелуя, и ангел покорно прижался к ней губами.

О чем-то поговорив с епископом, ангел двинулся в сторону Авелин.

– Мария, посмотри. Этот ангел пришел, чтобы спасти нашу девочку, – с надеждой прошептал Клод.

Мария с трудом подняла голову, и Клод почувствовал, как конвульсия пробежала по ее телу.

– Подонок! – из последних сил крикнула она, и безжизненной плетью повисла на его руках.

Белый ангел подошел к телеге, и Авелин подняла голову. Клод не узнал лицо дочери в черных разводах. Ангел о чем-то говорил, и ему показалось, что дочка улыбнулась.

Отпустив грехи, ангел отступил от телеги, и слезы отчаяния заслонили глаза убитого горем родителя.

Двойник

– Слушаю…

– Иннокентий! Не спишь? – в голосе Саламатина, несмотря на плохую связь, угадывалось волнение.

– Нет, к сожалению… а хотелось бы.

– Я тебе такое сейчас расскажу, весь сон как рукой снимет.

– Неужели существует еще что-то, что может меня сегодня удивить?

– Петрович, что-то не так? Почему столько сарказма? Где ты?

– В отделении МВД по району «Черемушки». Пытаюсь одной новой знакомой жизнь спасти, – ты не поверишь, против ее воли!

– Сопротивляется?

– Ага. Сбежала. Знаю только номер ее телефона, и то – предположительно. Отразился на моем мобильном после его подключения.

– Номер телефона? Осталось только определить владельца.

– Владелец – крупная корпорация. Несколько тысяч сотрудников. Кто на номере «сидит» смогу понять только в понедельник.

– А в связи с чем такое к ней внимание?

– Она как-то связана с нашим делом… при встрече расскажу. Так чем ты меня хотел в очередной раз поразить?

– Если стоишь, сядь! Мы перехватили код электронного биометрического ключа от одного из банковских сейфов Бжозовской, который использовали буквально позавчера. Пальчики хозяйки этого несметного состояния не совпадают с дамой, которую мы задержали.

– Опаньки! То есть в день задержания Елизаветы Федоровны совершались операции от ее имени и другим человеком?

– Или у нас ненастоящая Бжозовская, а ее двойник, и мы арестовали другого человека.

– И что мы будем с этим делать?

– Писать наверх соответствующие рапорты и встречаться у Егерева, пока не санкционируют продолжение официального расследования. Часов в семь утра сможешь у него быть?

– Смогу. Чертовщина какая-то! Есть труп, и не один, возбужденное уголовное дело, даже какая-никакая подозреваемая, а расследование приостановлено незримым распоряжением. И часто в столичном регионе такое случается?

– Редко, но бывает, к сожалению, когда дело касается крупных политиков. Быть может, со временем поймем, чьи интересы затронули эти события.

Попрощавшись с другом до завтра, Петрович крикнул дежурного:

– Братец! Не поможешь устроиться на ночлег? На дорогу домой уже нет сил. Еще одну бессонную ночь мне не пережить.

– Есть у нас такое местечко. Обычно мы его предъявляем при проверках высокому руководству как образцово-показательную камеру временного содержания. Но в остальное время используем для своих нужд.

– Вот и славненько. Веди.

Большая и светлая комната была поделена на отсеки без дверей, в каждом из них стояло по койке, заправленной белоснежным постельным бельем. Погрузившись в накрахмаленные до ломкости простыни одной из них, Петрович с улыбкой вспомнил свою службу в армии срочником.

* * *

Этот великолепный бриллиант необыкновенного желтого цвета с идеальной огранкой таил в себе необъятные возможности, от которых кружилась голова. Стать повелителем всего христианского мира и управлять им разумно и с любовью, подвигая людей к совершенствованию своих знаний и преодолению лености ума. И тогда простые обыватели, познав силу разума, обретут счастье, и все невзгоды бытия: болезни, голод и даже смерть, отойдут на второй план. А добровольный и здоровый аскетизм просвещенных аристократов позволит накормить всех нищих, которые, насытившись и перестав думать о хлебе насущном, также начнут тянуться к учености. И очень скоро, через всеобщее просвещение, на грешной земле воцарится счастливое общество, целью которого будет стремление к познанию истины, а не к увеличению своих богатств.

Взволнованный возвышенными грезами, Жан Поль Батиста нервными шагами мерил двор монастыря. Окидывая взглядом каменную кладку стены, он мысленно улыбался своим восхищенным последователям, которых будет сначала сотни, потом тысячи, и наконец – миллионы. Рукава его сутаны будут вечно мокрыми от слез счастья его учеников. У него у самого наворачивались слезы умиления при мысли о том, что всем благам мира он уверенно предпочтет только собственное самопожертвование и самоотдачу, в обмен на земное благоденствие человечества.

Ватикан под его правлением распахнет свои библиотеки и, когда книг не будет хватать, он отдаст приказ об их умножении для всех страждущих познавать премудрости великих мыслителей, и даже тех, которые прежде были запрещены церковью. Разве может быть что-то прекрасней свободы мнения? Ведь только на этой благодатной почве возможно рождение истины.

Жаль, Авелин не доживет до этого прекрасного времени. При мысли о ней сердце больно сжалось в груди. Бедная девочка пришла в его судьбу, чтобы открыть ему мир любви и… умереть. У каждого живущего на этой земле есть свое предначертание, и ее жертва не пройдет даром. Она останется великой тайной и значительной частью пути его и всего людского рода к совершенному миру, населенному благочестивыми потомками Адама и Евы. Если бы она знала и могла понять все его – Жана Поля – переживания, то смирилась бы и даже возрадовалась своей участи.

Ее мучения прекратятся сегодня, а он незамедлительно с этой минуты начнет свое трудное восхождение к вершине, которая позволит ему донести до мирян всю бездну премудрости человеческого мышления.

А епископ? Он стар. Его необходимо будет подержать какое-то время на расстоянии, пока Господь не определит его разложившуюся от вожделений душу в ад.

Ночь сменилась серым утром, и Жан Поль отправился в главный собор Лиона, чтобы проделать необходимые приготовления к суду инквизиции.

– Мой добрый ангел, я ждал вашего появления, – дряхлый епископ с гадкой улыбкой протянул свою костлявую руку для поцелуя.

Жан Поль отшатнулся.

– Прости. Я нанес столько ран твоему нежному сердцу, – и опустил руку вниз. – Только не забудь поцеловать мой перстень в присутствии суда и собравшихся зевак, когда будешь приветствовать меня на постаменте.

Елейно-шутливый тон старого духовника заметно удивлял толпившихся неподалеку монахов, которые привыкли видеть его вечно злобным и раздраженным.

– Ну, что же мы стоим, братья мои? Нам следует подготовиться к сегодняшнему событию. Судебный процесс будет кратким и справедливым, так как обвиняемая признала свою вину. Необходимо снабдить место казни не только хорошо просушенным хворостом, но и нашими духовными усилиями, чтобы очищенная телесными страданиями душа осужденной все же попыталась, при нашем посредничестве, попасть в рай.

С этими словами Епископ направился к выходу из собора. Остальная процессия потянулась за ним.

Рыночная площадь наполнялась людьми. Все главные действующие лица суда инквизиции, в ожидании своего выхода, расположились на прилегающих улочках – кто в своих каретах, а кто в тавернах.

Глухой удар колокола оповестил о начале судилища.

Первыми на сколоченный за ночь постамент поднялись судьи, за ними – почетные представители Лиона, и замыкало процессию духовенство.

Только на возвышении Жан Поль ощутил весь ужас события. Краем глаза он заметил приближающуюся повозку, в которой находилась Авелин, и ночное вдохновение покинуло его, сменившись на липкий страх.

Подошедший епископ настойчиво протягивал руку, впившись в него торжествующим взглядом. Жан Поль с трудом нашел в себе силы нагнуться для поцелуя перстня.

– Отпусти ей грехи, – услышал он на ухо шепот епископа во время поклона.

– Не могу…

– Прекрати! Вдруг она начнет исповедоваться в своих грехах? Иди к ней. По-другому нельзя.

Повинуясь приказу епископа, Жан Поль спустился по ступеням к повозке.

Исхудавшая Авелин сидела, из последних сил удерживая равновесие. Она медленно подняла голову, чтобы посмотреть на подошедшего.

– Я отомщу за твою загубленную жизнь. Он пожалеют о случившемся, – неожиданно для себя произнес Жан Поль.

Она улыбнулась и что-то сказала, но слов было не разобрать. Какая-то женщина громко закричала в толпе.

– Будешь ли ты исповедоваться перед лицом Святой Инквизиции, Авелин Дангон? – уже нарочито громко произнес он.

– Ты и так про меня все знаешь, – еле слышно произнесла она, и добавила: – Они хотели, чтобы я назвала тебя своим пособником.

Бессмысленные речи о торжестве божественной кары, общие слова о первородном грехе человека и что-то вскользь о ереси исторгали из себя собравшиеся словоблуды. Фальшивое представление было разыграно без проволочек. Надвигающаяся с севера тяжелая туча ускорила все формальности. Всем хотелось быстрее закончить этот суд и воспользоваться случаем для личных кулуарных бесед.

Монахи подхватили Авелин, как пушинку, и ловко прикрутили к позорному столбу, заботливо обложенному вязанками хвороста. Палач поднес к ее ногам чадящий от смолы факел.

Она застонала только тогда, когда пламя лизнуло ее ноги и перекинулось на рубище. Видимо, для крика уже не было сил.

Глухая тоска с примесью страха стремительно вытеснялась поднимающимся из живота комом, который грозился превратиться в крик. Вчерашний приступ снова надвигался на Жан Поля, и он начал раскачиваться не в силах его подавить.

– Вон! Вон отсюда! – с участливым возбуждением зашипел в ухо пристально наблюдавший за всем епископ.

Спускаясь по ступеням постамента, Жан Поль нашел в себе силы последний раз взглянуть на Авелин, но языки пламени уже закрыли собой верхушку столба.

На задворках постамента его тошнило пустотой, выворачивая наизнанку все внутренности. В какой-то момент ему показалось, что он может умереть от этих нервных потуг, когда крупные капли дождя с сильными порывами ветра пришли на помощь его телу. Обрушившаяся стена воды принесла облегчение.

Топот ног по деревянному настилу указывал на окончание священного суда.

Он прильнул к щели между досками и наблюдал, как тюремные стражники снимают обугленное тело Авелин и грузят его в повозку.

Предательство – смертный грех. Всегда возникает там, где есть место для трусости. Зачастую мы утешаем и пестуем страхи предателя, входя в его положение, а потом сами же получаем пощечины от его подлых и малодушных поступков.

Эра добра

Утром подморозило. На фоне пастельного неба, чуть тронутого восходом, поднимались тонкие столбики дыма из печных труб старого дачного поселка. Захотелось быстрее выйти из машины и вдохнуть этот сладкий древесный запах.

В доме Егерева на кухне горел свет, зажженный, по всей видимости, еще до рассвета. Петрович ежился от удовольствия, подмечая все эти детали размеренного деревенского уклада.

На летней веранде послышался суетливый топот ног, затем толчок в дверь, и следом – заливистый лай Бонифация.

– Ну, что ты так расшумелся, соседей разбудишь, – отчитывала пса супруга Егерева.

– Тамара Романовна! Это я, Ландрин. Откройте, пожалуйста.

Петрович задержался на веранде, тиская собаку и приговаривая:

– Ну что, соскучился? Заберу тебя сегодня, обещаю.

В доме было тепло и пахло выпечкой.

Участники «заговора» – люди служивые, подъезжали без опозданий.

– Начнем? – собрание открыл, на правах хозяина дома, Игорь Семенович. – Итак, коллеги, во-первых, у нас с вами на сегодняшний день имеется некое орудие – лабрис, которым, предположительно, был убит Габриэль Каре и ранен Иннокентий Петрович. Во-вторых, подозреваемая, – оказавшаяся темной лошадкой, – в отношении которой сегодня судом будет избрана мера пресечения. В-третьих, пятна крови, обнаруженные на одежде подозреваемой и не принадлежащие ни одному из обитателей злосчастного особняка. И, наконец, труп девушки-горничной Назиры, которая, согласно предварительного осмотра, была отравлена токсическим веществом, – а каким именно, будет известно после результатов исследования. Вот неполный перечень вопросов, на которые у нас нет ни одного вразумительного ответа.

– И еще, – вздохнул Саламатин, – вчера поздно вечером из особняка, в направлении железнодорожной станции, вышла Айбике, и обратно не вернулась.

– Девочка могла испугаться мести и где-нибудь укрыться. Как мы о ней не подумали, оставив ее в этом террариуме?

– Укрыться? Без паспорта? – Петрович перевел взгляд на Сомова.

– Документы сегодня будут выправлены по всей форме, – отрапортовал тот.

– Толку-то?

– Я по своим каналам поищу ее. Ну, там, покупала ли она билеты на транспорт, задерживалась ли сотрудниками милиции… – почему-то виновато предложил свою помощь Сомов.

– Поищи, – согласился Петрович. – Надо разбить вопросы на группы и каждому определить по направлению.

– Направления уже определены.

Егерев неспешно повесил на нос очки и, как положено опытному следователю, взял в руки исписанным мелки почерком лист бумаги с планом следственных мероприятий.

– Приступим: лабрис – находится в данный момент на дактилоскопической экспертизе. Оценкой результатов займусь сам. Но также считаю необходимым провести искусствоведческую экспертизу на предмет не столько исторической и художественной ценности, а скорее классификационной или, так называемой, идейной направленности этого предмета. Что-то мне подсказывает, именно в этом уклоне данное орудие приоткроет нам мотивы убийства. Также оставляю за собой общение с криминалистами по поводу результатов токсикологической экспертизы и выяснения способа убийства горничной. Короче, все экспертизы мои, кроме искусствоведческой.

– Беру на себя, – откликнулся Петрович. – Заодно навещу профессора Бжозовского, – я, помимо лабриса, хотел ему еще несколько вопросов задать.

– Хорошо. Вот, только как мы этот предмет у криминалистов заберем, при данном положении вещей? Официально это сделать невозможно.

– Я договорюсь с одним человеком, – вызвался Сомов. – Ему никто не откажет. Фамилию и должность назвать не могу.

– А нам и не надо. «Топорик» когда принесешь? – Петровича явно забавлял этот чудаковатый помощник прокурора с большими возможностями. – Сегодня сможешь?

– Смогу.

– Славненько, – продолжил Егерев. – Еще надо бы порыться в прошлом Елизаветы Федоровны: что за таинственная сестра объявилась у нее в России? А может, ее тоже из Франции привезли? Папашка, к примеру, загулял, а на смертном одре покаялся: дескать, так и так, имею в предместье Парижа незаконнорожденную дочь…

– Запросы и допросы, в том числе заграничные – это моя епархия, – прервал миросозерцательные рассуждения следователя Саламатин. – Думаю, что для начала надо будет поискать родственные связи в Смоленской области, так как родовые корни семейства тянутся с западной стороны.

– Смоленщина большая, – вздохнул Егерев.

– Амбиции уцелевшего дворянства тоже не маленькие. Еще вначале девяностых многочисленные дворянские собрания приложили все усилия к восстановлению своих генеалогических древ. И не только ради истории рода.

– Для чего же еще?

– Для торговли родственными связями и титулами, соответственно. Алгоритм был следующий: престарелая представительница родовитого семейства признавала в разбогатевшем кооператоре своего внучатого племянника, после чего за хорошие деньги дорисовывалась дополнительная родовая ветвь, и выдавался документ о знатном происхождении за подписью и печатью местного предводителя дворянства. Вначале двухтысячных спрос постепенно угас.

– Мода прошла?

– И не только. У российских нуворишей, к счастью, возникла потребность к более высокой культуре общения. Это привело к появлению имиджмейкеров или, другими словами, учителей по этике. Которые, помимо прочих премудростей, донесли до зарождающегося истеблишмента, что по правилам разговорного этикета существует четыре запретные темы, как то: «о своем материальном статусе», «о своем «непростом» происхождении», «о своих связях» и «о том, как я незаменим на работе». А запреты эти основаны на законах психологии. Когда собеседник затрагивает указанные выше темы, он вызывает у своего оппонента впечатление скудоумного человека, то есть прямо противоположный результат от желаемого.

– Другими словами, до них дошло, что выглядеть дураками за собственные же деньги не стоит. Вот, у меня происхождение пролетарское, материальная база нажита своим трудом, а что касается связей – то лучше не попадать в такую ситуацию, чтобы возникла необходимость ими воспользоваться. Но за краткий экскурс в культуру общения, Алексей Витальевич, спасибо, было интересно, – Егерев деловито разгладил замявшийся угол листка с планом мероприятий. – А теперь, коллеги, вернемся к нашим баранам. На все про все вам и мне дается сутки – это целая вечность в современном мире коммуникационных технологий. Встречаемся завтра, в это же время.

Петрович задержался около машины, чтобы перекинуться парой фраз с Саламатиным.

– У тебя какие планы?

– В управление поеду, за люлями. В зависимости от строгости наказания и количества потраченного на разборки времени, вторым этапом перейду к поиску этой «ненормальной», а затем поеду к профессору… или наоборот.

– Так, что это за новая знакомая? – напомнил Саламатин про обещанную информацию.

Пока Петрович излагал другу краткую хронологию своих воскресных приключений, невдалеке с ноги на ногу переминался Сомов, пытаясь таким образом согреться.

– Да, интересно, что же это за персонаж такой – отец Амбросио. Я поспрашиваю по своим каналам, а ты дай знать, когда найдешь свою «таинственную незнакомку». Кстати, Вяземский благополучно приземлился в Лиме. Пока у тебя эта чехарда была, мы приняли решения сами от твоего имени пересылать ему отчеты. Не в обиде?

– Нет, только мне тоже не забывайте их перекидывать, чтобы я не путался в показаниях в случае личного разговора.

– Обязательно.

Закончив разговор, приятели одновременно повернулись в сторону Сомова.

– Николай Николаевич, а вы на каком транспорте сюда прибыли?

– На электричке.

– Так милости просим к нам в попутчики, – и Петрович с Саламатиным любезными жестами указали каждый на свое авто.

От такого внимания Сомов расплылся в благостной улыбке.

– Можно и просто Коля, если вы помните. Я бы с Иннокентием… с Петровичем мне больше по пути.

– Вопросов нет. Только мы еще одного четвероногого попутчика возьмем с собой. Бонифаций!

Пес как будто ждал этой минуты, – легко выпорхнув из-за невысокого штакетника палисадника, он пружинисто приземлился на проезжую часть.

– Во дает! – искренне восхитился Сомов, и тут же оказался в эпицентре внимания собаки.

Всю дорогу Петрович представлял себе разговор с руководством, отвечая на справедливые упреки весомыми, как ему хотелось думать, доводами, и в пол-уха слушал рассказ своего попутчика о рыбалке, и на что клюет та или иная рыба, название которой ему ни о чем не говорило.

В коридоре управления он нос к носу столкнулся с замом Вяземского по собственной безопасности, который дружески бросил на ходу:

– Наслышаны о твоих приключениях, – и проследовал дальше по своим делам.

Вот, собственно и все, что ожидало нарушителя должностных полномочий, к его изумлению.

Сомов еще около машины пообещал быстро уладить все вопросы с «топориком», и сбежал от Бонифация в направлении криминалистической лаборатории.

День до обеда прошел на удивление спокойно, если не брать в расчет разговор с бестолковой секретаршей той самой большой корпорации, которой принадлежал телефон его случайной знакомой. Девица сначала не могла взять в толк, как ей по названному номеру телефона определить его владельца, затем предприняла несколько попыток соединиться с отделом безопасности компании, и закончила разговор мольбой перезвонить ей позже, так как на линии уже много других звонков.

В полдень дверь распахнулась, и в кабинет с торжественным видом вошел Сомов, неся на вытянутых руках сверток. Водрузив его на стол, он со значением произнес:

– Это он, прекрасный и смертельно опасный.

Куль из черного непрозрачного полиэтилена, перемотанной бечевкой и скрепленный печатями из сургуча, не вызывал таких же восторженных чувств у Петровича.

– Вскрыть-то его можно?

– Только в перчатках.

– Само собой.

Лабрис представлял собой двусторонний топор. Его лезвия, выполненные из звенящей серебристой стали, были заточены в полотно, похожее по составу на золото. Полотно украшали драконы с разинутыми пастями, повернутыми в стороны лезвий, а хвостами эти твари срастались на общем обухе двуглавого орудия. Сами драконы были обильно усыпаны сверкающими камушками. Одет топор был на рукоятку, также выполненную из серебристого металла, которая была сделана в виде пучка прутьев, связанных ремнями.

Петровичу этот предмет показался слишком перегруженным декоративными элементами.

– Ну, как? – прервал паузу Сомов.

– Это действительно бриллианты, натуральные?

– Действительно. А натуральные они или нет, сказать в лаборатории затруднились. Для такого анализа нужен специальный «тепловой щуп», так как теплопроводность у настоящего алмаза выше, чем у искусственного. «Пощупаем» обязательно, когда вернешь. Смотри не потеряй, вещица-то, судя по всему, дорогая.

Петрович хотел было обидеться на коллегу, но, подняв глаза на Сомова, вместо этого рассмеялся:

– Коля, во что ты одет? На тебе еще с утра было вполне приличное пальто.

Теперь на Сомове был выцветший бушлат неопределенно громадного размера с оттопыренными рваными карманами. Такую одежду обычно держат в хозяйстве для грязной работы.

– Вот незадача! В лаборатории перепутал. Со мной такое бывает. Придется бежать обратно, а то хозяин расстроится.

– Сомневаюсь, что кто-то расстроится, – усмехнулся Петрович вслед выбегающему из кабинета раззяве. – Бонифаций, не будем терять время? Поехали к профессору. Вперед!

Пес рванул к выходу.

Бжозовского с утра выписали из больницы, и сыщик с собакой направились к нему домой, на Кутузовский проспект. Квартира профессора располагалась в добротной «сталинке», с богато украшенным фасадом.

Дверь открыла простоватая пожилая дама, которая по по-хозяйски деловито довела Петровича до двери комнаты и, распахнув ее без стука, небрежно бросила:

– Вот, пожалуйте, – и удалилась.

По обстановке сразу было видно, что это кабинет. Массивные шкафы до самого потолка были забиты книгами, перед которыми в свободном пространстве, до застекленных дверок, ютились различные керамические и деревянные безделушки вперемешку с фотографиями в рамках из личного архива, и изображениями узнаваемых ученых мужей. Около окна стоял такой же массивный стол с большой настольной лампой, а в старом кожаном кресле восседал сам хозяин кабинета. Обнимая за шею пса, он нашептывал ему в ухо что-то успокоительное, усмиряя собачий бурный восторг от встречи с родным человеком.

– Проходите, Иннокентий Петрович. Рад вас видеть.

– Взаимно. Я к вам по делу, Станислав Витольдович. Мне хотелось бы одну вещицу показать непростую, она по нашему делу проходит как вещдок. Поэтому прошу об особой аккуратности при контакте с этим предметом.

С этими словами Петрович развернул черный сверток на столе профессора.

– Вы когда-нибудь раньше видели этот топор в особняке Добролюбова?

– Впервые в жизни вижу лабрис в таком странном исполнении. Позволите разглядеть сей артефакт поближе?

– Да, конечно.

Профессор достал из верхнего стола ящика матерчатые перчатки и увеличительное стекло.

Петрович присмотрелся к обстановке кабинета и обнаружил, что одна его часть, а именно правый от двери угол, является жилым. Там стоял маленький холодильничек, крохотный кухонный столик с табуреткой и вдоль стены – узкая койка, прикрытая ширмой с орнаментом из белых пионов.

– М-да… занятная штучка. Вас интересует только этот вопрос? Однозначно, я вижу это орудие впервые.

– Не только. Больше всего мне интересна его идейная направленность. Предположительно, этим же топориком было совершено ряд убийств членов монашеского Ордена Иезуитов, быть может, все эти символы, вырезанные на нем, могут что-то рассказать о его владельцах и о мотивах, побудивших совершить эти преступления.

– Что ж, попробуем навскидку дать оценку этому предмету: бриллианты, скорее всего, сделаны из искусственно выращенных алмазов.

– Почему вы так решили? Может, они настоящие.

– Если бы они были настоящими, о камнях такого размера уже знал бы весь мир. Приблизительно до середины двухтысячных (как это принято сейчас говорить), так называемые искусственные бриллианты, полученные в лабораторных условиях из высокоуглеродистого сплава под давлением, могли достигать не более двух сантиметров в диаметре. Попытки вырастить более крупный алмаз приводили к изменению цвета камня. В наше время ученые продвинулись в этом направлении далеко вперед. Конечно, не кустарным способом, а на современном оборудовании, можно получить синтетический камень величиной хоть с футбольный мяч. Стоимость такого камня будет в десятки раз ниже природного, но все же достаточно высока. Без сомнения, я сейчас держу в руках очень дорогую «поделку».

– Насколько дорогую?

– На этот вопрос вам, скорее, ответит ювелир.

– А символика?

– Лабрис, сам по себе, сакральный символ, который несет в себе несколько переносных смыслов. В двадцатом веке он стал отождествляться с первоначальным боевым атрибутом греческого воина, и греческие фашисты стали отводить ему значительную роль в своей атрибутике, в последующем этот символ перекочевал во многие другие националистические движения. А в семидесятые двадцатого века, благодаря утверждению древнегреческого мыслителя Плутарха о происхождении лабриса от амазонки Ипполиты, его сделали своим символом лесбийские движения.

Профессор задумался, разглядывая присмиревшего у его ног пса.

– У меня такое ощущение, – нарушил тишину Петрович, – что перед ударом по голове я видел женское лицо. В убийстве Габриэля Каре созналась тоже женщина. В деле об убийстве монахов иезуитов в 2008 году был замешен гомосексуалист. Это случайный набор событий, или же мы имеем дело с логически связанными фактами?.. А драконы как-то могут дополнить переносный смысл этого орудия?

– Мифологическое значение образа дракона символизирует некое испытание, которое нужно пройти, чтобы получить сокровища. Что означают сросшиеся хвосты? Не смогу сразу ответить на этот вопрос, но точно знаю, что хвост дракона имеет большое значение. По некоторым приданиям – в нем вся сила этого существа. К примеру, у алхимиков дракон с хвостом во рту символизирует собой бесконечность и олицетворяет духовность изыскательских работ. Вообще-то, у этого символа много значений.

– Но вы вспомнили именно про алхимиков. Ведь не случайно?

– Не случайно. Мы же уже упоминали о них. Я размышлял над нашим разговором о философском камне. И подумал о том, как, наверное, было бы вам интересно пойти по пути тайны и мистики в своем расследовании. Но должен вас предупредить – бойтесь Уробороса. Он заманил в ловушку лжи и пожрал усилия многих выдающихся умов.

– Уроборос?

– Это название того самого дракона с хвостом во рту. Вы, я думаю, наслышаны об основном постулате философии алхимии – это качественное изменение или, другими словами, переход на более высокий уровень внутри одушевленного или неодушевленного предмета. При этом «внешней алхимией» называют как раз получение золота из неблагородных металлов, а также составление различных омолаживающих снадобий и пилюль бессмертия. А вот «внутренняя алхимия» отвечает за трансмутацию духа и даже бессмертия через некоторые ритуальные приемы и физические упражнения.

– Я похож на человека, который может заразиться эзотерической йогой?

– В принципе, я не вижу ничего плохого в том, если вы сможете под звуки мантры брахмана достать пяткой до лба, – профессор усмехнулся на шутку Петровича. – Я не об этом, я об идеологии оккультных течений. Современный оккультизм стремится синтезировать в себе мистику и достижения науки через построение особой философской системы, с целью установления неких сверхъестественных законов, управляющих всем миром. Это настолько захватило умы человечества, что даже церковь, в какой-то мере, стала принимать некоторые из утверждений этих учений.

– А разве религия – это не мистика?

– Хороший вопрос! Давайте, чтобы ответить на него, заглянем еще дальше, вглубь веков. Кто породил религию? Конечно же, человек, было бы глупо утверждать обратное сегодня. Наука доказала, что каких-нибудь триста или триста пятьдесят тысяч лет назад люди предприняли успешные попытки мыслить образно. Это доказывают найденные наскальные рисунки и прочая древнейшая атрибутика, обнаруженная при раскопках. Существует несколько вполне жизнеспособных версий, объясняющих такой прорыв в человеческом мышлении за его трехмиллионную историю. Да, именно в мышлении! Ведь изучение останков древнего человека показало, что никаких физических изменений мозга в этот период не наблюдалось. Одна из версий, к примеру, гласит, что это произошло вследствие знакомства человека с растительным наркотиком или алкоголем, случайно полученным в процессе заготовок. И знаете, кто мне ее изложил?

– Это мог сделать кто угодно.

– Совершенно верно! Сантехник, вызванный для устранения протечки, оказался-таки подкованным в этом вопросе. «Господи! – подумал я. – Что с нами делает современное информпространство!» Но я, как вы понимаете, к сторонникам подобной версии не отношусь.

– А на мой взгляд, она очень гармонично вписывается в естественный ход истории, – пошутил Петрович.

– Ну, допустим. Не это главное. Итак, развитие образного мышления подтолкнуло человечество к мистике, зародились примитивные племенные религии. Сразу оговорюсь, что «образность» является основой и научного мышления. Понятно, что до научного представления о мире человечеству предстоял еще очень долгий путь, но эта самая общность в современной цивилизации играла противоположные роли: на каких-то этапах религия была предвестником и плацдармом научных открытий, а порой – жгла на кострах лучших интеллектуалов человечества.

– Если научная и мистическая основа мышления одна и та же – в чем же разница?

– О! Молодой человек, вы достойный слушатель. А это, знаете ли, дар, благодаря которому получаются ученые мужи.

– Из меня не получился.

– Просто вы выбрали другую стезю. Отвечу на вопрос: разница – в выбранном направлении развития личностного мышления. Рассуждать о пути развития мышления индивидуума очень сложно, оно многослойно, многоярусно и непредсказуемо, как космос. Говорить об общечеловеческом мышлении можно, опираясь на исторические факты. Мы затронули примитивные религии не случайно. Сразу оговорюсь, термин «примитивная религия» мной используется для контраста при сравнении, я с большим уважением отношусь к ним ко всем. Их основная черта заключается в том, что духи – высшие существа и, наконец, «боги» имеют определенные очертания и точные места своего обитания. Человек – существо любопытное и парадоксальное, все подвергает сомнению, то есть обладает необходимыми качествами, которые держат его развитие в постоянном движении.

– Но не всегда вперед.

– И это нормально! «Один шаг назад, два шага вперед» – все диалектические законы, известные нам со студенческой скамьи, выведены с учетом этого принципа. Само собой разумеется, что человеку с такими «заданными качествами», рано или поздно, захотелось осязать своего «осязаемого бога». И он, рано или поздно, поднимется в горы, спускается в подвалы храмов, заглядывает за ритуальные камни, – короче, туда, куда ему категорически запрещают соваться жрецы и шаманы. И, конечно же, ничего там не находит, кроме обмана: на вершинах гор никогда не жили боги, а извергающие звуки и пламя статуи приводились в действие при помощи служителей культа. И, как результат, разочарование из-за вскрытого обмана разрушало веру в идола племени. Понимаете, к чему я клоню?

– Очень приблизительно.

– Скоро поймете. Наступает эпоха современной религии. Появляется Он – Бог, живущий на недосягаемой для человека высоте. Теперь Его невозможно осязать, Он не может вызывать приятие или отторжение. Он стал таким, каким Его может себе представить каждый. Религиозные служители даже запрещают изображать Его, чтобы избежать прежних ошибок. Гениальный ход, правда?

– И кто же автор этой уникальной концепции?

– Ну, вы и спросили, молодой человек! Библия, как вам должно быть известно, состоит из нескольких десятков книг, написанных анонимными авторами, приблизительно, по разным данным, с десятого по третий век до нашей эры. Я имею в виду Ветхий Завет. И собраны воедино неким книжником Ездрой, жившем в первом веке до нашей эры. В разрезе нашей темы разговора важен не автор, а, как вы соизволили выразиться, «концепция», уникальность которой заключается в том, что эти книги подтверждают факт возникновения и развития абстрактного мышления. Я вам больше скажу, эти творения научили абстрактно мыслить все человечество.

– Я никогда не задумывался над этим.

– А теперь подумайте над следующим: только при наличии абстрактного мышления возможна научная теория, которая строится исключительно на абстрагировании от изучаемого явления. Как вам?

Профессор с торжествующим видом откинулся на спинку кресла.

– Это, надо понимать, не единственный качественный шаг в нашем сознании?

– Я в вас сейчас влюблюсь, Иннокентий Петрович. Конечно, были следующие, и много. Но я хотел бы выделить только один, на мой взгляд, самый важный шаг к новому явлению, которое мы также найдем в Библии, уже в Новом Завете. Шли века, человеческая мысль продолжала свое развитие, и в какой-то момент постулаты Ветхого Завета перестали удовлетворять нарождающимся идеям. И наступило время появления Нового Завета, евангельские тексты которого, кстати, изначально тоже были анонимны, и только в начале второго века каждому из Евангелий было приписано авторство.

– Надо же, я не знал.

– Помните известную заповедь Ветхого Завета «око за око, зуб за зуб»?

– Помню.

– А знаменитое изречение Иисуса из Нового Завета «если тебя ударили по правой щеке, подставь левую»? Многие отторгают это изречение, воспринимая его буквально, а на самом деле это не что иное, как квинтэссенция ДОБРА. Сравните теперь эти два постулата: первый – делайте все, что хотите, если это целесообразно и выгодно, то есть «ограбили тебя – грабь ближнего», «не вернули долг – поправь свое положение тем же способом». А второе: «не отвечай на зло злом, не допускай его шествие по человеческим судьбам, пресекай зло на себе ценою собственных потерь». Вот, что это означает. Началась новая эра – это эра под знаком ДОБРА.

– Вы уверены в этом, профессор? – Петрович от неожиданности чуть было не смахнул увеличительное стекло, лежащее на краю стола.

– Абсолютно, мой милый друг. Я прекрасно понимаю, о чем вы сейчас подумали. Но только вдумайтесь в тот факт, что на определенных этапах своего развития народы не имели в своих языках этого слова – «добро», по причине отсутствия понятия об этом явлении. Выражаясь сухим научным языком, скажу я вам, что добро – это продукт человеческого мышления. Более того, это понятие трансформируется и усиливается от столетия к столетию, предъявляя все больше и больше требований к человечеству. Добро – это не какое-то свалившееся с неба щемящее чувство или ген, переданный от пращура, почти святого человека. Добро – это осознанное, бескорыстное душевное усилие конкретного человека, направленное на собственное совершенствование во имя созидания с этим миром, и жизни ради людей.

– Не слишком ли высокое требование для современного человека?

– Но нам известны такие примеры, мы преклоняемся перед этими людьми и чувствуем свое несовершенство перед ними, а это немало. Мы часто сетуем о своем материальном достатке, и о том, какими благими делами был бы устлан наш жизненный путь, будь мы людьми состоятельными. Чушь! Тот, кто устремлен к добру, творит его сегодня: нагибаясь за пластиковой бутылкой, чтобы отнести ее в контейнер для мусора, бросая горсть семечек в кормушку для птиц, поднимая на руки со снега замерзающего щенка. А следом неминуемо такого человека лишат покоя чье-то сиротливое детство или немощная старость. И поверьте, для этого не нужны миллионы.

– С миллионами было бы проще.

– Вот-вот! Кстати, деньги не самый худший эквивалент, чтобы откупиться от собственных стремлений к благим делам – переданные в хорошие руки, они достигнут доброй цели. В современном обществе существует другое замещение добродетели, когда с помощью средств информации обыватель получает жалостливую информацию, вызывающую саднящее ощущение в груди, и даже в носу, которое рождает ощущение собственной причастности к добродетели. Что полностью убеждает индивида в его высокоморальных качествах, после чего нажатием кнопки он может перейти к другим сюжетам. Так вот, к добру, которое предполагает только активные действия, направленные на достижение положительного результата для кого-либо, это не имеет никакого отношения. Это самая настоящая елейность – бездейственное поверхностное умиление, внешне схожее с добром, но ничего общего с ним не имеющее. Самое настоящее мещанство. Вот и все!

– Очень сложно подвигнуть себя на добрые поступки.

– Конечно, гораздо проще накачать мышцу или погудеть с друзьями. Все в наших руках. Абсолютно все! Выходи и твори свой добрый мир, но – прежде всего в себе.

И только в себе! Для этого не нужны деньги, должности и звания. Для этого нужны добрые ежедневные поступки, а не купленные посты и голоса избирателей.

Профессор перевел взгляд на лабрис.

– Я вот, что вам скажу: весь этот оккультизм лишен доброго начала, хотя часто прикрывается им. Он опасен тем, что лишен общечеловеческих ценностей, о которых мы с вами сейчас говорили. Его задача ублажать эго человека, наделять своих последователей псевдознаниями, чтобы они считали себя псевдоизбранными, с одной лишь целью – извлекать из всего выгоду.

– Я прошу прощения, Станислав Витольдович, не могу понять – так вы верующий человек или нет?

– Нет. Совершенно нет. Хотя иногда хочется поверить. Видите ли, церковь является учреждением, созданным людьми для сохранения и распространения учений, которым она служит. И надо ей отдать должное: что касается морально-этических вопросов – здесь полный порядок, но к политико-экономической деятельности возникает множество заслуженных претензий. Я бы не стал все мешать в одну кучу. Здесь надо помнить, что мистическому мышлению человечества десятки тысяч лет, а научному – всего лишь каких-то несколько сотен. Поэтому необходимо со вниманием и уважением относиться к людям, которые хотят иметь религиозное осознание мироздания, ведь это их представление о счастье. Но при этом активно развивать научный взгляд на мир. Если хотите, светский, или научный, взгляд на общечеловеческие ценности тоже небезупречен. Вспомните, сколько бед натворили ученые своими открытиями. Я считаю, что сегодняшний мир нуждается и в том, и в другом мировосприятии. Представьте себе два сообщающихся и уравновешенных между собой сосуда. Когда их наклоняют – один сосуд проливает воду, так как наполняется с избытком, а второй начинает опустошаться. Нельзя все отдавать на откуп религии за счет уничтожения достигнутых знаний. Именно поэтому, когда наша патриархия выступила с предложением ввести обязательные воскресные классы во всех школах, я выступил на стороне тех, кто этому категорически воспротивился и, к счастью, мы победили. Но если представить себе, что завтра может исчезнуть официальная церковь как учреждение, я бы первым бросился на ее спасение. В противном случае, мы рискуем быть раздавленными оккультным хламом. Понимаете?

– Понимаю.

Профессор вздохнул и снова перевел взгляд на лабрис.

– А на топорище не может быть изображен Уроборос? – поинтересовался Петрович.

– Я утомил вас, наверное, своими философскими речами.

– Нисколько. Напротив, вы помогли разобрать по полочкам все то, что валялось в моей голове в разных местах.

– Спасибо за такую образную оценку моих рассуждений, – профессор рассмеялся. – Так о чем это мы? Об Уроборосе? Сомневаюсь, что перед нами именно он… или они. Скорее всего, здесь вырезаны восточные драконы. Это видно по гребням в виде языков пламени, расположенных по верху туловища. И вообще, эта вещь не может принадлежать Боголюбову.

– Почему?

– Потому что этот человек, при всех наших подозрениях на причастность к убийствам, очень хорошо образован и имеет безупречный вкус. «Топорик» этот даже на эклектику не тянет – явная безвкусица. Восточные драконы на топорище лабриса с бриллиантовыми россыпями – это какое-то безбашенное дурновкусие. А рукоятка!

– Что с ней?

– С ней еще хуже! Она вырезана в виде фасции – атрибут власти во времена Древнего Рима. Пучок розог, перетянутый ремнями, символизировал право магистров добиваться своих решений, а воткнутый топор означал право казнить. Между прочим, Бенито Муссолини, мечтавший восстановить Римскую империю, сделал фасции символом своей партии, отсюда и появился термин – фашизм.

– Снова фашисты, теперь итальянские?

– Не стоит на них так зацикливаться. К примеру, фасции используются так же в эмблеме российских судебных приставов, хотя в некоторых странах их изображение запрещено законом как символ фашизма.

– Как же всю эту бредятину можно между собой связать?

– А это уже ваша задача. В заключении могу с уверенностью сказать, что эта дорогостоящая безделица никакой художественной и эстетической ценности не представляет.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и в дверях появилась ладная молодая особа с открытой доброй улыбкой.

– Бобоня! – с порога закричала она.

– Наташенька, добрый день! Как твоя учеба? – расплылся профессор в благостной улыбке.

– Добрый! С учебой все хорошо. Как нашелся Бобоня? Кто его привел?

– Вот наш герой, – профессор с поклоном головы указал двумя ладошками в сторону Петровича, как это обычно делают сказочные герои, представляя магов и чародеев.

Не обратив на Петровича никакого внимания, Наташенька встала на колени и, обняв подскочившего Бонифация за шею, стала звонко чмокать пса по всей длине носа.

– Можно я заберу его покормить и погулять? – спросила она, не переставая причмокивать собаку через каждое слово.

– Буду весьма признателен, – снова поклонился профессор.

– Родственница? – спросил Петрович, когда дверь за молодой особой затворилась.

– Нет, хорошая соседка.

– Как же так, Станислав Витольдович? Вы меня извините, но я навел о вас справки – вы очень известный человек… и в коммуналке?

– О! Это совсем другая история. Раньше эта квартира принадлежала мне, но обстоятельства были таковы, что с ней пришлось расстаться.

– Долги? Мошенники? – Петрович профессионально сдвинул брови на лбу.

– Нет-нет. Чувство вины перед своими близкими стало причиной моего положения. Кстати, совсем не бедственного.

Мне повезло с покупателями, они оказались простыми и очень сердечными людьми. Узнав мою историю, оставили мне этот кабинет. И еще взяли на себя бремя ухаживать за престарелым профессором и терпеть его присутствие в своей квартире.

В повисшей тишине громко звякнула СМС-ка. Сердце Петровича бухнуло в предчувствии – это Она. На дисплее действительно отобразился ее номер.

– Женщина? – улыбнулся профессор.

– Какая женщина?

– Любимая.

– С чего вы взяли? – Петрович густо покраснел. – Совсем нет. Она фигурантка по одному делу. И только.

– Понимаю. Надо полагать, вы меня покидаете? Не смею задерживать, и жду известий от вас. Буду рад быть полезным в дальнейшем расследовании.

Бунтарка

Из-за соли от высохших слез ужасно чесались глаза. Мила посмотрела в окно. Судя по рассвету, наступило время сборов на работу, но тяжелая депрессия не давала поднять голову. Нахлынули старые обиды. Припомнились стычки с сослуживцами.

Захотелось послать все к чертовой матери, расправить крылья и взлететь над обыденностью, а перед этим подойти к Главному и сказать ему все в лицо, типа: «вот тебе за обиды», «вот тебе за оскорбления», «и не нужны мне твои гребаные бабки»… – здесь Мила осеклась, но, набравшись мужества, продолжила:

«Есть же прекрасные примеры: вот, Герасим из Муму. Как там? «Он шел несокрушимый… распахнув грудь встречному ветру» – что-то в этом роде. Так же, как он, вывалиться из офиса и рвануть навстречу свободе».

Миле вспомнились детские слезы из-за поступка Герасима. На кой ляд он утопил Муму, ведь все равно ушел в деревню жить? И зачем ей потом в школе пытались внушить, что озлобившийся мужик, который сломался так, что всю жизнь прожил бобылем, и даже ни одной собаки в доме не завел – это и есть предвестник будущих перемен в России.

А Муму было смертельно жалко, и накатившие слезы затуманили очертания окна. Накрывшись пледом с головой, Мила приняла небывалое для себя по степени бунтарства решение – не пойти на работу и проспать весь понедельник.

* * *

Пустота снаружи, пустота изнутри, все перестало иметь значение. Теперь Жан Поль знал цену выражению «жизнь остановилась». Надвигающиеся сумерки завершали этот страшный день. Завтрашний восход начнет новый отсчет времени без Нее, и ничего не изменится в этом мире без Ее существования, как будто так и должно быть.

Зародившаяся мысль о несправедливости мироздания рассекла пустоту. Надо разрушить этот обычный порядок, заставить закричать этот немой вечерний сумрак, вызвать потоки слез, топот ног, жар ненависти. Все, что угодно, только бы прекратить эту пустую тишину.

Жан Поль шагал в покои епископа, не имея четкого плана для своих поступков, но он точно знал, что узел обыденности находится в лапах этого старого паука и, если разрубить его, то жизнь изменит свое русло и потечет другими берегами, среди которых, быть может, быстрее затянутся душевные раны.

– А я знал, что ты придешь сегодня, – гадкое насекомое потянуло навстречу свои лапки.

– Камень! – грубо отрезал Жан Поль.

Епископ нисколько не удивился такой дерзости, напротив, он услужливо соскочил со своего кресла и поднял его сиденье, под которым оказался тайник. Прижав к груди серебряный ларец, он торжественно произнес:

– Вот, наше сокровище. Бери, мой нежный ангел, нашу блистательную судьбу в свои молодые и сильные руки, – и протянул ларец Жан Полю.

Желтый бриллиант каплевидной формы, с идеальной гладкой поверхностью и искусной огранкой по краям, благодаря которой он наполнялся голубым отливом, и эта игра цвета не исходила из него, а напротив, затягивала в свой омут душу созерцавшего. К нему хотелось прижиматься губами, чтобы еще больше ощущать свое обладание им и, утонув в его бликах, предаваться мечтам и грезам, забыв обо всех страданиях.

– Я заплатил за этот камушек Иезуитам огромные деньги, – начал свою вкрадчивую речь епископ. – Но его стоимость намного значительнее, чем мешки серебра и золота. Он несет в себе власть и могущество! На этом свете нет ни одного властелина мира, который бы владел бриллиантом такого размера. А мне известна притязательность Ватикана на величие во всем, и большего всего – в роскоши. Вся вертикаль власти Святого Престола построена на деньгах: чем внушительней состояние, тем громче звучит должность. К блеску золота там привыкли больше, чем к блеску солнечных лучей, а посему их трудно удивить чем-либо. Но существуют вещи, которые способны поразить даже могущественных кардиналов, и такой предмет сейчас лежит в твоей ладони. Мы вернемся в Рим вместе. Ты добьешься аудиенции Папы для доклада об уничтожении секты вальденсов в Лионе. А для того, чтобы привлечь к нашим совместным усилиям больше внимания, с завтрашнего дня и на протяжении месяца мы должны сжечь сотни этих еретиков. Все готово для великой охоты святой инквизиции на нечестивого зверя. Мы очистим этот город от скверны и, став победителями в этой священной войне, прибудем в католическую столицу героями и дарителями.

Епископ, переведя дух и вытерев слюни в уголках губ, продолжил:

– Папа стар, к тому же, из-за болезни, которая разлагает его кости, он уже не может передвигаться самостоятельно. Насколько мне известно, все самые крупные стервятники духовенства под разными предлогами переместились ближе к Святому Престолу. Наверняка, начались переговоры и подкупы. У нас мало времени, поэтому будем вычищать еретиков поголовно целыми семьями. Чем выше будет гора трупов из врагов католической церкви, тем ближе мы по ней поднимемся к высочайшему престолу… Почему ты на меня так смотришь, мой добрый ангел? Что с тобой!

Жан Поль надвигался на Епископа, не чувствуя под собой ног:

– Так вот, почему тебе нужны праведные костры, старый паук. Ты хочешь сжечь в них паутину своих преступлений, и свалить все на вальденсов. Ты крал деньги у Престола, чтобы взойти на него. Ты погубил невинную Авелин, чтобы сделать меня союзником и приблизиться к Ватикану. Ты готов отнять еще сотни жизней, чтобы быстрее подобраться к своей преступной цели. Но ты прогадал с сообщником, глупое насекомое. Запутав меня в сетях испуга, ты не смог мне предложить равную цену за мою потерянную любовь. Ты расценил мои чувства, как вожделение, на которое только и способен сам. И не угадал! Я раздавлю тебя, гадкое отродье, в твоем же логове, и ты не сможешь больше выйти на свою отвратительную охоту.

Епископ корчился от удушья, пытаясь освободить шею от рук Приора. Хватая воздух посиневшими губами, он глухо прошипел:

– Глупец, – и обмяк, закатив глаза под верхние веки.

Положив бриллиант в ларец и спрятав его под туникой, Жан Поль двинулся в обратный путь, придерживаясь темных закоулков коридоров.

Миссия

Сердце бухало в странном волнении. Прежде чем набрать ее номер, пришлось даже постоять немного около подъезда профессора, подышать влажным воздухом ранней весны, чтобы унять нервную дрожь в пальцах.

Когда терпение Петровича уже почти лопнуло, после очередного длинного гудка он услышал в трубке усталое женское «алло». Она!

– Ты в своем уме? Ты что творишь? – как-то очень по-свойски прикрикнул Петрович.

– Я не поняла, это кто? – последовал ответ с явными признаками отторжения мужской авторитарности.

– Ты как догадалась сбежать с места покушения во время оперативных действий?

– А! Иннокентий… кажется, Петрович?

– Я не надеялся застать тебя живой, думал уже искать по моргам и больницам, узнавать, не было ли сообщений о похищениях. За тобой охотятся! Ты что, не поняла до сих пор этого? – пытался он изо всех сил сломать ее беспечность.

– Поэтому ты так предусмотрительно отключил телефон?

– Обстоятельства, – буркнул уязвленный Петрович. – Телефон сел.

– И кто же за мной охотится?

– Название организации точно сказать не смогу, но однозначно она имеет признаки разветвленной международной сети.

– Детективов начитался?

– Нет! Я в них работаю. Заканчиваем этот бесполезный разговор. Я через тридцать минут буду около того места, где мы расстались. Сколько от него до твоего дома?

– Минуты три.

– Очень хорошо. Когда позвоню оттуда, назовешь мне свой домашний адрес. Надеюсь быть единственным, кто воспользуется этой информацией или, во всяком случае, добежать до тебя первым, – постращал еще Петрович, и быстро нажал на кнопку «сброс», чтобы не услышать очередного язвительного ответа.

Около ее квартиры он немного замешкался. За соседской дверью послышалось рычание и следом – визгливый лай какой-то собакоподобной мелюзги.

– Вы к кому? – услышал он вопрос бдительной пожилой соседки через приоткрытую дверь, и впал в ступор. Ведь имени он так и не знал.

– Ко мне, – прозвучало своевременное пояснение, и Петрович почувствовал, как его потянули за рукав куртки.

– Очень извиняюсь за беспокойство, – оправдывался он под пристальным взглядом соседки, мешкая сделать шаг, так как боялся раздавить мышеподобного Трезора, брешущего под его ногами.

Ситуацию спасла кошка, возникшая на пороге квартиры его новой знакомой. Красивая и грациозная, она вышла в коридор и пристально посмотрела на зарвавшегося пса, не сочтя нужным выгнуть спину или еще как-то продемонстрировать кошачье возмущение. Взгляда было достаточно, чтобы все стихло, и сломленный агрессор, поджав хвост, ретировался восвояси.

– Милочка, у тебя все в порядке? – не унималась дотошная соседка.

Рискуя потерять равновесие в любую секунду, она перегнулась уже больше, чем наполовину, через порог собственной квартиры, чтобы лучше разглядеть происходящее в соседской.

– У меня все замечательно, Ираида Петровна, спасибо за участие! – Захлопнув дверь, Мила развернулась к Петровичу. – Сколько от тебя шума и пыли!

– От меня?! – И, бросив взгляд на свои грязные ботинки, он виновато стянул их около прихожей.

– Кофе будешь? – спросила она уже из кухни.

– Вечером?

– У меня утро, я только проснулась.

На кухне было уютно: красивая мебель, на стенах картиночки и тарелочки.

– Значит, тебя Милочкой зовут?

– Ненавижу, когда меня так называют! Для близких друзей я Мила, а для остальных – Людмила Николаевна. Что ты мне хотел поведать о «преступных триадах» и «картелях», или как их там?

– Все не так просто, как тебе кажется. В интересах следствия я не смогу выдать всю информацию. Даже не знаю, с чего начать.

– Зато я знаю, – раздраженно прервала она его. – Во-первых, прекрати страшилки выдумывать, я тебе и так заплачу. На большие деньги не рассчитывай, я дам ровно столько, сколько сочту нужным. Во-вторых, тайна следствия ночного нападения меня волнует меньше всего. Такого рода происшествия каждый вечер происходят десятками. Пытаться дополнительно заработать на страхах пострадавших, товарищ полицейский, стыдно! И в-третьих, если хочешь получить свой гонорар, то сегодня вечером мы должны передать отцу Амбросио «камень для гаданий». Где он?

– Отец Амбросио?

– Камень!

Петрович оторопело стукнул по пустым карманам куртки:

– Не знаю.

– Снимай куртку. Как тебе вообще пришло в голову сесть за стол в верхней одежде?

Не подчиниться такому напору было просто невозможно, и Петрович не прекословил.

Ощупав подкладку подола, Мила бесцеремонно залезла в карман по локоть и извлекла желто-голубой прозрачный камень.

– Слава Богу! Вот он. Карманы зашивать надо.

– Учту.

От неловкости Петрович не знал, что ему делать дальше, но, к счастью, в ситуацию снова вмешалась кошка. Она бесшумно прыгнула на кухонный диванчик и, прижавшись грудкой, замурлыкала, потираясь ушком о плечо.

Петровичу показалось, что ее хозяйка побелела от злости, и он, наклонившись, с нежностью, на которую только был способен, потерся небритой щекой о пушистый лобик животинки.

– Нюся, брысь! Не приставай!

– Ну, зачем же вы так со своей любимицей, Людмила Николаевна? Она мне совсем не мешает, – и неловко приобнял кошку, так, чтобы сильно не придавить ее.

– Заканчиваем с кошачьими нежностями и приступаем к действиям.

– С чего начнем? – Петрович с удовольствием отметил, что, благодаря Нюсе, перевес ситуации снова на его стороне.

– Надо понять, где он?

– Камень?

– Отец Амбросио!

– С этим вопросом мне одному не справиться. Надо позвонить… – здесь Петрович замешкался. – Моему подельнику. Кстати, он тоже в доле?

– В твоей. Я тебе по этому поводу уже все сказала, – отрезала Мила.

Саламатин быстро ответил на звонок:

– Иннокентий! Не поверишь, я только собирался тебе позвонить. Ты ее нашел?

– Не поверишь, нашел. Сидит напротив, требует встречи с отцом Амбросио? Тебе удалось выяснить, что это за фрукт?

– Удалось. Я тебе больше скажу – о твоей знакомой известно «наверху». Оттуда пришла настоятельная просьба оказывать всяческое содействие ее миссии.

– Какой миссии?

– Это все, что я знаю. Там вопросы задавать не принято. Встречаемся в 18 часов около Храма Святого Людовика на Малой Лубянке. Отец Амбросио будет там.

Отняв телефон от уха, Петрович пристально посмотрел на Милу:

– Ты, конечно же, не скажешь – откуда у тебя этот камень, и чьи поручения ты выполняешь.

– Не скажу.

– И не надо. Времени осталось мало. Судя по пробкам – как раз доберемся в назначенное время.

Когда Петрович выходил из кухни, он обернулся на свою попутчицу и заметил, как та сунула кулак под нос кошке.

Всю дорогу они молчали, изредка обмениваясь мнениями о талантах водителей, совершавших необъяснимые, с точки зрения логики, маневры на их пути.

Храм Святого Людовика Французского своим внешним обликом был больше похож не театр, чем на религиозное заведение, и публика, которая поднималась по высоким ступеням к белоснежным колоннадам, сильно отличалась от обычных прохожих своей нарядностью.

Среди колонн Мила разглядела знакомую фигурку.

– Она.

– Кто – она? – Петрович посмотрел туда, куда указывала Мила.

– Помощница отца Амбросио.

– Вижу.

В этот момент к машине подошел Саламатин.

– Разрешите представиться – Алексей Витальевич, – обратился он к выбирающейся из машины Миле.

– Могли бы сначала руку даме подать, а потом уже пытаться осчастливить меня своим именем и отчеством.

Петрович с удовольствием отметил смущение Саламатина – вот такая она, его новая знакомая.

– Виноват. Иногда современные дамы бывают самостоятельными до враждебности…

– Я «несовременная дама». Там, наверху, между колоннами стоит девушка, которая нас отведет к нужному человеку. Нам необходимо действовать быстро, пока мы не потеряли ее из вида.

– Как прикажете. Внешнее наблюдение уже установлено, мы готовы к работе.

– Внешнее что? – Мила с удивлением уставилась на Петровича. – И сколько это будет стоить?

– Людмила Николаевна, мы профессионалы, и по-другому не работаем. Специально для вас будут большие скидки, цена вас приятно удивит, – и незаметно подмигнул Саламатину.

Мила, фыркнув, решительно зашагала вверх по ступеням.

Милая девушка, которую звали Надежда, нисколько не удивилась, увидев троицу. Убежденная в том, что причиной визита является случившаяся накануне авария, она проводила всех к отцу Амбросио, предупредив, что они ограничены по времени, так как идет подготовка к вечерней мессе на русском языке.

– А что? Отец Амбросио знает русский язык?

– Да. Может, не так хорошо, чтобы читать проповеди, но достаточно, чтобы их понимать.

Миловидный старичок, такой непохожий на члена международной преступной сети, сидел на скамеечке в дальнем углу прихода, с любовью разглядывая прихожан, занимавших свои привычные места.

Добродушно поприветствовав визитеров, он учтиво поинтересовался на русском языке с акцентом:

– Мне необходимо подписать какие-то документы об отсутствии моральных и материальных претензий к вам? О! Я с готовностью сделаю это. Вы же были посланы нам самим Господом, хоть и таким опасным способом. Журналисты чуть было не спутали наши планы. Планы, которым суждено теперь сбыться, чтобы поднять существующий миропорядок на другой уровень, и приблизить его к светлой цели всего человечества: воцарения добродетели на земле. Да, да! Не удивляйтесь. Однажды история приподнимет завесу своих тайн, и вы удивитесь, участниками каких событий вы являлись. А сейчас я готов проделать для вас любую услугу, о которой вы меня попросите. Где ваши бумаги?

– Нет у нас никаких бумаг. В наши планы не входило снимать с себя какую-либо ответственность, – с этими словами Мила строго посмотрела на Петровича. – Мы принесли с собой вещь, которая, по всей вероятности, принадлежит вам, и которую мы должны передать. Вот.

Отец Амбросио принял двумя руками от Милы увесистый камень.

– Что это? – искренне удивляясь, спросил он.

– Вам не известен этот предмет? – Мила растерялась. – Но это точно вам просили передать – «рукам, которые к нему потянутся…»

В этот момент лицо священника преобразилось. Он поднес камень ближе к глазам, и через секунду его губы и руки затряслись. Задыхаясь, он произнес:

– No puede ser!

После этого восклицания он повалился на колени и, прижав к лицу камень, заплакал, причитая:

– Слеза… Слеза Авелин…

Внимательно наблюдавший за всем происходящим Петрович наклонился к уху Милы:

– Я так понимаю, Людмила Николаевны, вы не в курсе, что здесь происходит. Вы здесь просто курьер.

– Не ваше дело, Иннокентий Петрович, так как вы здесь просто платное сопровождение.

– Ну, что же, надо полагать, мы покончили с этим вопросом?

– Как ни странно, вы правильно полагаете. Теперь мы можем на свежем воздухе обсудить финальную часть этого мероприятия.

Перед тем как выйти из храма, Мила предусмотрительно обменялась телефонами с помощницей, которая робко пыталась осведомиться у отца Амбросио: все ли с ним в порядке.

– Судя по всему – это потрясение от радости, – приободрила ее Мила, и отправилась вслед за своими сопровождающими.

По ступеням храма спешно поднимались запоздавшие прихожане.

– Всем спасибо за проделанную работу. Нам осталось лишь обсудить ваш гонорар, и мы расстаемся. Кстати, платить за наблюдение я не намерена, так как не увидела в нем надобности и даже не поняла, было ли оно.

– Было, – оборвал ее Петрович, – и мы вам его дарим. А насчет расставания – вы поспешили, Людмила Николаевна, мы еще какое-то время остаемся вместе. Как минимум, до утра. От вас зависит выбор нашей дислокации: либо у вас дома, либо у меня в общежитии.

– В каком еще общежитии? – возмутилась Мила. – Значит, у вас дома.

С этими словами он бесцеремонно потянул ее за локоть к краю ступеней, в сторону своей машины.

– Созвонимся, – подмигнул Петрович Саламатину, а тот одобрительно улыбнулся в ответ.

Встречные прохожие с удивлением оборачивались на странную женщину, которая шумно сопротивлялась красивому мужчине, невозмутимо ведущему ее к полицейской машине.

Чистосердечное признание

Мила, если честно, была не против присутствия в своей квартире молодого и интересного мужчины, к тому же – «при исполнении». Его роль защитника придавала ситуации некую пикантность. Но ее беспокоил только один вопрос, не спугнет ли он Базазаела?

– Ко мне сегодня могут прийти.

– Кто именно?

– Это мой старый знакомый, – соврала она, – и я хотела бы попросить тебя не выходить из комнаты сына, пока мы с ним будем беседовать. Кстати, именно в этой комнате я тебе постелю на ночь.

– Как скажешь. Но очень рекомендую в данной ситуации, по возможности, отменить все визиты.

Миле показалось, что ее ревнуют.

– Вряд ли это возможно, он всегда приходит без приглашений.

Петрович с досадой взъерошил волосы и обнажил рану, заклеенную пластырем.

– Кто это тебя так?

– Не знаю. Меня ударили лабрисом, когда я поворачивался в сторону нападавшего, и разглядеть его я не успел. Лабрис – это такой двухсторонний ритуальный топор.

Мила почувствовала, как у нее все внутри оборвалось.

– Давно?

– Недавно. В ночь с субботы на воскресенье. Врачи в больнице оказались с золотыми руками – зашили рану так, что она заживает, как на… – в этот момент Петрович встретился глазами с Нюсей, – как на кошке. – Та муркнула и запрыгнула к нему на колени.

Скованная ужасом, Мила уставилась на Петровича.

– Почему ты на меня так смотришь? Рана оказалась пустяковой, все уже позади… Погоди, мне твой взгляд сейчас кого-то напоминает… – произнес Петрович, вглядываясь в испуганные глаза Милы.

Это заявление наконец-то вывело ее из оцепенения.

– Вот только не надо меня с кем-то сравнивать. Я этого ужас как не люблю, – сказала она мягко и кокетливо.

И, к удивлению Петровича, весь вечер, «белая и пушистая», кружила вокруг него, пытаясь всячески угодить своему гостю.

Мила изо всех сил старалась скрыть свой испуг, но в какой-то момент страх взял над ней верх.

– А что? Такое понятие, как «чистосердечное признание», еще смягчает в наше время меру наказания? – неожиданно для самой себя спросила она.

– Смотря по каким видам преступления. Если речь идет о жизни и здоровье человека, да еще при исполнении, то вряд ли, – с этими словами Петрович аккуратно отвел в сторону нож, который Мила держала прямо перед его носом, задавая этот вопрос.

– Ой! Это я случайно, – и снова склонилась, нарезая салат.

Лучше бы она не спрашивала его об этом! Настроение испортилось окончательно.

Поздно вечером, уже лежа в своей постели, Мила была рада отсутствию Базазаела, так как нервные потрясения вечера полностью выбили ее из сил.

* * *

В доме было сыро из-за длительного отсутствия огня в камине. Погрузившийся в вечернюю тьму, дом был похож на быстро состарившегося больного, отходящего в мир иной, его остывшие каменные стены, казалось, вытягивают остатки тепла из всего живого вокруг.

Клод Дангон передернул плечами от холода. Сидя в кромешной темноте, он пытался разглядеть огарок свечи на столе, чтобы зажечь его.

Блики света, упавшие в окно и пробежавшие по стенам, говорили о том, что кто-то с зажженным факелом приближается к дому. Удар в дверь был такой силы, что она слетела с петель. Исполинского роста человек шагнул через порог, подняв над головой факел. В следующее мгновение перед великаном вырос силуэт, увенчанный перьями и кружевами.

– Маркиз Кастельбажак Луи-Мари… не помню, как там дальше. Вот вас-то я меньше всего надеялся сегодня увидеть, – усмехнулся Клод.

– Несчастный! Ты, должно быть, пьян, если до сих пор не занялся спасением своей шкуры? За тобой могут прийти в любую минуту и отправить тебя на костер.

– Честно говоря, я был уверен, что вы ко мне явились именно по этому поводу.

– Сейчас не время для шуток!

– В самом деле?

– Прикажите своей супруге собрать вещи в дальнюю дорогу, и мы сегодня же покинем этот город. Спасти свои жизни ты сможешь только в Версале, под защитой Короля-Солнца. Шевелись, ремесленник! Тебе предстоит увидеть самое прекрасное место на земле, для которого тебе захочется творить свои шедевры, забыв обо всех земных печалях. Почему ты молчишь?

– Мне некому давать указания о сборах. Марии больше нет. Ее забрали ангелы на небо… на небо, которому она служила всем своим сердцем и всей своей жизнью. И оно пощадило ее, не дав увидеть последние страшные минуты жизни ее дочери…

Маркиз сочувственно вздохнул и присел за стол напротив.

– В Версале много прекраснейших женщин. Ты выберешь себе любую, если заслужишь титул у Короля.

– Если бы ты знал, Маркиз, какую неравноценную замену ты мне сейчас предлагаешь… Ни одна титулованная красавица не сможет сравниться с моей Марией. Она давала людям больше, чем могло дать положение или деньги… она дарила любовь и надежду, – Клод Дангон сделал паузу. – Она была Majorales.

– Кем?

– Совершенной – духовным наставником, проповедующим библию на французском языке. Человеком, несущим свет в заблудившиеся души.

– Так вот почему твою дочь сожгли на костре!

– Ложь! Авелин была истинной католичкой. Мы все сделали для того, чтобы она любила всей душой церковь и Христа. Мы берегли ее от понимания, чем занимается Мария, так как нам хорошо было известно о резне, учиненной ирландскими наемниками и пьемонтскими войсками в поселениях Вальденсов. Мы дали дочери лучшее, что было в наших возможностях – мы попытались наделить ее знаниями и свободой как обязательными условиями познания, что есть ЛЮБОВЬ. И, к сожалению, у нас это получилось. В мире, которым правит глупость и хитрость, не нашлось места для нашей девочки. Я не знаю, какие события подвели ее к гибели, – эту тайну унесла с собой в могилу Мария, но истинная причина произошедшего мне абсолютно понятна.

– Странно ты рассуждаешь, ремесленник. Женщина – духовный наставник. Разве это не дикость?

– Дикость – делить любимую женщину с другим мужчиной. Если даже он – король.

– Не забывайся! Твоя жизнь сейчас в моих руках.

– Моя жизнь в руках Господа, вельможа. Это ты не забывайся.

– Ах, так! – с этим восклицанием Маркиз соскочил с лавки и, схватив огарок свечи, подскочил к факелоносцу.

Вернулся он, держа в руках зажженную свечу и бумажный свиток. Водрузив все это на стол, Маркиз торжественно произнес:

– Вот, прочти, и забери свои слова обратно.

– «Подателю сего оказывать любые содействия его желаниям, какие будут вписаны в эту бумагу. Людовик XIV де Бурбон».

Эти слова обожгли все внутри, и Клод Дангон начал медленно подниматься из-за стола.

– Ты хоть понимаешь, какой документ находится в твоих руках? Это карт-бланш от Людовика Великого. Дар, о котором мечтают многие, и который почему-то достался тебе. Даже я, Маркиз Кастельбажак Барталеми Луи-Анри де Гондрен, вижу такую бумагу впервые. Впиши свои желания – и они исполнятся!

– Негодяй!

– Что?!

– Ничтожество, что сотворила твоя жадность? Ты понимаешь? Бумага, которую ты пытался утаить для себя, могла бы спасти Авелин и Марию!

Маркиз встал с лавки и попятился к двери.

– Я мог бы вписать имя Авелин, и спасти жизни дочери и жены!

Клод Дангон схватил лавку, на которой сидел Маркиз, и поднял ее над головой.

– Будьте вы прокляты! – и бросил ее в сторону стражника с факелом, за которым спрятался Маркиз. – Вон из моего дома!

Скомкав свиток, он бросил его вслед убегающему в ужасе Маркизу и его провожатому. И еще какое-то время разбивал в щепки грубо сколоченные стол и полки, пока не остановился от странного ощущения тепла и света, исходящего сверху.

Это верхние балки дома занялись огнем от факела стражника. Маркиз оказался расчетливым проходимцем. Он предусмотрительно поджег дом, стараясь не оставить выбора его хозяину.

Клод усмехнулся, разглядывая синие языки пламени на потолке:

– Ну, что же? Такая смерть будет предпочтительней для тебя, нежели медленное разрушение, – обратился он к своему дому. – Ведь никто не осмелился бы поселиться в твоем чреве после случившегося.

Он положил ладонь на потеплевшую от занявшегося пожара стену и, отодвинув камни в нише, достал из тайника написанную от руки Библию.

Сунув за пазуху истрепанные листы бумаги, он бросился к выходу, машинально наклонившись за скомканным карт-бланшем Короля-Солнца.

Лион в этот вечер был наполнен огнями. Люди с факелами сновали по улицам. Суета, наполнившая город, растекалась даже по трабулям, освещая их переходы.

Добежав до здания тюрьмы, Клод Дангон увидел знакомого стражника, почему-то сидящего на земле. Он схватил бедолагу за грудки и, встряхнув его, крикнул:

– Где тело моей дочери?!

В ответ он услышал только невнятное мычание стража. Ударив его ладонью по синюшному от постоянного пьянства лицу, он крикнул:

– Тело! Она была увезена с места казни, я видел. Отдай! Я заплачу тебе.

Страж наконец-то глотнул воздуха, и заговорил:

– Ее забрал дьявол, собственной персоной. Я никогда не поверил бы в это, если бы не увидел его собственными глазами. Мы спустились с подручным в подвал, где оставили останки этой ведьмы. По указанию Епископа мы должны были дожечь ее тело, и разметать пепел за пределами города. Шагнув с последней ступени и нагнувшись под своды подземелья, мы увидели его… одетого в черные одежды, с длинными черными волосами, и глазами с зеленым отсветом в зрачках, как у дикого зверя. Он держал ее на руках, шагая в нашу сторону. От страха я не помню, как оказался около стен тюрьмы… Это был Дьявол! Точнехонько, он сначала прикончила епископа, а затем явился за ней.

– Епископа?

– Да! Епископ умер сегодня.

Клод Дангон толкнул в грудь обезумевшего стражника, и тот, повалившись на землю, продолжал причитать:

– Пусть будет проклято это место, лучше я буду чистить сточные канавы Лиона, нежели иметь дело с нечистой силой в этой тюрьме.

Выйдя за пределы города, в серебряном свете полной луны Клод Дангон поднял голову к небу:

– Спаси моих любимых, Господи. Пусть их души встретятся в царстве небесном. Прости меня, Мария, что не смог похоронить нашу девочку рядом с тобой, – и зашагал прочь по дороге, освещенной ночным светилом.

Провал

Будильник оборвал сон. Петрович, вглядываясь в темноту, пытался установить время и место своего нахождения. «Комната сына» – вспомнилось ему определение вчерашнего дня.

На кухне, распуская ароматы парфюма и свежесваренного кофе, восседала хозяйка, собственной персоной.

– Привет, Людмила Николаевна! Что «старый знакомый»? Не приходил?

– А тебе от этого радостно?

– Просто, спросил.

Мила встала с важным видом и, с прямой спиной, отклячив назад попу, «уточкой» прошлась по кухне (вероятно, такая похода ей казалась верхом эротизма). Петрович незаметно усмехнулся.

Разглядывая косметические карандаши и футлярчики, рассыпанные по кухонному столу, он поинтересовался:

– Куда-то собираемся?

– На работу, естественно.

– Не получится. Этот день мы тоже проведем вместе. Сейчас одеваемся для загородной поездки и спускаемся к моей машине.

– Ты в своем уме? Хочешь, чтобы меня уволили?

– Я тебе больничный выправлю.

– На моей должности это не прокатит.

– Хорошо. Тогда я сделаю справку о твоем нахождении под стражей в местах временного содержания, но не более чем на три дня. Такое на всех должностях прокатывает, даже на самых высоких.

– Что?!

Непродолжительная буря женских эмоций разбилась о твердыню мужской непреклонности. Уже в машине Мила поинтересовалась:

– И сколько это будет продолжаться?

– Надеюсь, наша команда быстро распутает этот клубок преступлений, и ты избавишься от моего присутствия.

– «Наша команда»?

– Мы сейчас туда направляемся.

В нагрудном кармане куртки заерзал телефон. Это был Саламатин:

– «И чтобы день начинался и кончался тобой» – как в той песне, – вместо приветствия процитировал строчки Петрович.

– Да брось, старик, этот день начался не мной, – рассмеялся Саламатин. – Не смог удержаться от звонка, везу интересную информацию: нашлась на Смоленщине Бжозовская Елизавета Федоровна, родом из старинного Велижа, учительница французского языка, между прочим. И сестра у нее имеется – Ольга Федоровна, преподаватель по химии. Работали в одной школе, из которой давно уволились. Обе старые девы – ни мужей, ни детей. На родине бывают наездами, приезжают на могилу к родителям.

– Это и есть наши самозванки?

– Как сказать. По всем сведеньям они самые, что ни на есть, родовитые Бжозовские. Так что будем разбираться, кто же там все-таки самозванка. Ты к Егереву едешь?

– Уже в пути.

По приезду, познакомив Милу с Тамарой Романовной, Петрович отправился к мужикам на разговор.

– Да, – подытожил информацию Егерев, – если настоящая Елизавета Федоровна родом из Велижа, то кого же привез из Парижа Боголюбов?

– По данным миграционных служб он привез Бжозовскую Елизавету Федоровну, место рождения – город Париж. Которая, подав прошение о гражданстве, после проведения необходимых процедур это самое гражданство благополучно получила, – пояснил Саламатин.

– А фотография на документах о гражданстве?

– Изображение совпадает с известной нам хозяйкой особняка.

– Н-да…

– А что с экспертизами? Чем нас могут удивить нанотехнологии?

Егерев задумчиво пожевал нижнюю губу:

– По данным токсикологической экспертизы, Назира была отравлена синильной кислотой. А что касается лабриса… он, кстати, где?

– Со мной, катается в машине.

– Без допросов мы дальше не сдвинемся, – вздохнул Егерев.

– Значит, будем допрашивать, если зашли в тупик, – проявил неожиданную решительность Сомов.

Все вопросительно воззрились на помощника прокурора.

– И как же мы это сделаем за рамками закона? – поинтересовался Петрович, намекая на главный прокурорский надзор.

– А кто об этом узнает? Допрашиваемые будут уверены, что мы действуем в интересах расследования уголовного дела, а чтобы все было по-тихому, допросы проведем на дому, в особняке Боголюбова.

– А попадем мы туда как? Дом-то под наблюдением.

– Незаметно, – таинственно и почему-то полушепотом произнес Сомов. – По подземному ходу.

– А тебе от кого о нем известно?

– Человек один подсказал, – и вынул из нагрудного кармана листок с нарисованным от руки планом.

– Шутишь? – оживился Егерев.

– Я на полном серьезе. Вот, – Сомов ткнул пальцем в план, – это вход в заброшенное бомбоубежище с территории бывшего склада завода металлоконструкций. А это ответвление ведет к дому Бжозовских-Боголюбовых.

– Если нам дана такая возможность – ее надо использовать, – Егерев важно окинул взглядом присутствующих. – Есть у меня парочка приемов для допроса, заодно получите мастер-класс из первых рук представителя старой следовательской школы. Кто со мной?

Когда Егерев объяснял супруге, что всей дружной компанией им надо отлучиться часика на три на четыре по очень важному делу, Петрович старался не встречаться глазами с Милой, и постарался быстрее дойти до автомобиля, чтобы не услышать в свой адрес все, что она об этом думает.

К тому времени, когда они добрались до названного Сомовым места, вызванный по телефону Семенов уже ждал их на местности, предусмотрительно распахнув железные ворота на площадку склада металлоконструкций.

Склад выглядел заброшенным и унылым из-за ржавых агрегатов и механизмов, расставленных вдоль бетонного забора, но по срезанным кустам, пытавшимся прорости между наземными перекрытиями бетонных плит, было понятно, что периодически это место кто-то инспектирует.

Маленький кирпичный сарайчик в углу площадки был единственным здесь строением и, без сомнения, входом в подземелье.

Первым к нему подошел Саламатин. Толкнув ржавую дверь, он остановился на пороге и обернулся:

– Видели? Огонек, вроде, красный вспыхнул под притолокой. Может, камера видеонаблюдения сработала?

Петрович провел рукой по верхней перемычке двери и внимательно осмотрел кирпичную кладку под низкой крышей.

– Нет ничего. Показалось, наверное.

Уже спускаясь по лестнице подземелья, Егерев поинтересовался:

– А в какой части сада мы выйдем на поверхность – нам известно?

– Известно. Попадем сразу в зал, где был убит Габриэль Каре, – весело отозвался Сомов.

– И как мы объясним свое внезапное появление обитателям особняка?

– Спросим у них: «как пройти до библиотеки?» – пошутил Петрович. – Скажем, что провели следственный эксперимент, и зададим вопрос: почему нам не сообщили о подземном проходе во время обыска.

– Логично. Нам надо забыть о том, что мы действуем тайно.

Электрический фонарик, предусмотрительно захваченный из дачной кладовки, весело подпрыгивал в руках Саламатина, выхватывая лучом то рыжий мох на стенах подземелья, то непроглядный сумрак тоннеля. Это будоражило мальчишеский кураж и жажду приключений у взрослых мужчин, следовавших за его светом.

– Пришли, – скомандовал Саламатин.

Фонарный луч устремился вверх по стенам колодца.

– Я лезу последним, – предложил Егерев. – Если навернусь, то буду лететь с мыслью, что не виноват ни в чьей смерти.

Уже в зале, отряхиваясь от пыльного колодца, Петрович заметил, что Сомов одет в отглаженный серый костюм с выведенными пятнами и вычищенными загрязнениями. И самое поразительное: в нагрудный карман был вложен носовой платочек, подобранный под цвет галстука.

– Коля, боюсь спросить, у тебя изменения в личной жизни?

Сомов оторопело вытаращился на Петровича:

– Откуда такие предположения?!

– Оттуда, – Петрович приложил палец к виску. – И не надо так нервничать. Я просто спросил.

Вся их дружная компания была вскоре обнаружена Борисом Комом, который столкнулся с ними около парадной лестницы в холле. Приволакивая ногу и почти доставая до пола не подвязанной рукой, он заискивающе приговаривал:

– Что же вы не предупредили о визите, господа, я бы обед на всех приготовил. Проходите наверх, хозяин у себя.

Боголюбов в позе Наполеона, стоял лицом к окну и спиной к двери кабинета. Медленно, немного по-театральному, он повернулся к вошедшим и удивился одной бровью, приподняв ее кверху:

– Чем обязан столь внезапному визиту? Мне казалось, что после дознания мы перешли в стадию процессуального общения – через вызовы по повесткам.

Егерев раздраженно крякнул, поняв, что этот камушек брошен в его огород.

– Приходится возвращаться, как вы правильно заметили, к дознанию, и только потому, что вы и ваши домочадцы, нарушая свои гражданские обязанности, не сотрудничаете со следствием. А именно: не информируете нас о тайных ходах к дому, а также об имеющихся тайниках. Вы как-то прокомментируете происходящее?

– Так никто об этом не спрашивал.

– Не юродствуйте, Эдуард Константинович. Об этом не спрашивают, за это привлекают к ответственности. Если под вашим руководством строился дом, то вы наверняка располагаете необходимыми схемами и чертежами. И во избежание неприятностей будьте любезны их предоставить.

Боголюбов молча подошел к невысокому двухстворчатому шкафу, украшенному резными фигурками из дерева, и распахнул его. На полках шкафа лежали свернутые в трубку большие листы бумаги.

– Вот, все в вашем распоряжении. Во время обыска никто не заинтересовался этим.

– Искали совсем другое, – напомнил Егерев. – Кстати, сей предмет у нас с собой. Иннокентий Петрович, представьте его на обозрение.

Петрович достал из-под куртки сверток бумаги и развернул его на письменном столе.

– Это лабрис. Узнаете его, Эдуард Константинович?

Бледный Боголюбов уставился на топорик неподвижным взглядом.

– Семенов, пригласите сюда Бориса Кима и Гульнару Шарипову. Может, они сталкивались с этим орудием?

С этими словами Боголюбов вышел из оцепенения и быстрым движением захлопнул дверцы шкафчика:

– Не надо, чтобы прислуга видела, где хранится важная документация, – прокомментировал он.

– Итак, – уже в присутствии всех продолжил солировать Егерев, – орудие убийства найдено в известном нам тайнике дома.

Представители правоохранительных органов подхватили игру и дружно закивали головами, строго поглядывая в сторону хозяина особняка и его обитателей.

– Осталось только понять, кто его туда положил. По обнаруженным на элементах топора микрочастицам крови можно определенно сказать, что этим орудием был убит Габриэль Карэ, ранен майор милиции и… скорее всего, совершено еще несколько преступлений. Благодаря современным технологиям, нанодактилоскопия позволяет опознать людей, пользовавшихся предметом, по отпечаткам пальцев на протяжении длительного временного промежутка, снимая поочередно тонкие слои наночастиц. Тем самым, мы очень скоро узнаем: кто именно и в какое время брал лабрис в свои руки. Ну, а досье отпечатков у нас на всех имеется. Так что ответ из лаборатории придет уже с конкретными фамилиями.

Егерев сделал паузу, чтобы оценить, какое впечатление произвели его слова на окружающих.

– Таким образом, – продолжил он. – После лабораторного заключения мы начнем допросы каждого, чьи пальчики будут обнаружены на лабрисе. Остальные расскажут, что им известно об этом предмете и о последних событиях. Наша встреча именно в этот промежуток времени не случайна. В эти минуты компьютерная программа завершает обработку заложенной в нее информации, и в скором времени мы узнаем результат, который будет выслан мне на мобильный телефон.

Расхаживая по кабинету, Егерев остановился и, вытащив из кармана брюк свой широкоэкранный гаджет, внимательно посмотрел на экран.

– Сейчас десять часов пятьдесят девять минут, в одиннадцать ноль-ноль, если техника не подведет, я получу вышеназванное сообщение.

В повисшей тишине трель СМС-ки прозвучала, как выстрел, заставив вздрогнуть присутствующих.

Егерев с усердием пробирался к сообщению, двигая пальцем по сенсорному экрану. Все, затаив дыхание, наблюдали за происходящим.

Прочитав сообщение, следователь замер и, медленно подняв голову, исподлобья посмотрел на Бориса Кима.

В воздухе повисло напряжение.

Последовавшая реакция Кима была настолько стремительной, что никто даже с места не успел сдвинуться, когда тот с проворством обезьяны подскочил к столу, схватил лабрис, ударил им по голове мешавшегося на пути Егерева и, сгруппировавшись, вышиб плечом оконное стекло, выпрыгивая в сад.

Подбежав к разбитому окну, Петрович только успел разглядеть, как преступник с легкостью перемахивает через высоченную каменную стену сада и исчезает из поля зрения.

– Игорь Семенович, с вами все в порядке?

Егерев сидел на полу, прижимая к голове ладонь, из-под которой струилась кровь. Отмахнувшись свободной рукой от помощи, он спросил:

– Где этот калека?

– Скрылся, – отозвался Петрович. – Вряд ли мы его сейчас поймаем. Этот инвалид даст фору олимпийскому чемпиону по прыжкам в высоту. Скорую, наверное, надо вызвать?

– Ан, нет! – Егерев при помощи Соломатина и Сомова поднялся с пола. – Рана не глубокая и, пока, я не поговорю с остальными членами банды, вам от меня не избавиться.

– Ой, мамочка! – с этими причитаниями тетя Груня, закрыв ладонями лицо, повалилась на диван.

– Внимание отвлекает и время тянет, – прокомментировал припадок Егерев.

– Уберите ее… уберите, прошу. Я буду говорить, – тяжело вздохнув, Боголюбов сел в кресло за рабочий стол.

– Семенов, побудь с Шариповой внизу. Ну, что же, Боголюбов, достаточно уже крови. Выкладывайте все начистоту, – и Егерев сел в кресло напротив.

– Я не хотел крови. Я мечтал изменить свою жизнь и жизнь окружающих в лучшую сторону. Клянусь вам! Сам не понимаю, как очутился в этой ситуации и во власти этого страшного человека.

– Можно поконкретней, Эдуард Константинович?

– Можно. Я представитель нетрадиционной ориентации, – последовала пауза. – Другими словами: я люблю мужчин, и не прикоснулся в своей жизни ни к одной женщине. Я знаю, какой вопрос у вас у всех возник – как я мог жениться на Елизавете Федоровне. В том-то и дело, что я искренне не желал этого, но поддался уговорам и открывшимся возможностям, и совершил непростительную и трагическую ошибку всей своей жизни. Отец Елизаветы Федоровны, заметив, что его дочь неравнодушна ко мне, решил, что я буду для нее хорошей партией. Я усердно скрывал свои предпочтения в «тех» кругах, так как эмиграция первой волны тщательно оберегала дореволюционное российское мировоззрение, и я боялся потерять богатую клиентуру в своем ювелирном деле. Ее отец, Царство ему Небесное, долго меня уговаривал и, в конечном итоге, ему удалось соблазнить меня великой семейной тайной, от которой у меня пошла кругом голова как у профессионала, и я согласился, не просчитав последствия своего шага.

– И когда же супруга обнаружила, что вы, как бы это выразиться, не можете быть вместе? – вдруг встрял Сомов, оборвав рассказ на самом интересном месте.

– Очень скоро, – продолжил Добролюбов. – Больше месяца после свадьбы я ссылался на разные обстоятельства, отказываясь от совместного брачного ложа, желая быть заподозренным в мужской немощности, – ведь я значительно старше супруги. Но нашелся какой-то доброжелатель, – может быть, даже мой бывший любовник, – который посвятил ее в секреты моей личной жизни. Между нами состоялся неприятный разговор. Она старалась быть корректной, но я видел, как глубоко ее разочарование. И, наверное, это привело бы к неминуемому разрыву, но вмешались обстоятельства. Отец Елизаветы Федоровны заболел, и она попросила скрыть эту ситуацию до его выздоровления. Однако болезнь затянулась на годы и закончилась его смертью, но тогда мы об этом не знали. Честно скажу, я воспользовался ситуацией и решил претворить в жизнь свой план, насколько успею. Я мечтал о возрождении русского дворянства и убедил Елизавету Федоровну стать моим другом и соратником в этом вопросе; она согласилась, так как меня поддержал ее отец. Мы затеяли переписку с возникшими в тот период дворянскими собраниями, и вышли на родственников рода.

– А вот отсюда поподробнее, – встрял в рассказ Егерев. – У нас есть подозрение, что мы имеем дело с двумя Бжозовскими. Это так?

Боголюбов сильно нервничал, он поднес руку к горлу и, сглотнув ком, продолжил:

– Так. Я вам больше скажу, Бжозовских было три: моя законная супруга – Елизавета Федоровна, родственница из Велижа и полная ее тезка, а также родная сестра родственницы – Ольга Федоровна Бжозовская.

Здесь Боголюбов всхлипнул и прикрыл ладонью глаза.

– И с какой же из них непосредственно мы имеем дело? – не унимался Егерев.

– С Елизаветой Федоровной из Велижа… с гадким, грязным существом, погубившим свою родную сестру! Оленька – она была чистым ангелом.

– Можно больше информации и меньше эмоций, Эдуард Константинович? Мне тяжело слушать вас с пробитой головой.

– Да-да. Первая наша поездка была предпринята в Велиж. Именно туда мы получили приглашение из России. Старинный и бедный городок встретил нас почестями, на какие только был способен. Мы были тронуты до глубины души. Возглавляла встречу всем вам известная Елизавета Федоровна, считавшая себя самой родовитой и близкой нам по крови, а Оленька, как потом выяснилось, была нагулянная отцом и усыновленная в раннем возрасте, после смерти ее родной матери. Моя супруга, очень добрый и доверчивый человек, по просьбе родственницы выдала значительную сумму денег для поддержания, так сказать, «местной знати». На самом деле, эта алчная родственница присвоила указанные средства и начала свои отвратительные интриги, заметив мое состояние, которое я не мог скрыть, – если так можно выразиться, – по неопытности. Дело все в том, что я впервые в жизни влюбился в женщину… в Оленьку Федоровну. И, к моему восторгу, взаимно. Да, так бывает, – Боголюбов тяжело вздохнул. – Вы извините меня, господа, но без эмоций у меня не получается.

Он посмотрел с грустью на красивую и добротно сделанную деревянную коробку:

– Коньячку не желаете? А я выпью. Теперь уже не представится такой случай.

– Эдуард Константинович, у нас допрос сейчас идет – мероприятие официальное, – попытался остановить его Петрович.

– Жизнь невозможно подчинить всем формальностям, а если такое, упаси Господи, кому-то удастся, то прекратится течение самой жизни, – и подмигнул своему оппоненту. – Я вам в первую нашу встречу предлагал составить мне компанию, но вы отказались.

Петрович почувствовал смущение и отступил.

– Может быть, последний раз в жизни, – Боголюбов открыл ящичек, в котором на бархатной подложке лежала изящно приталенная бутылка коньяка, откупорил ее и налил тягучую жидкость в широкий бокал. – Пусть немного подышит, а мы продолжим. Чувства мои к Ольге Федоровне были абсолютно платонические. Я, конечно, мечтал об этой женщине, но не посмел и в мыслях приблизиться к этому ангелу. Отец супруги живо интересовался нашими визитами в Россию и очень радовался моим восторженным рассказам, не понимая настоящей причины моего восхищения, и щедро ссужал деньги, которые я с удовольствием переправлял в Велиж, не подозревая, аппетиты какой акулы я раскармливаю. Забыл упомянуть, с собой в поездку мы всегда брали прислугу, без которой моя жена не могла обходиться – это небезызвестные Борис Ким и Гульнара Шарипова. К слову, они являются гражданскими супругами. Шарипова прислуживала Бжозовским с детства, переняв эстафету у матери, а Ким появился в начале девяностых. Его, убогого, приютили как сторожа, не выяснив толком – кто он и откуда. А он оказался преступником и рецидивистом, сбежавшим от правосудия. К тому же, никакой он не инвалид, он мастер спорта по боевым искусствам, имеющий за плечами шаолиньскую школу и связи с китайской мафией. Это чудовище подчинило всех нас своей власти и уничтожило бы по одному, если бы не обстоятельства.

– Подчинить своей преступной воле злоумышленник может только при наличии осознанного согласия со стороны исполнителя, поэтому это обстоятельство преступления не смягчающее, а отягчающее, – заметил Егерев.

– Согласен. Так вот. Шло время. Отцу Лизоньки становилось все хуже и хуже. Я понимал, что мое время сочтено, а я так ничего толком и не успел, а самое главное – мне предстояло навсегда потерять надежду видеться с Оленькой. К этому времени, – я не заметил – как, – ненасытная родственница сблизилась с Кимом и Шариповой, которые как прислуга были посвящены в секреты личной жизни своих хозяев. И они подготовили план своего преступления, в который втянули и меня, так как я был частью этого плана. Он заключался в следующем: после смерти отца Лизы я должен был согласиться на подмену законной супруги на родственницу и тезку из Велижа. Все очень хорошо устраивалось: исправление в документах минимальное, Оленька оставалась рядом, деньги (как мне казалось) в моем распоряжении, благородные планы реализовывались…

– Но для этого вам надо было убить свою законную супругу.

– Нет! На это я бы никогда не пошел. Жизнь ее была вне опасности, так как она является частью тайны семейства и ключом к богатствам рода.

– Так она жива?

– Жива. Только очень больна, – с этими словами Боголюбов сделал глоток из бокала. – Ей была сделана лоботомия, последствия которой оказались далеки от ожидаемого результата.

– Лоботомия?

– Нейрохирургическая операция на головной мозг. Эта операция тоже была частью нашего плана. Рассказав о наличии тайны рода Бжозовских, ее родитель предусмотрительно не передал мне ключи от нее, и после его смерти, с помощью операции, мы думали раздобыть информацию у неуступчивой супруги.

– Она в России? – снова встрял Сомов.

– Да. В России.

– Как же вам удалось ввезти ее в таком состоянии, да еще и гражданство получить?

– В этой стране за деньги можно сделать все, даже документы на гражданство на подставное лицо. Лоботомию, – несмотря на то, что она запрещена еще со времен СССР с 1950 года, – мы сделали здесь же и, между прочим, у практикующего эту операцию хирурга, – усмехнувшись, Боголюбов сделал еще один глоток.

Петрович заметил, как Саламатин с досадой поморщился.

– Так я стал, выражаясь юридическим языком, соучастником преступной группировки, которую очень быстро возглавил Ким. Изначально у меня были некоторые привилегии по распоряжению деньгами и реализации планов. Как я теперь понимаю, для отвода глаз и создания правдоподобной легенды. Но со временем этот преступник все взял в свои руки. Вы не поверите, но прислугой в доме стал я, а он – хозяином. Дело дошло до того, что в мои обязанности стала входить уборка придомовой территории и починка ворот. Мы с вами, Иннокентий Петрович, как раз познакомились за этим занятием. Обстановка в доме усложнялась. Ким оказался ненасытным извергом. Он следил за всеми с помощью аппаратуры, которой нашпигован весь дом. Центр управления всей усадьбой находится в его кабинете управляющего. Измывался над прислугой… вплоть до того, что начались убийства.

– Многих убил?

– Точно не скажу, люди просто исчезали после незначительной провинности. В доме поселился липкий страх. Мою Оленьку как химика заставляли изготавливать различные яды. Сначала она думала, что яды нужны для травли крыс. Когда она поняла, кого Ким называет крысами, пришла в ужас, и у нее начались нервные срывы. Мы задумали бежать из этого дома, но все средства к этому времени контролировались Кимом. Последней каплей была попытка отравить профессора из-за того, что он случайно услышал разговор двух сестер. Но честное слово, я дал ему шанс спастись! Когда Ким отвлекся, я выпустил профессора из дома, и очень переживал за него, спустя какое-то время увидев около ворот его собаку. А эта живодерка Шарипова пыталась отравить пса, всячески приваживая и прикармливая его. Но благородное животное отказывалось от еды, тоскуя по своему хозяину, и принимало только ласки и сочувствие.

– Как можно поднять руку на Бонифация! – не выдержал Петрович.

– Так вы уже знакомы со Станиславом Витольдовичем? – улыбнулся захмелевший Боголюбов. – Ну, тогда я могу позволить себе не останавливаться на подробностях обустройства адского чрева этого здания. Рассказ профессора об этих чертежах будет гораздо интереснее, – Боголюбов махнул рукой в сторону резного шкафчика.

Петрович почувствовал неприятный осадок при мысли, что профессор может быть причастен к совершенным преступлениям.

– Мне кажется, настало время для изложения событий убийства Габриэля Каре, – устало напомнил Егерев.

– Красивый был юноша, – вздохнул Боголюбов и, опомнившись, продолжил: – Обладая информацией об истории рода Бжозовских, я вступил в тайную переписку с Орденом Иезуитов. В тайную, так как Елизавета Федоровна и ее отец были категорически против каких-либо сношений с этими иноками, но это меня только больше подстегнуло. Из той части информации, которую мне все-таки удалось извлечь «из» моей законной жены, мне стало известно, что одной из реликвий семейства является бриллиант под названием «Слеза Авелин» – самый крупный бриллиант в мире. Да-да, господа! Самый крупный бриллиант в мире принадлежит не Английской Королеве, как это принято считать, а хранился в этом доме. К слову сказать, он пропал. Думаю, что его перепрятал Борис Ким.

Петрович и Саламатин тревожно переглянулись.

– Бриллиант находился в сейфе, к которому я имел доступ, и мы с Оленькой решили бежать, захватив его с собой. Но вмешался счастливый, как нам казалось тогда, случай. Орден Иезуитов, прознав из нашей переписки об этом камне, предложил выкупить его за очень хорошие деньги и в очень короткие сроки. Все случилось молниеносно. Габриэль Карэ прилетел буквально на следующий день после моего согласия на сделку. Мы сразу же договорились о встрече той злосчастной ночью. Видимо, я был недостаточно осмотрителен, так как обо всех наших договоренностях стало известно Борису Киму. Когда я тайно провел Габриэля Каре в дом, и мы расположились с ним в зале, в ожидании сообщения о перечислении денег на мой зарубежный счет, за нашими возвышенными беседами мы не заметили, как к нам приблизился этот изверг – Борис Ким. Он ударил монаха лабрисом, – который, кстати, он заказал у известного ювелирного мастера в Китае, через мафиозные каналы. Помню, как его привезли в сопровождении таких отъявленных бандитов, что у нас у всех кровь в жилах стыла.

– Когда это было? – поинтересовался Саламатин.

– Около четырех утра.

– Я не об этом. Когда привезли в этот дом лабрис?

– Осенью. Да-да, в сентябре. Точно. Совершенная безвкусица, но за безумные деньги. Ким чванливо демонстрировал этим азиатам свою власть над деньгами и над людьми в этом доме и, к моему ужасу, ему удалось вызвать у них зависть.

– А до этого он владел каким-либо орудием подобного вида?

– О да! В Шаолине Ким закончил мастер-класс именно по борьбе с боевыми топорами, у этого направления еще название какое-то есть. У него целая коллекция боевых топориков: старинные и попроще – для тренировок. Вы найдете их в тайнике, расположенном в его кабинете. Там же центр управления всеми приборами слежения и коммуникациями дома.

– Понятно, – заключил Саламатин.

– Давайте вернемся ко дню убийства. Что было дальше?

– После того, как был убит Габриэль Каре, я подумал, что моя очередь следующая, но ситуацию спасла Оленька. Она вбежала в зал и подняла крик. Полагаю, что именно она и вызвала полицию. Я помню, как она кричала: «Обманщики, убийцы, будьте вы прокляты, я уничтожу ваши планы!»

– Какие планы?

– Не знаю.

– Поднялась суета. Прибежала сестра Оленьки и все с криками переместились к парадной лестнице. Помню, как Оленька побежала в сад, а за ней Елизавета, выхватив у Кима лабрис.

– А дальше?

– А дальше приехала полиция.

– Куда же делась Ольга Федоровна?

Боголюбов всхлипнул и отпил из бокала.

– Полагаю, ее убили.

– И вы после этого продолжали, как ни в чем не бывало, общаться с этими людьми?

– Я не знал, что ее больше нет. Думал, что ее по-тихому вывели через подземный ход. Ведь ее присутствие нарушала общую легенду.

– И в чем же заключалась тайна семейства Бжозовских? И как вы ее собирались в дальнейшем раскрыть? – спросил Саламатин.

Боголюбов осушил бокал до конца.

– В двух словах об этом не расскажешь. Можно попросить открыть окно? Душно стало.

С этими словами Боголюбов потянул вниз шелковый платок от ворота рубашки. Внезапно его лицо исказилось от боли, и он поднялся с кресла, схватившись руками за горло. Глотая ртом воздух, он хрипло выдавил из себя:

– Оленька…

И, повалившись обратно в кресло, выгнулся в нем, запрокинув голову. Через мгновение он обмяк, широко раскрыв рот, из которого начала пузырилась пена.

– Не трогайте его! Это отравление, – Егерев вскочил со своего кресла. – Провал, ребята! Полный провал! Сейчас мы вызываем всех: скорую, криминалистов, оперативную группу. Теперь нам всем мало не покажется: и за самоуправство, и за сбежавшего преступника, и за пропавший вещдок, и за труп…

– Ведь все это уже произошло? – с олимпийским спокойствием, спросил Сомов. – Давайте без паники обсудим сложившееся положение вещей. В нашем распоряжении оказались чертежи дома, которые может прокомментировать профессор Бжозовский. Так?

– Так.

– Иннокентий Петрович может спокойно удалиться с бумагами через подземный ход, показать их профессору Бжозовскому и, таким образом, продолжить наше расследование. Так? Сюда явятся, между прочим, наши люди, которым мы ничего не обязаны объяснять, так как у нас «специальное поручение сверху». Разве кто-то усомнится в наших словах?

– Дело говоришь, Николай. Это нас не спасет, но хотя бы отсрочит наш приговор, – согласился Егерев. – Предлагаю срочно покинуть этот кабинет, чтобы облегчить работу криминалистам, и обсудить сложившуюся ситуацию внизу.

Уже на лестнице Сомов с наивным любопытством поинтересовался у Егерева:

– Игорь Семенович, а чьи фамилии были указаны в сообщении по нанодактилоскопии?

– Какая, к чертям собачьим, нанодактилоскопия?! – устало выругался Егерев. – В каких таких слоях могут сохраниться отпечатки пальцев? Они либо есть, либо их нет. Мужики, вы же профессионалы! Если бы этим злодеям дали время на размышления, они и то догадались бы, что это блеф чистой воды. Я телефон включил на звук, вот он и пискнул, как будто пришла СМС-ка, а на Кима я первым взгляд бросил, так как он ближе всех ко мне стоял.

– Так это был мастер-класс представителя старой следственной школы? – дружелюбно усмехнулся Петрович. – Мне кажется, этим методом лучше пользоваться в специально оборудованных местах.

– Шутить изволите? А мне, ребята, как-то не до шуток.

Только теперь Петрович увидел, что рукав куртки около кисти, прижатой к голове, сильно набух кровью.

– Игорь Семенович, давайте мы уже вызовем скорую.

– Вызовем, не переживай. Ты чертежи захватил? Молодчина. Давай, уходи тайными тропами за информацией, а мы будем здесь разыгрывать рисковую партию.

У Петровича было ощущение, что он покидает поле битвы перед решающей схваткой, но мысль о предстоящем объяснении с Милой приглаживала воинствующий пыл и оправдывала отступление.

– Мужики, сюда. Смотрите! Вход в тайную комнату, – закричал Сомов.

В этот момент плита под парадной лестницей сдвинулась в сторону, обнаружив лестницу, ведущую вниз.

Единственный лестничный пролет, и все очутились в достаточно просторном помещении подземелья, подсвеченном и мебелированном в стиле дорогих ретро гостиниц. В глубоком кресле «серебряного века» сидела изящная женщина. С царственной осанкой, тонкими запястьями, правильными чертами лица и волоокими серыми глазами – она была само воплощение музы из произведений Блока.

– А это наша парижская Елизавета Федоровна, – сделал заключение Егерев.

Первым к ней подошел Саламатин. Муза никак на него не отреагировала, продолжая с загадочной улыбкой смотреть в вечность. Тогда он аккуратно приподнял волнистую прядь волос около самых корней, и обнажил страшный зарубцевавшийся шрам.

– Не трогайте ее! – с визгливым окриком буквально вкатилась в подземелье Шарипова.

Она упала на колени перед Бжозовской и, благоговейно приподняв кисть руки хозяйки, начала перебирать ее пальчики, приговаривая:

– Ироды, что же они сделали с ангелом моим? – и, строго посмотрев на присутствующих, скомандовала: – А вы уходите отсюда как можно быстрее, если она вас испугается, за последствия я не отвечаю.

Наверху Егерев спросил у Сомова:

– Коля, как ты ее обнаружил?

– Зазор заметил в мраморных плитах. Толкнул, оно и распахнулось.

– Понятно. Петрович, дуй, пока не поздно, к профессору. Пусть расскажет, какие еще тайны запрятаны в этом доме.

Уже в тоннеле подземного прохода Петровичу показалось, что он услышал вой сирен экстренных служб.

Предательство

Тамара Романовна очень напоминала Миле маму. Такая же уютная и хозяйственная, как это бывает с женщинами, которые умеют варить борщи, а также печь пироги, – и не из замороженных полуфабрикатов, а из обычной муки. А еще они умеют читать толстые потрепанные книги, ходить в музеи и разбираться во всех названиях растений, стран и явлений, как полагается человеку с полноценным кругозором. Одним словом, представительницы уходящей культуры, зародившейся в самой читающей стране, самой посещающей театры и имеющей самое большое количество бардов на душу населения. А на смену им пришли мы – разменявшие все на деньги, сбившиеся с ног в погоне за достатком и воспринимающие информационные тексты, содержащие не более двухсот слов по теме.

За разговорами о премьерах и знаменитостях, о тонкостях ведения домашнего хозяйства и ухода за садом Мила не заметила, как помогла Тамаре Романовне прибраться во дворе и в доме, приготовить обед и даже получить азы обустройства домашнего уюта:

– Никогда не оставляйте свой дом без источника света, – поучала Тамара Романовна. – Чтобы ни вас, ни, уж тем более, супруга ваше жилище не встречало кромешной темнотой. Купите для этого маленький светильник с приглушенным светом, и расположите его в коридоре или в месте, которое будет видно от входной двери. И каждый раз, когда уходите из дома, не забывайте его включать. Слово очаг имеет вовсе не символическое значение, наши мужчины хотят воспринимать его зрительно. Мы сами их к этому приучили на протяжении веков.

– У меня нет ни мужа, ни светильника, – томно сообщила Мила.

– Поэтому и не появляется первое – из-за отсутствия второго, – нравоучительно заметила Тамара Романовна. – Они же, как мотыльки, тянутся к свету и теплу. Вы фэн-шуем случайно не увлекаетесь?

– Нет. А надо?

– Ни в коем случае! Если вам хочется чего-то символического, притягивающего счастья и достаток, расположите в квартире православные иконы. Это, как минимум, поможет достигнуть гармонии с собственным менталитетом, а с остальным, если головы нет на плечах, даже даосская философия ничем помочь не сможет.

Рассуждая на все эти темы, Тамара Романовна успевала делать десять дел одновременно, с какой-то легкостью и достоинством. И внешне она напоминала идеальную домохозяйку с рекламного ролика.

– Знаете, мне в юности довелось столкнуться с одной из выпускниц Смольного института благородных девиц. Сколько интересных вещей мне тогда рассказала эта достойнейшая дама. Жаль, я не записала ее рассказ. Можно было бы книгу издать. Как вы думаете, какой предмет был в этом институте основным?

– Не знаю.

– Логистика, если выражаться современным языком. Тогда это называлось домоводством и включало в себя не только навыки по содержанию дома, но в первую очередь – организацию рационального процесса ведения хозяйства. К примеру, какие работы можно сделать по дому, пока закипает вода для приготовления обеда, или какие более сложные задачи можно решить по хозяйству, если вода подогревается для стирки, – соответственно, большего объема и дольше по времени. Мелочи, казалось бы. Только современная женщина за один день, при наличии современной бытовой техники, не успевает сделать и половину дел по квартире, в отличие от выпускницы Смольного, на плечах которой были огромные домовладения с амбарами, погребами и приусадебными хозяйствами. И что за отвратительные понятия стали превалировать в нашем обществе? Вот одно из них: чем меньше женщина напрягается в этой жизни, тем достойней ее положение и счастливей ее судьба. Это же не что иное, как прозябание собственного существования. При современных условиях быта женщина может успевать и по дому, и в профессии реализовываться. Ведь свои благородные качества человек может приобрести, исключительно много работая и преодолевая с достоинством все тяготы своего ремесла.

Мила наконец-то почувствовала себя на высоте и, расправив плечи, изрекла:

– Я абсолютно с вами согласна.

– Подчеркиваю: именно «с достоинством», – не обращая внимания, продолжила Тамара Романовна. – Почему-то нынешние преуспевающие леди решили, что могут позволить себе барствовать: быть чванливыми, крикливыми, надменными со своими подчиненными и, что самое ужасное, со своими близкими. Это же признаки отсутствия элементарной культуры.

Мила снова опустила плечи и сосредоточилась на шинковании чеснока и укропа для сваренного борща.

– А почему наши орлы опаздывают? Прошло уже шесть часов с их отъезда.

Выглянув в окно, Тамара Романовна всплеснула руками:

– Легки на помине.

Около штакетника палисадника остановился милицейский Москвич, из которого вышел только один Петрович.

– И где же потеряны остальные бойцы?

– Только не надо беспокоиться, – заявил Петрович с порога. – С Игорем Семеновичем все в порядке. У него небольшое ранение головы, он, когда освободится, свяжется с вами, Тамара Романовна.

– От чего он освободится? От головы? Куда я дела свой мобильный телефон? – Тамара Романовна закружилась по дому. – Вот он. Людмила Николаевна, проследите, чтобы Иннокентий Петрович поел, – и удалилась в соседнюю комнату для разговора.

Мила заметила, что Петрович очень старался быть невозмутимым и уверенным, – по всему видать, боялся взбучки. И совершенно напрасно. Ей стало так спокойно на душе, когда он вошел в дом живой и здоровый, что все тревоги улеглись в одно мгновение.

– Что случилось с Игорем Семеновичем?

– По дороге расскажу. Давай сначала выполним поручение Тамары Романовны.

– Да, конечно.

Мила, схватившись за половник, застучала крышками, зазвенела приборами, и через минуту с удовольствием наблюдала, как этот мужчина жадно обжигается едой, приготовленной с ее участием.

– Мы сейчас едем к очень интересному человеку – профессору Бжозовскому, – пояснил Петрович Миле, трогая с места старенький «Москвич».

Слушая по дороге рассказ Петровича, Мила сделалась сама не своя. События ее собственного ночного приключения терзали душу и взывали к совести, но она не могла найти в себе силы признаться в них вслух.

– Одним словом, опасный преступник на свободе, и тебе еще какое-то время необходимо побыть рядом со мной, – Петрович посмотрел на Милу и остался доволен тем, какое впечатление произвело на нее это повествование.

Миле стало дурно от душной печки старого авто.

– Давай остановимся, мне нехорошо.

– Так мы уже приехали. Хочешь, постоим, перед тем как поднимемся наверх?

В кабинете профессора Милу заботливо усадили в глубокое кресло и дали чашку крепкого чая.

– Так-так. Как вы себя чувствуете, голубушка? – обратился к Миле Станислав Витольдович.

В добрых глазах пожилого профессора таилась игривая искорка. Такой взгляд заставляет многих женщин почувствовать себя интересной и безоружной.

– Спасибо, мне уже лучше. Какая у вас симпатичная дворняга, – ответила Мила, проводя рукой по крутому лбу Бонифация.

– Дворняга? Это легендарный Бордер-колли. По мнению кинологов – непревзойденный в собачьем мире интеллектуал. Я сейчас с молодым человеком разберусь и расскажу вам много интересного об этой собаке. Ну, что же, показывайте ваши чертежи.

– Пожалуйста, – Петрович раскатал на столе профессора свернутые в трубу большие листы ватмана. – Со слов покойного Добролюбова, вы должны понять, что на них изображено.

– Покойного?

– Его отравили. В интересах следствия все подробности рассказать не могу.

– И что же я должен здесь понять… – с этими словами профессор склонился над чертежами. – Действительно, я где-то уже это видел… не может этого быть!

Профессор изумленно перелистывал большие листы чертежей.

– Добролюбов реализовал проект любимого архитектора фюрера?

– Чей?

– Альберта Шпеера – личного архитектора фюрера Германии Адольфа Гитлера.

– А вы какое к этому имеете отношение?

– Непосредственное. Дело все в том, что Добролюбов с самого начала своего пребывания в России очень интересовался трофейными чертежами немецких инженеров Третьего рейха. Я был удивлен его осведомленности о документах, которые под грифом «секретно» хранились в архивах, к которым я, в силу своего положения, имел доступ как ученый.

– Вы передали ему секретные материалы?

– К тому времени, когда я их передавал, они уже перестали быть секретными. Это был период настоящей вакханалии разбазаривания материальной и интеллектуальной собственности бывшего СССР. Но должен вас успокоить, эти чертежи представляют собой больше исторический, чем технический интерес, и вряд ли могут соответствовать термину «государственная тайна».

– И что же в них тогда такого интересного?

– О! Молодые люди, перед вами сейчас находится образец зловещей технократической культуры середины двадцатого столетия. Так называемый особняк мажоров немецких нацистов. Такие особняки должны были раскинуться после войны на территориях стран, заселенных людьми второго сорта: славянами, цыганами, мусульманами, иудеями, то есть нами с вами. В силу своей сложности и, соответственно, затратности, такой технический комплекс мог быть по карману только высшим военным чинам, получившим в награду большие захваченные территории.

– Технический комплекс?

– Подойдите поближе. Перед вами самая настоящая «фабрика смерти». Начинается она в лучших нацистских традициях с газовой камеры.

– Это же «гостевой домик».

– Совершенно верно, мы знакомы с этим строением именно под этим названием, но это самая настоящая газовая камера.

– Вы видели убранство этого дома? Это же архитектурный шедевр.

– Ничего удивительного. У нацистов всегда было особое отношение к смерти. Они обустраивали свои лагеря смерти по такому же принципу: заключенные жили в скотских условиях – в бараках, а газовые камеры строились с претензией на архитектуру. Этот механизм на чертеже видите? Это лифт, который должен опустить тело вот в этот желоб с конвейером. А по конвейеру вновь представленный доставляется в печь крематория. Но это еще не все. Затем идет сортировочная, где продукты сжигания обогащаются органическими веществами и упаковываются для дальнейшего вывоза на поля и обогащения плодородных почв.

Мила почувствовала, как у нее побежали мурашки по спине:

– Какой ужас! Неужели Добролюбов воссоздал весь этот процесс от начала до конца?

– Судя по чертежам, да.

– И вам ничего об этом не было известно?

– Ничего. Я же рассказывал вам, что в какой-то момент между нами установилась отчуждение, причины которого мне стали понятны лишь спустя некоторое время.

– В чем же они заключались?

– Я провел некое расследование истории семьи Добролюбова и обнаружил, что его отец был участником «Русского Национал-Социалистического Движения» и, наравне с такими политиками эмиграции как Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, активно продвигал идеи фашизма и национализма. Только отец Добролюбова делал это по своему профилю: принимал участие в конкурсах на лучшие эскизы высших наград Третьего Рейха, а также орденов, медалей и неносимых наград. Надо заметить, имел успех, но исключительно на подготовительных этапах, так как только «истинные арийцы» имели право быть авторами указанной атрибутики.

– Сын, получается, впитал в себя убеждения отца. Как это возможно – заразиться идеей, в которой ты человек второго сорта?

– Получается, что впитал. Отсюда такое стремление к возрождению русского дворянства. Вовсе не из благородных побуждений, а из-за собственной ущербности. Представьте себе, что Добролюбовы, будучи людьми очень богатыми, ощущали себя прислугой, пусть у обнищавших, но все же родовитых семейств. Я, конечно же, не психолог, но как историк с уве ренность могу сказать, что национализм – идеология ущербных. Для того чтобы это явление носило массовый характер, необходимо сделать две вещи: лишить народ его истории, любым путем исказив ее – и перед вами уже не народ, а население. После того, как люди утратили свои корни, их можно закатить в какой угодно идеологический лабиринт – и национализм подходит для этого больше всего. Настоящий патриот никогда не будет гадить на земле, которую он любит всем сердцем, а националист легко станет грабить, убивать и насиловать в своем же доме – потому что он служит не родине, а идее. Прошу заметить, ложной идее, выросшей из извращенных представлений о своих истоках. Ущербными людьми легко повелевать, они с удовольствием воспринимают ложь о себе, а порой и самую откровенную чушь, – к примеру, что они являются нацией сверхлюдей. Вся идеология Третьего рейха была построена на учении о сверхчеловеке – образ, который был выведен философом Фридрихом Ницше в произведении «Так говорил Заратустра», хотя творчество Ницше к национал-социализму не имеет никакого отношения. Но разве это важно для двуногих, которым внушили, что они обладают неоспоримыми преимуществами перед другими народами! Теперь можете себе представить, какая ответственная миссия лежит на плечах историков? И как необходимо знать и почитать свою историю, как говорится, без купюр? Это вопрос, ни много ни мало, своего самосохранения. Что же касается охлаждения наших отношений с Добролюбовым, то оно началось с того момента, когда он узнал, что в моих венах течет еврейская кровь.

– То есть, согласно его убеждениям, ваше место было не на дворянских собраниях, а в мешках для удобрений.

– Боюсь, что вы правы, Иннокентий Петрович, – профессор рассмеялся.

– А вы Добролюбову задавали прямой вопрос: от кого ему стало известно об этих чертежах?

– Спрашивал. Он мне рассказал про какие-то статьи в журналах о немецких инженерах. Однако однажды проговорился, что его отец в шестидесятые годы в Лондоне познакомился Альбертом Шпеером и какое-то время водил с ним знакомство.

– Этот злодей после войны гулял на свободе?

– Дело все в том, что на нюренбергском процессе его признали военным преступником и осудили только на двадцать лет. Он был одним из немногих, кто признал свою вину и, при помощи собранных доказательств, показал, что сопротивлялся «тактике выжженной земли» Гитлера, саботировал приказы об уничтожении промышленных производств, а позднее даже заявлял, что хотел отравить фюрера. На самом деле, есть только косвенные доказательства его авторства этих минифабрик смерти. В вину ему было поставлено лишь использование труда заключенных концлагерей. Отсидев свой срок, он вышел на свободу, прожил богатую событиями жизнь, и умер в возрасте 76 лет в отеле в Лондоне во время встречи со своей любовницей.

– А вы не сомневаетесь в авторстве Шпеера?

– Не сомневаюсь. Как минимум, я считаю его вдохновителем. Шпеер был не только архитектором, но и великолепным организатором. В 1944 году он смог, невзирая на поврежденную немецкую инфраструктуру и серьезные перебои в снабжении, добиться значительного роста производства вооружений при помощи использования подневольных рабочих и заключенных концлагерей. Все это сделал человек, который создал концепцию перестройки Берлина как столицы нового мира. Им в этом направлении была так же проделана колоссальная работа. Потом, в своих воспоминаниях, Шпеер будет изображать себя аполитичным технократом и интеллектуалом, вызывая лично у меня обратное впечатление. Его деятельность доказывает абсолютную подчиненность шовинистической идее, которая не могла не проникнуть в его творчество.

– Сколько лет прошло, а от этих идей до сих пор гибнут ни в чем не повинные люди: бедная девочка Назира была отравлена в его творческой душегубке, и Айбике пропала… страшно подумать, при каких обстоятельствах.

– Я, быть может, покажусь вам сейчас циничным, Иннокентий Петрович, но особняк Добролюбова – это частный феномен. Вряд ли мы обнаружим еще одно такое явление. Хотя, оно должно вас насторожить как представителя власти и заставить принять меры, чтобы это не повторилось. Мне как ученому хотелось бы провести параллель к вышесказанному: на историю, как и на прочие науки, распространяется диалектический принцип общего и единичного. Применительно к нашему разговору частный случай с Добролюбовым вытекает из общей концепции технократизма, берущей начало еще от Платона и господствующей в умах ученых в середине двадцатого столетия. Техническая наука открыла большие перспективы перед человечеством, и ее идеи стали оказывать огромное влияние на общественно-политический строй. Для достойного материального обеспечения членов технократического общественного строя требовалось производство большого количества энергии, а самих технических средств для достижения этой цели не хватало, – в силу их неразвитости. Отсюда, мне представляется как историку, и возникли тоталитарные режимы фашизма и сталинизма, которые, как нам известно, сочли возможным для светлого будущего своих народов использовать, по сути, рабский труд заключенных на стройках века. Да что там говорить! Даже такой прогрессивный мыслитель как Томас Мор в свой идеальной «Утопии», где все жители были горячими приверженцами гуманизма, допускал использование труда рабов на грязных работах.

– Более того, это обстоятельство не помешало Римско-католической церкви канонизировать Мора после его казни. И это при том, что христианство категорически отвергает рабство, – блеснула своими познаниями Мила.

– А вы, голуба моя, не только красавица, но еще и умница, – похвалил профессор.

Мила украдкой покосилась на Петровича, чтобы понять, какое впечатление она на него произвела.

– Да, мы порой не отдаем себе отчета в том, как важен каждый наш шаг для будущих поколений, как осторожно нужно относиться к нашим идеям, всегда оценивать и соизмерять их по школе ценностей, заложенных в наши религии. Так как именно мировые религии содержат в себе настоящие ориентиры, выстраданные человечеством с момента зарождения образного мышления.

– Вы же атеист, профессор.

– Совершенно верно, но больше всего я стремлюсь к положению человека со светлым умом. У Аристотеля по этому поводу есть прекрасное изречение: «Признак светлого ума – способность рассматривать идею, не принимая ее».

Мила с восхищением смотрела на Станислава Витольдовича, у нее родилось определение к умному мужчине: это рядом с которым любая женщина будет ощущать себя интеллектуалкой и красавицей.

– Профессор, вы были правы, когда сказали, что лабрис не может принадлежать Боголюбову, – его заказчиком оказался Борис Ким. Боголюбов сетовал, что тот захватил власть над ним. Может такое быть, что Ким был идейным вдохновителем строительства минифабрики смерти?

– О чем вы, молодой человек! Для претворения в жизнь даже такого проекта необходимо иметь определенный уровень мышления и достаточный набор знаний. Мне довелось общаться с Кимом – это простой человек, явно не делавший приоритетов для развития своего интеллектуального потенциала, но, судя по всему, сильно желающий разбогатеть. В таких случаях возможен только один путь к материальному достатку – присвоить чужое. А что касается лабриса… каково мышление – таково и творение, – заключил профессор.

В это время дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул соседский мальчишка:

– Станислав Витольдович, с Бобоней можно погулять?

Бонифаций, не дожидаясь согласия хозяина, со всех лап бросился к двери.

– Я в прошлый раз так и не понял, профессор, эти люди – ваша семья?

– Нет. Это просто очень сердечные человеки, которые не выкинули старика доживать свой век на улице, когда я продал эту квартиру.

– У вас кредит был невыплаченный? – с состраданием спросила Мила.

Профессор, помолчав, ответил:

– Можно и так сказать – был кредит, который я уже никогда не выплачу.

– Много осталось?

– Много, – вздохнул профессор. – Я семью свою предал. Вот так. Мой сын и бывшая супруга в Израиле сейчас живут. Деньги за проданную квартиру я им туда перечислил. Слабое, конечно, утешение, но это все, что я мог для них сделать.

– А они? Неужели не позвали к себе?

– Вы просто не знакомы с моей Бейлой, – профессор задумался и улыбнулся, что-то вспомнив. – Когда я был мальчишкой, у меня очень плохо получалось лазить по заборам и гонять со сверстниками тряпичный мяч. Ох, и доставалось же и мне за это от дворовых ребятишек! Однажды они сильно побили меня за то, что я отказался стоять на воротах, вернее, между двумя ящиками из-под картошки. Спасибо старьевщику, которой зашел в наш двор и, увидев драку, оттащил от меня маленьких сорванцов. Вытерев кровь у меня под носом какой-то тряпкой, он мне сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Когда вырастишь, парень, женись на еврейке – она тебя в люди выведет». Я так и сделал… не специально, конечно. Хотя – кто знает?

– Как вы с ней познакомились? – поинтересовалась Мила.

– На последнем курсе института. Она училась на другом факультете и, надо признаться, я никогда не обращал на нее внимания, – до тех пор, пока не очутился на студенческой научно-практической конференции, где моя Бейла выступила с докладом. В этот памятный день она перевернула мое сознание. Слушая ее выступление, я плыл по волнам ее мыслей с ощущением, что попал в другое измерение. Именно тогда я в полной мере ощутил силу мысли другого человека и смысл выражения, что каждый человек – это целый космос. Тогда-то я и принял решение начать карьеру ученого. Закончив свою речь, она сорвала аплодисменты аудитории, и я испытал ревность к окружающим и жадное стремление стать ее единственным слушателем.

– Надо же, я всегда думала, что для мужчины при выборе женщины важны, прежде всего, ее внешние данные.

– В моем случае именно так и было, – рассмеялся профессор. – Она была настоящей красавицей: живые и умные карие глаза, черные кольца волос, завитки которых были похожи на причудливый орнамент, особенно на фоне фарфоровой кожи лица. Тонкий нос с изящной горбинкой придавал ей сходство с птицей, и делал ее образ легким и воздушным. А как ей шел черный цвет! Я смотрел на нее и ловил себя на мысли, что тот, кто сможет разглядеть красоту женщин, в венах, которых течет древняя ханаанская кровь, тот поймет смысл сотворения мира. Вот какими влюбленными глазами я смотрел на эту женщину.

– И что же произошло?

– Произошло непредвиденное и, в то же время, банальное – я встретил другую. К этому времени у меня было все, чего может пожелать себе мужчина для счастья: красавица жена и одновременно – соратник во всех моих научных изысканиях, талантливый сын, преданные друзья, уважающие коллеги. И, как гром среди ясного дня, в мою жизнь ворвалась она – моя самая большая любовь. Это случилось весной. На загородной электричке я приехал в Серпухов, чтобы посетить, местный историко-художественный музей – это удивительное место, которое частенько именуют малой Третьяковкой. Там есть работы русских художников, к которым хочется возвращаться, если увидел их однажды. Одна из таких картин – «Старая мельница» Василия Поленова – висит в маленьком зале этого музея, в окружении шедевров таких известных мастеров, как Шишкин и Саврасов. Я шагнул в этот зальчик в предвкушении удовольствия, и краем глаза заметил худенький женский силуэт на фоне полупрозрачных французских штор. Разглядывая картины, я боролся с искушением еще раз увидеть этот силуэт, и уже перед выходом посмотрел в ее сторону. Она стояла против света в профиль, в котором все было удивительным образом вытянуто: и лоб, и нос, и шея. Мне захотелось разглядеть все это получше, но я постеснялся и вышел в узкий коридор. Несколько раз я пытался уйти из музея, но как намагниченный возвращался к дверям зала, где она надзирала за порядком и тишиной. «Извините, вы что-то ищите? Вам, может быть, помочь?» – это была она. Зеленые глаза с болотными огоньками на дне зрачков вырвали меня из реальности и в одно мгновение заставили забыть все мои ориентиры и маячки сытой и стабильной жизни.

Профессор замолчал, разглядывая пол под ногами. Пауза затянулась.

– Она была сотрудником музея? – прервала тишину Мила.

– Сотрудником, – кивнул профессор. – Ее звали Матильда – как кошку. И образ жизни у нее был кошачий. Она гордилась тем, что так же звали Кшесинскую… Кшесинская тоже была кошкой. Мы проговорили весь день о русских художниках, потом о русских поэтах, потом… она предложила пойти в местный драматический театр. Там заезжая столичная балетная труппа танцевала отрывки из классических постановок. Мы шли с ней в театр по разбитой дороге, огибая огромные лужи, мимо старых деревянных покосившихся домов. Это был какой-то шагаловский сон: два храма искусства, и мы между ними летим вдвоем по небу, отразившемуся в лужах, из одного святилища в другое. Пачки, пуанты, изогнутые тела и она, такая восторженная, готовая взлететь на сцену в любую секунду. Мне казалось, что если я отвернусь от нее, то в следующее мгновение она упорхнет, оставив теплое и щемящее чувство. Одним словом, я не смог уйти от нее в этот вечер, а утром обнаружилось, что я болен, и был этому рад. Мне показалось, что это было достаточным основанием, чтобы остаться еще на три дня. Когда я вернулся домой, моя Бейла сразу все поняла. Она долго и безрезультатно боролась за меня, но в конечном итоге отступила со словами: «Это твой выбор. Я никогда тебя не прощу». И я знал, что это правда. Она очень сильная женщина.

– Вы пожалели о том, что сделали?

– Ни разу. Бейла была администратором моей жизни, а Матильда – музой. Второе мне было важнее. Именно с этой женщиной я сделал для себя потрясающее открытие – что есть наука. Все теории, звания, призвания, институты, должности и конференции имеют к научной деятельности очень опосредованное отношение. Поверьте мне, наука – это любовь. Только с этим чувством человек может состояться как ученый. Я испытал настоящее счастье и в личной жизни, и в творчестве. Как я могу об этом сожалеть?

– Но теперь вы совсем один. Может, стоит повиниться перед бывшей супругой и дожить свой век с родными людьми?

– Не может. Я предатель, а предательство не прощает своих измен, всегда ссылается на обстоятельства и прикрывается высокими целями. Моя Бейла никогда не примет человека с такой позицией.

В кабинет вбежал Бонифаций. Раззадоренный прогулкой, он бодрой рысью сделал круг по кабинету, ткнулся мордой в руку хозяина и, подбежав к Миле, замер, положив голову ей на колени.

– Нет, определенно животных одомашнила женщина. У Матильды, когда мы с ней познакомились, была точно такая же собака, с таким же редким для Бордер колли коричневым окрасом. Умнейшие животные. Учеными доказано, что они не просто выделяются своими способностями среди сородичей, но и обладают рядом свойств, которые значительно отличают их от себе подобных. Я уверен – эти собаки с другой планеты. Он вам демонстрировал свои навыки?

– Демонстрировал, – усмехнулся Петрович.

– Соседский мальчишка с ним занимался. Это знаковая для меня во всех отношениях собака, – вздохнул профессор. – Он не только мне жизнь спас, но и вернул меня к ней. Когда угасла Матильда, мне захотелось исчезнуть следом за ней. Никогда не верил в загробную жизнь, а тут вдруг стали приходить мысли: а что, если она меня там ждет? И если честно, я стал желать своей смерти. А однажды, выхожу из редакции одного журнала. Слышу, пищит кто-то в мусорном баке. Я никуда не спешил, решил подойти к помойке. Смотрю, в коробке из-под обуви лежит новорожденный щенок, даже пуповина еще есть. Видимо, когда родился, не дышал, а когда выкинули, очухался. Хотел уйти. Чувствую, не могу, совесть мучает. Забрал коробку, отвез домой. Позвонил старому приятелю ветеринару и, получив все инструкции по уходу за щенками, оказавшимися без матери, стал выхаживать его. Каково же было мое удивление, когда этот маленький комочек стал превращаться в собаку Матильды. Даже окрас такой же, и пятна на морде один в один. Это она всех уговорила там, на небе, мне весточку оттуда прислать, что нельзя, дескать, уходить из этой жизни раньше времени. Теперь я точно знаю и чувствую, что мы по-прежнему вместе.

В машине Мила сидела тихая и грустная, прокручивая в голове разговор с профессором.

– В магазин сходить? – прервал размышления Милы Петрович.

– Вместе пойдем, в доме шаром покати.

Когда они затаскивали сумки в квартиру, Петровичу позвонили.

– Обнаружен труп Бориса Кима?! Вот это новость…

Пряча телефон в карман куртки, Петрович обернулся к Миле:

– Мне надо ехать, наш злодей нашелся.

Тревожные мысли о том, что он не вернется, и с этим надо что-то делать, побежали в разные стороны, сбивая друг друга с ног и не давая сосредоточиться.

– Ты когда вернешься? – напрямую задала она вопрос.

– Поздно.

– Тогда ключи возьми, чтобы не будить.

Когда связка ключей оказалась в его руках, Милу, что называется, отпустило. Она закрыла за ним дверь, с удовольствием разобрала сумки, заглянула в гардеробную, и достала с полки красный ночник в виде божьей коровки.

Щелкнув выключателем ночника, водрузила его на тумбочку в прихожей и сделала несколько шагов в сторону, чтобы оценить: подойдет ли пластмассовой букашке роль домашнего очага.

В этот момент в замочной скважине заерзал ключ, дверь распахнулась, и в квартиру шагнул Петрович, держа в руках свертки с чертежами.

– Решил достать из машины, чтобы не помять.

И замер, уставившись на красный ночник.

– Откуда это у тебя?

Мила молчала, потупившись.

– Я тебя спрашиваю!

От резких слов она вздрогнула и подняла голову:

– Это я тебя в ту ночь по голове ударила, – и снова опустила голову.

– Расскажешь, когда вернусь.

Дельта-сон

Наконец-то она снимет груз с души. По его реакции было видно, что он выслушает ее объяснение и все поймет. В конце концов, они же делают общее дело.

Мила порылась в верхнем ящике комода и достала из него нарядную шелковую сорочку, припасенную на «особый случай». Натянув на себя это кружевное чудо, она с досадой обнаружила, что со времени ее покупки сильно прибавила в весе, и через тонкую ткань проглядывают некрасивые складочки на талии.

Внезапный звонок в дверь разрезал тишину квартиры и наполнил ее тревогой. Даже Нюся, нервно мявкнув, подбежала к двери и стала сосредоточенно прислушиваться к происходящему за ней.

Мила на цыпочках последовала за Нюсей и заглянула в глазок. На лестничной площадке никого не было, только на полу лежал какой-то белый предмет.

Выждав немного времени, Мила натянула пальто, висящее в прихожей, и открыла дверь. Белым предметом оказался незапечатанный конверт. Она подняла его и достала вдвое сложенную бумажку со следующим текстом:

Приглашение:

Сим повелеваю! Прибыть лично по адресу:

улица Наметкина, дом 13, корпус 2, строение 1

в 00 ч. 00 мин. 13.03.13 г.

Подпись: Базазаел

Циферблат часов в прихожей показывал 23 часа 45 минут.

– Какая наглость! Приглашать на встречу за 15 минут! Да еще таким тоном! – крикнула Мила в темноту лестничных проемов.

И в следующее мгновение в эту самую темноту ринулась Нюся.

– Нюся! Стоять! Что с тобой?

Кошка истошно замяукала, и Мила помчалась за ней вниз по лестнице. Дверь на улицу оказалась открытой. Тапочки, одетые на босую ногу, заскользили по замерзшей наледи на асфальте.

– Нюся! Ты же никогда не была на улице!

Кошка бежала вдоль дома, продолжая зазывно мяукать.

Добежав до угла дома, Мила остановилась поправить тапочки на ногах и перевести дух. Подняв голову, она обнаружила, что ее кошка, как ни в чем не бывало, сидит на углу одноэтажного кирпичного строения, покрашенного в белый цвет. На стене этого строения висела подсвеченная вывеска: «ул. Наметкина, дом 13, корпус 2, строение 1». Никогда раньше она не обращала внимания на эту постройку, притулившуюся к забору школы. Наверное, это был тепловой пункт или что-то в этом роде.

– Нюсенька, девочка моя, иди ко мне.

Чтобы не спугнуть любимое животное, ее хозяйка медленно двинулась к ней, протянув руки. Но, когда расстояние сократилось до одного метра, кошка резко развернулась и прыгнула в открытую дверь этого строения.

– Вот зараза!

Дернув на себя тяжелую металлическую дверь серого цвета, Мила шагнула внутрь. Задержавшись около входа, она оглядела многочисленные трубы и приборы давления, подсвеченные приглушенным светом.

Свет исходил снизу, из открытого люка, расположенного в противоположном углу помещения. В отсвете люка мелькнула Нюся, нырнувшая вниз.

– Куда ты?!

Протиснувшись через трубы, заполонившие все пространство, Мила подошла к краю отверстия в полу и посмотрела внутрь. Старая металлическая лестница, освещенная лампами, запрятанными в ржавые решетки, уходила вглубь подвала.

– Нюся! Нюся! Кыс-кыс-кыс!

Кошка не отзывалась. Пришлось спускаться по ступенькам.

Попав в узкий коридор, Мила сделала несколько шагов и очутилась в просторном тоннеле, в котором легко могли бы разъехаться две легковушки. Боковые лампы дневного света, зажженные на большом расстоянии друг от друга, расцвечивали тоннель полосками. И в одной такой полоске света мелькнула кошка, убегающая вдаль.

– Нюся! Остановись, наконец! – и побежала следом.

Через приличное расстояние тоннель резко повернул налево, и Мила оказалась на подземной стоянке с немногочисленными дорогими иномарками. По внутренней отделке она поняла, что находится в подземном гараже Газпрома.

Чуть вдалеке, напротив, был расположен лифт, около которого стоял вахтер в нарядной форме. Двери лифта были открыты, а на полу с важным видом сидела Нюся.

Мила, было, открыла рот, чтобы все объяснить, но предупредительный вахтер почтительно улыбнулся и сделал пригласительный жест внутрь кабины.

Когда Мила шагнула в лифт и нагнулась за кошкой, его двери резко закрылись за ее спиной, и кабина рванула вверх так стремительно, что с трудом удалось удержать равновесие. Нумерация этажей сначала замелькала, как бешенная, затем вовсе погасла, добежав до последнего этажа, а лифт продолжал лететь вверх.

Мила зажмурилась. Ей очень захотелось, чтобы это был дурной сон, и она укусила себя за мизинец. Лифт вдруг мягко затормозил и, приятно звякнув, открыл двери.

Она стояла, прижавшись спиной к зеркальной стенке, боясь сделать шаг, в отличие от Нюси, которая с олимпийским спокойствием зашагала из лифта в холл, выстланный белоснежными шкурами.

– А мы уже стали переживать: осталось пять минут, а вы все не идете.

В дверях стоял карлик. Совершенно голый, в набедренной повязке из шкурки какого-то полосатого зверька. Он постоянно кланялся и улыбался Миле, как старый знакомый:

– Вы уже приехали, можете выходить.

Белый, пушистый мех приятно касался голых щиколоток. В воздухе смешивались ароматы дорогих духов. Откуда-то слышался приглушенный смех и тихая фортепьянная музыка. Вероятнее всего, напротив, за темными гардинами, спадавшими с потолка фалдами, находились люди.

Только Мила успела об этом подумать, как край гардины отодвинулся в сторону, и в проеме появилась Герхама.

– Ты быстрее ходить умеешь? – надменно окрикнула чертовка.

Она стояла абсолютно голая, на высоких прозрачных каблучках, а на голове роскошная шевелюра рыжих волос была переплетена жемчужными нитями и украшена воздушными перьями. Высокие груди-яблочки задорно торчали нежными сосками вверх, вызывая восторг и умиление.

Мила не могла двинуться с места, разглядываю всю эту великолепную наготу. Герхама, не выдержав, схватила Милу за запястье и втянула за гардины.

Это был небольшой будуар, весь убранный тканями и мехом. В углу, в большом золоченом кресле сидел Базазаел в строгом смокинге, лакированных ботинках и с бабочкой под воротником белоснежной рубашки. Он был бесподобен во всей этой дорогой сдержанности. А на коленях у него лежала Нюся, мурлыкающая от нежных прикосновений его рук.

– Мы уже заждались, – вместо приветствия снисходительно заметил Базазаел.

– Долго собиралась, – ответила разозлившаяся Мила.

Он встал, одернул смокинг и нежно, но настойчиво, развернул ее к огромному зеркалу в деревянной оправе.

– Куда можно пригласить даму в таком наряде?

– В тепловую подстанцию, надо полагать, – не растерялась Мила.

Базазаел рассмеялся. И в этот момент из-за зеркала с разных сторон выпорхнули блондинка и брюнетка. Тоже нагие, с прекрасными точеными фигурками и замысловатыми прическами на голове. Они проворно стянули с Милы пальто, заставив ее смутиться при виде буйства кружев на ночной сорочке.

– Н-да, лучше не стало, – прокомментировал Базазаел.

У Милы задрожала нижняя губа. Она почувствовала, что сейчас расплачется.

– С этими тюлевыми оборками можно хорошо только в гробу смотреться, – добавила Герхама.

От этих слов Мила взорвалась изнутри. Она рванула сорочку за подол вверх и осталась обнаженная, как и все присутствующие в будуаре красотки. Общий вздох восторга заставил ее взглянуть на себя в зеркало.

То, что она там увидела, не могло оставить равнодушным никого: узкая талия, нежная линия бедер плавно переходящая в изящные ноги… и груди, как два плода мушмулы – нежные и продолговатые, застенчиво смотрели в разные стороны темными сосками.

– На удивление хорошо, – заметил Базазаел.

Мила заметила, как Герхама с досадой прикусила нижнюю губу.

Блондинка и брюнетка засуетились вокруг Милы. Одна, наклонившись, помогла ей просунуть ноги в прозрачные туфельки. Вторая поднесла к голове переливающееся украшение, похожее на осьминога. Прикоснувшись к голове, «осьминог» начал скручиваться, превратив Милины волосы в изумительную вечернюю прическу, сверкающую драгоценными камнями.

– Совсем другое дело, – прокомментировал Базазаел, разглядывая преобразившуюся Милу. – Прошу следовать со мной в зал.

С этими словами он взял Милу за кончики пальцев и, подняв ее руку на уровень груди, повел за зеркало.

Там оказался вход в огромный зал, по своему убранству не уступающий будуару. Посреди зала у противоположной стены, на возвышении стояло два кресла, устланные шкурами. По всему периметру стен толпились пары: мужчины в смокингах разных цветов и нагие женщины с идеальными фигурами.

Такого количества красивых людей Мила не видела даже в голливудских фильмах. Все они смотрели с восхищением на нее, пока они с Базазаелом следовали через зал к постаменту.

– Мы находимся на балу? – поинтересовалась Мила.

– Не совсем, – ответил тот. – Скорее, мы на суде.

– На суде?! – от неожиданности Мила даже оступилась. – И кого же мы судим?

– Сомневающихся, – невозмутимо ответил Базазаел.

– А я здесь в качестве кого?

– В качестве защитницы сомневающихся. Очень скоро ты все поймешь, – ободрительно улыбнулся он.

Утонув в мехах глубокого кресла, Мила подняла голову к потолку, и сразу узнала голубые стеклянные панели купола Газпрома, сквозь которые был виден космос с замысловатыми вселенными в виде спиралей и причудливых медуз. Было такое ощущение, что весь этот огромный зал летит сквозь бесконечность, мимо далеких миров. Внезапно справа по курсу раздались взрывы, заставившие задрожать стеклянный купол. Это скопление из звезд в виде медузы врезалось в такое же, только шарообразное скопление.

– Что это? – испугалась Мила.

Базазаел поднял лицо вверх.

– Одна галактика врезалась в другую. Каждый день гибнут миллионы цивилизаций, – и добавил, глядя в испуганные глаза Милы: – В этом есть смысл.

Их разговор прервал знакомый карлик. Он выбежал на середину зала с истошным криком:

– Дельта-сон! Дельта-сон! Все приготовились.

– Дельта-сон? – шепнула Мила.

– Так вы называете четвертую стадию сна – самую глубокую и продолжительную, именно в ней приходят наиболее причудливые и невероятные сны.

Из-за гардин начали появляться люди в обычной одежде, преимущественно в пижамах и пеньюарах.

У Милы все похолодело внутри:

– Это покойники?

– Откуда! – усмехнулся Базазаел. – Я же не Мессия. Только он может воскрешать умерших, согласно вашей религии, а эти сказки о балах мертвецов – не более чем художественный вымысел. Все наблюдаемые нами люди вполне себе живые. Разве что спят.

– Мы их сон? Они нас запомнят?

– Возможно, но ответы на свои вопросы они запомнят наверняка.

В этот момент от прибывающей толпы людей отделился молодой человек, и легкой походкой направился в их сторону.

– Интересное начало, – улыбнулся Базазаел.

Юноша был воплощением мечты миллиона женщин: молодой красавец с глубоким умным взглядом, великолепно сложен, с холеной кожей и спокойной мимикой. Он поприветствовал Базазаела и обратился к Миле:

– Я глубоко несчастен из-за того, что не могу встретить свою возлюбленную, хотя пользуюсь у женского пола большой популярностью. Как-то мне встретилось изречение, гласящее: что тех, кого любят все, на самом деле по-настоящему не любит никто. И стало понятно, что это сказано обо мне. Теперь я готов потерять свою внешность и стать последним уродом на земле, лишь бы эта потеря сулила мне встречу настоящей любви, – он сказал это искренно, и уронил голову на грудь.

– Что скажешь? – спросил Базазаел у Милы.

– Не надо отчаиваться. Такой прекрасный юноша, как вы, не может остаться одиноким. Она однажды обязательно встретиться на вашем пути. Вы узнаете ее стразу же…

– Какая распространенная глупость, – бесцеремонно оборвал ее Базазаел. – Испытать любовь, если повезет – чушь! Встретить того, кто нас полюбит, вместо того, чтобы обрести способность любить – заблуждение. Почему вы считаете, что любить – это просто, если подвернется подходящий объект? Запомните, молодой человек, что способность любить и быть счастливым в этой жизни зависит от самого человека, а не от превратностей судьбы. Истинная любовь к женщине приходит только к тем, кто способен любить ближних и самого себя, а не заниматься самолюбованием. Ваш нарциссизм уничтожает это великое чувство. Закончим с этим.

Разочарованный юноша побрел к выходу.

– Проиграла! – закричала, смеясь, нарядная публика.

Мила обиделась на людей, которые только что смотрели на нее с таким восторгом. Чтобы как-то сгладить ситуацию, она обратилась к Базазаелу с вопросом:

– Он сможет когда-нибудь полюбить?

– Нет. Он выберет свою спутницу, как в супермаркете – по параметрам внешности, статуса и материального положения, которая будет способна поддержать его внешний блеск и выбранный им же имидж. В благодарность за ее усилия он постарается внушить себе, что любит ее.

От ответа лучше не стало. А перед ними уже стоял следующий персонаж.

Вернее, стояла. Источая сильнейший запах перегара, с подбитым глазом, покачиваясь, виновато улыбалась молодая женщина. Встретившись со строгим взглядом Базазаела, она впала в пьяную истерику, сквозь которую еле-еле можно было разобрать слова:

– Сама не знаю, как это получилось. Танька сказала: рожай пряма здесь, в роддоме карточку заведут, от ребенка не отмажешься. А на что я его буду кормить? В деревне работы нет. Так мы и сделали. Родившегося мальчика завернули в покрывало, и ночью на Сережкиной машине отвезли на крыльцо районной больница. А соседка Танькина – сволочь, все видела и в полицию стукнула. Меня родительских прав лишили. А ведь я хотела забрать его, как только работу найду. И забрала бы… забрала… клянусь!

В повисшей паузе были слышны только всхлипы пьяницы. Все смотрели на Милу.

– И правильно сделали. Что такая женщина может дать ребенку? Хотела бы найти работу, уже нашла бы. Если бы ей оставили младенца, она продолжала бы пить и плохо ухаживала бы за ним.

– То есть, ты понимаешь, что ждет этих людей. А значит, можешь им помочь.

– Кто? Я?

– Да, ты. Легко осуждать ближнего. А что ты сделала для того, чтобы помочь подняться упавшему, хоть раз в своей жизни?

– Для этого есть специально обученные люди.

– Для этого есть совесть и понимание, что при всей уникальности каждого пришедшего в этот мир индивида, все человечество – это одно целое. И каждый из вас несет ответственность за поступки другого. А пока вы перешагиваете через споткнувшихся, при своем движении, как вам кажется, вперед, ваши цели будут недостойными, как и путь к ним. Страдания женщины, которую ты не поддержала, искренние и чистые. Она испытывает настоящую материнскую любовь к своему чаду, но рядом с ней нет настоящих людей, которые поддержали бы ее в этом чувстве.

Сказав это, Базазаел поднялся из кресла и спустился к несчастной. Он нежно обнял ее за плечи и указал направление, в котором она должна двигаться к выходу.

Толпа рукоплескала и выкрикивала: «проиграла».

– Она встретится со своим мальчиком? – спросила Мила у вернувшегося Базазаела.

– Нет. Эта женщина будет много пить, потом попадет в тюрьму, вернется оттуда сломленной и совершенно больной, и закончит свои дни в социальном приюте, так и не встретившись со своим ребенком. Кстати, парень окажется в хорошей семье, и никогда не узнает, что у него была другая биологическая мать. Кажется, у вас принято успокаиваться подобным.

Перед ними стояло целое семейство: прилежная, во всех смыслах, дама обнимала двух своих опрятных и розовощеких сыновей, – одного постарше, второго помладше. Эта сцена была полной противоположностью предыдущей.

– Я живу ради своих детей, – начала рассказ мать семейства, – как и должна поступать настоящая женщина. Мой долг – защитить их от невзгод этого мира, дать им лучшее питание, лучших учителей, помочь устроиться на хорошую работу. Я буду жертвовать всем ради них, и они оценят мои усилия и поймут, что такое настоящая материнская любовь. Это не просто слова, я являюсь этому живым подтверждением. Я буду рядом со своими детьми до последнего вздоха.

– Что здесь можно добавить? – пожала плечами Мила.

– Чудовище! – неожиданно громыхнул Базазаел. – Задача матери – не только ухаживать за своими детьми и учить их безопасно общаться с этим миром. Ее главная задача – научить ребенка любить этот мир, а для этого она должна желать отделить его от себя и дать ему свободу выбора. А что делаете вы? Вы огораживаете своих детей от этого мира высокими заборами, гувернантками, салонами автомобилей, дорогим образованием – где, по вашему мнению, не может быть «чужих» людей. Вы выбираете им профессии, друзей, жен и мужей. Вы это делаете потому, что сами испытываете страх перед этим миром! Только мать способна научить свое дитя быть счастливым. А как она это сделает, если всепоглощающая тревога заставляет быть ее несчастной? Чрезмерная забота матери свидетельствует о том, что она не способна любить, и поэтому вынуждена с усердием компенсировать отсутствие этого чувства. Вы ломаете детям судьбы и лишаете их осознания того, что им выпало огромное счастье родиться и жить на свете!

Не дослушав гневную речь, испуганная родительница ретировалась обратно, прижимая к себе своих ангелочков.

Стараясь не реагировать на ликование праздной толпы, Мила поинтересовалась:

– Как сложится судьба этих мальчиков?

– Старшего матери удастся привязать к себе. Он проживет с ней всю жизнь и будет довольствоваться званием «любящего сына», которым его наградят немногочисленные друзья семьи. Неудачно женится на выбранной для него женщине, и будет всю жизнь терпеть ее, как терпел требования матери. В воспитание младшего вмешается его бабка по отцу – сильная и мудрая женщина, которая много добилась в этой жизни. Она поможет ему адаптироваться в этом мире и, когда он захочет пройти службу в армии, благословит выбранный им путь. Попав в горячую точку, в первом же проигранном сражении он вынесет из-под огня раненых товарищей, и поймет, что его призвание – спасать людей. Он станет известным хирургом. Вы будете прославлять его имя, а он будет считать наградой каждую спасенную жизнь. Его мать, узнав об опасностях, которым он подвергался, навсегда поссорится со свекровью, так и не оценив, какую важную роль та сыграла в его судьбе.

…Люди тянулись бесконечной вереницей: брачные аферисты, главы семейств, монашки, невесты, жены и старые девы. Было ощущение другого времени и пространства. Крики о проигрыше изматывали до смерти и, когда казалось, что все силы исчерпаны, появлялся карлик с чашей из мутного стекла, в которой болталась на дне зеленая жидкость. Мила выпивала ее содержимое, слегка пьянела, и с новыми силами приступала к действу. Это становилось похожим на пытку.

– Как ты себя назвал? – обращался Базазаел к юноше глуповатого вида.

– Секс-коучер, – повторил тот.

– Как можно быть тренером там, где пролегает путь только для двоих? Попытка преобразить человеческие инстинкты с помощью упражнений или тантрических медитаций, с целью достижения яркого оргазма – пустое развлечение, если в отношениях не присутствуют чувства. Еще в начале прошлого века клинические испытания показали, что люди, посвятившие свою жизнь неограниченному удовлетворению сексуальных желаний, никогда не достигали счастья, а напротив – заканчивали свою жизнь с тяжелыми невротическими заболеваниями. Вы не просто сильно отстали от жизни, молодой человек, вы еще калечите ее себе и окружающим.

Происходящее, несмотря на всю правильность сказанного, имело какое-то натяжение, в котором есть точка, как у стекла. И если ударить по ней – все рассыплется и обнаружит настоящую истину, скрываемую этим действом.

– Что скажешь?

Вопрос Базазаела выдернул Милу из размышлений.

– Хватит! Мы останавливаемся на настоящий отдых.

– Как скажешь. Разве это может продолжаться с уставшим «защитником»? – и с усмешкой встал со своего кресла.

Мила устало запрокинула голову кверху. Там, в надвигающемся космосе, взорвалась гигантская сверхновая звезда. И, быть может, в этот самый момент она поглощала своим адским пламенем миллионы или даже миллиарды мыслящих существ.

– В чем смысл?! – крикнула Мила в спину уходящего Базазаела.

– Чего именно?

– Гибели миллионов цивилизаций.

– Видишь ли, дорогая, это закон существования вселенной. Превращая все живое в пыль, она разносит эти частицы в свои уголки, более пригодные для развития жизни, в том числе – накопленную генетическую память мыслящих существ. Ждать, пока вы сможете перемещаться и делать это самостоятельно – утомительное по времени и, чаще всего, бесполезное занятие.

– Как цинично.

– Отчего же? Каждая осознающая себя тварь все знает о прошлом и настоящем, и только будущее никому не известно, кроме одной единственной определенности – что каждого из вас впереди ждет смерть, – с этими словами он развернулся и продолжил свой путь.

Где же эта точка натяжения?

По залу с веселым задором бегала Герхама, она пыталась поймать смеющегося малыша, отбившегося от своей матери.

– Что ты здесь сидишь? – обратилась она к Миле, поднимая на руки хохочущего мальчугана.

– А что мне делать?

– Идти в альков Базазаела, – хмыкнула Герхама.

Зал пустел, и Мила последовала к выходу.

За гардинами, вместо будуара, обнаружились длинные коридоры с альковами по бокам. В них, на огромных ложах, устраивались пары. Все те же мужчины в разноцветных смокингах располагались на меховых покрывалах, не снимая с себя костюмов, и их обнаженные подружки, целуя своих спутников в щечку, клали свои роскошные головки им на плечо.

Альков Базазаела был расположен в самом конце коридора. Он лежал совершенно голый, прикрыв себя меховой шкурой. В воздухе чувствовалось вожделение, которое электрическим током пробегало по всему телу.

Подойдя к краю ложа, Мила поставила на него колени, и на четвереньках стала двигаться к нему.

– Остановись, – улыбнулся ей Базазаел. – Мы не можем здесь иметь связи с земными женщинами. Разве ты не читала? Согласно Книге Еноха, от нас рождаются исполины и маги. Вероятнее всего, это легенда. Но что делать?

Чтобы как-то сгладить ситуацию он погладил Милу по волосам.

– Не обижайся. Ложись рядом с Нюсей.

Мила перевела взгляд на лежащую в ногах кошку, и та, как ей показалось, ободряюще подмигнула.

Покорно, поджав ноги к груди, она легла рядом с кошкой, стыдясь мысли о том, что он знал о ее желании. К счастью, очень быстро пришел спасительный сон.

* * *

Летняя альпийская прохлада окутывала сумрак надвигающегося вечера. Седовласый мастер выводил кистью линии замысловатого узора на сводах арки деревенского костела. Он стоял на деревянных козлах, всматриваясь в свою работу, пока это позволял уходящий день.

– Достаточно на сегодня, – позвал его снизу священник.

Мастер ловко спустился и принял из рук духовника лепешку и кувшин молока.

– Смотрю я на тебя и на твою работу, и думаю, что ты большой художник. Какая беда заставила тебя появиться в наших краях?

– Спасибо, отец, за кров над головой, и за возможность заниматься с детишками рисованием. Без этого я потерял бы смысл жизни.

– Ой, только не накличьте на меня беду этими своими собраниями.

Священник встал и побрел в темноту.

– Не накличем, святой отец, ибо мы творим добрые дела.

Тот только махнул в ответ рукой.

В это время церковный служка зажег светильник под сводами уличного навеса костела. И на свет, как ночные бабочки, стали слетаться дети разных возрастов. Самый маленький подбежал к мастеру, прижимая дощечку к груди.

– Мы будем сейчас рисовать ангелов, дядя? – спросил он.

– Нет. Рисуем мы днем, когда хорошо видно наши работы. А сегодня вечером мы будем слушать сказки об ангелах, чтобы лучше знать, как мы завтра изобразим их, – и посадил мальчика к себе на колени.

Так было каждый летний вечер: как только солнце пряталось за макушками гор, топот маленьких детских ножек по каменистым тропинкам разносился по всей деревне в направлении местного костела. Иногда приходили и взрослые, чтобы послушать искусного рассказчика о легендах ушедших времен.

Казалось, что ничто не может разрушить идиллию этих вечеров, если бы не началась междоусобная война, раздутая королями и герцогами из-за пустяковых притязаний и обид.

Полк французских солдат, разбивших лагерь около городка, расположенного ниже у подножья гор, внезапно ощерился и ночью напал на мирную деревушку.

Мастера разбудил сильный стук в дверь.

– Вставайте! Беда пришла в наш дом! Солдаты устроили резню и погромы. Спасайтесь! – это священник бил своим посохом по деревянным доскам.

Мастер выбежал из своего убежища и увидел в зареве горевших домов мечущихся людей. Страшная картина дополнялась криками раненых мужчин, и плачем женщин и детей. Не мешкая ни минуты, он побежал вверх по склону на помощь к стонущим людям. Перепрыгивая сразу через несколько каменных уступов и хватаясь за колючие кустарники, мастер очень скоро оказался в эпицентре погрома, в котором безошибочно угадывался предводитель.

Французский офицер – могущественный и красивый – стоял, широко расставив ноги, в бликах кровавого зарева, и на вытянутой руке держал за волосы девушку-подростка, которая билась в разные стороны, пытаясь вырваться из его лап.

– Ты хочешь сразу умереть, мерзавка, или прежде стать моей женой этой ночью? Если ты не будешь царапаться и кусаться, я постараюсь сохранить тебе жизнь.

Шакалий хохот солдат прорезал гневный окрик:

– Не сметь!

От неожиданности все смолкли и обернулись на седовласого исполина, выросшего за их спинами.

– Ты кто такой? Ты смерти своей ищешь, старик? – как-то неуверенно спросил офицер.

– Я твоя удача, если ты разумный человек, – мастер прошел к офицеру сквозь толпу расступившихся солдат. – Отпусти девчонку. Мне надо с тобой поговорить, как мужчине с мужчиной.

Рука вояки разжалась, и девочка, подбежав к мастеру, обняла его за талию и уткнулась в него лицом.

Просунув руку в нагрудный мешок, мастер достал оттуда сложенный лист плотной бумаги.

– Вот, посмотри. Тебе должен быть хорошо известен этот документ и его сила, которая преображает судьбы и дарит могущество.

Один из солдат выхватил бумагу из его рук и передал ее офицеру.

– Карт-бланш Короля-Солнца?! Как он у тебя оказался?

– Тот, кто его выдал, хорошо помнит эту причину. При дворе также найдутся вельможи, которые подтвердят его подлинность.

– И что ты хочешь взамен?

– Дай день на то, чтобы эти люди могли покинуть свои дома и уйти в горы. Они не возьмут с собой ничего, и ты сможешь, вернувшись, забрать весь их скот и зерно, но – никого при этом не убивая и не насилуя.

– Ты говоришь дерзкие речи, старик. И где ты видел людей? Это же презренные вальденсы, которых прокляла католическая церковь.

– Вальденсы не сделали тебе ничего плохого, и твои солдаты не так сыты и обеспечены, как войска Папы. Дерзить мне позволяют обстоятельства и твой невысокий чин. Но пройдет совсем немного времени, и самые величественные вельможи королевского двора будут в почтении склонять перед тобой головы, а фаворитки короля – мечтать попасть в твою постель.

Офицер рассмеялся с нескрываемым удовольствием:

– Я могу оставить эту бумагу у себя силой.

– Не можешь. Когда ты позволишь нам уйти, я вернусь к тебе и сделаю на документе надпись, что передал ее тебе добровольно, а ты за это не будешь нас преследовать.

– А ты хитер, старик. Что ж, будь по-твоему. Зачем нам эта нищая деревня, если мы можем стать богаче войска Папы! Уходим, мои верные солдаты, на встречу с великой Фортуной.

И под бурное ликование солдаты стали покидать деревню.

– Беги, расскажи всем, что мы собираемся на прежнем месте около костела. Пусть не берут с собой ничего, что может замедлить наше бегство. Быстрее! – обратился мастер к девчушке, оторвав ее от себя.

На площади около костела очень быстро стали собираться люди. Они ничего не взяли с собой, кроме больных и раненых родственников, которых приносили на руках и клали на землю.

– Об этом я совсем не подумал. Что же нам делать? – грустно спросил мастер у священника.

– Уходите в ущелье. Там, как мне известно, разбил шатры табор цыган. Их ждет та же участь, если они не покинут эти места. Предупреди их о надвигающейся опасности.

Это благодарное племя поможет вам спастись на своих кибитках. Бежать вам надо под защиту Герцога Савойского, он сейчас враждует с Францией и в разладе с Папой. И вот еще: возьми мое послание, которое передашь настоятелю первого же монастыря, встретившегося на твоем пути в горах. Монастырская почта опередит вас на несколько дней, и вам окажут помощь на всем пути следования. Только не заходите за ворота монастырей, иначе накличете беду на людей, которые будут оказывать эту помощь.

– Спасибо, святой отец, – мастер принял из рук священника послание и прижался к его ладони губами.

– Ну, с Богом! Не мешкайте. Пора в путь.

Поднявшись на склон, мастер обернулся в сторону костела и, разглядев в пелене серого утра фигуру священника, махнул ему на прощание рукой.

Все было исполнено, как и обещано.

Мастер вернулся к офицеру, который был в стельку пьян от счастья и вина, и сделал обещанную надпись: «Сим подтверждаю, что данный документ передан мной добровольно предъявителю. Подпись: Клод Дангон».

Путь по каменистым дорогам Альп занял несколько долгих дней. На подходах к монастырям их встречали послушники с провиантом и лечебными снадобьями. Они помогали хоронить умерших от ран людей и лечить оставшихся в живых.

На десятый день их встретил монах, который сообщил радостную весть:

– Вам остался день пути. На границе Савойского Герцогства вас ждет могущественный покровитель, который, прослышав про вашу беду, с разрешения Великого Герцога возьмет вас под свою защиту и решит вашу судьбу.

Очень скоро путники убедились в правоте сказанного монахом. Уже вечером этого дня они достигли стен монастыря, который без боязни распахнул им свои ворота и предоставил кров над головой.

Клода, после трапезы, пригласили на разговор с таинственным покровителем.

В большом зале со сводчатым потолком, за столом сидел человек в высоком головном уборе и черных одеждах. Руки его были сомкнуты в замок, и он сосредоточено читал книгу в свете пламени толстых свечей, установленных на высокой подставке.

Клод бесшумно приблизился к нему, разглядывая красивое лицо незнакомца.

– Присаживайся, – приказал тот, не отрывая глаз от книги.

Клод подчинился и стал тихо ждать, пока незнакомец уделит ему внимание. Тот через какое-то время поднял на него глаза:

– Ты знаешь, кто я?

– Нет. Но лицо мне ваше определенно знакомо. Может, мы сталкивались с вами в моей прежней жизни, когда я работал на шелковой мануфактуре?

– Сомневаюсь. Я никогда не интересовался производством шелка.

Повисла пауза.

– Нам сообщили о вашем желании оказать покровительство, – начал робко Клод.

– Вам? Это кому?

– Вальденсам. Мы подверглись незаслуженному гонению, и нуждаемся в помощи.

– Я готов оказать вам ее, но только после искреннего ответа на мой вопрос: почему вы подвергаете опасности ваших близких и родных? Чего вам не хватает в католической вере такого, что вы готовы идти ради своих убеждений на смерть?

– Мне жизни не хватит, чтобы ответить за всех, кто хочет просто пройти отпущенный ему жизненный путь, прославляя имя Христа. А за себя я могу сказать лишь одно, что никогда не предам веру своей погибшей жены, и не прощу смерть казненной дочери.

Мастеру показалось, что его собеседник вздрогнул, и он еще внимательнее вгляделся в его лицо.

– Я вспомнил! Это был день казни моей дочери. Вы отпускали моей девочке грехи. Ее звали Авелин… Авелин-Мария Дангон. Я Клод Дангон. Я принял вас тогда за ангела и думал, что вы спасете мою дочь.

Пальцы в замке рук собеседника сжались до белых костяшек. На лице отразилась мучительная гримаса.

– Простите болезненную фантазию отца, убитого горем. Тот день изменил всю мою жизнь. Я потратил много лет на дела, которые помогли мне не очерстветь сердцем. Я понимаю, вы не могли тогда ничем помочь ей. Спасибо, что не отказались стать последним человеком в ее жизни, от которого она услышала добрые слова.

– Я вам помогу, – резко оборвал Клода незнакомец, – в прошлом мое имя было: Жан Поль Батиста Лоба, Приор Ордена Святого Доминика, ныне я стал Генералом Ордена Иезуитов. Моих огромных связей хватит для того, чтобы защитить не только вас, но и всех вальденсов Франции. В моих силах попросить о помощи правителей протестантских стран. Я соберу пожертвования, чтобы обеспечить вашу безопасность. Вы, Клод, готовы возглавить это движение?

– Спасибо, добрый человек. Теперь я вижу, что община находится в сильных и надежных руках. Только придется поискать среди нас другого вожака, мое сердце стало слишком слабым для таких больших дел.

– Хорошо. Пришлите ко мне завтра этого человека. А сейчас мне необходимо с вами попрощаться.

– Только один вопрос. Что стало с телом моей дочери? Его предали земле?

– Я всегда думал, что его забрали родственники.

– Увы, это не так. Надеюсь, что с моей девочкой поступили по-христиански.

Точка натяжения

Пробуждение было тяжелым: трещала голова, от стальной усталости болела затекшая спина. Мила сначала открыла один глаз, затем второй. Рядом Нюся, развалившись на меховом покрывале, умывала лапкой мордочку. Базазаела в алькове уже не было.

Вчерашняя обида не заставила себя долго ждать. Мила с раздражением сорвала с ложа шкуру, под которой вчера лежал обидчик, и лихо повязала ее на себе, соорудив меховое мини платьице с открытыми плечами и неровным подолом. Когда она вошла в зал, Базазаел сидел в кресле, а на ее место угнездилась Герхама, и что-то щебетала, положив ему голову на плечо.

Общий восторг присутствующих уже никак не мог обмануть Милу. Она прошла через зал и, подражая манере разговора соперницы, обратилась к ней:

– Ничего не перепутала?!

Все заняли свои места, и начали появляться люди. Было ощущение, что происходящее ускорилось во времени, но вопрошающих меньше не становилось. Космическое пространство над куполом Газпрома заметно опустело – черная безмолвная бесконечность лишь изредка оживала крохотными, еле видимыми вдалеке галактиками.

– Не понимаю: что я здесь делаю? – обратилась к Базазаелу дама с царственной осанкой.

Она очень выделялась среди присутствующих. Ее серьезный вид в сочетании с какой-то иконной красотой побуждал окружающих замереть в ожидании слов, которые она в следующий момент произнесет.

– Мы никого сюда не приглашаем по своей воле. Если вы здесь, значит, это нужно вам, – ответил Базазаел.

Дама с внешностью святой пожала плечами и начала свой рассказ:

– Моя история может быть примером для всех женщин. Я вышла замуж за хорошего человека, родила ему прекрасных дочерей и сыновей. Была преданна ему всю жизнь, а он отвечал мне уважением и заботой. Я создала в доме уют и покой, который никто не может нарушить. Все невзгоды внешнего мира разбиваются о стены нашей крепости, и моя семья всегда находится под защитой того места, где ее члены могут найти умиротворение и отдых от безразличия и злобы. Мой дом – это территория любви, гармонии, взаимопонимания и полной бесконфликтности. Когда я покидаю эту территорию в сопровождении мужа и детей, я ощущаю затаенную зависть в глазах окружающих. Но я не боюсь этих взоров, – пока мы вместе, никто не может проникнуть в наше «убежище» и разрушить наш «альянс». Я создала во многих отношениях идеальную семью.

– Вот вы и рассказали, какие сомнения привели вас сюда, – вздохнул Базазаел. – Каждый согласится с утверждением, что любовь – безграничное, вечное и мудрое чувство. Как же вы ухитрились ограничить ее непреодолимыми стенами своего дома, и какое же явление тогда живет под его крышей, если это не любовь? Вы всю жизнь боитесь ответить на этот вопрос, и до такой степени, что наигранность стала нормой в ваших отношениях и, к сожалению, заразила семьи ваших детей. Любовь не способна создать «альянс» против мира, это под силу только эгоизму. Сначала, под предлогом идеальной жены, вы возвели эго своего мужа в степень смысла всей своей жизни, затем принудили его ответить вам тем же, – во имя спасения «театра» идеальной семьи. Образ внешней вражды и зависти вам необходим для упрочения семейных связей. Так вы компенсируете распавшуюся из-за эгоизма любовь и отчужденность между членами своей семьи. Окружающие вам не завидуют, они вас отторгают, чувствуя неискренность вашей добродетели.

– Так нельзя! – возмутилась Мила. – Если так рассуждать, то у людей в принципе не будет шанса создать семью. Должен же быть хоть какой-то идеал, к которому стоит стремиться.

– Не должен. Тем более – «хоть какой-то». Попытка внешне приблизиться к идеалу приводит только к фальши, человеку есть смысл стремиться к этому недостижимому состоянию лишь изнутри.

Милу раздражала собственная беспомощность. Ей хотелось найти истину, которая опрокинет снисходительность Базазаела и прекратит ликование свиты над ее слабостью.

– Бронислав Савушкин? А я, признаться, ждал вас.

Миле показалось знакомым это имя. Точно! Это же Катеринин учитель и кумир.

Пожилой профессор в очках с толстыми линзами озирался по сторонам. Он вглядывался в лица присутствующих, поправляя седой чуб на голове.

– Вы нам что-то хотите рассказать? – пригласил его к разговору Базазаел.

– А что здесь можно еще рассказать, – живо отозвался профессор. – Я ученый, который всю жизнь изучает структурную разницу центральной нервной системы. Поэтому я отношусь к человеку как к биологическому виду. И я буду называть людей своими именами, а именно: самцами и самками.

Базазаел с удовольствием расхохотался:

– Продолжайте, Бронислав Иванович!

– Я устал от этого собачьего бреда, подхваченного разными деятелями науки и искусства, поэтами и философами, утопистами, марксистами, социалистами и прочими расплодившимися словоблудами, что будто бы человек рождается в состоянии «Tabula rasa» – то есть «чистой доской», на которой можно писать все, что угодно. Человек рождается не просто с мозгом самца и самки, в нем уже заложены все пороки, наклонности, способности, дарования, и почти ничего не возможно изменить воспитанием, так как личность уже определена индивидуальными размерами мозга и организацией его отдельных зон.

– Расскажите, профессор: как зарождается любовь? – с явным удовольствием спросил Базазаел.

– Любовь?! Банально просто: сигнал восприятия самцом и самкой друг друга, приходящий от органов чувств, сначала попадает в половой центр и только потом – в рассудочную систему. Таким образом, к моменту осознания человека человеком эмоционально-сексуальное отношение уже сформировано.

– Это мне больше всего нравится! – вскочил со своего места Базазаел. – А у нас для вас сюрприз. Посмотрите.

В зал откуда-то сбоку, робко перебирая ногами и опираясь на собранные в кулаки кисти рук, вошло существо, внешне схожее с человеком, но с повадками шимпанзе. Волосы и борода этого существа свалялись в длинные клочья, а тело было коричневым от грязи. По залу распространился зловонный запах немытой человеческой плоти.

Миле стало нехорошо, и она зажала нос пальцами.

– Вот перед вами так называемый «Маугли» – человек, который выжил в царстве животных. Он сейчас впервые в своей жизни попал в общество людей. Чтобы не терять времени, сразу доложу вам, профессор, что с половым центром у него от рождения все в порядке, а вот с рассудочной системой серьезные проблемы. Неразвитость, вернее, отсутствие речевого аппарата привели его к тому, что он не в состоянии себя осознать, и у него практически нет памяти. Сразу оговорюсь, если мы предпримем попытку научить его разговаривать, у нас будут кое-какие результаты, и у этого существа появится шанс к мыслительной деятельности и способности запоминать. Только помнить он будет с того момента, как начнет осознанно произносить первые слова… хотя равноценным членом человеческого общества он уже не станет никогда. В связи с этим, я хотел бы задать вопрос.

Базазаел спустился в зал по ступеням постамента. Он встал напротив профессора и через его голову обратился к толпе людей и к своей свите:

– Где же душа у этого существа, которой его должен был наделить Господь при рождении? – затем, обратившись к профессору: – А врожденные таланты и наклонности? Как мы будем развивать их у этого несчастного? Подойдите к нему, вглядитесь в его глаза и черты. Что вы можете сказать мне про них?

Профессор повиновался и, приблизившись к сидящему на полу существу, наклонился к его лицу. Через минуту отпрянув от него, ученый удивленно посмотрел на Базазаела:

– Он похож на меня!

– Я вам больше скажу: это вы. Вы – только лишенный с рождения человеческого общения.

Профессор качнулся и, наверное, упал бы на пол, если бы не расторопный карлик, который вовремя подкатил кресло на колесиках, и Бронислав Иванович плюхнулся в каталку, как подкошенный.

– Фашисты, – выдохнул он, немножечко придя в себя. – Как можно ставить такие эксперименты над людьми?

– Вы серьезно? – несколько наигранно удивился Базазаел. – Но теория врожденных пороков отдельных наций принадлежит именно нацистам. Когда вы чихвостили коммунистов и социалистов, мне показалось, что вам об этом известно. Должен признаться, что был еще один испытуемый – тоже вы. Вас не лишили общества людей, но вы были помещены в другую социальную среду. У вас не было примера ваших родителей, которые добились больших успехов на научном поприще, а самое главное, вы были лишены воспитания вашего деда – известного геолога и путешественника, который привил вам любовь к познанию мира. В другой жизни вас растила мать. Она родила вас после войны от офицера, квартировавшего у нее неделю, перед возвращением домой после демобилизации. Из-за тяжелых условий на химкомбинате мать быстро состарилась и умерла. Вам пришлось бросить учебу и пойти на работу. Там, из-за мягкотелости, вы попали в дурную компанию и начали сильно пить. Когда мы попытались вас спасти, было уже слишком поздно. Вы превратились в аморального и опустившегося типа, которого не интересовала жизнь.

Бронислав Иванович сидел в кресле-каталке молча, уронив голову на грудь. Его дикий двойник, встав на четвереньки, подкрался к нему и стал с любопытством разглядывать тапочки на ногах. Потянув за тапок, это существо осторожно понюхало большой палец профессора и, не раздумывая, тяпнуло за самый кончик.

– Ой! – вскрикнул очнувшийся профессор. – Увезите меня отсюда! Слышите? Немедленно увезите!

Базазаел одобрительно кивнул карлику, но прежде, чем профессора укатили из зала, он наклонился к нему и вполне доброжелательно потрепал его по плечу:

– Вы хороший ученый, Бронислав Иванович. Ваши открытия лежат на пути к истине. Но к продвижению вперед вас удерживает отсутствие только одного важного качества – умения сомневаться. Истина, которая преподносится как последняя в инстанции – становится ловушкой для ищущего. Так устроено развитие человеческой мысли, которая не может находиться в статике, – как только она останавливается на каком-то утверждении, здесь же начинается ее путь назад, к деградации. Сомневайтесь, профессор, и перед вами откроются великие тайны.

Мила с облегчением подумала о том, что ей не надо рассказывать об этой сцене Катерине. Теперь ее кумир и учитель сам поведает о важных переменах в подходе к своему учению.

Сколько истекло времени, и какое количество людей прошло через этот зал – понять было невозможно. Когда силы были уже на исходе, Мила попросила еще раз прерваться на сон. В альков Базазаела она принципиально не пошла, и заняла первое же свободное ложе, попавшееся ей на глаза. Через несколько минут к ней присоединилась Нюся.

Мила с благодарностью погладила кошку и закрыла глаза. В тот момент, когда она начала проваливаться в сон, вдруг почувствовала, что кто-то находится рядом с ней.

Это была Герхама. Чертовка сидела на краю ложа и прижимала к груди сверток.

– Есть хочешь? – обратилась она к Миле.

– Я эту зеленую гадость больше пить не могу.

– Понимаю. Я курочку с пряностями принесла, как ты любишь… и еще наливочку на малине. Катерина твоя приготовила.

С этими словами Герхама развернула сверток с золотисто-красной курочкой и достала из-за спины пузатую бутылочку с ярко-малиновой жидкостью.

– Она знает, что я здесь?

– Нет, конечно. Она Виталика своего ждет из командировки. У мужика и так тридцать килограмм лишнего веса, ему без ужина остаться только на пользу будет.

– Как же объяснится пропажа курицы?

– Подумает, что кот соседский через балкон утащил.

– Вместе с наливочкой?

– Решит, что выпила с тобой когда-то, и забыла.

Запах пряностей с поверхности еще теплой птицы вызывал аппетит такой силы, что начала кружиться голова.

– Составишь мне компанию? – спросила, давясь слюной, Мила.

– С удовольствием!

И две вчерашние соперницы по-дружески разорвали свою добычу, и с наслаждением вцепились в нее зубами. Услужливый карлик принес на подносе влажные салфетки для рук и изящные рюмочки на ножках для наливочки. Закончив свою трапезу они, хохоча, повалились на спину.

– Герхама, – обратилась Мила, перестав смеяться. – Можно, я задам один, может быть неприятный для тебя, вопрос. Скажи, а сам Базазаел хоть кого-то любил в своей жизни?

– Не знаю, – вздохнула та в ответ. – Но точно могу сказать, что он восторгался только одной женщиной. Кстати, она жила когда-то на вашей планете. Ее звали Авелин.

– Авелин Дангон?..

– Тебе о ней известно? От кого? От него?

– Может, и от него.

– Тогда мне больше нечего добавить.

Они поболтали еще о какой-то ерунде и уснули, закутавшись в теплые шкуры.

Следующее пробуждение было не таким тяжелым. Дружеская разрядка, которую Мила получила благодаря Герхаме, прибавила ей сил и уверенности.

Обстановка в зале тоже изменилась. Все дамы из свиты были одеты в меха, некоторые даже успели пошить меховые вечерние платья со шлейфом. Мила почувствовала себя законодательницей мод.

Зал преобразился благодаря голубому свету, льющемуся со всех сторон из купола. Он исходил от огромных голубовато-бирюзовых звезд, надвигающихся многомиллионной армадой из сияющей бесконечности.

Люди продолжали прибывать и задавать свои вопросы. Мила перестала переживать из-за колкостей и спокойно реагировала на присутствующих. Базазаел это заметил. Он дольше задерживал на ней свой внимательный взгляд и даже стал прислушиваться к ее мнению.

Было еще много перерывов на сон, которым Мила потеряла счет. Но вот однажды все тот же карлик с радостной улыбкой сообщил:

– Закончили! Это был последний страждущий.

По залу рассыпались аплодисменты свиты.

Над куполом вспыхнуло радужное сияние, навстречу которому распахнулась одна из сторон стеклянной крыши, образовав ворота в небо, и веселящаяся свита устремилась к их краю. Сбрасывая с себя одежду, ангелы взмахивали выросшими за спиной крыльями и исчезали в недрах сияния.

Мила любовалась этой завораживающей красотой света и тел, плывущих в небо на легких крыльях.

– Ты с нами? – услышала она рядом с собой.

Около нее стоял обнаженный Базазаел. Его синие глаза смотрели с нежностью. Он тряхнул головой, и черные волнистые волосы упали красивыми прядями на могучие плечи, за которыми виднелись два великолепных иссиня-черных крыла. Его покрытая мышцами грудь взволнованно вздымалась от глубокого дыхания, кубики на животе были идеальной формы, ниже… ниже Мила постеснялась опустить глаза.

– Я, наверное, тебя шокировал… своим вопросом. Пойдем, поговорим о нашем будущем.

Он с нежностью взял ее руку и, подведя к стене, открыл перед ней неприметную дверку. Они оказались на крыше рядом с куполом.

Под ногами клубились низкие тучи, а над горизонтом вставало большое красное солнце, разливаясь по облакам багряными оттенками.

– С вами – это куда? В Ад? – начала разговор Мила.

– Это прекрасное место, вопреки вашим убеждениям. Там сбываются все грезы, там нет старости и болезней…

– А мой сын, друзья, работа?

– Сын женится, и будет довольствоваться заботой другой женщины, тебе он будет позванивать раз в полгода. Друзья состарятся и уйдут с головой в свои семьи. Компания разорится, и на твое место придет новая команда, которая уничтожит плоды твоей работы.

– Но я причиню всем боль!

– Не такую сильную, как тебе кажется. Дай руку. Я покажу тебе кое-что.

Мила послушно дотронулась кончиками пальцев до его ладони. А дальше все произошло стремительно: Базазаел схватил ее за руку и быстрым движением толкнул с края крыши в бордовые тучи внизу. Крикнуть не получилось, так как встречные потоки воздуха перехватили дыхание.

Врезавшись в непроглядный туман облаков, Мила почувствовала сильный толчок за спиной, и замерла в воздухе. Она посмотрела вверх, но ничего не увидела сквозь белую пелену. Ее плоть подчинилось предпринятому усилию подняться над облаками и, вынырнув на их поверхность, она увидела крылья.

Это были ее крылья: золотистые с медными переливами от лучей солнца, они чувствовали каждое движение тела, удерживая его равновесие в воздухе. Счастье, охватившее все ее существо, выплеснулось в стремительный полет.

«Знаете – люди когда-то летали…» – вспомнились ей строки поэта. Конечно, летали! Ощущение полета было таким привычным.

Мила ринулась вниз, зависла над крышами домов, и посмотрела на окна своей квартиры.

– Так низко нельзя.

Подлетевший к ней Базазаел обнял ее за талию, и они вернулись за облака, на крышу Газпрома.

– Я дарю тебе эти крылья. Пусть они каждый день делают тебя такой же счастливой, как сегодня, – Базазаел поднес ладонь Милы к губам и замер в нежном поцелуе.

– Ответь мне на вопрос, – сделав паузу, Мила освободила свою руку. – Это ты похитил тело Авелин Дангон из подземелья тюрьмы?

Впервые за все время на лице Базазаела появилась растерянность. Он отступил от Милы и, встав на край крыши, с грустью посмотрел вниз на клубящиеся тучи.

– Она была еще жива? Ты ей тоже подарил крылья? – не унималась Мила.

– От кого тебе известно о ней? – наконец, мрачно произнес Базазаел.

– Вероятно, от того, кто могущественней тебя.

Черный ангел посмотрел в небо и, скрестив руки на груди, ответил:

– Она выжила после казни. Такое отчаянное сопротивление смерти ради него, своего предателя. Я был потрясен и не смог оставаться в стороне. Лекари Трансильвании, которых люди считали колдунами, были тогда единственными врачевателями, способными помочь ей. Я перенес ее туда, в замок к местному господарю. Там, много месяцев подряд, ее выхаживали лучшие знахари. Она не просто отказалась от крыльев – она отвергла свой прежний облик, предпочтя остаться обезображенной огнем ради того, чтобы быть рядом с ним.

– Почему тебе не понятен ее поступок?

– А тебе понятен?! – Базазаел вскинулся на Милу и со злобой продолжил: – Во что вы превратили самое главное человеческое стремление – достичь слияния с другим человеком? Что вы сделали с самой фундаментальной страстью людей, на которой держится весь человеческий род, клан, семья, страна, миропорядок? Вы создали общество одиноких людей, разрушающих себя и уничтожающих других. Вы придумали тысячи лживых причин для оправдания конфликтов: деньги, собственность, территории. Вы абстрагировались от людских несчастий, с пеной у рта перекладывая вину друг на друга, лишь доказывая свою причастность к созданию всеобщего отчуждения. Вы всё делаете для своей отделенности, вы испытываете наслаждение от присвоения, вместо того чтобы становиться дающими. Вы дар называете жертвой, так как чувствуете себя обделенными и вынужденно обедневшими. Тогда как созидающий даритель должен чувствовать только радость и счастье от своего поступка…

– Я поняла! – оборвала его Мила. – Основой любви является доброта. Только тот, кто достиг этого качества, обретает способность к настоящей любви. Ты – ангел, лишенный доброты, навсегда потерял способность к этому чувству. Страсть, ревность, вожделение – это эмоции, лишенные доброго начала, поэтому они так разрушительны и мимолетны. Тебя поразила не верность предателю, а выжившая наперекор всему любовь, которую Авелин сохранила к людям, и с которыми она пожелала остаться, чтобы сделать этот мир чуточку лучше. Вот где запрятана эта чертова точка натяжения!

Базазаел устало вздохнул и сел на край крыши, спустив вниз ноги. Мила последовала его примеру, и чуть было не свалилась, с непривычки запутавшись в собственных крыльях.

– Ну, что ты здесь развыступалась, – обратился он к ней. – Ты хоть понимаешь, какая это тяжелая ноша – истинная любовь? Ты же все время стремилась к удовольствию, наслаждению и обогащению. Ты в состоянии хоть на минуточку представить себе, какие лишения надо пройти человеку, чтобы посвятить свою жизнь другим людям? Я ведь предложил тебе то, что было целью всего твоего существования. У тебя нет той причины, которая отвернула Авелин от моего предложения.

– Зато у меня есть шанс, – решительно ответила Мила.

– Значит, остаешься…

– Остаюсь. Я и раньше подозревала, что не красота, а доброта спасет мир.

– Если успеете, – язвительно заметил ангел.

– Будем стараться, – с улыбочкой ответила Мила.

Базазаел встал и направился к распахнутой дверце.

– Стой! Не уходи!

Он обернулся и посмотрел на нее глазами, полными надежды.

– Как я буду ходить с этим на работу? – Мила ткнула пальцем в левое крыло.

С гримасой разочарования Базазаел продолжил свой путь.

– Нет, я серьезно! Я в машину с ними не помещусь, и в метро меня с таким багажом не пустят, – и побежала следом за ним.

Перешагнув через порог, Мила очутилась в пустынном зале. Голые стены и голубой купол, над которым разметались по небу перистые облака, отзывались глухим эхом на ее шаги. От убранства осталось только большое зеркало в деревянной оправе, а перед ним кучкой лежали вещи: ночная сорочка, пальто и тапочки.

Взглянув на себя в зеркало, Мила с облегчением обнаружила отсутствие крыльев. Переодевшись в свою одежду, она отправилась в холл к лифту, около дверей которого ее поджидала Нюся.

Когда кнопка вызова лифта провалилась под пальцем, Мила почувствовал, что кто-то стоит за спиной.

Обернувшись, она увидела Герхаму. Копна ее рыжих волос была распущена по всему телу, а за спиной покачивались огненно-рыжие крылья.

– Отказалась?

– Отказалась, – кивнула Мила.

– И правильно сделала. Ты себе представить не можешь, какая это мука, когда у тебя все есть, и нет возможности всем этим поделиться потому, что это никому не нужно.

– А вернуться к прежней жизни?

– Нет смысла. Осознание пришло слишком поздно, когда в живых не осталось тех, кто тебя любил и ждал. Прощай, подруга.

– Прощай.

Они обнялись и поцеловались.

– Какое сегодня число? – спохватилась Мила.

– Тринадцатое марта две тысячи тринадцатого года. Начало удивительного дня, – услышала Мила снизу.

Только сейчас она заметила, что рядом с ними стоит карлик.

– Сегодня же мой День рождения! Как я могла забыть?

– Он удивителен не только этим, – продолжил карлик. – Этот день ознаменуется выборами человека, который посеет много спасительных семян добра в этом мире.

Двери лифта закрылись, и от разлуки стало грустно.

Спешащие на работу служащие с удивлением разглядывали странную парочку, шагающую по территории Газпрома: дамочку в пальто и в тапочках на голую ногу, и кошку с задранным кверху хвостом, семенящую возле нее.

Около выхода возле турникетов стоял все тот же нарядно одетый вахтер. Он остановил толпу желающих попасть на работу, и вежливо пригласил Милу пройти на выход.

Утро было солнечное и весеннее. Тучи рассеялись, оставив после себя блестящие от влаги мостовые.

В кармане пальто зазвонил мобильный телефон.

– Алло! Мам, с Днем рождения тебя! Желаю тебе всего самого радостного, светлого и доброго!

– Спасибо, сын. Заглянешь сегодня вечерком?

– А пирог мой любимый будет?

– Будет.

– Тогда – уговорила. До вечера!

– Подожди! Скажи, ты меня любишь?

– Ма! Ну что за дурацкие вопросы? Конечно, люблю. Все! Целую. До встречи.

Мила в срочном порядке набрала телефон подруги.

– Катюнь, выручай! Сегодня торжественный ужин, а у меня дома шаром покати, и на работе непонятная ситуация.

– Все как обычно. Я, признаться, ждала от тебя этого звонка. Ключи оставь, все приготовлю в лучшем виде. Ты представляешь? Вчера, уже в ночи, устроила скандал своему соседу. Его кот стащил у меня целую курицу, и оставил всю семью без ужина.

– И соседа своего ко мне позови. Хватит тебе с этим мужиком лаяться. А если откажется, то его кота хотя бы принеси.

– Зачем?

– Курицей его кормить будем. Представляешь, как он ее любит, если даже костей от нее не оставил.

В телефоне повисла пауза.

– Кать! Знаешь, кто мы?

– Кто?

– Анти-Авелин.

– Анти что?

– Анти-Авелин! Ты меня слышишь?

– Это какое-то новое понятие?

– Да, совершенно новое. Я тебе про него при встрече расскажу.

Дверь в квартиру была не закрыта на замок. Мила стянула с себя пальто и прошла в ванную. В зеркале ванной комнаты она с грустью оглядела складочки на талии, и обратилась к своему отражению:

– Крылья, конечно, были лишними, но хорошую фигуру они могли бы мне и оставить… за проделанную работу!

Шагнув в свою спальню, она остановилась на пороге. На ее кровати, поджав к животу ноги и положив ладошки под щеку, лежал одетый Ландрин.

Мила села на край и громко спросила:

– И что мне с тобой делать?

Он вздрогнул и открыл глаза:

– Ты где была?

– Кошку ловила… всю ночь.

– Поймала?

– Поймала.

– Я волновался.

– Заметно.

– Больше так не делай. Тебе повезло, что подельники грохнули Кима. Если бы…

– Приходи ко мне сегодня вечером на День рождения. Я тебя со своими родными душами познакомлю. Обещаю, будет весело и интересно.

* * *

Вечерняя прохлада опустилась на площади Вечного города. Улицы стали заполняться людьми, переждавшими знойный день в своих домах. Нега фонтанов и парков приглашала горожан в свои влажные объятья.

По площади Иль-Джезу шел статный седовласый монах в дорогих черных одеждах. Его рука лежала на плече провожатого – послушника средних лет, одетого в серую рясу.

Провожатый подвел слепого монаха к церкви и с почтением помог ему подняться на ее первые ступени.

– Кье за дель Сантисссимо Но ме ди Джезу, – произнес монах. – Антонио, я помню каждую деталь фасада этого собора. Великий Микеланджело подарил нам своего талантливого ученика Джакомо Делла Порто, создавшего этот неповторимый шедевр.

– Да, святой отец, – ответил послушник.

– А фрески Джованни Баттиста Гаулли под куполом церкви… – скажи, ты видел что-либо прекраснее?

– Нет, святой отец.

С этими словами они вошли внутрь.

– Антонио, запомни, этот мир создан для божественных творений, которые создают прекраснодушные люди. Если ты столкнешься с мерзостью, подлостью и предательством, вспомни эти великие шедевры, которые ты можешь лицезреть сейчас, и постарайся остаться на светлой стороне бытия. Не позволяй себе черстветь сердцем и беги от злых мыслей.

– Хорошо, святой отец.

– Я лишился зрения, и теперь могу довольствоваться лишь воспоминаниями об этом мире. Только тогда, когда мы что-то теряем, начинаем осознавать ценность утраченного. Это плохо, Антонио.

– Плохо, святой отец.

– Давай присядем, Антонио, и ты почитаешь мне любимые строки из писем Амадео. Ты взял их с собой?

– Конечно, святой отец, – послушник достал из холщовой сумы бумаги и поднес их к глазам. – «Мой светлый друг, твои похвалы в мой адрес и признание меня твоим учителем – это недостойная меня честь. Я – лишь восторженный почитатель твоей могучей воли к справедливости и добру. Я дрожащий лист на древе могущественного Ордена Иезуитов, творящего человеколюбие и несущего свет всем страждущим. Твое желание говорить со мной о вечных ценностях мироздания – не моя заслуга, а порывы твоей, молящейся за всех, души. Ты вопрошаешь меня: что есть любовь? А сам живешь, руководимый этим чувством. Любовь есть огромная сила, уничтожающая все преграды между людьми и объединяющая их к созиданию лучшего будущего для себя и для своих потомков. Любовь не подчиняет себе никого, напротив, делает людей свободными, разнообразными и непохожими друг на друга. Она дает ощущение единения с миром, и имеет не берущее, а дающее начало…»

– Антонио, как бы я хотел на закате своих дней встретиться с Амадео! – остановил чтение монах. – Он много лет приходится мне духовным братом и дорогим наставником. Ответь, почему он не отзывается на мои приглашения посетить Рим и мою обитель? Антонио, ты меня слышишь? Почему ты молчишь?

– Мы нашли его, святой отец, по вашей просьбе. Он находится в Риме.

– Зачем же ты утаивал от меня эту важную новость? Я жажду встречи с ним столько долгих лет! Не будем ждать его визита! Нарушим все правила и обычаи! Веди меня к нему.

– Мы не попадем в Монастырь Кармелиток раньше окончания вечерней службы.

– Куда?! А что он там делает?

– Он, вернее – она… Святой отец, под именем Амадео скрывалась женщина. Мы узнали об этом, установив слежку за посыльным.

Монах встал со скамьи в растерянности.

– Женщина?! Пусть так, я назову ее сестрой. Ты уверен? Вдруг, ошибка?

– Нет, святой отец. Мы говорили с ней, она во всем созналась, и изъявила желание явиться к вам сегодня вечером с извинениями и объяснением причин своего поступка.

– Что ж, это меняет дело.

Ласковый летний вечер угасал на куполах Вечного города. Реки улиц, погрузившиеся в сумрак, наполнились гомоном людей, возвращающихся с вечерней службы. По одной из них быстрым шагом шел послушник в серой рясе, а следом – монахиня в белой накидке. Лицо ее было скрыто под черной сеткой вуали. Они поднялись по ступеням церкви Иль-Джезу и исчезли за высокой боковой дверью.

– Мы явились по вашему приказанию, святой отец, – доложил с поклоном послушник.

– Оставь нас, – приказал монах.

В большом зале горела только одна свеча, стоящая на столе. Блики от ее пламени колыхали тени на богатых резных шкафах, заставленных фолиантами.

В кресле с высокой спинкой неподвижно сидел хозяин кабинета и смотрел в одну точку. Он медленно поднял руку в ту сторону, в которую смотрел, и прерывающимся голосом произнес:

– Приблизься ко мне. Не бойся. Я так предвкушал эту встречу, полагая, что найду друга, брата или наставника, а обрел добрую сестру. Или мудрую мать? Расскажи мне: кто ты? Почему твой выбор пал на меня?

Монахиня бесшумно приблизилась к креслу.

– Почему ты безмолвствуешь? Ты разочарована видом седовласого слепого старика?

От внезапного прикосновения к руке, монах вздрогнул и, нервно вздохнув, заулыбался.

– Твое дружеское пожатие руки успокоило мое сердце. Назови мне свое имя.

Монахиня молча подняла свободную руку к его лицу и, тронув висок, провела пальцами по завитку седых волос.

– Такое могла себе позволить только одна женщина на свете… Авелин? Этого не может быть! Авелин!!

– Да, Жан Поль, это я.

Он хватал воздух дрожащими губами, прижимая ее руки к своему лицу.

– Авелин! Ты спаслась. Это чудо мог сотворить только Господь. Я же видел пламя, пожирающее твою плоть. Авелин… моя путеводная звезда… А я не знал, не мог догадаться, как близко ты находишься. Сколько раз ты вдохновляла меня на благие дела? Ты все это время была поводырем моей слепой души.

– Это не так. Я только поддерживала тебя в твоих великих делах.

Она опустилась на пол и положила свою голову ему на колени.

– Авелин, сколько в тебе великодушия… Ведь я предал тебя!

– Неправда. Ты не мог поступить иначе.

– Ты много не знаешь, – он говорил, нежно гладя ее по покрытой голове. – Я соблазнился на власть и богатство. Я украл бриллиант у Епископа Лиона. Я полагал, что могу сделать этот мир лучше… глупец! Лучшее уже было рядом со мной… Теперь я знаю, что нельзя достигнуть светлой цели бесчестным путем. Мне казалось, что, заняв Святой Престол при помощи богатого дара Ватикану, я стану благодетелем человечества, а стал алчным убийцей, вором и властолюбцем. Авелин, забери у меня этот камень, только в твоих руках он способен принести радость людям. Я прикажу принести, возьми его…

– Не надо, Жан Поль. Он сослужил хорошую службу для Ордена, подарив ему лучшего из предводителей, который совершил множество богоугодных поступков и спас тысячи невинных душ.

– Авелин, как мне больно слушать твои слова. Все лучшее в моей судьбе – это ты. Твоя любовь, твои письма, указующие мне праведный путь во всех моих начинания. Без тебя я был бы жалким церковником, ненавидящим этот мир за его несовершенство. Я действительно стал черным папой Ордена Иезуитов, пожалуй, самого независимого и могущественного на сегодняшний день в католическом мире… и самого справедливого, – он замолчал, дотронувшись рукой до сетчатой вуали Авелин. – Ты плачешь? О, небо! Только сейчас я понимаю, как наказан! Обрести свою возлюбленную, и не иметь возможности увидеть ее лица. Господи, как же я должен быть виноват перед тобой, чтобы ты послал мне такие испытания!

– Не гневи Всевышнего. Напротив, Он сделал это, чтобы дать нам возможность встретиться. При других обстоятельствах я бы не посмела предстать перед тобой с обезображенной внешностью, которую имею теперь.

– Что ты такое говоришь? Как ты могла подумать, что меня это оттолкнуло бы!

– Да, но во мне до сих пор живет та девчонка, которая хочет нравиться самому красивому из мужчин на этом свете…

Жан Поль рассмеялся:

– Как ты прекрасна во всех своих проявлениях! Я знаю, что я сделаю – я увековечу твое имя в названии этого бриллианта. Я назову его «Слеза Авелин», и завещаю этот камень самому праведному преемнику, который возглавит сначала Иезуитов, а затем и всех католиков, чтобы приблизить этот мир к царству Божиему. Да будет так!

Белая пелена на небе укрыла Вечный город от жарких лучей восходящего солнца. Серое утро заглянуло в окна церкви Иль-Джезу, мягко осветив послушника, спящего в кресле рядом с дверью, за которой плакали и смеялись двое, упоенно беседуя о жизни…

Последняя глава

Предложение организовать дружескую вечеринку по случаю завершения расследования дела было подхвачено с единодушным одобрением всех участников этой операции. Место встречи менять не стали, договорились собраться на гостеприимной даче Егерева, а время определили на утро ближайшей субботы.

Заехав с утра за Милой, Петрович с удовольствием отметил, что она изрядно позаботилась о своей внешности: благоухала духами, и радовала глаз тщательно продуманной одеждой.

Пока они пробрались сквозь загородные пробки, прошло довольно времени, и к их приезду дрова в мангале уже горели, и нанизанные на шампуры шашлыки, сложенные поверх кастрюли, ждали своего часа.

Шумно поздоровавшись со всеми, парочка влилась в веселую компанию. Егерев на правах хозяина раздавал приказы Семенову и Сомову, а его жена увлекла Милу в дом.

Саламатин, завершив таинство над шашлыком, предложил Петровичу:

– Пойдем, пройдемся, пока дрова прогорают.

Весенний талый снег, оставшийся местами на тропинке, идущей вдоль обрыва реки, позвякивал тонкими корочками льда, ломающегося под ногами собеседников:

– Как у тебя дела на работе? – обратился Петрович к Саламатину.

– На удивление, хорошо.

– И у меня без последствий. Ты что об этом думаешь?

– Я думаю, что мы провернули большое дело, которое нам еще предстоит со временем оценить. Как там наши подопечные поживают?

– Те, кто живы, нормально поживают, согласно обстоятельствам, в которые они попали. Елизавета Федоровна Бжозовская дала признательные показания: она оговорила себя, когда призналась в убийстве Габриэля Каре. Посчитала, что ей лучше уехать с нами. Слишком далеко зашло противостояние между претендентами на богатство. Это она по сговору со своей сестрой Оленькой подсыпала отраву в бутылку Боголюбова. Оленька оказалась вовсе не ангелом, как ее описывали. Будучи химиком по образованию, она активно сотрудничала с сестрой в борьбе за состояние семейства Бжозовских – изготавливала яды, строила преступные планы. Она также использовала чувства Боголюбова, и его руками хотела присвоить себе бриллиант и вырученные за него деньги. Это Оленька, заподозрив свою сестру в сговоре с Борисом Кимом, когда тот разладил сделку с Орденом, вызвала наряд полиции в усадьбу, за что получила смертельный удар лабрисом от рук родной сестры. На брюках Елизаветы была кровь Ольги, а тело уничтожили в домашнем крематории. Представляешь?

– Что делают с людьми деньги…

– Фамильные деньги! Сестрички решили, что они больше всех имеют право на наследие рода, и вступили в борьбу с челядью. Однако челядь, вернее – Гульнара Шарипова, можно сказать, что вышла в этой игре победителем. Выяснилось, что на нее оформлено опекунство на парижскую Елизавету Федоровну, и получается, что в ее управлении теперь находятся все зарубежные капиталы семейства, а также биометрический ключ к ним, в виде подопечной. Вина ее не доказана, так как во всех преступных событиях участвовал Борис Ким, а не она. Вопрос: что она будет делать с таким количеством денег? Дело все в том, что Шарипова с детства находится при своей барыне. Была такая старая традиция в дворянских семьях, когда к девочкам-барыням приставляли их сверстниц для обслуживания. Барышни становились абсолютно зависимыми от своих служанок, не умея делать ровным счетом ничего, даже элементарно себя обслужить. Почему-то на Руси это считалось признаком голубой крови. Какой-то уродливый симбиоз двух совершенно разных людей, рождающий не любовь, а извращенную преданность. Я допрашивал Шарипову на предмет того, как она относится к тому, что сделал Боголюбов с ее Елизаветой Федоровной. И знаешь, что она ответила? Что в ее обязанностях ровным счетом ничего не изменилось, а отношение со стороны барыни стало лучше. Вот так!

– Понятно. Убийц Кима найти удалось?

– Удалось. Там ничего интересного. Его свои же и грохнули, когда он пытался продать лабрис. Думал на эти деньги отсидеться. Но с волками жить – по-волчьи выть. Они ему упростили задачу. Кстати, весь особняк напичкан различной электроникой, которой управлял Ким. В ту ночь, когда отравили газом Назиру, электроника дала сбой, поэтому тело девушки не попало в домашний крематорий. Известно так же, что в эту же ночь из-за Айбике произошла ссора между Кимом и Шариповой, последняя настояла на том, чтобы сохранить ей жизнь, – Петрович загрустил, вспомнив Айбике. – Видеокамерами и подслушивающими устройствами напичкан был не только дом, но и подземные ходы к нему. Я не сразу понял, как они вышли на след моей Людмилы Николаевны… выяснилось, что номера ее машины попали под видеонаблюдение на входе в подземный тоннель.

– Она там все-таки была?

– Была. Тебе ничего об этом не известно? Она пока молчит, а я не спрашиваю.

– Мне известно, что дело это очень непростое. Помнишь камень, который мы передали католическому священнику? Этот камушек оказался тем самым бриллиантом под названием «Слеза Авелин».

– Что же мы наделали?! Его, наверное, надо было в алмазный фонд сдать.

– Поздно, он уже покинул территорию России. Вероятнее всего, камень теперь находится в Ватикане. Исторически он принадлежал Ордену Иезуитов, но считался утерянным. Он и раньше выбывал из владения Ордена, но, вновь вернувшись, был завещан избраннику, которому выпадет честь стать Папой Римским. Тем самым имел большое символическое значение.

– Если я ничего не путаю, то на этой неделе на так называемый Священный Престол был избран представитель Ордена Иезуитов.

– Ты ничего не путаешь, Иннокентий Петрович. Известный нам отец Амбросио приезжал в Россию с визитом к Патриарху для поддержки кандидатуры Папы.

– А причем здесь православная церковь?

– При том, что этот мир сильно изменился благодаря средствам коммуникаций и информпространству. Он стал очень чувствителен к любым переменам во всех уголках земного шара. Католическая церковь очень потеряла в весе после скандалов, связанных с педофилией. А это, с точки зрения закона сдержек и противовесов устоявшихся институтов мирового влияния, оказалось вещью недопустимой. Возьми, к примеру, развал СССР и, как следствие, однополярное влияние Штатов на мировую политику – беспредел, и только. Теперь срочно надо решать эту проблему.

– И что? Будем решать?

– Будем. Хотя это очень непростая задача. Что же касается подтверждения тесных связей Ордена с современной Россией, то здесь следует упомянуть тот факт, что в 20 веке среди русских эмигрантов имел место такой феномен, как Русский апостолат – который стал продолжением развития идеи философа Владимира Соловьева о церковном единстве. Тогда, в начале века, некоторые аристократы, интеллектуалы и общественные деятели стали переходить в католическую церковь с сохранением восточных византийских обрядов. Указанное движение, естественно, было осуждено православной церковью, но одобрено Папой Римским, которым было поручено назначить вновь возникшей церкви ординария – то есть главу от католической церкви. Так вот, одним из последних ординариев верующих восточного обряда в Аргентине был назначен в 1998 году Хорхе Марио Бергольо – это имя, до избрания на Святой Престол, носил Папа Франциск. И ничего удивительного, именно Иезуиты спасали русскую эмиграцию в Шанхае, после прихода к власти Мао Дзэдуна, эвакуировав верующих в Аргентину. Затем этот же Орден в 1947 году помогал русским эмигрантам, попавшим в плен во время Второй мировой, спасаться от сталинских репрессий, пересылая их в Буэнос-Айрес. Так что у избранного Папы богатый восточный опыт, и он знаком с идеями церковного единства мыслителей «серебряного века».

Петрович резко остановился.

– Леша, я тебя правильно понял: теперь в Ватикане сидит наш человек?

– Кеша, заметь, я таких слов не произносил.

Рассмеявшись, собеседники продолжили свой путь.

– Мне интересно, как теперь будет легализован самый крупный бриллиант в мире, о котором никто никогда ничего не слышал. И почему этот камень был тайной семейства Бжозовских? – спросил Петрович.

– Хороший вопрос. Нам удалось разгадать и это. Тайна заключалась не в камне, а в его создании. Дело все в том, что «Слеза Авелин» – это искусственно созданный бриллиант.

– Серьезно?!

– Серьезней не бывает. Помнишь, мы говорили о загадке несметного богатства Ордена? Судя по всему, его члены научились создавать искусственные алмазы. Они хранили способ их создания в строжайшей тайне, так как понимали, что могут обесценить этот камень и лишиться своего преимущества. Теперь способ синтеза искусственных бриллиантов известен всему миру, но похоже, что Добролюбов не знал, какую именно информацию он пытается извлечь из своей супруги. А та отчаянно сопротивлялась из принципиальных соображений. Что же касается легализации бриллианта «Слеза Авелин», то для этого существуют правила тайной дипломатии, участниками которой мы все стали.

– Поэтому избежали негативных последствий?

– Думаю, да. Этот бриллиант не такой уж неизвестный. Наверняка члены политических и религиозных кланов о нем хорошо осведомлены. К примеру, твой Вяземский. Мы считали, что у него есть какая-то связь с Бжозовскими и личная заинтересованность в этом деле. А оказалось, что он является участником тайного общества «Защита и Возмездие», состоящего из бывших и действующих силовиков. Они по своим каналам узнали о ситуации и, для поднятия собственного престижа, захотели поучаствовать в возврате реликвии Ордену.

– Неужели и такое бывает? Но, если честно, от сердца отлегло. Мальчишеские игры взрослых людей – не такой уж серьезный проступок. Теперь понятно, почему его отправили подальше от дела – чтобы не мешал. Так какие же правила тайной дипломатии существуют для подобных случаев? Ну, хоть один пример.

– Я не специалист в этой области, но могу предположить, что для любого драгоценного камня имеет значение его подача: оправа, оружие или дорогой футляр, наконец. Наверное, должна состояться официальная передача этого предмета, что будет предложением для всего мира признать официальный статус этого камня.

– Ты, в нашу первую встречу, говорил, что Габриэль Каре находился в разработке ФСБ, так как подозревался в сотрудничестве с испанскими террористическими организациями.

– Да, у него были многочисленные контакты с ЭТА, но с целью убедить радикалов воздержаться от вооруженной борьбы за независимость.

– Понятно. Когда все раскладывается по полочкам, события уже не кажутся такими фатальными.

На лужайке около мангала суетился Сомов. Он переворачивал куски мяса над жаркими углями, а Семенов поливал из пластиковой бутылки возникающие от стекающего жира языки пламени.

– Мужики! Вы где ходите? Здесь самое интересное начинается, а вы пропали, – радостно крикнул Егерев, расставляя рюмочки вокруг запотевшей бутылки водки. – Ну, хряпнем перед горячим.

Все подтянулись к столику, чокнулись и запрокинули рюмочки. По лицам побежало молчаливое блаженство.

– Задачку хочу вам одну загадать, – нарушил тишину Егерев. – Сможете разгадать? У нас с вами имеется механизм убийства в виде минифабрики смерти, который вмонтирован в усадебный комплекс. Является ли эта усадьба орудием убийства и вещдоком? Подлежит ли она приобщению к уголовному делу и уничтожению после вынесения приговора? А?

Присутствующие переглянулись и пожали плечами.

– А мне как следователю на эти вопросы надо ответить не позднее следующей недели, и оформить на эту тему соответствующий документ. Как вам?

– У меня тоже есть загадка, – серьезно начал Саламатин. – Наши действия кто-то направлял и курировал. Мы реализовали кем-то задуманный план, быстро и без формальностей. Контроль был внешний и внутренний. Внешний находится на достаточно высоком уровне. Мы до него не доберемся. Внутренний… среди нас есть куратор. Кто этот человек?

Повисла неловкая пауза.

– Нам обязательно в этом разбираться? – поинтересовался Петрович.

– Теперь придется, – откликнулся Егерев. – Давайте мыслить логически. Мы все здесь при исполнении обязанностей. Ни у кого из нас не возникает вопросов: кто мы и что мы здесь делаем. Кроме одного человека. Николай Николаевич, ответь нам: что ты здесь делаешь на протяжении всего дознания и следствия.

– Прокурорский надзор осуществляю, – ответил Сомов, вжав голову в плечи.

– Да? Ты что, процедуру не знаешь? – наступал на него Егерев.

– Вот никогда бы не подумал, – рассмеялся Петрович. – А ну, колись! Кому на нас стучал?

– Ребята, что вы такое говорите? Я никому не стучал!

– А давайте, кинем его в реку. Может, он тогда заговорит?

– Братцы! Только не сегодня! У меня ответственное мероприятие вечером – я надумал сделать предложение руки и сердца… женюсь я.

– Разжалобить нас решил? Раньше надо было во всем признаваться. Теперь твои шпионские штучки здесь не пройдут.

– Ей-богу, не вру! Я намерен сделать предложение Айбике.

– Кому?! – Петрович шагнул к Сомову. – Айбике? Она жива?

– Жива. Она у меня живет, с моей мамой. Я когда паспорт ей привозил, забрал ее с собой. На ней лица тогда не было, как она была перепугана ситуацией. Не мог же я бросить девчонку на произвол судьбы.

– Айбике жива! – крикнул Петрович и громко хлопнул Сомова по плечу. – Что же ты молчал, паразит?

– Нештатная ситуация была, пришлось помалкивать. Знаете, какая она? – Сомов мечтательно поднял глаза к небу. – Рукодельница, красавица, умница. На нескольких языках говорит. Французским владеет в совершенстве. Представляете? Моя матушка надо мной лет десять билась, чтобы я овладел этой картаво-гнусавой речью. Теперь ей есть с кем поупражняться на языке Бальзака и Виктора Гюго.

– Теперь мне понятно, чью речь на французском я слышал в ту ночь, когда пробрался тайком в дом. Это Айбике разговаривала с парижской Елизаветой Федоровной, – радовался Петрович.

– И откуда у Николая Николаевича такое чутье на тайники и информация о подземном ходе… – заметил Егерев. – Айбике рассказала?

– Этот французский, похоже, ей жизнь спас, – добавил Петрович. – Вот почему Шарипова была против уничтожения Айбике – она была ей нужна.

– Не нравится мне этот романтичный подход к серьезному вопросу, – шутливо обратился ко всем Саламатин. – Думается, здесь необходим дружеский контроль.

– Зачем? – испугался Сомов.

– Затем, что теперь наш черед тебя направлять и контролировать. Вопрос серьезный и не терпящий отлагательств. А давайте привезем сюда Айбике?

– А почему бы и нет? Отличная идея.

– Что вы так расшумелись? – крикнула с крыльца Тамара Романовна.

– Сомова женим! Сейчас невесту его привезем!

P.S. Когда дописывался этот роман, в средствах массовой информации прошла новость: во время своего визита в Аргентину в июле 2014 года Владимир Путин подарил Президенту Кристине Фернандес де Киршнер серебряный ларец ручной работы.

Сноски

1

Какая досада!

2

Это гнев Господа!

3

Успокойтесь, отец Амбросио. Мы что-нибудь придумаем.

4

Что там, мой ангел?

5

Будет синяк.

6

Дева Мария!

7

Пойдемте, отец Амбросио. Мы спасены. Нам надо спешить.

8

Красота неземная! Божественно!

9

Посидите спокойно, отец Амбросио. Хотя бы пять минут.

Content

Наталия Земская
Анти-Авелин

Не стоит бояться одиночества

Повезло, как слепому петуху

Ночной гость

Правило мещанина

Старый знакомый

Восточное имя

Каждая из ста

Нескучное дело

Красный ночник

Первая встреча

Богатая дама

Воскресенье

Цитадель зла

Заговор

Опасное мероприятие

Неудачница

Двойник

Эра добра

Бунтарка

Миссия

Чистосердечное признание

Провал

Предательство

Дельта-сон

Точка натяжения

Последняя глава

Сноски