Семь смертных грехов. Роман-хроника. ИЗГНАНЬЕ. КНИГА ПЕРВАЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

«Заявление князей Российского императорского дома

Романа Петровича,

Андрея Александровича,

Дмитрия Александровича,

Ростислава Александровича,

Василия Александровича,

Ноябрь 1976 года

Мы — члены императорской фамилии, родившиеся до отречения от престола императора Николая II, протестуем против самовольного поступка князя Владимира Кирилловича, который присвоил мужу своей дочери Марии Владимировны — принцу Францу-Вильгельму Прусскому незаконный титул русского великого князя.

Мы также протестуем против решения князя Владимира Кирилловича провозгласить свою дочь единственной наследницей престола, предвидя начало новой династии Гогенцоллерн-Романовых. Такие намерения мы считаем посягательством на права членов рода Романовых, судьбу которого мы должны оберегать.

Князь Роман Петрович

Князь Андрей Александрович

Князь Дмитрий Александрович

Князь Ростислав Александрович

Князь Василий Александрович».

«Сообщение собственной главы Российского императорского лома походной канцелярии:

...Недавно состоялось присоединение его королевского высочества принца Франца-Вильгельма Прусского к православной русской вере через священное таинство миропомазания. При принятии православия принц Франц-Вильгельм наречен Михаилом Павловичем. В Российском императорском и царском доме не раз встречается имя Михаила, начиная с родоначальника династии царя Михаила Федоровича.

Начальник походной канцелярии граф Вуич».

«В Мадриде состоялось бракосочетание ее императорского высочества российской великой княжны Марии Владимировны с его императорским высочеством принцем Михаилом Павловичем Прусским. Присутствовали: король и королева испанские, король итальянский, царь болгарский с царицей и царицей-матерью, король албанский с королевой и королевой-матерью, глава германского императорского и прусского королевского домов принц Луи-Фердинанд, вдова и дочь генерала Франко».

«Российский общевоинский союз» доводит до всеобщего сведения, что по случаю годовщины основания Добровольческой армии на Юге России будет отслужено благодарственное молебствие...»

(Газета «Русская мысль». 1966 год — цитируется но журналу «3а рубежом», 1977, № 5)

«Готовясь к войне против СССР, гитлеровцы особое место в своих преступных планах отводили организации шпионажа и диверсии... Гитлеровской разведке помогали в подборе и подготовке шпионских кадров и попытках создать антисоветское подполье в нашей стране «Российский фашистский союз» (РФС), «Российский общевоинский союз» (РОВС) и другие белогвардейские организации…

Боевые операции Ленинградского и Прибалтийского Фронтов подходили к завершению. Сдавались в плен солдаты капитулировавшей курляндской группировки противника. В те дни в одном из населенных пунктов сержант Кириллов задержал подозрительного человека в штатском и привел его к начальнику отдела контрразведки 92-го стрелкового корпуса майору Григорьеву.

— Предъявите документы — сказал тот.

Задержанный, молодой еще человек, молча протянул какие-то бумажки на немецком языке.

— Ваша фамилия... — удивился майор, читая документы.

— Да, моя... Врангель.

— Вот-те на! — воскликнул сержант. — Не сынок ли того барона времен гражданской войны?

— Сынок не сынок, а близкий родственник, — ответил чекист.

Задержанный был племянником белого генерала барона Врангеля и сыном крупного помещика, до 1917 года владевшего имением Тарасово под Петроградом. Вырос он в эмиграции на чужбине. воспитывался в антисоветском духе, в 1939 году в Брюсселе вступил в белогвардейский «Народно-трудовой союз», оттуда перешел на службу к фашистам, в ведомство Розенберга. В 1942 году Борис Врангель появился в городе Острове, под Псковом. Официально он числился служащим торгового общества по снабжению германских войск продовольствием. Фактически же являлся платным сотрудником абвера, точнее — помощником резидента зондерштаба «Р» в Острове, выявлял партизан и подпольщиков и доносил о них по начальству через курьера зондерштаба «Р» Залесского, тоже старого члена НТС. В последние месяцы войны Борис Врангель бежал с отступающими гитлеровскими войсками, но застрял в Курляндии. Здесь и попался».

(«В поединке с абвером. Документальный очерк о чекистах Ленинградского фронта». Л.. 1974. с. 308 — 309).

«Народно-трудовой союз» родился из РОВСа («Российский общевоинский союз»). РОВС был создан 1 сентября 1923 года. Но главе его стал генерал Кутепов. Это была федерация разнообразных эмигрантских воинских организаций — от двадцатитысячного «Союза галлиполийцев» до «Союза ахтырских гусар», насчитывающего... 17 человек. Кутепов рьяно возрождал «дух белой армии»: чинопочитание. строжайшую дисциплину и безоговорочное выполнение приказов, соблюдение всех полковых праздников, присутствие на молебнах и панихидах. Пять отделов РОВСа дислоцировались во Франции, Германии, Чехословакии, Польше, Югославии. Генерал Добровольский представлял организацию о Финляндии. Эмиссары РОВСа были в Персии и даже на Дальнем Востоке.

Кутепов сколачивал группы для засылки в СССР. Он сам разрабатывал задания, маршруты, обеспечение курьерской связи, пароли. От диверсионных актов против большевиков за рубежом он перешел к терактам и шпионско-диверсионной деятельности групп, засылаемых в Россию...

«Декларация чинов бывших белых армий к войскам белых армий

Серые сумерки бездарного самодержавия; завершившиеся скандальной распутиновщиной, бессмысленная, ненужная, кровавая бойня во имя чужих интересов на театре Европейской войны — вызволи в России Февральскую революцию...

Мы, очутившиеся в стане белых с самого начала бессмысленной гражданской войны, сразу оторвались от нашей родины, потеряли всякую связь с нашим народом и, толкаемые в новые авантюры, невольно творим позорное дело измены против родного народа.

Не наученные горьким опытом Новороссийска, где мы видели только заботу наших былых начальников и правителей только о себе и своем добре, еще в Крыму, под влиянием односторонней лживой информации, мы полагали, что творили великое национальное дело. На самом же деле помогали Польше в захватных стремлениях отторгнуть искони принадлежавшее русскому народу достояние Российского государства.

Ныне в изгнании, в более спокойной обстановке, за границей, узнав и испытав лично трудовую жизнь чернорабочего и эксплуатацию его труда в современном капиталистическом государстве и ближе ознакомившись с истинным положением в России, мы поняли грубую ошибку борьбы против родного народа и весь ужас содеянного нами. Здесь, за границей, мы увидели всю лживость «осеажной» печати и пришли к сознанию, что в течение всего периода кровопролитной гражданской войны мы вкладывали свой предательский меч в зиявшие раны родины, мешая ей восстать со своего страдальческого ложа. Наступил третий год с тех пор, как последний выстрел гражданской братоубийственной войны заглох в Крыму. Мы за границей — бесправные беженцы.

За этот период уже изжиты непосредственные впечатления гражданской войны, и русский народ первый протягивает руку прощения эмигрантам, открыв широкую дорогу на родину нам, вольно и невольно обманутым сынам, которые искренне сознали свои ошибки и честно готовы послужить новой России.

Солдаты, казаки и офицеры белых армий!

Мы, старые ваши начальники и соратники по прежней службе в белой армии, призываем вас всех честно и открыто порвать с вождями белой идеологии и, признав существующее на родине правительство СССР, смело ехать на родину.

Ориентируясь на кого угодно, только не на интересы родины, Врангели, Кутеповы и прочие вожди белого движения ищут только случая, чтобы послать вас вновь творить каиново дело против родины в союзе с врагами России — на новую авантюру, чтобы восстановить свое прежнее положение и власть помещиков и капиталистов.

Боевые наши соратники!

Каждый лишний день нашего прозябания за границей отрывает нас от родины и даст повод международным авантюристам строить свои предательские авантюры на наших головах. Мы должны решительно отмежеваться от этого низкого и полого предательства нашей родины и всякого, у кого не заглохло чувство любви к отчизне, призываем быстрее присоединиться к трудящимся России..Ни одного солдата, казака, офицера на новую авантюру против России!

Да здравствует СССР! Да здравствует РККА!

Генералы: Клочков, Зеленин, Секретев, Гравицкий...

Полковники (подписи)

Войсковые старшины (подписи)

Сотники (подписи)»,

(Газета «Новая Россия», 1923 год — цитируется по книге И. Лунченкова «За чужие грехи». М. — Л., 1923, с. 175 — 182)

Глава первая. ЮЖНЫЙ БЕРЕГ КРЫМА. ВИЛЛА «БЕЛЬВЕДЕР»

1

Генерального штаба генерал-майор Вадим Николаевич Белопольский, выйдя в отставку с правом ношения мундира, уехал из Петрограда в Крым и поселился в отдаленном местечке между Форосом и Симеизом, где купил землю и построил дачу, чтобы поправить здоровье внучки Ксении, которую любил более всех на свете. Вадим Николаевич выглядел моложе своих семидесяти — высокий, поджарый, ширококостный, с четким профилем римлянина и длинной, расчесанной надвое пышной бородой, делающей его похожим на прославленного генерала Скобелева. Все мужчины в роду Белопольских отличались здоровьем и жили долго. Прадед Вадима Николаевича, тоже генерал и убежденный холостяк, выйдя в отставку, взял в жены крепостную, красавицу; которая, расстаравшись, родила ему четырех сынов и, видно, прибавила своей мужичьей крови в загустевшую дворянскую кровь: род князей Белопольских, захиревший было, стал развиваться, расти, давал отечеству и престолу добрых солдат и весьма сановных — без лести — царедворцев. А вот женщин в роду было мало. Все они отличались завидной красотой, умом, но слабым здоровьем, редко кто из них в замужество вступал, а уж роды не переживали точно. Разделила крепостная крестьянка свою силу и красоту поровну: мужчинам — силу, женщинам — красоту и слабость. И стало это как проклятье.

Лишь Ксения Белопольская будто бы опровергла фамильную эту традицию: росла крепким и резвым ребенком, умела плавать, скакала на лошади, участвовала в охотах. Окружавшие ее с детства мужчины — дед, отец, братья, дядья — души в ней не чаяли. В воспитании Ксении преобладало мужское начало. Мать свою, Ольгу Михайловну, урожденную баронессу фон Дихтгоф, она вообще не помнила: та умерла, дав жизнь Ксении, которую выходила кормилица Арина, привезенная в Петербург из смоленского поместья. Ольга Михайловна, по рассказам отца и деда, была женщина не светская, но очень образованная. Она окончила естественный факультет Высших женских курсов профессора Герье, любила историю и поэзию. Балы не любила, могла стать фрейлиной, но предпочла тихие домашние занятия и заботы. И замуж за отца Ксении, Николая Вадимовича, тогда помощника статс-секретаря, вышла охотно, легко отказав до этого кавалергарду и свитскому офицеру. Замужество оказалось удачным: поощряемый и направляемый женой, Николай Вадимович быстро делал карьер}. В Петербурге про него говорили с прибавлением обязательного эпитета «преуспевающий». Перед мировой войной князь Николай Белопольский имел уже чин статского советника, возглавлял ряд департаментских комиссий, почти догнав по гражданской линии своего отца генерал- майора. Были у него два сына, дочь и изрядное состояние. В начале войны с германцами он вдруг «полевел», стал «октябристом» и известным думским деятелем, последователем Гучкова и Родзянко, оратором и публицистом. Теперь к эпитету «преуспевающий» столь же обязательно прибавился другой — «анархиствующий», что звучало как ругательство. Хорошо, сыновья не нуждались уже в протекции и поддержке отца. Старший — Виктор, окончивший кадетский корпус и Павловское юнкерское училище, служил при штабе Киевского военного округа, в лейб-гвардии казачьем полку, был на хорошем счету. Младший — Андрей — кончал Горный институт. Ксения — вся в мать! — не больно-то увлекалась балами и приемами и тоже фрейлиной не стала, а поступила в ученицы Школы поощрения искусств, деля общество «бог знает с какими проходимцами». Ксения повзрослела вдруг и была удивительно хороша — высокая, стройная, белокурая, со смуглым лицом и голубыми глазами. К гордости деда, от женихов отбоя не было. И вдруг, как гроза с ясного неба, — частые простуды, недомогание, слабость, боль в груди, а затем и внезапно открывшаяся болезнь легких. Врачи, целый год не покидавшие дом князей Белопольских на Малой Морской, исследовали мокроту, но коховских бацилл, к счастью, не нашли. Однако говорили: малокровие, расстройство нервов, грудь у девочки слабая, сырой климат Петербурга ей противопоказан, надо на юг, на воды, виноград, кумыс — к теплому морю. Вот дед и обрек себя на добровольное изгнание. Это произошло еще в канун войны. С тех пор дед и внучка не возвращались в Петербург, о всех событиях знали по рассказам и из противоречивых газетных сообщений, а «мирное время» и «нарушение порядка» ассоциировались у них лишь с шикарным купе первого класса поезда из Петербурга, — как они по-прежнему называли Петроград, — ходившего нерегулярно.

Небольшая двухэтажная дача в духе русских усадеб начала века стояла не под Смоленском или Вязьмой, где ей более пристало, а над Черным морем. Здесь, западнее Симеиза, горная гряда подступала к берегу, поднимаясь над ним отвесной стеной. Пологий терренкур, обсаженный с двух сторон молодыми кипарисами, и сто три крутые ступеньки, вырубленные в скале, вели к морю, к маленькой песчаной бухточке, затерявшейся среди серо-красноватых каменных глыб — обломков древних горных обвалов и оползней. Округа была малолюдна. Главное севастопольское шоссе лежало севернее, в горах, и выходило к Байдарским воротам. Основная масса состоятельных и знатных людей селилась на побережье значительно восточнее, в Кореизе, Ореанде, Ялте, поближе к царствующим особам. Наиболее удобные под застройку и разбивку парков участки были именно там и уже в начале века стоили баснословно дорого. Впрочем, быстро дорожали все крымские земли. Вадиму Николаевичу просто повезло: немец Штеймер, разорившийся нефтепромышленник, чувствовавший приближение войны, решил быстро ликвидировать свои русские дела и вернуться в Vaterland. Они поладили, и князь Белопольский стал владельцем райского уголка. Доктор Вовси из симеизской частной туберкулезной лечебницы, который был приглашен для постоянного наблюдения за Ксенией, утверждал, что здесь — одно из самых теплых мест, что продолжительность солнечного сияния, количество тепла в году, температура морской воды — все это значительно превосходит другие курортные места Крыма.

Аркадий Львович Вовси, маленький, лысый и щуплый, стерильно чистый и, как казалось Ксении, холодный даже в самый жаркий день, появлялся в их доме еженедельно. Он приезжал в легком шарабане, которым сам управлял, по нижней проселочной дороге и обычно оставался ночевать. Это была особая процедура, целый ритуал, — его придерживались все по молчаливому уговору, возникшему сам по себе неизвестно когда и вносившему какое-то разнообразие в уединенную жизнь Бело- польских. Доктор привозил кипу свежих газет и журналов, сладости, купленные по заказу Ксении у знаменитого симеизского грека-кондитера Маноса, новые ноты, полученные из Ялты. Доктор долго мылся с дороги. Затем готовился к врачебному осмотру, который начинал с подробной беседы об аппетите, самочувствии, сне и сновидениях, прогулках, купании, музыкальных экзерсисах и прочем. Его холодные цепкие пальцы методично выстукивали Ксении грудь и спину. Его белый матово-блестящий череп, от которого отражалось солнце, неизменно настраивал пациентку на веселый лад. Она начинала улыбаться и с трудом сдерживала смех, но доктор Вовси ничуть не обижался и тоже начинал улыбаться, потому как его рекомендации приносили пользу и лечение шло хорошо. Он советовал почаще спать на свежем воздухе и начать наконец лечение виноградом — виноградотерапию, оказывающую на чахлых петербургских девушек чудодейственное влияние.

После осмотра наступало время обильного обеда. Старый генерал был отменный гастроном и хлебосольный хозяин. Он и здесь, вдали от Петербурга, никогда не краснел за свою кухню, любой нежданный визит не мог застать его врасплох: одним из первых его строительных объектов был вместительный ледник и винный погреб.

После обеда мужчины отдыхали, покуривая и лениво беседуя, а Ксения, взяв мольберт, уходила в парк на этюды. Парк был громадный и запущенный. Говорили, Штеймер очень увлекался им, выписал даже садовника из Италии: хотел, чтоб его парк хоть и в миниатюре ничем не уступал Воронцовскому парку в Алупке. Было высажено много субтропических деревьев — агавы, олеандры, пробковые дубы, веерные пальмы. Многие из них погибли. А хвойные деревья прижились. Только не росли. Остались маленькими — меньше человеческого роста, кривыми и резко наклоненными в сторону моря, на юг. Наверное, из-за северного ветра, дующего с гор. Летом в парке было душно. Стойко стоял густой залах разогретой хвои и тамариска. Он заглушал запах цветов. Ксения не могла долго находиться здесь: у нее кружилась голова, рука становилась нетвердой. И каждый раз без сожаления бросала она неоконченную акварель и торопилась на свежий воздух, к любимой своей скале. Отсюда открывался прекрасный вид на море, и уже из-за одного этого стоило жить здесь, в забытой богом и людьми дыре...

Вечерами, после купания и до ужина, собирались в гостиной. Ксения музицировала, чтобы доставить удовольствие деду. Мужчины играли в карты. Арина, кормилица, сорокалетняя статная женщина, кажущаяся двадцатипятилетней — щекастая, высокогрудая, с белой шеей и пышной косой, обернутой венцом вокруг головы, — плела кружева на коклюшках. Спать ложились рано. И вставали рано. После завтрака доктору подавали шарабан, запряженный отдохнувшим и хорошо накормленным конем, и он уезжал — тихо исчезал на неделю, — маленький человечек, словно гномик, появившийся из скальной расщелины.

Иногда приезжал отец. Самоуверенный, деловито-гордый, проповедник конституционной монархии. Еще реже наведывались братья Виктор и Андрей. Как-то приехала на целый месяц тетка, сестра матери, с внуком и внучкой. Нет, весной, летом и ранней осенью на «Бельведере» — как Ксения и дед называли свою виллу — жизнь была вполне сносная. Хуже было осенью и невозможно — зимой, когда стылые дожди секли землю, расквашивали и делали непроходимой нижнюю проселочную дорогу. Только доктор Вовси и рисковал раз в неделю по-прежнему пробираться по ней. Время останавливалось. Любое дело валилось у Ксении из рук. Она ходила из комнаты в комнату, маялась, тосковала неизвестно о чем, приставала к деду с фантастическими и невыполнимыми просьбами и. наконец, успокаивалась, затихала, погрузившись в какую-нибудь книгу. Рояль, мебель и библиотеку Белопольские привезли из Петербурга, чтобы хоть родные вещи напоминали им о доме и скрашивали одиночество. Библиотека была фамильная, дедовская, мужская — книги все исторические или по военному делу. Вадим Николаевич, командовавший в свое время бригадой и дивизией, отличившийся при Горном Дубняке и Козулбеке в турецкую кампанию, собирался, пользуясь уединением, написать книгу, поделиться с потомством мыслями о сильных и слабых сторонах русской военной доктрины — для этою как подспорье и взял сюда многие сочинения. Все готовил себя к написанию мемуаров, все собирался — пока не началась мировая война. А кому интересны теперь соображения какого-то отставного генерал-майора по поводу событий, происходивших будто и вовсе на другой планете?

С началом мировой войны крымская жизнь Белопольских совершенно потускнела. К тоске прибавилось постоянное чувство томительной неизвестности и беспокойства: оба внука старого князя были на фронтах, известия от них приходили крайне редко. Виктор отличился в деле под Перемышлем, был произведен в штаб-офицеры, награжден орденом Владимира 3 степени с мечами и бантом. Андрей, отправившийся в действующую армию вольноопределяющимся, был ранен, впрочем не тяжело, поправился, сдал экзамены на первый офицерский чин и, отклонив протекцию отца, вновь уехал на фронт. Дед гордился внуками, но был недоволен сыном. Это недовольство возросло после того, как Вадим Николаевич в сентябре 1916 года выбрался все же в Петербург. У себя дома на Малой Морской он застал «филиал» Государственной думы и за один вечер наслушался таких бунтарских речей, порочащих государя императора и государыню императрицу, что был повержен и словно раздавлен. Неудачи на фронтах, отставка Сухомлинова, продовольственные трудности и брожение в обществе, разговоры о германофильстве Александры Федоровны и ее окружения, все растущая ненависть к Распутину, неспособность царя довести войну до победного конца — все это потрясло старого князя Белопольского. Он возмущался было, спорил, доказывая, что Россия сильна крепостью престола, что критика государя императора, откуда бы она ни исходила, расшатывает престол и губит Россию. Аргументы сына и его единомышленников, факты, которые они приводили, заставили Вадима Николаевича замолчать, оскорбиться за идеи, которым он всегда служил верой и правдой, и в конце концов, почувствовав себя обкраденным и обманутым, обратиться в бегство. «Такое не должно, не может долго продолжаться», — решил он. А пока — прочь из страшного города в спокойное, ставшее привычным крымское захолустье.

Тогда и начала распадаться семья Белопольских. А с разгаром войны они и вовсе стали терять друг друга. Дед с Ксенией жили в Крыму, Николай Вадимович оставался в Петербурге, заседал в Центральном военно-промышленном комитете, ездил с комиссиями на фронт. Внуки воевали где-то.

Еще в 1915 году погиб сын Ариши, Иван, «молочный брат» Ксении. Они были одногодки, росли вместе лет до двенадцати — одно воспитание, одни забавы. Старик Белопольский, всю свою жизнь проведший в казармах, лагерях, среди солдат, чуждый дворянской спеси, всячески поощрял дружбу детей. По-своему он любил мальчугана, крепкого, подвижного, доброго, наделенного острым, схватывающим все на лету жадным умом. Были у Вадима Николаевича мысли и о будущем Ивана. Ждал, выявится у того одна какая-то четкая, определенная способность. Хотел поддержать, помочь в ученье, помочь вырасти человеком. Николай Вадимович с улыбкой и полным безразличием выслушивал подобные планы отца: у него не хватало времени и охоты заниматься воспитанием и собственной дочери. Андрей с некоторым превосходством относился к Ивану: он был чуть старше. Один лишь Виктор не любил мальчика и активно осуждал эксперименты деда. По его твердому убеждению, рано или поздно мужицкое начало должно было проявиться в Иване, а там он, согласно общечеловеческим законам, должен был начать пьянствовать и в пьяном виде ломать станки, жечь помещичьи усадьбы и уничтожать все дворянское отродье. И только для Ксении Иван был родным существом — ее руками и глазами, частью ее самой, хотя, конечно, мыслила она еще совершенно по-детски. Впрочем, Иван сам взялся решать свою судьбу и тем не допустил разлада в семье Белопольских. Так и не обнаружив поразительных способностей и не оправдав надежд Вадима Николаевича, он по достижении шестнадцатилетнего возраста и вопреки желанию матери определил себя в ученики токаря на Обуховском заводе.

С началом войны Ивана забрали в армию и, подучив чуток ружейным приемам, вскоре с маршевой ротой отправили на австрийский фронт.

Уехал солдатик Ваня — серая шинель, а повоевал недолго — убили в атаке. Об этом поведал его дружок окопный — появившийся в Петрограде в момент, когда там оказался старый князь, — раненый солдат, потерявший ногу во время неудавшейся под Перемышлем атаки. Когда дед рассказывал им о солдате, Ксении показалось, что Ариша точно предвидела эту смерть, ждала ее и не очень удивилась, услышав тяжкое известие. Но Ксения ошиблась, она просто не поняла состояния своей кормилицы. Та словно окаменела — ни слов, ни слез не было, а потом отошла, отревелась и замкнулась и всю свою материнскую любовь Ксении, второму своему ребенку, отдала. Она считала — ее ребенок, ею выкормленный, выпестованный, выращенный. Она и есть ее мать. А остальные так просто — родственники.

Ксении же в ту пору было не до Арины. Ксения переживала первую любовь. Поручик Святослав Шабеко был ненамного старше ее. После ранения он получил отпуск и выхлопотал разрешение приехать к отцу на его крымскую дачу. С Ксенией он познакомился случайно в Ялте. И даже не в Ялте, а уже на обратном пути, когда обоим вздумалось часть дороги проделать морем на катере до Симеиза. Они встретились на дебаркадере. Он протянул ей левую руку, когда она ступила на сходни. Правая рука поручика эффектно лежала в черном платке, повязанном вокруг шеи. И черное это пятно оттеняло узкое и бледное, шляхетское его лицо, с высоким выпуклым лбом и крупными локонами цвета старой меди.

Море штормило. Навстречу слабосильному пароходику вал за валом катились темно-синие волны с белыми завихряющимися гребешками. Мотор захлебывался, пыхал натужно. Нос пароходика то задирался, то нырял в междуволнье. Ксения чувствовала себя хуже и хуже: ее укачивало, тошнило. Пассажиров было мало — кто отправится на прогулку в такое время! — десяток человек всего и жалось за рубкой, туда реже залетали соленые брызги и меньше леденил тело холодный северо-западный ветер. Один поручик как ни в чем не бывало стоял — романтичный, недвижимый, точно ростр, и зеленоватый офицерский плащ надувался за его плечами, как парус, как крылья. Раненый поручик казался Ксении прекрасным и мужественным.

В какой-то момент их глаза встретились. И Святослав, поняв, как нуждается эта девушка в помощи, в поддержке, просто в сочувствии, поспешил к ней. Он представился, щелкнул каблуками, склонил голову очень церемонно и торжественно. Здесь, на палубе, уходящей из-под ног, это выглядело странно, и Ксении показалось нелепо. Он сказал какие-то слова о нарушении правил, о том, что он никогда не позволял себе знакомиться на улице. И это «на улице» тоже показалось Ксении смешным и нелепым. Он думал, она отчитает его, скажет нечто обидное, уничижительное. Но Ксения улыбнулась и обрадовалась. И на миг почувствовала себя как будто лучше. Они познакомились и разговорились.

Внезапно налетевший шторм усиливался. Черная туча вылезала из-за гор. Потемнело. Пошел сильный дождь, затушевал берег. В Алупке причалить не удалось: деревянный пирс качало в одном ритме, пароход бешено танцевал около него в другом. Капитан, не то грек, не то румын, заявил пассажирам, что его машина не в силах справиться с волной и, так как обшивка старая — того гляди заклепки разойдутся и течь откроется, — он не вправе рисковать безопасностью вверившихся ему людей и решает возвратиться в Ялту.

На обратном пути перетрудившийся мотор зачихал, застонал и вдруг замолк. Забегали матросы. Капитан заявил, что распаялась малая, однако же наиважнейшая трубка, ведутся ремонтные работы, для беспокойства нет ни малейших оснований, ибо берег вот он, в полуверсте. Господам пассажирам, кои пожелают, приготовят горячее какао или чай для согревания. Капитан от волнения заговорил вдруг с еврейскими интонациями — был караимом, очевидно. Через час их взяла на буксир какая-то груженная без меры рыбой фелюга и еще часа через полтора притащила в Ялту.

Как только Святослав вывел Ксению на пристань и она ступила на твердую землю, тошнота и головокружение прекратились. Ярко светило солнце. На набережной было полно гуляющих. И даже только что грозные волны отсюда, с берега, казались маленькими, совсем не страшными. Ксения посмотрела на себя в зеркальце и ужаснулась. Вид у нее был действительно ужасный: бледная, мокрая, с ввалившимися глазами и растрепавшейся прической. К счастью, спутник ее оказался человеком находчивым. Он действовал, взяв на себя всю инициативу. И она с радостью подчинялась ему, словно они были знакомы целую вечность (позже он признался, что был таким впервые за свою жизнь). Оставив ее на бульварной скамейке, Святослав тут же вернулся с извозчиком и отвез Ксению в частный пансионат, где она смогла отдохнуть, привести себя в порядок и перекусить. Ксения, предвидя волнение дома, отказалась ночевать в Ялте и ждать, пока успокоится море, и тогда он, снова исчезнув, вскоре вернулся с татарином-возницей, которого сговорил везти их до Симеиза.

О, это была прекрасная поездка! Ксения никогда не переживала ничего подобного! Она молила бога лишь о том, чтобы дорога никогда не кончалась. Похоже, бог внял ее просьбам: на дальней окраине Мисхора путь им преградил оползень, пришлось заночевать в домике у добрых людей, у старика и старушки, принявших их за молодоженов. Ветер унялся. Ночь была теплая, лунная, тихая. И всю ночь они проговорили, сидя на крыльце, возле которого часовыми стояли два пирамидальных тополя. Святослав рассказывал о себе, своей семье, годах учебы, войне. О войне и своем участии в ней он говорил как-то по-особому, не так, как все ее знакомые очевидцы и участники боев. Он точно со стороны смотрел на все и на себя самого, присматривался к себе внимательно, с юмором и осуждал себя, когда требовалось, и издевался над собой, интеллигентным мальчиком, профессорским сыном, романтиком, попавшим в окопы, где грязь, грубость и всеобщая глупость разили его сильнее, чем немецкая шрапнель и «чемоданы». По его словам выходило, что война — величайшая несправедливость в отношениях людей, причисляющих себя к просвещенному обществу.

Так пришла к ним любовь, хотя в ту благостную ночь о ней не было сказано ни слова. И оказалась эта любовь, как внезапно вспыхнувший огонь в сухом валежнике, трепетной, нежной и тайной вначале, а потом сильной, страстной, бесстрашной и бесстыдной, окрашенной близкой и острой разлукой. По счастливой случайности дача профессора Петербургского университета Виталия Николаевича Шабеко, отца Святослава, находилась относительно недалеко, и молодые люди могли встречаться ежедневно. Рано поутру, преодолев пять километров тропинкой, петляющей по скалам над морем, Святослав приходил в условленное место и ждал там Ксению. Чаще всего на знаменитой скале Ифигения, которая стала «их скалой», — отсюда с высокого утеса открывался неповторимый вид на изрезанную береговую линию, на запад и восток и далеко в море, которое распахивалось широко, казалось до самой Турции. Святослав рассказал, что со скалой связан древнегреческий миф о дочери Агамемнона, и это придавало их встречам здесь еще большее очарование и таинственность. Они подолгу сидели на вершине, спускались в песчаную бухту, бродили по вековому можжевеловому лесу и расставались лишь тогда, когда Ксении нужно было идти обедать. Ксении и в голову не приходило, что Святослав целыми днями голодает. Догадавшись и придя в ужас, она стала брать из дома бутерброды и, увидев, с какой жадностью он поедает их, потребовала однажды, чтобы он отправился ужинать с ней вместе. Оба понимали, что в их отношениях вот-вот наступит иная пора, не хотели и страшились этого, но делать было нечего — Ксения привела в дом Святослава и представила его деду как однополчанина Андрея.

Дед, конечно, сразу же разобрался в их отношениях, но не испугался за внучку. Молодой офицер по первому впечатлению ему понравился. Он узнал, что Святославу (имя-то какое хорошее, русское!) чуть больше недели еще пребывать здесь, а потом ждет его дальняя дорога, медицинское скорое освидетельствование, полк и снова фронт, вероятно. Пусть погуляют, потешат себя, раз любы друг другу. Глупостей не наделали бы, глупостей непоправимых. Старый генерал счел себя ответственным, за них и решил предотвратить, не спускать с них глаз, но делать это незаметно, чтобы не обидеть их подозрением: ведь молоды оба, совсем дети, а любовь их свята и помыслы чисты. И тут же понял старый князь, что напрасны его старания: не сможет он уследить за внучкой, которая и минуты на людях посидеть не хочет, убегает к милому и ищи ветра в поле! Вадим Николаевич обратился к Арише, но и она не знала, на что решиться. И все же сообща посчитали они, что дело весьма щекотливое, а разговор должен быть женский — пусть Ариша по-женски и поговорит с Ксенией. Ариша несколько дней готовилась, удобную минуту выбирала, а начала про свои и дедовы страхи — девчонка, святая душа, просто не поняла, о чем речь идет. Расцеловала кормилицу: «Разве может он мне худо сделать? Мы же любим друг друга!» — вскочила и за дверь. Вот и разговор!..

А дни все уходили. Их оставалось меньше и меньше. Три, два. Потом сутки. Святослав и Ксения считали часы и минуты. Минут было очень много. Целая вечность и... ничего. Они решили не расставаться, быть вдвоем все это время. Вдвоем, без людей, чтоб ни с кем не делить свое горькое счастье, чтоб вдвоем посидеть на Ифигении, побродить по любимым местам, чтоб никто не слышал тех слов, которые они скажут друг другу. Где это постановлено, что человек должен завтракать, обедать и ужинать? Что ночью он должен спать? Чепуха все это! Какая же это чепуха! Идет война, там стреляют и ежеминутно, ежесекундно умирают люди, а он, самый дорогой, самый бесценный для нее человек, должен отправиться туда меньше чем через полторы тысячи минут. Ведь это уже теперь, уже сейчас, ведь минуты бегут, бегут, текут между пальцами, и хоть ложись поперек этой стремительной речушки, ее не остановишь никакими силами, никакой мольбой...

Святослав уходил в туманную мглу, которая, казалось, клубится, как дым. Он все время оглядывался, махал рукой Ксении, стоявшей у калитки. Ксения чувствовала себя разбитой и такой усталой, что у нее подкашивались ноги. Она беззвучно плакала от жалости к себе и к нему, потому что он уходил от нее и начиналась какая-то новая полоса в ее жизни, в которой уже не было его, не было их встреч, прогулок и разговоров. Ксения не знала, что видит Святослава в последний раз...

После его отъезда время потянулось снова очень медленно — дом, разговоры, милейший доктор Вовси, советы и ежедневные поучения деда, хлопоты и добрая забота Ариши. Ксения все собиралась навестить отца Святослава и познакомиться, но стеснялась, искала особого повода. Не заметила, а месяц прошел, лето было в разгаре. Как-то рано поутру, до жары, совсем уж собралась она, но опять что-то помешало, отвлекло, задержало. И так каждый раз. Писем от Святослава не было. Только одно, с дороги, по пути в Москву он написал. Точно на другую планету уехал: не мог же забыть так быстро ее и все срои обещания. Хотя какие письма теперь, если и телеграммы идут неделями? И все же странно...

Однажды, в знойный июньский полдень, когда даже в воде, казалось, не было спасения от жары, Ксения ушла с пляжа подавленная, с неясным ощущением приближающейся беды. С трудом поднялась она по терренкуру, дошла до дома и присела в тени у ворот, чтобы перевести дыхание. И тут же через окно увидела в гостиной деда — старый князь Белопольский потерянно расхаживал там, останавливаясь и бросая взгляды на кого-то, невидимого ей, находящегося в углу комнаты, где стояли стол, диван и кресла для гостей. Вадим Николаевич заметил внучку, и растерянность его возросла. Он странно засуетился, ее всегда невозмутимый дед, и замахал руками, точно оберегая ее от чего-то и запрещая появляться здесь.

Ксения зашла в гостиную. Из-за стола навстречу ей поднялся незнакомый, удивительно похожий на Чичикова, господин в кремовом чесучовом костюме, белой жилетке и галстуке бабочкой. Серые глаза его под сильно увеличивающим пенсне на черном шелковом шнурке смотрели пристально, изучающе и грустно. Ксения, не выдержав этого взгляда, перевела глаза на деда, и тот сказал:

— Представляю тебе, Ксения, нашего соседа, профессора Шабеко Виталия Николаевича. А это — внучка моя. Прошу любить и жаловать.

Боже! Это был отец Святослава! Что привело его в их дом? С какими вестями он пришел? Ксения внутренне напряглась: «Скорее, только бы скорее узнать все, — мелькнула торопливая мысль и тут же овладела сознанием. — Что он скажет? Как они не похожи со Славой, ну совсем разные лица, разный облик».

Виталий Николаевич смешно шаркнул ногой, склонил голову. Выпрямившись, он еще более внимательно посмотрел ей в лицо, чуть улыбнулся, точно остался доволен увиденным, не разочаровался в ней, и сказал с очень доверительной, дружеской интонацией:

— Простите великодушно мне внезапное вторжение, княжна. Мой сын так много рассказывал мне о вас и, я вижу, не ошибался: вы еще лучше, чем он говорил... Да, да... И еще он под секретом поведал мне, — простите, Ксения Николаевна, простите, Вадим Николаевич, — что между вами будто бы возникло взаимное расположение и согласие, — так ли это?

— Так, — едва прошептала Ксения, чувствуя, что беда еще более приблизилась и стоит уже рядом, — вот она! — но не понимая еще, в чем она. — Так, — повторила она. — Да, мы любим друг друга... Я дала слово... и право Святославу считать меня своей невестой. Этот наш уговор... Я не понимаю... Мы не посвятили никого из близких... Пока... Так мы решили. Война... Но что из того, Виталий Николаевич? — Она совсем потерялась. — Не мучьте меня.

— Я обещал своему сыну, если с ним что случится, посетить вас. — Голос Шабеко дрогнул. — И вот я тут, Ксения Николаевна. — Его голос зазвенел, стал высоким: — Сообщить: вы свободны в своих действиях, во всей своей жизни.

— Но что, что?! — стала восклицать она все громче. — О чем вы? Зачем это?

— Святослав убит.

— Нет! — закричала Ксения и потеряла сознание...

2

С тех пор прошло немного времени. Но когда Ксения вспоминала все, что случилось с ней тогда, ей казалось, это произошло вовсе и не с ней, а с другой девушкой: ее знакомство со Святославом и их любовь, прогулки, клятвы, обморок... То были ушедшие в прошлое прекрасные дни, полные святой наивности и добродетельной веры в незыблемость и целесообразность всего сущего, веры в добро, которое так или иначе побеждает зло, в справедливость, в мудрого бога, наконец. Потеряв двух близких ей людей — сначала «молочного брата» Ивана, потом Святослава, — Ксения ожесточилась, а со временем, когда число смертей вокруг нее все увеличивалось и увеличивалось, она, казалось, просто перестала интересоваться людьми. Ее вполне устраивало бездумное одиночество, бесконечные прогулки. И книги. События, происходившие в мире, нимало не занимали се. Отдаленность дачи вполне этому способствовала... Была война — долгая, кровавая. Убили ненавистного всем Распутина. Царь отрекся от престола. В Петербурге и Москве произошла революция. Ее все приветствовали. «Бунт! — говорил дед. — Скоро усмирят». Прикатил из столицы на несколько дней отец — в полувоенном френче с пышным красным бантом на груди, в скрипящих желтой кожи сапогах, — самоуверенный и самодовольный: «мы решили», «мы готовы», «мы надеемся», «мы наведем порядок». Судьбы сыновей-офицеров, дочери, отца, похоже, его не интересовали. Он говорил лишь о государствах, блоках, планах, премьерах и министрах. Отец был далек от Ксении, а она и раньше была равнодушна к нему: никогда не могла понять, каков он и чего хочет в действительности. Отец долго спорил с дедом о революции, говорил о слабохарактерном царе и о его бездарном окружении. Дед сердился и кричал — ему изменяла обычная выдержка. И ушел, хлопнув дверью.

Вечером, поздно вернувшись из парка — ей не спалось, и она решила погулять до усталости — Ксения в полутемном коридоре увидела отца. Сопя от напряжения, он ломал Аришу, а та, покорная, слабая в его объятиях, лишь отворачивала лицо и прятала губы от его поцелуев. Ксения впервые увидела стыдное со стороны, увидела своего отца и кормилицу, уже пожилых людей, которые, как ей представлялось, и заниматься этим не должны, не имеют права, и это видение настолько потрясло ее, родило такое мерзкое, прямо-таки липкое ощущение, что она в ужасе попятилась, стараясь не производить ни малейшего шума, — и не из боязни спугнуть их, а чтобы не обнаружить себя, выскочила во двор, снова кинулась в парк и бродила там чуть не до рассвета. И потом весь следующий день старалась не смотреть в сторону отца, не говорила с ним до самого отъезда...

Частный пансионат, где служил доктор Вовси, закрылся, и он по просьбе деда перебрался к ним на дачу — просто перевез два кофра, где помещалось все его имущество и медикаменты, и стал одним из обитателей пустого дома, — одинокий старый человек, никого у него не было на этой земле, он мог пристать к любому другому берегу. Доктор был скуп на слова и любил долгие одинокие прогулки. В доме Белопольских одолела его стеснительность. Все ему казалось, что мешает он князю и Ксении, старался пореже попадаться им на глаза, ел мало, все извинялся, пришепетывал, преданно глядя в лицо, страдал, что остался без работы и поэтому стремглав кидался на каждую царапину, у кого бы она ни появлялась. Мнительность его стала всем обременительна, и Ксения упросила деда поговорить с ним и успокоить милейшего доктора.

Иногда приходил на дачу Белопольского профессор Шабеко, застигнутый врасплох событиями и тоже застрявший в Крыму. Приходил обычно утром, сильно сдавший, какой-то потрепанный, пыльный, голодный, хотя тщательно каждый раз скрывал это, и проводил у Белопольских весь день. Мужчины коротали время за преферансом и чаем с беседой (от обеда Виталий Николаевич неизменно отказывался, уходил прогуляться, придумывал себе какое-нибудь дело). О политике по уговору никогда не говорили. Вспоминали прошлое, разные случаи из жизни. Профессор, похудевший и уже не очень похожий на Чичикова, рассказывал исторические анекдоты. Всем было грустно. Очень редко удавалось уговорить Виталия Николаевича остаться переночевать. Обычно он возвращался к себе. С Ксенией был всегда ровен, приветлив, никогда ни слова о Святославе, будто его и не существовало. Второй его сын, старший, довольно известный в общественных кругах адвокат, сделавший свое имя популярным еще до войны участием в нескольких шумных процессах, уехал после февраля за границу, не то в Финляндию, не то в Германию, и не давал о себе вестей уже два года. Шабеко жил в Крыму один и, судя по всему, очень нуждался. Хотя отрицал это и категорически отвергал любую помощь, в чем бы она ни проявлялась. Гипертрофированную эту гордость, как думалось Ксении, можно было бы изобразить на геральдическом щите семейства Шабеко, если б такой существовал...

Революция поначалу стороной обходила дачу Белопольских, а позднее коснулась и их, но коснулась несколько странным образом: в один день, сговорившись, удрала вся прислуга — и не только местная, но и привезенная в свое время еще из Петербурга. Нанять других людей было не из кого и, главное, не на что. Старый князь, отправившись в банк в Симферополь, как обычно, в начале месяца, вернулся гневный и раздосадованный: новая власть — так называемый совет из рабочих, крестьян и солдат — вынесла постановление и арестовала счета. И теперь он, владелец, собственник счета, имеет, видите ли, право брать себе не более ста рублей в неделю! На сколько может хватить этих денег, если цены на все безумно возросли, — не ездить же за тридевять земель еженедельно за каждой сотней!

Спустя неделю на даче появился патруль. Проверяли документы долго и тщательно, впрочем доброжелательно. «Вы и есть большевик?» — грозно спросил старый генерал у начальника патруля, лохматого парня в пенсне, по виду типичного студента. «Нет, я сочувствующий», — ответил тот чуть испуганно.

Еще дней через десять, вечером явились неизвестно откуда пятеро матросов. Их привел татарин, когда-то работавший на даче дворником. Он вел себя нагло, даже злобно почему-то: громко топал подкованными сапогами, будто нечаянно столкнул вазу с подоконника, мстительно пнул кота. Моряки производили обыск — искали оружие. Не нашли, конечно, и тоже озлобились, приказали старому князю собираться: арестовали до разбирательства. Дед не дрогнул, а Ариша заплакала, запричитала, кинулась собирать поесть в дорогу, кое-что из вещей, плед, подушку. Старший из моряков засмеялся: «На том свете его сиятельству генералу не потребуется столько всего». Повели Вадима Николаевича к морю. Оказалось, приехали на катере, из Севастополя.

С рассветом, не сказав никому ни слова, исчез и доктор Вовси. На даче остались Ксения и Ариша, пес в будке и верховая лошадь старого князя в конюшне. Было жутко. На ночь взяли в дом собаку, закрыли ставни, сидели в темноте. По совету Ариши Ксения принялась зашивать в куклу драгоценности. Ариша засовывала в тюфяки меха и кружева. Думали, как понадежнее спрятать серебряную посуду и золотую саблю генерала, которую матросы почему-то не взяли. Решили на рассвете закопать все в парке, в приметном месте.

Утром, к счастью, зашел Виталий Николаевич. Выслушал Ксению, скорбно покачал головой: «Плохо теперь быть генералом царской армии, даже в отставке». И успокоил: «Должны же разобраться, ну в чем он виноват? В том, что генерал и князь?.. Я пришлю вам своего сторожа: пусть поживет, ему, правда, около восьмидесяти, но все же мужчина в доме... »

Через пять дней дед вернулся, сопровождаемый доктором Вовси. Из Севастополя их подвезли до Байдарских ворот, оттуда они шли пешком, пропылились, измучились, изголодались. Не для семидесятилетнего старика такие вояжи. Но дед был почему-то доволен и возбужденно говорлив. Рассказывал необычайно подробно, как его привезли и заключили в какой-то морской казарме на Минной улице — там уже было человек около ста, все военные, бывшие и строевые, и все говорили, что их непременно должны расстрелять, и наводили страх друг на друга. И действительно, вскоре стали вызывать по одному, и никто из вызванных в казарму уже не возвращался.

На четвертый день настала и его очередь. Вадима Николаевича допрашивал пожилой, очень усталый и спокойный человек, достаточно доброжелательный и интеллигентный, с внешностью сельского учителя. Он обнаружил удивительную осведомленность о жизни самого князя и всего семейства Белопольских. Спрашивал подробно о внуках-офицерах, живы ли, где и кому служат, каких взглядов придерживаются. Вадим Николаевич почувствовал к следователю неожиданнее доверие, отвечал не таясь обо всем, что думал. Допрос перешел в беседу. Поспорили даже. В конце беседы комиссар или просто следователь — бог его знает! — спросил: «А знаете ли вы доктора Вовси? Кем он вам приходится? » — «Он врач и хороший, честный человек, — ответил князь. — А что случилось? «Комиссар засмеялся: «Вот и он так про вас говорит: честный».

Извинились и отпустили, взяв обещание, что не будет с оружием в руках выступать против советской власти. Полузнакомый человек, который освобождался вместе с дедом, ехидно осведомился, с каких это пор боевые в прошлом русские генералы стали дозволять, чтобы за них поручались жиды. Но Белопольский закричал на него, и тот ретировался. На улице Вадима Николаевича ждал доктор Вовси. Они обнялись.

«А что? Могли и расстрелять — запросто, в суматохе», — запальчиво повторял дед...

Ариша, в который раз выслушивая эту историю, спросила у доктора: не из его ли нации комиссар? Вовси удивился: «Нет, почему?» Ариша сказала убежденно: не зря говорят, что все большевики евреи и что все главные у них тоже евреи. Дед расхохотался. Доктор не стал отвечать, махнул рукой и, загрустив, вышел. Он всегда темнел лицом и замыкался, когда заходил разговор о евреях, его пугали эти разговоры, он словно не в себе становился.

Позднее в Крым пришли немцы — старые враги, германцы, в борьбе с которыми погиб Святослав, погиб Иван. Пришли, квадратные, в стальных шлемах, спокойные, пренебрежительные. И на даче у Белопольских появился немецкий майор с лейтенантом и десятком солдат. Располагались домовито, споро, по-хозяйски, устраивались капитально, как на годы. Самое большое оживление возникло на кухне: распалили плиту, жарили привезенных с собой кур, били яйца, затевали гигантскую яичницу с салом. Аришу заставили прислуживать. Майор появился в гостиной, где Ксения сидела с дедом и доктором, и, не обращая на них ни малейшего внимания, принялся прохаживаться перед стенным зеркалом, а потом, вызвав солдата и усевшись перед зеркалом, снял каску и дал команду постричь себя

Ксения не выдержала и закричала, что майор находится в доме генерала русской армии и князя, что она требует уважения и соблюдения приличий, принятых всеми цивилизованными людьми даже по отношению к пленным. Майор сделал вид, что не понял, и вопросительно посмотрел на нее. Доктор, несколько смягчив, перевел ему гневную речь девушки. Майор, никак не отреагировав, отпустил солдата и ушел следом. Его одеревеневшее красное лицо не выражало никаких эмоций. Больше они не встречались, а поздно вечером немцы уехали.

Виталий Николаевич Шабеко передал ставшую очень популярной в те дни историю: великий князь Николай Николаевич младший, дядя царя и бывший главнокомандующий русской армии, отказался принимать немцев в своем имении «Дюльбер» в Кореизе и отверг их предложение о выделении ему охраны, предпочитая русскую охрану, которую ему все же разрешили сформировать. «Судя по всему, — прокомментировал новость Шабеко, — великий князь в конце концов решил по-настоящему повоевать с немцами».

Вместе с немцами появился и гетман Скоропадский и самостийники. Потом опять большевики. Потом добровольцы и союзники. Единая и неделимая Россия трещала по всем швам на севере, западе и востоке. Добровольцы наступали и отступали. В Крым стекалась сановная Россия — сенаторы, генералы, фрейлины, промышленники, банковские тузы, бывшие жандармы...

3

Неожиданно в Крыму собрались все члены семейства князей Белопольских.

Первым объявился отец Ксении, Николай Вадимович. О нем заговорили газеты. Бывший статский советник, камергер, утративший монархические идеалы еще до Февральской революции и ставший октябристом, оказался теперь среди руководителей Таврической губернской земской управы, играл налево и направо, пользовался определенным весом и в важных деловых кругах. Севастопольская газета объявила однажды: либерала князя Белопольского поддерживают французы, им очень импонирует «этот убежденный республиканец». В период наступления Деникина Николай Вадимович часто приезжал на дачу, взахлеб рассказывал о военных победах Май-Маевского, конницы Мамонтова и Шкуро, комментировал политические новости, строил планы скорейшей реставрации России (широкий парламентаризм, учредительное собрание, свободы и всеобщее благоденствие — естественно, после окончательного разгрома немцев). Советовал немедля перебираться к нему в Симферополь, под охрану закона и надежных штыков.

Дед, отправившийся в крымские столицы «на рекогносцировку», возвратился усталым, раздраженным и раздосадованным.

— Политиканы, — презрительно сказал он Виталию Николаевичу Шабеко. — Играют в войну, в солдатиков. Строят из себя вождей, неучи.

В тот вечер старики впервые изменили своему уговору и заговорили о политике.

— В сущности, вся история России — цепь больших и малых случайностей, — горько улыбнулся историк. — Трагических и комических, всегда неотделимых друг от друга. Пожалуй, началось все еще с Петра, с его закона о престолонаследии. Государь получал право назначать преемника по своей воле. Это и стало источником честолюбивых замыслов придворных, заговоров, кровавых войн. Вспомните, кто только не сиживал на нашем престоле: все эти голштинцы, вюртембержцы и прочие. Дамы в мундирах, со шпагами в руках, нищие и безземельные вчера, ставшие вдруг хозяйками огромной империи: безвольные мужчины, не готовые к принятию скипетра, не знающие языка и презирающие все русское...

— Однако русский народ, его интересы, — пытался возразить старый князь, — интересы великой империи и ее престиж, в конце концов... Интересы дворянства русского, согласитесь...

— Ах, князь, оставьте, пожалуйста! — перебивал его Шабеко. — Вспомните восемнадцатый век, дворцовые перевороты, совершаемые гвардией, то бишь дворянством. Дворяне, осознавшие свою силу в свержении и установлении царей moto proprio — по своему убеждению, — объелись властью, получили свободы и громадные привилегии и, уже не думая о благе государства, уходили со службы, чтобы заняться хозяйством, которым они не умели и не хотели заниматься, или самоусовершенствованием, или, если быть абсолютно честным, sui generis[1] откровенным ничегонеделанием. Где уж тут сыскать высокие мысли о великой империи? Махание сабельками в дни противоестественных битв то с Пруссией против славянской Польши, то за, то супротив турок! Или рассеянное житье в европах — на водах, в лучших игорных домах, в обществе, кокоток-с! Еще великий Ключевский писал: «В Европе на русского дворянина смотрели как на переодетого татарина, дома — как на родившегося в России француза». В этой исторически сложившейся ненужности русского дворянина наша трагедия, милостивый государь! И если при Екатерине дворянин был еще весел и смел, потому что верил в свою власть и знал свою силу, то, как изволил выразиться тот же Ключевский, при Александре Первом дворянин начинает грустить, при Николае Первом он заскучал, а при Александре Втором уже задремал. Да-с! Отсюда и декабристы. И дворянские дочки, стреляющие в генерал-губернаторов. И даже великие князья, нацепившие в революцию красные банты! Есть и такие, что ушли к большевикам, исповедуют их идеи и стреляют в себе подобных.

— Разрешите не согласиться с вами, — сдерживаясь, сказал Белопольский. — Вы — западник. Я — славянофил. Я вижу ныне иные причины оскудения народа.

— О каком народе изволите говорить, князь?

— О нации, Виталий Николаевич! О русской нации, ввергнутой — в который раз! — в смуту и братоубийственную баталию. Много смут было на Руси. Но всегда в конце концов торжествовал порядок.

— Помилуйте, князь! Какой порядок, чей?! Такой, что нужен государству нашему, народу? Или тот, что отбрасывал нас на десятилетия против у Европы? Что диктовали нам татары, немцы, японцы?! Или мы сами — принципами «кнута и пряника», «разделяй и властвуй», а еще раньше — «приходи и управляй мной»?!

— Не могу здесь не согласиться с вами, уважаемый Виталий Николаевич. Русскому народу отнюдь не противопоказаны кнут и пряник. Особо — кнут. Сила персон, кнут в руках держащих, служила укреплению государственности.

— И заменяла закон.

— Законы создаются людьми, власть дастся богом.

— Вы, верно, с закрытыми глазами живете? Русский царизм изжил себя, поймите. Delenda Carthago![2]

— Считаю утверждение ваше справедливым лишь в части государя императора Николая Второго. Монарх наш, действительно, оказался малоспособным к управлению государством и тем самым, в определенных отношениях, конечно, подорвал твердую веру в самодержавие и государственное устройство, свойственное не только России, но и Германии, и Сербии, и иным странам.

— Разве и дурной царь — благо для государства?

— Кто может судить его?

— Деяния! Поступки! Мнение общества!

— Вы же сами утверждали: единого общества ныне в России нет. А у каждой группы — свое мерило, господин профессор, у купечества, скажем, чиновничества. Или у анархистов, масонов, иноверцев там всяческих. Позволю себе напомнить: наша триединая формула государственной власти, являющаяся весьма гармоничной, много лет способствовала укреплению мощи России и во всем цивилизованном мире.

— Православие, самодержавие, народность — это вы изволите и—меть в виду? Девиз реакционеров и тормоз прогресса!

— Прошу вас, милостивый государь!.. Я с оружием в руках выступал защитником этой формулы, под которой всегда подразумевал престол и отечество, — нахмурился генерал.

— Не следует нам горячиться, князь. Я же сам много лет провозглашал эту формулу с университетской трибуны и в своих печатных лекциях. Но последние годы показали крах этой идеи, ее безжизненность и не восстановимость — это я как историк свидетельствую.

— Уж не социал-демократ ли вы, сударь? Не большевик, упаси бог?

— Нет, князь, не беспокойтесь, я вне партийных групп. Я очень далек от большевистских программ, не понимаю и не принимаю многих их действий. Но одно для меня стало бесспорным: народ идет за ними, крестьянские кобылки, уже пять лет одетые в серые шинели, которые составляют многовековую суть государства Российского. И знаете почему? Большевики одним декретом сделали то, чего не могли два века сделать цари, многочисленные комиссии и великие умы империи. Они дали мужику землю. Бери, владей! И без всяких оговорок — вот что главное. Крестьянство России будет защищать большевиков. Оно уже их защищает. От кого? От тех, кто едет в обозах наших армий, кто, возвратясь в свое имение, начинает искать разграбленное имущество, а для этого порет розгами и правых и виноватых, — но первым делом возвращает свою землю. Ни Колчак, ни Деникин не имеют, к сожалению, никакой аграрной программы, ибо невозможно одновременно сидеть, простите, на двух стульях и удовлетворить интересы и помещика, и его бывшего раба.

— Тэк-с! — Лицо старого князя пошло багровыми пятнами. — Не соблаговолите ли, господин профессор, поведать: что еще привлекает вас в большевизме? Не тесное ли сотрудничество с кайзеровской Германией? Не террор ли? Не истребление ли всего августейшего семейства? Дворянства нашего? Говорите же, не стесняйтесь!

— Вы недалеки от истины, ваше сиятельство. — Шабеко впервые за все время знакомства назвал так Белопольского. Лицо его затвердело, подбородок напряженно и независимо вздернулся. — Хочу сказать именно об этом. Как христианин я осуждаю беспримерный акт жестокости, но как беспристрастный историк не могу не отметить определенной государственной мудрости этого же акта. Ad hoc — для данного случая. Белое движение не просто обезглавлено. У него вырвали знамя, которое могло стать великой объединяющей силой. Знамя — как символ преемственности царской власти. Наш сегодняшний спор с вами лишний раз убедил меня в том, насколько сильны в умах просвещенного русского общества монархические идеи, неважно кем наследуемые, пусть даже не сыном государя — дочкой, внучкой, дядей, в конце концов... Теперь в белом движении много знамен. И у каждого — свой оттенок, не станем закрывать на это глаза, князь. Почему? Очень просто. Каждый наш боевой вождь хочет въехать в столицу под своим знаменем и на своем белом коне — primus inter pares?[3] Вы же не станете с этим спорить? Вспомните лишь: когда доблестный генерал Деникин признал де-факто власть Верховного главнокомандующего генерала Колчака? Когда передовые конные разъезды генерала Мамонтова появились под Тулой? Ничего подобного! Когда армия Май-Маевского была разбита и неудержимо катилась к югу. Вот вам и вся правда! Белое движение обречено, оно погибнет. В нем не только преемственности, в нем нет истинного вождя, нет и двух однозначных фигур с одинаковыми политическими программами. И даже двух самых крайних монархистов нет, ибо один придерживается германской ориентации, как, скажем, генерал Краснов, другой — англо-французской, антантовской, как генерал Деникин. Сколько генералов — столько лозунгов, если быть откровенным.

— Не могу не согласиться, — не сдержал желания быть справедливым князь, — виной тому наша исконно российская бесхребетная мягкотелость, интеллигентщина и самоедство.

— А при чем тут, позволительно будет спросить, интеллигенция? — в свою очередь обиделся Шабеко.

— Да при том, что части русской интеллигенции свойственно самокопание, вечное во всем сомнение, нигилизм и ниспровержение вечных истин, которые я изволю называть характерным словом «самоедство», — не более того.

— Ну, уж тут вы, князь, абсолютно правы!— саркастически улыбнувшись, заметил профессор. — Среди самой верноподданнейшей интеллигенции — наша первейшая! Такой интеллигент — опора престолу, не хуже сиятельных представителей армии. И по классам он, как и вы, расписан, и за заслуги награждаем. Такой, с позволения сказать, интеллигент ради усердия любую подлую идейку обоснует с готовностью и защитит против любого врага, хоть внутреннего, хоть внешнего, — не щадя живота своего и чести выступит. А словечко ваше примечательное позволить себе трактовать могу в том лишь смысле, что готов такой интеллигент, вами названный, товарища и собрата своего, ему или хозяевам его неугодного, сожрать вмиг, глазом не моргнув и чувств, кроме восторга, никаких не изведав. Себя, правда, к таким не отношу! Так-то! Русская интеллигенция — это Радищев, декабристы, Пушкин. Не забывайте этого, господин генерал.

— Желчи в вас много, господин профессор. Полагаю, вызвана она обстоятельствами нашей общей жизни и вашим особым обстоятельством семейного порядка, что и извиняет вас передо мной в разговоре. Возможно, и я был излишне резок, прошу простить, — генерал встал. — Видит бог, обидеть не хотел. Несоответствие взглядов наших, выясненное здесь, считаю, не должно явиться препятствием дальнейшему нашему знакомству. Желаю здравствовать, Виталий Николаевич. Заходите. Вы — всегда добрый гость в моем доме.

Старики расстались недовольные друг другом.

4

Вскоре дал о себе знать и Виктор Николаевич, старший внук князя. В чине полковника он командовал, полком к Дроздовской дивизии Кутеповского корпуса. Посетив деда и сестру, Виктор рассказал, что после двух лет разлуки встретил недавно в Севастополе брата Андрея, пережившего «ледяной поход» Корнилова, наступление и отступление, бои на Дону и в горловине Крыма. Ныне в чине капитана служит он в штабе Крымского корпуса генерала Слащева. Был дважды ранен, злой, как черт. Перегорел и похож на головешку. Сердит на весь мир, на старших начальников, на немцев, союзников, на самого себя, а большевиков люто ненавидит. Приветы передавал, а в гости пока не собирается, хоть и близко: считает, в настоящий момент у него главная задача — в атаки ходить и за поруганную Россию бороться...

Неожиданно, вскоре после отъезда Виктора, явился Андрей. Прискакал под вечер с ординарцем, загнали коней. Андрей был страшен. Мундир болтался на нем как на вешалке. Звенели кресты. Левая рука, ограниченная в движениях после ранения, казалась чуть короче правой. Он не отошел еще от долгой скачки, был возбужден, нервен. Запретил заботиться о себе: решил пробыть всего часа два с родными — пока расторопный ординарец оседлывал свежих коней, приведенных в поводу.

Андрей отвечал на вопросы коротко и резко, точно команды подавал. Начал что-то рассказывать, но тут увидел входившего в комнату доктора, нахмурился и заметил достаточно громко — так, чтобы и тот услышал, что не желал бы вести разговор с родными при посторонних. Когда Вовси поспешно удалился, Андрей строго спросил деда: каким это образом в их доме нашел добрый приют этот господинчик, судя по внешности, явно принадлежавший к племени сынов Израилевых? Дед ответил, что человек этот — врач, он много сделал для поправки здоровья Ксении, они обязаны ему, К тому же антисемитизм, насколько он знает, никогда не был свойствен Белопольским.

— Об этом следует лишь жалеть, — сухо возразил Андрей. — Я лично исповедую иную точку зрения. Жиды погубили Россию.

— Да, да, — саркастически заметил Вадим Николаевич. — Жиды и тиф выдумали.

— Не один из них стрелял в меня. Угодно ли вам не касаться этой темы при дальнейшем разговоре?

— Доктор помог дедушке, когда его чекисты арестовали, — вставила Ксения.

— Вот, вот! Значит, он и с большевиками связан. У него это на пархатой морде написано.

— Послушай, ты не в казарме, Андрей, — повысил голос старый князь.

— Андрей! — воскликнула и Ксения. — Как ты можешь?!

— Простите, — Андрей примирительно склонил рано поседевшую голову. — Я ведь не за тем приехал, чтобы выяснять роль жидов в доме нашем.

Ординарец внес тут переметные сумы, полные всякой снеди. Обстановка разрядилась. Андрей достал бутылку коньяка. Старый князь, не без удовольствия прихлебнув, отмстил, что коньяк истинно французский, он и вкус его забыл... Мир в семье как будто был восстановлен. Во всяком случае Андрей успокоился, заговорил рассудительно о сложности крымской ситуации и трудности положения всех вооруженных сил Юга России.

— Произошли события, которые я расцениваю как чрезвычайные, — сказал он, одним духом выпивая большой фужер. — Поэтому и приехал. Во-первых, — разбитые наголову! — мы оставили Новороссийск, побросав артиллерию, коней, раненых и тифозных своих товарищей. Этого греха история не простит нам! — Склонив голову на грудь, он задумался, точно задремал. Вадим Николаевич и Ксения молчали. Андрей, очнувшись, снова налил себе коньяку и выпил, посмотрел на деда и сестру испытующе. — Англичане — союзники! — считают наше дело проигранным, ведут разговоры о бессмысленности братоубийственного кровопролития. Русская кровь, видите ли, стала им дорога! На деле — хотят за нашей спиной войти в переговоры с большевиками, чтобы продать подороже, купить подешевле... Так-с... Во-вторых, главнокомандующий всеми вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант Деникин собирается сложить с себя обязанности. После Новороссийска сильны антиденикинские настроения: во всем винят начштаба генерала Романовского, ибо он допустил трагедию Новороссийска. В тылу — сволочь! Армия перестала быть добровольческой. Ту побили, положили на полях матушки России! Сегодняшняя наша армия — мобилизованные мужики. Им за что воевать? За нас с вами? Они нам не верят. И — чуть что — раком пятятся. Теперь и в среде офицерства мудрецы завелись. Головы у них не только для ношения фуражек: митинги при каждом удобном случае.

— Но это ужасно, Андрей, что ты говоришь, — заметила Ксения.

— Что? — Андрей вскинул посветлевшие от ярости глаза. — Молчать! — воскликнул он, невидяще глядя на сестру и словно не понимая, где находится. — Прости, Ксения, — склонившись, он поцеловал ей руку. — Простите, гранпэр... Последствия контузии... Простите. О чем это я? — Он еще выпил.

— Ты сказал, во-вторых, — поспешила чуть испуганно ответить Ксения, — генерал Деникин собирается...

— Да, да... Англичане, Деникин... Да, да, — мысль у Андрея потерялась. — Однако не о том я... Приказано — разумеется, совершенно секретно, но все знают — взять на учет суда, немедля подсчитать наличие во всех портах угля и масла. Понимаете, что это такое? Что это значит? В Крыму почище Новороссийска будет, уверен. Посему богом заклинаю: не теряя времени, собирайтесь с Ксенией и Аришей, грузите что можно из имущества, пока нет ограничений, и отправляйтесь за границу. Неизвестно, когда станет поздно.

— Но как можно воевать, имея подобные мысли?

— Я солдат, гранпэр. Я присягал.

— Кому ты присягал? Где наш император?

— Мы боремся за Россию!

— У каждого своя Россия. Поэтому и нет победы.

— Это метафизика, простите, гранпэр. Я скакал пять часов не для того, чтобы дискутировать с вами о моменте. Надо решать с отъездом. Немедля. Если вы скажете «да», я помогу. Я пришлю солдат, подводы.

— Я не могу сказать «да», Андрей. Не могу один решить этот вопрос... Твой отец...

— О, отец?! Поэтому и гибнет армия: генералы боятся решать. Они хотят советоваться. Вы — как все...

— Перестань паясничать! Я обязан посоветоваться с твоим отцом, наконец. Я стар, а речь идет о судьбах всей семьи — о Ксении, Викторе, о твоем отце, — повторил он.

При последних словах Вадима Николаевича Андрей побледнел, лицо его исказилось. Он забегал по комнате, делая странные движения раненой рукой и выкрикивая:

— У меня нет отца! Такие, как он!.. Он позорит нас! И меня! Меня!.. Всяк пальцем тычет!.. Этот революционерчик не отец мне! Не отец! Этот господинчик мерзок, мерзок! По сравнению с ним любой жид-комиссар — служитель России.

— Изволь замолчать! — стукнул по столу рукой Вадим Николаевич. Он встал во весь свой гигантский рост, спокойный, как памятник. — Я не желаю слушать.

— Прощайте... Прощай, сестра, — Андрей поцеловал ее в лоб, засмеялся почему-то и, щелкнув шпорами, торопливо вышел.

Со двора раздался его громкий голос и ругательства по адресу ординарца, затем цокот коней, пущенных чуть не с места в галоп, и все стихло.

— Человек дичает на войне, я знаю, — задумчиво сказал старый генерал. — Не станем его судить строго, Ксения. Был бы жив. Лишь бы все мы были живы...

Информация первая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

«Ставка главнокомандующего в Феодосии.

Южнорусское правительство, прибывшее в Крым вместе с армией, во главе с председателем Совета министров Мельниковым, — в Севастополе. Заняли гостиницу Киста. Вид растерянный.

В Севастополе высажены: Дроздовская, Марковская, Корниловская дивизии. Шли мрачно, но с музыкой. В рядах и люди в штатском — офицеры хватают встречных, ведут в казармы: началась мобилизация, пополнение армии, расстроенной в Новороссийске. Крымский корпус перекрывает перешейки. Донцы сосредоточиваются в районе Евпатории. Керченский район обеспечивается сводным отрядом: Кубанская бригада, Алексеевская бригада. Корниловская юнкерская школа. Все части сведены в три корпуса. В кавалерии острая нехватка лошадей. Армия недовольна тылом, командирами.

Пост таврического губернатора никого не прельщает. Конфликт между правительством и военными неизбежен. Контрразведка свирепствует. Слащев вешает даже тех, кого освобождает военно-полевой суд, не хочет подчиняться гражданским властям. Упорно муссируются слухи об аресте им правительства. Реальна фигура диктатора.

Для разрядки обстановки Деникин по прямому проводу из Феодосии объявил, что увольняет всех министров. После новороссийской катастрофы Деникин в пустоте. Отдал приказ о созыве Военного совета для избрания нового главнокомандующего. Видимо, твердо решил и повсюду объявляет, что готов сложить обязанности главнокомандующего.

Врангель вызывается из Константинополя.

Наиболее вероятные преемники Деникина: Слащев, Кутепов, Врангель. Несмотря на неодобрение многими старшими начальниками открытых писем Врангеля Деникину, считаю его позицию наиболее прочной. Имеет сильную поддержку союзников и флота, опору в среде высшего духовенства.

Шиллинг окончательно дискредитирован Слащевым и Врангелем после эвакуации Одессы и серьезным конкурентом быть не может.

Драгомиров Абрам Михайлович — председатель Особого совещания. Крайний монархист, служака. Будет председательствовать на Военном совете. Самостоятельных решений принимать не любит, его влияние на старших армейских и морских начальников ничтожно.

Баязет».

Резолюция на информации:

«Рекомендуем «Баязету» сосредоточить основное внимание на Врангеле как наиболее вероятной фигуре, готовой заменить Деникина».

Глава вторая. ФЕОДОСИЯ. ГОСТИНИЦА «АСТОРИЯ». СТАВКА ДЕНИКИНА

Антон Иванович Деникин сидел в глубоком кресле, отвалясь на спинку и откинув крупную голову. Со стороны казалось, спит. Но он не спал — думал тяжело, настойчиво. Кожаная тугая спинка холодила затылок.

Деникину шел пятьдесят четвертый год. Всегда надеясь только на себя, он в душе считал себя везунчиком. Двадцать два года тянул его отец солдатскую лямку, прежде чем произвели его в офицеры. Антону Ивановичу все удавалось значительно быстрее. За плечами — Киевское пехотное училище, 2-я артбригада, Академия Генерального штаба, служба в Варшавском военном округе, японская война. В империалистическую он командовал 4-й дивизией, которую называли «железной», потом 16-м корпусом. Он был храбр, удачлив, имел много наград. Его считали молодым перспективным генералом. И даже поздняя женитьба была удачной: княгиня Горчакова, которую он любил, родила ему ребенка, и ребенок этот — не шутка! — был потомком Рюрика...

Он собрал в единый кулак белую гвардию и кинул ее на Москву. Он признал власть Колчака и издал особый приказ. Он сделал это для того, чтобы иметь преемственность власти и избежать упреков в самозванстве. Но он знал и верил: в Москве будет первым — раньше Колчака. А ведь победителей не судят. Да и кто посмел бы? И вот он в Феодосии — переживший гибель Ротова, эвакуацию Новороссийска, разгром Добровольческой армии. Когда, с чего это началось? Кто в этом виноват? С кого спрашивать? И кому спрашивать?..

Деникин выпрямился в кресле и упруго встал. От горла — механически — поправил бородку. Зашагал, твердо ставя короткие, крепкие ноги, от стола к дивану и обратно. Чуть рыжеватое лицо его было потухшим. Хотелось спать. За окнами гостиницы глухо шлепало море. Генерал-лейтенант Деникин устал. Безнадежно устал и, как это ему сейчас казалось, очень давно устал. Давно пришло охватившее его ныне безразличие. Но как давно? Вспомнить это представлялось задачей первостепенной, хотя у командующего всеми вооруженными силами Юга России были сегодня действительно жизненно важные задачи, от решения которых зависела судьба не только белого движения и не только вверившейся ему армии, но и его собственная судьба.

Уже серело окно и сумерки сгущались в номере, преобразованном в кабинет, — они словно загустевали вокруг массивных шкафов, массивного письменного стола, громадных остановившихся часов, за высокой спинкой кожаного дивана, — а Деникин все сидел в кресле, один, запретив пускать к себе кого бы то ни было, приказав выключить телефон, и думал, вспоминал, анализировал каждый свой день, каждый шаг с тех пор, как, сменив Корнилова, он стал главнокомандующим. И все казалось ему правильным. Его военные действия и военные приказы. В делах гражданских он разбирался плохо, искренне считал, что во время войны никаких гражданских дел не должно существовать, и передоверял их кому придется.

Продажность тыла сгубила армию, думал Деникин. Армию сгубил грабеж. Взвились соколы не орлами — ворами. Один Шкуро целой банды стоит: пьяница, грабитель, жулик, играющий на самых низменных инстинктах толпы и по чистой случайности не ставший до сих пор вторым Махно... Помнится, выслушав очередной доклад о бесчинствах мародеров, предводительствуемых Шкуро, Деникин твердо заявил, что по взятии Москвы он предаст Шкуро военно-полевому суду за грабежи и самовластие. А сам продолжал терпеть, сносил все. И более того, славословил бандита, поощрял его...

Или этот, второй — хваленый Мамонтов, герой конного рейда: девять тысяч донцов, которых он повел «наметом занять Москву»... Поначалу Мамонтов движется быстро: Тамбов, Козлов, Воронеж, разрушает железнодорожные пути, сжигает склады, деревни, грабит, расстреливает, вешает без суда и следствия... Посылает ему, Деникину, усыпляющие победные реляции. Хвастает тем, что его казачьи разъезды доходят до Рязани, а до Москвы ему осталось пройти менее трехсот верст. Офицеры поют: «У нас теперь одно желание, скорей добраться до Москвы, увидеть вновь коронование, спеть у Кремля «Аллаверды...» Вскоре эффектный спектакль кончился. С трудом триумфатор отбился от Буденного у Коротояка, положив целиком Тульскую дивизию, удерживавшую переправы ради многоверстного обоза, в котором Мамонтов вез на Дон награбленные им в России сокровища... Золото опять сгубило людей, сорвало хорошо задуманную операцию... Но что мог он, Деникин, требовать от Шкуро и Мамонтова, если их непосредственный начальник, господин генерал Май-Маевский, ни в чем не давал себе труда отличаться от своих подчиненных? Пропил порученную ему армию, сорвал удачно начавшееся наступление, грабил, пьянствовал, поощряя разложение офицерства на фронте и в тылу...

Но разве это было главным и решающим? Разве эти шкуро, Мамонтовы и май-маевские, поднятые из безвестности случайной волной истории, чтобы осуществлять его, Деникина, планы, действительно определили поражение белого воинства, его разгром? Ведь главным уже давно был он сам, его воля и разум полководца, та требовательность к подчиненным, которая исходила от него всегда, то незыблемое российское единоначалие, которым всегда славилось русское воинство. Где-то здесь разорвалась привычная цепь, и главнокомандующий причины этого искал прежде всего в себе самом, потому как именно себя считал он ответственным за дело, которое возглавлял. Именно в нем случилось что-то, отчего пришло безразличие, навалилась апатия, ослабели воля и разум, ослабели рычаги, приводящие в движение огромную вверенную ему машину. Но что случилось в нем? И когда? Как человек военный, Деникин теперь искал ответа на мучившие его вопросы прежде всего в своих военных действиях — в оперативных приказах, в службе подчиненных ему командиров корпусов и армий. И тут не находил он явных промахов. Но что-то очень важное ускользало из его памяти, какая-то одна самая главная мысль, факт, казавшийся сегодня полным какого-то символического, почти библейского смысла. Он не мог вспомнить.

Переменчивое военное счастье... Удача — с завязанными всегда глазами? Нет, это не то! С завязанными глазами богиня правосудия как будто? Как ее там?.. При чем здесь удача?.. Как это случилось?..

Красная армия занимает Орел, Воронеж, неудержимо катится на Курск и Харьков... В Екатеринославской губернии генерал Слащев сражается с Махно, топчется на месте, как неопытный танцор, идущий от печки, зверствует, как слон в посудной лавке, возбуждая ненависть населения. Махно между тем спокойно забирает Бердянск, Мариуполь и угрожает Таганрогу, где находится Ставка... На Тереке бои с горцами. На Черноморском побережье банды зеленых. Волнуется Кубань. Значительно усилились большевистские партизанские отряды на Украине. Петлюровцы, которых он заставил уйти из Киева, занимают явно враждебную позицию. Добровольческую армию косит сыпняк. Железные дороги наглухо, впритык друг к другу, забиты эшелонами. Тыл продолжает разлагаться... 17 ноября оставлен Курск, 12 декабря — Харьков, 16 — Киев, 3 января — Царицын, 7 — Новочеркасск... Его армия бежит. Кубанцы стремятся к себе на Кубань, донцы, естественно, на Дон... Усиливаются раздоры, растут ряды самостийников. Рвется к власти Врангель — его приходится отослать в Константинополь, но он и там мутит, среди союзников... В последние дни решается судьба Ростова. 17 марта падает Екатеринодар. Очередь — за Новороссийском. Кошмар продолжается. Его оперативные приказы не выполняются командующими войсковыми частями. Ситуация становится явно неуправляемой...

Вот оно! Виноваты те, кто мешал ему принимать верные решения, кто не выполнял его приказов, не выполнял своего воинского долга!..

Деникин на миг почувствовал облегчение, но тут же понял, что обманывает себя, стараясь переложить свою вину на подчиненных, — вину главнокомандующего, ответственного за все вооруженные силы России, на каких-то рядовых начальников дивизий, командиров корпусов и армий, с поражением которых он уже давно мирился и давно уже не принимал никаких решительных мер... Нет, не следовало и теперь обманывать себя, придумывая всякие побочные причины и обвиняя других!.. Сегодня, наедине с самим собой, ему были не нужны обходные маневры и лавирование, жалкие уступки собственной совести. Во всем случившемся виноват он. И только он, Деникин, — в первую очередь... Но что же случилось с ним? И когда?

Деникин сел за письменный стол, вызвал дежурного офицера, посмотрел на дверь сосредоточенно, хмуро наморщив лоб. Тут же в номер вошел очень высокий, с маленькой головой, рассеченной пробором, подтянутый штаб-офицер. Щелкнул каблуками, чуть склонив голову, и, блеснув пенсне, осведомился, какие будут распоряжения.

— Садитесь, Перлов.

Деникин вяло улыбнулся своим мыслям. Он мог бы сказать «подполковник фон Перлоф», ибо подполковник был, кажется, бароном или что-то в этом роде, и на «ф», — но намеренно не сделал этого: фон Перлоф был, во-первых, немцем, во-вторых — гвардейцем, а Деникин недолюбливал и тех и других — не настолько сильно, правда, чтобы изгонять их из Ставки, но настолько, чтобы не скрывать этого от окружающих и прежде всего от самих носителей ненавистных ему начал.

— Что слышно о Врангеле?

— Отбыл из Константинополя, — сухо ответил фон Перлоф, продолжая стоять навытяжку. Он, конечно, сразу оценил оговорку Деникина, отметил про себя, что «царь Антон» сдает на глазах. Его вид и потухший голос говорят сами за себя, недолго ему и царствовать. Можно сделать вид, что не замечаешь хамства командующего, и дать ему понять это.

— Что говорят о Военном совете? — Деникин оценил выдержку офицера и несколько смягчился. — Прошу быть откровенным.

— Разное говорят, ваше превосходительство, — фон Перлоф взмахнул головой, пенсне холодно блеснуло.

— Так. — Деникин показал, что не одобрил неоткровенность подполковника, но тут же задал новый допрос:

— А Слащев?

— Слащев, как обычно, афористичен, ваше превосходительство: «Я против совдепов — и большевистских, и генеральских! Главнокомандующий должен назначить себе преемника», — фон Перлоф позволял себе едва заметно улыбнуться.

— Кутепов что? — Деникин помрачнел, твердые брови сдвинулись.

— Безмолвствует.

— Драгомиров?

— Бывший председатель Особого совещания генерал Драгомиров, ваше превосходительство, всецело на вашей стороне, — штаб-офицер улыбнулся, почтительно склонил голову, а нога его дрогнула и шпора звякнула.

Деникин поморщился: его начинал злить этот звенящий офицер, его деревянное лицо, его прыгающая нога — черт знает что!

— Простите, — не сдержавшись, буркнул он, — этот звон... Шпоры... Вы не могли бы?..

— Последствия контузии, ваше превосходительство. Временами усиливается... при нервном напряжении и расстройствах, — подполковник посмотрел с вызовом.

Но Деникин вызова не принял. Безразлично пожал плечами.

— Извините, — устало сказал он. И сразу улыбнулся по-своему, по-домашнему мило. — А вы не барон, подполковник?

— Никак нет, ваше превосходительство! — Это был удар в самое больное место.

— Выходит, ошибся. Знавал я одного вашего однофамильца, тот был на «вэ», но уж точно барон. — Деникин пощипал бородку. — Ну да ладно. Попросите сюда, пожалуйста, начальника штаба.

— Генерал Романовский на железнодорожной станции.

— Доложите, когда прибудет. И возьмите бумаги, пожалуйста. — Деникин протянул папку.

— Слушаюсь!

— Вы свободны. — Деникин встал из-за стола, отпуская штаб-офицера, но едва тот пошел к дверям, остановил его. — Послушайте, фон Перлоф, — ласково сказал он, ловя падающее пенсне. — Вам, видимо, уже известно, что я решил сложить с себя обязанности главнокомандующего. Решение бесповоротно... Так что вам... вашей карьере ничто не грозит. Вы можете быть откровенным как офицер, как человек, наконец... Но я вам разрешаю и не отвечать. Скажите, я был очень непопулярен в вашем кругу, в гвардии? Белая ворона, а? Не могли простить высокий пост, который судьба возложила на меня? И то, что я отказался взять в армию великого князя? Не так ли? Что вы ответите?

— Вы всегда бессознательно были предубеждены против аристократии, ваше превосходительство. Это вам мешало... Мешало быть справедливым в своей деятельности... временами несколько либеральной. Вот, если угодно, это правда, — сказал фон Перлоф с вызовом.

— Да, да... — Деникин неопределенно покачал крупной головой и отвернулся, отпуская штаб-офицера.

«Сдал, сдал, — подумал фон Перлоф. — Смирный старичок в форме — не «царь», а «дед Антон». Такому ли вести корабль?» Он взял папку, поклонился и вышел.

Деникин чувствовал себя уязвленным. И все сильнее беспокоила прежняя мысль. В.большом гостиничном номере стало совсем темно. Он подошел к окну — невысокий, плотный, чуть сутулящийся, в мешковато сидевшем на нем мундире — и посмотрел на море и бухту с возросшим чувством обиды. Уездный городок Таврической губернии, тридцать тысяч жителей — в лучшие времена, — четыре православные церкви. А потом что? И какие города? На что он обрекает себя ранним отречением от армии и от дела? На безвестную эмиграцию, на жизнь в обозе второго разряда, где каждый такой вот аристократишка, как этот Перлоф, из немцев, будет пинать его дрыгающей ногой и открыто обвинять во всех поражениях Добровольческой армии. Как это делают уже сейчас, впрочем... Открыто. Не могут простить ему Новороссийска. Да, поистине это был какой-то кошмар... Переполненный войсками и беженцами город. Строевые части перегоняют обозы. Все сбилось в кучу. Суровая зима, воет норд-ост. Бегущие лавой донцы. Лишенная снега земля звенит под ногами. Забитая составами станция, загаженные пути, цементная пыль, косо летящая над городом. Ветер срывает суда с якорей, скрежещет сорванными крышами и вывесками, валит будки с часовыми, замораживает людей. Толпы. Слухи. Пуришкевич, умерший от тифа... В городе готовится восстание. Выстрелы на базаре у «Привоза», около заводов, в рабочей слободке, которая почему-то называлась «Стандарт», и даже в центре, на Серебряковской улице — трупы, трупы, трупы. Повешенные. Облавы. Плакаты ОСВАГа на набережной: «Вниманию отъезжающих за границу. Спешите записываться к позорному столбу в день торжества России!» Тыловые, с кровавыми от ярости глазами, офицеры генерала Корвин-Круковского, которого он сам опрометчиво наделил неограниченными полномочиями. Интриги старших командиров. Борьба с самостийниками... Последняя черта... С севера шел Буденный, с гор — зеленые.

Много человеческих драм разыгрывалось на стогнах города в эти страшные дни. Много звериных чувств вылилось наружу перед лицом опасности. Обнаженные страсти заглушали совесть: «Пусть я умру, но умри и ты...» Человек человеку становился лютым врагом, шла борьба не на живот — на смерть, не за место на пароходе — за спасение. И росло ощущение стремительно приближающегося развала, ощущение катастрофы. Разве оно тогда возникло — когда тысячные толпы кинулись к воде и, точно лопнувшие пружины, взвились возле дебаркадеров? Нет, это произошло раньше...

Деникин хорошо владел словом. Это давалось ему с трудом, но он тренировал себя без устали и добился, что его речи стали сильными и образными. Несколько даже излишне образными: красивые фразы порой плохо действуют на толпу — он замечал это. А еще замечал, к полному своему неудовольствию, что не только говорить, но и думать он стал красивыми фразами: «Земля звенела под ногами... Пыль косо летела над городом...» Поэт, а не генерал, поэт, и все тут!..

Деникин попытался изменить поток мыслей, сбить настроение обреченности, овладевшее им. Он вызвал адъютанта и, как он это умел, когда хотел, придал лицу милое и добродушное выражение и, ласково улыбаясь, просил распорядиться насчет чая, света и связи и вновь поинтересовался, не вернулся ли генерал Романовский. Адъютант, узнавший от штаб-офицера, что «царь Антон» не в духе, подивился столь быстрой перемене настроения главнокомандующего, который всегда отличался упрямым постоянством во всем — в симпатиях, чувствах, суждениях и, раз усвоив их, оставался верен им до конца.

Нет, генерал Романовский не вернулся. И Антон Иванович Деникин вновь остался один со своими прежними мыслями. И они снова привели его в Новороссийск, в часы полного разгула стихии, как он называл про себя для собственного успокоения эвакуацию. Он вспомнил почему-то, как донцы стреляли коней на пирсе и многие молча плакали, и было очень странно и страшно видеть, как молча плачут старые казаки; и Деникин впервые подумал о том, что эвакуация из Новороссийска была роковой бедой, роковой не только для армии — армия, дал бог, не вся погибла и в Крыму сил достаточно, — но для него лично. Ему, главнокомандующему, никогда не простят этого, как не прощали Порт-Артура и Мукдена генералу Куропаткину. Он же сам государю на Куропаткина жаловался... И еще подумал Деникин о том, что именно этой минуты так долго ждал и дождался наконец Врангель — человек, в котором воплотилось для Деникина все самое ненавистное: гвардия, высший свет, честолюбие и поза. Говорят, бароны Врангели внесены в Готтский альманах... Быстро шагает ротмистр, считающий себя Наполеоном. Ловко шагает, опираясь на плечи доверчивых глупцов, которых он, надо отдать ему должное, умеет подбирать. Он и на его — Деникина — плечи опирался, добрые слова говорил, принимая новые назначения: «Вы подняли знамя, выпавшее из рук Корнилова», «мысля Россиею», «с открытым сердцем»... Пока он его не раскусил, не поставил на место, хотя для этого и пришлось сиятельного Петра Николаевича выгнать из армии и выслать из Крыма, что должно было поубавить ему спеси и, несомненно, поубавило. И вот теперь он, Деникин, сам, своей волей вызывал Врангеля из Константинополя в Крым. Это было необъяснимо...

Раздался торопливый, тихий, но достаточно настойчивый стук. Дверь открылась, и поспешно, чуть сутулясь, вошел генерал Романовский — тот, кого в последнее время не стесняясь, почти открыто, называли злым гением главнокомандующего. Красиво-неприятное, темное лицо его с быстрыми лукавыми глазами было озабоченно. Поздоровавшись, он доложил сухо: поезд главнокомандующего и конвойцы приведены в готовность, во всем он сам удостоверился лично.

— Спасибо, Иван Павлович.

Деникин смущенно поерзал в кресле: столько ждал сегодня своего сподвижника и единомышленника и готовил себя к неприятной миссии, а подошло время — и растерялся, не знал, с чего начать разговор. И, рассердись уже на себя, начал без подходов, сказал, что принял решение об освобождении Романовского от должности и собственноручно написал проект приказа.

— Послушайте же, Иван Павлович, — и, словно ожидая поток возражений, начал читать быстро: — «Беспристрастная история оценит беззаветный труд храбрейшего воина, рыцаря долга и чести, беспредельно любящего родину солдата и гражданина, история заклеймит презрением тех...»

Обычно низкий голос Деникина зазвучал почти визгливо, с пафосом. И Романовский отметил: прославляя его заслуги, Деникин защищает перед этой самой историей прежде всего себя.

— Что? — спросил командующий. — Вы что-то сказали, Иван Павлович? — Деникин вскинулся испуганно.

— Помилуйте, Антон Иванович. Я слушаю с вниманием и... с благодарностью.

— В таком случае я продолжаю, с вашего разрешения. — И Деникин, поймав падающее пенсне и поспешно водрузив его на переносице, повторил: — «...история заклеймит презрением тех, кто по своекорыстным побуждениям ткал паутину гнусной клеветы вокруг честного и чистого имени его. — Деникин отложил приказ и с излишним пафосом закончил уже по памяти: — Дай бог вам сил, дорогой Иван Павлович, чтобы при более здоровой обстановке продолжать тяжкий груз служения России...» Есть ли у вас замечания?

— Никак нет! — Брезгливая улыбка тронула губы Романовского.

— Поверьте: с подлинной душевной болью принял я это трудное решение.

— Не будем, Антон Иванович. Вы абсолютно правы: этого требует общество, интересы армии, вероятно.

— Вот видите! Вы сказали «вероятно», — Деникин тщетно старался поймать глаза Романовского.

— Оговорился я, простите. Душа болит.

— Понимаю, понимаю, Иван Павлович... Но для вашего же блага и безопасности... Мне доносили. Меня предупреждал генерал Хольман: группа дроздовцев поклялась убить вас. Еще в Новороссийске зрел заговор... И теперь здесь... Генерал Хольман любезно предложил вам занять место на английском корабле. Теперь и я предлагаю: переходите в мой вагон, я не намерен расставаться с вами, Иван Павлович. Столько пройдено вместе... Что бы ни случилось, в моем поезде я гарантирую вам полную безопасность.

— Благодарю, но я этого не сделаю, ваше превосходительство. Я возьму ружье и пойду добровольцем к дроздовцам: пускай они творят со мной все, что хотят. Так решил я твердо. И лишь недавняя беседа с отцом Георгием Шавельским отвратила меня от суеты житейской.

— Могу ли я узнать содержание этой беседы?

— Естественно, Антон Иванович. Вы знаете, у меня нет и не было от вас секретов. Никогда... «Скажите, отец, в чем меня обвиняют?» — спросил я протопресвитера. «Во всем, — ответил он. — Для клеветы нет границ. Говорят, вы отправили за границу целый пароход табаку...»

«У меня ничего нет. Я продал все, что смог вывезти и из Петербурга». — «Вас объявляют себялюбцем, масоном». — «Я верный сын православной церкви, отец Георгий». — «Верю вам, как духовник и как человек умоляю: уйдите от дел, пока не отрезвеют умы, не смолкнет злоба». И тогда я переменил решение, Антон Иванович.

— Считаю ваш поступок разумным, одобряю его всецело. Наша с вами совесть чиста. Нам не в чем упрекнуть друг друга, Иван Павлович, — Деникин поймал наконец взгляд Романовского, и столько было в том взгляде тоски, обиды и фальши, что он поспешно отвернулся, растерянно хмыкнул, как всегда в затруднительных случаях, и помял бородку. — Заявляю: мы уходим одновременно, этого требуют обстановка, обстоятельства. В настоящий момент они сильнее нас. Против даже духовенство, возглавляемое епископом Вениамином. Полюбуйтесь, — и Деникин протянул Романовскому лист бумаги. — Получено из вполне достоверного источника.

«Во имя спасения России надо заставить генерала Деникина сложить власть и передать ее генералу Врангелю. Ибо только он может спасти родину. В сущности все уже готово к тому, чтобы осуществить намеченную перемену, — торопливо бесстрастным голосом читал Романовский. — Не надо при возможности вносить лишнего соблазна в массу, надо лишь подвести легальные подпорки под предприятие, чтобы задуманная перемена прошла гладко, законно. Все равно с властью Деникина покончено!» — прочел Романовский. Помолчав, он добавил зло, безжалостно: — И Военный совет проводить незачем: ваш преемник уже назван, Антон Иванович.

— Генералы не захотят Врангеля! — запальчиво возразил Деникин. — Ни Кутепов, ни Слащев, ни Драгомиров! Они сами в душе уже главнокомандующие!

— Давай-то бог, — лукавые глаза Романовского сверкнули. — Барон вполне зловещая фигура. И самая крупная из генералов, если быть объективным. Кроме вас, Антон Иванович, его никто не сдержит. Ваше решение незыблемо? Может быть, еще поборемся? Я не о себе. Нынче я чужд тщеславию, но я мог бы остаться при Ставке в любой должности: инспектора, советника, хоть порученца, в конце концов. — Романовский, как всегда, когда волновался, откинул назад голову. Брезгливая улыбка снова скривила губы.

— Спасибо, Иван Павлович. Я ни минуты не сомневался в вас. — Деникин, встав, с чувством пожал руку бывшего начальника штаба, затем подошел, обнял Романовского за плечи, повел к окну и сказал, стараясь скрыть пафос и придать голосу уверенность и твердость: — Настало время выполнить мое решение, дорогой друг. Вчера здесь у меня был генерал Кутепов, весьма конфиденциально. Он извинялся. Я знаю об этом, ваше превосходительство.

— Знаете?.. Хм... Впрочем, все равно теперь. Он оставил рапорт. Извольте, взгляните.

По тому, как поспешно схватил Романовский бумагу, Деникин понял: тот ничего не знает, разговор с Кутеповым ему крайне интересен, следовательно все его фразы о суете, усмирении гордыни и прочем — сотрясение воздуха: генерал Романовский весьма болезненно расставался с должностью. Деникин улыбнулся своим мыслям и счел нужным подчеркнуть, что генерал Кутепов просил о строгой тайности документа, поэтому и он считает себя вправе напомнить о том же своему испытанному другу и соратнику, вовсе не желая его обидеть. Но Романовский не имел времени даже на обиды и как-то маловнимательно, не вдумываясь, пропустил слова Деникина. Позиция генерала Кутепова, командующего наиболее боеспособной частью Добровольческой армии, интересовала его более всего, даже более ошибок в русской орфографии, стиля и почерка бравого генерала, над которыми в другое время не преминул бы вдосталь поиздеваться.

— Прошу ознакомиться. — Деникин протянул Романовскому еще документ.

Кутепов доносил:

«Когда я прибыл в Севастополь, то на пристани офицер от генерала Слащева доложил, что за мной прислан вагон с паровозом и что генерал Слащев просит меня прибыть немедленно. Около 8 часов вечера я прибыл в Джанкой, где на платформе меня встретил генерал. После ужина я прошел в купе генерала Слащева, и там он мне очень длинно стал рассказывать о недовольстве в войсках его корпуса главнокомандующим и о том, что такое настроение царит среди всего населения, в духовенстве, на флоте и якобы даже среди чинов моего корпуса, что 23 марта решено собрать совещание из представителей духовенства, армии, флота и населения для обсуждения создавшегося положения и что, вероятно, это совещание обратится к генералу Деникину с просьбой о сдаче им командования. Затем он прибавил, что ввиду моего прибытия на территорию Крыма он полагает и мое участие в этом совещании. На это я ему ответил, что относительно настроений моего корпуса он ошибается. Участвовать в каких-либо совещаниях без разрешения главнокомандующего я не буду. И, придавая огромное значение всему тому, что он мне сказал, считаю необходимым обо всем этом немедленно доложить генералу Деникину. После этих слов я встал и ушел. Выйдя на платформу, я сел в поезд и приказал везти себя в Феодосию...»

Деникин, сев за стол, казалось безучастно катал в пальцах цветные карандаши, ждал, пока Романовский закончит чтение. И только еле слышно посапывал, не спуская внимательного, напряженного взгляда с лица Романовского и терпеливо ожидая его реакции.

— Пристав! — воскликнул, не сдержавшись, начальник штаба. — «Выйдя на платформу, сел в поезд» — господин Кутепов в своем духе! Полицейский пристав! — Романовский закинул назад голову, его пушистые волосы колыхнулись.

— Оставьте, Иван Павлович. Судя по рапорту, он отстаивал наши с вами интересы.

— Сомневаюсь. Трижды сомневаюсь! Генерал Слащев тоже телеграфировал просьбу вызвать его в Ставку для доклада, а затем высказал глубочайшее огорчение, что его не пускают к главнокомандующему. Ни одному слову их не верю! И вас заклинаю. Поймите, нас окружают интриганы!

— От меня это уже так далеко, уважаемый Иван Павлович. — Деникин снова встал, прошелся и сел за стол. — Я принял решение и вас призываю: отрешитесь и в делах и в мыслях и, поверьте, вы сразу, как и я, почувствуете громадное облегчение. Мы с вами уже совершили свое. Потомки разберутся по справедливости, Иван Павлович, и воздадут по справедливости: богу — богово, кесарю — кесарево...

Романовский с удивлением смотрел на главнокомандующего. Он всегда был уверен, что отлично знает его. Однако сегодняшний Деникин, довольный мудростью своих решений и бесконечно уповающий на справедливый суд истории, — не обычный прагматик, а беспочвенный идеалист, — казался ему сейчас пародией на самого себя. Романовский верой и правдой служил боевому генералу и трезвому политику. Они не виделись менее суток, и он не понимал, когда, где и почему произошла эта метаморфоза. Романовский давно знал, что верхушка армии и флота настроена против него, что его считают виновником новороссийской катастрофы, что открыто раздаются голоса, грозящие ему смертью. Он понимал и реальность угроз — теперь, когда высокая должность перестала охранять его. Он надеялся, что его сможет охранить авторитет главнокомандующего, но сейчас он понял, что обречен — раз и сам Деникин публично отказывается от него. Деникин, судя по всему, действительно принял твердое решение. Ему становились неинтересны собеседники — даже из числа самых близких — и их мнения: у него было свое собственное, отлитое в чеканную формулу, неколебимое. Он останется верен ему до конца. Как все слабые люди, Деникин был фантастически упрям, прямолинеен и самолюбив. Романовский знал по опыту: теперь лучше всего, как он говорил про себя, сесть за его рояль и сыграть с ним в четыре руки простейший этюд, раствориться в нем, забыть в нем себя, сделать вид, что ни тебя, ни твоих проблем просто не существует.

Так Романовский поступил и на этот раз. Он перестал говорить, он стал слушать, погасил брезгливую улыбку, спрятал свои лукавые глаза, которые могли выдать его разочарование и растерянность. Впрочем, «пресимпатичный носорог», как звали иные офицеры главкома, ничего, судя по всему, и не заметил: в это время Деникин вдохновенно развивал идею созыва Военного совета под председательством старого генерала Драгомирова, который-де изберет преемника главнокомандующего вооруженными силами Юга России. («Почему Совет? Почему не приказ по армии?») В состав Совета должны войти командиры Добровольческого и Крымского корпусов и их начальники дивизий, половина («Почему половина?») командиров бригад и полков, а также коменданты крепостей, командующий флотом, его начальник штаба, начальники морских управлений; от Донского корпуса — генералы Сидорин, Кельчевский и еще шесть («Почему не пять, не десять?») генералов по их выбору; от штаба главнокомандующего — начальник штаба («Меня он уже не пошлет...»), дежурный генерал, начальник военного управления и персонально генералы Богаевский, Улагай, Шиллинг, Покровский, Боровский, Ефимов, Юзефович, Топорков и Врангель («Ты его последним назвал, а он — первый кандидат в твое кресло», — мимоходом отметил Романовский)...

— Что скажете, Иван Павлович? — спросил Деникин, наморщив лоб.

— Весьма представительное собрание. Наподобие Думы, — ответил начальник штаба с допустимой иронией. — Но я надеюсь, что уже не меня...

— Да, да, — поспешно перебил Деникин, подняв рыжеватые брови и скрывая неловкость. — Штаб Ставки будет представлять генерал Махонин.

— И отлично, Антон Иванович! Признаться, я чрезвычайно устал в последние дни и очень признателен вам за предоставленную мне полную свободу действий, за право распоряжаться собой по собственному желанию.

— Взять ружье и в строй? Нет, нет, Иван Павлович! Я верю: ваш трезвый ум и способности военачальника еще нужны станут России.

«Когда? Какой России? — осердясь, подумал Романовский. — Опять «пресимпатичного носорога» потянуло на тронные речи. О чем он говорит? На что надеется?» Но возражать не стал, а, наоборот, стал кивать и поддакивать в том смысле, что никогда не перестанет числить себя генералом русской армии и судьба, видно, идти им вместе до конца с командующим, чтобы вынести все, что уготовано господом богом и коварной дамой, именуемой историей. Затем Романовский сделал попытку откланяться и уйти, но Деникин задержал его и в качестве первого векселя на дальнейшее сотрудничество, в знак особого доверия, предложил обсудить еще один документ, имеющий в настоящем и будущем немаловажное значение. Деникин попросил Романовского быть внимательным, достал из бювара лист александрийской бумаги и начал читать медленно и отчетливо:

«Многоуважаемый Абрам Михайлович! Три года российской службы я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжелый крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и армией порвана. И я не в силах более вести ее. Предлагаю Военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование. Уважающий вас...» Подпись. — Деникин положил бумагу, снял пенсне и поднял глаза. Сказал: — Какие у вас соображения? Одобряете ли текст моей телеграммы генералу Драгомирову?

— Вполне! Каждое слово.

— Я так и думал. Вот что значит долгая совместная работа рука об руку. Не так ли?.. Поэтому я и приказал отослать телеграмму.

«Все, — цепенея от злости, подумал Романовский. — Я для него больше не существую, post faktum он ставит меня в известность, и тут не просто деникинская всевечная фарисейская мягкотелость, но и дальновидный прицел: ни при каких условиях не потерять соратника, задержать его при себе на всякий случай. Но я не Петрушка, милостивый государь, мною нельзя тешиться, а натешившись вдосталь, кинуть в угол. Я не позволю этого, никому не позволю».

— Я одобряю документ, ваше превосходительство, целиком, — сделав над собой усилие, сказал Романовский обычным, чуть вызывающим, чуть насмешливым тоном, который в немалой степени и способствовал его славе мудрого интригана. — Тут уж ничего ни прибавить, ни убавить. Да и поздно, как вы сами понимаете. Завтра поутру мне, по-видимому, предстоит встреча и работа с генералом Махониным. Разрешите оставить вас?

— Вы будете у себя, Иван Павлович?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну, разумеется, разумеется. Идите, пожалуйста.

Романовский пристукнул каблуками и вышел, надменно подняв красиво-неприятное умное лицо: он умел отлично демонстрировать свои даже самые малые победы и скрывать любые, даже самые трагические свои поражения...

Оставшись один, Деникин с чувством некоторого облегчения походил по кабинету и послушал море. Затем, присев к массивному столу, принялся сортировать бумаги, отбирая и откладывая наиважнейшие на утро, как всегда делал это перед сном. И тут припомнил, что и не ужинал: отвлек его фон Перлоф, потом затянувшаяся беседа с Иваном Павловичем. А до этого тревожные мысли и среди них одна — она точно больной зуб рвала голову. Привалившись к спинке кресла и вытянув ноги, принял излюбленную свою позу для полного отдыха. Потом вдруг вскочил, морща лоб, и снова зашагал от окна к печке и обратно, меряя комнату по диагонали. Какие-то сумбурные мысли вились, сталкивались и уходили, какие-то лица, эпизоды, фразы каких-то людей роились, не складываясь в единую картину, мешая друг другу и взаимно уничтожаясь. И вдруг, как озарение, возникло воспоминание — четкое, точно на фотографии.

… Это было в счастливое время побед, триумфального марша, парадов и молебнов в отвоеванных у большевиков городах, время московской директивы. Он отдал приказ о переходе в общее наступление от Волги до румынской границы.

... Торжественный парад по случаю побед приказано было устроить в Харькове. Деникин шел вдоль нескончаемого фронта войск. Солдаты, прибранные и накормленные к церемонии, казались ему суворовскими чудо-богатырями, офицеры глядели с обожанием на командующего. И он сам себе казался молодым и сильным, ноги несли его вперед легко, словно они и не касались булыжной мостовой, а вся свита — целая толпа приближенных генералов и офицеров, представители союзнических военных миссий, дипломаты и министры, депутация города, — почтительно приотстав, держалась позади, будто сознательно отдавала ему все почести и всю славу вождя и победителя, любимца армии, спасителя трона и империи. Деникин в тот момент видел себя со стороны — боевой генерал в распахнутой, развевающейся шинели, он летел навстречу своим героям воинам. День был солнечный, ясный, теплый. Дружно перекатывалось громовое «ура». Бухал сводный оркестр. И все звуки словно низвергались с неба, торжественные, как хорал.

И тут случилось нечто такое мелкое и незначительное, на что Деникин сначала и внимания не обратил, а заметил позднее, лишь случайно. Впереди, метрах в тридцати по его пути, немыслимо изогнувшись калачом, сидела громадная рыжая собака и выкусывала блох. Бродячая короткошерстая сука, казавшаяся голой, отвратительная, тощая, безучастная ко всему тому, что происходило вокруг, занималась собой и не думала вставать, не побоялась. Никто из стоявших поблизости в строю не посмел, конечно, шевельнуться, кинуть в нее чем попало или просто спугнуть ее. И сам Деникин надвигался на нее, не смея остановиться или хотя бы укоротить шаг. В последний момент собака нехотя поднялась, посмотрела на командующего внимательными умными глазами и проворно юркнула куда-то — исчезла, как наваждение.

И тут Деникин остановился. И точно пелена у него с глаз упала — увидел он все таким, каким оно было в действительности: весь мир, город, грязную, плохо вымощенную площадь, унылые серые цепи уставших и безразличных мужиков и себя — сутулого, низкорослого, никогда не обращавшего внимания на свою внешность, совсем не эффектного и не подходящего к роли вождя и героя усталого генерала в распахнутой не по уставу старой шинели.

Это состояние, длившееся миг, исчезло бесследно.

Свита приблизилась. Все так же светило солнце, кричали «ура» солдатские шеренги. И Деникин шел вперед. И никто даже не заметил его остановки и его замешательства, но он уже остро схватывал все то, что шло вразрез с его прежним, радостно-приподнятым настроением: и незначительные группки людей из простого народа, которые молча, хмуро и незаинтересованно глядели на происходящее; и хорошо одетую публику по сю сторону войск, которая взирала на парад как на действо, а на него, генерала Деникина, главнокомандующего всеми войсками Юга России, как на главного лицедея, способного изрыгнуть огонь или тут же провалиться под землю. И, осердясь и приказав себе забыть увиденное, стал Деникин подмечать на дальнейшем пути своем и совсем уже досадные мелочи, которые одна к одной, точно специально складываясь, дополняли ту же мрачную открывшуюся ему картину.

И теперь, много времени спустя, очутившись после побед, обернувшихся поражением, в богом забытой Феодосии, в провинциальной гостинице. Деникин, размышляя о прошлом, живо представил себе картину того харьковского парада. Парада, начавшегося светло и празднично, а окончившегося буднично. Окрашенного к тому же томительным воспоминанием о безучастной рыжей суке, чесавшейся на виду у тысяч людей. Впервые он отчетливо подумал о том, что именно тогда, с того парада, и обозначился явный перелом в его настроении на скорую победу и взятие Москвы, который привел его к усиливающемуся безразличию, окончившемуся теперь в Феодосии добровольной отставкой — уходом с поста первого человека в белой России. Да, да, это началось именно тогда! Тогда — в Харькове!..

Деникин, чуть не весь вечер мучившийся поиском ответа на пустой, в сущности маловажный вопрос, почувствовал удовлетворение и некоторую даже опустошенность, словно освободился он от тяжелого, мучительного бремени... Врангели, Кутеповы, Слащевы, предстоящие заседания Военного совета, которые он и посещать не собирался, — все это его ничуть не занимало уже, все это было ему точно как его харьковский парад той рыжей собаке. День был прожит. Прожит, и ладно.

Деникин по устоявшейся привычке прибрал на столе, погасил лампу и отправился спать. За стенами «Астории» монотонно бухало уставшее море.

Глава третья. ЧЕРНОЕ МОРЕ. БОРТ ДРЕДНОУТА «EMPEROR OF INDIA»

1

В отличие от Деникина генерал барон Петр Николаевич Врангель был абсолютно чужд сомнениям и интеллигентскому, как он презрительно оценивал это явление, самоисследованию. Врангель всегда твердо знал, чего хочет и что может в настоящий момент. Этому несомненно способствовали, по его словам, по меньшей мере три обстоятельства: происхождение и кровь, которая текла в его жилах, и студенческое прошлое. Он был студентом привилегированного Горного института и любил в молодости появляться на балах в форменной горняцкой тужурке, готовый к скандальным безумствам и неожиданным выходкам, порой шокирующим общество; и, наконец, традиционная для рода баронов Врангелей «военная косточка», начисто лишавшая, по его мнению, человека всех и всяческих сантиментов.

Его отец, Николай Егорович Врангель, был заметной фигурой в деловом и промышленном Петербурге. Председатель Амгунской золотопромышленной компании, член правления Биби-Эйбатского нефтяного общества и Товарищества спиртоочистительных заводов, вице-председатель акционерного общества «Сименс и Гальске», известный коллекционер, он незаметно, как бы исподволь, готовил себе смену. Старший его сын Петр, окончив Горный институт, должен был заменить его в деле, младший, Николай, — в искусстве. Судьбе угодно было распорядиться иначе. Младший, став довольно знаменитым искусствоведом, умер рано. Старший самостоятельно определил для себя военную карьеру. Не прошедший, правда, юнкерской подготовки и произведенный в офицеры по экзамену из вольноопределяющихс я, Врангель тем не менее считал себя в душе военным. Всеми силами он поддерживал эту веру и в лейб-гвардии казачьем полку, где служил и оставил по себе славу лихого гуляки и веселого, ценящего шутку и соленое словцо сотоварища (он не был на деле ни тем ни другим); и в лучших залах и дворцах сиятельного Петербурга, где была приметна всем его высокая долговязая фигура и энергичное запоминающееся лицо; и на фронтах японской войны, где он — хорунжий 2-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска — поражал более экстравагантными черкесками и черными папахами, нежели воинскими доблестями, хотя и в оценке последних начальством — по непонятным для сослуживцев причинам — всегда оказывался первым. Впрочем, сослуживцы и между собой никогда не жаловались на него: умел Врангель, прозванный в гвардии «Пипером», располагать к себе людей, был, как казалось, достаточно прост и доступен, всегда в хорошем настроении, всегда весел и общителен, а чуть повод появился — вызываются трубачи, шампанское льется рекой. Эти качества и вели «Пипера» по жизни. А еще — удача, твердая вера в свою судьбу, в то, что он сам может управлять ею. И в чутье. Чутье у Врангеля было удивительное, прямо-таки фантастическое: и на себя, и на людей, на которых следует опереться, и на момент, который можно использовать.

Окончив Академию Генштаба, в мировую войну он командовал 1-м Нерчинским казачьим полком, входившим в Уссурийскую генерала Крымова дивизию, действовавшую в Карпатах. Потом добился назначения флигель-адъютантом к Николаю II (вот она, удача! — ухватил за хвост, держи!), но и тут, разобравшись в обстановке при дворе, предшествовавшей революции, понял, что голову здесь сложить легче, чем карьеру сделать, и поспешил вновь вернуться на румынский фронт (вот он, подлинно патриотический поступок русского офицера!), где вскоре, произведенный в генерал-майоры, вступил в должность командира бригады, а позднее, когда генерала Крымова назначили командиром корпуса, принял от него Уссурийскую дивизию, — такому стремительному взлету позавидовали и все его друзья, свитские офицеры.

Одного не смог предусмотреть Врангель — революции.

Так разве один он? Но и тут, следует отдать ему должное, барон Петр Николаевич не растерялся, не кинулся очертя голову в поспешные авантюры. Нужно было оглядеться — он запросился в отставку, уехал в Крым, отверг хорошее на первый взгляд предложение гетмана Скоропадского, своего бывшего приятеля и однокашника, идти к нему начальником штаба. Правительство Скоропадского держалось на немецких штыках, Врангель же решил ставить в тот момент на Антанту, несмотря на личные пронемецкие симпатии, которые он тщательно и долго скрывал. Поэтому-то, как только набрала силу Добровольческая армия, ринулся Врангель в Ростов, а затем в Екатеринодар, мгновенно добился аудиенции у Деникина, униженно и фарисейски просил доверить ему хоть эскадрон для святой борьбы (он заранее узнал все, что требовалось, о Деникине для этой первой встречи и поэтому безошибочно бил в самые незащищенные места «пресимпатичного носорога»). Деникин, мгновенно проникшись симпатией, предложил ему, молодому генералу, командование 1-й конной дивизией, и хотя это вызвало ярость и смуту в лагере «первопоходников», Врангель незамедлительно стал начальником дивизии. Уже тогда, при первой встрече с Деникиным, у Врангеля родилась твердая вера в правильность выбранного им пути и где-то, подсознательно еще, смутное ощущение, что во всем он выше своего начальника и справедливости ради все должно было быть наоборот — это он, Врангель, должен принимать Деникина, назначать его на должности, обещать свою протекцию и всячески благодетельствовать. Смутное ощущение постепенно, из месяца в месяц, перерастало в уверенность. Врангель знал, готовился. Ждал, придет его время. И не просто ждал, шел навстречу этой минуте, делал все, чтобы приблизить ее. Он боролся с Деникиным, он уничтожал его — тонко, умно, незаметно, шаг за шагом дискредитируя его. И вот — победа! Его наконец зовут. Его зовут возглавить армию, стать вождем ее...

И пока не скрылись в дымке очертания Константинополя, Врангель стоял на корме дредноута «Император Индии» в любимой своей позе: левая рука упирается в узкий наборный пояс, правая — на рукояти большого кинжала. Длинная черкеска, серебряные газыри. Высокая черная папаха, чуть сдвинутая на правую бровь. Высокие мягкие сапоги до колен. Ноги широко расставлены.

Вес это придает его фигуре монументальность, внушительность. Поза, правда, не столь удобная, сколь эффектная: опальный генерал возвращается на родину. Его зовут, он тут же откликается на зов. Он солдат. Дело для него превыше всего, а тем более превыше личных обид. Стюард, склонившись в учтивом поклоне, пригласил генерала в кают-компанию к обеду. Врангель двинулся за ним по чисто вымытой, затертой щетками до бесцветия палубе дредноута, широкой, как Невский проспект.

Море было спокойное, гладкое, цвета дымчатого хрусталя. Броненосец казался огромным серым утюгом на гладильной доске. И квадратный толстозадый стюард, двигающийся впереди враскоряку на коротких ногах, казался тоже неправдоподобно огромным. Его жирный бульдожий затылок, необъятная шея и квадратный зад источали хладнокровие и уверенность. «Все, что происходит здесь и во всем мире, происходит только с разрешения правительства Великобритании», — показывал стюард всем своим видом, осанкой и величавым, выразительным спокойствием. «Правь, Британия!» — призывал тяжелый, словно налитый свинцом флаг. «Правь, Британия!» — призывали огромные башенные орудия. Броненосец был не только частью Англии, это была сама Англия. И, странно, сегодня она совсем не раздражала Врангеля. Он подумал даже с известной благодарностью, что не случайно предоставили ему броненосец, а не миноносец или даже пристойный крейсер. Знают, шельмы, высчитали уже, уверены, с кем имеют дело, с кем в скором времени придется им вести переговоры и торговать льготы на близкое и далекое будущее. Купцы! Недаром генерал Кийз осторожно зондировал почву для устранения Деникина и организации новой, «либеральной власти по управлению Черноморской губернией». Конечно же, при английском генерал-губернаторе. С ними надо быть чертовски осторожным. Чуть что — запеленают, свяжут, не пошевельнешься...

За обедом Врангель был беспечно весел. Очаровывая младших морских офицеров безупречным английским произношением, он рассказывал боевые приключения, случавшиеся с ним в разные годы на разных фронтах. В них была и доля правды, и доля солдатского юмора, поэтому их встретили с интересом и благодарностью. Кто-то пытался, правда, повернуть разговор на политические темы. Кто-то заметил: союзники проигрывают оттого, что не могут правильно разобраться в российской ситуации, потому что русская-де душа, как известно, потемки, в России много вождей и много партий, а какая главная — никто не знает, ибо царская семья расстреляна. Кто-то возразил: большевики вот быстро разобрались, столько времени они у власти, умело воюют, прикрываясь лозунгами о мире и земле. Врангель не дал втянуть себя в этот разговор. Он молча пил кофе, с удовольствием дымил хорошей сигарой. Потом, мгновенно овладев общим вниманием, сказал продуманно, четко и зло, видимо в расчете на корреспондента «Times», который обнаружился за общим столом в кают-компании:

— России нужна твердая военная диктатура. То, что было до сих пор, — не диктатура, думская болтовня. Адмирала Колчака связывали по рукам и ногам социалисты, у генерала Деникина тормозом были всякие «особые совещания». Россия испокон веков между тем нуждается в железной узде. Степень ее натянутости определяет степень прогресса. Я за диктатора — милостью божьей и волей народа. Извините, господа, дела. Благодарю вас, — закончил он и резко поднялся. Полы плотно сидящей черкески сошлись у колен, под высоким стоячим воротом казачьей гимнастерки блеснул золотой английский орден святого Михаила и святого Георгия, — он небрежно поклонился и вышел, очень высоко неся голову.

Во всем — в манере говорить, в нервных, повелительных жестах Врангеля, в коротких натренированных взглядах выпуклых глаз — чувствовался сильный и волевой человек. Неприятно поражала лишь необыкновенно длинная шея, без всякого утолщения переходящая в затылок и как будто кончающаяся уже где-то на макушке. Эта длинная, как у гусака, шея с плоским затылком придавала облику генерала отпечаток мальчишеской несуразности и легкомыслия и зачастую сводила на нет впечатление, которое производило на окружающих его удлиненное лицо с суровыми выразительными глазами и вся его высокая стремительная фигура...

— Он, видимо, казак, этот человек? — спросил молодой морской лейтенант соседа по столу.

— Нет, по-моему, он немец, — ответил тот. — Фон Врангель, барон.

— В этой дикой и необъятной стране ни в чем невозможно разобраться. Вес сложно и запутанно. Русские носят немецкие фамилии, и наоборот.

— Но этот немец-казак награжден нашим орденом. За что же? — вступил в разговор третий офицер. — Что он, собственно, свершил для Британии?

— Все политика, джентльмены. Король Георг приказал вручить ему орден за взятие Царицына.

— Что это, бывшая царская резиденция?

— О, нищий городок на Волге! Важный стратегический центр России, говорят.

— Вы забыли добавить, что он снова захвачен большевиками.

— Ими захвачена почти вся страна.

— За каким же чертом мы снова лезем сюда?

— Задайте этот вопрос адмиралу.

— Лучше самому сэру лорду Керзону.

— Достаточно, джентльмены! Оставим политику. Мы на военном корабле, наш долг — выполнять приказы. Извините, приходится напоминать вам...

Уходя из кают-компании, Врангель действительно думал о неотложных делах: он собирался подготовиться к заседанию Военного совета, к бою с Деникиным и, если возникнут, возможно, разные обвинения в его адрес, к должному и аргументированному отпору всякому, кто посмеет упрекнуть его хоть в чем-нибудь, — Кутепову, Слащеву, Драгомирову. Удара можно ждать с любой стороны, от любого человека. Бог знает, как группируются нынче в Крыму силы, кто с кем блокируется и кто станет главным его, Врангеля, противником на пути к должности главнокомандующего.

Первым делом следовало восстановить всю историю его отношений с Деникиным, подробно и обстоятельно. И объективно, обязательно объективно. Обратиться к документам и записям. Врангель давно был уверен в причастности своей личности к истории. Документы понадобятся для того, чтобы утверждать свою точку зрения. И опровергать недругов — сейчас я потом. Врангель хранил документы бережно, пуще фамильных драгоценностей; свои письма и телеграммы он приказывал готовить в нескольких экземплярах, чтобы второй обязательно оставался ему, и сам, никому не доверяя этого, ежевечерне, собственноручно и пунктуально подклеивал их в специальную толстую книгу, а когда она закончилась, завел себе точно такую же вторую и третью и для хранения их купил еще весною в Севастополе, большой, палисандрового дерева, старинный ларец с хитрым замком, изготовленным старым голландским умельцем.

И вот теперь, пройдя широким, под красным бархатным ковром, коридором (низ — полированный орех, верх — серая крашеная сталь) и вернувшись в просторную каюту, предоставленную ему командиром дредноута, Врангель приказал денщику достать заветный ларец и принести чаю с ромом покрепче. Он пережил душевный взлет оттого, что уже сейчас мысленно начинал борьбу, борьбу за себя и свое место в истории.

Постояв у иллюминатора, барон сел у стола в кожаное вращающееся кресло, чувствуя его удобство, ощущая удобство и стерильную чистоту всей кормовой каюты, целесообразность размещения в ней необходимых и не необходимых вещей и предметов и даже определенный комфорт, отличающийся к тому же завидным постоянством, которое так свойственно военному флоту и важно во время военных операций.

«Носятся в своих блиндированных коробках по морям и океанам, и море будет им могилой, а на земле и следов не останется». — с чувством превосходства вдруг подумал он, раскрывая первую книгу. Но еще до того, как он перевернул страницу, возникла в уме, вспомнилась целиком фраза: «Приходи и правь нами: земля наша велика и обильна, а порядка в ней нету». Он усмехнулся и обрадовался подобному совпадению, потому как был суеверен и, хотя в душе в бога не верил, старался казаться ужасно набожным и даже привык к этому. Врангель отхлебнул чая с ромом из стакана в тяжелом серебряном подстаканнике с фамильным вензелем и открыл книгу.

«Итак, — сказал он себе бодро. — Итак, посмотрим. Посмотрим и подумаем, не торопясь...»

2

... Первая встреча с Деникиным в Екатеринодаре оставила в душе Врангеля приятное воспоминание. Тогда он записал в дневнике:«Вдумчивый, кряжистый — чисто русский человек. Недюжинные способности. Один из наших выдающихся генералов. Выдвигается заслуженно. Предложил командование конной дивизией...» И приказ самого Врангеля по новой дивизии был под стать тому настроению: «Славные войска! Горжусь командовать вами, храбрецы! Вперед же, кавказские орлы! Расправьте могучие крылья, грудью прикройте свои гнезда». Любил он красивые слова в приказах! Что-нибудь с заворотом, этаким возвышенным суворовским слогом. Непременно сам все сочинял, единым духом, вдохновенно: «Славные войска Маныческого фронта... Все вы объединены под моим начальством, и нам дано имя «Кавказская армия»! Кавказ — колыбель нашей славы... Орлиным полетом пронеситесь вы и через пустынную степь калмыков к самому гнезду врага, где хранит он несметные богатства, — к Царицыну, и вскоре напоите усталых коней водой широкой матушки Волги!..»

Да... Май 1919 года. Станица Великокняжеская... Врангель улыбнулся: карьера начиналась удивительно хорошо. За бои на Северном Кавказе он был произведен Деникиным в генерал-лейтенанты. Маныческая операция завершилась, началась Царицынская. «Ну как, через сколько времени поднесете нам Царицын?» — запрашивал его Деникин. А он ему — телеграмму: «Взять Царицын без пехоты, артиллерии и технических средств не могу. Армию упрекнуть не могу. За время операции некоторые полки дошли до сотни... В случае вашего отказа прошу освободить меня от занимаемой должности». Деникин уступил. Уступив раз угрозе Врангеля оставить армию, он вынужден был уступать ему и в дальнейшем — в малом и большом. И это позволило Врангелю не только обсуждать (и осуждать) приказы главнокомандующего, но вскоре стать в позу стороннего наблюдателя, критикующего своего начальника, что во веки веков было немыслимым в русской армии.

Узнав о «Московской директиве» Деникина, он заявил во всеуслышание: «Это смертный приговор армиям Юга России. Стратегия Деникина ошибочна, он строит здание на песке — захватывает огромную территорию, а удержать ее будет нечем: войск мало, резервов нет». 29 июля 1919 года Врангель отправил личное письмо Деникину (тут и родилась у него идея посылки серии писем, содержание которых — он уж заботился об этом! — становилось достоянием всей армии», умоляя (пока еще умоляя!) прислушаться к голосу трезвого рассудка: «Милостивый государь Антон Иванович! Вы подняли из рук генерала Корнилова знамя и с честью понесли его. Ныне армия, как ломовая лошадь, стала, с трудом переводя дыхание...» Спокойный, уверенный тон, весомая фраза, убедительная аргументация — точно письма Курбского Ивану Грозному. Потомки рассудят, кто был прав, кто был прозорлив... Но письма писались не только для истории. У них имелся точный адрес и точный прицел в сегодняшнем дне, поэтому кончались они неизменно вер- н «поддан ни чески — до поры до времени: «Мысля только Россиею — единой, великой и неделимой... С открытым сердцем... Моя жизнь на глазах у всех... Умоляю...»

Деникин отвечал с опозданием. Он еще не представлял себе опасности, исходившей от этого увлекшегося эпистолярным жанром генерала, и не сдерживал старческих обид: «Никто не вправе бросать мне обвинения... Никакой любви мне не нужно, я не обязан ее питать. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но меня они не затрагивают, и я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят».

«Пресимпатичный носорог» начинал брюзжать, не выдерживал спокойного тона, отвечал оскорблениями. Врангель говорил всем и каждому, что после подобных ответов его вера в главнокомандующего поколебалась и его личное отношение к нему не может остаться прежним. Не удовлетворившись этим, Врангель направляет письмо генералу Романовскому: «Я получил ответ главнокомандующего, наполненный оскорбительными намеками, где мне бросали упрек, что я руководствуюсь не благом дела и армии, а желанием собственных победных успехов. Есть обвинения, которые опровергать нельзя и на которые единственный ответ — молчание. Служа только родине, я становлюсь выше личных нападок».

Это был ловкий ход, и, вспоминая его теперь, Врангель горделиво подметил, что слава опального оппозиционера, не побоявшегося отстаивать свою точку зрения, немедленно стала приносить плоды. Он перелистал дневник и прочел с удовольствием: «Ростов. В театре дают «Птичек певчих». Чтобы не привлекать внимания, взял ложу второго яруса, но перед началом действия занавес не подняли — вышел господин, сказал: «В то время, как мы здесь веселимся, предаваясь сладостям жизни, там, на фронте, геройские наши войска борются за честь Единой, Великой, Неделимой, стальной грудью прикрывают нас. Мы обязаны им всем — этим героям и их вождям. Я предлагаю вам приветствовать одного из них, находящегося здесь, героя Кавказской армии, генерала Врангеля». Яркий луч рефлектора осветил нашу ложу, оркестр заиграл туш, публика повернулась ко мне, зааплодировала. После спектакля я захотел поужинать в гостинице «Палас», но как только я показался в зале, все вскочили, раздались крики «ура», оркестр опять заиграл туш, со всех сторон потянулись ко мне бокалы с вином, подходили знакомые и незнакомые...»

Так впервые прозвучало слово «вождь». Оно непривычно выглядело в чужих устах и даже на бумаге, под собственной рукой. Но оно уже прозвучало, как звук трубы перед конной атакой. Оно звало к бою, к действиям. Врангель задумывает еще один ловкий ход — добивается приема у Деникина, предпринимает на глазах у всех еще одну попытку примириться с главнокомандующим. Об этой встрече он рассказывает подробно даже малознакомым людям и записывает в дневнике: «Утром следующего дня принят по моей просьбе с докладом в Таганроге Деникиным. Холодная сдержанность. Обед. После обеда — беседа в кабинете. Главнокомандующий полон показного оптимизма: положение ваше блестяще, Москва должна быть взята. Внутреннее положение сложнее: англичане ведут двойную игру (NB); казаки самостийничают, грузины и поляки активизировались («я заявил этим господам, что ни клочка русской земли они не получат» — sic!!!); донимают его интриги консервативной группы, которая хотела бы видеть во главе армии приглашенного из-за рубежа великого князя Николая Николаевича (ищет во мне союзника). Обратил его внимание на картины развала в тылу. Гражданская власть выпущена из рук, страна управляется сатрапами — от губернатора до коменданта контрразведки. Обыватель не знает, кого слушаться. В департаментах авантюристы. Тыл забит явными и скрытыми дезертирами. Огромные запасы, доставленные союзниками, расхищаются. Обиделся: «Вы несправедливы к командованию и занимаетесь явной подтасовкой фактов, легко опровержимой». На том и расстались. А итог встречи — стали забирать у меня войска, когда дела на севере пошли худо. Господин Деникин называет это «наши стратегические расхождения с генералом Врангелем»...»

Появляется характеристика Май-Маевского — первого тогда конкурента: «Генерал Май-Маевский, прославивший себя гомерическими кутежами и швырянием денег, — небольшого роста, очень тучный, с громадным носом сливового цвета, маленькими мышиными глазками. Не будь на нем мундира — комик провинциальной сцены. На должность командира Добровольческого корпуса выдвигает генерала Кутепова (впечатление: крепкий и дельный офицер)...»

Врангель перевернул несколько страниц и бережно расправил смятую, уже несколько затертую и потускневшую четвертушку бумажного листа. «Разговор Деникина с Романовским — сообщено фон Перлофом», — было написано поверху.

«Романовский: Врангель просит направить его с большей частью Кавказской армии на север, в Купянск.

Деникин: Он хотел бы, вероятно, заменить Май-Масвского на посту командующего Добровольческой армией?

Романовский: Поэтому и порочит его за пьянство и разврат.

Деникин: Пока мы повременим с перегруппировкой войск и перемещением барона Врангеля...»

Далее пересказывалась его телеграмма Деникину от 4 ноября: «Сердцем и мыслями я ныне с вами и рад всеми силами вам помочь». Читая ее, Врангель поморщился: поторопился, не выдержал характера, радость глаза застлала... Впрочем, запись его беседы с Деникиным и Романовским свидетельствовала, что трезвый политик вскоре сумел вновь взять верх над генералом, обрадованным повышением по службе:

«Деникин: ...Ну-с, итак, прошу вас принять Добровольческую армию.

Врангель: Предлагаемые вам ранее мною меры перегруппировки войск теперь запоздали, и Харькова нам не удержать.

Деникин: Это все отлично понимают. Это не может повредить вашей репутации.

Врангель: Я забочусь не о своей репутации и не считаю себя вправе взяться за дело, которое невыполнимо.

Романовский: Своим отказом вы ставите главнокомандующего и армию в тяжелое положение. Руководить крупной конной массой кроме вас некому.

Врангель: Прошу дать мне подумать, возможность выбрать своих ближайших помощников.

Романовский: Генерал Май-Маевский с делом окончательно справиться не может, как вы полагаете?

Врангель: О чем же вы раньше думали, простите? Об этом давно знают все. Воспользоваться моей помощью главнокомандующий не пожелал. Тогда меня слушать не хотели, а когда мои предсказания сбылись, меня же призвали спасать положение.

Романовский: Стоит ли о прошлом? Будем думать о настоящем. Главнокомандующий вправе требовать от вас жертвы, эта жертва не ему, а России.

Врангель: Хорошо. Я согласен».

Да, тут он говорил, как трезвый и дальновидный политик. Тактика была избрана правильная.

«Пресимпатичный носорог» был еще силен и отнюдь не торопился делиться властью. Это подтверждала и новая беседа Деникина с Романовским, незамедлительно сообщенная Врангелю его секретным агентом:

«Деникин: Новое назначение Врангеля внесло много осложнений и усилило атмосферу внутреннего разлада. Мы вряд ли что выиграли.

Романовский: Обращаясь к старшим начальникам, он обрисовывает удручающую картину наследия, полученного от Май-Маевского. И делает вывод: армии, как боевой силы, нет. Он заявляет, что Шкуро и Мамонтов — виновники расстройства конных корпусов. Требует их удаления.

Деникин: Требует? Он вечно что-то требует. Пусть не ерепенится!..»

Приказ Врангеля № 709 от 27 ноября 1919 года был рассчитан точно — не столько на солдат и офицеров, сколько на общественное мнение и Деникина, которому он впервые показывал сильную руку вождя: «Славные воины Добровольческой армии!.. В этот грозный час... я призван стать во главе вас. Я выполню свой долг в глубоком сознании перед родиной... К творимому вами святому делу я не допущу грязных рук... Я сделаю все, чтобы облегчить ваш крестный путь, — ваши нужды будут моими... Я требую исполнения каждым долга перед грозной действительностью. Личная жизнь должна уступить место благу России. С нами тот, кто сердцем русский, и с нами будет победа!..»

Врангель ни на миг не ослаблял своего давления на главнокомандующего.

Телеграмма Деникину: «Армия разваливается от пьянства и кутежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отчисления от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска».

Запись в дневнике: «Деникин долго не решался, потом убрал Шкуро, назначив его на Кубанскую армию. Мамонтов преступно бездействует, позволил красным охватить фланг. Конница небоеспособна, набита награбленным. Несколько эскадронов противника, бывает, гонят нашу дивизию. Солдат не хочет воевать, бежит. Необходима скорейшая переформировка».

9 декабря Врангель лично передает свой рапорт Деникину, копии Романовскому и Лукомскому. Он предлагает экстренные меры по укреплению армии и тыла. В случае неприятия их — вновь отказывается от командования Добровольческой армией. Лицо Деникина при встрече было поблекшим, растерянным, — отмечает Врангель.

— Что же делать? Все-таки надо продолжать, — сказал Деникин еле слышно.

— Конечно, надо, — ответил Врангель. — Надо прикрыть армией Крым и отводить мои войска на соединение с войсками в Новороссии.

— Это я уже решил в своем сердце. Ваша армия должна отходить вместе с донцами. Все, что вы говорите, — верно. Ваш рапорт меня глубоко тронул. И ваш душевный порыв, поверьте, нашел искренний отклик.

Деникин явно хитрил и выгадывал время. «Всем командующим армиями, — сообщал он в телеграмме. — Некоторые начальники позволяют себе предъявлять требования в недопустимой форме, грозя уходом в отставку. Подобные обращения недопустимы, и главнокомандующий требует от подчиненных беспрекословного повиновения». Деникин узнал о разговоре Врангеля с генералом Сидориным, о созыве совещания в Ростове с целью свержения главнокомандующего и принимал контрмеры. Была послана телеграмма Врангелю, Сидорину, Покровскому: «Созыв командующих армиями без разрешения главнокомандующего — беспримерное нарушение военных традиций и дисциплины. Созыв запрещаю. Деникин»,

«Пресимпатичный носорог» показывал зубы. Насколько страшны зубы у носорога? Тут он явно переигрывал — так показалось Врангелю, однако новая их встреча доказала, что позиции главнокомандующего еще очень крепки Врангелю пришлось отступить и изобразить из себя (в который раз!) несправедливо обиженного. Он заявил, что готов принять на себя любую задачу, которую командующему будет угодно на него возложить, и, если в армии дела для него не найдется, он может быть полезным и в тылу. Наконец, если бы командующий признал нужным отправить его хоть в Англию, то и там.

Деникин, увидев противника поверженным, растаял и сменил гнев на милость.

— Ну, нет! — покровительственно заявил он при встрече. — Конечно, вам дело и здесь найдется. Мы вас не выпустим.

— Ваше высокопревосходительство! — Врангель решил идти ва-банк и до конца играть роль человека, которому небезразлично, как относится к нему командующий. — Разрешите с полной искренностью коснуться личного вопроса. Я ясно чувствую с вашей стороны недоверие. Я хотел бы знать, чем оно вызвано?

— С моей стороны? — Деникин почти искренне удивился. — Помилуйте! Если оно есть, то, конечно, только с вашей. Я со своей стороны шел к вам всей душой. Ваши донесения облекались в такую форму, что я... я... — Деникин багровел, терял с носа пенсне и с трудом сдерживал прорывающуюся злость, — ...вынужден был скрывать их от подчиненных. Они написаны с целью дискредитации моей стратегии и политики!

— Это не так, ваше высокопревосходительство! — горячо запротестовал Врангель.

— Оставим все это, — устало сказал Деникин.

Он подал руку Врангелю в знак примирения, и они неловко расцеловались, чувствуя всю фальшь и дешевую театральность этой процедуры, непонятно зачем проведенной и на кого рассчитанной. Один хотел обмануть другого, но их объяснение никому ничего не дало. Они расстались с чувством тягостной неловкости, еще более непримиримые друг к другу, чем раньше. Хорошо хоть, что встреча, начавшаяся при Романовском, заканчивалась tete-a-tete и не оставила свидетелей.

Врангель, не раз и не два проанализировав эту встречу, пришел к выводу, что он действовал не лучшим способом: непонятно почему размяк, дал провести себя «носорогу» в конечном счете.

...Врангель отложил документы, встал из-за стола, резко толкнув вертящееся кресло, и зашагал по каюте, высоко, по-цаплиному поднимая колени. «Сколько воды утекло с тех декабрьских дней, — думал он. — А недавно все было. Девятнадцатого Ставка оставила Таганрог. Паника охватила всех. Горели склады, раздавалась беспорядочная стрельба. В суматохе забыли погрузить личный состав и имущество английской миссии. Хорошо, я предложил им места в поезде. Англичане подобных услуг не забывают... Эвакуация Новочеркасска, и опять паника. Здесь-то и раздались впервые голоса, открыто требующие замены Деникина...»

Добровольческая армия срочно сводилась Деникиным в корпус под командованием Сидорина. Тылы передавались корпусу Кутепова. Функции Врангеля — организатора будущих конных формирований — оказывались весьма туманными. Практически «носорог» отстранял его от дел, изгонял из армии. В момент, столь не подходящий для сведения личных счетов, — в момент повального бегства частей с фронта, — Деникин подловил его.

Врангель не без гордости вспомнил, как десятки малознакомых людей посещали его, чтобы выразить свое огорчение и узнать подлинные причины оставления должности. Уходя из армии, он издал прощальный приказ (исполненный любимой энергичной суворовской фразеологии) и демонстративно поехал согласовывать его с Деникиным. «Многоопытный стратег» был сух, сдержан. Указав перстом на приказ, зафырчал: «Это неладно. Будто до вас, господин барон, они ничего не сделали. Армии это может показаться обидным». — «Извольте исправить, ваше превосходительство!» — Врангель решил демонстрировать полное смирение. Деникин тут же вычеркнул несколько фраз и успокоился.

Но сам он не успокоился. 25 декабря Врангель направляет Деникину очередную докладную записку, в которой прямая критика (теперь-то он может позволить себе это в полном объеме!) действий главнокомандующего и обидные даже для прапорщика поучения.

31 декабря Врангеля неожиданно посещает представитель Великобритании Мак-Киндер, дабы выяснить его позицию и перепроверить слухи о готовящемся перевороте, в результате которого Врангель должен был сменить Деникина. «Знаменательный разговор!» — записал Врангель в дневнике. И незамедлительно отреагировал новой докладной о полной непричастности к подобным слухам. «Пресимпатичный носорог» не соизволил ответить. Тем хуже для него…

Агент доносил Врангелю: генерал Слащев отошел в Крым, за перешеек. Тревожно под Новороссийском. Деникин все время говорит о готовящихся на него покушениях со стороны большевиков, самостийников, не в меру прытких генералов. Его подозрительность крайне возросла. Деникину стали известны высказывания Врангеля, что он-де «в положении классного пассажира — сидит в вагоне вместо того, чтобы воевать».

Генерал Лукомский телеграфирует Деникину 10 января 1920 года: «В последние дни в Новороссийске появились какие-то прохвосты, которые по кофейням и ресторанам распространяют слухи, что Врангель из-за личных к главнокомандующему отношений бросил армию в самый критический момент, и стараются возбудить публику против него. Эти господа ведут вредную и гибельную для дела игру, так как надо знать, что Врангель среди кадровых офицеров пользуется большой популярностью. Если кого-либо из таких господ поймают, расстреляю немедленно». Деникин отвечает, обидевшись: «Ваше сообщение в мой адрес считаю неуместным, полагаю себя вправе указать вам на это...»

Просматривая сейчас эти телеграммы, Врангель подумал, что тогда у него еще не выработалась четкая линия поведения и та полная последовательная программа, которую он вез нынче в Крым. Просто он любым способом хотел свалить Деникина, причинить ему неприятность — любую! — и старался делать это всеми доступными способами. Он не мог простить Деникину слабости, несмотря на то, что слабость была проявлена по отношению именно к нему, Врангелю. Это, конечно, была удобная позиция для себя, для самооправдания. В нее он верил все сильнее и сильнее, пока эта позиция не стала единственной, не заслонив окончательно очень простые и обыкновенные мысли о большой карьере, пришедшие чуть ли не случайно в голову вчерашнему горняку, молодому еще сравнительно офицеру, произведенному тем же Деникиным в генерал-лейтенанты...

И вот Деникин растерян. Неожиданно для всех он издает приказ: «Укрепление обороны Новороссийского района, а также возможную эвакуацию города возложить на генерал-лейтенанта барона Врангеля П. Н.» Нашли дурака! Оставлена Одесса. «Ужасные сцены в порту, — отмечено в дневнике. — Многие не успели погрузиться, ползли по льду, кончали самоубийством. Часть армии с ген. Бредовым пробивается в Румынию. Всеобщее озлобление, недовольство». «В Крыму сумбурные и бессмысленные распоряжения ген. Слащева. Беженцы, солдаты без частей, хаос, темные силы (авантюрист (?) капитан Орлов)». И дальше, для оправдания уже не только перед собой — перед историей: «Сознавая, что от меня хотят избавиться, подал прошение об отставке. Семью решил отправить в Константинополь. Сам уеду в Крым...»

В Крыму в поле его зрения попадает капитан Орлов (запись: «Авантюрист или верный слуга — как его однофамилец при Екатерине II?»). Впрочем, интерес, как оказалось, был обоюдный.

Врангель достал листовку, выпущенную мятежным капитаном, читая, усмехнулся: «Наш молодой вождь генерал Врангель прибыл в Крым. Это тот, кому мы верим все, это тот, кто все отдает на борьбу с большевиками и преступным тылом... Да здравствует генерал Врангель — наш могучий и сильный духом молодой офицер!» Неплохо сказано... В Крыму страсти бурлили еще почище Новороссийска. Пойди разберись! Генерал Шиллинг — высокий, плотный, с открытым, свежим лицом — производит приятное впечатление. Но, утверждали, казнокрад, сдал Одессу, развалил вверенный ему фронт... Генерал Май-Маевский? «На войне начальник для достижения успеха должен использовать все — не только положительные, но и отрицательные побуждения своих подчиненных. Если вы станете требовать от солдат и офицеров, чтоб они были аскетами, то они и воевать не будут» — так он оправдывал свое мародерство. Обиделся, услышав ответ Врангеля: большевики, видимо, не так рассуждают, поэтому и побеждают. Упрекнул чуть ли не в симпатии к большевикам... Или Слащев. Примчался с визитом: бледно-землистый, с беззубым ртом, редкими волосами, громким ненормальным смехом — потерял, видно, душевное равновесие. Одет в фантастический костюм. Говорил о трудностях — еще один кандидат в Наполеоны... Шиллинг, ссылаясь на предложения общественности и молодого офицерства, требующих передачи всей власти Врангелю, просил принять от него должность. Врангель, сумев сдержать ликование, нашел в себе силы ответить, что сделает это лишь по приказу главнокомандующего.

Посылая листовку Орлова Деникину, генерал Лукомский советовал ему срочно заменить Шиллинга Врангелем. Поначалу и сам Шиллинг ходатайствовал о назначении барона себе в заместители, но Деникин, возмутившись, оказался непреклонным. Однако Врангель переиграл всех. О, это была тонкая и очень расчетливая игра. Ею стоило гордиться!..

Врангель перебирал копии февральских телеграмм.

Генерал Лукомский — генералу Шиллингу. 5.11. 1920: «Советую передать власть генералу Врангелю».

Деникин — генералу Шиллингу. 5.11.1920: «Категорически отвергаю ваши предложения. Подчиняю вам в оперативном отношении флот».

Генерал Лукомский — генералу Шиллингу. 6.11. 1920: «От имени Врангеля меня посетил генерал Шатилов, который заявил, что вследствие ухудшения положения в Крыму Врангель согласен принять временное назначение для установления порядка на Крымском побережье, при условии невмешательства Шиллинга, если я, именем главнокомандующего, ему это прикажу».

Телеграфный приказ генерала Шиллинга. 7.11.1920: «Генералу Врангелю подчиняю Севастопольскую крепость, флот и все тыловые отряды; возлагаю на него мерами, какие он признает целесообразными, успокоить офицерство, солдат и население и прекратить бунтарство капитана Орлова».

Генерал Лукомский — Деникину. 7.11.1920: «Положение в Крыму тревожное. Только немедленное назначение Врангеля вместо Шиллинга спасет положение. Завтра может быть поздно».

Телеграмма Деникину от ряда общественных деятелей. 7.11.1920: «События неминуемо поведут к гибели обороны Крыма, если во главе власти в Крыму не будет безотлагательно поставлен барон Врангель».

Генерал Шиллинг — Деникину. 8.11.1920: «Ввиду разрухи тыла и разыгравшихся страстей среди офицеров до крупных чинов включительно, полагаю, что передача мною власти Врангелю будет более отвечать всей совокупности обстановки».

Деникин — Шиллингу. 8.11.1920: «Совершенно не допускаю участия Врангеля. Уверен, что вы положите предел разрухе».

Генерал Шиллинг — генералу Лукомскому. 8.11.1920: «Считаю необходимым. Первое: принять меры против Орлова. Второе: отрешить от должности командующего флотом вице-адмирала Ненюкова. Третье: предложить генералу Врангелю немедля покинуть пределы Крыма».

8 февраля 1020 года был обнародован приказ Деникина об исключении со службы генерал-лейтенантов Лукомского, Врангеля, Шатилова, вице-адмирала Ненюкова и начальника штаба флота контр-адмирала Бубнова.

Англичане пытались устроить свидание Врангеля с Деникиным. Генерал Хольман давал миноноску для поездки в Новороссийск, обещал полную гарантию безопасности, однако Врангель отклонил его предложение и послал генерала Шатилова. Тот привез приказ главнокомандующего: Врангелю немедля выехать из пределов Вооруженных сил Юга России.

Генерал Хольман встретился с Деникиным и спросил его напрямик: «Ваше превосходительство, предполагаете ли вы дать какое-нибудь назначение генералу Врангелю?

Деникин: Нет.

Хольман: В таком случае, может быть, лучше будет посоветовать ему уехать?

Деникин: Да, это было бы лучше».

Уже с борта парохода «Александр Михайлович» Врангель вновь обращается к Деникину. Он подводит «итоги» их борьбы.

«... Ровно полтора года назад я прибыл в Добровольческую армию и стал добровольно в ваше подчинение, веря в то время, что вы честный солдат, ставящий благо родины выше личного. Полтора года я сражаюсь в рядах Вооруженных сил Юга России, неизменно ведя мои войска к победе, и не раз, в самые тяжелые минуты, спасая положение, моя армия освободила Северный Кавказ. Боевое счастье улыбалось вам, росла ваша слава, и с нею вместе стали расти в сердце вашем честолюбивые мечты... Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты. Армия, воспитанная на произволе, в грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, — гакам армия не могла создать России... Отравленный духом честолюбия, вкусивший власти, окруженный бесчестными льстецами, вы уже не думали о спасении отечества, а лишь о сохранении власти. По мере того как армия приближалась к Ростову и Новочеркасску, вы видели, как таяло ваше обаяние, власть выскальзывала из ваших рук. Цепляясь за нее, в полнейшем ослеплении стали вы искать кругом крамолу и мятеж.

9 декабря я подал вам рапорт об эвакуации Ростова и Новочеркасска — в ответ получил телеграмму о том, что «некоторые начальники позволяют себе делать мне заявления в недопустимой форме».

20 декабря Добровольческая армия была расформирована. Я получил от вас приказ: отправиться на Кавказ — формировать Кубанскую и Терскую конницу (с тем же туда был послан вами и ген. Шкуро, о котором вы сказали, что он-де действовал самочинно). Я остался не у дел и в конце декабря прибыл в Новороссийск. В Новороссийске за мной велась вашим штабом недостойная слежка, говорили о каком-то внутреннем фронте в Новороссийске во главе с генералом Врангелем, шли слухи о моем стремлении произвести переворот, которые достигли заграницы.

Были рапорты от 25 и 31 декабря на ваше имя, на которые вы мне даже не ответили. Потеряв веру в вождя и всякое к нему уважение, я подал в отставку (это совпало с выступлением Орлова, который заявил, что подчинится лишь мне). Целый ряд общественных групп, представители духовенства, народов Крыма просили вас обо мне. Вы же предложили ген. Шиллингу арестовать виновных, невзирая на их высокий чин. Были уволены в отставку я, ген. Шатилов, ген. Лукомский, адмирал Ненюков... Теперь вы предлагаете мне покинуть Россию, предложили это сделать через англичан. Переданное таким образом предложение может быть истолковано как сделанное по их инициативе, в связи с моей «германской ориентацией», сведения о которой усердно распространялись вашими агентами.

Со времени увольнения в отставку я считаю себя от всяких обязательств по отношению вас свободным и предложение ваше (покинуть Крым) совершенно необязательным. Средств заставить его выполнить у вас нет, и тем не менее я решаюсь оставить Россию, заглушив горесть в сердце своем. Кончайте же начатое вами дело, и, если мое пребывание на родине может сколько-нибудь повредить вам защитить ее и спасти тех, кто вам доверился, я, ни минуты не колеблясь, оставляю Россию».

Копии этого письма были предусмотрительно посланы всем, кто, как считал Врангель, безвинно пострадал из-за него. И, конечно, английскому генералу Хольману. Пароход «Александр Михайлович» все еще стоял на рейде: сначала не было угля, потом обнаружилось повреждение в машине. Приходило много соболезнующих писем и телеграмм. Врангель ждал письма от Деникина. И дождался: тот не мог не ответить, слишком велики были оскорбления, ставшие благодари многочисленным копиям обще известными.

«Милостивый государь Петр Николаевич! — писал Деникин. — Ваше письмо пришло как раз вовремя — в наиболее тяжелый момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены.

Если у меня и было маленькое сомнение в вашей роли в борьбе за власть, то письмо ваше рассеяло его окончательно. В нем нет ни слова правды. Вы это знаете. В нем приведены чудовищные обвинения, в которые вы сами не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты. Для подрыва власти и развала вы делаете все, что можете. Когда-то во время тяжкой болезни, посетившей вас, вы говорили генералу Юзефовичу, что бог карает вас за непомерное честолюбие. Пусть он и теперь простит вас за сделанное вами русскому делу зло...»

Добравшись до Константинополя, Врангель и Шатилов поселились в здании русского посольства, где военный представитель генерал Агапеев предоставил им свой кабинет. Днем они совершали прогулки по окрестностям, знакомились с городом, наносили визиты союзникам. Вечерами сидели в кафе с Кривошеиным и Струве. Война для Врангеля вроде бы перестала существовать.

Новая запись в дневнике: «Поездка в Сербию задерживается из-за болезни матери жены». Впрочем, он и не собирался в Сербию: ждал, как развернутся события. Внезапно пришла телеграмма от Слащева: «Возвращайтесь! Учитывая в армии популярность вашего и моего имени, необходимо их связать, назначив меня вашим начштаба, а Шатилову дайте название — ну хоть своего помощника». Врангель не отреагировал: ненормальный, опираться на него не стоит — неизвестно, что выкинет через час...

В последний день февраля от своего агента фон Перлофа Врангель получил копии телеграмм, которыми генерал Кутепов обменялся с Деникиным:

«События последних дней на фронте с достаточной ясностью указывают, что на длительное сопротивление частей рассчитывать нельзя. Но если в настоящее время борьбу временно придется прекратить, то необходимо сохранить кадры Добровольческого корпуса до того времени, когда родине снова понадобятся надежные люди. Изложенная обстановка повелительно требует принятия немедленных мер для сохранения и спасения офицерских кадров. Докладывая о вышеизложенном вашему превосходительству, я, в полном сознании своей ответственности за жизнь и судьбу чинов вверенного мне корпуса и в полном согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства, прошу срочного ответа для внесения в войска успокоения и для принятия тех мер, которые обеспечат сохранение от распада оставшихся борцов за родину. Кутепов».

«Вполне понимая вашу тревогу за участь офицеров и добровольцев, прошу помнить, что мне судьба их не менее дорога, чем вам, и что, охотно принимая советы своих соратников, я требую при этом соблюдения правильных взаимоотношений подчиненных к начальнику. Отвечаю по пунктам:

1) Вывоз раненых и больных из Новороссийска идет в зависимости от средств наших и даваемых союзниками. Ускорю, сколько возможно.

2) Семейства вывозятся, задержка только от нежелания и колебаний.

3) Транспорты подготовляются.

4) Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда, когда я сочту это нужным.

5) Вся власть принадлежит главнокомандующему, который дает такие права командиру Добровольческого корпуса, которые сочтет нужным. Деникин».

Эти сообщения обрадовали Врангеля. В прямую оппозицию к главнокомандующему становился такой солдафон и ревностный служака, как генерал Кутепов! Это представлялось весьма симптоматичным. Впрочем, через день агент известил барона: Кутепов поспешил прибыть в Ставку и, выразив сожаление о своем шаге, который объяснил исключительно нервозной обстановкой, заявил Деникину: «Только искреннее желание помочь вам расчистить тыл руководило мною при посылке телеграммы».

Врангель, довольный своей прозорливостью, записал в дневнике: «11 марта Добровольческий корпус, две Донских и Кубанская дивизия без директив, под напором противника сплошной массой направились к Новороссийску. Катастрофа стала неотвратимой.

Говорят, Деникин заявил, что Новороссийска не оставит и пустит себе пулю в лоб. Сомневаюсь: жена главнокомандующего прибыла в Константинополь, остановилась в русском посольстве.

14 марта стало известно, что Деникин на миноносце «Капитан Сакен» оставил Новороссийск. Ставка перешла в Феодосию. Это кошмарней эвакуации Одессы: стихийно катясь к морю, войска затопили город. Оставленные на произвол судьбы части Кубанской и Донской армий отходит на Туапсе. Этого ему никто не простит».

Никто ему не простит!.. Никто!.. Это был ликующий вопль, радостный крик, которого он не смог, да и не счел нужным скрывать ни от себя, ни от истории.

Узнав о подлинных размерах новороссийской катастрофы, Врангель был потрясен. И на какие-то мгновения растерян: дело, которым руководил Деникин и которое он, хитроумный Врангель, уже считал в душе своим, оказалось между тем накануне краха, накануне полного разгрома. Белая армия была почти уничтожена большевиками и сброшена в море. Врангель долго готовил для себя место главнокомандующего. Он уж и не помнил, когда впервые появилась эта мысль. Ему казалось, она возникла сразу же, в тот момент, когда он впервые увидел Деникина — его неприятную мешковатую фигуру, его вялые жесты и тихий голос фабриканта или купчишки, а уж никак не боевого генерала, командующего войсками Юга России. На самом деле — но Врангель не любил вспоминать об этом — мысль эта появилась и утвердила себя сразу же, а завладела им в тот момент, когда, не выполнив приказа Деникина сразу занять Царицын, он ожидал разноса и кар небесных, а получил лишь письмецо, полное старческого брюзжания, на которое ответил соответствующим образом — не как провинившийся офицер, не выполнивший боевого приказа, а как великовозрастный наследник богатого дома, загулявший накануне с цыганами и опоздавший на заседание акционерного общества... Сила - удерживается только силой. Поблажки приемлемы в торговле, но не в армии. В армии отношения даже политиков должны регулироваться уставом. Переписка, которую он затеял с Деникиным, — все эти докладные, рапорты, объяснительные записки и прочая — был ловкий и рассчитанный на либерализм Деникина ход, на который тот клюнул, как щука на живца... Теперь Врангель может подсадить эту щуку и выкинуть подальше. Плод сам падает в руки. И тут оказывается, что армия становится неуправляемой, что еще одно сражение, подобное новороссийскому, — и ему, Врангелю, не с кем будет воевать: все эти Кутеповы, Лукомские, Драгомировы — даже лучшие из них! — действуют сами по себе, каждый считает себя способным занять кресло главнокомандующего, установить свою власть на Юге России... В суматохе поражения и новороссийской беспорядочной эвакуации могут просто забыть о нем, о Врангеле. Кто он для них? Выскочка, аристократ, один из самых молодых генерал-лейтенантов. И конкурент, опасный конкурент... Пришлось напомнить им о себе. Через верных людей напомнить об изгнаннике, удаленном в Константинополь по прихоти Деникина. И за что? За то, что оспаривал его военные приказы, приведшие к новороссийской катастрофе. Правильно, выходит, оспаривал.

А вот, наконец, заключительная телеграмма: «Генерал-лейтенанту барону П. Н. Врангелю. Вам предлагается прибыть 21 марта в Севастополь на заседание Военного совета под председательством генерала от кавалерии Драгомирова для избрания главнокомандующего Вооруженными силами Юга России...» Да, он, можно сказать, победил...

3

Броненосец «Император Индии» подходил к Севастопольской бухте. Херсонесский мыс был еще прикрыт голубоватым утренним туманом. Несмотря на холодный рассвет, Врангель, поднимавшийся очень рано, уже стоял на носовой палубе в любимой своей позе: ноги чуть расставлены, левая рука на поясе, правая — на рукояти кинжала. Стоял на ветру, без бурки, в тонкой черкесске — пусть все смотрят: вот он какой, Врангель, молодой генерал, без пяти минут главнокомандующий.

Крым распахивался перед ним. А за Крымом лежала вся Россия. И кто знает?.. Врангель вспомнил завтрак перед отплытием — он провел его на «Аяксе», французском флагманском корабле, по приглашению адмирала де Робека и генерала Мильна. Хитрые лисы, как они обхаживали его, льстили, открыто называли преемником Деникина! Дело еще не свершилось, а они торопятся установить новые контакты. Превентивная дипломатия, учиться надо. А еще вспомнился Врангелю милый Павлуша, бесконечно преданный соратник и старый товарищ генерал-лейтенант Павел Николаевич Шатилов. Как он отговаривал его от этой поездки! Во время завтрака французы познакомили их с содержанием английской ноты Деникину. Англичане, как обычно, снова повели двойную игру — на этот раз и с большевиками, и с Деникиным. Их угроза «прекратить в будущем всякую поддержку или помощь какого бы то ни было характера» настораживала. Хотя слова «в будущем» вселяли надежду. Просто он, Врангель, знал англичан лучше, чем Шатилов. Они — торговцы. И не хотят зря разбрасываться капиталами, ставить на побитую лошадку. Им подавай фаворита. Тогда и политика переменится — часу не пройдет.

И стране нужно имя... Армии — вождь. И кто знает?.. Но как настойчив был на этот раз Шатилов, с какой верой он говорил: дальнейшая борьба невозможна, и ты покроешь себя позором, у тебя не осталось ничего, кроме незапятнанного имени, ехать теперь в Крым и брать под командование армию — безумие! Павлуша — добрая душа. Но разве могли остановить Врангеля его слова, если он знал твердо: приходит его час, наступает то мгновение, которого он ждал, может быть, всю жизнь. А другого не будет. Надо рисковать. Он не имеет права уклоняться, если перст судьбы указывает на него. Он пойдет с армией ее крестным путем. Он сможет разделить ее участь до конца: познать радость грядущих побед, а если придется — испить и горькую чашу поражений. Так он сказал французам и так же — этому английскому писаке, что крутился вокруг него весь вчерашний день. И себе он говорит сегодня: он рискнет, игра стоит свеч, Деникин упал и не встанет.

Итак, вперед, и да здравствует новый главнокомандующий! Он шел к власти с верой в свою интуицию и удачливость. Он ставил перед собой лишь одну цель и шел к ней своей широкой, уверенной походкой...

Начиналось утро 22 марта 1920 года. Оно обещало быть ярким и солнечным — для него, Врангеля...

Из дневника В. И. Шабеко

Надпись на дневнике: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот все — суета... Екклезиаст, де. /, ст. 14».

«...21 марта 1920 года.

Вчера вернулся из Симферополя. Все та же мерзкая картина тылового развала. На фонарях повешенные, и это уже ничуть не удивляет благородную и просвещенную публику. Мимо повешенных в школу идут дети, и это тоже никого не беспокоит. Кем же станут эти дети, с младенчества привыкшие ж жестокости? Quos Deus perdere vult, prias dement at — Кого бог желает погубить, на того он посылает безумие.

Упорно муссируются слухи об отставке Деникина. После провала наступления на Москву, позора Одессы и Новороссийска что остается ему более? Но кто заменит его в последний час? Впрочем, справедливо замечал Гельвеций: «Каждый народ имеет своих великих людей, и если их нет, он их выдумывает». Русские люди горазды выдумывать. Им подавай вождя — хоть на десять минут, хоть навечно — чтобы были лозунги, молебны, торжественные клятвы предоставления свобод в будущем — для интеллигенции, земли — мужикам, 8-часовой рабочий день и повышение жалования — труженикам заводов и фабрик. Вождя, вождя! Хоть какого! Своего аль привозного — немца, француза, а то и скандинава, и татарина!.. За последние три года сколько их сменилось: велеречивый Керенский и железный Корнилов; тупой молчаливый Юденич, прозванный «Кирпичом»; полный политический профан Колчак, исключительно по недомыслию заполучивший титул Верховного правителя; кандидат в Наполеоны Деникин, окончательно запутавший дела гражданские... Кто следующий? Quosque tandem?.. Доколе же!

Начало века — начало новой эпохи, гибель всего старого, всего привычного. Конечно, страшно. Время, полное трагедий, еще не устоявшихся идей, новой морали, критериев добра и зла, самовыдвижения всевозможных честолюбцев и борьба их друг с другом за место «под троном». А, может, и на самом троне...

Общество российское надо было встряхнуть. Лень, нелюбопытство, равнодушие друг к другу, пренебрежение к созиданию, к труду, праздность, гниль, скука разъедали его. Энергия просвещенных дворян — соли земли нашей — уходила на балы, на мистицизм, болтовню. Куда еще?!. В войну? Извольте, вот вам война: всеобщая мобилизация, всплеск патриотизма и шовинизма, шапкозакидательство, сменившееся отчаянием и ропотом.,.

В последнее время часто вспоминаю я два разговора, которым тогда, в середине пятнадцатого года, не придал большого значения. Теперь часто о них думаю. Думаю не только о правоте или неправоте моих тогдашних «противников», но о правильности ряда их концепций, об определенной исторической их прозорливости, которой мне, ученому мужу, увы, не хватило.

Встреча с первым произошла во французском посольстве, на одном из обычных раутов, которые широко давал тогда обходительнейший Морис Палеолог — последовательный сторонник полного разгрома Германии и Австро-Венгрии за счет постоянного наступления русских чудо-богатырей, братушек-солдатушек, историческая миссия которых — постоянно спасать Париж.

Высказывался старый князь N, слывший даже в петербургских монархических кругах реакционером. Цитирую по памяти и дневниковым записям той поры может быть, и не дословно, но общий смысл идей старого князя именно таков:

«Либералы, которые стараются показать себя монархистами, которые при всяком случае присваивают себе привилегию на преданность законной власти, династии, являются, с моей точки зрения, самыми опасными. С настоящими революционерами знаешь, с кем имеешь дело. Остальные — пусть называют себя прогрессистами, кадетами, октябристами, мне все равно, — они изменяют режиму и лицемерно ведут нас к революции, которая унесет их с первого же дня, ибо она пойдет гораздо дальше, чем они думают. Ужасом она превзойдет все, что когда-нибудь видели. Социалисты не одни окажутся ее участниками, крестьяне тоже примутся за это. И когда мужик, тот, у которого такой кроткий вид, спущен с цепи, он становится диким зверем. Снова наступят времена Пугачева. Это будет ужасно. Наша последняя возможность — спасение в реакции... На Западе нас не знают. О царизме судят по сочинениям наших революционеров и наших романистов. Там не знают, что царизм есть сама Россия. Россию основали цари, и самые жестокие, безжалостные были лучшими... Русский народ... нуждается в повелителе, он идет прямо только тогда, когда он чувствует над своей головой железный кулак. Малейшая свобода его опьяняет... Кнут! Мы им обязаны татарам, и это лучшее, что они нам оставили... »

Здесь все традиционно реакционное, антирусское, антинародное даже фразеология из арсенала господ Пуришкевича и Маркова-второго. Но! Революция пойдет дальше — кто из моих братьев-либералов мог думать об этом даже в феврале семнадцатого, но не в пятнадцатом же году?! Кто предполагал, что революция снесет и уничтожит многих из них? Что социалисты (считай, большевики) найдут путь к сердцу российского крестьянина и сделают крестьян — в основной массе своей — верной опорой их власти?..

Более трезвой, безусловно, представлялась мне тогда система рассуждений делового человека и делового политика, крупного нашего промышленника и банкира М—ова. Вот, что он говорил в том же пятнадцатом году:

«Дни царской власти сочтены, она безвозвратно погибла, революция неизбежна. Поводом может послужить: военная неудача, народный голод, стачки, мятеж, дворцовый скандал или драма... Что такое революция? Это замена путем насилия одного режима другим. Революция может быть благополучием для народа, если, разрушив, он сумеет построить вновь... У нас революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта. не имеющее связи с народом... Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить помимо своей бюрократии никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадется само русское государство. Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спусти, к революции крестьянской...»

С некоторыми оговорками можно утверждать: М-ов верно предсказал ход истории, обнаружил правильное понимание событий и их цепь. Октябрь грянул! Царские, а за ними и буржуазно-демократические институты стали разваливаться, рушиться один за другим, доказывая свою неспособность, нежизненность, полную ненужность... Неумело, как мне представляется, часто на ощупь, создается новая власть, новые народные органы народовластия — с действительно широким представительством масс. Там создаются... Или я ошибаюсь? Ведь по ту сторону фронта тоже винтовки охраняют власть. Тоже диктатура, борьба и — выше всех! — человек со штыком, с пулеметом. Он диктует свои условия всем, в том числе и не всем согласным...

А пока Белая и Красная диктатуры, доказывая каждая свою правоту, свою Идею, воюют третий год. Наступают и отступают. И сотни тысяч русских людей по приказам своих начальников кидаются в штыковые атаки, косят друг друга из пулеметов, рубят шашками. И гибнут так же, как погиб мой сын...

Бедный Святослав... Бедный мой мальчик... За что погиб ты?.. Счастье, что судьба забросила меня сюда, в медвежий крымский угол, вдаль от блистательных столиц, от службы, от ежедневных умственных потрясений. Склонность предаваться мечтаниям — вот еще черта российская! — делает человека неспособным понимать суровую действительность. Эта черта всегда сдерживала социальное и политическое развитие общества. И — слава богу!.. Другая черта — неумеренная восторженность русского характера, его склонность поднимать всякое, даже кажущееся убеждение до значения религиозного символа. Прав, тысячу раз прав учитель мой Василий Осипович Ключевский! Отсюда и та ярость, с которой род идет на род, брат на брата, сын на отца — в войне нынешней, гражданской...

Не миновала чаша сия и благословенную Таврию. В симферопольском губернаторском доме расположился исполком. На Привокзальной улице — тюрьма. Приходили меньшевики и большевики, анархисты и татары-курултаевцы, немцы, англичане и французы, опять большевики, снова белые, синие, зеленые. Образовывали и объявляли правительства: ревком, совдеп, курултай, республику Тавриды, крымско-татарское правительство, литовского правоверного католика Сулькевича, белогвардейское — караима Соломона Крыма... И — несть им числа. Но при всех правительствах ни губернаторский дом, ни тюрьма не пустовали (странно: при всех режимах дом оставался правящим учреждением, тюрьма — тюрьмой). Dei gratia — Божьей милостью!.. Аресты, грабежи, погромы. Буйства анархистов, бесчинства контрразведчиков. Белый террор — красная месть. И вот добровольцы с их привычными лозунгами «единой и неделимой», сдобренными пустыми словами об Учредительном собрании, неприкосновенности частной собственности, веротерпимости. На деле — помещики возвращают свои земли, фабриканты — заводы, каратели вешают инакомыслящих. Обыватели развращаются доносами друг на друга. Высокое начальство озабочено устройством своих имуществ, наживается за счет казны и населения. Кто-то занят своей карьерой. Если быть беспристрастным, необходимо отметить в этой связи и Леонида Витальевича Шабеко, дорогого нашего сына, адвоката, который, по слухам, будто бы процветает за границами, ничуть не озаботясь судьбой и положением отца родного. Quod erat demonstrandum — что и требовалось доказать.

Итак, злобные реставраторы заняты реставрацией старого порядка. Смущение среди них лишь оттого, что не знают, кого на трон посадить. А правдолюбцам, мило потупясь, объясняют на митингах или через осваговские газетки: «лес рубят — щепки летят». И никто не ведает, что щепками так завалили лес, что и рубить его в дальнейшем станет невозможным. Искоренить подобное положение дано будет лишь спустя много лет после войны. А спустя много лет после войны будет... другая война. Такова природа человеческая...

А что же там — через линию фронта? За линией окопов, за морем, за горами?.. Слишком мало фактов, чтобы судить мне о большевиках с достаточной объективностью. Одно ясно — три года они у власти по всей (теперь уже можно точно сказать «по всей») громадной России, выдержали, не упустили власть, славировали, сманеврировали. Противу всякой логики, исторической закономерности уцелели и головы подняли. Мы явно недооценили их. И я недооценивал — думал, одна из многочисленных левых подпольных групп, именующая себя партией, которых развелось великое множество в начале века и которые легализовались в феврале семнадцатого. Не разобрал: их программа казалась мне эклектичной, политика — антирусской, лозунги — демагогичными, заимствованными и у эсеров, и у левых демократов. Оказались силой, сумели увлечь народ, повели его за собой. Почему? Потому, что провозгласили как главнейшее: мужикам — земля, народу — мир. Выходит, господин Шабеко, ошибались вы жестоко? Для историка, коим вы всегда себя считали, непростительно ошибались. Как студент-первокурсник! Где интуиция? Знание исторических закономерностей? Уверенность, что вы все знаете, во всем разбираетесь, держите руку на пульсе «m-me Истории». Errare humanum esl — ошибаться свойственно человеку.

В Симферополе встретил приват-доцента Михеева. Циник, юморист — таким и надо, вероятно, быть в наше смутное время. Рассказал: «Аркадий Аверченко опубликовал в газете «Юг» фельетон — предлагал симферопольской Думе преподнести генералу Кутепову благодарственный адрес «за усердие по украшению города» (имеется в виду «фонарная деятельность» кандидата в Наполеоны). Кутепов, сказывали, рассвирепел. Кричал: для родины не остановится и перед разгоном Думы, преданием военно-полевому суду газеты, «заступающейся за большевиков». После этого Кутепов повесил еще троих. Аверченко, говорят, удрал в Севастополь, а газету закрыли. Вот она, суровая действительность. Вот демократия! Чем все это может кончиться? И когда?..

С удовольствием вернулся в дорогую моему сердцу глушь. Тут хоть и тоскливо, и с едой туго, зато не видишь ничего и не слышишь — точно на иной планете. Давно не навещал соседа, милейшего Вадима Николаевича. У него своих забот полон рот, как говорится... Сделаю это непременно в самые ближайшие дни. Хотя загадывать нынче и на час — дело абсолютно бесперспективное...»

Глава четвертая. СЕВАСТОПОЛЬ. ДВОРЕЦ КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ

1

В Севастополь на заседание Военного совета съезжались приглашенные.

Но еще до открытия его ряд старших офицеров собрался на квартире начальника Дроздовской дивизии генерала Витковского, чтобы выработать совместную линию поведения. Квартира была огромная, запущенная. В иных комнатах давно уже никто и не жил — стояли нераспакованными какие-то баулы, огромные плетеные корзины, погребцы и чемоданы, связки книг и картин, пыль толстым слоем покрывала их. В столовой, напротив, все сияло. На столе, накрытом льняной, накрахмаленной до жестяной твердости скатертью, выстроились блюда с холодными закусками, вина, водки и коньяки. Хозяин пригласил перекусить чем бог послал. Прислуги из-за тайности совещания вызвано не было. Генералы обслуживали себя сами. Было два часа дня, все проголодались, знали — разговоры предстоят долгие, неизвестно, когда и поесть придется. Ели а-ля фуршет, молча, торопливо и неаккуратно. Кто-то опрокинул бокал вина, и кроваво-красное пятно растеклось на скатерти.

Ждали Кутепова — он был всегда пунктуален, и его опоздание настораживало. Наконец генерал Александр Павлович прибыл — смуглый брюнет, с отличной выправкой, крутой, плотно сбитый, с густой черной бородкой и узкими монгольскими глазками, — и все, оставив стол и поспешно побросав салфетки, перешли в кабинет. Хозяин разрешил курить, напомнил, зачем собрались, просил высказываться не чинясь. И первым сообщил свое мнение: он считает, что главнокомандующий отказывается от поста из-за интриг, всевозможных разногласий и выраженного ему открыто недоверия, что Деникин достаточно проявил себя, руководя «белым делом», надо помочь ему, надо просить его остаться.

Витковского нестройно поддержали. Но тут встал Кутепов и заявил: Деникин твердо решил оставить пост, и ничто, видимо, не изменит его решения. Многих это настроило против Кутепова: вспомнились разговоры о его неладах с Деникиным, поведение Кутепова показалось подозрительным — всегда энергичный, настойчивый, сегодня он выглядел подавленным и грустным. Витковский попросил объяснений. Кутепов сказал:

— Я сознаю, что генерала Деникина заменить не может никто. Поэтому считаю, дело проиграно. Да, да, дорогие мои соратники! Вы знаете, я посылал Деникину телеграмму в Новороссийск. Теперь упрекаю себя: полагаю, и она могла иметь значение при принятии решения главнокомандующим. Слухи и сплетни создали у него определенное настроение. Мнение нашего собрания ничего не изменит. Необходимо подготовиться к решению тяжелого вопроса всесторонне. Посему предлагаю вверенным мне начальникам Добровольческого корпуса собраться в Большом дворце за полтора часа до созыва Военного совета. — Он неожиданно надел чуть набекрень фуражку и, сухо поклонившись, ушел...

На предварительном совещании в Большом дворце, проходившем под председательством того же Кутепова, все старшие офицеры вновь высказались за Деникина.

... Большой дворец, переполненный офицерами армии и флота, бурлил. На всех улицах, примыкающих к нему, были усилены патрули. У главного входа размещены команды пулеметчиков. Такие же команды скрытно расставлены внутри соседних домов. Во дворе — офицерская рота. Кем отдавались приказания, было неясно, и это еще больше возбуждало собравшихся и накаляло обстановку. Никто не знал ни истинных причин ухода Деникина, ни причин сегодняшнего сбора: выборы, а не назначение нового главнокомандующего приказом в регулярной армии казались всем невозможными. Новые имена называть страшились. Не было никого, кто мог бы стать преемником Деникина без возражений с чьей-либо стороны. Одна группа боялась узурпации со стороны другой. Все это вызывало недовольство, нервозность, толки.

Председатель Военного совета, бывший председатель Особого совещания при Деникине, генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров не без труда добился тишины. Он огласил приказ главнокомандующего о назначении Военного совета, произвел проверку присутствующих и установил их право на участие в нем. И сразу же вскочил генерал Слащев, «генерал Яша», как звали его, как всегда взвинченный, в черной офицерской добровольческой гимнастерке. На рукаве белел череп, кости и над ними надпись: «Не бойся никого, кроме бога одного», так подходившая Якову Александровичу, отличавшемуся, легендарной храбростью. Жестикулируя бешено, хрипло крикнул:

— Мой корпус на позициях! Я не мог командировать сюда всех старших начальников. Мой корпус не имеет достаточного числа представителей! Это несправедливо!

Драгомиров, боявшийся мгновенного взрыва страстей и офицерского бунта, ответил как можно сдержаннее:

— Не имею права менять приказ главнокомандующего, генерал. Ваш корпус имеет представителей, и, как мы видим, голос корпуса достаточно сильный.

— Добровольцы в ином положении! — крикнул Слащев.

— Согласен сократить число представителей своего корпуса, если это вызывает протест! — тут же отреагировал Кутепов.

Драгомиров встал, поднял руку. Снова терпеливо подождал, пока уляжется шум.

— Не вижу нарушения справедливости, господа, — сказал он примирительно. — Есть приказ главкома и... я прекращаю обсуждение вопроса о представительстве. Требую порядка, господа. Кто хотел высказаться?

И опять вскочил Слащев. Бритое лицо его было серым от волнения, рот кривился, глаза дико горели.

— Выборы главнокомандующего недопустимы! Это как... у большевиков! Старшие начальники показывают плохой пример офицерству! Все! — выкрикнул он, задыхаясь от ненависти, и рухнул на стул.

— Я и чины Дроздовской дивизии находим невозможным принять участие в выборах и категорически от них отказываемся, — неожиданно поддержал его и генерал Витковский.

Кутепов хотел осадить его, но чуть замешкался и упустил время: начали выступать начальники Корниловской, Марковской и Алексеевской дивизий — дивизий его корпуса! — и, в нарушение всех предварительных уговоров, потребовали устранения выборов и возвращения Деникина, а представители самих дивизий дружно поддерживали своих командиров тем, что при каждом заявлении их демонстративно вставали. Видя подобную реакцию, Кутепов решил посмотреть, куда все это повернется.

А повернул ось кон куда. Слашев, нетерпеливо дергаясь, выслушал представителей Добровольческого корпуса и крикнул, что он не терпит пустой болтовни, ему воевать полагается, он против всяких выборов, на фронте он нужен, а здесь не нужен, — и, не спрося разрешения, выбежал. Впрочем, на председательствующего его уход не произвел никакого впечатления. К различным экстравагантным выходкам «генерала Яши» в тылу и на фронте начинали привыкать и старались не удивляться.

Дрлгомиров спокойным менторским тоном, точно на лекции в академии, принялся упрекать генералов в недопустимости их заявлений, нарушающих приказ главнокомандующего, и осудил их выступления, напоминающие собой митинг, но Витковский, охваченный азартом и совсем позабывший, где находится, перебил его, заявив, что приказы главнокомандующего они всегда выполняли и теперь выполнят и подчинятся его решению, но предварительно необходимо выразить генералу Деникину их доверие, просить его остаться на посту и немедля довести до его сведения о таковом постановлении собрания. Кто-то в зале крикнул «ура» в честь главнокомандующего, и дружный возглас троекратно огласил дворец. Начали уговаривать Драгомирова связаться с Деникиным по прямому проводу. Старый упрямец не соглашался и все твердил о приказе. Все устали. Кто-то запросил перерыв, его поддержали, и непреклонный Драгомиров уступил.

Представители Добровольческого корпуса немедля отделились и собрались в одной из комнат дворца. Было решено послать от себя срочную телеграмму главнокомандующему, составлен текст. Добровольцы доносили: «Собравшись для участия в Военном совете, дивизии Добровольческого корпуса единодушно решили просить ваше превосходительство остаться во главе армии. Дивизии верили и всегда будут вам верить и не мыслят другого главнокомандующего, кроме вас. Оставление вами своих верных войск грозит несомненной гибелью нашего общего дела и поведет к полному распаду армии».

Офицер-связной, гордый миссией, понес послание на телеграф. Но телеграмма не была отправлена: генерал Драгомиров отдал приказ никаких телеграмм без его разрешения не передавать.

Вскоре заседание Военного совета было продолжено. Семьдесят генералов принялись уговаривать Драгомирова послать телеграмму главнокомандующему или, на крайний случай, поговорить с ним по прямому проводу. Прямой контакт с Деникиным испугал Абрама Михайловича еще больше, чем телеграмма, поэтому в конце концов он дал согласие на телеграмму, но просил текст ее составить сообща, — «чтобы видно было участие всего нашего офицерства в подобном акте, нарушающем, по существу, приказ того самого начальника, к которому мы обращаемся». После долгих дебатов генералы приняли текст обращения к главнокомандующему:

«Военный совет признал невозможным решать вопрос о преемнике главнокомандующего, считая это прецедентом выборного начальства, и постановил просить вас единолично указать такового. При обсуждении Добровольческий корпус и кубанцы заявили, что только вас желают иметь своим начальником. Донцы отказались давать какие-либо указания о преемнике, считая свое представительство слишком малочисленным, не соответствующим боевому составу, который они определили в четыре дивизии. Генерал Слащев отказался давать мнение за весь свой корпус, от которого могли прибыть только три представителя, и отбыл на позиции. Несмотря на мои совершенно категорические заявления, что ваш уход решен бесповоротно, вся сухопутная армия ходатайствует о сохранении вами главного командования, ибо только на вас полагается, и без вас опасаются за распад армии; все желали бы вашего немедленного прибытия сюда для личного председательствования в Совете, но меньшего состава. В воскресенье назначил продолжение заседания. Прошу вашего ответа для доклада Военсовету».

После некоторых внутренних колебаний осторожный генерал Драгомиров телеграмму все же подписал.

Кто-то поинтересовался: почему не присутствует на собрании генерал Врангель — послухам, он уже прибыл из Константинополя на английском военном корабле. Представитель флота подтвердил, что Врангель действительно прибыл в Севастополь, в настоящее время находится на крейсере «Генерал Корнилов» и что при нем вроде бы копия какой-то ультимативной английской ноты, направленной правительством Великобритании генералу Деникину.

Драгомиров распорядился немедленно послать к Врангелю офицера связи и пригласить барона в Большой дворец за час до утреннего заседания на беседу...

Воскресенье оказалось на редкость ясным, по-летнему теплым и безветренным. От сине-зеленой воды отскакивали тысячи солнечных зайчиков. Горизонт был чист. Очень четко прорисовывались на востоке горы. На рейде и в бухте, будто впаянные в расплавленное стекло, стояли серые боевые корабли. Набережные и бульвары заполнила праздношатающаяся, разодетая публика, среди которой, против обыкновения, было довольно мало офицеров и много патрулей. И слухов — самых фантастических и поэтому сегодня казавшихся правдоподобными. Говорили об офицерском бунте, о том, что союзники будто бы предложили войскам начать немедленное разоружение и сдачу большевикам, что Севастополь объявят «открытым городом» и вскоре подвергнут эвакуации, как подвергли уже Одессу и Новороссийск, но здесь она будет пострашнее, потому как побежит через Севастополь весь белый Крым, приютивший всю белую Россию, а большевики решили этот город разрушить, а землю отдать татарам под виноградники...

Несколько успокаивал толпу грозный вид боевых кораблей, среди которых выделялись несколько французских и английских, но очевидцы одесской и новороссийской эвакуаций незамедлительно объясняли всем и каждому, что корабли союзников как раз и появляются в большом количестве именно перед днем эвакуации, точно воронье на падаль слетаются, а когда подходит страшный час, пользы от них никакой: первыми пары разводят и бегут, забыв и все свои обязательства.

Сразу резко упали в цене деникинские «колокольчики» и поднялись в цене золото и бриллианты, — «черный рынок» чутко реагировал на все слухи, ибо все слухи рано или поздно превращались в грустную для бегущей России действительность...

2

Как только английский дредноут «Император Индии» встал на рейде, к правому борту причалил катер под Андреевским флагом. Морской офицер, с обезьяньей ловкостью взбежавший по трапу, доложил генерал-лейтенанту барону Врангелю: для него уже отведены помещения на крейсере «Генерал Корнилов».

С чувством тревожной неопределенности, внезапно охватившим его, Врангель перебирался на русский военный корабль, где его встретили с четкой морской распорядительностью, по отлаженному веками уставу, но без каких-либо дружеских эмоций, суховато — даже тогда, когда официальные рапорты были произнесены и Врангель, открыто улыбаясь и говоря что-то о дыме отечества, что всегда нам сладок и приятен (намекая на окончание константинопольского своего сидения), пожал руки старшим морским начальникам.

При сходе на берег он был встречен, как бы случайно, генералом Улагаем, подавленным, растерянным, бросившим свою конницу где-то в районе Сочи.

Врангель попытался выяснить обстановку накануне Военного совета, интересовался, кого прочат в новые командующие. Улагай же (может, хитрил, кто его разберет!) все говорил о катастрофичности ситуации, сложившейся после Новороссийска, о кризисе добровольчества, из которого он не видит никакого выхода, о том, что «казаки далее драться не будут», что даже сам Суворов, стань он во главе армии, не смог бы спасти положения.

— Я не узнаю вас, генерал Улагай, — сказал Врангель сухо. — И советую все же взять себя в руки, люди кругом. Честь имею! — Он откозырял и пошел прочь, высокий, прямой, как трость с набалдашником.

...В назначенное время Врангель прибыл в Большой дворец, и его немедленно принял Драгомиров. Председатель Военного совета потребовал объяснений по поводу столь позднего приезда. Барон изобразил смирение, но сказал достаточно твердо:

— Это не Военный совет, ваше высокопревосходительство, это совдеп какой-то! Собрание в значительной части состоит из мальчишек. Считаю, должны быть удалены все лишние. Надо сократить количество членов Совета и оставшихся в первую очередь ознакомить с нотой англичан.

— А какое у вас мнение по поводу главнокомандующего, ваше превосходительство?

— Деникин не имеет права оставлять армию, — без смущения, фарисейски ответил Врангель.

— Будут, вероятно, голоса и за вас, барон, — не то спросил, не то утвердительно сказал старый генерал.

— Нет, нет, ваше высокопревосходительство! Мы не найдем кандидатуры более достойной, чем имеем...

Врангель демонстративно покинул Большой дворец и отправился на прогулку по городу.

Позднее он запишет в дневнике:

«На душе было невыразимо тяжело. Хотелось быть одному, разобраться с мыслями. Я вышел из дворца и пошел бродить по городу, ища уединения. Я прошел на Исторический бульвар и долго ходил по пустынным аллеям. Тяжелое, гнетущее чувство не проходило. Стало казаться, что душевное равновесие не вернется, пока я не получу возможность поделиться с кем-то всем, что мучило мою душу. Мне вспомнилось посещение мое епископа Севастопольского Вениамина... Теплая, полная искренней задушевности беседа с владыкой облегчила тогда мою душу. Я решил пойти к епископу Вениамину. Последний, видимо, мне обрадовался.

— Господь надоумил вас, это был ваш долг, — сказал он. — Вы берете крест и не имеете права от него отказываться. Вы должны принести жертву армии и России. На вас указал промысел Божий устами тех, кто верит в вас и готов вручить вам свою участь.

Вынеся икону Божьей Матери старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами, он продолжил:

— Этой иконой я решил благословить вас.

Я преклонил колена. Владыка благословил меня. Тяжелый камень свалился с сердца. На душе посветлело… Я решил покориться судьбе и вернулся в Большой дворец…»

Открытие дневного заседания почему-то задерживалось. Все толкались в коридоре бесцельно, заходили в Большой зал заседаний, собирались группками, гудели. Ответа главнокомандующего на посланную ему вчера телеграмму никто не знал, и это увеличивало недовольство Драгомироямм, который закрылся в угловом кабинете, выставил парных часовых и никого не принимал.

Появилось несколько английских офицеров в сопровождении дежурного генерала. Их сразу провели к Драгомирову. Вскоре туда же были вызваны старшие начальники. Время шло чрезвычайно медленно.

Особенно волновались представители Добровольческого корпуса. Прождав час» они пытались вызвать в коридор генерала Кутепова. Им это не удалось. Попытки генерала Витковского проникнуть в угловой кабинет также не увенчались успехом. Добровольцы пригрозили ждать еще не более часа, после чего обещали разнести дворец к чертовой матери.

Наконец плотно закрытые двери распахнулись. Вышел дежурный генерал и объявил, что сообщения, сделанные английской делегацией, настолько важны и неожиданны, что совершенно затмевают остроту переживаемых до сих пор событий. Посему высшие начальники занимаются ныне обсуждением английских предложений, всем остальным же предложено разойтись, поскольку заседание Военного совета назначается на восемь часов.

Драгомиров в это время читал собравшимся у него ответ Деникина. Руки его дрожали, голос пресекался: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу остаться у власти. Считаю уклонение от подачи мне совета генералом Сидориным (донцы) и генералом Слащевым недопустимым. Число собравшихся безразлично. Требую от Военного совета исполнения своего долга. Иначе Крым и армия будут ввергнуты в анархию...»

Конфликт обострялся и затягивался.

После долгих споров, не приведших ни к каким результатам, решили (вот исконно русская привычка откладывать важные дела на потом!) образовать два совещания. Первое, состоящее из высших начальников армии и флота, должно было вечером наметить преемника Деникина; второе, куда входили остальные генералы и адмиралы, приглашенные на Военный совет, должно было утвердить выбранное первым совещанием лицо.

Снова разошлись и снова встретились.

В угловом кабинете дворца шла яростная борьба. Кандидатуры выдвигались и тут же отводились: ни одна не устраивала большинство. В зале томились, посылали в кабинет ходатаев с запросами: когда последует объявление, будет ля продолжение Военного совета?

Генерал Врангель, не скрывая озабоченности, нервно ходил по коридору. В последний момент, здесь, во дворце, он почему-то опять утратил уверенность, которая владела им с момента получения вызова — и на корабле, и по прибытии в Севастополь, и вчера, когда он бродил по аллеям Исторического бульвара, зная, что выберут его, и потом, когда он беседовал с епископом Вениамином и тот благословил его иконой Божьей Матери и сказал, что вся русская церковь уверена в его избрании. И вот снова возникли сомнения: уж больно долго заседают... Захотелось рвануть дверь, войти в кабинет, стукнуть кулаком по столу и приказать всем этим солдафонам, всем этим Драгомировым, Кутеповым, Богаевским... Мысль была дикая, совершенно ему не свойственная.

...В это время в кабинете неожиданно для всех генерал Африкан Богаевский — до революции свитский генерал, затем начштаба походного атамана великого князя Бориса Владимировича, Донской атаман, участник Кубанского похода и единомышленник Деникина, считавший себя «старым добровольцем», — назвал барона Врангеля преемником главнокомандующего. Почему он это сделал? Верил ли в полководческие и политические способности Врангеля и считал его действительно лучшим из претендентов? Боялся затяжки совещания и смуты среди офицерства? Или просто устал от бесполезных споров, почувствовал, что надо кончать, и в этот момент вспомнил решительного, не в пример многим, Петра Николаевича — это так и останется тайной. Но дело было сделано — фамилия названа. На миг в кабинете воцарилась тишина. Возражений не последовало. Каждый про себя удивился этому обстоятельству и посмотрел на соседа. И сосед молчал. И вовсе не из симпатии к барону, не потому, что не имел своего мнения о нем или не имел в душе серьезных возражений, но потому, что кандидатура главного врага Деникина в качестве его преемника парадоксальностью своей озадачила всех до столбнячного оцепенения, и еще потому, что все изрядно устали и понимали: нужно избрать кого-нибудь и тем самым окончить тяжкий спор.

— Пригласите, пожалуйста, генерала Врангеля, — обрадованно и поспешно провозгласил Драгомиров, словно боясь, что высшие начальники передумают и все их споры возобновятся вновь.

Кто-то из близсидящих генералов толкнул дверь и приготовился было пригласить начальника караула, чтобы выполнить приказание председательствующего. Толчок оказался сильным, обе половинки двери распахнулись. На пороге, точно дух, вызванный спиритическим сеансом, стоял генерал-лейтенант барон Врангель.

Его пригласили в кабинет. И Драгомиров тоном экзаменатора стал задавать ему вопросы — «како веруеши?». А Врангель, мгновенно погасив неуверенность, отвечал решительно и резко: он не представляет, что возможна серьезная борьба — особенно теперь, когда англичане повели тайную дипломатию на два фронта, когда армия пережила Новороссийск, а главнокомандующий в самый неподходящий момент решил отказаться от своего поста. Его ответы не понравились большинству, и он это отметил, но не стал отступать от продуманной линии поведения и заметил, что, если его поставят во главе армии, он тем не менее будет считать своим долгом с честью вывести ее из тяжелого положения. Это прозвучало нагло: никто ничего ему еще не предлагал. Глухой ропот прошел по кабинету, и Драгомиров, не давая возможности страстям вновь разгореться, поспешно попросил Врангеля на время удалиться.

Врангель нахмурился. Его волчьи глаза блеснули. Он сказал, сдерживая гнев, что считает своим долгом напомнить высокому собранию: он генерал-лейтенант российской армии, а не юнкер, не вольноопределяющийся, сдающий экзамены на чин, и ему не пристало... Он совершил длительное путешествие морем, не совсем здоров и не для того прибыл в Большой морской дворец, чтобы бесконечно прогуливаться по его коридорам.

Драгомиров заверил его в общем уважении к его личности и высоким заслугам перед отчизной, в том, что он, к сожалению, не может менять общее решение и поэтому не вправе допустить присутствия Врангеля, но в самом скором времени вопрос будет решен и его известят.

Врангель вышел, довольный своим самообладанием. Все шло хорошо: эти замшелые стратеги поспорят для вида между собой и через двадцать минут, судя по их тусклым лицам, сойдутся во мнениях относительно его кандидатуры.

Коридор был полон офицерами всех родов войск. При появлении Врангеля воцарилась тишина. Десятки глаз с нескрываемым любопытством обернулись к нему. Но никто не посмел остановить его, даже задать вопрос. Глядя поверх голов, широко шагая на тонких журавлиных ногах и громко позвякивая шпорами, Врангель прошел сквозь толпу, как тонкий и длинный нож сквозь масло, и двинулся прочь, к лестнице. Толпа опять загомонила десятками голосов, и, как показалось ему, загомонила осуждающе, но он и тут не обернулся, лишь замедлил шаги, а затем остановился возле широкого окна, думая о том, что эти двадцать минут лучше подождать здесь, и даже не двадцать, а минут десять всего придется постоять, наверное, а потом и уходить можно: понадобится — найдут, разыщут. И почти сразу же послышались крики: «Генерал Врангель! Генерал-лейтенант Врангель!» Возбужденный, потный от усердия, краснолицый от весеннего солнца поручик подскочил к нему и, доложившись, сообщил, что господина генерал-лейтенанта велели пригласить. «Вот оно, — подумал Врангель. — Скорее, чем я думал». Ему захотелось сказать что-нибудь приятное поручику, стоявшему навытяжку, ободрить его, пожелать доброй службы, но он раздумал и только кивнул и, сопровождаемый им, пошел обратно к кабинету.

Поручик открыл и закрыл за ним двери.

Генерал Драгомиров объявил ему решение. Врангель выслушал его совершенно невозмутимо. Даже не дав себе труда изобразить на лице сомнение, он показал всем, что ни на минуту и не терял веры, что высшие начальники выберут именно его, хотя они могли выбрать и не его, а любого из них, потому что любой из них был ближе к Деникину. Но Врангель еще не до конца выполнил задуманную им программу. Оставался еще один пункт, весьма важный, и надо было посмотреть, как господа генералы отреагируют на него, не изменят ли они своего решения о назначении его преемником Деникина.

Врангель заявил, что готов принять предложение Военного совета, но лишь в случае выполнения одного его решительного требования. Какого же? Извольте дать подписку в том, что условием принятия им высокого поста не будет переход в наступление против большевиков, а лишь вывод армии из создавшегося тяжелого положения.

— Зачем вам это? — недовольно спросил Драгомиров.

— Хочу, чтобы все — и прежде всего мой родной сын! — не упрекали меня в будущем в том, что я не исполнил своего долга.

— Я не понял, — бросил с места Кутепов.

— При помощи такого заявления я собираюсь нейтрализовать англичан, господа. Англичане призывают нас не вести неравной борьбы. Прекрасно! Мы не будем нападать на большевиков, пусть и большевики не нападают на нас. В первое время, разумеется. Теперь вы понимаете?

— Готов подписать все что угодно! — снова подал реплику Кутепов. — Для меня это не имеет сейчас никакого значения. Извольте дослушать, — оборвал его Врангель. — Моя идея: никаких переговоров с красными, пусть, если хотят, это делают англичане. Наша цель — не дать англичанам выйти из игры, всячески затягивать их переговоры с большевиками, укрепить армию и флот, достать флоту уголь и масло на случай эвакуации.

— Благодарю. Я понял, ваше превосходительство, — отступил Кутепов. — Но к чему подписи? Эдакое школярство, простите меня.

— Это мое непременное условие, — твердо сказал Врангель. — Впрочем, после утверждения моей кандидатуры главнокомандующим, естественно. — И он вышел.

Прошло десять минут. Двадцать. В соседней комнате продолжались споры. Наконец дверь отворилась, появился Кутепов.

— Мы просим ваше превосходительство вернуться: без вас все равно никто ничего не решит.

— Не понял вас, господин генерал.

— Все сознают, другого решения нет, а подпись свою поставить отказываются.

— А кто собственно?

— Генерал Турбин... Генерал Улагай.

— Я подчиняюсь вам, генерал, идемте.

Они вошли.

— В чем ваши сомнения, господа генералы? — строго спросил Врангель.

— Получение подписей участников Совета — признак недоверия к вашим будущим сотрудникам! — обиженно сказал Улагай.

— Я поражен слышать это именно от генерала Улагая. Мы пережили немало вместе и не раз имели возможность испытать друг друга. Каждый из нас должен дать ответ перед будущим, перед Россией, перед историей. Разве я не прав, генерал Улагай?

— Я соглашаюсь, вы убедили меня, ваше превосходительство. — Улагай первым поставил свою подпись.

За ним — остальные. Последним — Врангель.

Деникину тотчас была послана телеграмма: «Высшие начальники до командиров корпусов включительно единогласно остановились на кандидатуре генерала Врангеля. Во избежание трений в общем собрании означенные начальники просят вас прислать ко времени открытия общего собрания ваш приказ о назначении без ссылки на избрание Военным советом».

Деникин приказал узнать: был ли Врангель на заседании и известно ли ему об этом постановлении? Получив утвердительный ответ, он издал свой последний приказ:

«№ 2899. 22. III. 1920 года, г. Феодосия.

§ I. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим Вооруженными силами Юга России.

§ 2. Всем, честно шедшим со мною в тяжелой борьбе, — низкий поклон.

Господи, дай победу армии, спаси Россию.

Генерал-лейтенант Деникин».

Высшие начальники подписали акт, предложенный Врангелем. Заседание Совета закончилось. Всех членов Военного совета пригласили в зал.

Двери кабинета отворились. Показались Драгомиров, Врангель, Кутепов и другие. Был прочтен приказ Деникина. Председатель Совета генерал от кавалерии Драгомиров провозгласил «ура» в честь нового главнокомандующего.

Петр Николаевич Врангель вышел из Большого дворца победителем. Спазмы радости сжимали его горло: свершилось все то, о чем он мечтал, что строил кирпичик к кирпичику вот уже два года! Офицеры и конвойцы на улицах восторженно приветствовали его. Экзальтированная толпа кричала «виват!», рукоплескала. Толкались вокруг какие-то люди. В жизни Петра Николаевича Врангеля произошел перелом. Он становился исторической персоной, и отныне все, что он делал., о чем думал и говорил, тоже принадлежало истории...

В тот же день повсюду в Севастополе был расклеен приказ главнокомандующего под номером 2900 — Врангель таким образом демонстрировал свою преемственность от Деникина. В приказе говорилось, в пышных и высокопарных выражениях, столь любимых бароном, о глубоком сознании своей ответственности перед родиной и Вооруженными силами Юга России: «Я сделаю все, чтобы вывести армию и флот с честью из создавшегося положения. Призываю верных сынов своих напрячь все силы, помогая мне выполнить мой долг. Зная добровольческие войска и флот, с которыми я делил победы и часы невзгод, я уверен, что армия грудью своей защитит подступы к Крыму, а флот надежно обеспечит побережье. В этом залог нашего успеха. С верой в помощь Божью приступим к работе». Тон приказа был бодрым, под стать настроению нового главнокомандующего. И ни слова о возможной эвакуации и обреченности дела, которое ему поручили возглавить...

Тотчас с фронта пришла малопонятная телеграмма от генерала Слащева: он считал положение барона в Севастополе опасным, высказывал желание прибыть с бронепоездом и отрядом для охраны нового главнокомандующего. Врангель ответил: в охране не нуждается, но видеть Слащева всегда рад, — он отодвигал предложенную его подчиненным помощь и открыто указывал на границу, их теперь разделяющую. Отныне только он, Врангель, мог отдавать приказы и требовать их безукоризненного исполнения, мог заставлять подчиненных вести себя не так, как им хочется, но как надо ему, главнокомандующему. Он испробовал свою волю на Слащеве — любимце армии, которого обыватели считали героем и полновластным хозяином Крыма, на «генерале Яше», известном своей строптивостью и неуживчивостью. Прошло... Прошло с ним, значит и с другими пройдет тем более...

3

Два дня, пока шли заседания Совета, Деникин почти не выходил из своего кабинета в гостинице «Астория». От его недавнего величия не осталось и следа. Он был чрезвычайно бледен, ни с кем не разговаривал, никого не принимал. Лишь фон Перлоф приносил ему информацию из Севастополя — верный человек Деникина полковник Ряснянский сообщал ему обо всем, что происходит в Большом дворце.

Вечером 21 марта чествовали генерала Романовского. Во время прощального ужина Иван Павлович нарочито весело шутил, смеялся. Деникин не реагировал — упрямо молчал, сдвинув брови, был замкнут и лишь несколько раз повторил, что засиживаться не стоит и что всем следует разойтись не позднее двух часов ночи.

На следующий день Деникин собрался на улицу. Он был одет в матерчатый английский плащ, в руках — небольшой саквояж, наподобие тех, с какими ходят на вызов земские врачи. Вид у бывшего главнокомандующего был помятый, словно после долгой бессонницы, совершенно штатский. Под маской холодного безразличия скрывалась обида.

В конце коридора толпились штабные офицеры. Делая вид, что не замечает их, Деникин, наморщив лоб и сутулясь, подошел к широкой лестнице, стал спускаться. Несколько офицеров, толкаясь, кинулись в его номер-кабинет, чтобы захватить на память что-нибудь из оставленных им вещей. Часовые-конвойцы взирали на эти поиски, похожие на обыск, с испугом.

Деникин сошел вниз, в помещение офицерской охранном роты, состоявшей из старых добровольцев. Он сухо попрощался с ветеранами, поблагодарил их за службу и вышел на улицу. В автомобиле его уже ждал Романовский. Они направились в английскую миссию, а затем вместе с провожающим их генералом Хольманом — полнолицым, седым, с круглым подбородком и подстриженными усами, топорщившимися под прямым гордым носом, — на пристань. Здесь уже выстроился почетный караул, были собраны представители всех иностранных миссий при главнокомандующем.

Процедуру прощания по просьбе Деникина сократили. Он уже не владел собой и не скрывал обиды. Не скрывал, что торопится, что процедура ему тягостна, и часто поглядывал на часы. Сам говорить не стал, холодно пожал несколько протянутых рук и, более обычного ссутулившись, пошел по мосткам на английский миноносец, с горечью думая в эти последние минуты расставания с родной землей не о чем-то большом и значительном, а лишь о том, что в былые дни господа союзники относились к нему почтительнее и наверняка выделили бы ему не паршивую миноноску, а крейсер или броненосец, — выделили же они броненосец этому «Пиперу», выскочке, который, как он и предполагал, сумел обкрутить всех семьдесят генералов — весь Военный совет! — и добился своего так легко и просто...

Одновременно в море вышел французский миноносец. На борту его находились офицеры свиты, пожелавшие покинуть Крым и разделить участь бывшего командующего.

Глава пятая. СЕВАСТОПОЛЬ. НАХИМОВСКАЯ ПЛОЩАДЬ

1

«Указ. Именем Закона и Правительствующего Сената, вам, подчиненным ему, присутственным местам и должностным лицам и во всеобщее сведение.

Именем Закона Правительствующий Сенат слушали приказ о назначении нового главнокомандующего и приказ последнего о вступлении его в должность.

Приказали: Помыслом Божьим предначертано новому Главнокомандующему стать во главе воинских сил и гражданских управлений в исключительной важности исторический момент... Правительствующий Сенат, в сознании лежащей на нем обязанности утверждения законности и порядка, почитает своим долгом призвать все организации государственного управления и все население страны к дружному объединению под властью нового Главнокомандующего, к полному ему повиновению.

Правительствующий Сенат определяет: сим указом дать знать о сем всем присутственным местам и должностным лицам и распубликовать сей указ во всеобщее сведение.

Обер-секретарь П. Мезенцев

Помощник обер-секретаря С. Бубель-Яроцкий.

По общему собранию Правительствующего Сената».

2

Катер с крейсера «Генерал Корнилов», лихо описав полуокружность, причалил к Графской пристани. Матросы проворно и привычно накинули швартовы на кнехты, закрепили, спустили мостик. Генерал-лейтенант барон Врангель быстро ступил на берег.

Итак, свершилось! Он — самый главный, самый первый человек на этой земле. Он — распорядитель судеб, он — командир солдат, матросов, офицеров и генералов, всех этих людей в штатском, раболепно глазеющих на него. Врангель все еще не мог привыкнуть к своему положению. Он с трудом сдерживал ликование, не давал вырваться крику радости, не показывал, что безмерно счастлив, даже своему ближайшему окружению. В моменты, когда радость захлестывала его, Врангель заставлял себя рассчитывать партию дальше — думать о будущем. Оно было неясным, незащищенным. Его следовало обеспечивать, следовало укреплять. Опасность угрожала отовсюду: от большевиков, господ генералов и сенаторов, от самостийников и союзников, от пули на фронте. Об этом нельзя было забывать ни на миг. И он всякий раз возвращался к подобным мыслям, когда начинал чувствовать себя безудержно счастливым. Это превращалось в пытку: в последние годы чуть не ежеминутно совершалось нечто такое, что безмерно льстило его честолюбию, тешило самолюбие, укрепляло его власть в глазах окружающих, и каждый раз он вспоминал об опасности.

Там, где кончались ступеньки широкой лестницы, между колоннами, у обеих статуй, Врангеля ждали группы старших офицеров и морских начальников. От одной, самой многочисленной, группы отделился подполковник фон Перлоф, заскакал на негнущихся ногах по ступенькам навстречу. Генералы с удивлением смотрели ему вслед: пошел не вызванный. Ждали, что будет.

Врангель милостиво выслушал конфиденциальный доклад подполковника и демонстративно протянул ему руку. Сказал:

— Благодарю за информацию, подполковник. Очень ценная. Вы отлично зарекомендовали себя. И помогли мне в трудный час. Приказ о вашем производстве в полковники и о переводе в мой штаб я дам указание составить немедля.

— Благодарю, ваше превосходительство. Готов служить верой и правдой!

— Не сомневаюсь. Желаю успехов, полковник, — Врангель улыбнулся уголками губ и упругим шагом стал подниматься по лестнице к почтительно ожидавшим его старшим офицерам.

... На площади, у памятника Нахимову, выстроились войска, они заполнили и Екатерининскую улицу. Стояли развернутым фронтом. Ждали.

25 марта 1920 года было тихим и солнечным. Голубело крымское небо. Зеркально ровной и покойной казалась бухта. Над городом плыл малиновый колокольный звон Морского собора. Ему бестолково вторили колокола других церквей города.

После обедни в соборе крестный ход с епископом Вениамином во главе, под колокольный звон, направился к площади. Викарный епископ был молод и нагло красив, на голову выше всех остальных. За ним шел священник Морского собора Макарий в новой епитрахили и фелене с иконой Николая-угодника в золотой оправе; следом — дьякон с киотом; далее — множество священников со свечами и кадилами.

Пел хор. Дым от ладана стоял в воздухе, пронзенном солнечными лучами. Золотом и серебром отсвечивали ризы. Золотыми точками, не колеблясь, сияли огоньки многочисленных свечей.

Рядом с аналоем расположилась самая пестрая и блистательная группа: высшие чины, представители союзнических миссий, сенаторы. Сюда и направлялся главный крестный ход и малочисленные крестные ходы из других церквей. В окнах и на балконе гостиницы Киста, в окнах близлежащих домов виднелись респектабельные зрители, свидетели исторического события; на крышах кое-где простолюдины. Бог их знает, для чего забрались — то ли «ура» крикнуть, то ли бомбу кинуть?

После молебна протопресвитер Шавельский благословил Врангеля иконой святого Михаила Архангела.

Церковный хор пел: «Ныне прославишься, сын человеческий».

— Слушайте, люди, слушайте, русские воины, и вы, представители наших доблестных союзников, слушайте и вы, большевики, которые находятся здесь, среди толпы! — гудел над площадью, как колокол, густой бас епископа Вениамина, начавшего проповедь. — Месяц тому назад армия наша, прижатая к морю у Новороссийска, умирала. Быть может, через два месяца она воскреснет и одолеет врага...

Закончив, владыка двинулся вдоль фронта, кропя святой водой войска. .

Во время всей процедуры Врангель стоял напряженный, недвижимо, точно изваяние: не в любимой, привычной своей позе — подбоченясь, а руки по швам и подняв голову. Смотрел строго на каждого и на всех сразу, высокий, стройный, с гибкой талией и высокими плечами — джигит, а не главнокомандующий. Но те, кто видел его лицо, понимали: начальник вступает на пост крепким, волевой, жесткий, этот в демократию играть не станет и приказы свои обсуждать не даст.

Об этом он и сказал, обращаясь к войскам:

— Без страха и колебания стал я во главе армии, — голос Врангеля зазвучал необычно высоко. — Я верю, что господь бог не допустит гибели нашего дела, даст мне ум и силы вывести армию из тяжелого положения, в которое она попала не по своей вине.

Это был намек, адресованный и англичанам, и деникинскому окружению, и гражданской администрации в тылу, но Врангель, лишь коснувшись этой темы, не стал развивать ее и уточнять тут, теперь, кто же конкретно и в чем повинен. Пусть каждый, кто виновен, подумает про себя и будущего разговора ждет, к ответу готовится. Он, Врангель, такого ответа потребует. Его солдаты могут быть уверены: виновные понесут заслуженное наказание. Армия возродится. Он поведет ее к победам.

— Мне нравится этот Врангель, — сказал своему адъютанту адмирал Мак Келли. — У него бульдожья хватка вождя.

Стоявший справа от него английский генерал Хольман хмыкнул и чуть заметно поклонился.

— Простите, сэр... — Щеточка усов его по-кошачьи вздыбилась. — Но каждый из этих русских генералов начинает как вождь: парады, молебны, обещания побед. Потом происходит нечто непонятное, крушение и бесславный конец. Еще раз простите, сэр. Сегодня прекрасный день, не так ли?

Американец пробормотал что-то неразборчивое и обиженно отвернулся. Хольман тоже отвернулся, переступил с ноги на ногу и отодвинулся. «Не одобрил американец вмешательства в разговор с подчиненным, нет, не одобрил, счел нарушением приличий. Ну и черт с тобой, посидел бы с наше в этой дерьмовой России — и не так заговорил бы», — подумал он неприязненно.

Врангель между тем с пафосом кончал уже речь:

— Зная безмерную доблесть войск, я верю, что войска помогут мне выполнить долг перед Россией. Верю, что все мы дождемся светлого дня воскрешения России!

Епископ Вениамин благословил его.

— Дерзай, вождь! — пробасил он. — Ты победишь, ибо ты — Петр, это значит камень, твердость, опора. Ты победишь, ибо сегодня день благовещения — надежды и упования нашего.

Войска пошли церемониальным маршем...

Врангель был доволен, весел и любезен. После парада в его честь состоялся завтрак, устроенный флотскими начальниками в Морском собрании. Однако главнокомандующий лишь показался там и, сославшись на неотложные дела, направился знакомиться с чинами штаба.

Его уже ждали представители многочисленных крымских газет. Дежурный генерал распорядился было гнать щелкоперов взашей, но Врангель резко одернул его и при всех отчитал: не следует проявлять самостоятельность в присутствии старших начальников — в русской армии иной порядок, и, если генерал не постиг его, ему придется подучиться, но не в штабе, а в линейных войсках. Врангель пригласил представителей газет (но не всех, а по своему выбору), милостиво распорядился подать чай. Весело поглядывая на журналистов выпуклыми, яркими от радости глазами, сказал:

— Я всегда был другом печати, господа. Я уважал чужие мнения. Я не намерен стеснять печать, независимо от ее направлений, при условии, если эти направления не станут дружественными нашим врагам. Мы в осажденной крепости, господа, и, следовательно, не можем без цензуры. Строгая цензура неизбежна, она будет распространяться не только на военные вопросы, ибо не только пушки и ружья стреляют во время войны. С вашего позволения, у нас с вами есть два выхода: сохранить существующий порядок и еще более упорядочить цензуру или освободить ваши издания от цензуры совершенно, возложив всю ответственность на ваших редакторов, которые за ваши ошибки будут отвечать по законам военного времени. Прошу вас, господа, доведите мое заявление до сведения редакторов, посоветуйтесь. Жду ваших сообщений, господа. Вы свободны.

Кто-то из самых настырных репортеров попытался было задать вопросы о политической платформе, планах, прогнозах. Врангель развел руками — простите, некогда! — и встал резко. Вот тебе и пресс-конференция...

Довольный собой, Врангель отдал несколько неотложных приказаний и сел в автомобиль — велел ехать к союзникам, наносить официальные визиты военным представителям Англии, Франции и Америки. Считал эти визиты наиболее важными, торопился. Распоряжения его были: письменно подготовить и доложить данные о продовольственном и боевом снабжении войск, о работе большевистских агентов в тылу, особенно среди крестьян; готовить соображения по земельному вопросу; готовить срочно для подписи приказ о производстве в полковники подполковника фон Перлофа и прикомандировании его к свите главнокомандующего. А напоследок — еще одно: Ставка размещается в Большом дворце. Он съезжает с крейсера «Генерал Корнилов» в особняк, построенный в свое время для великого князя Алексея Александровича, генерал-адмирала русского флота. Последним распоряжением главнокомандующий как бы подчеркивал: он занял новую должность, и занял ее надолго.

Врангель сидел в автомобиле, когда следом за ним, боясь упустить, кинулся дежурный генерал. Стараясь исправить свою промашку с журналистами и сопя от усердия, он доложил громоподобно и радостно:

— Получено известие, ваше превосходительство! Убит генерал Романовский!... В Константинополе!...

3

...В Константинополе, на пристани Топханэ, Деникина и Романовского встречали русский военный агент генерал Агапеев и английский офицер военной миссии. Пока русские по обычаю обнимались и целовались, шумно здоровались, расспрашивали друг друга о непременных пустяках, англичанин что-то тихо и четко докладывал своему генералу. И тот сразу же, без объяснений, предложил Деникину ехать на военный корабль королевского флота его величества короля Великобритании.

Деникин, скрывая нервозность, спросил Агапеева:

— А не стеснит ли вас пребывание наше в посольстве в отношении помещения?

— Нисколько, — не раздумывая, ответил тот. — И ваша супруга, по-моему, довольна.

— А в политическом отношении? — настойчиво продолжал допытываться Деникин.

— Нет, помилуйте! — твердо глядя в глаза бывшего главнокомандующего, ответил Агапеев.

— В таком случае, едем. — Деникин попрощался с англичанами и вместе с Романовским сел в автомобиль, не дожидаясь швартовки французского миноносца, на котором ехал его адъютант и несколько оставшихся ему верными офицеров свиты.

После новороссийского разгрома и постыдной эвакуации здание русского посольства в Константинополе стало по существу беженским общежитием. Во всех больших залах было тесно. На полу сидели и лежали люди — военные и штатские, женщины, старики, дети, — почти без вещей, редко кто с узелком или чемоданчиком, жалкие, беспокойные, бесправные и уже понимающие свое бесправие и поэтому еще более жалкие и несчастные.

Появление Деникина и Романовского не произвело на беженцев никакого впечатления. И даже из офицеров почти никто не встал. Многие сделали вид, что не заметили, некоторые демонстративно отвернулись. Деникин, втянув голову в плечи, двинулся в апартаменты посла, намереваясь первым делом узнать, где размещена его семья. Романовский поспешил за ним, чувствуя спиной гневные и недоброжелательные взгляды.

У входа в апартаменты посла их встретил дипломатический представитель, многозначительно остановившийся на пороге. И сразу же заговорил о том, что чины посольства глубоко сожалеют, что русский дом в Константинополе не может принять генерала Деникина, как полагается принять особу такого ранга, и предоставить ему подобающее помещение. Деникин резко оборвал его: нам не нужно вашего гостеприимства, мы вскоре съезжаем, бог судья вам. И, сетуя на то, что адъютанты до сих пор не прибыли и Агапеев по пути где-то задержался, попросил Романовского немедля распорядиться насчет помещения.

В этот момент прибыл Агапеев. В столовой посла он застал вдову генерала Корнилова, Деникина, его жену, мать жены и других. Агапеев сказал, что для Романовского приготовлена квартира драгомана. И тут раздались три выстрела.

— Однако у вас тут пальба, — недовольно пробурчал Деникин. — Узнайте, пожалуйста, что там еще…

...Романовский же вышел в анфиладный зал, быстро направился к вестибюлю, а оттуда во двор. Дав необходимые указания, он решил укоротить путь и вернуться в квартиру посла через биллиардную. Но дойти туда не успел. Из-за колонны выступил офицер, одетый в шинель мирного времени с золотыми погонами, достал из правого кармана «кольт» и, догнав Романовского, трижды выстрелил в него сзади в упор.

Романовский упал. Убийца кинулся на второй этаж по главной лестнице посольства. Он хотел проникнуть на черный ход, но дверь туда оказалась закрытой. Офицер кинулся в залу, полную беженцев. Спрятав пистолет, он, замешкавшись, крикнул: «Нет ли у кого ключа от лестницы?», и какая-то дама, не подозревая ничего, отворила ему дверь. Убийца скрылся.

Романовский лежал на полу. Рядом на коленях стояла Корнилова, истерически кричавшая:

— Доктора! Ради бога, скорее доктора!

Посольский врач Назаров констатировал смерть.

Поверенный в делах Якимов принялся собирать бумаги и вещи, находившиеся в карманах бывшего начальника штаба. Собралось много людей. Полковник Энгельгардт взялся сообщить о случившемся Деникину.

Первый раз в жизни Деникин не сумел совладать с собой. Силы оставили его. Он опустился на диван, закрыл лицо руками. И просидел так, покачиваясь, несколько минут. Потом спросил тихо:

— А что убийца?

— Разыскивается, ваше превосходительство.

— Я знаю, кто навел его руку... Судьбе угодно провести меня и через это испытание. Что ж...

У входа в посольские апартаменты Агапеев встретил взволнованную супругу Деникина. Княгиня Горчакова, приняв вещи Романовского и боясь за мужа, потребовала, чтоб военный агент немедля телефонировал генералу Хольману ее просьбу о защите.

Английские войска без церемоний заняли здание русского посольства. Русские дипломаты стали было протестовать, возмущались (случай-то беспрецедентный!), но Деникин, оскорбленный и потерянный, не поддержал их, а старший английский офицер, от которого все потребовали официальных объяснений, заявил нагло:

— Бывший главнокомандующий находится под покровительством вооруженных сил Великобритании. При создавшихся обстоятельствах единственно они смогут обеспечить его безопасность.

Агапеев поручил полковнику фон Лампе заботы по устройству похорон. В Сербию, куда жена начштаба уехала еще в середине марта, после смерти сына и свекрови от тифа, была послана телеграмма. Когда о необходимых хлопотах доложили Деникину, он резко заметил:

Зачем вы все это мне говорите? Я и на панихиде не желал бы видеть ни одного русского офицера!

Караулы из новозеландцев были расставлены во всех коридорах, вокруг посольства и даже в комнате, где лежал убитый.

В церкви русского Николаевского госпиталя состоялась панихида. Деникин стоял серый от скорби, сдерживал слезы. Когда настало время прощаться, он подошел к гробу, пристально и долго смотрел на пожелтевшее лицо своего соратника и отошел в угол, вытирая лицо платком. По-своему он любил Романовского. Сейчас вспоминалось только хорошее: многое пережили вместе, многое прошли. И еще вспоминалось предчувствие Романовским своей скорой смерти. Все говорил: «Взять бы винтовку и в полк добровольцем...» Не суждено, не суждено... А кто знает, что кому суждено и что кому осталось свершить? Жалость к себе переполняла Деникина.

В десять часов вечера Антон Иванович с семьей и вдова генерала Корнилова с братом на английском автомобиле отправились на пристань Дольма-Бахчи, где их ждало английское госпитальное судно. Утром дредноут «Мальборо» повез бывшего главнокомандующего русской армией в Англию.

На греческое кладбище тело Романовского сопровождал лишь фон Лампе. Супруга начальника штаба прибыла уже после похорон.

Деникин запретил хоронить Романовского в форме добровольческих полков. Его предали земле в казачьей форме.

Англичане развесили повсюду объявления и широко оповестили русскую колонию: если розыски убийцы не увенчаются успехом, все проживающие в Константинополе, его окрестностях и на островах русские офицеры и их семьи будут депортированы в Крым.

Но убийцу не нашли. И не очень-то искали. И в Крым никого не выслали. Ох уж эти приказы!..

4

— Почему вы так кричите, генерал? — сурово спросил Врангель. — Кто известил? Верно ли все?

— Генерал Агапеев, ваше высокопревосходительство.

— Когда же?

— Вчера вечером. Генерал Махонин приказал повременить, дабы не омрачать сегодняшних торжеств.

— Глупости! Мне обязаны докладывать все незамедлительно. Порядки у вас в штабе! С такими работничками капусту сажать. Да!

Дежурный генерал потупился. Тесный китель туго обтягивал полные плечи и грудь, топорщился на грушевидном животе — вид у генерала был смешной, совсем не военный. Он походил на большого ребенка, которого наказали по ошибке.

— Какие будут приказания, ваше высокопревосходительство?

— Передайте Махонину, генерал: Агапеева отстранить как не обеспечившего охрану бывшего главнокомандующего. Назначить в резерв! Ну и... надежда на дальнейшую совместную работу... Благодарность за труд. Военным представителем назначается генерал Лукомский. И второе: необходимо послать депешу Хольману — бестактные действия вверенных ему сил унижают достоинство русских людей и несовместимы с дипломатическими нормами. Мы решительно протестуем. Запомнили? Бестактные действия... достоинство... несовместимы с дипломатическими нормами, так?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— И наше соболезнование семье погибшего, конечно. Есть у генерала Романовского семья?

— Не могу знать, — затравленно выговорил дежурный генерал. — Узнаем, ваше высокопревосходительство.

— Извольте... А как ваша фамилия, генерал?

— Нучфилдов, Иван сын Тимофеев, ваше превосходительство.

— Экая странная фамилия, — безразлично сказал Врангель, делая знак шоферу и думая о том, что от Нучфилдова необходимо избавиться.

Врангель начинал круто. Как застоявшаяся в стойле лошадь — сразу в галоп. Он предпринял ряд серьезных инспекционных поездок — побывал в Ялте, Симферополе, в Старом Крыму и Керчи. На фронт пока не торопился: объявил, что после неудавшегося на него покушения первым делом наведет порядок в тылу.

Ротмистр Манегетти на Приморском бульваре в Севастополе застрелил матроса. Военно-полевой гласный суд определил: Манегетти был пьян, достоин смертной казни. Врангель в последний момент смягчил приговор — разжаловал Манегетти в рядовые и отправил на фронт.

Брожение наблюдалось и среди казачества. Донцы чувствовали себя особо обиженными, брошенными на произвол судьбы во время эвакуации Новороссийска. Генерал Сидорин грозился на пристани застрелить Деникина. Тогда Врангель считал возможными такие разговоры. Теперь — дисциплина, служба, долг, немедленное исполнение приказов. Никакой самостийности!

Говоря повсюду о своей борьбе с Кубанской радой, которую он вел в конце 1919 года еще под началом Деникина, напоминая про тот нашумевший военно-полевой суд, на который он отправил двенадцать человек, Врангель взялся за донцов. Теперь, став вождем, а не исполнителем чьей-то чужой воли и чужих приказов, новый главком должен был показать все: свою силу, хватку, умение учить и наказывать. Нужен был лишь повод. Вскоре и он представился.

Донцы выпускали газету. Ее редактор — начальник политической части штаба, сотник граф дю Шайль — не скрывал своих самостийных настроений. Врангель закрыл газету, отстранил от должности генералов Сидорина и Кильчевского, а редактора отдал под суд.

Врангель пытался запугать и других — поважнее, чем Сидорин и Кильчевский. И все понимали: новый главнокомандующий самоутверждается...

Большой заботой его была Ставка.

Пристальное внимание уделял Врангель вопросам снабжения. Он загонял интендантов: где хлеб, где фураж, деньги, боеприпасы, горючее? Были выписаны солонина из Болгарии, жиры из Константинополя, французы обещали консервы. Началось изыскание угля у деревни Бешуй. Американские пароходы «Сангомон» и «Честер Вальси» привезли винтовки, снаряды, взрывчатку. Врангель попытался резко сократить штаты различных тыловых учреждений — стремился создать гибкий и легкоуправляемый аппарат. Подчиненных делил по старой своей привычке на «потрясающих» и «ни к чертовой матери» — середины у него не было. Он искал людей, на которых без опаски мог бы опереться. Считал, у него есть нюх на таких людей.

День, который главнокомандующий проводил в Севастополе, в Ставке, имел строгий распорядок, о котором знали все. Врангель поднимался в семь утра. В восемь приезжал в Ставку. Принимал начальника штаба, командующего флотом, начальников военных управлений. В тринадцать — обед. С четырнадцати до семнадцати — снова приемы. С восемнадцати до двадцати — приемы особо важных лиц, встречи с представителями союзнического командования. Иногда перед ужином он прогуливался с адъютантом и несколькими конвойцами по городу, осматривал лазареты, казармы. Впрочем, редко. Чаще гулял тут же, на Екатерининской улице, по Нахимовской площади, через Графскую пристань спускался к морю, подолгу картинно стоял на ступеньках, думал. Вернувшись в кабинет, читал доклады, писал письма. Спать ложился не позднее двенадцати, и — тут уж хоть лопни! — все дела откладывались до следующего дня.

5

Полковник фон Перлоф был вызван к Врангелю на половину девятого. Уже одно это говорило о необычности предстоящей встречи, ломающей железный распорядок дня главнокомандующего.

Кабинет казался огромным. Из-за того, наверное, что был полупустой. Двухтумбовый резной стол с верхом, обтянутым темно-зеленым сукном; глубокое кресло, обитое тисненым хромом; сзади и слева — окна, закрытые портьерами салатного цвета; вдоль глухой стены — другой большой стол, на нем карты с оперативной обстановкой; на стене крупномасштабные карты юга: Крым, Украина, Северный Кавказ, Дон, Кубань, Волга — все, что заметил фон Перлоф одним беглым, тренированным своим взглядом разведчика. Он явился в новом полковничьем мундире, сшитом у хорошего портного и сидевшем на его высокой фигуре ладно, лихо, по-гвардейски.

Врангель посмотрел на него доброжелательно, предложил сесть. У него было хорошее настроение.

— Мне верные люди нужны. Вер-ны-е! — повторил раздельно. — Для этого и вас вызвал, полковник. — Врангель стал серьезным, ямочка на подбородке почти исчезла, и уши, как у коня, готовящегося укусить или ногой ударить, прижались к черепу.

— До конца жизни готов служить вам! — фон Перлоф резво вскочил. Пенсне живо блеснуло. Нога дернулась с малиновым звоном.

— Уверен, уверен, полковник. Как ваше имя? Запамятовал, простите уж.

— Христиан Иванович...

— Так вот, Христиан Иванович. В знак особого доверия... То, что вы услышите, должно остаться между нами, разумеется. Тут нет государственных тайн. Хочу поделиться с вами лишь некоторыми мыслями.

— Благодарю. И обещаю оправдать доверие, ваше высокопревосходительство. Полная тайна.

— Напомните мне о себе, в двух словах, пожалуйста.

— Юнкерское училище в Лефортове, шестой гренадерский Таврический полк в Туле, ваше превосходительство. Полный курс Академии Генерального штаба.

— По традиции поездка в Царское Село, представление царю и завтрак во дворце. Не так ли?

— Так точно! Его императорское величество высочайше соизволили пожать каждому руку и выслушать фамилию офицера.

— Далее.

— Цензовое командование ротой и штабной ценз. Был прикомандирован к разведывательному отделению главного управления Генштаба, состоял в отделе делопроизводства. Работал в Варшавском пограничном округе, трижды выезжал в заграничные командировки.

— Отлично! — ободряюще улыбнулся Врангель. — И куда же?

— Вена и Берлин, дважды.

— Итак, все! Будем работать вместе, полковник. Ваши знания, опыт нужны мне. А из ружей пусть стреляют другие.

— Как вам угодно, ваше высокопревосходительство.

— Теперь слушайте меня внимательно, Христиан Иванович. — Врангель встал из-за стола, пошел по кабинету, вокруг медленно поворачивавшегося в кресле фон Перлофа. — Мы в осажденной крепости, и положение наше ужасающее. Кроме военных, у нас сотни иных первостепенных проблем. Пока полячишки шевелятся, мы, слава богу, можем перевести дух. Вздохнуть — только! Оглядываться у нас нет времени. Проблема — англичане. Я должен задержать их в Крыму, не дать выйти из игры. Согласен и не наступать, до поры до времени, конечно. Я им все обещаю и дальше буду все обещать: только не бросайте нас, сирых. — Врангель лихо и легко выругался. Подошел к шторе, отодвинул. Сказал удовлетворенно: — Вот он, стоит. И хоть без толку стоит, у всех на сердце легче... Или еще проблема: Единая и Неделимая. Много хлопот и здесь. Я по рукам и ногам связан. Те же финны, эсты, поляки — разве станут они помогать нам, если я их независимость не признаю? А попробуй я признать, господа титулованные меня с хвостом съедят и не поморщатся... Или земельный вопрос — это вопрос вопросов, к чертовой матери! Запутано все — гордиев узел. И не разрубишь! Пока мужику не пообещаем земли, он и воевать за нас не станет, и пшеницы своей — хоть стреляй в него! — не отдаст. А как дать ему земли? Господа Марков и компания меня в большевики произведут. И опять меня с хвостом съедят... Хозяйство нужно налаживать, торговать чем можно и с кем угодно: денег нет солдатушек поить, кормить, одевать, и пушки для них, пулеметы нужны. Под какие еще гарантии покупать их сможем? Господа Нобели, Манташевы не больно раскошеливаются, патриоты, господа мать! Где выход, полковник? — Врангель зашел за стол, но в кресло не сел, а, постояв, вновь стал мерить кабинет длинными ногами в высоких мягких сапогах.

Фон Перлоф провожал его взглядом, блестел пенсне, крутил головой, пока Врангель, обратив внимание, не сделал знак: «Сидите спокойно, полковник, беседа доверительная, не до церемоний». И продолжал голосом, в котором, однако, не было ни капли растерянности. Врангель подчеркивал: он не советуется с Перлофом, он лишь информирует его.

— Где же выход, полковник? Выход есть, оказывается, — это аппарат, состоящий из крепких, проверенных людей, спаянных общей идеей, преданных ей до конца. Я начал группировать таких людей. Вы — один из них. — он положил тяжелую руку на плечо фон Перлофа, не давая ему вскочить. — И должны помочь мне в подборе верных людей... Хочу при этом сказать о своих принципах руководства — в нескольких словах, разумеется. Это вам поможет — при особом моем доверии... Итак, следующие качества при подборе аппарата, дорогой полковник: безграничная преданность, верность вождю — это главное, — честность и безоговорочное выполнение любого его приказа. Важны границы, в которых может рассуждать подчиненный, полковник. Безмолвные огородные пугала мне не подходят. Так же, как и мыслители из интеллигентов — русская интеллигенция испокон веков давала отечеству лишь толпы смутьянов и бунтовщиков из-за того, что не могла своевременно переварить западные теории и отказаться от славянофильства, отягощенного идеями татаро-монгольского деспотизма и татаро-монгольской же вольницы. Нет, береги нас бог от интеллигентов!.. Подчиненный во всех отношениях должен быть ниже руководителя. И нисколько не обижаться этим обстоятельством. Не быть озабоченным этим. Иначе в нем заиграет честолюбие, он захочет занять место вождя. Такие люди наиболее опасны. Они сеют смуту, организуют свои группы и партии, способны окончательно погубить дело. — Он помолчал и позволил себе пошутить: — Я сам честолюбец, Христиан Иванович, поэтому сей предмет знаю отлично, поверьте. — И, став серьезным, прошел за стол и сел, как бы отделяя одну часть разговора от второй, сказал безапелляционно: — Учитывая вышесказанное, полковник, предстоит вам далекая поездка. Будете моим эмиссаром в Париже. Отправитесь к Кривошеину Александру Васильевичу. Знаком он вам?

— Лично незнаком. Не довелось, ваше высокопревосходительство, но слышал, конечно: министр земледелия, сподвижник Столыпина.

— Добавлю, полковник: гофмейстер, статс-секретарь, член Государственного совета, семь лет главноуправляющий землеустройством и земледелием, председатель Особого совещания по продовольствию, выдающийся ум, выдающийся администратор! Эрудит! Культура и способности старой государственной школы. Он мне нужен, Перлоф! Я пошлю с вами письмо, но и ваша роль велика — вы должны уговорить его поехать в Крым, стать моим помощником. Патриот он или нет, черт возьми! На это и нажимайте, мой дорогой. Когда вы сможете выехать?

— Как прикажете, ваше высокопревосходительство!

— Скажем, завтра — сможете?

— Так точно!

— Вот и отправляйтесь. С богом. — Врангель малым крестом перекрестил вскочившего фон Перлофа и добавил: — Письмо утром будет вручено вам. Советую вояжировать в партикулярном платье: меньше привлекает внимания. Хотя... — Главнокомандующий улыбнулся. — Вы же разведчик! Кому я говорю? С богом!

Фон Перлоф, как марионетка, щелкнул каблуками, дернул рассеченной пробором головой, еще раз звякнул шпорой и, восторженно блеснув пенсне, вышел.

Врангель подошел к окну, отодвинул штору, задумался. «Никому нельзя доверять, — сверлила мысль. — Все циники, дельцы, карьеристы. Кто сейчас думает о поруганной отчизне, об оскверненных знаменах? Партии, группы, лозунги... Делать левую политику правыми руками — вот что остается, единственно. Или наоборот: правую политику левыми руками. Делать так, чтобы и разницы никто не заметил...»

Врангель сел за стол и раскрыл дневник...

Глава шестая. ПОЕЗД ГЕНЕРАЛА СЛАЩЕВА

Яков Александрович Слащев редко приезжал с фронта. Но уж если приезжал — обязательно своим поездом, со штабом и охраной. У него была стойкая репутация человека прямого, безусловно храброго (не раз во главе сотни конвойцев первым шел в атаку, с винтовкой в судорожно сведенных руках, исступленно крича, лез на пулеметы), резкого и самоуправного до сумасшествия — никто никогда не мог сказать, что выкинет «генерал Яша» в следующую минуту. Его попросту все боялись — даже друзья. Выпивоха, наркоман. Семь раз ранен, издерган донельзя. От такого всего можно ожидать. Подойдет, обнимет. Подойдет — и три пули в грудь. Неврастеник. Способен расстреливать без суда и следствия.

Слащев окончил в свое время Павловское пехотное училище, служил в Финляндском лейб-гвардии полку. Войну начал в чине капитана, командовал батальоном. За боевые заслуги быстро продвигался, был произведен в полковники. Генералом стал уже в гражданскую войну. В начале осени 1919 года разбил Петлюру, прошел с боями от Киева до Одессы, оборонял Крым. Говорили, в молодости был очень похож на великого князя Михаила, брата Николая Второго. Это льстило. В молодости... Теперь он чувствовал себя стариком, прибегал к наркотикам и спирту, чтобы поддержать былую славу своей энергии, не знавшей пределов. Ему шел тридцать третий год. Целая вечность — тысячелетие! — прошла с тех пор, когда в полку появился молодой румяный офицер Слащев, тихий, скромный, старательный. Он редко участвовал в кутежах, водки не пил, очень любил сладкое. В офицерское собрание всегда приносил с собой несколько плиток шоколада. Над ним посмеивались, называли красной девицей. Тот Слащев, кажется, был убит в первый день боев с немцами. А когда родился новый, никто и не помнил. И он сам не помнил. И никогда не вспоминал. Запрещал себе вспоминать...

Состав Слащева стоял неподалеку от вокзала, в тупике. Солнце било в наглухо зашторенные окна. Вдоль вагонов прохаживались часовые. Из салона вышел командующий корпусом — проветриться, как обычно, после недельного недосыпания. В ярко-красных штанах, без мундира. Лицо землистое, измученное, редкие волосы растрепаны, голубые остекленевшие глаза выцвели. Потянулся с хрустом в костях, вдыхая свежий еще утренний воздух, — видимо, головная боль не мучила, — и спросил адъютанта, следовавшего за ним как тень:

— Ну, что у нас с утра, поручик?

— Просил аудиенции князь Белопольский, ваше превосходительство.

— Подождет, сволочь тыловая!

— Со вчера ждет.

— Белопольский... хм... А что наш капитан Белопольский?

— Сын ему, полагаю. Или брат, возможно.

— Посмотрим, чего хочет эта земская крыса...

Особоуполномоченный губернской земской управы Николай Вадимович Белопольский ехал на встречу с грозным генералом с известной опаской: разговор предстоял сложный, а миссия, которую возложили на него, представлялась обреченной на провал. И все же князь решился. В случае благоприятного исхода беседы его весьма пошатнувшиеся акции в губернских кругах значительно возрастали. Стоило рискнуть, отправляясь к волку в логово.

Начало не предвещало ничего плохого. За ним прислали генеральский автомобиль. Молодой, с румянцем на щеках, похожий на девушку, штабной офицер с нитевидными усиками проводил его в салон-вагон и любезно просил подождать.

Когда глаза Белопольского привыкли к полутьме, он с любопытством стал осматриваться. Огромный пульмановский вагон был загрязнен донельзя. За длинным столом, заставленным недопитыми бутылками и тарелками с едой, рюмками и стаканами, залитым вином, заваленным оперативными картами и оружием, спало несколько офицеров. Ковры на полу затоптаны и замусорены. На диване, поджав ноги, словно боясь испачкаться, сидел молодой офицер в черкеске — «юнкер Ничволдов», любовница Слащева — Лида, дважды, как говорили, спасшая ему жизнь. Худа, стройна, коротко стрижена. Курила, глубоко и часто затягиваясь.

Николай Вадимович поспешно встал и поклонился ей, но она не пошевелилась, не заметила, быть может. «Ничего не скажешь, пристойная обстановочка, — подумал Белопольский. — И это наши генералы! Чего же требовать от офицеров и солдат?!»

Тот же любезный штабной офицер проводил его в вагон к Слащеву. Желтые шторы с зеркальных огромных окон тут были подняты, и яркое солнце ослепило на миг Белопольского. От неожиданности он зажмурился. Навстречу резко шагнул Слащев — повел безумными, остекленевшими глазами, — с большим ярким попугаем на плече. И сам генерал напоминал попугая: черные с серебряными лампасами брюки, обшитый куньим мехом белый ментик с желтыми шнурами, низкая папаха «кубанка», немыслимо скрипящие сапоги. Белопольский сделал шаг навстречу — под ногами захрустела, заскрипела, как битое стекло, ореховая скорлупа. Слащев протянул вялую руку. Глаза у него были мутные, светло-голубые. Пытливо посмотрел в лицо. Толкнул ногой стул и, указывая гостю на диван, сказал грозно звенящим голосом:

— Приказываю быть со мной совершенно откровенным. Обещаю: ваша совершенная откровенность не будет иметь никаких последствий. Все останется между нами, — и посмотрел в упор.

И попугай на его плече перестал чистить перья и тоже пытливо нацелился желтым глазом.

— Бог с вами, генерал! — Белопольский, изрядно ошарашенный всем увиденным, заставил себя говорить непринужденно. — Я всегда и во всем откровенен.

— Отвечайте! Что у вас там происходит?

— Где?

— В Думе, в губернской управе — откуда я знаю! Я слышал, решили совдеп устроить!

— Помилуй бог, генерал.

— Значит, и мер пока принимать не следует?

— Избави бог! Вас неправильно информировали. Не поминайте бога ежесекундно, князь. Так... Ну, ясно. В таком случае, чему обязан?

— У вас в поезде имеются арестованные.

— Да, большевики, смутьяны. Я везу их на фронт.

— Помилуйте, зачем, генерал?

— Думаете, расстреляю? Вот и ошиблись! Я велю вывести их за линию наших позиций и отпущу. Если они находят, что большевики лучше нас, пусть у них и живут, а нас освободят от своего присутствия, — он хохотнул, мертвые глаза блеснули. Попугай на его плече покачнулся, переступил с ноги на ногу. Горбатые крылья были у него точно бурка.

Белопольский понял: участь арестованных решена — их выведут в расход.

— Видели ли вы этих людей? — спросил он.

— Не испытываю интереса!

— Рискую вызвать ваше неудовольствие, генерал, но вас ввели в заблуждение. Вы арестовали не большевиков, а меньшевиков, которые сами борются с большевиками. Но — бог с ними! — ваши люди напрасно задержали и двух членов городской управы. За них я решительно поднимаю свой голос. Этот арест — козырь для наших врагов.

— Послушайте, господин, — в звонком голосе Слащева послышался гневный хрип. — Я требую от всех максимума работы для победы! Ничего вам не обещаю. Кого надо — повешу! Фронт будет диктовать тылу, а не тыл фронту! Я с фронта, и считаю: только потому у нас и остался Крым, что я расстреливаю подлецов. Все! Все!.. Больше ничего сказать не могу. До свидания...

— В таком случае я вынужден буду обратиться к главнокомандующему .

Голубые глаза Слащева стали сумасшедшими, полезли из орбит. Попугай запрыгал, захлопал крыльями, открывал и закрывал, словно зевая, серый клюв.

— Что?! — кричал Слащев визгливо. — К кому?! Хоть к черту! Дьяволу! Идите, исчезните, пока я вас не арестовал! Адъютант! Поручик! Проводите! Не сметь предъявлять мне ультиматумы! Повешу! Дух Керенского возродить задумали? Не выйдет, не дам!

Начиналась обычная слащевская истерика, и адъютант, утратив свою любезность, поспешил проводить испуганного гостя.

Придя в себя, Николай Вадимович вернулся в управу и рассказал о происшедшем. После долгих дебатов было решено все же продолжить защиту коллег и направить подробную телеграмму Врангелю.

Вскоре был получен ответ главнокомандующего: «Вы протестуете против того, что генералы Слащев и Кутепов повесили и хотят еще повесить несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Я не задумаюсь увеличить число повешенных еще несколькими, хотя бы этими лицами оказались вы, господа губернские деятели...»

Генерал Слащев между тем совершенно успокоился. Он был вспыльчив, но отходчив. Через полчаса он совершенно забыл про земского деятеля, который не произвел на него никакого впечатления. Он не насладился даже его испугом. И только позднее он узнал, что человек этот — отец капитана Белопольского, Андрея Николаевича, известного ему еще и по «ледяному походу», и по многим другим боевым делам, и пожалел, что у боевого офицера такой отец. Слащев посадил попугая в большую клетку, вернулся в салон, приказал разбудить спящих, открыть повсюду окна и навести порядок. А потом доставить арестованного, одного из земских деятелей, за которых просил этот бесстрашный господин, — посмотреть хоть на него, не то продажные писаки опять сочинят сказку, что он не знает, кого и вешает.

Привели арестованного — человека лет за сорок, коренастого, хорошо одетого, державшегося с достоинством и сразу начавшего жаловаться на несправедливость и издевательства со стороны охраны.

Слащев сидел развалившись, почти лежал, курил трубку, пускал в потолок клубы дыма. Спросил мрачно, с угрозой: а почему господин не в армии, не на фронте? Тот ответил, что еще до войны был признан белобилетником, но долг свой перед армией выполняет. Слащев немедленно взорвался, лицо его стало мертвенно-бледным.

— Я сам признан негодным к строевой! А вот воюю, мать вашу так! — кричал он, бегая по вагону, давя скорлупу орехов и отчаянно жестикулируя. — Воюю! За вас, за ваши барыши! За вашу Думу! — Он вспотел, к большому выпуклому лбу прилипли редкие косицы. — В тылу вакханалия! Дебоши! Спекуляция во всех слоях общества! Я же обязан держать Крым!.. Заявляю: бессознательность и своекорыстие жителей меня не остановят! Буду беспощадно карать! Всех! Как пособников большевизма... Мешающих мне сопротивлением! Пока берегитесь! Не послушаетесь — не упрекайте за преждевременную смерть! — Остановился возле арестованного и, как бы вспомнив конкретного виновника вспышки гнева, закончил брезгливо: — Уберите! В Джанкой!

Это прозвучало коротко и безапелляционно, как приговор, как выстрел в затылок. Земский деятель, потеряв степенную уверенность, сник, будто из него враз вышел воздух, и бухнулся на колени, прося гласного разбирательства или хоть сенаторской ревизии.

— Вздор! Чепуха! — воскликнул Слащев. — Тыл никогда не станет диктовать фронту! Ответите по законам военного времени. Убрать!

Слащев дрожащей рукой плеснул себе водки в стакан, булькая горлом, залпом выпил. Понюхал жадно воздух тонкими большими ноздрями, сказал «юнкеру Ничволдову» — Лиде:

— Возьму караул, пойду в город. По ресторанам, кабакам и игорным домам — тыловую сволочь гонять. Повешу десяток — сотня умней станет. Не смей спать, едем усмирять. Поедешь со мной?

— Не хочу, Яша, — она бросила папиросу, встряхнула коротко стриженными волосами. — Спать хочу. Голова раскалывается. Будь осторожен: в городе орловцы.

Слащев по-юношески задорно рассмеялся. Внимательно посмотрел на женщину. Она все такая же, его юнкер. В бою героиня, а между боями — словно в спячке: ест, пьет, как все, слушает скабрезные разговоры, присутствует при скандалах, пьяных выходках — офицеры перестали стесняться ее, считают мужчиной. В бою она — солдат, а женщина только для него. Все реже и реже.

— Орловцев не боюсь, — сказал он. — Недобитки.

— Возьми с собой Белопольского.

— Возьму. Еще бы! Он всех орловцев в лицо знает, — и приказал адъютанту: — Капитана Белопольского, живо! — Но, тут же перерешив все, как это часто бывало с ним, остановил адъютанта и объявил, что в город отправится через час-два, а теперь пойдет в аппаратную, и Белопольского следует прислать туда, но тоже не раньше, чем через час, потому как он должен немедленно связаться по телеграфу с главнокомандующим.

... Генерал стоял у аппарата и яростно диктовал телеграфисту-прапорщику:

— Интриги на маленькой территории Крыма растут. Борьба ведется с коренными защитниками фронта, до меня включительно. К этому присоединяются карьеризм и переменчивость взглядов некоторых старших начальников, которые вторгаются даже в мою частную жизнь! Подчеркиваю, что генералы Кутепов и Витковский провозглашали «ура» Деникину. Генерал Махров и полковник Коновалов портят все дело и подрывают обаяние вашего имени. Сменяются лица, работающие на совесть в тылу для фронта. Отменяются отданные мною приказания, чем подрываются нервы, и так натянутые у всех фронтовиков, до меня включительно. Для спасения родины и по долгу службы настойчиво осмеливаюсь ходатайствовать перед вашим превосходительством... — Слащев увидел Белопольского, сделал знак ему, чтобы обождал тут же, и продолжал: — Прошу вас пресечь попытки разных лиц и партий проводить у меня на фронте перемену личного состава; объявить себя диктатором; устранить генералов Кутепова, Витковского и других. Сам же готов служить там, где вы найдете нужным.

— Передано, — сказал прапорщик.

Слащев смотрел на принимающий аппарат. Он молчал. Наконец колесо завертелось, узкая бумажная лента полезла из аппарата. Телеграфист принялся читать:

— Ваш рапорт передан главнокомандующему. Точка. Принят к сведению. Ответа не будет. Точка.

— Сволочи! Какая сволочь! — нервно закуривая, заорал Слащев. — Я это запомню. Такое не забывается! Кандидат в Пожарские. Минина у него нет. Подумаешь — Врангель! Стратег! Кашевар! — И приказал Белопольскому: — Следуйте за мной, капитан. Едем тыл усмирять!

Андрей Николаевич Белопольский хорошо знал причуды своего командира — служил под его началом достаточно! — и выработал в себе привычку ничему не удивляться. Младший Белопольский был весь в деда — худощавый, поджарый, ширококостный, с породистым лицом и четким профилем римлянина. Портила его лишь презрительная улыбка, которой он, похоже, гордился, и пустые, безжалостные серые глаза, видевшие слишком многое. Он в душе удивлялся теперь Слащеву, который ни с того ни с сего попытался вызвать к проводу главнокомандующего и поставил себя в глупое положение, но вида не подал и с советами не полез — знал, не терпит Слащев советов, — а равнодушно ждал, чем все это окончится и когда он понадобится. И пошел за Слащевым, тоже не спрашивая куда и зачем..

Генерал приказал остановить свой автомобиль возле «Европейской» гостиницы в Симферополе. Здесь, как всегда, при всех режимах, размещались штабы и десятки различных военных учреждений. У входа бравые часовые артикулируют винтовками. Толпились офицеры-добровольцы, взад-вперед носились посыльные, подъезжали офицеры на извозчиках и автомобилях — боевая обстановка, фронт недалеко.

Вызвали дежурного по штабу. Слащев осведомился, здесь ли генерал Кутепов. Бравый подполковник струхнул малость (сам «генерал Яша» внезапно прибыл!), но, собравшись, отрапортовал, как полагается: командующий корпусом изволили отбыть на позиции корниловцев и сегодня вернуться не обещали.

— Чего ж у вас суетня такая здесь, подполковник? — с издевкой спросил Слащев. — Буденного ждете?

Дежурный стал объяснять, что отдел контрразведки представил в Главный штаб списки своих сотрудников на предмет необходимого обмундирования, но списки в Главный штаб не дошли, они пропали, — сегодня ночью выяснилось: один из работников штаба продал их за триста тысяч рублей неизвестному. Ведется розыск.

— Ловко! — зло засмеялся Слащев. — Теперь большевички будут знать ваших контрразведчиков поименно! Желаю здравствовать! Приветствуйте от моего имени генерала Кутепова.

— Будет исполнено в точности, ваше превосходительство! — гаркнул подполковник. — Желаю здравствовать!

— Едем, — приказал Слащев сопровождавшим. — Не попали в штаб, посетим бардак — это одно и то же. — Он вдруг отпустил автомобиль и зашагал по улице, в белой высокой папахе не по сезону, в распахнутой серо-голубой генеральской шинели, хрупкий, как юноша. Адъютант и капитан Белопольский поспешили за ним. В нескольких метрах сзади, не отставая, держались два казака-конвойца.

Кафешантан на Дворянской улице даже в дневное время переполнен. За столиками — пестрая публика, много офицеров, какие-то темные типы, дельцы, спекулянты, женщины легкого поведения, журналисты самых разных направлений. В зале темно от табачного дыма. Воздух застоявшийся, плотный. Пахнет кухней. Снуют официанты в голубых косоворотках и белых фартуках. Рядом с огромной сценой-раковиной без перерыва старается оркестрик. Поет певица: «Кто ж провожает ее на кладбище? Нет у нее ни друзей, ни родных, несколько только оборванных нищих, да еще пара, пара гнедых...»

Большое шантанное представление начиналось в восемь вечера и шло всю ночь. Днем, как свидетельствовала афиша, перед господами завсегдатаями выступают певцы императорских театров, виртуозы-балалаечники братья Комаровские и исполнительница популярных цыганских песен госпожа Одеотти.

Излюбленное место симферопольских контрразведчиков. Тут, в мутной воде, отлично удится рыбка. В задних комнатах играли в карты по-крупному и, конечно, не на деникинские «колокольчики». Имелись кабинеты с отдельным входом. Официанты шепотом предлагали девочек. Сквозь гомон зала прорывались громкие голоса: «Даю фунты! Беру лиры!», «Продаю хлеб!», «Имею вагоны!», «Нужен одеколон!». Смеются, плачут, ругаются. Какой-то бронзоволицый красавец — не то грек, не то цыган — поил полковника. Его сосед, изрядно пьяный офицер, приставал к красавцу, чтоб продал золотой перстень, допытывался, за сколько тот купил его.

Рядом компания «философов», тихие разговоры, сложное меню: consomme Souverian, ростбиф, стерлядь, артишоки в малаге, маре шаль из рябчиков. И все солидная публика — обер-офицеры, интендантские «тузы» в штатском. На обслуге два официанта, в надежде на хорошие чаевые. Только и слышатся приказы: «Почему нет «Шато-Икем», человек?», «Неси-ка водочки, голубчик. Пулей!», «Господа, господа, к рыбке прошу рейнского белого!».

Через столик — шумная и пьяная группа дроздовцев с малиновыми бархатными погонами. «Дрозды» гомонят разом, перебивая друг друга, беспорядочно чокаются, размашисто пьют, разливая водку на мокрую скатерть.

С большим трудом силится подняться неопрятный подпоручик с зеленым, узким, носатым лицом и мутными глазами. Его хватают за ремень и локти соседи, усаживают силой снова и снова, наливают до краев фужер.

Невыспавшийся метрдотель сразу узнал генерала Слащева, кинулся навстречу, предложил лучший кабинет. Но Слащев заупрямился: будет сидеть только в зале, в углу, подальше от оркестра. С трудом уговорили его подождать, пока метрдотель и капитан Белопольский найдут подходящий столик. Свободных мест не оказалось. Метрдотель распорядился принести стол и стулья. Андрей попросил господ офицеров, сидящих слева и справа, потесниться. Эта просьба вызвала пьяную бурю. Особо неистовствовал полковник, сосед бронзоволицего красавца, — он грудью лез на Белопольского, кричал, что капитаны не указ ему, командиру Марковского солдатского полка, норовил оттолкнуть Белопольского. Андрей сдерживался с трудом, рука сама лезла к кобуре.

Неожиданно сзади подошел Слащев.

— Молчать! — диким от гнева, срывающимся голосом крикнул он. — Я — Слащев! Я повешу вас, полковник! Почему здесь?! Почему не на фронте?! Почему?! Молчать! Всем молчать! Всех повешу!

Вокруг мгновенно образовалась пустота. Исчезли и поручик, и бронзоволицый красавец. Три столика рядом опустели. Полковник, трезвея, стоял навытяжку, как нашкодивший гимназист перед директором. Шум в зале поутих. Многие из сидящих с любопытством смотрели на этот спектакль, ожидали, чем он окончится. И даже оркестр перестал играть. В дальних концах зала вставали на стулья. Раздавались возгласы: «Слащев!», «Генерал Слащев!», «Тот самый!». Какая-то женщина истерически засмеялась и оборвала смех, точно ей зажали рот.

Адъютант поставил стулья, и Слащев сел, не спуская сумасшедшего взгляда с полковника, продолжая допрашивать его: кто он, почему в служебное время оказался в ресторане? Полковник, казалось, вот-вот заплачет. Хмель слетел с него. Он отвечал, что виноват, зашел пообедать и чуть засиделся, а раньше за ним никаких провинностей не наблюдалось, двадцать лет беспорочной службы, фронтовик — любой может подтвердить это.

— Хорошо. Идите, полковник, — Слащев устало провел ладонью по лбу и щеке. — И доложите своему начальству, что Слащев приказал подвергнуть вас домашнему аресту на десять суток с приставлением часового. — Он понизил голос и добавил: — И пусть срочно пришлют сюда наряд для проверки документов. Все!

Оркестр заиграл штраусовский вальс. В зале снова стал нарастать гомон.

— Подумаешь, главнокомандующий! — восклицал Слащев, нимало не заботясь о том, что сидящие за соседними столиками могут услышать его. — Не верю ему! Генерал типа модерн. Он и в злачные места один не ходит — его иностранные и наши корреспонденты сопровождают... Широко зашагал! «Я! Я! Я!..» Заявления, объявления, приказы! А ничего до конца и не доводит! Затеял дурацкий процесс против донцов, а кишка тонка: генералы Сидорин и Кильчевский в севастопольском кафе «Bon Appetit» отсиделись, над приговором посмеиваясь. Знают, Врангель не посмеет против Войска Донского выступить! Чем кончится? Ничем не кончится! Писаку этого мелкого, дю Шайля, прижмут — вот чем кончится!..

Слащев хмелел, но поминутно заставлял адъютанта вновь и вновь наливать ему и Белопольскому. Андрей переглядывался с соседкой. Пышнотелая декольтированная блондинка с широким по-детски наивным лицом и пухлыми губами не нравилась ему — просто безумно надоели слащевские речи. Играл, надрывался оркестр.

Дайте ножик, дайте вилку,

Я зарежу свою милку.

Ах, тошно — невозможно.

Без милого жить не можно!

Умер, умер мой Антошка,

Я поставлю гроб на ножках.

Ах, тошно — невозможно.

Без милого жить не можно!

Обобью я гроб батистом,

А сама уйду к артистам.

Ах, тошно — невозможно.

Без милого жить не можно! —

надсаживаясь, пела кафешантаночка, именующая себя артисткой императорских театров.

— Скоты! Все скоты! — пьяно бормотал Слащев, бешено аплодируя певице. — Вешать их, вешать!

В зал входили патрульные. Начиналась обычная паника и толчея возле дверей.

Информация вторая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

«Согласно запроса доношу:

Еще в конце 19-го года, когда белых стали загонять в Крым, усилилось недовольство, атмосфера заговоров, интриг генералов. В это время капитан Орлов начал формировать в Симферополе отряд для отправки на фронт. Орлов — бывший гимназист местной гимназии, георгиевский кавалер. Политическое лицо неясно. Подпольщики, дабы прощупать почву, по собственной инициативе направили к нему Александрова. Орлов говорил туманно: «Я вас понимаю гораздо больше, чем вы думаете, но не хочу говорить сейчас подробно обо всем, что интересует подпольные организации. Объяснения будут вам даны по мере развертывания событий. Предлагаю посылать своих ко мне в отряд». На вопрос о его партийной принадлежности ответил: он правее левых эсеров и немного левее правых. Его ближайшие сподвижники: капитан Дубинин, князь Мамулов, капитан Пардузин, подпоручики Гартман, Дузик.

Наведенными справками выяснено: Орлов — самоуверенный авантюрист, мечтающий о власти в Крыму. Его отряд — офицерская группка, чуждая политике, недовольная командованием и армейскими порядками. Контрразведка о нем знала, но ничего не предпринимала и не приостанавливала рост отряда.

Неожиданно контрразведка заинтересовалась Орловым и установила слежку. 20.1.20 г. Слащев потребовал отправки отряда на фронт. Орловцы объявили себя на военном положении. В ночь на 22.1.20 г. отряд выступил. Несомненно, Орлов надеялся на поддержку Слащева. Слащев, однако, не признал «изменника» и неожиданно приказал двинуть против него два полка из Севастополя.

Орлов отдавал противоречивые приказы, которые не выполнялись. Тогда, захватив 10 миллионов рублей в казначействе, Орлов с двумя сотнями своих единомышленников — все, что осталось от отряда, — на рассвете 24.1.20 г. бежал из города по Алуштинскому шоссе.

В Симферополь прибыли Слащев и Май-Маевский. Произвели смотр гарнизону, навели «порядок». Слащев отправил свой отряд в деревню Саблы, где, по слухам, остановился отряд Орлова.

Орлов ушел в Алушту, захватил власть, небольшие суммы добровольческих денег и направился к Ялте. Тамошние генералы Зыков и Покровский объявили мобилизацию и, вооружив отряды, направили их на линию между Ай-Никитой и Гурзуфом. Мобилизованные провели на позициях ночь и самовольно вернулись по домам. Орлов вступил в Ялту и взял город без единого выстрела: никто не захотел с ним сражаться. Зыков и Покровский сдались и были взяты под домашний арест. В Ялте Орлов пробыл неделю. 11.11.20 г. Орлов отступил из города: против него был двинут с фронта сильный отряд полковника Ильина. Деникин был убежден, что Врангель закулисно поддерживает Орлова. Считаю, что выступление Орлова было на руку Врангелю, но они связаны не были.

Назначили сенаторскую ревизию «для всестороннего исследования управления, командования, быта и причин, вызвавших в Крыму смуту, и для установления виновников ее» во главе с генералом Макаренко. Ревизия постановила: «Орлов являлся орудием в руках интриганов, главный же организатор восстания, затеявший подлую политическую игру, — барон Врангель. (Комиссия работала под явным нажимом Деникина и Романовского.)

Шиллинг уговорил Орлова сдаться и отправиться с отрядом на фронт. По пути его ждал Слащев. У Джанкоя произошла встреча. Оружейным огнем орловцы были уничтожены и частью пленены. Орлов с малочисленной группой бежал в горы. В ряд адресов он послал телеграмму: «...Объявляю всем воинским частям, что генералом Слащевым был допущен подлый поступок, недостойный русского офицера, каковым, кажется, себя считает ».

С Орловым бежало 16 человек. Арестован весь штаб с Дубининым. Подпоручики Гартман и Денисов исчезли. Князь Мамулов и капитан Пардузин предали Орлова и сдались раньше, вскоре после ухода отряда из Ялты. Слащев жестоко расправился с пойманными офицерами-орловцами. На платформе станции Джонкой их положили вниз и убивали выстрелами в затылок. Для острастки трупы не убирали более суток. Дальнейшая судьба Орлова неизвестна. Популярность среди молодого офицерства им утеряна окончательно. Для подполья ценности не представляет.

Жду прибытия «Брата».

Баязет».

Глава седьмая. ЮЖНЫЙ БЕРЕГ КРЫМА.ВИЛЛА «БЕЛЬВЕДЕР»

1

Ксения особенно часто приходила теперь на скалу Ифигения и долгами часами сидела одна, на нагретых солнцем голых камнях, глядя в море. Одиночество последних месяцев, гибель любимого озлобили ее, отдалили от людей. Причиной было и ее нездоровье — частые головные боли, усилившаяся слабость, постоянная нервозность. Нервозность была у всех теперь: частая смена властей — белые, красные, зеленые, — навязчивое ощущение притаившейся опасности, неопределенность положения, все ухудшающееся настоящее и безысходность будущего превратили Ксению в человека без возраста, в злую эгоистку, уверенную, что жизнь ее не сложилась и все виноваты в этом. Ксения считала: она — Ифигения, которую люди приносят в жертву злому богу. И даже находила удовлетворение в таких мыслях, во всяком случае — оправдание своим поступкам и образу жизни. Доктор махнул на нее рукой: какими лекарствами ее лечить? Медицина тут бессильна. Да и сама Ксения не желала больше заниматься своим здоровьем и даже говорить про это. Она вообще не участвовала в семейных разговорах, не проявляла ни малейшего интереса к новостям и «политике», которую без устали обсуждали старый князь, доктор и посещавший их профессор Шабеко. Ксения приходила вовремя лишь к обеду — только эта ежедневная процедура и осталась от порядков старого дома, — сидела по обыкновению молча и незаметно исчезала, как ей казалось, не вызвав ни беспокойства, ни даже простого любопытства. Это обижало ее, рождало по-детски мстительное чувство и постоянные мысли о том, как она вскоре умрет и будет лежать в белом гробу, вся в белом, и все вокруг будут плакать и казнить себя за то, что были равнодушны и невнимательны к ней всю жизнь. Она казалась себе девочкой. И это было уже совсем ребячество — ее протест — смешное желание вернуть безмятежное детство и юность, когда все самое интересное и прекрасное свершалось точно само по себе и принадлежало только ей. Зачем она согласилась поехать в этот противный Крым, отправилась в добровольную ссылку? Кому она нужна здесь? Братья воюют, отец, по его словам, делает большую политику, а дед говорит о ней без устали и ругает отца. А Ксения — жертва этой политики. И тут пришло к ней неожиданное и внезапное озарение: она должна уехать, уехать немедля, все равно куда — к людям. Иначе она сойдет с ума, или совершит что-нибудь страшное, или сделает что-нибудь с собой. Но и тогда ведь никто не пожалеет ее. Прочь, прочь отсюда! Куда угодно, только в жизнь, к людям! Тогда Ксения и не догадывалась, что ждет ее и что предстоит ей вынести. Не могла она и подумать о том, с какой болью и тоской будет вспоминать потом дни, проведенные на вилле «Бельведер», кажущиеся ей сейчас постылыми и никчемными, а позднее — самыми благодатными и ничем не омраченными.

Ксения принялась обдумывать свой отъезд и готовиться к нему. Все упиралось в деда: она не могла уехать, не сказав ему, это было бы слишком жестоким ударом, дед очень любил внучку. Но как убедить деда в необходимости расставания, где найти доводы, какие сказать слова, чтобы он отпустил ее с богом и не держал зла в душе? Ксения не знала этого и не смогла придумать. И все же она отправилась домой, стремясь провести разговор тотчас, но не представляя с чего начнет его.

И попала, конечно, в самое неудачное время: Вадик Николаевич со своими постоянными партнерами играл в винт. У него выходила комбинация с малым шлемом, и он благодушествовал, развлекая гостей приятными воспоминаниями о замечательном офицерском собрании, что существовало у него в полку. Ксения, решив отложить свой разговор, ушла. А под вечер все же поймала деда и попыталась объяснить ему свое состояние и оправдать бегство из опостылевшего дома. Вадим Николаевич не понял ее, подумал, что речь идет о кратковременной увеселительной поездке по курортным местам побережья, и с жаром стал отговаривать внучку: время лихое, не для поездок и развлечений. В горах шайки большевиков, зеленые, татарские бандиты, пусть уж Ксения подождет — приедет отец, свезет ее в Севастополь или в Симферополь, поводит по театрам, синематографам и концертам. Ксения стала объяснять, что стремится к иному. Старый князь разволновался, разнервничался. Неожиданно накричал на нее, заявил, что завтра же посадит под замок: ему надоело возиться с ней, лечить ее, создавать ей тепличные условия. Ксения — вся в деда! — тоже вспылила: она взрослая и не солдат вовсе, чтобы ею командовали, хватит ей маршировать под чужую дудку, она не станет жить по-прежнему — есть, спать и принимать бесполезные микстуры. «Ты больна! Молчать!» — вскричал старый князь, топая ногой. «Не буду молчать!» — крикнула ему в лицо Ксения. Между ними бросилась прибежавшая из кухни Арина, но Вадим Николаевич, совсем распалясь, резко отпихнул внучку и вышел.

Толчок этот — первый в жизни — показался Ксении очень сильным, оскорбительным, как пощечина. После такой обиды она сочла себя вправе уехать из дома тайно.

Предстояло решить, когда и как она выберется с дачи.

Не уходить же ей пешком с саквояжем в руках, даже при том, что саквояж будет полупустой. И тут Ксения вспомнила, что приближается день приезда Максима — старый хохол уже много лет заготавливал и раз в месяц привозил на виллу «Бельведер» дрова. Ксения затаилась, заставила себя терпеливо ждать, — была уверена, что договорится со стариком и тот довезет ее хоть до Алупки, а то и до Ялты. Ксения придумала: она отправится на восток и доберется до Судака и Феодосии, а не в сторону Симферополя или Севастополя, где ее наверняка станут искать отец, дед, братья...

Ксения смогла без свидетелей поговорить со стариком и упросить его на обратном пути взять ее с собой и довезти хоть до Алупки. Старый хохол не понял, почему княжна простое делает непростым, почему таится и от кого ей таиться, но вопросов задавать не стал, сказал, сколько будет стоить такая поездка, и обещал выполнить все, как уговорено. А про себя смекнул, конечно: не иначе дело это любовное, на свидание к кому-то спешит.

Как была уговорено, Ксения сама засунула под сено саквояж и зонтик и укрыла их рядном. Позднее она должна была выйти за ворота, будто на обычную долгую прогулку, и сесть на телегу уже на нижней дороге: хватятся вечером, когда она уже далеко будет. Однако в самый последний момент, когда Максим снес дрова в сарай и, уложив их рядами, уже кончал чаевничать на кухне у Арины, нехотя собираясь в обратный путь, Ксения поняла, что не сможет оставить дом деда тайком: это жестоко и подло. Она станет стыдиться такого поступка и мучиться им всю жизнь. И, не думая уже ни о чем больше, поднялась к себе в комнату и, присев к столу, поспешно стала писать: «Дедушка, дорогой! Я решила уехать (на время), пожить одна. Не беспокойся, не ищи меня. Будет плохо — сразу вернусь. Пусть оберегает всех вас бог! Любящая Ксения». Она схватила письмо и, складывая его на ходу, устремилась вниз, еще не отдавая себе отчета, кому передаст или где оставит.

Кабинет старого князя был закрыт. В последнее время дед имел привычку запираться, когда спал или писал что-то. Ксения кинулась в гостиную и остановилась, ища глазами, куда положить записку, и тут заметила доктора Вовси, который поспешно поднялся с кресла с книгой в руке и сделал шаг навстречу Ксении, увидев ее горящее, взволнованное лицо.

— Что с вами, Ксения Николаевна? — понимающе, обеспокоенно и совсем не профессиональным тоном поинтересовался он. — Не могу ли я?..

— Не спрашивайте, доктор! Не спрашивайте! — взволнованно зашептала Ксения, прикладывая палец к губам и увлекая доктора подальше от дверей кабинета. — Я должна уйти, уехать! Тут все сказано, — дрожа, она протянула доктору конверт. — Это дедушке. Я прошу вас передать ему. Не спрашивайте более, прошу вас!

— Я хотел бы удержать вас от необдуманного шага. Нынче такое время, такое время... Люди, не желая этого, расстаются, теряют друг друга волею случая. А вы сами... Вы принесете боль и страдания близким, Вадиму Николаевичу в первую голову. — Вовси покраснел и стал нервно похрустывать суставами пальцев, стараясь найти подходящие слова, чтобы удержать девушку, и понимая, какая ответственность внезапно свалилась на него.

Вовси сухо сказал, что письмо передаст, и так же подчеркнуто сухо добавил: он ничего больше не станет спрашивать и советов давать не станет, и только еще раз хочет повторить Ксении Николаевне: для Вадима Николаевича она самое дорогое, что у него осталось. Он потерял своего царя, он потерял веру в русскую армию и государство, он не верит собственному сыну, проповедующему чуждые идеи. Уходя из дома, она наносит деду страшный удар, пусть она хорошенько подумает об этом на пороге.

Может быть, она оставит ему какой-нибудь адрес? Он никому не сообщит его, но пусть у него будет ее адрес — так, на крайний случай. Мало ли что может произойти в такое время, когда людям потеряться легче, чем найтись.

— Нет у меня никакого адреса, — готовая расплакаться, прошептала девушка.

Маленький доктор, вдруг решившись, заслонил собою дверь и даже раскинул руки, не очень веря в плодотворность своих намерений и в твердость характера, сложившегося за многие годы унижений, боязни оскорблений и просто боязни за свою жизнь.

— Оставьте меня! Оставьте меня! — с ненавистью прошипела Ксения и, оттолкнув плечом щуплого Вовси, выскочила за дверь...

2

Усталые, разморенные жарой, пылью и трудной дорогой, кони еле-еле тащили телегу. Она поскрипывала и постанывала. То из-под одного колеса, то из-под другого выскальзывала щебенка, видно недавно подсыпанная в разбитую кое-где колею. Максим дремал. С того момента, как Ксения, догнав его, села, он так и не сказал ни слова.

Дорога была пустынна. Медленно, словно нехотя, отступали назад хвойные деревья, источавшие мягкий и стойкий аромат, напоминавший Ксении неистребимый запах китайских вееров — запах тамариска, ненавистный ей в последнее время и вызывавший легкую тошноту. Крымская природа стала раздражать Ксению. Ксении хотелось спать и дремалось, но телегу трясло. То переднее, то заднее колесо наползало на камень и падало с него, — Ксения вздрагивала и еще крепче старалась ухватиться за положенную Максимом поперек телеги доску, на которой она сидела. От напряженной, неудобной позы у нее устали руки и ломило тело, а шею и спину почему-то особенно сильно

Дорога свернула к северу, поближе к горам и подальше от моря. Лошади пошли еще медленнее, с натугой. Они, как заведенные, по очереди часто отворачивали хвосты и долго, на одной ноте, попердывали. Эти звуки мучительно стесняли Ксению. Старый возчик ловко спрыгнул с передка и, причмокивая и крутя вожжами, пошел вровень с телегой.

Ксения проснулась от ощущения удивительного покоя. Она открыла глаза и увидела небо. И не могла сразу сообразить, где находится. Слева над ней нависал покосившийся телеграфный столб с оборванными проводами. У ее ног, совсем близко, возвышались две страшные морды. Глядя на Ксению дикими от ярости глазами, быки равнодушно перемалывали жвачку. Ксения резко села и не увидела моря. И от этого растерялась и испугалась еще больше. Лошади стояли. Впереди возвышался огромный воз с сеном, закрывая дорогу. Максим, попыхивая носогрейкой, обернувшись через плечо, глядел на Ксению чуть покровительственно.

— Где мы? — спросила она.

— Гора Шан-Каю позади, так что и Симеиз, считай, проехали, барышня.

— А почему стоим?

— Хто ж знает. Все стоят, и мы. Ищут кого будто.

— Кого ищут? Кто?

— Комиссар будто удрал, анафема. А коли комиссар — ваши, беляки, ищут, знамо дело.

— Может, пойти узнать?

— Узнать? — осклабился старик. — Чего ходить? Позовут! — Это был какой-то иной Максим, разговорчивый, грубый и незнакомый.

Впрочем, об этом она подумала позже, когда вспоминала свою злосчастную поездку. Тогда же Ксения просто соскочила с телеги, отряхнула от сена широкий подол, поправила высоко зачесанные волосы и пошла вперед, вдоль полуметрового каменного бордюра, ограждавшего дорогу на повороте, ниже которого круто сбегала вниз скальная осыпь.

Впереди огромного воза с сеном, уже за поворотом, стоял пароконный белый открытый экипаж под полосатым с оборочками тентом, с длинными ступеньками, идущими вдоль всего бока от переднего до заднего колеса, похожий на катафалк. Из четырех скамеек занято было три. И все приличной публикой, как радостно отметила про себя Ксения. На переднем сиденье, за кучером, восседавшим высоко на мягких козлах, в черном армяке и цилиндре несмотря на жару, расположился надменный пожилой господин с женой, такой же сухой и англизированной, с бесстрастным, удивительно белым, точно запудренным без меры лицом. Напротив, рядом с мальчиком лет двенадцати-четырнадцати в матроске, в котором уже узнавались черты его родителей, — неопределенного возраста седая дама с очень высокой грудью и осиной талией, видимо гувернантка. У их ног чемоданы, круглая коробка, плетеная корзина с провизией. Спинами к мальчику и гувернантке сидели еще трое: почтенного вида дама в широкополой шляпе, беспрестанно обмахивавшаяся огромным веером из перьев, подвижная полненькая девушка и мужчина, который безмятежно спал, закрыв лицо платком. «Двое мужчин в экипаже и оба штатские, — подумала Ксения. — Странно, в такое время я ни одного военного». Поздоровавшись, она осведомилась о причинах задержки. Надменный господин и его семейство не удостоили ее взглядом. Зато полненькая девушка, с молчаливого одобрения матери, за одну минуту успела рассказать, что едут они из Симеиза в Ялту, чтобы присоединиться к отцу и братьям, сесть там на пароход и всем вместе уехать в Константинополь, а оттуда в Париж, что с трудом нашли они извозчика, который все тянул, тянул с отъездом и говорил, что собирает попутчиков, а когда образовалось наконец семь пассажиров, заломил с каждого такую цену, что господин Артюхов (быстрый взгляд на переднюю скамейку) пригрозил поколотить его, ежели он не побоится бога. Извозчик уступил, твердо обещал хоть и к вечеру, но доставить их к месту, но тут такая задержка непредвиденная — уже полчаса как остановились и ни с места.

Ксения удивилась такому общему нелюбопытству и безучастности к собственной судьбе, но не сказала про это, не осудила незнакомых ей людей, а заметила только, что интересно все же узнать, кто и почему их задерживает, и двинулась дальше. Марина — так звали подвижную девушку — хотела было выскочить за ней, но многоопытная мать цепко схватила ее за руку и, молча сжав, удержала в экипаже. Ксения столь же бесстрашно могла пойти и навстречу гибели своей, потому что не знала ни людей, ни времени, в котором жила, ничего такого, что должна была знать для собственной сохранности. Она обогнула несколько пустых крестьянских возов — их, хозяева терпеливо сидели рядком на каменном бордюре, — татарскую арбу с большими, в рост человека, колесами, нагруженную какими-то мешками и прикрытую старыми сетями, и оказалась перед довольно обширной каменной террасой, куда выходила дорога. Первое, что увидела Ксения, — множество мужчин, группами расположившихся на земле. Сотню, вероятно, не меньше.

Мужчины были разного возраста, по большей части молодые, одетые в солдатскую форму, но без оружия. Чуть поодаль, ближе к иззубренной скале, куда поворачивала дорога и стоял брошенный дом, вернее, каменная коробка — все, что осталось от дома, — остановились еще две телеги и модный в Крыму, похожий на плетеную корзину, тарантас, в который был впряжен серый в яблоках жеребец. Вокруг этого тарантаса и происходило что- то. Оттуда неслись негодующие голоса, крики и ругательства. И, как показалось Ксении, раздался выстрел — щелкнуло коротко и сухо, точно удар пастушьего бича.

Чуть приблизившись, Ксения остановилась, наблюдая и стараясь понять, что там происходит. В центре людского водоворота, перегораживающего дорогу, как петухи перед боем, наскакивали друг на друга маленький офицер и высокий худощавый человек в казачьем бешмете, армейской фуражке, но без погон. Оба размахивали руками, наступали и отступали — Ксении казалось, они неумело танцуют веселую кадриль.

Шел мимо Ксении пожилой солдат. Лицо его показалось девушке добрым и открытым, она решилась остановить его и попросила объяснить, что же происходит там, у домика. Солдат в сердцах махнул рукой, хотел было пройти, но, видно, передумал, остановился и сказал тоскливо:

— Шли бы вы отсюда, барышня! Не видите, офицерье пьяное над людьми издевается. Мой тебе совет... — Скова махнув рукой, он двинулся дальше.

— Но я не понимаю, — растерянно сказала Ксения в пустоту.

И откуда-то тотчас из-за ее спины вынырнул верткий мужичонка в плоском — блином — кожаном картузе, начал с удовольствием пояснять, чуть-чуть паясничая:

— Видите ли, мадемуазель, эта серая скотинка — мобилизованные. В нашу доблестную армию! А господину офицеру поручено гнать скотинку в Ялту. Скучная работа, мадемуазель! Вот господин поручик и решили поразвлечься, за чужой счет, разумеется. Еще недавно это называлось грабежом на большой дороге. Теперь — проверка документов, мадемуазель. С конфискацией имущества у неблагонадежных. Любого имущества — что приглянется! Включая жизнь — это ныне самое дешевое имущество, мадемуазель!

Ксения смотрела на говорившего недоуменно и испуганно. Кто он, этот мужичонка, одетый точно крестьянин или рыбак, но изъясняющийся как вполне интеллигентный человек? Как оказался тут, на дороге, и почему решил пугать ее неправдой? В том, что он лжет, Ксения не сомневалась: зачем было поручику, офицеру, позорить мундир и свое имя и совершать нечто такое, что не входило в его обязанности? И все же слова незнакомца и вся обстановка, все, что происходило вокруг и чего она еще не понимала, обеспокоило Ксению. Ей вдруг стало жутко от недобрых предчувствий, от страшного ощущения близкой беды и ненужности ее пребывания здесь. Но еще сильнее захотелось ей подойти, немедленно приблизиться, чтобы в тот же миг прогнать свои страхи, убедиться, что она обманулась и ее обманывали — и этот пожилой солдат, и этот лихой незнакомец — и что там, где стоит красавец конь и где офицер разговаривает с человеком в бешмете, ничего противозаконного не происходит. Обыкновенный кордон, проверка документов, недоразумение какое-нибудь, вероятно. Оттого и задержка, оттого и очередь на дороге. Этот, в бешмете, сам виноват и еще сопротивление властям оказывает... Успокаивая себя, Ксения, боясь передумать и повернуть, сделала несколько поспешных шагов и оказалась вблизи тарантаса в тот момент, когда маленький поручик — он был очень пьян, Ксения это сразу заметила, — кричал, размахивая револьвером:

— Кон'я рик!-ви-зи-ру-ем! Рик!-ви-зи-ру-ется — для армии! По прик!-зу, мил-стив-ссуд-дарь! — Он подскочил и потянул на себя уздечку.

— По чьему же это приказу? — не отступал высокий и тянул уздечку в свою сторону. — Я требую!

Испуганный жеребец косил янтарным глазом и дергал головой.

— По моему прк!... казу! — ярился поручик.

— Вашему? Да я не подчиняюсь вам!

— Подчиняйтесь! Мне все должны подчиняться! Я оф-цер, милстив-ссударь!

— Извольте немедля отпустить меня! Я буду жаловаться! Рапорт подам!

— Я оф-цер, предуп-ждаю... Последствия... Пеняйте...

— Вы мародер! — сорвавшись, крикнул высокий.

Жеребец дернул головой, поручик выпустил уздечку и, не удержавшись, потерял равновесие и упал. К нему бросился фельдфебель, желая помочь подняться, но поручик оттолкнул его и, стоя на четвереньках, не целясь, выстрелил несколько раз. Револьвер прыгал в его руке. Высокий опрокинулся навзничь — он был убит. Пуля попала в переносье, кровь едва показалась и тоненькой струйкой потекла по щеке. Остальные пули угодили в лошадь. Красавец жеребец сделал «свечу», затем немыслимый прыжок в сторону и, упав, засучил ногами в агонии. Фельдфебель, приставив карабин к уху коня, добил его.

Поручик поднялся, спокойный и как будто протрезвевший.

— Убрать, — сказал он устало. — Штафирка, голос поднимает!

Фельдфебель, как эхо, повторил приказ. Два солдата за руки и за ноги подняли тело, поднесли к бордюру и, раскачав, бросили вниз. И то, что недавно было человеком, который возмущался, гневался, страдал, жил, — полетело, покатилось, как бревно, подпрыгивая, по склону, увлекая за собой мелкие и довольно большие камни.

Ксения в ужасе смотрела на происходящее. Но даже не бессмысленная смерть красавца жеребца и его строптивого, неуступчивого хозяина поразила ее, а та спокойная будничность, с которой отнеслись к случившемуся все окружающие в тот момент пьяного офицера: фельдфебель, солдаты и все стоявшие в очереди на «проверку документов», придуманную — теперь Ксения была в этом уверена — негодяем поручиком. Среди двух сотен людей не нашлось ни одного человека, который посмел бы вмешаться, схватил бы хулигана за руку. Ей захотелось закричать, сделать что-то, показать всем, что она не боится пьяного человечка, которого боятся все только потому, что он вооружен. Жаль, она одна. Нет рядом ни Виктора, ни Андрея: они офицеры — один полковник, другой капитан, — они могли бы приказать и даже арестовать этого Поручика...

— Следующего давай! — трезвея, приказал поручик фельдфебелю.

Тот призывно махнул рукой, подъехала арба. Татарин хотел было упасть в ноги, но поручик знаком показал удержать его и, сморщившись от отвращения, сказал с угрозой:

— Документ, Ахмедка!

И пока татарин, дрожа и низко кланяясь, разматывал красную тряпицу и доставал какие-то бумаги, а поручик делал вид, что изучает их, фельдфебель и те двое солдат, которые выбрасывали с дороги тело, споро и привычно обыскивали арбу — ощупывали груз, развязывали и кололи штыками мешки, одни снимали и оттаскивали в сторону — как только что убитого, — другие мешки отставляли, третьи, с зерном, без интереса, чтоб только досадить хозяину, высыпали тут же на землю. Татарин бросал то на них, то на поручика быстрые отчаянные взгляды.

— Плохой бумага, Ахмедка, — сказал наконец поручик. — Яман.

— Зачим яман? Яхши бумага, господин! — обреченно крикнул татарин и рухнул на колени. — Не губи, господин. Ты добрый, большой начальник. Моя Шамиль — сапсем маленький! Пылинка в твоем свете, господин. Не надо убивай Шамиль!

— Деньги давай, будет тебе новая бумага, — посоветовал фельдфебель. — Есть деньги?

«Боже мой, — подумала со все возрастающим страхом Ксения. — Это же не наши, это бандиты, а коротышка поручик — их атаман». И тут впервые ей пришла в голову мысль, от которой она напряглась, покрылась испариной: Ксения вспомнила, что забыла взять паспорт, он остался в перламутровом ларце деда, и у нее не было с собой вообще никаких документов. Она незаметно отступила дальше и дальше — на нее никто, по счастью, как ей показалось, не обратил внимания — и кинулась по дороге назад, к возку старого Максима, чтобы перерыть саквояж и убедиться в своей забывчивости: ведь когда дойдет ее очередь и поручик потребует ее документ, он обнаружит, что у нее нет «бумаги», и убьет ее ни за что, так же спокойно и безжалостно, как только что убил высокого в бешмете и его лошадь. Ксения все убыстряла шаг, она почти бежала.

— Ну так что там? — окликнула ее полненькая девушка из экипажа.

— Бандиты... Человека убили! — не останавливаясь, бросила Ксения.

Старый Максим, попыхивая носогрейкой, сидел все в той же спокойной, расслабленной позе. Он даже не пошевелился, увидев Ксению. И только то, что она схватила саквояж и лихорадочно принялась копаться в нем, несколько удивило возчика, и он спросил с плохо скрытой издевкой:

— Чего набегала, княгинюшка?

Думая о своем положении, о том, что ей следует предпринять (ни паспорта, ни даже аттестата об окончании гимназии среди вещей, конечно, не оказалось), Ксения сбивчиво начала рассказывать о виденном, но старик остановил ее, заметив равнодушно: заставы нынче на дорогах — дело обычное, и что людей убивают — дело обычное, у кого револьвер в руке — у красного, белого аль зеленого, — у того и закон. Насмотрелся он, а ей вот, девушке, лучше бы дома сидеть и ждать, пока власть какая ни есть твердо установится.

Странно, но только на мгновение мелькнула у Ксении мысль о возвращении на виллу: ей показался очень стыдным и совершенно невозможным столь быстрый возврат, шестичасовая самостоятельность и бегство от первой же опасности, которая еще и не коснулась ее. У нее нет паспорта — тем проще и легче, быть может. Наниматься гувернанткой княжне Белопольской? Унизительно. Будут говорить, что позорит семью. Разве не проще назваться любой другой фамилией, придумав заранее романтическую историю времен большевистского переворота в Петрограде, Киеве, где угодно, отца — ротмистра, погибшего на фронте в Пруссии, мать и младшего брата, ставших безвинными жертвами пьяных матросов или, еще лучше, пьяной солдатни. Надо лишь расстаться с этим Максимом, который вдруг стал грубым и непочтительным, и попроситься в экипаж, к тем милым и интеллигентным людям, что е тут в Ялту. Сойтись поближе с дамой и ее разговорчивой дочкой, она не намного и моложе ее, Ксении. Подружиться, быть может. Поехать с ними, они и помогут на первых порах — добрым советом и вообще... Дама при случае могла бы выдать Ксению за старшую дочь... объяснить это пьяному поручику, защитить ее... Вот он, выход из создавшегося положения! Ксения приободрилась от принятого решения, почувствовала себя деятельной и смелой.

Максим, ничуть не удивившись, получил от нее деньги сполна и, философски заметив, что в городском экипаже, да и со своими господами ехать куда как приятней — за разговорами и время пролетит незаметно, — внезапно снова стал почтительно-услужливым, таким, каким Ксения знала его всегда, и даже саквояж не дал ей взять, а, прижав к груди, бережно, словно елочную игрушку, понес его следом за Ксенией и терпеливо стоял чуть в сторонке, пока она договаривалась с кучером и давала ему вперед за проезд до Ялты; а потом, когда Ксения села на узкую скамейку, напротив дамы с дочкой, старик столь же осторожно, как нес, пристроил саквояж под сиденьем и, пожелав ей доброго пути и низко поклонившись, пошел задом к своей телеге и, лишь отойдя метра на три, повернулся и исчез за возом с сеном.

Усевшись поудобнее, Ксения перевела дух и огляделась. Человек, что давеча спал, прикрыв лицо платком, внимательно и как-то напряженно осматривал ее. Он был достаточно молод, хорошо, даже щегольски одет, но что- то выдавало в нем военного. Ксения, выросшая в офицерской семье, нюхом за версту чуяла военного — по лицу, прическе, манере сидеть, выпрямив позвоночник, и еще по десятку разнообразных мелочей. Несомненно, мужчина с ординарным лицом, усиками-стрелками и бесцветными, по-рачьи выпуклыми глазами был офицером. «Чином не старше штабс-капитана», — даже определила про себя Ксения. Она представилась попутчикам и, согласно своему плану, легко завязала, удивляясь сама себе, непринужденный разговор с Вероникой Михайловной (так звали даму) и ее дочкой Мариной, постепенно поворачивая этот разговор на самую себя и на свою трагическую историю.

В этот момент на дороге все пришло в движение. Двинулся и экипаж. «Пронеся, господи! — взмолилась Ксения. — Только бы не задержал проклятый поручик. Только бы успеть посвятить Веронику Михайловну в свои планы». Ксения наклонилась вперед и с авантюризмом, которого в себе и не подозревала, начала с того, что испытывает к милой даме неизъяснимое доверие и поэтому позволяет себе искать у нее защиты и совета, хотя они только что познакомились и с точки зрения общепринятых приличий ее просьба может показаться по меньшей мере странной.

Вероника Михайловна смотрела на Ксению молча и строго-отчужденно, словно заранее держала ее на расстоянии и предупреждала, что приближения ни на сантиметр не допустит. Ксения решилась — отступать было все равно некуда — и, всхлипнув и приложив платок к сухим глазам, призналась, что у нее похитили паспорт и чемодан с вещами.

— Но при чем же здесь я, милочка? — выдавила Вероника Михайловна. — Определенная ограниченность в средствах не позволяет мне.

— Нет, что вы! — горячо воскликнула Ксения. — Деньги как раз у меня есть! Они по случайности лежали отдельно, в этом саквояже.

— В таком случае... Я не понимаю.

— Мне надо в Ялту. Там дядя, брат мамы. Он сумеет выправить документ. А пока, если вы скажете, что я ваша дочь, вы крайне обяжете меня, — торопливо проговорила Ксения, увидев, что навстречу экипажу идет фельдфебель, а за ним и поручик с двумя солдатами. — Умоляю, — прошептала она уже с подлинным испугом.

— Но я не знаю вас! — неожиданно громко возмутилась дама.

— Мама! Мамочка! Как вы можете?! — удивилась Марина.

— А тебя я прошу помолчать! — еще более громко и безапелляционно заявила Вероника Михайловна.

Семейство надменного господина Артюхова, занимавшее передние скамьи, зашевелилось, задвигалось и коротко пошепталось. Экипаж остановился. Фельдфебель подошел и, увидев господ, вытянулся и неожиданно громогласно объявил с почтением:

— Осмелюсь доложить! По приказу их благородия, проверка документов у ваших благородиев!

Подошел и поручик, оглядел экипаж одним сумрачным взглядом из-под полуприкрытых век, коснулся двумя пальцами козырька фуражки, сказал глухо:

— Па-прш-у пас-пар-та, гссда. Вынужденная проверка. Вы, — показал он пальцем на Артюхова. — Пжалста.

Артюхов, видно приготовив заранее, достал из внутреннего кармана сюртука сразу три паспорта и величественно протянул их поручику. Тот, мельком взглянув, вернул их. Артюхов, надменно усмехнувшись, посмотрел на попутчиков с чувством теперь уже стократного превосходства и отвернулся, всем своим видом показывая, что все дальнейшее его-то во всяком случае уже не касается.

Глядя мутными глазами на Ксению, поручик протянул руку в сторону Вероники Михайловны. Она отвернулась всем корпусом и, согнувшись, долго шарила рукой у себя на груди, пока наконец не достала документы из-за лифа и с чувством облегчения передала их начинающему терять терпение поручику. Ей и самой было неудобно и неприятно, что ей, дворянке и светской даме, пришлось хранить документы в таком месте и демонстрировать это перед всеми сразу и перед этим Артюховым особенно. Но что поделаешь, если в смутное время приходится путешествовать, да еще с дочкой, в окружении жуликов, авантюристов и просто бандитов?!

— А вы, мадемуазель? — Поручик встал на ступеньку экипажа и оказался рядом с Ксенией. — Тоже с ними? — не соображая, два или три паспорта у него в руках.

Ксения бросила короткий умоляющий взгляд на Веронику Михайловну. Той бы кивнуть только, но она замешкалась или испугалась и не захотела. Молчание угрожающе затягивалось. И тут неожиданно подал голос сосед Вероники Михайловны, тот, в котором Ксения признала офицера. Он сказал тихо, но достаточно четко, голосом, привыкшим приказывать:

— Эта со мной, поручик. Оставьте! Я — из контрразведки, а она — большевистский агент, — и небрежно ткнул под нос поручика свое удостоверение.

Маленький офицер вытянулся во фронт так, что стал чуть не на полголовы выше, и протрезвел окончательно.

— Прошу следовать, гос-да! — гаркнул он и отдал честь с таким усердием, будто в этом экипаже сидел полный генерал или даже сам главнокомандующий.

Глава восьмая. СИМФЕРОПОЛЬ. ОФИЦЕРСКОЕ СОБРАНИЕ 1-го АРМЕЙСКОГО ДОБРОВОЛЬЧЕСКОГО КОРПУСА

1

Генерал-лейтенант Александр Павлович Кутепов скучал.

И было в его теперешнем, непривычном для нёго состоянии нечто большее, чем сплин, дурное настроение или нездоровье. Человек совершенно земной, расчетливый, чуждый сантиментам, он давно уже поверил в свою звезду и в свое умение управлять людьми, вести за собой, спаянных насаждаемой им железной дисциплиной и верой в него — полководца. А началось все давно уже, с незначительного и не относящегося к нему случая — после «оказии», как про себя называл он тот счастливый случай...

Уроженец одной из северных губерний, Александр Кутепов, не имевший полного гимназического образования, окончил Владимирское юнкерское училище и был выпущен подпоручиком в армейский имени Вильгельма Выборгский пехотный полк. Честно воевал против японцев, вовремя получал очередные воинские звания, медленно, но верно двигался по должностной линии. Так незаметно и прослужил бы всю жизнь в пехоте, если бы не «оказия», не тот счастливый случай...

Да, бывали и в царской, настоящей еще армии чрезвычайные происшествия. И где? В гвардии! Однажды случилось так, что первый батальон лейб-гвардии Преображенского полка (того самого, старейшего, Петром I учрежденного!) отказался держать караул в Петергофе: не захотели, видите ли, солдаты идти туда пешком из Красного Села, требовали транспорта. Командующий русской гвардией великий князь Николай Николаевич-младший, без согласия офицерского собрания, единолично распорядился: батальон запереть в манеж, обезоружить, снять с чинов погоны и гвардейские отличия и в полном составе отправить в село Медведь Новгородской губернии для дальнейшего прохождения службы; в Преображенский же полк направить лучший батальон из маньчжурских полков. Так капитан Кутепов стал гвардейцем по одному росчерку великокняжеского пера, по воле случая — «оказии», одним словом.

В феврале 1917-го — уже полковник, командир лейб-гвардии Преображенского полка — Кутепов с десятью ротами преображенцев и кексгольмцев, с двумя эскадронами драгун одним махом брался подавить «беспорядки», прижать «чернь» к Неве и тем кончить революцию. Полковник Кутепов дошел лишь до Кирочной — отряд рассеялся. Ему припомнили это позднее: в начале декабря 1917 года, когда солдатский комитет сместил командира полка с должности и, словно в издевку, назначил его писарем. Обозленный Кутепов уехал на Украину, а оттуда — в Новочеркасск, к казакам. Без колебаний встал в ряды белых. За что? За Единую и Неделимую? За царя и престол? За землю и имущество, которых у него не было? Поначалу, не сориентировавшись, Кутепов не разбирался в политике, смотрел на все происходящее вокруг из своего «окопчика», с позиций перспективного и честолюбивого командира полка. Он рассуждал просто: с одной стороны, был порядок, призывы вернуться к прежней, привычной жизни, с другой — хаос, нечто необъяснимое, не управляемая ничем толпа, возбуждаемая непонятными и противоречивыми лозунгами.

Кутепов, назначенный командиром роты офицерского полка, совершал вместе с Корниловым «ледяной поход», стоял у колыбели, где рождалась Добровольческая армия. Он был назначен командиром полка, начальником дивизии. Летом девятнадцатого он уже командовал корпусом. Его счастливая звезда всходила. Он был упрям, энергичен, если надо — жесток. Небольшого роста, плотный, коренастый, с черной густой расчесанной надвое бородкой, с узкими монгольскими глазами, похожий на солдата с отличной выправкой, он считался знатоком армейской жизни и строевым офицером божией милостью. И хотя особых боевых успехов за ним не числилось, Кутепов всегда был на хорошем счету. Он знал: для спасения Россия необходима хорошая, боеспособная армия, и всеми силами старался создать ее. Армия была нужна Кутепову, и он был нужен армии. Железной рукой Кутепов приводил войска в порядок, беспощадно предавал провинившихся военно-полевому суду, карал смертью дезертиров, порол, срывал погоны, сажал на гауптвахту, разжаловал, обрекал на смерть. И никогда не лез в большую политику — даже в дни самых блистательных успехов деникинского наступления. «Армия должна занять Москву, а затем взять под козырек», — говорил он. Все эти Май-Маевские, Романовские, Врангели, Слащевы, мнящие себя божественными диктаторами, способными к управлению страной, были ему омерзительны. Для себя, отнюдь не лишенного честолюбия, он оставлял лишь русскую армию, управление ею, сплочение под его, кутеповским ландскнехтовским знаменем. Он чувствовал в себе силы и талант сделать армию боеспособной — всю русскую армию, — вести ее от победы к победе, гоня взбунтовавшееся мужичье, истребляя непокорных, искореняя и самое понятие «большевизм», восстанавливая Россию. «Но какую Россию?» — спрашивал себя иногда Кутепов и не находил четких, однозначных, как параграф армейских наставлений, ответов. Александра Павловича не обеспокоило, признаться, и это обстоятельство: он считал себя лишь солдатом, призванным атаковать и разгромить противника. А уж во имя престола. Думы или Учредительного собрания — не так и важно: ему, Кутепову, это разъяснят прожженные политики...

Кутепов не жаловал своих коллег по Добровольческой армии. Одних снисходительно презирал, других игнорировал, третьих не любил, но побаивался. Среди них, в первую голову, Слащева и Врангеля. Отдавая им должное, как равным себе — оба генерал-лейтенанты, оба командиры корпусов, — ревностно следил за их карьерой и воинскими успехами, хитрил, прикидываясь простаком. В последнее время вел сложную игру с Деникиным, направленную против обоих, — надеялся на пост главнокомандующего, и проиграл потому, что «оказия», счастье на этот раз улыбнулось Врангелю. Того-то и вывезла политика, сложное соотношение сил, партий, союзники, бедственное положение армии, загнанной большевиками в «крымскую бутылку». Понимая это, Кутепов завидовал Врангелю, придирчиво следил за его действиями — особо за военными действиями, стараясь показать свою лояльность и скрыть все более возраставшую неприязнь. Кутепов был уверен: его время еще придет, Врангель не справится с возложенными на него обязанностями, в первую очередь он не справится с армией, которая утратила идею, перестала быть Добровольческой, стала именоваться «русской», превратилась в сброд, состоящий из кондотьеров, грабителей, людей случайных и самостийников, не желающих воевать вдали от Дона или Кубани. Офицерство — оплот армии — разуверилось, разложилось. Прошли благословенные времена праведного гнева и ненависти, когда штабс-капитаны и подполковники поротно цепями кидались в яростные штыковые атаки на большевистские пулеметы, когда, раненные, они оставались в строю... Следовало начинать с укрепления армии, с офицерского корпуса. Врангель же заигрывает с либералами, с левыми элементами, чтобы выглядеть чистеньким в глазах союзников. «Использовать господ союзников? Извольте. Но надеяться на них — никогда, — думал Кутепов. — В трудный момент бросят, разведут пары и удерут. Как удирали в Одессе, в Новороссийске».

И еще думал Кутепов о том, что укрепление армии он немедля начал бы с очищения тыла: здесь, в штабах, различных учреждениях и неведомых частях офицеров больше, чем в частях его поредевшего корпуса. Тут, в тылах, — разгул, пьянство, спекуляция, в которые втянуты и военные чины от прапорщиков до генералов. Ничего святого. Все покупается, все продается. В один тяжкий день тыл рухнет, погребет под своими развалинами русскую армию. Тыл — как вериги на теле армии. Грабь-философия исключает всякую идею... Каленым железом следовало выжигать тыловое дерьмо. Он, Кутепов, и начал бы так. «Пипер» не понимает этого. Заигрывает с думцами, дает пресс-конференции разного рода писакам, высказывает туманные идеи о будущем, обещает землю помещикам. Все это его и погубит. А тогда?.. Тогда вспомнят про Кутепова. И призовут его к управлению...

Его или Слащева? Популярность «генерала Яши» велика, всем импонирует его храбрость, умение зажечь передовые цепи, его удаль, стиль его приказов: «Я! Я! Я!» Юродивый, кокаинист!.. Юродивые на Руси всегда пользовались поклонением. К счастью, Слащев уже ненавидит Врангеля, считает себя им обойденным. Ну и пусть он нападает на главнокомандующего, подрывает его реноме повсюду и ежедневно. Пусть Слащев поработает на него, Кутепова. Пусть расчистят место, пусть приблизит день, когда надо будет позвать Кутепова... Тут случай, когда не следует атаковать первому. Надо ждать... Но не складывать рук, не предаваться иллюзии легкой победы. Надо работать. Надо укреплять позиции — свое положение командира 1-го корпуса, объединяющего лучшие части армии: Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую дивизии. (Дивизии? Хм... Полки, не более того, — пополнять их надобно, но кем пополнять?) Именно из его корпуса-ядра должна вырасти со временем новая русская армия: боеспособная, дисциплинированная, спаянная, повинующаяся только ему, Кутепову... Тогда он, вождь реальной силы, сможет диктовать свои условия. Он поведет свои победоносные войска на Москву, а другие — все другие! — почтительно возьмут под козырек...

Кутепов часто вспоминал тех, с кем начинал на Дону, кому поклонялся, кого, как ему казалось теперь, искренне боготворил. Их уже не было в живых — героев... Застрелился Каледин; погиб Корнилов; разорвало шальным снарядом Маркова, умер от ран Дроздовский. Ушел от дел Деникин. Спивается Май-Маевский. Стал посмешищем армии и тыла Мамонтов... Да, вторая шеренга армейских начальников явно пожиже первой. Всякое дрянцо подбирается. О чем рассуждать, если «Пипер» сумел в главнокомандующие выбиться!.. Надо ждать... Кутепов обязан ждать своего часа, обязан беречь себя, сохранить для будущих дел и борьбы. Он не имеет права и рисковать собой на позициях. Случайный снаряд, пуля — мало ли что. Наипервейшая задача — укреплять корпус, всеми силами укреплять свой авторитет и популярность среди офицеров.

Офицерское собрание, учрежденное Кутеповым в Симферополе, и было одним из важнейших звеньев цепи укрепления авторитета командующего 1-м корпусом...

Под него был занят большой особняк Дворянского собрания неподалеку от театра. Все здесь было, как в прежние времена: обстановка, портреты командиров, библиотека, старые порядки, артельщики и буфетчик, закусочный стол. Кутепов, никогда не пивший и не куривший, и здесь проявлял терпимость — до известных пределов, разумеется. При входе в общую залу офицеру надлежало остановиться и сделать общий поклон. При появлении командира полка либо начальника дивизии все обязаны были встать. Курение за столом также требовало разрешения старшего по званию. Кутепов считал: твердый порядок в собрании — часть прежней жизни, к которой он привык за долгие годы службы, залог новой дисциплины и подлинной спайки офицеров корпуса, воссоздания того армейского братства, утерянного в боях под Царицыном и Новороссийском, которое и помогло им, «первопроходникам» Корниловского полка, организоваться и выстоять в первую страшную зиму в степях на Дону. К тому утерянному идеалу предстояло во что бы то ни стало вернуться теперь, еще до серьезных боев, когда части корпуса перегруппировывались, отдыхали, приводили себя в порядок после новороссийской катастрофы.

... Покончив с обедом и перейдя к кофе, Кутепов скучно думал о сегодняшних практических делах, о посещении штаба Марковской дивизии и казначейства, инспекции тылов у дроздовцев. Что-то важное было еще намечено на сегодня, что-то неотложное. Он не мог вспомнить. Его отвлекал и слегка раздражал дым дорогой сигары, которую раскуривал сидящий визави отменный службист генерал Доставалов, его новый начальник штаба.

За обедом почти не говорили, хотя стол накрыли им в кабинете, посторонних не было, никто их не беспокоил. Доставалов вообще отличался крайней замкнутостью, звезд с неба не хватал, зато славился пунктуальной исполнительностью и умением точно и быстро оценивать стратегическую обстановку. Он понимал Кутепова с полуслова. Они отлично сработались и ладили. Доставалов никогда не разговаривал со своим командующим на «свободные темы» или по личным вопросам, Кутепову оставалось порой лишь догадываться и об образе мыслей генерал-майора Генерального штаба Доставалова. Впрочем, Кутепова это не заботило. Больше заботил его генерал Слащев, интересовало, какой поворот сделает, какое коленце выкинет.

Кутепов прервал затянувшееся Молчание и спросил глуховато, безразлично:

— А есть ли у нас новенькое о Слащеве, господин генерал? Если ли сообщения от ваших подчиненных?

— Так точно, Александр Павлович. Сегодня поутру получено. — Начало разговора Доставалову не нравилось. Он хмурился, слова произносил медленно, врастяжку. — Генерал Слащев позволил себе публично высказаться... э-ээ... по вашему поводу. — Генерал потянулся к соседнему столу за пресс-бюваром, достал из него лежавший сверху листок, протянул Кутепову.

— Нет уж, увольте. Вы сами, дорогой мой. — Тот протестующе выставил вперед руки: — Вами получено, вам и читать.

— Извольте, ваше превосходительство. — Доставалов помрачнел еще более, достал пенсне, дунул и не спеша протер его и принялся читать неожиданно повеселевшим почему-то голосом: — «Во время разговоров в среде офицеров штаба, в штабном же поезде, при разборе новороссийской операции генерал С. позволил следующим образом характеризовать К.: «Мог бы недурно командовать ротой, но не больше. Типичный представитель строевого офицера в скверном смысле этого слова, великолепно замечающий, если не застегнута пуговица или перевернут ремень, умеющий равнять и муштровать части, но совершенно не понимающий...» — Доставалов замялся.

— Продолжайте, — строго сказал Кутепов.

— «...в области командования войсками, их стратегического и тактического использования. Все это дополняется крайним честолюбием, эгоизмом, бессмысленной жестокостью в отношении подчиненных, способностью к интригам...»

— Скот, — глухо проговорил Кутепов. — Дайте мне это донесение. На память, ваше превосходительство. Я сохраню это, можете не сомневаться. Подумаешь, герой Таврический! Пока он в Крыму отсиживался, я Орел брал! Дерьмо! — Кутепов шумно вдохнул воздух и, сразу успокаиваясь, закончил: — В восемнадцать мы выезжаем: я, вы, полковник Белопольский, взвод конвойцев. Озаботьтесь, пожалуйста, обо всем, господин генерал!..

2

В общей зале собрания в послеобеденный час пусто, и только в дальнем от закусочного стола углу, где дремал артельщик, за двумя сдвинутыми столиками тихо разговаривала группа офицеров. Человек пять. Почти у каждого на георгиевской ленте орден в виде тернового венца с мечом — знак корниловского «первопоходника», участника «ледяного похода», которым добровольцы гордились больше, чем иным царским орденом. После сытого обеда и скромной выпивки офицеры благодушествовали. Расходиться по делам никому не хотелось. Давно начавшийся разговор все кружился на месте — вспоминали милые сердцу каждого недавние, но кажущиеся очень далекими и канувшими в Лету времена.

Через раскрытые для проветривания большие стрельчатые окна врывался в залу густой и теплый тревожный летний воздух, настоянный на травах и цветах. Улица казалась безлюдной, — симферопольцы не любили появляться перед офицерским собранием, предпочитая без крайней нужды обходить его стороной...

— А я, господа, нашу «экономку»[4] помню! — воскликнул вдруг молчавший до того капитан Дубяго, молодой, рано располневший, с бабьим рыхлым лицом и глубоко спрятанными подо лбом хитрыми медвежьими глазами. — Там все по форме было: продукты, парфюмерия, писчебумажный отдел, и дешевле, чем в других офицерских магазинах. И обшивали там нашего брата отлично.

— Да уж, «экономка»! — сняв пенсне и презрительно сощурившись, сказал ротмистр Издетский, поджарый, неопределенного возраста человек коротко подстриженными седыми волосами. — Я другое помню: «корибуты» с малиновым звоном, каракулевые драгунки, белые перчатки, мундир от Каплана — хорошо жид осиную талию делал, — сапоги... э... от Гозе, шинель улицу метет — «пистолет-мужчина», как говорилось.

— Да, пистолет-мужчина, это было, — пробасил подполковник Есипов-второй. — Кавалерия! Джигитовка!

— А я, господа офице’ы, совсем иное п'ипоминаю! — восторженно произнес поручик де Бальмен, и юношеские щеки его вспыхнули густым румянцем неподдельного восторга. — «Дивизия, сми'но! По полкам слушай на ка'аул!» Голос, как у п’отоие’ея, у нашего начальника дивизии Гене'ального штаба гене'ал-майо’а фон Бекка! А навст'ечу сам госуда'ь импе'ато'. Знамена склонились. На п'авом фланге о'кест* — «Боже, ца'я х'ани!» Ба'абаны бьют, флейты свищут.

— Да, — кивнул ротмистр Издетский. — Это было красиво. А где ваш фон Бекк нынче? Не слыхать что-то... Кому служить изволит?

— Его еще в восемнадцатом в Пет'ог'аде большевички в ’асход пустили, — обидевшись, отозвался де Бальмен. — Плохого не думайте.

— A-а, — усмехнулся ротмистр. — В таком случае простите великодушно, шер ами. Немало ведь господ офицеров и по ту сторону фронта... э... боевыми операциями руководят. Среди них и «моментов»[5] масса.

— У нас при недавнем отступлении вот какой случай произошел, — пробасил Есипов-второй. — Ротмистр один, Каплин... Знал его прекрасно. И давно, еще с германской: лихо рубился с немецкими драгунами — «Шашки к бою!», и всегда впереди строя. Орел!.. А тут вон что выкинул. Снял с себя погоны, повесил на забор на видном месте, а рядом записку начальнику дивизии, подумайте! Прощальную! И вместе со своим вестовым — к красным.

— Показательно, — с нечеткой интонацией констатировал Дубяго. — И у нас на участке, господа, случай произошел. Если угодно, послушайте. Весьма показательно, считаю... Бились мы тогда за деревеньку одну. Да и не деревенька — домов двадцать всего! Грош цена ей в базарный день, но кому-то из наших полководцев понадобилось взять ее для победной реляции. Для чего более — не скажу, не знаю. Но раз приказ дан: «Смир-ра! На плечо! Арш! Ать, два! Левой, левой!» А потом: «В цепь, вашу мать! Бегом! Вперед!» А краснопузые в нас из пулеметов. И сами — в цепь, грудь в грудь, штык в штык... Так и тыркались двое суток, пока к нам подкрепление не подошло, полк целый. Мы и навалились, взяли деревеньку и пленных с десяток. Своих тоже положили более чем достаточно. Злые все до невозможности. А тут фельдфебель в штаб пленного доставляет — вполне интеллигентного вида человек и лицо приятное. И военная косточка во всем видна. «А вы, простите, не из бывших ли офицеров?» — спрашивает наш ротный. Большой был мастер пленных допрашивать. Спокойно так говорил, с ленцой, иронично, без крика, — смеялись мы все обычно: спектакль да и только. «Так точно, — отвечает пленный. — Но почему же из бывших? — Отвечает спокойно, хотя ранен был, видно, не единожды, в крови весь и френч на нем порван. — Я и остался офицером». — «Присягали, вероятно?» — «Так точно, царю присягал. Только свободным себя от присяги считаю: где он, царь наш?» — «Ваше прежнее звание, простите?» — «Штабс- капитан». — «Значит, у большевичков изволите жалованье получать, господин бывший штабс-капитан?» — «А вам, простите, французы или англичане платят за то, что вы русских людей пулеметами косите? — И как закричит: — Ненавижу! Ненавижу вас! Ландскнехты! Кондотьеры! Это вы Россию продаете оптом и в розницу! За фунты и франки! Нашу нефть, нашу землю! Думаете, прощения просить у вас стану? Не дождетесь! Слова больше не скажу. Стреляйте, сволочи!..» И точно, рта не раскрыл. Расстреляли его, конечно. А командир полка говорит: «Хороший, видно, был офицер, крепкий. Я бы его на роту поставил».

— Да-с, стойкий у вас народ подобрался, э, идейный, капитан, — хмуро резюмировал ротмистр Издетский. — Но не все такие. К счастью. Придется и мне, господа, один случай припомнить — из недавнего прошлого, как говорят... Взяли мы четырех комиссаров. Стойкие... э... оказались скоты, ничего на допросах не показали. Повели на расстрел. Три мужика и баба. Еле идут... э... но идут: куда денешься — сзади штыки, спереди и с боку...« о... штыки... «Будете говорить, большевистская зараза?» Молчат... Поставили их к стенке. «Раздевайтесь, сволочи!» И вы, мадам, не стесняйтесь, никто ваших прелестей больше не увидит?..» Построили конвойных, командую: «По врагам России, взвод, залпом — огонь!..» Трое упали. Один стоит. Стоит под дулами винтовок в кальсонах и матросской тельняшке и глазом не моргнет. Улыбается даже. И я ему улыбаюсь: «По матросу, взвод!..» Он рубаху рванул, кричит: «Стрелять не умеете, господа офицеры! Учить вас надо!» А я вижу у него на груди... двуглавый орел вытатуирован, огромный — от соска до соска. Командую: «Взвод, отставить!» — и объясняю ему: «Простите, товарищ комиссар. Не могу в орла стрелять... Я тебя, сволочь, лучше повешу, голубчик». Так и сделал, вздернул «на вешалку»... Пришлось потрудиться — ничего... э... не поделаешь.

Разговор неожиданно принял иное направление. Все заговорили разом — горячо и взволнованно заспорили. Послышались возмущенные крики.

Молчавший до сих пор сановный полковник Виктор Николаевич Белопольский поднял руку, прося внимания, и все тотчас замолчали почтительно — то ли из боязни, то ли из подлинного уважения. Полковник был сравнительно молод. Узкое, породистое, гладко выбритое лицо его казалось замкнутым и отчужденным. Светло-синие глаза смотрели холодно. Поблескивали золотые нашивки за ранения на рукаве. На левом кармане — белой эмали мальтийский гвардейский крестик. Белопольский поправил портупею, отставил кавалерийскую саблю с надписью на гарде «За храбрость» и миниатюрным изображением ордена Св. Георгия и сказал голосом, привыкшим повелевать:

— И мы изменились, господа. Не следует закрывать глаза на это. Соблаговолите выслушать — пять минут внимания. Некоторые мысли и наблюдения... хотелось бы поделиться с вами, друзья. Разрешите?

Двое крикнули: «Просим!»

— Вряд ли кто-нибудь из присутствующих не помнит нашего первого командира Корниловского полка Генерального штаба полковника Неженцева. Мы были с ним однокашниками еще по Павловскому юнкерскому училищу и полку, куда мы, «павлоны», были выпущены с разницей в год.

— Помним! Еще бы! Выдающийся офицер! — раздались голоса.

— Идеалист, — резюмировал ротмистр Издетский.

— Идеалист? — возвысил голос Белопольский. — Не судите поспешно и не судимы будете, ротмистр. Да, это был зачарованный человек, он молился на Россию. У него было горячее сердце корнета и воля командира, полное отвращение к братоубийственной войне и горькое сознание ее необходимости. Пленных он стремился убедить в своей позиции, щепетильно относился к имуществу обывателей, неумолимо преследовал тех, кто давал волю своим низменным инстинктам, преследовал зверства. Неженцев, как известно, был смертельно ранен при штурме Екатеринодара и умер.

— Однако не понимаю, к чему вы? — нетерпеливо спросил Издетский, отрезая перламутровым ножичком конец сигары и зажигая ее.

Полковник оставил его вопрос без ответа.

— А вот другой офицер — полковник Блейш, командир Марковской дивизии времен Новороссийска, известный каждому. Кто таков господин Блейш, по моим наблюдениям? Храбрец? Но о храбрости у марковцев вообще не принято говорить. Сам Марков, Сергей Леонидович... известно ли вам, господа, что, блестяще закончив Военную академию, он получил секретную команду в Германию — снять фото с крепости Торн? Это еще до войны имело быть. Пробрался он к крепости, произвел все необходимые работы. За ним слежка, преследование. Он в солдатском туалете спрятался и до глубокой ночи там просидел — едва не задохнулся, сознания не потерял. Ночью бежал. Получил награду, был произведен в капитаны. Во время службы арестован, затем бежал на Дон, выдавая себя за денщика. Исключительных способностей и храбрости был человек. Глядя на него, и подчиненные старались. Одно слово — марковцы... Вот и Блейш. Он ходил в атаки во весь рост всегда впереди своей дивизии. Был жесток? Жестокости не замечали среди марковцев, они редко брали пленных. Начисто выбритый, надушенный, напудренный, он был равнодушен и к боям, и к расстрелам, брезгливо смотрел на грабежи, порки, притеснения мирного населения. С неизменным флакончиком кокаина.

— Позвольте, господин полковник! — негодующе воскликнул де Бальмен. — Как можно?!

— Помолчите, поручик! — оборвал его Издетский. Щека его дергалась, на скулах ходили желваки. — Пожалуйста, продолжайте, князь. То, что вы рассказываете, очень интересно. Извольте. — Белопольский откинулся на стуле, подозрительно посмотрел на ротмистра: про него говорили нехорошо. — Этот ледяной Блейш, с каждым боем все более молчаливый и мрачный, прошел до Орла и обратно, не выпуская из рук винтовки, — по трупам, через насилия, виселицы и пожары. Душа его была давно сражена, осталась лишь оболочка. Он никогда сам не участвовал в зверствах и грабежах, но и не порицал их. «Каменный гость», — говорили о нем. С дивизией он откатывался к Новороссийску, как известно. Но не все знают: когда обезумевшие люди кидались с пристаней в ледяную воду, Блейша везли в последний путь на лафете единственного уцелевшего дивизионного орудия. Он умер от сыпняка. За лафетом шли марковцы. Они плакали так, как едва ли плакали даже их бесчисленные жертвы. — Полковник замолчал, задумался.

— А что, простите, означают ваши сообщения, господин полковник? — Издетский усмехнулся и окутал себя облаком сигарного дыма. — Много достойных офицеров погибло. Но ведь не это вы имели в виду? Не только это?

— Именно, ротмистр, именно, — голос Белопольского звучал задумчиво и чуть грустно. — Путь от Неженцева к Блейшу — это два года нашей борьбы, ротмистр, путь, пройденный многими офицерами-добровольцамн, путь от мечтателя-идеалиста к железному, без души кондотьеру, живущему лишь ненавистью. Позвольте, я закончу мысль... Добровольческая армия умерла. Она трансформировалась. С этим фактом, надеюсь, никто не станет спорить? Черту подвел Новороссийск. Генералы, сыпняк, крещенский мороз, норд-ост помогли Буденному. Армия дошла до черты. И покатилась в море — без плана, без порядка и надежд. Мы осели в Крыму, огляделись. В армии уже нет идеалистов, подобных Неженцеву. Без конца мы толкуем о пробуждении монархического духа, о возможных кандидатах. Но мы, господа, без знамени. Был у нас тишайший Деникин — при поражении его хватило лишь на созыв Военного совета. У нас есть Врангель — он способный военачальник, но у нас по-прежнему нет знамени, господа!

Де Бальмен шепнул что-то Издетскому. Тот хотел было встать, но Есипов железной хваткой удержал его за руку и, задержав, так выразительно посмотрел на него, что ротмистр смешался. Только атмосферой взаимного непонимания, отсутствием единой идеологии объясняю я наши боевые неудачи. Что говорить, если идеологом белого движения в последнее время мог оказаться писака Суворин, возведший в мечту старый быт, в норму — намыленную веревку, произносящий слово «буржуй» так же, как матрос и буденновец. Гвардейская махновщина — иначе это и назвать нельзя. — Белопольский замолчал.

Воцарилась напряженная тишина.

— Что это значит? Что вы стараетесь доказать нам, господин полковник? — вскричал, не в силах сдержать себя, ротмистр Издетский. — Если б я не знал вас... э... достаточно, господин полковник...

— Так что? — спокойно перебил его Белопольский.

— Я должен... доложить обо всем... Как человек прямой... У меня... э... свидетели есть.

— Ну нет, к вам я в свидетели не пойду, — неожиданно решительно сказал вдруг до того молчавший чуть ли не весь разговор рыхлый капитан Дубяго и мизинцем с длинным ногтем поправил редкий ус.

— Сыскными делами занимайтесь и без меня, — поддержал его Есипов.

— Я требую объяснений, — упрямо бормотал серыми губами ротмистр. — Честь многих офицеров задета...

— Оставьте, поручик! — Полковник скользнул быстрым взглядом по собравшимся. — Я готов дать объяснения. Повсюду. И вас я не боюсь, ротмистр. Я не знал, что вы оставили свой эскадрон, а служите по жандармскому ведомству. Расстреливать других — несомненно больше шансов самому остаться в живых. Вы — находчивый офицер, ротмистр.

В этот момент к столику кошачьим неспешным шагом подошел вестовой и, взяв под козырек, щелкнул каблуками так, что малиновым звоном брякнули медали. Доложил:

— Их высокоблагородие господин генерал Доставалов срочно ждут их сиятельство господина полковника Белопольского! Приказано сопроводить-ссс!

Белопольский с неудовольствием поднялся. Сказал спокойно, с ленцой:

— Иди, братец. Я — следом. — И, подождав, пока вестовой отойдет от столика, добавил, глядя в лицо Издетскому: — А вам, ротмистр, вынужден заметить: я готов повторить сказанное где угодно и кому угодно. Мои заслуги перед русской армией и белым движением таковы, что позволяют мне ничуть не бояться разных блошиных укусов. Что же касается вас, ротмистр, могу заверить: лично с вами разговаривать охоты больше не имею. Вы мне неприятны, ротмистр. Честь имею, господа! — И он удалился, красивый и подтянутый.

За столиками молчали. Происшедшее оставило неприятный осадок.

— Вот они... э... какие — наши сиятельные гвардейцы! — зло растягивая сухой рот, проговорил Издетский. — Идеологи! Размотали армию, Россию проболтали! — И он замысловато выругался.

— Вы забываете, где находитесь, ротмистр! — пробасил Есипов. — Мы в собрании и не намерены...

— А мне плевать, намерены вы или нет! — Издетский был уже не в силах держать себя в руках. Лицо его стало серо-землистым, глаза нехорошо горели. Из горла ротмистра вырвался какой-то сдавленный, булькающий звук. Он вскочил, выпил бокал коньяка, стоявший перед ним на протяжении всего разговора, и, поставив ногу на стул, демонстративно разбил бокал о шпору.

Подполковник Есипов тоже встал.

— Господа офицеры! — сказал он торжественно, как перед аналоем. — Как старший по званию, позволю себе сделать заявление. От имени всех. Ротмистр Издетский, мы просим вас покинуть собрание. Во избежание эксцессов и недоразумений. Извольте немедля подчиниться.

— Законники! Либералы! Царя проболтали, пролузгали! — Издетский сделал несколько шагов, путаясь в шашке и сатанея от ненависти. — Не в ваших силах выбросить меня отсюда! Нет! Я доложу... э... командующему!

— Прекратите истерику, ротмистр! — пробасил Есипов. — Вы смешны. Как не стыдно, мать вашу за ногу!

Ротмистр выругался и пошел прочь развинченной походкой, демонстрируя, по-видимому, полное презрение к своим противникам. У буфетной стойки он попросил чарку водки, выпил ее залпом и, засмеявшись дико, поспешно вышел из залы.

— За такое в прежние времена шандалами по мордасам били, — отрезал Есипов и выложил на стол огромные свои кулаки.

— Что вы имеете в виду, господин подполковник? Объяснитесь! — вскинулся де Бальмен.

— Доносительство, доносительство, мой дорогой. Мы с вами боевые офицеры, а не чины жандармского управления, мать вашу за ногу!

— Но и полковник, согласитесь... — поручик замялся, подыскивая выражение. — Его ’ечи ст’анны, должен п’изнаться.

— И я, если быть честным, не ожидал такого, — сказал капитан Дубяго, и его жирное лицо заколыхалось, заплывшие глазки глядели настороженно. — У полковника Белопольского будут неприятности.

— Если мы с вами, господа, станем тряпками и бабами — возможно, — пристукнул по столу подполковник Есипов. — Попадет в застенок к контрразведчикам, и на то, что он князь и боевой полковник, никто не посмотрит. А если мы с вами одну позицию займем, выйдет у господина ротмистра полный афронт. Ничего мы не слыхали, никаких политических разговоров. Издетский, изрядно выпив за обедом, вел себя нетактично по отношению к полковнику. Они повздорили.

— По какому поводу? — вновь подал голос молчаливый Дубяго. — Надо же точно договориться, господа.

— По вечному, тактическому хотя бы. — Есипов угрюмо усмехнулся. — Главный вопрос Добровольческой армии: брать Царицын, как требовал генерал Врангель, иль идти на Москву, согласно директиве Деникина. Устраивает вас такое, господа?

— Вполне, — беспечно колыхнул щеками капитан Дубяго. — Предлагаю немедля скрепить заговор рюмкой. Артельщик! — крикнул он официанта. — Принеси-ка...

Он не успел закончить. В раскрытое окно залы кто-то бросил с улицы одну за другой две гранаты. С громовым звоном полетели стекла и зеркала. Раздался звук разбитой посуды, крики. Зала окуталась густым и едким дымом. Одна из гранат разорвалась неподалеку от столика. Есипов, Дубяго и де Бальмен лежали в лужах крови. Они были мертвы.

— Ох, сволочи! Чуть левее — и мы бы легли, — сказал из-за соседнего столика поручик-артиллерист. Большая голова его на очень тонкой шее странно дергалась. — Пронесло, слава тебе, господи! — И он истово перекрестился...

— Большевики постарались, — определил кто-то из толпы, сбежавшейся на происшествие. — Их почерк.

— А может, в самого генерала Кутепова метили? — предположил поручик-артиллерист, еще возбужденный, радостный, уже оправившийся от страха. — Генерал обычно обедает здесь в это время. И сегодня был.

— Считайте, повезло и генералу! Гранат могло быть и больше — на всех хватило бы!.. Но куда смотрит охрана?! Среди бела дня, господи! Безобразие!.. — послышались возмущенные голоса.

Глава девятая. СЕВАСТОПОЛЬ. СТАВКА ВРАНГЕЛЯ В БОЛЬШОМ ДВОРЦЕ

1

Врангель упивался властью.

Состояние, которое он постоянно испытывал в эти летние дни, можно было назвать полным, безграничным счастьем. Все шло отлично. Казалось, все удается. Он поступает правильно, умно, тонко, гибко. Успехи, успехи, успехи — такое было впервые в его жизни. Лозунг «левая политика правыми руками», придуманный не им, но им принятый, приносил плоды. Армия перестала называться Добровольческой (многие чины армии скомпрометировали это название), стала Русской. В Симферополе который день заседала земельная комиссия бывшего сенатора Глинки — там с пеной у рта спорили консерваторы и «демократы», а сам Председатель комиссии заявлял, что «только царь... может решить земельный вопрос».

Главнокомандующий принял в Севастополе депутацию из портовых рабочих, готовых забастовать, милостиво беседовал, обещал повышение жалованья, снабжение по интендантским ценам, как военнослужащих; обратился с воззванием к русским людям («Слушайте, русские люди, за что мы боремся: за поруганную веру и оскорбленные ее святыни... за прекращение междоусобной бойни. За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси. За то, чтоб русский народ сам выбрал себе хозяина...») и с воззванием к русским офицерам, служащим в Красной Армии («Я прощаю вас!»). Оба воззвания были написаны им самим и, как все, что он сочинял сам, отличались пышностью и витиеватостью слога, обилием красивых эпитетов и восклицательных знаков: Врангель, человек сухой и жесткий, искренне верил, что в его обращениях к армии и народу должны быть необычные и несвойственные ему «высокие» выражения, которые давались с трудом — их надо было мучительно выдумывать.

Подхалимы называли его Петром Четвертым. И все чаще звучали проповеди во здравие «болярина Петра», кандидата на царский престол. Но Врангель не торопился. Даже счастливое стечение обстоятельств не могло заставить его поспешить. Знал, его время еще не пришло. Он выступил в печати, скромно заявил, что хозяином земли русской никоим образом себя не считает.

Фронтовая обстановка тоже складывалась благоприятно. Поляки активизировали наступление, и основные силы большевиков, в первую очередь конные соединения, были брошены против них. Врангель проводил поспешную мобилизацию, закупал и реквизировал лошадей, разрабатывал план летней кампании — десанты, несколько последовательных чувствительных ударов в спину Красной Армии. Успех этих наступательных операций означал для Врангеля не только укрепление его авторитета, не только расширение контролируемой им территории, но и усиление политических акций в глазах французов, американцев и, конечно, в первую очередь англичан, которые продолжали вести двойную игру.

Чтобы получить индульгенцию и оправдать будущее наступление (ведь еще недавно Врангель клялся союзникам, что его задача — лишь оборонять Крым и дать возможность армии эвакуироваться в Константинополь), в адрес французской миссии была послана телеграмма: «Считаю своим долгом доверительно предупредить вас о возможном наступлении в Мелитопольском районе на тот случай, если б наше наступление было истолковано иностранными державами как противоречащее решению главнокомандующего принять меры к прекращению гражданской войны в России... Надлежит указать на то, что предпринятая операция имеет единственной целью обеспечить базу для продовольствия, без которого и армиям Юга России и самому населению Крыма угрожали бы голод и гибель».

Пройдоха Маклаков, еще Временным правительством назначенный послом в Париже и признанный Врангелем, верноподданнически доносил, уверяя главнокомандующего в правильности его действий: «Мысль о возможности сохранить Крым крепнет в правительственных и умеренных общественных кругах. При начале ваших успехов откроются шансы и на помощь Англии».

Через Францию Врангель искал связей с Польшей для совместной борьбы против большевиков. Предварительные разговоры казались ему обнадеживающими. Фон Перлоф доносил из Парижа, что его миссия завершается благополучно. 20 мая вместе с Кривошеиным он прибыл в Севастополь на английском крейсере «Кардифф», шедшем под флагом контр-адмирала Хопа. В тот день главнокомандующий отдал приказ армии перейти в наступление. В приказе, впервые от имени не только командующего армией, но и правителя Крыма, Врангель заявлял, что идет освобождать отчизну, обещал народу землю, прощение заблудшим, стране — волею народа поставленного хозяина…

2

Врангель обставил встречу Кривошеина очень торжественно: пусть все видят, какой большой человек и большой политик согласился сотрудничать с ним и приехал в обреченный, как утверждали некоторые, Крым из самого Парижа. Кривошеин отнесся к приему благосклонно, но равнодушно и всячески давал понять главнокомандующему, что хочет как можно скорее остаться с ним наедине для обсуждения ряда наиважнейших вопросов, от решения которых зависит его согласие или несогласие сотрудничать с новой властью, ибо его приезд, как он намекнул Врангелю, ровным счетом ничего не значит, а имеет прежде всего главной целью ознакомиться с действительным положением дел на месте.

Врангель повел бывшего гофмейстера, тайного советника и царского министра в свой кабинет, и дежурный генерал закрыл за ними высокие и тяжелые двери.

— Для выяснения нашей позиции разрешите задать вам несколько вопросов, ваше высокопревосходительство. Надеюсь на полную откровенность и обещаю платить той же монетой, иначе наша беседа лишается всякого смысла, уважаемый Петр Николаевич. Не так ли?

Врангель учтиво кивнул. Обращаясь к главнокомандующему по имени, Кривошеин давал понять, что считает себя тут, наедине, никак не ниже Врангеля, что разговор должны вести два равнозначных, равноценных для судеб страны человека.

— Прошу вас простить мою настойчивость, Петр Николаевич. Пусть она не покажется вам бестактной.

— Не беспокойтесь, Александр Васильевич. Я готов ответить на любой ваш вопрос. Говорите.

— Итак, международные отношения с вашей точки зрения? Англия?

— Ни к чертовой матери, Tausend Teufel![6] — Врангель, когда сердился, допускал иногда в своей речи немецкие слова и стыдился этого.

— Франция?

— Пойдет с нами до конца: слишком много вложено в Россию.

— Совершенно согласен, и с тамошними настроениями знаком не понаслышке. Ну, а поляки?

— Я иду на любое военное соглашение, не затрагивающее ни территориальных, ни политических вопросов. Поляки требуют признания. Но сторонники Единой и Неделимой держат меня за обе руки.

— Все они одним миром мазаны. Тут тупик, — на холодном лице Кривошеина мелькнула ироническая улыбка. — Нам необходим союз с поляками, союз любыми методами. Обещайте Пилсудскому сильный удар в тыл Буденного. Обещайте, обещайте!

— Нам придется перейти Днепр, Александр Васильевич.

— Да хоть Волгу!

— И вступить на территорию автономной Украины, — напоминая этот факт забывшему о самостийниках Кривошеину, Врангель не сумел скрыть на миг своего торжества и подумал злорадно о столыпинском реформаторе: «Нам тут потрудней приходится», — но тут же, великодушно уходя от этой промашки, заметил, что вообще все вновь образованные государства, выкроившиеся из России, могли бы стать ее союзниками, если б не лозунг «Единой и Неделимой», который исповедуют монархисты и которым умело пользуются большевики.

— Вы правы: тут, действительно, сам черт шею сломит, согласен с вами. Требуется ловкая дипломатия это очень важный вопрос, требующий обсуждения. Нельзя не учитывать мнения ставшей уже довольно многочисленной русской эмиграции. Там сильны голоса тех, кто утверждает, что ввиду ничтожности клочка русской земли, где ведется борьба, даже глава белых сил не имеет права говорить от имени национальной России. Представительство русского национального дела обязан взять на себя орган из общественных деятелей, и он должен находиться в Париже — центре европейской политики. У вас есть человек, способный противопоставить нечто силе и влиянию целой организации? Есть ли такой?

Врангель протянул руку к бювару красного сафьяна на столе, достал бумагу:

— Разрешите? — И начал читать медленно и внятно:

— «Я принял решение возложить на вас поручение отправиться с особой миссией от моего имени в Париж и Лондон в целях поставить руководящих государственных деятелей союзных стран в курс нынешней военно-политической обстановки на Юге России, а равно ознакомить их с моими взглядами и намерениями. — Врангель поднял глаза и посмотрел на собеседника. Кривошеин удовлетворенно улыбнулся. Врангель продолжал: — Вместе с тем вы имеете войти в контакт с русскими государственными и общественными деятелями, находящимися в Париже, и организовать русское представительство за границей на твердых и определенных началах...»

— Браво! — Кривошеин не мог скрыть восхищения. — Остается узнать, кто представитель генерала Врангеля.

— Струве, — просто ответил главнокомандующий.

— Петр Бернгардович? — не скрыл удивления Кривошеин, находящийся, как он полагал, в определенных деловых отношениях со Струве.

— Именно, именно, Александр Васильевич! Для министра иностранных дел он вполне фигура: с марксистами на западе — марксист по старой памяти, а для монархистов — монархист, да еще какой!

«А ведь этот генерал ловкач, — впервые с уважением подумал Кривошеин. — С ним, кажется, можно и дело иметь. У кормила русской власти появился нужный человек, из правых, но с большим запасом оппортунизма и авантюризма — качествами отрицательными для политика нормального времени, но совершенно необходимыми сейчас, во время гражданской войны». Спрятав улыбку и прикрыв веками глаза, он сказал шутливо:

— Разрешите продолжить допрос, ваше высокопревосходительство? — уже как бы поднимая Врангеля выше себя, но в то же время оставляя за собой право вести беседу и задавать какие угодно вопросы.

— Убедительно прошу, Александр Васильевич, — Врангель подчеркнул, что остается «на равных».

— Что касается международных проблем, я рад: наши точки зрения соприкасаются. Основной друг — Франция. Поэтому и перед полячишками придется не раз шапку ломать, — и тут же не преминул нанести, как опытный рапирист, короткий и быстрый укол: — Ваш предшественник, генерал Деникин... Он ведь прямо к пану Пилсудскому обращался за союзом. Я в курсе, смею вас уверить, — еще укол. — Так знаете, что ответил ясновельможный пан? Он назвал тишайшего Антона Ивановича империалистом, подумайте! Нет, поляки — друзья наших друзей, с ними придется заигрывать. Большевики их скоро бить начнут. Сговорчивей, даст бог, станут...

— Франция не допустит разгрома Польши! — убежденно сказал Врангель.

— Именно! А нас сделают буфером. Но буфер при умелой амортизации может получить для себя кое-какие привилегии. Задача — не допускать ситуации по пословице: когда паны дерутся, у холопов чубы летят. Будем стараться сохранить свои прически в неприкосновенности.

Они улыбнулись одновременно — понимающе и доверительно, открыто признавая друг друга.

— В ваши военные дела я не вмешиваюсь, и не стану: нам просто необходимы военные успехи. — Кривошеин хмыкнул. — Остается еще лишь несколько аспектов внутренней линии. Диктатура представляется вам наиболее приемлемой формой. Не так ли?.. Вероятно, вы правы.

— Плюс совет. Небольшой, — подчеркнул Врангель. — Пять-шесть человек, из начальников управлений. Гибкий аппарат: никакой бюрократии! Бюрократия, размножаясь, достигает немыслимых размеров. Она и погубила Россию.

— А сенат? — полуприкрытые глаза Кривошеина широко, по-кошачьи открылись вдруг. — Сенат, его роль?

— Только высшее наблюдение за законностью, — ответил командующий не то насмешливо, не то серьезно.

Кривошеин, видно, и тут понял Врангеля. Уточнять ничего не стал, повел разговор о насущной необходимости постоянных заявлений и будирования деятельности комиссии по необходимому земельному закону и всемерной поддержке слухов о восстановлении земских самоуправлений: в Крыму скопилось много левых разных мастей, какой-либо декорум общественности необходим, хорошо бы подобрать подходящих либералов и назвать их хоть... земским собором при диктаторе.

Врангель согласился: бывший царедворец, о котором злые языки говорили бог знает что, — что он чуть ли не сын еврея-кантониста, — реподал главнокомандующему хороший урок политики и экономики. Старичок-часовщик по виду, в длинном пиджаке и не очень хорошо отглаженных брюках, действительно обладал умом и, судя по беседе, административными способностями. Цепок, гибок, лишен предрассудков. На такого можно положиться.

Кривошеин переходил к заключительной части беседы:

— Все будет зависеть от ваших дальнейших военных успехов, — повторил он. — Увеличится занятая вами территория, удастся захватить Донецкий каменноугольный район, Донскую и Кубанскую житницы или нефтеносные кавказские земли — будет поддержка иностранцев, будут и деньги. Тогда все пойдут к вам.

Врангель с неудовольствием отметил про себя это «вам», сказанное специально, хотя Кривошеин уже давно говорил «нам» и «мы», точно в последний момент он вновь стал раздумывать, связываться ли ему с Врангелем, и хотел поторговаться, чтобы выбить какие-то новые, уже личные привилегии. Это покоробило Врангеля. Он заметил, что все отлично понимает, и приказ о начале наступления уже отдан, войска рвутся в бой и он надеется на успех в Таврии, на Дону и Кубани.

Кривошеин грустно улыбнулся:

— Нет, нет, ваше высокопревосходительство! — воскликнул он. — О военных успехах я говорю лишь с экономической точки зрения, предупреждаю вас. Вы не должны и не имеете права надеяться лишь на союзнические кредиты! Надо строить свою экономику, надо начинать торговать — сегодня же, немедля. Продавайте все, что можно! Экспортируйте хлеб, нефть, шерсть, табак, вино, наконец. Вы согласны?

Врангель пожал плечами: само собой разумеется. Собеседник, по-своему понявший этот жест, поспешил пояснить, что именно подобный род деятельности он и берет на себя и под свой контроль, ибо считает для правительства Юга России, наряду с военной разумеется, именно эту деятельность наиважнейшей, первой среди других.

Врангель согласился.

Кривошеин тут же пошел дальше и напористо заметил, что если главнокомандующий и правитель Юга России — он впервые со значением назвал так Врангеля — соблаговолит доверить ему подобную деятельность и объявит его первым своим помощником (ему совершенно неважно, как будет называться эта должность), он считает крайне необходимым сегодня, сейчас же оговорить кандидатуры двух господ, которые будут при нем как бы правой и левой руками.

— Кто же эти господа? — живо поинтересовался главнокомандующий. — Они приехали с вами?

— Отчасти, — уклончиво ответил Кривошеин. — Но не думайте, пожалуйста, что меня связывают с ними родственные или какие-либо иные отношения. Я рекомендую их вам исключительно по деловым соображениям.

— Вы меня заинтриговали, Александр Васильевич. Их фамилии?

— Одного вы знаете. Это генерал-майор Климович Евгений Константинович. Он в Крыму.

— Еще бы! Московский градоначальник.

— И директор департамента полиции. Опытнейший человек. При нем у нас в тылу будет образцовый порядок. Конечно, и у Евгения Константиновича есть недостатки, но, согласитесь, на таком посту должен быть специалист своего дела.

— Притча во языцех всей либеральной прессы, Александр Васильевич! Будет шум.

— И пусть, и пусть! Он — мастер сыска.

— Ему приписывали поддержку «черной сотни», убийство каких-то евреев, организацию взрыва в доме премьера Витте на Каменноостровском...

— Да! При Керенском он был посажен в Петропавловскую крепость. Испытывал унижения и при большевиках. Но сумел ускользнуть и даже в банк какой-то устроился на службу, представьте! Если его поставить во главе всей нашей контрразведки, за тыл я буду спокоен.

— Я согласен, — сказал Врангель. — А второй?

— Со мной из Парижа приехал господин Шабеко — адвокат, присяжный поверенный, сын весьма известного профессора истории. Потрясающих коммерческих способностей человек! В Париже он продавал какому-то американскому миллионеру Эйфелеву башню. И представьте, наверняка продал бы, если бы я не увез его нынче в Крым. Он может все и будет очень полезен нам.

— Принимается, Александр Васильевич! — уже совсем весело сказал Врангель. — Видите, все, что вы просите, — принимается. Осталось получить лишь ваше согласие.

— Вы получите его в самое ближайшее время.

— Благодарю. Вы сможете занять кабинет в Большом дворце. Распоряжения даны. Я, к сожалению, должен покинуть Севастополь на пару дней, но надеюсь, вы не посетуете: дела, дела, дела!

— У меня здесь знакомых — пол-России, Петр Николаевич. К сожалению.

— Почему же к сожалению?

— Было бы лучше, если бы эта половина России сидела на своих местах: в Петербурге, Москве, у себя в Твери там...

— Ах, вот в каком смысле?!

— Именно, именно! — Кривошеин встал. Встал и Врангель. Кривошеин сказал серьезно: — Времени мало. Очень мало у вас времени. Передышка окажется весьма короткой. Разрешите дать вам последний совет, господин главнокомандующий. Еще не будучи вашим помощником, просто на правах симпатизирующего вам человека.

«Хитрющая лисица, — с восхищением подумал Врангель. — Часовая беседа, и все, вроде, впустую. Оставляет за собой последнее слово, право выбора, лазейку, чтобы, осмотревшись и присмотревшись, отвергнуть мое предложение о сотрудничестве». И сказал ободряюще-радушно:

— Разумеется, Александр Васильевич! Я уже считаю вас своим первым помощником, чьи советы, поверьте, будут приниматься к неукоснительному исполнению.

— Как можно скорее и как можно громче заявите о своей готовности уплатить союзникам долги России. Это произведет нужное впечатление.

— Я непременно сегодня же проконсультирую ваше предложение. Благодарю вас.

— Да уж пожалуйста.

В голосе Кривошеина Врангелю послышалась насмешка, но он не отреагировал, даже не показал, что заметил выпад. И повторил тем же бодро-радушным тоном:

— Еще раз благодарю вас, Александр Васильевич, за беседу. Мне думается, она была очень плодотворной. — И позволил себе пошутить: — Теперь, когда мы знаем сокровенные мысли друг друга, мы обязаны быть вместе и не выносить сор из избы.

Кривошеин неопределенно кивнул:

— Когда вы соблаговолите принять моих протеже, ваше высокопревосходительство?

— Тотчас же по возвращении с передовых позиций, Александр Васильевич. Я прикажу генералу Артифексову. Я сам найду их, обещаю вам. Ein Wort — ein Mann![7]

Кривошеин еще раз коротко кивнул, точно клюнул, и вышел...

И сразу же в кабинет был пропущен полковник фон Перлоф. Лицо его светилось сдержанной гордостью и радостью от хорошо выполненного поручения.

— Благодарю, полковник, — милостиво протянул ему руку Врангель. — Кривошеин в Крыму — это ваша заслуга.

— Если быть честным, ваше превосходительство, большого труда мне это не стоило.

— Не скромничайте, не скромничайте, — Врангель улыбнулся уголками губ. — Отечество не забудет ваших заслуг. — Он задумался на миг и, вспомнив, с облегчением закончил, совершенно довольный собой: — Я и от себя благодарю вас. Христиан Иванович. Вы оказали мне услугу.

— Какие будут дальнейшие распоряжения, ваше высокопревосходительство?

Врангель подошел близко, точно хотел обнять фон Перлофа. Но не обнял, конечно. Отодвинулся, сказал с той же еле заметной улыбочкой: — Кривошеин, Александр Васильевич... Вот пока ваша забота. — И вновь протянул руку, показывая, что аудиенция закончена.

3

Двадцать первого мая Врангель выехал в Феодосию. Там грузился в десант корпус генерала Слащена — 13-я и 34-я пехотные дивизии, Терско-Астраханская казачья бригада. Врангель бросал в наступление 1-й армейский корпус генерала Кутепова и сводный кавалерийский корпус под командованием генерала Писарева. В приказе говорилось: «Гордо взвился из праха наш трехцветный флаг» — и ставилась четкая оперативная задача: Кутепову и Писареву — отбросить красных за Днепр, Слащеву — высадившись в районе Кирилловна — Горелое, перерезать железную дорогу Сальково — Мелитополь и совместно с Писаревым выйти в тыл Перекопской группе большевиков.

Врангель не очень надеялся на успех десанта и не случайно посылал туда Слащева. «Генерал Яша» начинал проявлять все большую самостоятельность и строптивость. Его популярность в армии росла. Врангель разыгрывал беспроигрышную партию: в случае удачи десантирования он принимал на себя лавры полководца, разработавшего лихую военную операцию, в случае провала — списывал все на Слащева, «не сумевшего», «не обеспечившего», «провалившего» его, врангелевскую идею...

Врангель и Слащев встретились утром на Итальянской улице, возле Азовского банка. Слащев был сумрачен, лицо бледно-землистое, помятое после пьяной бессонницы, глаза мутные. Одет, как всегда, пестро: белое, черное, красное, голубое. Поздоровался, отрапортовал тонким звенящим голосом. И сразу претензии к главнокомандующему: то обещали и не дали, то не подвезли. Судов мало, боеприпасов мало, еды мало, десант не подготовлен, тыловые шкуры зарвались окончательно — их следует пытать каленым железом. И все это на нерве, крике, при всех, на главной улице — все заранее продумано и рассчитано на эффект, даже поза и жесты. И не так уж прост и «открыт» доблестный «генерал Яша». Его громогласная истерика на Итальянской улице — явная хитрость и трезвый расчет, не уступающие и его, врангелевской, идее: Слащев-де предупреждал главнокомандующего и всех, что десант не сорганизован, десант обречен, хотя он, командир десанта, и его солдаты готовы сделать все и даже умереть готовы во имя еще одного бредового приказа кабинетного полководца.

Врангель, миротворчески улыбаясь, взял Слащева под руку, повел по торцовой мостовой в сторону «Европейской» гостиницы — той самой, где недавно еще размещался штаб Деникина, а теперь, уже по традиции, остановился новый главнокомандующий. Свита держалась на почтительном расстоянии.

Врангель говорил о каких-то пустяках, о кавалерийских лошадях и их выездке: тут он дело знал, и Слащев тоже считал, что конница — оружие богов, а конная атака — пир избранных. Врангель даже пропел тихо: «Всадники-други, в поход собирайтесь, радостный звук вас ко славе зовет...» Слащев, однако же, смотрел косо, удивленно. И молчал. Потом вдруг, точно оттаяв и с трудом вернув доверие к собеседнику, горячо заговорил о негодной практике назначения на командные должности лишь с ведома и согласия той части, где имеются вакансии. Большая часть офицерского корпуса состоит ныне из зеленой молодежи, привыкшей к попойкам, картам и грабежам. Поэтому они и выдвигают на командные должности своих. При этом главный критерий, разумеется, не боевые заслуги начальников, а их образ жизни и способность в будущем прикрывать все безобразия подчиненных. Такое случилось в Дроздовской дивизии, где командующий 1-м корпусом генерал Кутепов был вынужден отчислить назначенного им же самим генерала Кельнера, затем Непенина, пока не дошли до Туркула, который вполне устроил всех офицеров, потому как особо прославился разбоем, матом и рыжим, жирным бульдогом.

— К чему вы об этом, Яков Александрович? Здесь, сейчас? — остановился Врангель.

— Но вы же сами санкционируете подобную политику, ваше превосходительство. Это деморализует войска. И обижает боевое офицерство.

— Вы опасный человек, Яков Александрович! — Врангель сделал последнюю попытку отшутиться.

— Я всегда говорю то, что считаю нужным для армии и России!

— Слава богу, так поступаете не только вы, — холодно заметил Врангель. — Если у вас есть соображения, извольте подать мне рапорт.

— Мне некогда подавать рапорты! — запальчиво возразил Слащев. — Я десантирую.

— Как вам будет угодно. Рапорт можно переслать. Подать по возвращении, наконец. За вами всегда остается это право.

— Можно подумать, рапорты попадают к главнокомандующему! Ваша тыловая камарилья...

— Ваш рапорт попадет ко мне! — высокомерно оборвал его Врангель. — Обещаю рассмотреть его в наикратчайшие сроки. Прошу, господин генерал, нам необходимо уточнить кое-какие детали высадки у Геническа. Следуйте за мной, пожалуйста. — Пробормотав еле слышное «Tausend Teufel», Врангель раздраженно повернулся и, как журавль, брезгливо вскидывая ноги, зашагал по Итальянской улице.

— Прошу хотя бы два аэроплана, ваше превосходительство, желательно «хэвиленды», — сдерживаясь, сказал ему в спину Слащев.

Врангель не ответил, и Слащев, тихо матерясь, двинулся следом. Свитские офицеры еле поспевали. И каждый понимал: между главнокомандующим и командиром 2-го корпуса произошла размолвка, которая, конечно же, положит начало целой серии новых размолвок, а учитывая характер обоих — сулит и нечто большее, открытую ссору и долгую борьбу, быть может, которая неизвестно еще в чью пользу кончится, но уж совершенно точно принесет вред армии...

— Ну, капитан Белопольский, теперь держитесь, — обратился к Андрею тучный полковник. — Теперь ваш осатанеет: «Эскадрон, смирно! Строй фронт! Шашки вон, пики в руку! В лаву!» Замучает.

— А я мэчтал вэчерком мэстный тэатр пасэтить, — сказал тонкокостный, стройный, как девица, диковатого вида горбоносый капитан в черкеске с двумя Георгиями. — Тэатр пэкантной камэдии.

— И что там дают, Николас? — спросил полковник.

— «Када измэняют мужья — бэсатся жэны», панимаэшь. Дэвочки, э! Панимаэшь?! Пальчики оближэшь!

— Может, и мы с тобой, князь, за компанию? А? Так хочется отвлечься! — сказал полковник с надеждой, и его щекастое лицо стало совершенно детским.

— Судя по беседе генералов, будущее не сулит нам ничего хорошего, господа, — быстро ответил Андрей Белопольский. — И не настраивайте себя ни на водевиль, ни на оперетку: нас ждет драма, возможно, трагедия.

— Как всегда, — констатировал полковник мрачно.

— И нэ смэшно, — добавил кавказец. — Брасай, слюшай, мэланхолию!

— Опохмелялись ли вы, князь Андрей? — участливо поинтересовался полковник, приноравливая свой шаг к шагу Белопольского. — Вчера вы пили очень зло.

— Идите к черту, — процедил Андрей, ускоряя шаги: Слащев делал ему знаки приблизиться и постукивал носком сапога по булыжнику — это была крайняя степень нетерпения. Белопольский побежал, прижимая к бедру прыгающую шашку.

— Передайте всем. Приказ: ждать меня здесь, на бульваре. Не отлучаться! Час, два, пять! Никому! Пока не выйду! — Рот Слащева кривился, верхняя губа дергалась, обнажая крупные и редко посаженные темные зубы. — Главнокомандующий решил учить меня воевать! Меня?! Вздор! Чепуха! — Последние слова он почти крикнул сразу осевшим, хриплым голосом. — Меня! Боевого офицера! — И быстро скрылся в подъезде гостиницы «Европейская».

Беседа с маньяком (так Врангель назвал про себя Слащева) окончательно испортила настроение главнокомандующего. Он не стал писать очередной приказ-обращение к солдатам и офицерам десантируемого корпуса, хотя приказ этот, продуманный от первой фразы до последнего восклицания: «С нами бог, он поможет нам!», был «напечатан» у него в голове и нужно было лишь продиктовать его.

Врангель через генерала для поручений Артифексова передал группе местных журналистов, ожидавших приема, что аудиенция отменяется ввиду крайней загруженности командующего, вынужденного тотчас покинуть Феодосию и направиться на фронт, в полосу боевых действий армии генерала Кутепова. Одновременно Артифексов сделал серьезное предупреждение журналистам: о погрузке войск на суда в Феодосийском порту ни слова, ни полслова не должно попасть на страницы газет до особого распоряжения, — враг не дремлет, в Крыму полно большевистских агентов и террористов. Они не раз пользовались информацией, любезно предоставляемой им местными газетами самых разных направлений. Взрыв в офицерском собрании, который расследуется, несомненно их дело.

Прикрываясь загруженностью, Врангель любезно отклонил и предложение присутствовать на обеде в честь отъезжающих, даваемом в местном офицерском собрании. Он открыто показал, что недоволен генералом Слащевым и что Слащев не столь уж крупная для него фигура, чтобы немедля выяснять отношения и искать точки сближения... Итак, война была объявлена, но Слащев не боялся этой войны. Он говорил в Феодосии это всем и каждому. Проблемы десантирования, казалось, не занимают его уже нимало...

4

Первый корпус Кутепова в составе Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизий, усиленный тремя кавалерийскими дивизиями, при поддержке бронепоездов и танков, атаковал части 13-й армии большевиков.

Красная Армия в это же время, собрав все силы, прорывала польский фронт и развивала наступление на Белую Церковь и Киев.

Из Феодосии через Симферополь Врангель приехал на французском автомобиле прямо в штаб Кутепова.

Наступление в сторону Днепра развивалось медленней, чем планировала Ставка. Большевики дрались с невиданным упорством. Особо тяжелые боя шли на участке Дроздовской дивизии. Кутепов, да и Врангель уже понимали: элемент внезапности не принес того успеха, которого от него ожидали. Но Кутепов, в отличие от Слащева, произвел на главнокомандующего благоприятное впечатление: спокоен, деловит, тверд, ничего не просит и не требует. Именно тогда Врангель решил поддерживать Кутепова, опираться на него и всемерно выдвигать в противовес Слащеву. Кутепов поможет ему свернуть шею этому маньяку, любимцу армии, «генералу Яше».

Все же наступление продолжалось. Впервые после позора Новороссийска белые фаланги, собранные в железный кулак новым главнокомандующим и под его водительством, с боями медленно продвигались вперед. Это обстоятельство требовалось отметить широко и торжественно. Газеты захлебывались от восторга. В церквах Севастополя, Ялты, Симферополя и других городов Крыма шли молебны во здравие «болярина Петра» и о даровании новых побед православному воинству во имя спасения страны и престола.

Двадцать четвертого мая, несмотря на шторм, генерал Слащев высадился в районе Кирилловки, занял деревни Ефимовскую и Давыдовку и после сильной артиллерийской подготовки ворвался в город Геническ и на станцию Ново-Алексеевку...

Получив это сообщение, Врангель на радостях помчался на автомобиле в сопровождении адъютанта на передовые позиции — искать достойного претендента. Менее месяца назад, в дни формирования новой армии, он, предвидя такие дни, как сегодняшний, учредил орден во имя святителя Николая-чудотворца — черный металлический крест с изображением Николая-чудотворца и надписью «Верою спасется Россия». Теперь предстояло вручить его первому кавалеру, герою новой армии, будущему любимцу главнокомандующего.

Врангель поручил лично Кутепову сделать представление. Кутепов перепоручил это новому начальнику Дроздовской дивизии Туркулу, недавно произведенному Врангелем из полковников в генералы.

Начальники добровольческих дивизий и командиры полков действительно «мельчали». Это признавали все. Места незаурядных личностей занимали выскочки, шкурники, мародеры. Дроздовский был мертв, — тот самый Дроздовский, что привел из Румынии пешком около трех тысяч офицерских штыков (тогда Туркул имел чин лишь штабс-капитана). Михаил Григорьевич Дроздовский, бледный, в помятом френче и мятых погонах, в пенсне, как у адвоката, принадлежал уже истории. Впалые щеки, ямочка на квадратном подбородке, высокий' голос, — ему едва перевалило за тридцать, но это был железный человек, начисто лишенный честолюбия, изживший какие бы то ни было иллюзии. Туркул являл собой полную противоположность ему. Гигантского роста и богатырской силы, черноусый, бравый, крепко сложенный, честолюбивый новоиспеченный генерал и сам не прочь был стать первым кавалером нового ордена.

Туркул всячески оттягивал представление, намекал, что особо тяжелые бои ведет дивизия, ведомая им, и он сам, дабы обеспечить успех, шел вчера во главе полка, которым когда-то командовал. Туркул так хотел получить орден и добивался его столь прямолинейно и даже глупо, что Врангель вынужден был отослать его, а Кутепов, извиняясь за своего подчиненного, объяснил: в жилах боевого офицера, действительно отличающегося ненавистью к большевикам, удивительным хладнокровием и храбростью — в дивизии бытует даже легенда о его неуязвимости от пуль и снарядов, — течет густой рекой и низменная молдавская кровь. Она-то, видимо, и влияет на некоторые поступки и мысли молодого генерала, у которого и так закружилась голова от быстрого продвижения по службе по причине убыли в командном составе.

Решили, что кавалером ордена Николая-чудотворца должен стать человек нейтральный, не принадлежащий ни к дроздовцам, ни к корниловцам, ни к марковцам, дабы не обижать никого из бывших «добровольцев», из «цветных» гвардейцев, как их называли за разноцветную форму.

Процедура поисков героя затягивалась и начинала раздражать главнокомандующего. Он подумывал о том, чтобы поручить награждение командиру корпуса, но тут вездесущий Артифексов посоветовал наградить какого-нибудь танкиста: шутка ли, в запечатанном железном сейфе путешествовать впереди цепей и не перевернуться; слышал он, будто англичане и французы уже за одно то, что офицер соглашается в собственном гробу воевать, к ордену его представляют за храбрость.

Идея Врангелю понравилась. И герой сразу же нашелся, им оказался поручик Любич-Ярмолович, которого довольно долго, впрочем, не могли отыскать. А пока его искали, сослуживцы и начальники, соревнуясь в красноречии, рассказывали главнокомандующему, как поручик Любич на своем танке первым прорвал проволочные заграждения красных, увлек за собой остальные машины и лично захватил не то орудие, не то пулемет. Подвиг для первого кавалера нового ордена, если судить строго, был не очень ярким и впечатляющим, однако героического поручика уже искали, машина закрутилась, и Врангель не хотел ее останавливать. К тому же он торопился в Севастополь, где его ждали государственные обязанности, большая политика, неотложные дела в Ставке, а тут бездарная трата времени, пока отыщут какого-то Любича-Ярмоловича, серба, молдаванина или малоросса — бог знает кого! Гораздо патриотичнее было бы, если б первый кавалер нового ордена носил фамилию Иванов или Марков. Безобразие! Начальники — ни к чертовой матери! Не суметь найти ни одного подлинно русского героя во время наступления! Врангель хотел уже отменить процедуру награждения и уехать, но в этот момент явился злополучный поручик. Не столько явился, сколько был представлен, приведен двумя офицерами, которые цепко держали его под руки.

Поручик Любич, коренастый, почти квадратный, с пухлым, безволосым бабьим лицом, оказался мертвецки пьяным. Он не стоял на ногах и смотрел на главнокомандующего с трудом из-под полуприкрытых век, закинув голову назад. Казалось поэтому — высокомерно.

Делая вид, что не замечает позорности происходящего, Врангель принял единственно правильное решение — сделал знак, чтобы Любича подвели. Он и сам шагнул навстречу и, брезгливо морщась, но заставляя себя не отворачивать лица, потому что от поручика невозможно несло диким сивушным перегаром — точно Любич керосин пил, — нагнувшись, стал цеплять на шарообразную и гулкую, как пустая бочка, грудь злополучный орден. Толстое сукно мундира не протыкалось. Поручик качался с закрытыми глазами. Державшие его слева и справа офицеры, страстно желая помочь главнокомандующему, лишь мешали ему. Из ноздрей и из ушей Любича густо лезли черные волосы. Врангелю хотелось что есть силы въехать кулаком в эту собачью физиономию, сбить с ног, растоптать, уничтожить, всадить в поросячье рыло семь пуль из нагана. У него дрожали от нетерпения руки, на лбу выступила испарина. Но тут лицо поручика вдруг прозрело — открылся сначала один фиолетовый глаз, затем другой в черном полукружье здорового синяка. Врангелю показалось, поручик хмыкнул и подмигнул ему.

Командующий косо прицепил наконец орден и выпрямился. Раздались аплодисменты, запоздало бухнул марш неизвестно как и когда оказавшийся здесь полковой оркестр. Врангель застыл, почтительно вытянулся. Замерла по стойке «смирно» свита. Капельмейстер из мобилизованных, которому впервые выпала честь продемонстрировать свое мастерство перед главнокомандующим, старался изо всех сил и никак не мог остановиться. Наконец оркестр умолк и в наступившей на миг тишине особенно громко прозвучал безжалостный, хриплый от гнева голос Врангеля:

— Приказываю: поручика Любича-Ярмоловича немедля арестовать на десять суток. А коли подобное повторится, предать военно-полевому суду и разжаловать в рядовые. Чтоб другим неповадно было! Прошу вас проследить, Александр Павлович. Безобразие! В присутствии главнокомандующего...

Генерал Кутепов вытянулся и взял под козырек.

По возвращении в Севастополь Врангель, несмотря на довольно поздний час, приказал отвезти себя в Большой дворец. Ничего особо срочного он не предвидел. Просто демонстрировал перед подчиненными работоспособность и преданность делу.

В приемной его поджидал полковник фон Перлоф. Врангель, проходя и здороваясь с небольшой группой узнавших о его приезде и дожидавшихся его офицеров и гражданских лиц, улыбаясь, милостиво кивнул ему и пропустил в кабинет первым.

— Имеете сообщить о Кривошеине? — спросил он.

Фон Перлоф склонил надвое рассеченную пробором голову. Достал из папки два листа бумаги, склонясь, положил на стол перед главнокомандующим:

— Письма. Кривошеин — Палеологу, Палеолог — Кривошеину. Перлюстрированы.

— Браво, полковник! — Врангель сделал вид, будто аплодирует. — Посмотрим, что сообщает наш друг. И друг ли он нам? — Врангель склонился над бумагами, сказал устало, чуть капризно: — Ужасный почерк. Вы уж сами, пожалуйста, полковник. Самое основное, прошу вас. Устал на позициях.

Фон Перлоф, не взяв писем со стола, процитировал:

— «Весьма важно было бы для генерала Врангеля иметь возможность рассчитывать на помощь Франции военными материалами, а в случае невозможности продолжения борьбы, на помощь Франции в эвакуации Крыма». — И от себя добавил: — Александр Васильевич Кривошеин становится под знамена Врангеля, ваше высокопревосходительство.

— А что Палеолог?

Фон Перлоф кивнул и, не задумываясь, точно читая, вновь заговорил, быстро и без эмоций:

— «Я не преминул представить письмо ваше господину Председателю Совета министров, министру иностранных дел. Я рад иметь удовольствие засвидетельствовать вам, что французское правительство признает все значение русской территории — последнего убежища русских националистов — русского убежища совести и права. Доколе генерал Врангель не получит гарантий, обеспечивающих его войска, мы приложим усилия для снабжения его продовольствием и боевыми материалами для защиты от наступления большевиков...»

— Однако память у вас. Христиан Иванович! — восхищенно сказал Врангель. — Как граммофон!

— Профессиональная, ваше высокопревосходительство, — скромно ответил полковник.

— Есть задание, дорогой Христиан Иванович. Абсолютно новый объект.

— Слушаю вас, ваше высокопревосходительство.

— Генерал Слащев. Любимец публики. Настроения, дела, связи — особо в гражданских кругах. Намерения. Но что я учу вас?! Все, абсолютно все! Глубокая, всесторонняя информация!

— Полагаю, следует ожидать прикомандирования к штабу генерала Слащева?

— Мы согласуем этот вопрос с начштаба и постараемся найти для вас подходящую должность. Генеральскую.

— Еще раз благодарю! — Фон Перлоф, не сдержав радости, дернул ногой. — Моя жизнь принадлежит вам, распоряжайтесь ею! — Он вскочил, звякнул шпорами.

— Не сомневался. — Врангель встал из-за стола, прошелся перед Перлофом. Хотел, видно, напомнить о секретности поручения, но раздумал. — Там, в приемной, генерал Артифексов. Не сочтите за труд, пригласите его, пожалуйста...

Врангель передал Артифексову два неотложных распоряжения: собрать представителей прессы и сделать заявление о начале крупного наступления ведомой им армии (взяты пленные и богатые военные трофеи, особо отличился поручик Любич, награжденный непосредственно на позициях лично командующим первым орденом Николая-чудотворца); к двум часам дня вызвать сенатора Глинку, все еще продолжающего заседать в земельной комиссии, и генерала Климовича — бывшего полицейского и начальника департамента. Сначала Глинку, за ним Климовича.

Из дневника В. Н. Шабеко

«Ксения Белопольская не найдена! И следов ее — увы! — не обнаружено. То, что она сделала, не поддается логике. И ее письмо, переданное через доктора Вовси, ничего нам не объясняет. Умная, привлекательная, достаточно образованная и не очень здоровая девушка ушла искать иную жизнь. Какую жизнь, зачем? — непонятно.

Много разговоров у нас о монархических настроениях, о монархических заговорах в Крыму. Благо бы у большевиков! Нет, в тылу ясновельможного барона Врангеля! Светлейший герцог Сергей Лейхтснбергский не из старой ветви, нет, из молодых, пасынок великого князя Николая Николаевича, фигуры достаточно одиозной, — решил поиграть в заговорщиков и стал во главе небольшого кружка офицеров армии и Черноморского флота. Что хотели они? Свергнуть Врангеля и провозгласить монархию во главе с дядей низложенного царя. Семейство герцогов Лейхтенбергских, известное в Европе, начисто лишенное политического лица, — сыновья великой княгини Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского: Евгений (знаменитый лишь тем, что его жена графиня Богарнэ была родной сестрой генерала Скобелева и отличалась редкостной красотой), Николай (ничем не знаменитый) и Георгий (его жена Стана, дочь свободолюбивой Черногории, не без причин вероятно, развелась с ним, стала женой Николая Николаевича-младшего, тем и сделав его знаменитым)... Однако плохо, когда мало знаешь, еще хуже, когда много: хочется обо всем сказать... Так и до пасынка не доберешься. Между тем младший герцог Лейхтенбергский, Сергей Георгиевич, состоящий при Слащеве (sic!), улучив момент, когда взоры главнокомандующего, ненадолго покинув тыл, обращены были к фронту, во главе своих единомышленников явился 25 июля в севастопольские казармы лейб-гвардии казачьего полка. Мальчика стали агитировать против Врангеля, который-де не хочет возвращения царя, и поднимать солдатиков за монархию. Однако декабристов из господ-смутьянов не получилось. Лейб-гвардейцы оказались глухи к их призывам. Врангель одного расстрелял, четырнадцать мальчишек арестовал, затем они были выпущены в пехотные полки; герцогу же Лейхтенбергскому милостиво предложено было немедленно оставить армию и выехать в Константинополь с письмом главнокомандующего к отчиму. Бедный Константинополь! Кого только туда не высылали, о sancta simplicitas! — о святая простота!.. На том и кончилось все, слава богу, хотя обыватели и шепчут о других еще более влиятельных и законспирированных заговорщиках разных политических направлений — от масонов до большевиков. Я же считаю твердо: в тылу действуют одни лишь большевики. В горах — зеленые. Это точно... Господин Климович доказывает свою полную несостоятельность широковещательными приказами и трупами безвинных людей на фонарях, повешенных для устрашения толпы.

Бедный Вадим Николаевич Белопольский! Сколь беспокоит его судьба пропавшей внучки, за которую прежде всего несет он ответственность! Возчик Максим, который доставлял семейству дрова, признался, что способствовал бегству Ксении, но вскоре она покинула его и пересела в другой возок...

Человек, нанятый старым князем и посланный сообщить печальное известие отцу и братьям Ксении, вернулся ни с чем. Николай Вадимович, сын генерала, уехал будто бы со специальным поручением (неизвестно кем и данным) в Париж. Внуки генерала Виктор и Андрей оказались в действующих частях — у Кутепова за Перекопом и в десанте у Слащева. Как сложатся их судьба? Судя по победным реляциям газет, обе войсковые группы доморощенных стратегов топчутся на месте и вот-вот побегут на старые квартиры...

Три дня тому назад нежданно появился мой Леонид, недавно прибывший из Парижа и полный, как всегда, великих коммерческих планов. На этот раз он оказался приближен к особе самого главнокомандующего. Глаза косят, рот мокрый, руки в движении, — чужой, в сущности, господин, — в кого он? Откуда в интеллигенте третьего поколения этот презренный торгашеский дух? Совершенно чуждый, бесконечно чуждый человек. Когда же переменился мой сын? Ведь когда он стал адвокатом и блистательно выступал в защиту революционеров на процессах народников, я гордился им. И то, что он был на подозрении полиции, импонировало мне. Когда же произошла в нем губительная метаморфоза? Банк, война, зловонный тыл, земгор — вот что, по-видимому, повернуло его к «новой» жизни, заставило сжечь все, чему еще недавно он поклонялся. При всем своем могуществе и богатстве он достоин простой человеческой жалости.

Предлагал уехать с ним в Севастополь, а затем за границу. Я отказался, хотя, по-видимому, надо было соглашаться и рвать наконец с этой преторианской Россией, вернее, с тем, что осталось от нее в Крыму. Заколебался: жаль стало оставлять в беде старого князя Белопольского. Совсем плох генерал. Одинокий, брошенный старик. Да и я, впрочем. Что делать мне со своей историей, которая теперь пишется заново? Что мы можем сделать — два старика, затерянные на далекой окраине разрушенной, развалившейся империи?..

Пришло на Русь новое смутное время. На Руси оно всегда страшное, кровавое... Леонид много говорил о прогрессивности гражданского управления Врангеля, советовал и мне принять в нем участие, приложить свои силы и знания к делам какой-либо комиссии. Слава богу, их открыто достаточно. Что же такое Врангель и каково его правление — его курс, его историческая целесообразность? — спрашиваю я себя. Деникин старался очаровывать — добродушным, «домашним» лицом и пухлыми руками, внешней простотой обращения, милой, слегка лукавой улыбкой. Всегда он куда-то торопился, поглядывал на часы, когда дело касалось вопросов государственных Чрезвычайно прямолинейный в своих взглядах, чувствах суждениях, раз усвоенных, он оставался верным им до конца. Он всецело был под влиянием лиц, которым доверял. Гражданских среди них не имелось.

Врангель — совсем иной. По характеру, поступкам — он диктатор: в манере говорить, в повелительных жестах, в умении позировать. К власти он относится с интересом. Он взял ее без мысли и программы, лишь с верой в собственную интуицию. Врангель охотно занимается всеми гражданскими делами. Но каковы плоды его активной деятельности? Легкомыслие в земельном вопросе, путаница — Qui pro quo. Пять гражданских управлений, совет из их начальников, сенат, который-де должен наблюдать за законностью (земское самоуправление обещано, но не восстановлено), штабы; контрразведки (под иным названием, чем при Деникине). Газеты, возникающие, как грибы, и зачастую выходящие с белыми столбцами, вычищенными цензурой.

Чуть не ежедневно рождаются вокруг Врангеля новые тыловые учреждения и комиссии. Они растут, формируются, пухнут, переформировываются и лопаются, как мыльные пузыри, чтобы возникнуть вновь под другим названием. К тому — дороговизна, падение бумажных денег и сопутствующие им спекуляция, взяточничество, казнокрадство. При Врангеле — несмотря на все его глаголы — тыл продолжает разваливаться еще быстрей, чем при Деникине: просто потому, что второй был после первого. Голод и роскошь соседствуют, сосуществуют, идут рядом. Как тут удержаться от воровства, взяток, продажи за границу «воздуха». Врангель и его штаб уверены в своих силах, в неприступности Перекопских укреплений. Я думаю иначе: красные, занятые Польшей, считают пока нашего главнокомандующего чем-то вроде атамана Григорьева или ему подобных. Врангель играет в европейского политика, а у Ленина руки просто до него не доходят. Вот он и дает господину барону порезвиться.

Жизнь все с большей остротой и настойчивостью ставит перед нами сакраментальный вопрос: что дальше?.. Мы живем, как плывем по течению — куда вынесет... С одной стороны — родина и все, что с ней связано (но то, чего мы лишены, от чего оторваны). С другой — эвакуация, чужая земля — terra incognita. А в центре — мы, русские интеллигенты. Мятущиеся, растерянные. Склонность наша предаваться колебаниям, сомнениям, душевному самоанализу делает нас неспособными понимать действительность и тем самым сдерживает развитие русского общества в социальном и политическом аспекте...

Страшно слышать это от вас, властитель дум молодежи, преподаватель истории (истории!) в университете. Виталий Николаевич Шабеко! И хотя современная история русского общества никогда не занимала вас особенно — формирование русской государственности и восемнадцатый век были вам несказанно ближе, — пора бы и перестроиться. Пора бы перестроиться! Nie mortalibus ardui est!... — нет ничего слишком трудного для смертных».

Глава десятая. МОСКВА, БОЛЬШАЯ ЛУБЯНКА, ДОМ 11, ВСЕРОССИЙСКАЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ

Артур Христианович Артузов кончал отчет.

В двенадцать он должен был докладывать Дзержинскому и членам коллегии ВЧК.

Артузов был молод, красив. Сын швейцарского сыровара, приехавшего в Россию за сорок лет до революции, он с детства отличался недюжинными способностями: хорошо рисовал и пел, любил музыку, в совершенстве знал несколько языков. Артузов окончил новгородскую классическую гимназию и Петроградский политехнический институт. Он получил диплом инженера, но стал революционером, а позднее — чекистом, одним из руководителей советской разведки...

Артур Христианович отложил досье и задумался. Был он плотный, невысокий. Пышные волосы открывали высокий смуглый лоб, серебрились на висках. Аккуратно подстриженная мушкетерская бородка, короткие черные усики над верхней губой, стоячий белый воротничок с темным галстуком делали его похожим на совершенно штатского человека, типичного представителя технической интеллигенции... До встречи с Дзержинским оставалось десять минут.

Артузов прошелся по кабинету, «мобилизовываясь», как он говорил, толкнул двустворчатую раму. За окном бывшего дома страхового общества «Якорь», где помещалась ВЧК, гудела летняя Москва. В городе было малолюдно, душно и пыльно. На улицах между булыжниками росла трава. Многие дома стояли полупустые. Во внутреннем дворе ВЧК два перепачканных маслом механика чинили бронеавтомобиль. В дальнем конце двора занимался шагистикой взвод солдат караульной службы. Сильно отощавший першерон, запряженный в телегу с колесами на резиновых шинах, доставивший, по-видимому, хлеб в столовую, мотал беспрерывно головой, крутил подрезанным накоротко хвостом, стараясь отогнать мух. Картина, представившаяся Артузову из окна кабинета, была настолько идиллической, что он с трудом заставил себя перестроиться и думать о том, что должен в самом сжатом виде доложить Феликсу Эдмундовичу, приехавшему в Москву с фронта на несколько дней.

Артузов быстро пересек коридор второго этажа и вошел в кабинет Дзержинского. Здесь, вокруг длинного стола, стоявшего впритык к столу председателя ВЧК, занимали места все приглашенные: Лацис, Менжинский, Мессинг, Ксенофонтов, начальник московской ЧК Трилиссер. Дзержинский сидел за простым двухтумбовым столом, под портретом Карла Маркса. На стене — большая карта страны. В углу — ширма, отгораживающая железную койку. Дзержинский поднял узкое лицо и проводил цепким взглядом вошедшего. Сказал глуховато:

— Все в сборе. Начнем, товарищи. Осложнявшаяся ситуация в Крыму всем хорошо известна. Товарищ Ленин подчеркивает: Польша и Врангель — две руки французских империалистов. Нужно до зимы возвратить Крым... Командование Юго-Западного фронта, который я сегодня, как начальник тыла, одновременно представляю, полно оптимизма и веры в победу, но давайте трезво, как политики и военные, взглянем на обстановку и проанализируем все ее аспекты. Первый — оперативный. — Дзержинский легко встал, точно взлетел, и, чуть горбясь, подошел к карте. Указка, вспорхнув, уперлась в Украину. Дзержинский заговорил коротко и отрывисто: — Запад: Пятнадцатая и Шестнадцатая армии после майского наступления у Витебска сковывают большие силы пилсудской Польши. Юго-Запад: Первая Конная, совершив почти тысячекилометровый бросок с Северного Кавказа, при поддержке войск Двенадцатой и Четырнадцатой армий прорвала фронт противника в районе Житомира, Бердичева, Казатина, наступает на Украине. Франция нажимает на Врангеля, требует его наступления. Оно началось седьмого июня. Войска Тринадцатой армии, не в силах сдержать превосходящие силы белогвардейцев, отходят. Днепр разделил Тринадцатую армию. Врангель создает угрозу тылу Юго-Западного фронта...

Второй аспект — политический. На нем мы остановимся. Говорите, Артур Христианович. Вам пятнадцать минут. Уложитесь? Артузов ведет «Баязета» и его группу, — напомнил Дзержинский. — Докладывайте.

— Связь с «Баязетом» устойчивая, информации поступают регулярно. — Артузов поднялся, навис над столом, над раскрытой папкой, потряс отпечатанными на машинке страницами, сказал, глядя поверх голов на карту: — «Баязст» доносит: корпуса Кутепова и Слащева ведут наступательные бои с частями Тринадцатой армии, стараясь выйти из «крымской бутылки» в Северную Таврию. Генерал Фостиков по заданию Врангеля старается объединить разномастных самостийных атаманов, мобилизовать казаков. Французы, да и англичане выпихивают Врангеля в Донбасс. Он понимает, силы его слабоваты... Его задачи: укрепиться на Дону, Кубани, Тереке, поднять — несмотря на всю борьбу с настроенной самостийно верхушкой — казачество, добиться признания и самой широкой помощи союзников, войти хотя бы в демонстративный контакт с поляками. Его план-максимум: Северный Кавказ, Таврия, Екатеринодар, так называемая «Независимая Северо-Кавказская республика». Дополнительные ресурсы: казачество, недовольное продразверсткой; положение на польском фронте, требующее отозвания наших резервов; разгром подполья в Керчи, Симферополе, Севастополе, представляющийся господину Климовичу полным; чистка тыла и формирование новых частей; усиление авторитета «болярина Петра». Наши союзники: распри между англичанами и французами (кубанская нефть и донецкий уголь); набирающие определенную силу кубанские самостийники (Букретов, Иванис — кубанское правительство в Тифлисе); усиливающееся недовольство крестьянина нерешенным земельным вопросом; ослабление белой армии из-за принудительных мобилизаций и мобилизаций попавших в плен красноармейцев. — Артузов на миг замолчал. — Подтверждаются слова Владимира Ильича о том, что поголовная мобилизация погубит Врангеля так же, как она погубила Колчака. Крестьянские массы снова приносят белым армиям полное разложение.

— А все-таки Врангель прорвался через Перекоп, — сказал с сильным латышским акцентом пышнобородый Мартин Янович Лацис. — Буржуазия живет в Крыму в свое удовольствие, а народ ходит голодный и босой.

— Да, — согласился Артузов. — Врангелевцы хлынули в степи Таврии. — Он заглянул в свои бумаги: — Кутепов с «цветными» и бронепоездами действовал на Перекопском направлении, Писарев — на Чонгарском мосту. Слащев из Феодосии десантировался в район Геническа, соединился с Кутеповым. Взяты Геническ, Мелитополь, Верхний Токмак... Ставка переводится в Мелитополь. «Баязет» доносит: намечен к десанту и отряд в район восточнее Мариуполя. Отряд полковника Назарова будет высаживаться западнее Таганрога, на Кривой Косе. Цель — сигнал для широких антисоветских наступлений казачества и объединения разрозненных банд.

— Так. — Нахмурившись, Дзержинский сделал пометку в блокноте. — Врангель имеет плохую репутацию и на Дону, и на Кубани, его не любят. Но для нас он все же еще опасен в казачьих районах: там — громадные людские ресурсы, кони, фураж, пшеница. — И повторил: — Появление барона на Дону, Кубани и Тереке — вот самое опасное. Армия его может начать расти, как снежный ком. А попытка захвата Таврии — дело подчиненное, продиктованное зависимостью от союзников. Тремя корпусами наступать в двадцатом году на Россию — бред, смешно! Одной губернией не завоевать Россию. — Дзержинский помял в кулаке бородку. — Врангель понимает: тут не военная — политическая авантюра. — Он побарабанил тонкими пальцами по бювару, посмотрел на Менжинского.

Менжинский, сняв пенсне, кивнул. Вячеслав Рудольфович, пышноусый, с темными волосами, расчесанными на косой пробор, потер переносицу и поморщился: в самый неподходящий момент давали о себе знать боли в позвоночнике, появившиеся после автомобильной катастрофы, происшедшей десять лет назад

...Еще с мая восемнадцатого были созданы органы борьбы с контрразведкой и шпионами противника в армии и флоте. Они назывались тогда Военконтроль и по построению были в чем-то аналогичны военной разведке царской армии (у которой, кстати, многому можно было поучиться). В декабре того же года ВЦИК утвердил Положение об Особых отделах, которые создавались на всех фронтах и в армиях. В их обязанности входила организация и руководство работой наших разведчиков в оккупированных районах и за границей. Председателем Особого отдела ВЧК был утвержден Дзержинский. А его заместителем с февраля двадцатого года стал Менжинский...

— Станислав Адамович? — Дзержинский всем корпусом вопросительно повернулся вправо, где, чуть откинувшись, сидел круглоголовый, наголо обритый начальник иностранного отдела ВЧК Мессинг.

— Да, да, Феликс Эдмундович, — кивнул тот, как бы давая понять, что Артузов выступает от них двоих. — Артур Христианович консультировался со мной. Информации «Баязета» подтверждаются через все другие каналы.

— Продолжайте. — Дзержинский, казалось, посуровел еще более, резкие черты лица напряглись. Пальцы непроизвольно пощипывали бородку. Феликс Эдмундович казался нынче особенно похудевшим: видимо, оттого, что на юге, где свирепствовал тиф, побрил голову.

— Выделю два вопроса, — сказал Артузов. — Внешняя политика Врангеля и его тыл. Белым надо отсидеться в Крыму до изменения международной обстановки. Это как плацдарм. Милюков разубеждал Кривошеина становиться под знамена барона, ввиду ничтожности клочка русской земли, где ведется борьба. Глава русских белых сил не имеет права выступать от имени национальной России, говорил он. Представительство русского дела за границей обязан взять на себя орган из общественных деятелей, и он должен находиться в Париже — центре европейской политики. Как известно, Кривошеин под влиянием правокадетских лидеров в Берлине, Крыму, Константинополе сдался и стал правой рукой Врангеля. Всегда предельно осторожный, к тому же больной, влез в авантюру. Многое еще не очень ясно. Но Кривошеин немедля начал действовать. Для объединения действий военных агентов подчинил их: балканских — генералу Лукомскому, обосновавшемуся в Константинополе, европейских — генералу Миллеру в Париже. Заметно активизировались и дипломатические агенты: Нератов, Маклаков, особо — Струве. На днях Петр Бернгардович Струве был принят Мильераном. Это симптоматично.

— Содержание бесед — изложение взглядов правителя из Крыма. Русский вопрос, — пояснил Лацис. — Идеи, намерения...

Артузов продолжил:

— «Баязет» сообщает: Врангелю нужна валюта. Он озабочен тем, что бы срочно продать кроме хлеба. Его агенты пытаются вести закупки в Румынии, Болгарии, Грузии. Но все требуют гарантий. Кривошеин торопит. — Артузов заглянул в бумаги, процитировал: — «Все зависит от военных успехов. Увеличится занятая территория, удастся захватить каменноугольный район или нефтеносные кавказские земли — будет поддержка иностранцев, будут и деньги...» А Врангель — человек военный, он фронт боится растягивать. Ищут русских офицеров за границей. Ведутся переговоры о частях генерала Бредова, интернированных в Польше. Но самый реальный источник пополнения армии — все же казачество. — Артузов оглядел собравшихся, взял другую страничку. — Восьмого июня Струве прислал телеграмму: французское правительство готово де-факто признать новое правительство Юга России. Воспринято как крупная дипломатическая победа... Ясно, это окажет определенное влияние на английских, американских и других миссионеров. О тыле «Баязет» сообщает: Букретов и Иванис объявлены изменниками, это еще один нажим на казачество, весьма симптоматичный ныне. Идет чистка тыловых учреждений — они закрываются десятками, все офицеры направляются на фронт. Врангель заигрывает одновременно с монархическими и левыми газетами. Проводится широкая кампания по оповещению крестьянства — земля-де по новому закону будет даваться мужикам за выкуп. Реформа провозглашается, но осуществление ее будет отложено... Активизировалось наше подполье в городах. Проведен ряд акций. Наиболее крупные — пожар в химической лаборатории и взрыв артскладов в районе Килен-бухты. — Артузов налил себе воды в стакан и выпил одним духом.

Воспользовавшись паузой, Менжинский вставил:

— Указания ЦК о перестройке подпольной работы в Крыму приносят плоды, Феликс Эдмундович. Налажены связи, укрепляются боевые группы. Три подпольные организации, в том числе и армейская, готовят совместные операции.

— Да, да, — сощурился Дзержинский. — Даже в тылах Юго-Западного фронта осведомлены об этом. Но связь, связь! Вот где слабое место! И еще: никаких лишних контактов с «Баязетом». Строжайше! И с его стороны — ни при каких случаях, даже самых аварийных. Проследите. Это ваше дело, товарищ Артузов, — надежное прикрытие «Баязета».

Артузов кивнул, не поднимая глаз от своей папки, доставая нужную ему бумагу.

— Все у вас? — Дзержинский, сложив руки на груди, нетерпеливо поднял плечи, выпрямившись в кресле.

— Сегодня через морское радио получена последняя информация из Крыма. Разрешите?

— Самое основное — суммарно, Артур Христианович.

С фронта снимаются казачьи части. Они объединяются в группу особого назначения на Керченском полуострове под командованием Улагая. Туда же направляются боеприпасы и вооружение, предназначенные ранее Слащеву и Кутепову. Состав группы — четыре дивизии.

— Ого! Это уже сила! — не сдержавшись, воскликнул Трилиссер, приглашенный на коллегию ВЧК.

Дзержинский покосился на него неодобрительно: он не любил несвоевременных эмоций. Сказал:

— Назаровский десант — отвлекающая операция. Несомненно. Хотя поднятие Дона, как им кажется, имеет первостепенное значение. А что у Улагая, Артур Христианович? Что показывает «Баязет»?

Артузов, не глядя в досье, процитировал:

— Главное направление — Приморско-Ахтарск на Екатеринодар. Вспомогательные — через Новороссийск на Екатеринодар. «Армия» Фостикова должна прорваться к столице Кубани. Дон поднимает Назаров. Так планирует Врангель.

— Назаров уже завяз, — сказал Менжинский. — И казаки не торопятся к нему под знамена. Военная разведка подтверждает.

Дзержинский кивнул. Высокие скулы выступили резче, он устал, глаза закрывались. Чтобы прогнать усталость, Дзержинский встал, зашагал по кабинету.

— На Юго-Западном явно недооценивают группу особого назначения. Улагай популярен. Он — боевой генерал, большой специалист рейдовых операций. Умнее Мамонтова. Любимец Врангеля. Вероятно, будет избран Кубанским атаманом.

— «Баязет» сообщает, избрание уже состоялось, — сказал Артузов.

— Вот вам! А что известно о сроках высадки?

— Дата пока неизвестна. Есть лишь приказ о переформировке казачьих частей.

— Прекрасно! — Дзержинский остановился, в упор рассматривая карту. — Вечером я возвращаюсь на Юго-Западный. Необходима тесная связь с военными. Со мной — Артузов. Станислав Адамович остается. Возьмите вместе с Лацисом под опеку Трилиссера: пусть привыкает... — И, вернувшись за стол, словно уже отдохнувший, сказал с удовольствием: — Подведем итоги. «Баязету» особую благодарность: дает необыкновенно ценные сведения... Кто же появился вновь против нас? Кривошеин? Бывший министр, правый контрреволюционер— ныне правая рука барона. Учесть, Артур Христианович. Пользуясь положением, через подставных лиц занимается поставками в армию. Проводник земельной реформы Глинка? Скомпрометировавший себя черносотенец! Да и сам выкуп земли мужика не обрадует. Климович и его зам, бывший начальник угрозыска Москвы Кошко, нам известны. Бернацкий, министр финансов, — делец. Наследие Деникина, спец по втиранию очков! Но опять-таки — учтите! — не забывает и себя. Он — член Франко-русского общества, которое успешно субсидирует не знаю уж из каких сумм. Новый министр Налбандов, который взялся за управление торговлей, фигура пока не очень ясная. Требуются уточнения, но, думается, жулик без идеи. Итак, в центре внимания «Баязета» по-прежнему остается Врангель, Артур Христианович. Наше с вами дело обеспечить его хорошей и быстрой связью. Без связи разведчик равен нулю. Что сделано в этом направлении?

— Поскольку подполье, повстанцы и зеленые были сразу исключены, Феликс Эдмундович, на связи работают трое. Это с «Братом», он добрался благополучно. В самом крайнем случае — морская рация, Феликс Эдмундович. И Константинополь.

— Не густо, не густо, — тонкий нос Дзержинского воинственно вздернулся, длинные пальцы вновь нетерпеливо забарабанили по столу.

Намечается еще один вариант, — вставил Мессинг, и широкое бритое лицо его точно отвердело. — Однако требуются подчистки, доработки.

— Докладывайте, докладывайте, товарищ Мессинг! — оживился Дзержинский. Он знал, если Мессинг сказал «требуются доработки» — дело готово окончательно.

— Пусть уж Артузов: его это находка, Феликс Эдмундович. А я добавлю, если понадобится.

Собравшиеся улыбнулись: всем известна была «любовь» Мессинга к долгим разговорам и публичным выступлениям.

— Год назад в Киеве нами была арестована княгиня Татьяна Георгиевна Куракина. Не очень-то была она замешана в местной монархической группе, но суть в том, что ее отец и отец барона Врангеля — братья.

Дружно скрипнули стулья. Члены коллегии ВЧК заинтересованно переглянулись. Лацис шумно вздохнул.

— Татьяна Георгиевна, таким образом, двоюродная сестра главнокомандующего. Кроме того, у нее имеется сын, достаточно взрослый, чтобы служить в армии. В белой, разумеется. Татьяна Георгиевна написала записку барону. Она фигурировала при расследовании в Киеве. Читаю: — Он достал из папки голубой листочек. — «Дорогой Пипер!»... Я опускаю несущественное, товарищи... «Рекомендую тебе сына. Ты же знаешь, что я никогда не рекомендовала тебе неподходящего человека» — ну и так далее... У нас есть две возможности: подготовить сына или заменить в рекомендательном письме слово «сын» на слово «товарищ» сына, скажем.

— Очень перспективно! — похвалил Дзержинский. — Куракину необходимо освободить.

— Сделано, — пояснил Мессинг. — Семья свободна, за исключением мужа: муж сбежал в Париж. Куракина просится следом.

— За границу не отпускать.

— Мы работаем, Феликс Эдмундович, — сказал Артузов.

— Только не торопитесь. Эта «нитка», как мне представляется, будет очень полезна нам через полгода-год. Пока лучше ее законсервировать.

— Так ведь есть возможность так называемого друга сына Куракиной подключить к «Баязету».

— Внедряйте, — сказал Дзержинский. — Благословляю. Но пока — без контактов с «Баязетом». И учтите, Климович тоже неплохой специалист. Столкновение разведчика с контрразведкой — провал даже самого опытного агента. Главная задача «Баязета» прежняя — Врангель. Пусть собирает исчерпывающие сведения: режим дня, адреса, где бывает, берет ли с собой документы, план квартиры, список родственников и друзей — тут требуются подробные характеристики. Происхождение, биографии, политические настроения, довольны ли своим положением. Любая мелочь! Достаточно ли им жалованья? Есть ли другие источники заработка? Любят ли кутить, увлекаются ли вином, женщинами? Как дела в семье? Все ли здоровы, нет ли больных, нуждающихся в редких лекарствах? Особые досье на перспективных для нас людей. О них мы должны знать самые мельчайшие детали. Я специально обращаю на это ваше внимание, товарищи члены коллегии. И подчеркиваю: необходимо ускорение доставки разведматериалов в центр. Не следует думать: добытчик материалов — герой, а доставщик — технический исполнитель. Статистика провалов мировых разведок показывает — самых опытных разведчиков чаще всего ловят на доставке. И последнее. — Дзержинский вновь вышел из-за стола и зашагал по кабинету: — Наши враги делают ставку на агента-сверхчеловека. Нет такого — делают упор на массовость засылаемых, у них денег хватает. Мы крепче, мы нравственно сильнее. У нас цели разные. Мы народ, революцию защищаем. Мы — ее меч. Он всегда должен быть вынут из ножен. Гражданская война кончается, товарищи чекисты. Однако считаю необходимым еще и еще раз напомнить вам слова товарища Ленина на Четвертой конференции губернских чрезвычайных комиссий: попытки тех или иных контрреволюционных восстаний будут повторяться, и поэтому естественно ожидать, что офицерская вооруженная контрреволюционная сила не откажется от употребления оружия, которым она неплохо владеет... Гражданская война кончается, это вне всякого сомнения. И скоро — не исключено! — нам с вами придется работать в иных условиях, на вражеской территории, в стане врагов. Мы обязаны уже сейчас готовить к этому лучших своих людей, предпринимать надлежащие меры страховки их при внедрении...

Глава одиннадцатая. БОЛЬШОЙ СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ И ДАЧА ВРАНГЕЛЯ

1

В отличие от Деникина новый главнокомандующий выдвигал вопросы престижности на первое место. Они имели первостатейное значение.

Врангель приказал обставить дворец бывшего командующего Черноморским флотом с небывалой роскошью. Все доставлялось из бывшего царского имения «Ливадия»: лучшая мебель, белье, ковры, посуда, коллекции вин. Только по последнему реестру из Ливадии было выписано более шестисот принадлежностей для кухни и столовой. Одних хрустальных бокалов для шампанского сто двадцать. Все это плюс... дойная корова было доставлено на военном корабле. Врангель неоднократно заявлял, что занимается только военными делами. Но это не соответствовало истине: он по-прежнему с удовольствием встречался с представителями общественности, много ездил, участвовал в совещаниях, отвечал на вопросы журналистов, принимал посетителей.

В газетах немедля появились и исторические «изыскания», долженствующие «поднять» личность командующего, а заодно и весь его род. Оказалось, например, что представители рода баронов Врангелей, служившие верой и правдой в армиях Дании и Швеции, Германии, Австрии и России, дали миру семь фельдмаршалов, семь адмиралов и тридцать одного генерала. Имея такую родословную, Петр Врангель мог, разумеется, не сомневаться в своих победах. Обстановка казалась главнокомандующему вполне благоприятной. Летняя наступательная кампания, за небольшими отклонениями, развивалась по плану. Большие надежды возлагал он на Улагая. «Отличный кавалерийский начальник, смелый и решительный, — записал он в дневник. — Однако слабы способности к организации. Легко переходит от подъема духа к унынию. Огромный его штаб не сорганизован, состоит во многом из случайных людей... Большевики о десанте знают, подготовились. Элемент внезапности упущен...»

А что же Климович?

Не далее как вчера Евгений Константинович был принят Врангелем с докладом. Непонятно даже почему, с каждой новой встречей Климович все более раздражал главнокомандующего. Он знал и верил, Климович — мастер своего дела, организатор и хороший тактик сыска, но неприязнь все росла, и ничего с собой он поделать не мог. Видимо, кровавая слава и черный след, что тянулся за Климовичем, давали о себе знать... Окончив кадетский корпус, Климович поступил в Павловское военное училище. Был выпущен подпоручиком в 69-й Рязанский пехотный полк. Нормально? Все правильно, так поступали тысячи дворянских детей. Однако военная карьера, видимо, не прельщает уважаемого Евгения Константиновича — вскоре он переходит на службу в жандармский корпус. В 1899-м его ранят революционеры. В 1905-м он уже виленский полицмейстер и снова ранен осколками бомбы, брошенной революционерами. Сразу замечен и отмечен. И начинает быстро двигаться вверх по служебной лестнице. В канун революции он уже директор департамента полиции, организатор ряда жандармских акций, провокаций и политических убийств... Не исключено, что и за его спиной Климович плетет нити какого-либо заговора. До чего же верткий, скользкий, неуловимый человечек! Керенского обманул, ускользнув из Петропавловской крепости, большевиков обвел вокруг пальца, устроившись на должность в какой-то банк... Российская тайная полиция не останавливалась и перед организацией убийств царских сановников, чтобы внедриться в среду революционеров. Иногда Врангелю начинало казаться, что он боится Климовича. Да, да, боится! И тогда он особенно резко выступал за него против левой прессы, называл своего начальника Особого отдела и одновременно помощника начальника Гражданского управления «человеком весьма дельным и честным», «специалистом своего дела, весьма загруженным всевозможными обязанностями».

Вчера Климович докладывал о деятельности противника, об усилении работы большевиков в тылу. Морским путем, на моторных катерах и парусных яхтах им удавалось из Новороссийска и Керчи устанавливать связь с крымским подпольем, снабжать его деньгами, оружием, пропагандистскими материалами и опытными инструкторами.[8]

Так называемая «красно-зеленая» повстанческая армия в горах и лесах Крыма насчитывала уже десятки шаек, действовавших весьма решительно. Они нападали на тылы, на армейские команды, транспорты, грабили хозяйства, лесничества, конные заводы. В Ялте была раскрыта коммунистическая ячейка, имевшая даже свою типографию. В Симферополе и Керчи задержаны два курьера. На Перекопе захвачен после долгого сопротивления подпольщик под вымышленной фамилией Кессель, пробиравшийся на Украину...

За месяц контрразведкой было арестовано фантастическое число граждан. Многие расстреляны и повешены. Идут слухи, контрразведчики под шумок сводят счеты между собой. Занимаются контрабандной торговлей...

На кого можно опереться? В ком быть уверенным? На одного фон Перлофа? Маловато... Но с Климовичем надо быть осторожным. Предельно... Военные, только военные дела — это его сфера деятельности. Он — офицер, полководец. Его стратегические замыслы приводят в движение армии солдат, офицеров, танки, пушки, броневики... И пока красные еще заняты Пилсудским, он может идти вперед. И только вперед!.. Мощный внезапный натиск, сильный, ошеломляющий маневр, — побеждают ведь не числом — уменьем. Раз, два — и он во главе значительной и богатой территории. Черте ней, как бы она там ни называлась! Пусть хоть республика! Дайте время и возможность укрепиться... Название всегда можно придумать... Врангель вновь прошел к окнам. Дневное море было спокойно — голубовато-зеленое вблизи и черно-серое по горизонту. Теплый ветер нес соленый запах водорослей и нагретого известняка. Врангель вернулся к громадному резному столу я, откинув полы черкески, сел в удобное глубокое кресло, поймав себя на мысли, что даже в полном одиночестве принимает эффектные позы и старается играть роль вождя, о котором только и говорит его окружение. Одни — лучше и тоньше, другие — грубее.

Почему-то в который раз вспомнились дни, когда он, заболев тифом, лежал в беспамятстве... На пятнадцатые сутки положение стало безнадежным. В Кисловодск вызвали жену, пригласили священника. А когда, отслужив молебен, батюшка ушел, кризис миновал, температура упала и Врангель начал поправляться... Сколько заслуженных людей унес в могилу тиф. А ему, видно, бог помог. Бог и потом руководил им, вел, помогал во всех делах и помыслах. Нет, у него иная судьба!.. Почувствовав, как это с ним бывало, внезапный душевный взлет, Врангель встал и на негнущихся ногах прошел к оперативной карте, разложенной на специальном овальном столе. Обстановка не внушала опасений: вверенные ему части действовали согласно плану, данному им, Врангелем, и разработанному штабом под руководством его ближайшего сподвижника генерала Шатилова — Павлуши, как Врангель позволял себе называть того в знак полного доверия и старой боевой дружбы.

За полдень Врангель вернулся с передовых позиций. Это была не деловая, не инспекционная, а демонстративная поездка: главнокомандующего сопровождали чины военных миссий Франции и Англии, Польши, Америки, Японии, корреспонденты ряда русских и влиятельных иностранных газет. Союзники должны были увидеть боевой порыв его войск, их силу и сплоченность, умение выполнять боевые приказы.

Все распоряжения были сделаны заранее. Маршрут группы выверен и известен лишь заинтересованным лицам. Надлежащим образом расставлена охрана — об этом позаботился Климович, — чтоб никаких неожиданностей, никаких непредвиденных обстоятельств ни из-под земли, ни с воздуха. Как случилось это однажды с Деникиным. Он тоже повез на фронт союзников для демонстрации мощи своей армии. Она победно двигалась на Москву, и показывать тогда, действительно, было что: занятые позиции большевиков, захваченные села и города. Однако Антон Иванович и в той ситуации догадался решительно опростоволоситься. Автомобили ехали без надлежащих предосторожностей. Какой-то красный аэроплан, жалкий «ньюпор», связанный чуть не проволокой и веревками, а наведенный несомненно разведкой, бомбил колонну Деникина более получаса. Имелись, помнится, и жертвы. Союзникам все это решительно не понравилось. Полный афронт! Нет, Врангель не имел права на такое: подобная осечка могла оказаться для него роковой. И положение армий не то, и наступление по масштабам не ровня деникинскому, и англичане уже неверующие, а другие союзнички всерьез боятся «проторговаться» и «не на того коня поставить»... Поездка имела наиважнейшее дипломатическое значение. От ее результатов зависело слишком многое... Даже два процента риска должны были быть исключены...

Теплым солнечным утром поезд главнокомандующего остановился на станции Таганаш. Тотчас по обе стороны путей была споро развернута полевая Ставка: десяток открытых платформ с охраной и пулеметами; штабной вагон и вагон с радио и телеграфом; вагон-ресторан; вагон конвойцев; салон-вагон Врангеля, вагоны, приготовленные для офицеров военных миссий. Незамедлительно были поданы автомобили... Врангель ехал первым на своем любимом «ситроене» в сопровождении лишь адъютанта и штаб-офицера для поручений Остен-Дризена. За ними — Шатилов. Следом — все остальные. Колонну замыкали конвойцы из наиболее проверенных терских казаков, все годы войны сопровождавшие Врангеля.

Гости осмотрели укрепленные позиции. Окопы, отрытые в полный рост («Успели, молодцы! Надо поощрить!»), пулеметные гнезда, офицерский блиндаж — все производило приятное впечатление. На участке было тихо. Красные почему-то не стреляли, даже услышав шум двух десятков автомобилей. Тощий Остен-Дризен, слегка грассируя, объяснил Врангелю: «Эта позиция — вторая, запасиая («Для гостей», — мелькнула мысль), красные отсюда в пяти верстах, не менее...»

После недолгой остановки главнокомандующий повез гостей на батарею. Были вызваны аэропланы и с помощью их корректировки проведены стрельбы. Пушки палили в белый свет как в копеечку. Прислуга работала четко. Офицеры подавали уставные команды зычными голосами. Затем два самолета провели показательный воздушный бой. Короче, все прошло нормально...

Автопоезд промчался через выжженную летним солнцем серую степь. На станции Акимовка гостя осмотрели авиационный парк. И он выглядел внушительно, по-боевому. Здесь, правда, случился экспромт, но, пожалуй, к лучшему даже. На вопрос главнокомандующего, всем ли довольны господа авиаторы, выступил вперед затянутый в черную кожу с головы до пят коренастый офицер («Полковник, что ли, поручик, черт его знает, чумазого»), один из заместителей командующего врангелевской авиацией генерала Ткачева, по-видимому, и, рапортуя главнокомандующему, доложили: авиаторы полны готовности доблестно сражаться за Россию, но аппараты изрядно изношены и требуют срочного ремонта. Врангель, тут же найдясь, милостиво поблагодарил бравого офицера за правдивый доклад, но переадресовал его просьбу к союзникам: у них-де много аэроплановых заводов, захотят — будут в парке новые замечательные машины... Вышло мило, занятно. Вроде как задумано. Союзнички улыбались, многообещающе кивали. Врангель остался доволен. А вот казачки кубанской дивизии генерала Бабиева разочаровали его: смотрели хмуро, джигитовали вяло, кони были плохо чищены. Любимец главнокомандующего оправдывался тяжелыми боями, растущим сопротивлением красных, трудностями с доставкой фуража (он сказал «с добычей», но вовремя поправился).». Вечером поезд прибыл в Мелитополь. На празднично украшенной станции для встречи Ставки был выстроен почетный караул. Бухал медью оркестр. Яркими цветами пестрели платья дам. Потели в сюртуках и фраках господа штатские из немногочисленной депутации, приветствующие нового освободителя земли русской.

Заботу об иностранных гостях взял на себя генерал Доставалов. Собрав всех в штабе армии, генерал принялся читать лекцию по истории борьбы войск Кутепова в Северной Таврии. Врангель с лекцией не был знаком, но содержание ее представлял: боевые подвиги офицеров в духе «осваговских» писак, массовый героизм солдат, идущих в штыковые атаки за родину, поруганную большевиками, полководческий дар самого Александра Павловича — солдафона и интригана, который не раз предельно четко и примитивно формулировал свою «доктрину»: земельная реформа — для вида, виселицы для страха и через два-три месяца мы в Москве «берем под козырек».

В Мелитополе был дан ужин. Торжественная тишина, блеск погон, оголенные, точно стеариновые плечи дам, дипломатические, ничего не значащие тосты. Настроение у Врангеля оказалось испорченным еще до ужина, и теперь ощущение чего-то раздражающе-неприятного, вызывающего злость и бессилие, все более возрастало.

Настроение было испорчено и весь следующий день, когда гостей на автомобилях повезли на станцию Кронсфельд, где они осмотрели оттянутую в резерв Корниловскую дивизию, лучшую, пожалуй, часть белой армии.

...От края до края огромной утрамбованной площади выстроились войска. Красно-черные корниловцы выглядели впечатляюще. В центре каре — иконы в киоте, аналой, окруженный духовенством в блестящих на солнце, словно залитых золотом и серебром, ризах. Успокаивающе-умиротворенно звучало церковное пение.

После молебна Врангель вручил Корниловское знамя первому батальону имени генерала Корнилова полка. Дивизия отлично прошла церемониальным маршем. Настроение главнокомандующего выровнялось. На обеде в честь союзных гостей он заговорил с характерной для него самоуверенностью и напором:

— Я подымаю бокал за присутствующих здесь дорогих гостей — представителей военных миссий и печати дружественных нам держав Европы, Америки и Японии. Но прежде всего я горячо приветствую представителей нашей старой и испытанной союзницы — Франции. — Врангель, нарочито гиперболизируя, патетически играя голосом, стал перечислять все то, что сделано Францией для поддержки белого движения в России в политическом, экономическом и военном отношении, о великом значении дружбы, рожденной на полях сражений, дающей крылья орлам его армий, грудью обороняющих западную цивилизацию от большевистских варваров. Этим и заключил он свою речь: — При нашем поражении, господа, никакая сила не в состоянии будет сдержать волну красного интернационализма, который зловещим пожаром зажжет Европу и, может быть, докатится и до Нового Света.

Речь имела успех и была напечатана всеми газетами. Ночью изрядно уставших гостей усадили наконец в поезд и в сопровождении прибывшего специально к вчерашнему обеду Кривошеина отправили в Севастополь. Врангель с Шатиловым, задержавшись на станции Юшунь в частях и штабах 2-го корпуса, возвратились в Севастополь лишь к вечеру...

«Дала ли что-нибудь та поездка? — размышлял сейчас Врангель. — Принесет ли она конкретные результаты? Превратятся ли слова, речи, тосты — в пушки, танки, самолеты? В валюту, черт их побери?! Уж, конечно, не в солдат! Солдатиков, даже черномазых, они нам не дадут. Лишь броненосцы для защиты своих транспортов — на большее рассчитывать не приходится. Надо торговать. Не воевать, а торговать — в первую очередь. Продавать все, что можно, что купят. Деньги нужны на армию. Все для армии, для ее укрепления, для сохранения, в конце концов…»

Врангель вызвал порученца и приказал срочно найти генерала Шатилова. В доверительных беседах с начальником штаба всегда рождались перспективные идеи. Павел Николаевич умел, как никто, успокаивать Врангеля, внушать ему веру в свои силы.

2

...«Павлуша» Шатилов происходил из сугубо военной семьи. Была и ему уготована военная дорога, по которой он и зашагал ни шатко ни валко, достигнув определенного возраста. И дед, и дядья его тоже были в чинах, имели отличия, числились в боевых друзьях высокопоставленных генералов. Павлуша начал с пажеского корпуса, был произведен в камер-пажи и представлен императрице в Большом Царскосельском дворце. От тех времен остались в памяти придворные кареты, в которых их везли из Петербурга, каска с белым султаном, мундир с обильно расшитой золотыми галунами грудью, рукавами и фалдами, лосиные брюки в обтяжку, стесняющие каждое движение, и высокие ботфорты со шпорами. Государь подходил к каждому и вяло говорил что-то, глядя в сторону и теребя аксельбант. Следом шла импёратрица, давала холодную синеватую руку для beisemein[9]... Да, помнится еще один стыдный случай, ставший отличным упражнением для придворных остряков: на одном крещенском выходе Павлуша ухитрился поскользнуться, наступил на платье государыни и порвал трен. Это, к сожалению, было фактом. И сразу превратилось в целую серию анекдотов, которые сопровождали Шатилова всю его жизнь.

Окончив корпус первым, он был выпущен в лейб-гвардейский казачий полк. Вскоре Академия, где он познакомился с Врангелем. Они часто встречались в лейб-гвардейском полку, на ежемесячных обедах. Оба были молоды. Случалось, появлялись трубачи, цыгане, лилось шампанское. Они симпатизировали друг другу. Оба участвовали в японской войне, служили в отдельном разведдивизионе при штабе командующего, участвовали в боевых разведках. Потом их пути разошлись. Шатилова отправили командовать сотней в 1-м Хоперском полку. В 1910 году он сдал сотню и перевелся в штаб Кавказского военного округа, где служил старшим адъютантом (поближе к семье, к отцу, который управлял штабом округа). Здесь же Павлуша женился. Свадьбу сыграли под Тбилиси — в Коджорах. Венчались в маленькой церквушке. Рядом, в саду, пел казачий хор конвоя наместника, гостей собралось много — возле дачи пришлось поставить два шатра. Невеста Софья Федоровна казалась всем трогательно симпатичной. Проведя медовый месяц в путешествии по Военно-Грузинской дороге, молодые поселились в богатом двухэтажном доме отца, в одном из крыльев, обставленном в восточном вкусе. За домом, в саду, почти круглый год цвели розы. В прихожей дежурили казаки. По вечерам, к чаю, собиралось знатное общество. И даже в местном театре семейство Шатиловых имело литерную ложу.

Начало войны с немцами застало Павла Николаевича в штабе верховного главнокомандующего. Предвиделась командировка в Париж, под начало военного агента, но офицер-патриот с оружием в руках хотел сражаться с врагом. Ему отказывают. Он обращается за помощью к отцу. Тот — к Сухомлинову, военному министру, по старому знакомству. В результате Шатилов направляется в... штаб Киевского военного округа заведовать службами связи. Да, не у каждого офицера так успешно складывается карьера. Правда, воевать все же приходится — в штабе 8-й кавдивизии генерала Зандера — 16 сентября под Моховом...

В середине декабря 1918 года Шатилов стал бойцом Добровольческой армии. Но только в самых последних числах получил назначение — его откомандировали в распоряжение старого друга командовать кавдивизией, которой еще недавно командовал сам Врангель.

...Встреча в селе Петровском близ Ставрополя была трогательной. Врангель быстро подошел, обнял Шатилова. Они расцеловались. Шатилов замялся.

— Что смущает тебя? — напористо спросил Врангель. — Ты справишься: дивизия имеет прекрасные части, подчиненные — храбрейшие и умелые кавалеристы.

— Опасаюсь, сам не оправдаю доверия. — Шатилов потупился.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. — Врангель доверительно склонился к товарищу. — Твоя работа на Кавказе и деятельность во время революции мне хорошо известны. Одной нашей дружбы, поверь, было бы недостаточно, чтобы я вызвал тебя к себе и поручил столь ответственную роль. — И предупредил строго: — Смотри только, держи со мною связь всеми способами. Однако мы заболтались, тебе надо торопиться, чтобы к утру поспеть к своему штабу.

Новый начальник дивизии погрузил седло и чемодан в подводу и отправился в путь, отменно запомнив все наставления своего командира. Потом он вспомнит о той встрече: «Я понял — прежде всего для него была служба... Все остальное словно проходило мимо». С тех пор они служили вместе. Шатилов стал «Павлушей» — начальником штаба Врангеля и его доверенным лицом.

В военных кругах, правда, он не пользовался популярностью. Его считали легкомысленным в стратегии, беспечным по отношению к противнику, исповедовавшим тактику «шапкозакидательства» — когда на фронте дела шли хорошо, и быстро впадающим в панику при малейшей опасности. Упрекали в том, что Шатилов вообще мало обращает внимания на вверенный ему штаб главкома, больше — на пополнение своих средств и на открытое приобретение нефтяных бумаг. Впрочем, ни один из больших начальников никогда не вызывал общей привязанности. Так уж повелось на Руси...

3

...Гигант порученец, величественно, словно мажордом, распахнув двери, впустил в кабинет главнокомандующего начальника штаба.

Вошел Шатилов — среднего роста, с полным и чуть рыхлым интеллигентным лицом. Френч, шапка с высокой тульей. Одет просто, без генеральского лоска. По виду — поручик, капитан, не выше. Шатилов был по плечо Врангелю. Командующий обнял своего любимца за плечи, вывел на верхнюю террасу дворца. Солнце уходило за горизонт. В акватории порта тихо раскачивалось море. Ветерок был слабый и теплый — с юга. Врангель, любитель красивых выражений, сентиментальный и безуспешно старающийся скрыть сентиментальность, сказал, делая широкий театральный жест:

— Смотри-ка, Павлуша! Какими радужными цветами играет и переливается сегодня море.

Шатилов кивнул, чувствуя неудобство и от руки, лежавшей на его плече, и от фразы главнокомандующего, на которую не знал, как реагировать.

— Я от души благодарен тебе, друг Павлуша. Ты молчалив... Знаю... Мы никогда не посвящаем друг друга в свои переживания: в трудные дни мы соглашались щадить один другого. Лишь дело — тема наших разговоров. Благодарю тебя, благодарю, ein Wort — ein Mann.

— Сделано уже так много, Петр Николаевич, дорогой мой! — нашелся наконец Шатилов. — Мы сами не отдаем себе отчета: несколько месяцев прошло с того дня, как мы прибыли сюда, а сколько свершено — для армии, для России! Ты считал: твой долг ехать к армии. Мой долг — не оставлять тебя. И вот мы вместе.

— Да, да, — Врангель снял руку, мешавшую им обоим, и выпрямился. Небольшие усы над верхней губой дернулись, тонкий рот гордо сжался. — Ты прав. Честь наций! Знамя, поверженное в прах под Новороссийском, поднято. Борьба, если ей суждено когда-либо закончиться, закончится красиво.

— Нет, не говори! — решительно возвысил голос Шатилов. — О конце борьбы нет речи. Я уверен в успехе. Армия воскресла! Народ возрожден. Поняли и другие государства, что мы боремся не только за свое, но и за общеевропейское дело.

— Спасибо, Павлуша. — Врангель улыбнулся, но его глаза остались холодными, взгляд напряженным и надменным. — Учти, мы с тобой в окружении злобных, враждебных людей. Завистники, канальи! В политике европейских деятелей нет высших моральных побуждений — одна нажива. Надежды мало. Мы — одни в ответе за будущее России. А оно решается только на фронтах. Прошу тебя к карте. — И первым вернулся в кабинет — высокий, стройный, с поднятыми плечами и гибкой талией, в любимой черкеске с серебряными газырями, делающей его еще стройней и величественней.

Подойдя к овальному столу, они склонились над оперативными картами и оба одновременно выпрямились. Шатилов отвел глаза.

— Что? — грозно и нетерпеливо спросил Врангель.

— Красные активно готовятся переправиться через Днепр у Каховки, Корсунского монастыря и Алешек. Тут, тут, тут, — Шатилов ткнул карандашом. — Если им удастся захватить tete de pont[10] на левом берегу... это восемьдесят километров от Перекопа. Генерал Слащев не сможет оказать должного сопротивления.

— Наркоман! Ни к чертовой матери! Нас могут отрезать от Крыма?! Двинь к нему резервный корпус.

— В его подчинение? — удивился Шатилов.

— Ни в коем случае! Пусть исполняет мои приказания. Никаких самостоятельных действий!

— Полагаю, это совсем осложнит ваши отношения.

— Это должно было случиться, Павлуша. Чем раньше, тем лучше. Он у меня как рыбья кость в горле.

— Стоит ли, однако, обращать такое внимание?

— Именно, именно! Фон Перлоф по моему приказанию глаз с него не сводит. И, представь, прелюбопытные факты сообщает. Враг номер один для него — я. Говорит об этом во всеуслышание! — Бросив косой взгляд на карту, Врангель прошел к креслу с высокой спинкой и, как пианист фрак, откинув полы черкески, сел. Поворошив бумаги, достал одну и, потрясая ею, сказал нервно: — Окружил себя проходимцами, злоупотребляет вином, наркотиками. Вот и боевые неудачи! Перлоф доносит: военный прокурор по докладу следователя приказал арестовать по обвинению в вымогательстве и убийстве ряда лиц с целью грабежа некоего Шарова. Кто сей Шаров? Начальник слащевской контрразведки! Не дурно-ссс? И вот!.. Следствием обнаружено: Слащев лишь по докладу Шарова, без суда и следствия, приказал расстрелять полковника Протопопова. Как дезертира! Представляешь? Полковника! А его вещи, золотые кольца, часы — бог знает что еще! — присвоил себе Шаров. Невменяемость генерала Слащева достигла предела... А его проекты, сумбурные письма в Ставку, телеграммы? Бесконтрольная самостоятельность окончательно вскружила ему голову. Можно и его арестовать по закону.

— У него еще велика популярность в войсках, Петр Николаевич. Мы должны считаться.

— Я достаточно считался, пока имелись военные успехи. Но теперь он стремится повлиять и на нашу политическую работу, настаивает на привлечения лиц, кажущихся ему выдающимися. Вот еще донесение фон Перлофа. Это черт возьми! Я его из армии выгоню!

— Имеется очередной рапорт Слащева, Петр Николаевич.

— Так, давайте, давайте! О чем он вещает?

Шатилов одернул френч, принялся читать бесстрастным голосом, четко и округло выговаривая слова:

— «Срочно. Вне очереди. Главкому. Ходатайствую об отчислении меня от должности и увольнении в отставку. Основания... — Шатилов вопросительно посмотрел на повеселевшего Врангеля. Тот поспешно кивнул, и начштаба продолжил: — Первое. Удручающая военная обстановка, о которой неоднократно просил доложить вам лично, но получал отказ. Второе. Безвыходно тяжелые условия для ведения операций, в которые меня ставили, особо отказом в технических средствах. Третье. Обидная телеграмма номер два нуля восемьсот семь. Все это вместе взятое привело меня к заключению, что я уже свое дело сделал, а теперь являюсь лишним. Подпись».

— Вот и славно! Вот и влопался «генерал Яша»! Сам себе приговор подписал! — Врангель вскочил, быстро зашагал по кабинету. В глазах у него разгорались зловещие, голодные огоньки. — Все кстати. Все!.. Распорядись о резервном корпусе. А о Слащеве уж я подумаю. — Он засмеялся коротко и невесело, но тут же оборвал себя. — Вечером, Павлуша, жду, как обычно, на даче с докладом.

«№ 009379. Врангель — Слащеву.

Я с глубокой скорбью вынужден удовлетворить возбужденное вами ходатайство об отчислении вас от должности командира 2-го корпуса. Родина оценит все сделанное вами. Я же прошу принять от меня благодарность... Вас прошу прибыть в Севастополь 4 августа...»

Повторялась история Деникин — Врангель. С некоторыми нюансами, впрочем. Теперь главкомом был он, Петр Николаевич. И он «заказывал музыку», он руководил оркестром...

5 августа генерал-лейтенант Слащев прибыл в Севастополь. Вид его был ужасен: мертвенно-бледный, с блуждающими глазами, трясущейся челюстью, он казался психически больным человеком. Незамедлительно на имя Врангеля им был подан рапорт: « Как подчиненный ходатайствую, как офицер у офицера прошу, а как русский у русского требую назначения следствия... надо мной».

Фон Перлоф донес Врангелю: Слащев прибыл со своим поездом, остановился на вокзале, офицеры его штаба и конвойцы настроены агрессивно. Можно ждать эксцессов.

Врангель по телефону успокаивает Слащева, советует отдохнуть и полечиться, обещает, в виде исключения, зачислить его в свое распоряжение с сохранением содержания. Слащев хранит непонятное молчание, за которым, быть может, скрывается надвигающаяся буря.

Получив, вместе с тем, повестку к следователю, Слащев категорически заявляет: «Не пойду!» И тут же, окруженный своими людьми, отправляется в штаб к Шатилову, которому кричит:

— За такое я могу по-свойски разделаться кое с кем. А уж следователя вашего спустить с лестницы — точно! И повесить!..

По рукам ходят записки Слащева, анонимные документы, будто бы приказы, изданные им. Обстановка накаляете!. Поговаривают и о возможности вооруженной борьбы генералов...

6 августа Врангель издает приказ № 3505: воздавая должное Якову Александровичу Слащеву, генерал-лейтенанту, не раз спасавшему Таманский полуостров, прибавлять впредь к его фамилии слово «Крымский». Слащеву присваивалось наименование, точно дредноуту. Однако благодеяния Врангеля на этом не кончаются. Тут же он издает приказ N? 3506: «В изъятие из общих правил, зачислить генерал-лейтенанта Слащева-Крымского в мое распоряжение с сохранением содержания по должности командира корпуса». Слащев-Крымский сдается: связавшись по телефону с главнокомандующим, он благодарит его голосом, прерывающимся от слез. Вечером Слащев нанес визит баронессе Ольге Михайловне Врангель — жене главкома.

7 августа, сцепив зубы от презрения, Врангель с женой отдает визит. Слащев не ждет, визит застает его врасплох. В салон-вагоне невообразимый беспорядок: стол уставлен пустыми и полупустыми бутылками, закусками. На диванах, креслах, стульях разбросана одежда, карты, оружие. Слащев, в фантастическом одеянии, очень бледный, но трезвый, выступает навстречу. Он один, без свиты. Вокруг всевозможные птицы, их словно только что выпустили из клеток — и журавль, и ворон, попугай, скворец. Они шумят, хлопают крыльями, прыгают по вагону, вспархивают на плечи и голову хозяина.

Разговор слишком короток. Врангель говорит об отдыхе, осмотре Слащева опытными врачами, рекомендует лечение за границей, на германских курортах. Слащев долго благодарит за участие, но решительно заявляет, что на курорты у него средств нет и дальше Крыма он не уедет — поселится в Ялте. На том и расстались. Но пар обоюдной ненависти уже выпущен...

В ночь на 7 августа Красная Армия, переправившись через Днепр, захватила плацдарм в районе Каховки. Все попытки врангелевцев сбросить противника в Днепр непрерывными атаками при поддержке тяжелых орудий и бомбометания с самолетов успеха не имели. Под руководством военного инженера Карбышева[11] большевики строили укрепления. 10 августа на плацдарм прибыла с востока 51-я дивизия, которой командовал Василий Блюхер. Красная Армия реально угрожала флангу и тылам армий Врангеля.

2 августа Политбюро ЦК РКП (б) рассматривало положение на фронтах. Врангелевский участок выделялся в самостоятельный.

5 августа Пленум ЦК партии по указанию Ленина постановил: врангелевский фронт, оказывающий существенную помощь панской Польше, считать одним из важнейших фронтов; было решено направить сюда конную армию, части с других фронтов и из резерва. Командующим назначался М. В. Фрунзе.

Советская Россия ставила разгром «черного барона» на повестку дня.

4

Отсюда открывался великолепный вид на море и город. На высоком берегу, врезанном в Севастопольскую бухту, у Троицкой балки стояла дача, занятая главнокомандующим. Дача двухэтажная, большая, пышная, украшенная белыми колоннами, — смесь архитектурных стилей, которые можно было назвать одним словом: помпезные. Что ж, и в выборе дачи правитель Юга России остался верен своему вкусу. Во дворе были высажены абрикосовые и персиковые деревья, каштаны. По забору — кусты сирени, за которыми скрывались многочисленные агенты, расставленные Климовичем для охраны. Широкая лестница вела к заливу, к деревянной пристани, куда причаливал личный катер Врангеля и катера, привозившие приглашенных.

Сегодня к вечернему чаю Врангель ждал Кривошеина, своего первого заместителя по гражданским делам и «главного торгового агента» (как он называл его про себя, разумеется), чтобы обсудить неотложные дела и наметить план деятельности — в области дипломатии и, конечно, в кредитах. Стесненность в средствах очень беспокоила Врангеля.

Ровно в девять вечера прибыл Александр Васильевич. Главнокомандующий, протянув руки, вышел навстречу ему через веранду. К удивлению обоих, они облобызались.

Кривошеин, низенький по сравнению с Врангелем, напоминал сегодня банковского служащего средней руки. В белом костюме — длинном пиджаке и белом жилете, — белой рубахе со стоячим крахмальным воротом и темном галстуке, с тросточкой и белой шляпой в руке, он имел вид легкомысленный, если бы не умное и настороженное выражение маленьких полуприкрытых веками глаз и не тонкая, едва ли не насмешливая улыбка, скрытая седой козлиной бородкой и более темными усами. Этот старичок (он родился в середине века) прожил уже большую политическую жизнь. Он сразу стал ярым врагом революции — одним из руководителей тайной монархической организации «Правый центр», сторонником германской ориентации, хотя и не брезговавшим контактами с представителями Антанты. После разгрома Центра он бежал на Украину, а затем за границу. При первом зове Врангеля Кривошеин приехал в Крым. Многие удивлялись этому назначению: в Крыму, по общему мнению, было достаточно способных, более молодых и энергичных чиновников. Сомневался в целесообразности этого назначения даже Шатилов. Ему одному и объяснил Врангель твердое свое решение: «Кривошеин — выдающийся ум, эрудит. Он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов принять революцию, но он ясно сознает необходимость учитывать ее...»

Кривошеин фамильярно взял Врангеля под руку:

— Как было уговорено, Петр Николаевич, я позволил себе привезти ближайшего сотрудника своего и представляю его вам, ибо вы про него забыли: вам Климович милее. — Показывая, что шутит, он отступил на шаг вправо, и тут появился среднего роста господин, большеголовый, светловолосый, в полувоенной форме, вроде той, что носили земгусары. — Господин Шабеко Леонид Витальевич, — представил его Кривошеин и, чуть помедлив, добавил: — Присяжный поверенный, финансист. Напоминаю: приехал со мной из Парижа, Петр Николаевич. Тысяча достоинств!

Врангель, не протянув руки и лишь склонив голову, отметил про себя, что господин рыжеват, косит немилосердно, да к тому же излишне самоуверен — держится свободно, без раболепия и достойной скромности. Ну и тип! Пренеприятная личность! Однако Кривошеин не приведет сюда, на дачу, кого попало. Выходит, действительно стоящий человечек. Уж не из жидов ли? Рыжеват, губы выворочены, сейчас заговорит картавя.

— Не сочтет ли господин Шабеко возможным обождать нас в библиотеке, — тоном, не терпящим возражения, сказал Врангель. — Вас проводят. — Он хлопнул в ладоши. Вбежал казачок. — И позовут. А мы, Александр Васильевич, удалимся, пока чай приготовят.

Врангель был в пристойном расположении духа. После ряда безуспешных попыток ликвидировать Кавказский плацдарм и провала десанта Улагая, остатки которого, в беспорядке погрузившись на суда, прибыли в Керчь, наступил перелом. Последние военные сводки радовали, вселяли оптимизм. Пользуясь развитием боев на польско-советском фронте, Врангель сумел перегруппировать войска и в середине сентября бросил их в новое наступление на север, в направлении к Донецкому бассейну (так хотели французы). Были заняты Александровск, Орехово, узловая станция Синельниково (которую, впрочем, пришлось оставить, сократив фронт и оттянув его на Славгород). Донской корпус нацеливался на Мариуполь, а затем сумел взять его. Наступало время вызывать господ союзников к столу переговоров, решительно ставить перед ними вопрос о своих требованиях. Французы покровительствуют полякам — чудесно! Врангель готов прибыть в Париж для ведения переговоров. Русскому послу Маклакову послана телеграмма, требующая скорейшего решения этого вопроса: «...Срочность необходима потому, что только в течение приблизительно одного месяца возможно по боевой обстановке отсутствие главнокомандующего в Крыму». Интересно, что ответили французы? И кому? Кривошеину? Министру иностранных дел правительства Юга России Петру Струве?..

Врангель умел скрывать свои чувства. Он провел Кривошеина в кабинет, задернул тяжелые коричневые шторы, предложил гостю сигару. Минут пять они говорили о житейских мелочах, о растущей дороговизне, распущенности офицерства, попавшего с фронта в тыл. И только после этого главнокомандующий попросил ответа на мучивший его вопрос.

Кривошеин передал сообщение Маклакова: приезд Врангеля в Париж нежелателен, он создаст затруднения французскому правительству. В Севастополь командируется адмирал Леже. Он обладает исчерпывающей информацией по интересующему обе стороны вопросу и наделен определенными полномочиями.

— К чертовой матери! — не сдержав гнева, выругался Врангель. — Мы для них буфер. Они боятся разгрома Польши — и только!

— А Польша боится Неделимой России, — спокойно вставил Кривошеин, окутываясь сигарным дымом. — Им нужны твердые гарантии.

— Чего-чего, а гарантии мы раздаем, как банкрот векселя! — сурово усмехнулся Врангель. — Долги России? Пожалуйста! Союзнические обязательства? Пожалуйста! Демократию? Какую хотите! — Врангель вскочил и по привычке нервно зашагал по кабинету. — Сколько раз я предлагал и французам, и полякам: давайте из войск генерала Бредова, военнопленных, отрядов Булак-Балаховича и полковника Перемыкина сформируем третью русскую армию. Помогите нам!.. Говорим об этом в Париже, говорим в Варшаве, в Крыму. Наши фланги с поляками разделяет менее двухсот километров. И— ни к чертовой матери! — Врангель был как конь, закусивший удила. Шаги его становились все более твердыми.

И Кривошеин по придворному своему опыту и по врожденной хитрости понял: самое лучшее — дать главкому выкричаться, даже позволить обрушить свой гнев на него, ибо и он отвечал за дипломатические промахи правительства Юга и даже за его, Врангеля, промахи. Посему спокойно, дождавшись паузы, Кривошеин сказал, льстиво улыбнувшись:

— Моя это вина, господин главнокомандующий. Дела, суета, да и ваша занятость фронтом... Не сумел проинформировать своевременно. Да и не смел зря беспокоить. Ждал развития событий.

— И напрасно, Александр Васильевич. — Врангель не скрывал своей досады. — Кому, как не вам, знать: будущее России решается теперь не столько на полях сражений, сколько за круглыми столами дипломатов… Он вспомнил, как недавно произнес подобную же фразу, но с противоположным смыслом. Врангель остановился, рассердившись еще более, сказал властно: — Докладывайте, милейший Александр Васильевич.

— Извольте, — Кривошеин мило улыбнулся, показывая, что все это мелочь, недоразумение и тон главкома не задел его нисколько. — Маклаков телеграфировал: французы и Фош принципиально сочувствуют вашей постановке вопроса, но им мешает... каникулярное время.

— О боже! — взорвался Врангель. — Каникулы! Как у институток! Пока мы истекаем тут кровью...

— К сожалению, безучастное отношение других держав... Впрочем, начальник польской военной миссии уведомил: его правительство согласно на формирование русской армии до восьмидесяти тысяч человек.

— А мои условия? — ревниво перебил Врангель. — Я назначаю командование, армия называется русской, выдвигается на наш левый фланг и переходит в мое оперативное подчинение. Как? А? Что?

— Разумеется, это им известно. Они согласились прислать в Париж своего военного представителя для переговоров. Генерал, посылаемый вами, должен быть посвящен в ваши намерения, знаком с обстановкой. Кто он?

— Генерал Юзефович. Ему можно поручить не только дипломатию, но и формирование частей в Польше.

— Присоединить ли к нему Струве?

— Пусть бежит пристяжным, — улыбнулся, оставаясь серьезным, Врангель.

— А фон Перлоф? Может, как мне представляется, и он быть полезен?

— Фон Перлоф мне нужен здесь... Успехи полячишек против красных у Варшавы вскружили им головы. Отступление их Западного фронта на восток облегчает наши действия против их Юго-Западного фронта. Этим надо пользоваться срочно. Ибо я сомневаюсь в конечной победе полячишек. Верю в то, что они, получив снова по заднице, запросят мира и поставят нас под удар. Выводы? Ежедневная и точнейшая информация о делах, планах, мыслях поляков. Этим озабочен по своей линии фон Перлоф. Ну и Климович. Вам же и Петру Бернгардовичу надо знать все по каналам дипломатическим. И уж если сядут поляки за один стол с большевиками — пусть! — следует всеми путями затягивать эти переговоры с одной стороны. С другой — всемерно содействовать скорейшей переброске к нам из Полльши и Германии воинских контингентов из военнопленных и остатков армий Миллера и Юденича. Все это даст нам возможность продолжать борьбу. Мы будем драться с верой в успех и в свою старую, — Врангель сверкнул волчьими глазами и повторил: — Да, да! В свою непоколебимую союзницу Францию. Следует оповестить о последнем самые широкие слои общественности у нас и за рубежом.

— Это полдела, господин главнокомандующий, — воспользовался новой секундной паузой Кривошеин. — Войсковые контингенты должны быть вполне обмундированы и вооружены.

— Естественно!

— Потребуется значительная денежная помощь в виде ссуды, покрытие которой наряду с оплатой военной техники может быть предусмотрено специальным договором по экспорту во Францию...

Поморщившись, Врангель кинул тело в кресло и отвалился, вытянув длинные ноги в мягких казачьих сапогах. Тонкими пальцами нервически потер лоб: начиналось самое неприятное — коммерция. Кривошеин, казалось, не обратил внимания на реакцию главкома и продолжил, не сбиваясь, тем же ровным голосом:

— ...зерновых, угля и других сырьевых продуктов с территорий, уже занятых и предположенных к занятию русской армией.

Подобравшись, Врангель спросил:

— У нас совсем нет средств, Александр Васильевич?

— Надежды на новый внешний заем слабы, Петр Николаевич. Лишь вывоз хлеба выручает нас. Вывезен за границу миллион пудов, договора же заключены на десять. Монополизация нашим правительством хлебного дела вызвала активные нарекания со стороны промышленных кругов. Они обвиняют нас в стеснении торговли, в удушении частной инициативы. Курс рубля падает.

— Кто же поможет нам? — задавая этот вопрос, вроде как бы советуясь с собой или рассуждая вслух, Врангель стал мерить шагами кабинет, вскидывая худые колени, отчего полы длинной черкески взлетали, точно крылья. — Англия? Ллойд Джордж дипломатничает с этим большевиком из интеллигентов, как его... Красиным! Боится английских комитетов «Руки прочь от России!». Италия? Германия? Чехословакия? Они своих пролетариев как огня боятся, чтобы правительственные кресла не потерять.

— Да, да, Петр Николаевич! — почему-то возрадовался Кривошеин. — Худо. А ну — переменится правительство и во Франции?

— В чем же вы видите выход, Александр Васильевич? Как укрепить позиции правительства? Должен подчеркнуть: все наши попытки использовать Петлюру и недавнее стремление привлечь на свою сторону Махно окончились, можно сказать, ничем. Связь с японцами и атаманом Семеновым, что идет через майора Такахаси, пока тоже не дала реальных результатов.

— Плечо связи весьма длинное, Петр Николаевич.

— Я понимаю, но от этого не легче.

— В таком случае я рискую предложить вам нечто существенное. Как временную меру, впрочем.

— Внимаю вам с благодарностью, — голос Врангеля прозвучал жестко и устало. — Говорите.

— Слово должно быть предоставлено господину, которого я привел.

— Как его бишь?

— Шабеко. Леонид Витальевич Шабеко.

Врангель плавным и величественным жестом поднял массивный колокольчик (слово «колокольчик» не подходило к нему, скорее это была маленькая рында, корабельный колокол) и потряс им. Неслышно отворилась скрытая портьерой боковая дверь и выдвинулся массивный чубатый казак с серьгой и пышной бородой, расчесанной надвое. Врангель приказал подать вина и позвать господина, дожидающегося в библиотеке.

Денщик поклонился и исчез. Вскоре он появился, пропустив на пороге гостя и вкатывая столик на колесиках, на котором было три прибора, бутылка вина из старых массандровских сортов, сыр, шоколад и фрукты.

— Прошу, господа. — Врангель сделал широкий приглашающий жест, видя, что денщик расставил стулья и налил бокалы. — Предлагаю тост за многострадальную Россию. И за наше общее дело, господа! — Отпив глоток, он строго и безжалостно посмотрел на Шабеко, точно увидел его впервые и оценил по своим каким-то особым критериям. Оценка, видимо, оказалась не очень высокой. Врангель поморщился, но тем не менее сказал бодрым и повеселевшим голосом: — Александр Васильевич характеризовал вас высоко, господин Шабеко. Я готов выслушать вас. В чем суть идеи — только, пожалуйста, коротко. — Он закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Носок мягкого сапога главкома покачивался, словно поторапливая собеседника.

Шабеко, однако, ничуть не смешался, словно каждый месяц бывал на приемах у царственных особ, а уж с генералами встречался чуть не ежедневно. «Наглость или простота?» — задал себе вопрос Врангель.

И в тот же момент «фендрик», как окрестил его главком, заговорил. Голос у него был адвокатский, бархатный, слова ловко лепились в фразы, интонация не отдавала подобострастием. Суть дела была выражена ясно и коротко: господин Шабеко предлагал правительству Юга России продать... флот как негодное казенное имущество. Вопрос этот имел весьма длинную и запутанную предысторию, о которой Врангель, конечно, знал весьма отдаленно из-за противоречивых докладов, а Шабеко хорошо знал, в деталях. Шабеко начал рассказывать. Носок сапога Врангеля перестал покачиваться и замер. Суть истории состояла в следующем.

Еще во времена правления «царя Антона», еще перед новороссийской трагедией и даже ранее, перед одесской трагедией, некие «светлые» коммерческие головы обратили внимание на множество бесхозных кораблей, скопившихся в портах Черноморского побережья. Некогда корабли эти принадлежали частным людям и даже пароходным компаниям, но в результате многочисленных реквизиций (Шабеко оговорился, но тут же поправился: «привлечения флота к операциям добровольческих частей») корабли эти вроде бы стали ничейными. Генералу Деникину в свое время вице-адмирал Ненюков передал список боевых кораблей, пришедших в полную негодность (Шабеко достал копию боевого расписания флота за № 5378/оН и протянул ее главнокомандующему. Врангель косо взглянул: линкоров... крейсеров... миноносцев... посыльных судов. Все были названы поименно. Откуда это у него?.. Врангель повелительно, но уже милостиво кивнул, но бумаги не взял).

Шабеко ловко плел словесные узоры:

— Очень важным следует считать осуществление срочной ликвидации многомиллионного имущества, находящегося в портах, отягощающего их зря и гибнущего из-за невозможности охранить его должным образом. А посему необходимо создать единый орган, который ведал бы ликвидацией упомянутого имущества и широкой рекламой, могущей заинтересовать иностранных предпринимателей — некую весьма представительную комиссию...

— Позвольте, — строго перебил Врангель, радуясь, что вспомнил. — А генерал Вильчевский, которого мы назначили для руководства, для надзора за сохранностью всего морского имущества?

Кривошеин выразительно пожал плечами. Шабеко и тут проявил поразительное знание предмета, заявив, что из-за многообразия деятельности и величины совета, возглавляемого генералом Вильчевским — с одной стороны, Морским ведомством и заводоуправлениями различных портов — с другой, стали возможны несогласованные действия, в результате которых имеют место злоупотребления и действия отдельных лиц, рассчитанные лишь на обман правительства и обогащение за счет перепродажи казенного имущества.

Факты? У господина Шабеко имелись и факты. Заводоуправление Севастопольского порта пыталось продать некоему Лейбману около пятисот тысяч пудов железа, из которых сто сорок было уже погружено на пароход «Ризе» для вывоза за границу. Имеется доверенность некоего банкирского дома на имя генерала Рауха, связанного каким-то образом с английской миссией. Рауху поручается ведение переговоров о продаже судов и старого военного флота. Банковский дом оказался обычной меняльной конторой, делами заправлял ловкий прожектер, возможно — аферист. Вообще все нити мифических предпринимателей уходили за границу, терялись в миссиях и сомнительных банковских конторах: общество «Итало-Русс», группа француза господина Паскале, группа русских капиталистов Файнберга и Штайнберга, капитана дальнего плавания Пелисье, бывшего бийского купца и якобы золотопромышленника Сергеева, мелких спекулянтов, выступающих с различными идеями — смешными, наивными, жалкими, — вроде бывшего екатеринославского городского головы Акулова, чиновника Адмиралтейства Проворихина («Фамилии-то какие!..»), некоего Матера и других. В качестве курьеза упомянул Шабеко и об обстоятельном докладе Проворихина, обосновывающего необходимость приобретения им судов. Оный Проворихин, собираясь наладить ловлю дельфинов в Черном море, дает исчерпывающие сведения о природе дельфинов, гигиене в армии и эпидемиях, а также анализ весьма полезного дельфиньего жира, который он обещает отпускать армии на льготных условиях.

Шутка не подействовала: Врангель не улыбнулся.

«Неужели и он связан с кем-то из названных? — терялся в догадках Шабеко. — Не может быть!» Отступать было поздно. Следовало рисковать. И он рискнул.

— Новая комиссия под председательством генерал-лейтенанта Пономарева, созданная приказом по флоту номер сто шестьдесят пять, еще более усложнила и запутала дело, — сказал, словно бросился в холодную воду, Шабеко. — Однородные организации мешают друг другу, господин главнокомандующий, уверяю вас.

Воцарилась томительная пауза. Шабеко переглянулся с Кривошеиным. Врангель резко встал, плеснул себе еще вина, отхлебнул и зашагал по кабинету. Врангель думал. Пауза затягивалась. Врангель сел, закинув ногу на ногу, и, глядя на носок сапога, спросил, подняв чуть навыкате глаза:

— Что же вы предлагаете? — и две резкие складки между бровями стали глубже, затвердели грозно.

— От имени правительства Юга России взять это дело на себя, — не смущаясь, ответил Шабеко, выдержав взгляд главнокомандующего. — Заменив всех охотников, желающих участвовать в реализации флота.

— Недурно! — Врангель нервно дернул длинной шеей, посмотрел на Кривошеина. Тот был непроницаем, и Врангель всем корпусом вновь повернулся к «фендрику». — Смело! Хвалю! А что вам для этого надобно?

— Доверенность правительства. Введите в совет генерала Вильчевского, меня и двух моих людей — инженеров Чаева и Шмидта. Доверие — полное. Я буду представлять интересы банкирского дома в Константинополе «Борис Жданов». После получения твердого поручения правительства и составления точного учета судов и имущества, составления списка к продаже я вызову из Константинополя комиссию для установления цен.

— Что скажете на это вы, Александр Васильевич?

— Полагаю, высокие личные качества Леонида Витальевича, его экономические и правовые знания, твердая рука необходимы нам. У правительства появится необходимая нам иностранная валюта, Петр Николаевич.

— Говорите, говорите, господин Шабеко, — милостиво кивнул Врангель. — Я слышал что-то о банкирском доме Жданова, но не помню что.

— Он однажды уже выступал с подобным предложением, — поспешил подсказать Кривошеин, прекрасно знающий скандальную репутацию в прошлом банкирского дома Жданова. — Тогда на докладе Вильчевского генерал Шатилов изволил резолюцию наложить: «Главком согласен». Но дело затормозили. Оно затерялось среди бумаг. Однако энергия господина Шабеко, полагаю...

«Несомненно, «фендрик» — эмиссар Кривошеина и, вероятно, будет в доле с ним, — подумал Врангель. — И Вильчевскнй, помнится, лез все с какими-то судами, с ломом, требовал резолюций. По-видимому, и к его рукам прилипало. Патриоты! Пусть, действительно, один ворует, а другой за ним присматривает: меньше расходов! Союзнички заплатят нам валютой и товарами. — И тут же внезапная мысль ожгла Врангеля: — А Франция? Если французы узнают о распродаже флота, они немедля наложат на него лапу — в счет старых долгов!»

— Но Франция? — вскинув голову, сказал Врангель.

— Не извольте беспокоиться, — привстав, осторожно перебил главкома Шабеко. — Будет обеспечена полная секретность, — и повторил самодовольно: — Полная и гарантированная. Не такая, как у наших бывших, — он подчеркнул это слово, раздельно выговаривая слоги, — конкурентов. Могу представить и некоторые доказательства, если будет угодно.

Кривошеин взглянул на Врангеля. Оба кивнули.

— Вот обмен депешами общества «Итало-Русс» с генералом Вильчевским. Обратите внимание, господа, на все время меняющиеся резолюции председателя совета. Далее... Вот материалы о купце Сергееве; письмо Лукомского вам, господин главнокомандующий, с разоблачением действий афериста; резолюция генерала Шатилова Вильчевскому о нежелательности привлечения Сергеева; бумага Вильчевского, который предписывает полковнику Звереву все это хранить секретным порядком, то есть похоронить.

— Чертовски здорово! — увлеченно выкрикнул Врангель и хлопнул себя по коленке, что случалось редко и означало крайнюю степень восхищения. — Вы осведомлены, господин Шабеко! Вы — опасный человек. Надо Климовичу сообщить!

— Отнюдь, господин главнокомандующий. Это коммерческая информация — не больше. Без нее никто не способен вести борьбу с конкурентами.

— В таком случае давайте и остальную вашу информацию. Potz- Blitz![12]

— У меня имеются проекты, кои венчает резолюция уважаемого Александра Васильевича Кривошеина...

«Нет, они не связаны, — с радостью отметил Врангель. И тут же засомневался: — А не ловкий ли ход это?»

Кривошеин слушал с детским любопытством. Лицо его было безмятежно.

— ...хотя, полагаю, привлек его исключительно патриотизм группы русских финансистов, которые, если мне не изменяет память, писали в прошении: «Мы, истинные сыны России, не желая, чтобы наши родные суда попали в чужие руки, предлагаем предоставить правительству как валюту, так и все необходимые материалы, продовольствие и снаряжение...» Ну, и так далее — взамен всяческих средств, предположенных к продаже.

— Я всегда поддерживаю истинно русских патриотов, — холодно сказал Кривошеин, и короткая остренькая его бородка воинственно вздернулась.

— Не желая сказать ничего компрометирующего, поверьте... Благоговейно наблюдая за государственной деятельностью вашей, господин Кривошеин... — понимая, что зарвался, залепетал, оправдываясь, Шабеко. — Но исключительно в целях показа осведомленности... Прошу прощения, если не так выразился.

— Полноте, Леонид Витальевич! — оборвал его Кривошеин. — Словеса здесь нынче никому не нужны. Нужна информация для дела. Для нашего общего дела, милостивый государь. Не волнуйтесь, пожалуйста.

— Тогда прошу: перейдем собственно к делу. — Врангель сам наполнил бокалы. — Я достаточно убедился в коммерческих способностях господина Шабеко. Считаю, ему можно поручить эту... — Врангель чуть замялся, подыскивая слово, и, найдя его, удовлетворенно закончил: — Эту акцию... за которую я с удовольствием поднимаю бокал, господа.

— За успех дела! — провозгласил Кривошеин.

Шабеко лишь осторожно чокнулся: ведь сановные господа по существу пили за него.

— Теперь посвятите нас в свои планы, наконец, — приказал Врангель.

Шабеко встал. Лицо строгое, даже возвышенное. Сейчас решалось все. Он понимал, что почти у цели. Шабеко заговорил своим менторским, адвокатским тоном:

— Попрошу прощения, ваше высокопревосходительство! (От торжественности момента, видимо, вырвалось.) Я буду предельно краток, но еще минут десять вашего государственного времени я вынужден занять. Свою деятельность как руководителя некоего небольшого, но весьма законспирированного бюро — официально я представитель лишь банкирского дома «Жданов» — я полагаю начать последовательно по трем линиям. Первая — землечерпалки...

— Что? Какие землечерпалки! — буркнул Врангель.

— Поясняю, господин главнокомандующий. В Севастополе и Керчи, волею судеб, собрались почти все — и это без преувеличения! — землечерпательные снаряды Черного и Азовского морей, а также Днепровского и Дунайского отрядов. Это десятки миллионов, господа! Необходимо караванами вывезти их за границу, весьма срочно, под частными флагами, чтоб союзники не наложили лапу. Предвижу вопрос, господин главнокомандующий. Никто о землечерпалках не думал. Был, правда, доклад генералу Деникину о «составлении плана эвакуации», но по бюрократическим нашим законам полз он по кабинетам и ведомствам до той поры, пока прежний главнокомандующий перестал исполнять должность... Ныне этот доклад у меня. И поверьте, там много толковых соображений. Часть снарядов надо безотлагательно продать, часть пустить в работу — за плату, разумеется.

— Одобряю! — кивнул Врангель, и улыбка тронула его губы. — Под частновладельческим флагом? Недурно придумано. Продолжайте.

— Далее речь собственно о флоте. Ликвидация его начинается с лома, железа, меди, неисправных судов и идет через Константинополь, через банкирский дом «Жданов», который я, с вашего позволения, представляю. Но не только.

— То есть? — наступила, видимо, очередь удивляться и Кривошеину. Такой «поворот», судя по его реакции, не был запланирован и им.

— Простите, бога ради, Александр Васильевич, — не очень естественно притворится изумленным Шабеко. — Идея, которую я представляю на ваш высокий суд, не моя. Она лишь изучена мною. Речь пойдет о создании «Славянского Ллойда» по типу уже всемирно известного.

— Размах, размах у вас, сударь! — Врангелю все больше начинал нравиться «фендрик»: в нем чувствовался твердый характер, способности, храбрость, если угодно, и ум, помноженный на фантазию, сродни афере. Именно такого человека давно не хватало Врангелю. Кривошеин знал, кого ему привести.

— «Славянский Ллойд» будет акционерным обществом, — продолжал Шабеко. — Чрезвычайно нуждаются в кораблях Сербское и Болгарское государства. Увеличение судоходства по Адриатике, Средиземному и Черному морям будет способствовать торговле и подъему экономики стран, расположенных в этих районах. Есть еще обстоятельство. За рубежом, волею божией, оказалось уже значительное число русских беженцев. И хотя наше военное положение в Крыму делается все более и более благоприятным («Ох, бестия! Ох, лиса!» — восхитился Врангель), все-таки нужно предвидеть и случай эвакуации Крыма. Следует ли мне рассмотреть и эту возможность, господин главнокомандующий?

— Говорите!

— В случае эвакуации главное командование лишается функций и полномочий правительства. Это же может произойти в случае признания союзниками Советского правительства, что, впрочем, маловероятно.

— Поясните! — Врангель вновь нервно встал, заходил по кабинету.

Шабеко, стоя, поворачивался за ним, как подсолнух за солнцем.

— Необходима самая срочная организация «Славянского Ллойда». Это было бы крайне полезно для русского дела и русских беженцев на Балканах и в Турции.

— Несомненно, — подтвердил Кривошеин. — Создание сообщества, образованного русскими, сербскими и болгарскими деловыми людьми, сказалось бы на упрочении симпатий и к правительству Юга России.

— Прекрасно! — подытожил, останавливаясь, Врангель. — Вы меня убедили. У вас есть предложения по «Ллойду»?

— Наметки, господин главнокомандующий. Я не посмел, не согласовав.

— Давайте наметки! — уже весело сказал Врангель и долил свой бокал. — Предлагаю: ваши успехи!

— Вот лишь схема, господа, — окончательно осмелел Шабеко. Никаких бумажек он не доставал — видно, и не было при нем ничего, говорил, полагаясь на память: — Главное командование и отдельные частные русские судовладельцы предоставляют некое количество судов. Сербское правительство и финансовые группы — то же касается и Болгарии — в качестве оборотного капитала вносят сумму, равную стоимости судов. В акционерное общество поступают суда и деньги. Акции делятся между группами, пропорционально внесенным деньгам или стоимости имущества.

— Стойте, стойте! — повысил голос Врангель. — Необходимо, чтобы контрольный пакет был в руках главного командования.

— Еще бы! — Кривошеин быстрее, чем Врангель, оценил гениальную идею своего протеже и все личные выгоды, которые эта идея содержала. — Не беспокойтесь, Петр Николаевич. Хозяином дела будем мы.

— Точно так, — согласился Шабеко, облегченно переводя дух. — Я прослежу. — Он все еще стоял.

— Все это весьма перспективно, господа. Прошу садиться. Скажите, господин Шабеко, что вам требуется?

— Прикрытие, как выражаются господа офицеры. Для меня и моих друзей Чаева и Шмидта. Политическое (поклон в сторону Кривошеина) и военное (более низкий поклон Врангелю).

— Об этом, господин акционер, можете не беспокоиться, — радостно сострил главнокомандующий-— От контрразведки до епископа все будут за вас.

— Все же меня беспокоят союзники, — раздумчиво сказал Кривошеин. — Узнают, захватят, как и наши денежки в Париже и Лондоне. Глазом моргнуть не успеем.

— На этот счет есть одно противоядие, — сказал, хищно сощурившись, Шабеко. — Намеченные к передаче суда безотлагательно и негласно передаются частному лицу. Передача производится или путем продажи на льготных условиях, — он еще более хищно улыбнулся, показан неровные крупные зубы, — или сдачей в аренду. Тут комар носа не подточит: частная собственность, господа!

— Еще раз: ваш успех! — совсем обрадованно провозгласил Врангель. В продаже флота он видел сейчас панацею от всех бед. — Пьем, Александр Васильевич, за превращение идей господина Шабеко в дело! Оно должно оказать нам существенную помощь. — Врангель залпом осушил бокал. Он не пьянел, но словно бы «расковывался», сбрасывал с себя привычно холодное, парадное обличье. Таким он бывал крайне редко, и Кривошеин, заметив метаморфозу, не был готов к ней и не знал, как ему реагировать на этого нового, невиданного дотоле главнокомандующего. — Выпейте, прошу, Александр Васильевич! И вы, Шабеко! Половину того, о чем здесь говорилось, воплотите, я вас в чин произведу. — Врангель вдруг снова посуровел и, полуприкрыв тяжелые веки, спросил подозрительно: — Одно не оговорено. Сколько вы для себя хотите? Лично. Прошу откровенно.

— Думаю, процентов десять, господин Главнокомандующий. С операции. Проведенной, разумеется.

— Вы должны с кем-то делиться?

— Да. Но это коммерческая тайна.

— Что ж! Понимаю. Договорились! — Врангель хлопнул себя по острому колену.

Информация третья. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

«В целях укрепления финансового положения и личного обогащения, возможности срочных закупок военной техники правительство Юга России (группа Врангель — Кривошеин) предпринимает грандиозную аферу, стараясь незаконным путем (перепродав фиктивно частным лицам) продать русские военные и торговые корабли, пришедшие якобы в негодность. Создается акционерное общество. Распоряжается делами некто Шабеко Леонид Витальевич, присяжный поверенный, сын известного историка, профессора Петербургского университета Шабеко Виталия Николаевича, прибывший сравнительно недавно в Крым из Парижа и представляющий интересы влиятельных русских банковских кругов, осевших в Константинополе.

Составлено четыре списка имущества, которое может быть обращено в продажу. В первом списке военные корабли. Второй список составляют: торговые суда-лом, в состоянии, пригодном к буксировке: суда с целыми механизмами, нуждающиеся в капитальном ремонте: суда вполне исправные, на ходу; здесь же значатся баржи всевозможные, буксиры и катера, легкие паровые и моторные суда, гребные суда, шхуны парусные и моторные, двигатели, плавучий док. В третьем списке — лом медный, лом бронзовых сплавов, лом стали, стальные тросы, с указанием, где, сколько и что находится. Список четвертый содержит сведения о ненужных материалах, имеющихся на складах. Это ценнейшее имущество.

В настоящее время идет оценка продаваемого по всем спискам. Из достоверных источников стало известно об организации частной пароходной компании, призванной эксплуатировать русские суда в Черном, Средиземном и Адриатическом морях. Под это подводится политическая платформа: необходимость создания средств для организации антибольшевистской борьбы и помощи русским беженцам на Балканах и в Константинополе. Вся деятельность группы Шабеко развивается в полной скрытности от союзников: правительство опасается, что флот может быть реквизирован в счет уплаты долгов.

Активными помощниками Шабеко являются инженеры Сергей Николаевич Чаев и Иван Адольфович Шмидт, работавшие ранее в заводоуправлении Севастопольского порта. Ныне они — заметные фигуры, живущие явно не по средствам. Они сумели заключить с Морским ведомством тайные сделки о покупке судов. С другой стороны, они же работают экспертами, давая резко заниженные цены на суда и материальные ценности.

Имеются ли какие-либо данные о Чаеве и Шмидте? А также данные о полковнике Христиане Ивановиче фон Перлофе, который «ведет» их от имени Врангеля?

Чаев, Шмидт под руководством Шабеко создали особое управление, которое имеет открытую вывеску по «сбору и приведению в порядок всего лома и негодных судов». Все чиновники управления числятся состоящими на службе у правительства, их деятельность всемерно поощряется. Несомненно, за группой Шабеко стоят Кривошеин и сам Врангель, которые ей особо покровительствуют. Работы разворачиваются со скоростью, вовсе не характерной для врангелевского правительства. Правомочно ли это правительство на отчуждение русского государственного достояния? Следует ли обратить на подобное обстоятельство внимание левой общественности? Союзников? Общественности Сербии, Болгарии, с которыми уже начались предварительные переговоры?

Комиссии, частные лица — ширма, явно маскирующая деятельность Кривошеина, Врангеля, которые лихорадочно ищут средств для армии (и для себя, конечно), для укрепления своих будущих позиций на Балканах и в Турции.

О подобной же афере, связанной с ценностями Петербургской ссудной казны, сообщу в ближайшее время.

Фон Перлоф (поговаривают о производстве в генералы) пользуется личным доверием Врангеля. Подполковником работал в штабе Деникина, недавно посылался Врангелем с заданием в Париж (вернулся вместе с Кривошеиным и Шабеко), некоторое время находился в штабе Слащева — до его отставки. В настоящее время на неопределенной должности при Ставке главкома.

Посылаю копию секретной почто-телеграммы генералу Лукомскому в Константинополь.

Баязет».

Надпись на информации: «К докладу».

Резолюция: «Имеются ли у нас данные о фон Перлофе, Шабеко, Чаеве, Шмидте?»

Приложения.

Копия почто-телеграммы:

«Секретно. Константинополь. Представителю главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России при союзном командовании.

При наличии в общем благоприятного отношения к русским Болгарского правительства и населения нам все же приходится испытывать многие затруднения в отношении улучшения положения эвакуированных сюда наших людей. Как только придется увеличить их число, затруднения будут сложнее и возрастут еще больше, когда начнем просить о предоставлении нам права вывоза продовольствия, лошадей, военных материалов и проч. Надо теперь же принять меры к удовлетворению практических соображений болгар, к укрощению оппозиции и к привлечению прочных симпатий к нам правительства.

Если бы мы могли вывезти в Болгарию имущество, которое нам не нужно, но которое могло быть использовано с успехом в Болгарии, мы бы сильно подняли настроение в нашу пользу. Например, передача болгарам в аренду двух-трех пароходов, лишнего железнодорожного имущества, узкоколейных путей и разных полезных грузов сыграла бы, несомненно, большую роль.

Представляю эти соображения на усмотрение Вашего превосходительства.

Полковник (подпись неразборчива).

Ген. Вильчевскому: для руководства.

П. Шатилов.

В Совет при главнокомандующем Юга России: предложение о передаче болгарам двух-трех пароходов поддерживаю.

ген. Вильчевский».

Надпись в левом углу:

«Главком принципиально согласен.

Кривошеин».

Приписка на почто-телеграмме, в правом углу:

«Хорошо бы опубликовать этот документ в Крыму и в Болгарии».

Из дневника В.Н.Шабеко

«Наконец-то, поддавшись на упорно-нестерпимые уговоры Леонида, я переехал к нему на севастопольскую квартиру. Квартира на Екатерининской улице — обширная, чуть не в целый этаж. Я, впрочем, забился в угловую комнатку, куда перетащил несколько чемоданов самых нужных мне книг — все, что мог увезти посланный за мной автомобиль.

Жаль, безумно жаль было расставаться с привычным и дорогим сердцу дачным моим тихим захолустьем. С тяжелым сердцем вновь соединяю я свою жизнь с жизнью Леонида, чуждой мне по своей сути. Вряд ли я решился бы на такое, если бы не два события, предшествовавшие моему согласию на просьбы сына.

Первое — внезапный арест милейшего доктора Вовси. По свидетельству очевидцев, он был схвачен уже в виду дачи «Бельведер» и, несмотря на его протесты, просьбы препроводить его на дачу, где старый князь Белопольский мог бы засвидетельствовать его личность и подтвердить его лояльность, доктора схватили и, жестоко избив, увезли неведомо куда.

Нашими усилиями удалось установить: Вовси арестован почему-то морской контрразведкой и содержится под следствием в Ялте. Ему предъявлено обвинение в пособничестве большевикам и тайных сношениях с их агентами, высаживающимися на побережье. В свидании нам было отказано. А когда мы проявили настойчивость и приехали в Ялту, некий вислоухий капитан с сивушным носом изволил сообщить, что интересующий нас махрово-красный жидок вчера поутру пытался скрыться из-под конвоя и был убит при попытке к бегству. Они просто убили его — тихого и доброго доктора, замечательного человека и грустного мыслителя — только за то, что он был евреем и его ничего не стоило убить: он был беден и беспомощен. О времена, о нравы!..

Трогательным — в душах, естественно, — случилось прощание и со старым князем. На все уговоры сына перевезти его в неспокойное сие время к себе в Симферополь Вадим Николаевич отвечал решительным отказом. Старый упрямец, считающий себя виновником ухода внучки (о Ксении, к ужасу, никаких известий до сих пор не последовало — несмотря на все розыски. И действительно, жива ли она?), полагает, что он обязан оставаться на месте, ибо это единственный способ не разминуться с Ксенией, которая — а он, вопреки всему, верит свято! — обязательно вернется в «Бельведер»... Мы пожали друг другу руки, а потом, не выдержав, обнялись: столько пережито вместе, передумано. Существовала меж нами невысказанная душевная близость, взаимное доверие и расположение. Приведет ли бог встретиться еще когда-нибудь?..

Севастополь произвел на меня странное впечатление. Когда бываешь в нем не наездами, а живешь постоянно, видно все гораздо лучше, отчетливей. Город буквально забит людьми. Странно, чем хуже наши дела на фронте, тем больше офицеров оказывается в тылу. Ощущение тесноты преследует тебя повсюду: на улицах, в скверах, в присутственных местах, особо в кофейнях и ресторанах, от самых низкопробных до самых фешенебельных (впрочем, разница между ними нынче почти стерта). Жизнь наша — чемоданная, с путешествиями, «ехать, куда повезут» — приводит меня к удивительным выводам и открытию неких «исторических» закономерностей, коим, впрочем, вряд ли уготовано повторение в будущем. Речь идет о типических приметах и явлениях, предшествующих приближающейся эвакуации, то есть об искусстве распознавания и четкого определения момента, когда надо бросать чемоданы, брать узелок и кидаться на ближайшую пристань или на железнодорожную станцию.

Итак, «историческая шкала надвигающейся эвакуации». Параграф один — официальные сообщения и приказы. Самые первые — безобидные распоряжения о производстве окопных работ и мобилизации на них лиц обоего пола, имеющих паспорт. Подобные распоряжения издаются не более как за месяц до эвакуации и характеризуются тем, что сами работы почти никогда не производятся, а лицо, подписавшее указ, к этой «полезной» деятельности никогда уже не возвращается, проявляя себя затем в совсем иных ипостасях. Потом повсюду расклеиваются призывы о сдаче необходимых вещей, назначение которых определяется порой сезоном, порой просто не поддается определению никакой логикой. Проверка исполнения этих призывов служит хорошим предлогом для вторжения в квартиры обывателей с обысками и «конфискациями». Далее следует запрещение на выезд из города. Это maximum за неделю, когда красные уже нацелены на город, а лучшие наши части сражаются против желающих бежать, расстреливают рабочих, интеллигентов, евреев, «всяких социалистов» и грабят богатых.

Местная пресса также предоставляет обширный материал для информации, который легко систематизируется. Настораживающие статьи и заметки появляются (не на первых страницах — отнюдь) за месяц, приказы — за две недели до общего отступления. Затем начинается дебатирование вопроса о новом крупном валютном займе. Сообщается о прекращении движения поездов севернее Ставки. За десять дней начинается отъезд иностранных миссий. Прибывают «спасатели» — среди них на первом месте французский крейсер «Вальдек-Руссо» (стаж — уже три эвакуации)...

В преддверии всеобщего бегства, как ни покажется это парадоксально, резко меняется характер исполняемой в ресторанах и кофейнях музыки. С пюпитров спешно убираются марши, польки, вальсы, увертюры, романсы. Свободные от сражений офицеры, подвыпив, перестают требовать «Боже, царя храни!», спекулянты — «Гей да тройка!», великовозрастные сопливые гимназисты — «На сопках Маньчжурии». Повсюду с совершенно необъяснимым упорством начинают звучать пошлые мелодии из «Сильвы». Да, да! Почему-то обязательно из «Сильвы». Так вот! Предусмотрительные обыватели после второго вечера сплошной «Сильвы» начинают собираться, а к третьему вечеру уезжают подальше. Следует отметить: одновременно с группой иностранных «спасателей» (скорее, наблюдателей) в обреченный город обязательно приезжает на гастроли и бывший петербургский театрик «Кривой Джимми» (или что-то вроде — за точность названия не ручаюсь). Театрик приезжает с печально знаменитым конферансье Курихиным, максимум за неделю, минимум за четыре дня до эвакуации, снимает зал самого шикарного местного ресторана и устраивает действо, которое никто, кроме чинов контрразведки, естественно, уже не посещает. «Кривой Джимми» прогорает и... начинается эвакуация, начинается бегство — сплошной кошмар!

Кроме всего сказанного выше следует отметить быстрый рост по кривой, характеризующей полное разрушение морали среди разных слоев населения. Тут и карточные игры «по большой», и беспробудное пьянство, и распутство. Афинские ночи, что свершаются в канун всеобщего бегства, собирают многоцветных политиков, увенчанных за верную службу многими орденами генералов, непорочных девиц из лучших дворянских семей, раздувшихся от денег и бриллиантов нуворишей, бывших «боевиков», «батек» и просто спивающихся личностей. Эвакуации разрушают семьи, заставляют братьев уничтожать друг друга, роднят прежних врагов...

И, конечно, тиф — знамя нашего века. В период отступлений количество больных резко возрастает, увеличивается число непременных людских контактов, исчезает медицина, способная отделить зараженных от здоровых. Сыпняк становится пострашнее любого генерала... Больных, как правило, бросают на произвол судьбы...

А наши генералы, предводители армий?! Как говорится, «иных уж нет, а те — далече». Не станем говорить о тех, кто лег на поле брани, так и не свершив ничего выдающегося, — о Корнилове, погибшем от случайного снаряда, застрелившемся Каледине, бесстрашном, легендарном Маркове, которому разорвавшейся гранатой снесло плечо и разбило голову. Вспомним последних вождей наших и правителей, кумиров масс, на коих мы поочередно возлагали все надежды наши, с которыми связывали возвращение «прекрасно-томительного» прошлого. Где они, герои и полководцы? Где донской генерал Мамонтов, предводитель Конной армии, прорвавшей большевистский фронт и сгоряча кинувшейся на Москву? Владелец самых длинных и пышных в русской армии усов, ограбивший Воронежский храм в пользу храма Новочеркасского, он долгое время был любимым газетным героем, самой популярной личностью в белой России и среди союзников. Конец его напоминает фарс: готовясь ко второму рейду, Мамонтов упал с лошади, поклонники и журналисты отвернулись от него. От былой славы и богатства остался лишь породистый пес, подобранный в Тамбове. После сдачи Ростова Мамонтов оказался в Екатеринодаре — одинокий, забытый, заброшенный. Он лихо пил, ругал своих начальников, большевика Буденного, укравшего у него идею конной армии, бухал по столам пудовым кулаком, произносил крамольные призывы. И тихо умер, заразившись тифом. Какая-то екатеринодарская газетeнка сообщила о его смерти крошечной заметкой петитом. И это о нем?! — о котором совсем недавно английские газеты помещали передовые статьи!

Или знаменитейший тактик, талантливейший стратег Владимир Зенонович Май-Маевский, обладатель многих орденов и золотого оружия, любимец англичан, которые не только пожертвовали ему за победы над красными крест святых Михаила и Георгия, ящик столетнего виски и автомобиль последней марка, но и не поскупились в большем — присвоили звание лорда. Толстый, кургузый, с выпирающим животом, мясистым самодовольным лицом, на котором выделялись выдвинутый вперед подбородок и мясистый нос, он, как говорят, любил читать Диккенса. Соблюдая субординацию — здороваясь с людьми ниже себя по званию, он подавал им два пальца. Вероятно поэтому, многие полагали, что со временем он станет военным министром. И что же? Обвиненный в провале бесславного кинематографического похода на Москву, он был смещен и отозван Деникиным в Ставку. Находясь не у дел, отважный генерал все более атаковал рестораны и всевозможные питейные заведения, стяжав себе славу поначалу лихого кутилы, затем — пропойцы. Ныне — сам видел! — Владимир Зенонович увял, обрюзг, голова совершенно ушла в плечи. Отставка способствует быстрому забвению имени его, оскудению состояния, а если верить сведениям — просто нищете. Aut Caesar, aut nihil!

А вот полковник Дроздовский, приведший на убой свою рать из Румынии. из Ясс, пешим строем, через тысячи километров. Помню его — высокого, подтянутого, глубокая складка меж бровей, сиплый голос. Сквозь роговые очки видны растерянные, ни на чем долго не останавливающиеся глаза. За преданность и крайнюю жестокость к пленным стал генералом. В боях за Ставрополь был тяжело ранен, доставлен в госпиталь. Утром, придя в себя, потребовал свежих газет. И первое, что увидел, — краткое сообщение о своей смерти в одном из самых презираемых листков. Это сообщение, способное, вероятно, вывести из себя лишь бестужевскую курсистку, ввергло боевого генерала в состояние шока. Не приходя в себя, он и умер тут же — на жалком, залитом кровью топчане.

Мой список был бы не полон, не скажи я о Деникине, об одном из организаторов белого движения, который поначалу тащился простуженный в корниловском обозе на худой телеге, а затем, волею Божьей, выбился в правители и главнокомандующие Юга России. В царствие пресловутого «царя Антона» были громоподобные победы, были и поражения, граничащие с катастрофами. Назначив его на высокий пост, судьба свалила на его плеча чуждую и непосильную ему государственную власть — посему он и боялся принимать какие-либо твердые решения, не доверял никому, был прямолинеен, ревнив и подозрителен, боялся сильных людей в своем лагере более самых страшных большевиков. Он созвал Военный совет из старших начальников и заставил их производить выборы. Символично, что в результате этих выборов в его кресло сел самый ненавистный ему человек — барон Петр Врангель, в котором воплощено все, что было ненавистно Деникину и чему он завидовал всю жизнь: титул, традиции рода, богатство, гвардейский набор правил поведения на каждый день.

А вот и последняя новость: из армии изгнан с... почестями генерал Слащев. Такое может быть только в Крыму. Наградили пышным наименованием «Крымский» и отправили не то в лазарет, не то в отставку. И поделом! Не мешай генералу Врангелю быть диктатором. Диктатором — потому, что иные политические его советники умоляют уже теперь «позвать» царя, а другие считают: в сегодняшних условиях царя иметь лучше на пять лет позднее, чем на пять минут раньше... Вместо Слащева командовать корпусом назначен генерал Витковский, о котором я и припомнить-то ничего не могу... Вчера несколько севастопольских газет вышли с «белыми столбцами» — следами цензурных упражнений. В городе говорят о статьях, разоблачающих попытки определенных гражданских и военных кругов заняться распродажей кораблей и различного флотского имущества. Утверждают, что и сам главнокомандующий будто бы замешан в этой афере. Охотно этому верю!

Уже три года по многострадальным просторам России носится багровый отсвет пожарищ, то тут, то там возникают смертельные вихри братоубийственной бойни. Мечутся, выбирая себе дорогу, люди. Они как пушинки, подхваченные могучим ураганом. Их дела, помыслы, сама жизнь не стоят полушки. Куда понесет их завтра, где и с кем окажутся они?

А что же большевики? Этот феномен знаком мне плохо и, к сожалению, малопонятен. Но они побеждают! Уже три года побеждают — всех и вся! Они гибки в политике, несокрушимы в том, что касается их идей. Их опора — рабочий, взявший в руки чужое производство. Их союзник — мужик, захвативший без всяких выкупов и ограничений помещичью и государственную землю. Против них не хотят сражаться и серые шинели, состоявшие в массе из рабочих и крестьян, которых, точно набатом, лозунгом о мире зовут на свою сторону соратники Ленина. А что могут противопоставить им Корниловы, Деникины, Врангели? Восстановление монархии, единой и неделимой? Думу? Широко представленное Учредительное собрание? Дальнейшую путаную болтовню о земельном законе? Богатую помощь союзников? Но при этом что демонстрируют? Помещиков, возвращающихся с тылами армии и организующих массовые экзекуции крестьян, севших на их землю? Фабрикантов? Пьяное офицерье, озверевшее от крова?

Свобода — вот первое условие жизни... Сила любой человеческой деятельности во сто крат возрастает, когда человек уверен, что он свободен. Труд раба, как известно, самый непроизводительный, но дайте рабу каплю свободы или уверенности в ней, и он начнет показывать чудеса: собирать невиданные урожаи, возводить прекрасные циклопические сооружения и города и с беззаветной храбростью защищать их. Рабы всегда были плохими солдатами, но армии восставших рабов всегда поражали человечество своей силой и отвагой. Свободный человек может преодолеть все! поражения, усталость, непомерные лишения, само Время, кажется...

Преуспевающий Леонид Витальевич Шабеко, настроенный весьма оптимистически, сделал мне сегодня два заявления. Мир Советов с поляками — дело нескольких недель. Это первое. Посему лучше покинуть Крым теперь, а не в общем содоме беженцев. Значит, прогнозы мои сбываются, подтверждая тем самым мою «историческую прозорливость». Разумеется, уезжать я отказался: мне — историку — важно и настоятельно необходимо быть очевидцем всех, и даже самых позорных, событий, быть среди тех, с кем попал я, волею судеб, на одну галеру».

Глава двенадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА»

1

3 октября Врангель отдал приказ начать вторжение на Правобережную Украину. Он понимал — это последняя попытка создать единый фронт с армией Пилсудского и петлюровцами. Перед войсками ставилась задача: разбить Конную армию и пехотные части 13-й армии красных, чтобы затем, наращивая успех, атаковать 6-ю армию большевиков в районе Каховки и Берислава.

6 октября врангелевцы начали переправу через Днепр. К 9-му плацдарм на правом берегу увеличился в глубину до 25 километров... Врангель торопил с организацией 3-й русской армии, требовал посылки новых депеш в Париж и Варшаву, кричал Шатилову и Кривошеину: «Срочно! Торопитесь! Завтра у нас воевать некому будет!»

5 октября состоялись похороны любимца Врангеля, генерала Бабиева, убитого на Днепре снарядом. Главком, скорбный как памятник, шел за гробом, высказался коротко, но велеречиво (не удержался и тут!), не поднимая глаз от разверстой могилы: «Не стало еще одного из стаи храбрых... Его славное имя будет внесено в длинный список русских витязей, кровью своей омывших позор России». Бросил ком земли на гроб, отошел, потупясь, застыл, точно упрекал всех оставшихся в живых.

Вечером пришла нежданная и несколько запоздалая телеграмма от атамана Семенова — он признавал правителя Юга России: «... Считаю долгом своим не только признать вас как главу правительства, но и подчиниться вам, оставаясь во главе государственной власти российской восточной окраины. От имени своего и подчиненных мне войск и населения приветствую вас в великом подвиге служения родине».

Переговоры о новом займе в Париже продолжались. 6-го октября на броненосце «Прованс» в Севастополь прибыла французская миссия с верховным комиссаром графом де Мартелем. На следующий день Врангель устраивал деловой прием. Де Мартель произвел на правителя Юга неблагоприятное впечатление. К тому же вместе с верховным комиссаром находились начальник французской военной миссии генерал Бруссо, его начальник штаба Бюкеншюц (Врангель считал его скомпрометированным заигрыванием с эсерами при Колчаке) и майор Зиновий Пешков, «известный социалист». Произносили никого ни к чему не обязывающие речи, поднимали бокалы. Врангель вынужден был приехать с ответным визитом на «Прованс», где все повторилось. Граф де Мартель с иудиной улыбкой произнес первый тост: «Я поднимаю бокал в честь ваших славных воинов, генерал, и их блестящего вождя». Гостей на броненосце оказалось много. Сцепив зубы, Врангель обходил столы, чокался то с одним, то с другим, терял время, злился на французов, на себя. Заметив нервозность главнокомандующего, де Мартель поспешил подсластить пилюлю: транспорт «Рион» с теплой одеждой для армии, артиллерией и боеприпасами приближается к берегам Крыма...

Генерал Климович, принятый по поводу срочного доклада, рапортовал, все более раздражая и пугая Врангеля: контрразведка работает не покладая рук, шпионская и диверсионная деятельность большевиков за последнее время значительно активизировалась. Раскрыто еще одно «окно»…

Французская миссия устраивалась. Бюкеншюц и Пешков сговаривались о чем-то с оппозиционными правительству группками — земскими и городскими организациями. Об этом точно и своевременно доносил фон Перлоф, «потерявший работу» и ставший после отставки Слащева доверенным лицом Врангеля в отношениях с союзниками.

Городской голова Севастополя («Подумать: под носом главкома и правительства!»), лидер оппозиции некто Перепелкин ухитрился передать французскому эмиссару пасквильную записку, порочащую правительство и лично его, Врангеля. Фон Перлоф сумел добыть копию записки.

Климович, пригласив Перепелкина, порекомендовал ему срочно и тайно покинуть Крым, признавшись предварительно и во всеуслышание, что факты, содержавшиеся в его письме, частью вымышлены, частью искажены. Перепелкин уехал. Инцидент оказался исчерпанным. Впрочем, все это была суета. Судьба Крыма решалась — как ни хитри! — на фронте. Для руководства операциями Врангель выехал в Джанкой.

1-й корпус, куда входили лучшие дивизии — Корниловская, Марковская, Дроздовская — вместе с конницей, которой недавно командовал Бабиев, все еще топтался на плацдарме. По данным разведки, большевики переводили на фронт Апостолово — Никополь части, снятые с Каховского плацдарма. Врангель приказывает генералу Витковскому направить 2-й корпус на Каховку. Ведь тет-де-пон защищают лишь 5-я дивизия и 44-я стрелковая бригада красных. Витковскому придаются танки и самолеты. Он обязан, воспользовавшись моментом, сбросить большевиков в Днепр и тем облегчить задачу корпусу Кутепова.

...14 октября на рассвете. 70 орудий начали артподготовку. За огневым валом двигались танки и бронеавтомобили, следом — кавалерия и пехота. Казалось, ничто не сдержит сокрушительный вал. Самый сильный удар генерал Витковский нанес по 51-й стрелковой дивизии. Но вскоре Врангелю доложили: «Штурм укрепленной позиции отбит. Наши части, дойдя до проволоки, продвинуться дальше не смогли, залегли, несут тяжелые потери. Отряд танков, прорвавшихся в Каховку, почти целиком погиб. 51-я дивизия — Сибирская. Командует ею молодой немецкий генерал Блюхер...»

Врангель кричал в телефон на Витковского:

— Вы понимаете, их кучка?! Еще бросок — и тет-де- пон наш! Он угрожает всему левому флангу! Понимаете? Я жду сообщений о взятии Каховки! Штурм! Штурм!

И тут впервые Врангель пожалел о смещении Слащева: «генерал Яша» поскакал бы впереди танков, давно взял позицию. Не то что размазня Витковский — отсиживается в тылах, нос боится высунуть: откусит его Блюхер. Немецкий генерал у красных? Ни к чертовой матери!.. Впрочем, бред, ошибка какая-то — не Блюхер, фон Блюхов, вероятно...

Чаша весов на всех участках фронта медленно клонилась в пользу большевиков. Они сумели сдержать наступление частей обоих корпусов и через два дня перешли в контрнаступление. Завязались тяжелые бои...

12 октября в Риге был подписан договор о перемирии между РСФСР и УССР, с одной стороны, и Польшей — с другой. Стороны соглашались приступить к обсуждению условий мирного договора. В то же время дипломатический представитель Польши в Крыму князь Любомирский успокаивал Врангеля: «Перемирие заключено потому, что западные государства, кроме благородной Франции, не только не оказывают Польше помощи, но даже настаивали на прекращении войны с совдепией... Руководящие польские круги чрезвычайно сочувственно относятся к заключению союза с Врангелем. Я убежден, что этот союз будет заключен в ближайшее время».

— Проститутки! — ругался Врангель. — Все союзники проститутки! Ни на кого нельзя положиться!

Приближалась зима. В военных кругах все громче раздавались голоса: в Крыму неблагополучно, вновь болен тыл, той самой болезнью, а вернее болезнями, которые привели к гибели Деникина. Председатель Корниловского союза офицеров генерал Корвин-Круковский направил рапорт на имя главнокомандующего: «... На фронте выстрелами из револьвера кончили расчеты с жизнью два боевых офицера Корниловского полка. Сотни раз ходили они в атаку, без страха смотрели в глаза смерти. Но пришли из тыла письма от жен: умираем от голода. Распродали все, что было. Единственное спасение — идти на улицу...

Во имя идеи, одушевлявшей нас, может быть, и не останавливался бы я над приведенными трагическими эпизодами, если бы наряду с ними мы не наблюдали другие явления, несущие с собой гибельные последствия. В то время как единичные идеалисты офицеры стрелялись от голода, в ресторанах круглые сутки можно видеть беззаботно жуирующих сотни офицеров и военнослужащих. Спрашивается, из каких же источников получают эти счастливцы такие средства, которые позволяют оплачивать им ресторанные счета в десятки и сотни тысяч рублей? Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть ясно, к чему приведет нас такое положение...»

Да, начиналось то же, в чем он в свое время упрекал Деникина. Врангель рассердился: он не терпел подобных заявлений, типичных для «штафирок», совершенно не свойственных боевым генералам. Однако за Корвин-Круковским стояла сила. Множество его соратников- корниловцев, несомненно, знали о рапорте, ждали, что ответит главнокомандующий. Врангель хотел было «осадить» генерала, но вспомнил о Слащеве, болтающемся без дела в Крыму. «Генералу Яше» было предписано в наикратчайшее время разобраться в положении. Врангель потребовал «скорейшего проведения мероприятий, долженствующих облегчить тяжелое положение военных и их семей, несущих наибольшие тяготы в беспримерной истории борьбы за родину». Понимая, что реально сделать ничего нельзя, Врангель остался доволен своей находчивостью: перекладывая разрешение неразрешимой проблемы на Слащева, он одним выстрелом убивал двух зайцев — отводил гнев боевого офицерства от себя и направлял его на все еще популярного среди боевого офицерства, многоуважаемого и сумасшедшего Якова Александровича. Ну появится в нескольких городах несколько повешенных на фонарях или деревьях ничтожных офицериков с дощечкой на груди: «Приказом генерала Слащева за грабеж»; ну произойдет это, вопреки законам, без суда и следствия. Так ведь что терять Якову Александровичу, если он по-прежнему «не боится никого, кроме бога одного»? Ему и все карты в руки!

Кривошеин одобрил решение Врангеля. И умолял сделать все, чтобы как можно дольше продержать войска в Северной Таврии: необходимо закончить погрузку зерна в Геническе, успеть отправить за границу табак, вино и другие продукты согласно подписанным ранее обязательствам. Врангель отдает приказ: драться, драться, драться! За каждый метр. При малейшей возможности контратаки. И следить за левым флангом, не дать отрезать себя от перешейка...

В этот же день фон Перлоф докладывает: паршивая ялтинская газетенка «Наш путь», восхваляя правителя Юга России, обмолвилась несколькими словами о его немецком происхождении. Врангель, отложив дела, немедля делает заявление для печати: «Говорят, я немец. Но в моих жилах не течет ни одной капли немецкой крови. Мои предки были шведами... Я не говорю по-немецки. (Многим известна его привычка в состоянии волнения употреблять в речи немецкие слова.) И никогда в Германии не был, исключая одного раза, когда по дороге в Париж провел в оной сорок восемь часов». Заявление срочно публикуется. Его прочли тысячи людей, отлично помнившие другое общественное высказывание барона, прокомментировавшего свое полное невмешательство в дела церковные: «Будь я православный, я бы, пожалуй, вмешался, а так скажут — немец, и это помешает православной церкви»...

Врангелевские корпуса отступали. За плечами у них были лишь Крым и море. Надежд оставалось мало. Совсем мало. Союзники взирали на агонию по-разному, хотя в общем сочувственно, ибо все они искренне ненавидели большевиков и мечтали об уничтожении Советской России. Но и среди них не было единства. Создалась даже парадоксальная ситуация. Франция хотела восстановления Единой Неделимой России — будущего ее союзника в борьбе против Англии и Германии, способного возвратить старые, весьма крупные долги. Англия всемерно поддерживала новые государственные образования, выкраивающиеся из бывшей Российской империи. Подчинив их своему влиянию, она создавала своеобразный антибольшевистский вал в Европе (Финляндия, Прибалтика, Польша) и буфер между Россией, Персией и Индией (закавказские и среднеазиатские территории). Англия, кроме всего, получала и доступ к нефтеносным районам... Польша и Румыния опасались возрождения старой России. Страны Прибалтики (лимитрофы — Литва, Латвия, Эстония) начинали понимать: им выгодны добрососедские отношения с выстоявшей и укрепившейся Советской республикой, которая сделала своей политикой принцип самоопределения наций. В этой-то дипломатической сутолоке барахтались эмиссары Врангеля — несуществующего правителя несуществующей страны...

2

Слащев томился в Ялте. Организм его, привыкший за много месяцев боев к определенному, стремительному ритму, постоянно требовал привычного допинга — сигар, спирта, кокаина. Не было привычного ежеминутного риска, свиста пуль, разрыва снарядов, криков и суеты штабного вагона. С ним он сжился за прошедшие годы. Стены его воспринимал как бурку, а крышу — как папаху на голове. В тесном номере гостиницы он задыхался. Его тянуло в толпу, на воздух. Часто Слащев приказывал седлать коня и в сопровождении лишь ординарца мчался бешеным аллюром на окраины города, в леса, на яйлу, в горы. Андрей Белопольский, которому после настоятельных уговоров сам Слащев выхлопотал отпуск в связи с недавней контузией в Таврии, поселился в той же гостинице «Марино». Не раз остерегал он генерала: поездки без надежного конвоя далеко не безопасны — в горах и лесах полно бандитов разной окраски, голову положить ничего не стоит. Слащев не отвечал на предостережения, отворачивался, скрипел зубами. Андрей начал повсюду сопровождать своего командира...

Номер на втором этаже, где поселился Андрей, имел балкон с видом на море. Внизу, по Александровскому скверу и набережной, постоянно двигалась пестрая толпа — до позднего вечера, когда на высоких железных мачтах вспыхивали матово-белые круглые фонари. Фонари мешали спать. Толпа бесила Андрея: фланирующие мужчины (почему так много молодых мужчин в штатском?), одинокие и доступные дамы, расположившиеся на скамейках (все дамы казались ему доступными), нувориши и мелкие спекулянты разных национальностей, концентрирующиеся под его балконом, возле магазинов «Табак», «Очки», «Часы». Иногда в бурлящих людских группках разгорались страсти, возникали громкие скандалы и даже драки. Андрей, у которого голова ежедневно разламывалась, от боли, выскакивал на балкончик в ярости. Ему хотелось разрядить пистолет в жирные и потные морды, безостановочно орущие: «Имею франки!», «Покупаю нефтяные акции!», «Даю табак, вино, фрукты!», «Беру твердую валюту!». Порой, точно в бреду, Андрею казалось — это одна страшная, безобразная рожа выкрикивает: «Беру! Даю! Имею! Хочу! Могу!»

Цены на все были ужасные. Даже генерал-лейтенантского жалованья, которым делился с ним Слащев (случалось, платил в ресторанах, не считаясь с возражениями и свирепея от них), хватало едва на две недели. Выручал оборотистый генеральский казачок-ординарец. Он быстро освоился в Ялте. Через него уплыли на «черный рынок» золотые часы с боем, фамильный перстень князей Белопольских, с которым Андрей расстался без всяких сожалений. Дни тянулись. Андрей пробуждался от криков под балконом. Было поздно, но вставал он разбитый, невыспавшийся, равнодушный ко всему, что ожидало его, еще более почерневший и осунувшийся. Мучила жажда. Во рту горчило медью. С ненавистью к себе приводил в порядок лицо и одежду, утолял жажду парой стаканов мутной и теплой воды из графина, надевал френч с крестами и поднимался на третий этаж, в апартаменты, которые занимал Слащев.

Лида Ничволдов — «юнкер» — встречала Белопольского в одной и той же позе: сидела озябшая под оренбургским платком в уголке дивана, бдительно и беспокойно сверкала огромными черными глазами. На вопросы Андрея отвечала односложно или кивком коротко стриженной головы: «да, ночь не спал», «да, спит», «нет, ничего не передавал», «да, князь Белопольский может быть свободен, да, часов до пяти, это точно...»

Андрей бесцельно бродил по Ялте. Маршруты повторяли друг друга, начинаясь у городского сада. Он шел мимо каменных будок, афишного стенда и зеркальной витрины магазина, мимо эстрадной «раковины», покрытой полосатым, совсем выгоревшим за лето тентом, — в открытый ресторан. Тут было недорогое пристойное пиво, свежие раки. И малолюдно к эти осенние дни. Обслуживал Андрея всегда один и тот же молодой молчаливый татарин. Вопросов не задавал, объясняться не приходилось, и это тоже радовало Андрея.

Маршрут вырабатывался всегда странный, необычный: мимо Александровского собора, похожего на игрушечно уменьшенный собор Василия Блаженного, мимо дворца эмира Бухарского к четырехэтажному громоздкому пансиону господина Тесленко, ванному заведению Рофе, вдоль по амфитеатру верхних, окраинных уже улочек за город и тем же путем обратно.

Вернувшись в центр, Белопольский какое-то время медленно прохаживался перед гостиницей «Ореанда», а затем шел к трехэтажной гостинице «Петербург». Иногда забредал в обувной магазин Айваза, останавливался перед витринами, на которых нагло красовались корсеты, чулки, белье, дамские зонты — предметы, казавшиеся ему принадлежностью иной, ирреальной жизни.

Сегодня, по обыкновению навестив своего командира, Белопольский застал самого Слащева, как всегда одетого пестро, повидимому в хорошем настроении. Попугай сидел на его левом плече. Увидев Белопольского, птица прошлась по плечу генерала, подняла крылья, как плечи, взъерошилась, повертела головой, пророкотала сипло и грозно: «Рррав-няйсь! Смирра!» — и вдруг выщипнула у себя из груди несколько перьев, крикнув с обидой и болью: «Я-ша! Я-ша!» Слащев улыбнулся уголками губ, остекленевшие голубые глаза его смотрели настороженно, выжидательно. Сказал:

— Вольно. Здравия желаю, Андрей Николаевич.

— Здравия желаю! — вытянувшись по форме, ответил Белопольский. — Какие будут приказания, господин генерал?

— Идем в город — тыловую сволочь усмирять! Бытом господ офицеров, по приказу Врангеля, заниматься!.. Наполеон! Македонский! Как воюет, а? Следите?.. Еще немного — побежит за перешейки. Тогда снова о Слащеве вспомнит, увидите. И опять призовет его Крым защищать! — Он покусал губы, казавшиеся алыми на его мертвенно- бледном лице, и кончил устало: — Идемте, князь. Приглашаю на прогулку.

— Я готов, ваше превосходительство.

— Нет ли сведений о вашей сестре?

— Увы.

— Может, вы желаете навестить родителей? Я прикажу выписать вам документ.

— Благодарю. От деда я имел недавно оказию, а отец... не имею чести знать этого господина.

— Понятно, понятно. Кто бы мог подумать... Впрочем, да... Пойдем. В отель «Россия».

— Как?.. Прошу прошения? — удивился Белопольский.

— Там в ресторане офицеры собираются обычно, — усмехнулся Слащев. — Будет с кем побеседовать. Я собрания люблю, — он ощерился гнилым ртом. — По большевистскому образу-с! У них тоже есть чему поучиться!

Генерал-лейтенант Слащев и капитан Белопольский в сопровождении казака вышли на набережную. Андрей предложил было вызвать наряд от коменданта города — мало ли какие могут быть эксцессы? — но тот отмахнулся: «Я у себя в доме! Чего нам бояться?»

Этот октябрьский день выдался теплее обычного, теплее всех тех дней, с которых начался месяц, и народу на ялтинской набережной было особенно много. Праздношатающаяся публика текла по Александровскому скверу в обоих направлениях. Степенно плыли красные генеральские лампасы; чернели костюмы корниловцев; маячили малиновые тульи дроздовцев; мелькали крахмально-белые косынки сестер милосердия, сопровождающих увечных господ офицеров по выздоровлении (сколько среди них любовниц высокопоставленных чинов!); собольи шубы, котелки и шляпы; дорогие меха, наброшенные на декольтированные плечи прекрасных женщин. Слащева узнавали. Офицеры торопливо становились во фронт, тянули шеи, щелкали каблуками. Штатские норовили свернуть в сторону, остановиться подальше и переждать, опускали глаза долу, приглушали смех и разговоры.

Андрей увидел ненавидящие, испуганные, презрительные, недоброжелательные взгляды. И ни одного сочувствующего, ни одного восхищенного, как когда-то... Да, его командующий, которым он гордился, превратился в конце концов в весьма одиозную фигуру. Этакий общекрымский сумасшедший. Открыв это внезапно, Андрей ужаснулся при мысли о своей роли при нем. Кто он? Зачем тут? Боевой офицер, георгиевский кавалер, дворянин! У него есть руки и ноги, он может ходить в атаки, уничтожать взбунтовавшуюся чернь, которая лишила его всего — родной земли, сестры, состояния, титула — и превратила в неврастеника, в тень другого, страшного всем человека, подчиняющегося третьему, еще более страшному человеку — главнокомандующему, которым вообще неизвестно кто и управляет. И уж наверное не тот, кому он присягал в свое время, не самодержец всея Руси или его какой-нибудь наследник...

По пути Слащев раздумал идти в отель «Россия». Он принялся останавливать офицеров и проверять у них документы. В большинстве офицеры представляли какие-то ведомства, комиссии, тыловые учреждения, штабы, многочисленные отряды разных контрразведок. Слащев орал на них, срывая голос, грозил отдать под суд, немедля отправить на передовые позиции, даже повесить без следствия. Все знали: он это мог сделать тут же, немедля — поэтому и боялись, каждый по-своему. Но поскольку сегодня и все эти «разносы» ничем не кончались, выглядели и они смешно. Андрей томился.

В конце концов Слащев наткнулся на бравого подполковника-марковца, находившегося в Ялте на законном основании, после перенесенного тифа и ранения, и чуть-чуть успокоился. Подполковник был худ, высок, аристократичен: бледные щеки, выбритые до синевы, твердый подбородок, выправка, запах дорогих духов. На вопросы отвечал коротко, четко, без подхалимства почтительно, держа фуражку на согнутой в локте руке. Слащев все более «оттаивал»: офицер ему нравился. Правда, симпатии и антипатии у него никогда не были стойкими, рождались и гасли всегда внезапно. Слащев говорил на разные темы, а узнав, что подполковник «павлон» — окончил в свое время то же, что и Слащев, Павловское пехотное училище, — и вовсе растрогался, неожиданно пригласил того вечерком к себе «чайку попить и старое доброе время вспомнить». Растрогавшись, генерал и фамилию подполковника не спросил, чтоб предварительные справки навести — уж не большевистский агент ли (и такое теперь случается!), и о том, куда приглашает его, не сообщил. Слащев, распрощавшись с подполковником, повеселел и решительно направился к входу в городской сад, где перед недавно обновленной витриной телеграфного агентства «РЕДАГОТА» — агитационного отдела, сменившего при Врангеле пресловутый «ОСВАГ», — собралась довольно большая группа людей.

Толпа качнулась и замерла. Навстречу Слащеву сунулся верткий молодой человек в высоких шнурованных башмаках и френче. Выгнувшись и изготовившись с блокнотиком к карандашом в руках, он изобразил крайнюю степень заинтересованности.

— Несколько вопросов, господин генерал? — безбожно картавя, спросил он напористо. — Что могли бы вы сказать о текущем моменте?

Слащев посмотрел на него белыми глазами, остекленевшими от ярости, кинул хрипло:

— Вошь придумали жиды. Ясно?.. Все!

Молодой в крагах исчез, растворился в кустах. Слащев шагнул в толпу к витрине. Люди почтительно расступились. Ничуть не обескураженный неудачей коллеги, протиснулся бочком пожилой, солидный господин с массивной тростью. Пенсне его дрожало, воинственно поблескивая. Бородка а-ля Николай Второй вздымалась.

— Газета «Великая Россия», Севастьянов, — как-то невпопад дернув головой, представился он. — Нам хотелось бы...

— Вам?! — всем корпусом развернулся Слащев. — Или великой России?! Берите интервью у Врангеля, у Кривошеина! Вы их представляете? Они Россию губят! Они!.. — Голос его стал тонким, зазвенел: — А кто тут еще из племени щелкоперов? Выходи! Спрашивай!

— Из «Ялтинского вечера» я, — сказал старичок в драповом пальто с бархатным воротником и в мягкой шляпе. — Разрешите?

— У вас хоть и не газета — листок, но лицо ясное: за монархию. Спрашивайте, милейший. Так и быть, генерал Слащев-Крымский ответит. Что интересует вас?

— Военная обстановка, ваше высокоблагородие. Перспективы белого дела, с вашей точки зрения.

— Перспективы — говно. Полное, — отрезал Слащев. — Еще что?

— Хотелось бы несколько подробнее, ваше высокопревосходительство, — совершенно бесстрашно заявил старый репортер, игнорируя генеральскую ярость. — Мысли, факты, детали. Коротенько-ссс.

— Коротко? Ладно! В поражениях виноваты те, что со мной не соглашались. Перечислять не буду! Все известны! Если мне поручат разбить врага — разобью! Пока! Потом — будет поздно! Все! Да! Еще о тыле! — Слащев усмехнулся, показав два крупных передних верхних зуба: — Пишите, милостивый государь! Пишите! Считаю: все имущие слои населения Крыма должны сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на экономическое возрождение России!..

Люди, привлеченные орущим и жестикулирующим, пестро одетым генералом, стекались к входу в сад. Толпа росла. Слышны были живые восклицания дам, вспыхивали аплодисменты. Все это опять-таки напомнило Белопольскому плохую оперетку и непривычно ощутимо начинало раздражать его сегодня.

— Одновременно с обращением ко всем честным работникам, — между тем витийствовал Слащев, — предлагаю воздвигать виселицы для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев.

— От расстрелов идет дым, то Слащев спасает Крым, — донеслось из-за плеча Белопольского.

Андрей резко обернулся, но никого из подозрительных поблизости не заметил. Его окружали самые разные лица, но снова не увидел он в толпе ни одного сочувствующего. И это опять больно поразило его. Скорее бы окончилась эта оперетка! Андрей посмотрел на происходящее как бы чужими глазами. Действительно: глупо, смешно, дурно... Фу...

— Требую от всех полной отдачи сил для победы! — кричал Слащев. — Больше сказать нечего. Крыма не сдадим! На случай сдачи Крыма я приговариваю себя к казни! Все! До свидания! — Он вышел из толпы и сказал зло, обращаясь к Белопольскому: — Тыловая сволочь! Перепороть бы каждого пятого — порядок был! — И зашагал, развинченно вихляясь на поджарых ногах. И потом обернулся, встал, кося белесым глазом, спросил: — А не махнуть ли все же в «Россию», капитан? Пообедаем вкусненько, а? Остальное вздор, чепуха!.. Суп крем рюти, лососину вареную под соусом риш, бараньи котлетки букетьер, спаржу, печенье, кофе. Сколько жить осталось?! Я приглашаю! Не возражайте! Вздор! Идем!

— Сомневаюсь, господин генерал, — гася раздражение, заставил себя улыбнуться Белопольский. — Там и половины этих блюд не найдется.

— Выложу на стол это, — Слащев похлопал себя по боку, где в ярко-желтой кобуре висел бельгийский браунинг, и рассмеялся: — Все будет! Из-под земли доставят, наметом.

И все же мечтам Слащева об изысканном обеде не дано было осуществиться. Не прошли они и сотни шагов по направлению к ресторану, как совсем неподалеку от конца набережной, за мостом через речушку Дерекойку, послышался выстрел, за ним другой, третий — точно сухую холстину рвали. Слащев мигом забыл про гастрономические планы и напружинился, как настоящий кавалерист, услышавший звуки трубы.

Мимо поскакал казачий патруль. Слащев властно остановил его, мигом ссадил двоих «и в сопровождении молоденького урядника и Белопольского поднял своего коня с места в такой галоп, что публику с набережной точно ветром сдуло. Слащев скакал, счастливый, упоенный, чуть откинувшись в седле боком, по-казачьи. Впереди было дело, по которому он тосковал все эти ялтинские дни! Он словно помолодел: вроде бы вернулись те незабываемые времена, когда он впереди своих конвойцев кидался на большевистские пулеметы, врубался в ряды конников, твердо уверенный, что и пуля его не возьмет, и шашка не коснется.

Белопольский с трудом держался чуть позади. Урядник отставал. Похоже, он и не очень-то торопился. А они? Куда мчались они очертя голову, с кем искали встречи? Кто и что ждало их там, на узких и глухих окраинных улочках Ялты? Злость вновь захлестывала Андрея.

Миновав мостик, они проскакали по разбитому, пыльному проселку, едва присыпанному галькой. Улица, чуть поворачивая направо, поднималась на холм. Слева и справа тянулись сады, однообразные одноэтажные дачи и унылые, жалкие хатенки, окруженные совсем деревенскими плетеными заборами. Темнело. Со стороны гор вместе с облаками наползали на город сумерки. Выстрелы прекратились, тихо стало окрест. Но Слащев не снижал темпа скачки. Он, точно охотник, нюхом чуял добычу. Через три сотни метров капитан Белопольский увидел серую толпу, сгрудившуюся возле двухэтажной дачи под красной крышей, стоявшей среди большого и ухоженного сада. А еще мимолетно обратил внимание Андрей на цветные стекла веранды и, чуть поодаль от ворот, покосившийся пароконный, черный, точно лакированный, фаэтон с поломанной осью, из которого были выпряжены лошади.

Слащев, натянув поводья и притормозив, лихо выскочил из седла и кинулся в толпу. Белая его черкеска замелькала, как бабочка, среди темной одежды собравшихся. Андрей двинулся следом, по проходу, который генерал оставлял в ошеломленной толпе, будто пароход, прошедший сквозь тонкий, неустоявйийся лед. В центре людского круга — почему-то здесь собрались исключительно мужчины — на земле лежали убитые. Они были раздеты и ограблены, все четверо. Трое совсем молоды, четвертый — сухонький старик. Его лысый череп блестел желто, даже зеленовато. Толпа стояла молча, смотрела тяжело, равнодушно. Дача казалась заброшенной.

— Эт-то что? — визгливо выкрикнул Слащев. — Кто такие? Кто стрелял? Кто?

Толпа молчала. Слащев, вцепившись в рукоятку кинжала, крутил головой, кусал губы. Глаза его наливались яростью и стекленели. Неужели люди не узнавали его? Ежесекундно здесь мог произойти взрыв, что-то страшное, непоправимое. Слащев мог ткнуть первого попавшегося кинжалом, пустить в ход браунинг. Или ужас перед известным генералом превратил людей этой окраины в соляные столбы?

Подскакал наконец урядник. Андрей решительно сделал шаг вперед и, указав пальцем на круглолицего, по-бабьи широкобедрого пожилого мужичка в поддевке, не то извозчика, не то бондаря по виду, спросил:

— Ты вот, рожа. Рассказывай, что известно.

Тот замялся, переступил с ноги на ногу, пробормотал:

— Не... Я опосля подошедши.

— А ты? — Белопольский ткнул пальцем в стоявшего рядом белобрысого парня в поддевке и смазных сапогах.

— Я-то? — парень нагловато усмехнулся. — Я, считай, наоборот, с самого начала присутствовал.

— Участник?! — грозно выкрикнул Слащев, топнув ногой. — А?

— Никак нет, — слишком уж спокойно ответил парень. — Сосед. Вон, в том доме проживаю.

— Ну! Рассказывай! Рассказывай! — снова вмешался Белопольский, чтобы взять разговор в свои руки и тем хоть как-то отделить генерала от толпы. — Говори, не бойся.

— А что бояться? Я — ничего. Тут вроде как заведение небольшое. Мадам да две-три мамзели. Гости к ним приезжали, офицеры. Как и эти, — безучастно кивнул он на трупы. — В карты играли, вино пили... — Он вдруг улыбнулся: — И вообще!..

— Денежки рекой текли, — сказал кто-то сзади.

— «Колокольчики» в мешках привозили, — добавил еще кто-то. — Реквизированные аль награбленные.

— Молчать! Заткнуть хайла! Всем! — Слащев прошелся по кругу, свирепо вглядываясь в отшатывающиеся лица. Стоявшие сзади недовольно гудели. Толпа пришла в движение. Урядник на всякий случай сдернул с плеча карабин, но стоял нерешительно, ожидая приказаний. — Спекулянтов — вешаю! Бунтовщиков — стреляю! Я — Слащев.

Стало совсем тихо.

— Разрешите, ваше превосходительство, продолжить допрос? —опять вмешался Белопольский.

— Продолжайте, капитан, — Слащев успокоился. Перестал ходить и стоял, мрачно глядя на всех исподлобья, захватив обеими руками рукоять длинного кинжала в серебряных ножнах так, что костяшки пальцев побелели.

— Говори, — приказал Белопольский. — Дальше что? Только коротко, твою мать!

— Как могем, — огрызнулся парень, не на шутку начинавший раздражать Андрея. — С полчаса назад и произошло. Подъехала телега. Ага. Две телеги о-двуконь. Добрые кони, я сразу внимание обратил: сытые, чищенные, как пистоль. Человек их десять всего и приехало. Меньше даже — восемь. Шестеро к дому пошли, двое при подводах остались. Один возле окна остановился, другие внутря подались. А энти господа, что в дому имелись, вроде в карты играли. Те — прямо в комнату: «Ни с места. Руки кверху!» — кричат. Один из офицеров за пистоль. Стрельба началась. Да только четверых этих, видать, быстро успокоили. Смотрю, уже голеньких в сад волокут. А за ними — барахлишко кое-какое из дома: мешки, баулы, часы стенные, еще чегой-то. Посадили барышень на подводы и ну коней нахлестывать. Только их и видели. Зеленые были. Они сюда пожаловали — точно.

— Так. А почему убитые на дороге оказались? Из сада сами, что ли, выбрались?

— Их Ахметка, дворник, перетащил. Зеленые уехали, он и взялся. Точно бревна кантовал.

— Где он, Ахметка этот? — еще посуровел Андрей. — Где прячется? Ну! Выходи, мать твою!..

Тут будто волна прошла по толпе. Люди расступились и в круг ввалился молодой, могучего сложения бритоголовый татарин в красной рубахе, жилетке и зеленых плисовых штанах. Он рухнул на колени перед Андреем, но пополз к Слащеву, выкрикивая:

— Не стреляй, бачка! Не стреляй, эфенди, Ахметка! Не сам таскай! Хозяй — хазы яхлы — велел! Хозяй кричал: «Ахмет, дорогам, ел, кидай». Ахмет сапсем бежал, народ прихадыл, кричал!

— Ладно, замолчи, черт косоглазый! Где хозяйка?

— Дома, эв... Комнатам сидыт, плачыт. Баится сапсем: апять придет, апять стрелят будет.

— Веди!

— Идем. Пожалста. Исделам, — дворник поднялся с колен и часто-часто закланялся в сторону Слащева и в сторону Белопольского, быстро семеня в то же время к воротам.

— Урядник! — зычно крикнул капитан.

В это время один из лежавших на земле шевельнулся. Дернулась и повернулась залитая кровью страшная голова, открылся внезапно небесной синевы внимательный глаз.

— Распорядитесь, капитан, — устало сказал Слащев и пошел вслед за дворником к до игу. — Я жду! — добавил он, не обернувшись, через плечо.

— Раненого в фаэтон, урядник! — приказал Белопольский. — И коня запрягай!.. Еще конь нужен, — он повернулся к толпе. — Нужен еще конь. Взаимообразно. Может, еще кто жив? Прошу, господа, дорога секунда. Коня — под мою ответственность. Я верну, обещаю.

— А потом поминай как звали! Как же, вернут они коня! Поминай как звали! — раздались насмешливые голоса в толпе.

— Тихо! — гаркнул Белопольский. — Приказываю, матьвашу!

— Зря орете, господин хороший, — с явной угрозой опять возник перед ним белобрысый парень, держа руку почему-то за спиной. — Вы не наш командир, мы не солдаты. Езжайте отсюда. Подобру-поздорову.

— Я тебе покажу «езжайте»! — Бешенство, захватив капитана, ослепило его. — Я тебе!.. Бандит! Хам! Сволочь! — Он привычно рванул пистолет из кобуры и, не целясь, разрядил обойму в ненавистное, ухмыляющееся, ставшее огромным лицо.

Толпа ахнула и с воем распалась.

— Стоять! Всем стоять! — мотая головой, кричал Белопольский. — Убью! — Левой скованной в движениях рукой он схватил кого-то за рукав — им оказался тот вислозадый мужичонка. Рванув, капитан развернул его лицом к себе. — Ты!.. Скот! Коня! Через пять минут! Не будет — расстреляю, сволочь!

— Ягор! Ягор Иваныч! — взвыл мужик тонко, по-бабьи. — Спаси Христа ради! Дай коня. Я откуплюсь, в случае... — Он стал хватать кого-то из толпы и, поймав, держал его крепко за лацкан пиджака, не давая убежать. — Дело-то, дело-то! Вишь как. Спаси...

Привели лошадь. Улица вмиг опустела. Четверо всего и оставалось перед домом: капитан Белопольский, урядник да двое местных.

— Ты и поедешь! — жестко сказал Андрей. — До первого госпиталя. Ясно?! — Он подошел к уряднику, старательно возившемуся с хомутом, и, сорвав с него погоны, ударил его по лицу.

Урядник упал, но тут же вскочил, руки по швам, точно резиновый. Лицо его было обалделым от изумления. Из угла рта ниточкой ползла кровь.

— За что, ваше благородие? — выдохнул он испуганно.

— За то, что говно ты, братец, — с удовольствием выговаривая слова, ответил Белопольский. — Доложишь командиру, разжаловал тебя за трусость генерал-лейтенант Слащев. Понял?

— Так точно! — гаркнул разжалованный. — Понял.

— Исполняй... Ну, и пошел вон! — Белопольский повернулся и направился к дому...

Он поднялся на крыльцо, вошел в полутемный коридор и толкнул наугад одну из дверей справа. Было тихо. Показалось, совсем темно. Но, приглядевшись, он заметил желтоватый огонек лампадки в углу, тускло подсвечивающий тяжелое золото икон. У противоположной стены, за круглым столом, покрытым бархатной черной скатертью, он увидел такое, что заставило его изумиться, хотя капитан Белопольский давно уже привык ничему не удивляться.

Воткнутая в серебряный подсвечник оплывшая свеча освещала лица генерала Слащева и сидевшей напротив него пожилой, расплывшейся женщины в «китайском» халате с журавлями и пагодами золотого шитья по черному блестящему шелку.

Женщина была плосколица. Желтое лицо ее, неопрятное, густо покрытое слоем пудры и помады, походило на лицо богдыхана. На квадратном подбородке резко выступало большое родимое пятно и жирная бородавка, из которой торчал густой пучок черных подстриженных волосков. Крашеные черно-седые волосы, небрежно подоткнутые под черный платок с крупными и яркими розами, надвинутый на лоб, падали на тяжелые, опухшие веки с короткими и жесткими ресницами. Женщина гадала Слащеву.

Белопольский, не переставая удивляться, замер на пороге. Генерал, услышав и узнав его шаги, сделал знак: «садись, жди», целиком поглощенный таинственной процедурой. Женщина даже не взглянула в его сторону. Капитан опустился в кресло. Генерал сидел очень прямо, напряженно, выложив на стол обе руки ладонями вверх. Бледное лицо его в свете свечи казалось зеленым, фантастическим, словно у мертвеца. Редкие, зачесанные назад волосы светились, как нимб. Все это напоминало плохую иллюстрацию к средневековому роману.

Белопольский прислушался. Голос у гадалки был басовитый, тягуче-медленный, тоже словно жирный, обволакивающий:

— Слушай меня, слушай, генерал... Не цыганка Соня — сербиянка я. Цыганки врут. Сербиянка правду знает, правду видит, все наперед сказать может... — Женщина склонила голову над руками генерала, подняла его левую ладонь, повела толстым пальцем по складкам: — Вот она, линия жизни... Успехи, успехи, все успехи у тебя, дорогой, быстрый взлет, карьера... Кто мог подумать? Такой молодой, а генерал, все его уважают, все его боятся. Вот она — линия жизни... Глубокая, прямая. Красивая у тебя жизнь, генерал, красивая, но не долгая, много испытаний предстоит тебе перенести, много ты перенес — бои кровавые, много крови пролито, еще много прольется, но не в бою оборвется жизнь твоя, не от пули, не от сабли вражеской, — другая смерть тебя дожидается, скорая смерть, нежданная. А отчего, и мне неясно, понять не могу, не знаю, не понимаю, понять не могу! Молодой ты, красивый, к смерти прямо идешь. Медленно идешь, точно в гору.

— Не пуля, не шашка, говоришь? — усмехнулся Слащев. — Значит, повоюем еще!

— Молчи! — строго оборвала его гадалка.

Она опустила левую руку генерала, подвинула к себе свечу и прикрыла пламя ее блюдечком тонкого фарфора. Густая копоть поползла по донышку, выписывая затейливые рисунки. Отложив блюдце, гадалка долго, не мигая, смотрела на пламя свечи, потом опять заговорила — более тихим и почти совсем невнятным голосом:

— Вижу, вижу... Много огня, и люди бегут от него... Тебя нет... не вижу... Где ты? Нет!.. Море вижу, спокойное море — ровная вода, и кораблей много. Праздник какой, что ли?.. Не понимаю... Ничего не вижу.

Она отвела расширившиеся, полные слез глаза от свечи и, склонив большую голову над блюдцем, спустила платок. Длинные седые космы, соскользнув, закрыли лицо. Воцарилась тишина. Поворачивая закопченное донышко блюдца, гадалка бормотала что-то совсем неразборчивое. Какие-то гортанные звуки и глухой клекот вырывались из ее горла. Потом она замолчала, покачиваясь всем корпусом из стороны в сторону. И неожиданно сказала спокойно:

— Дорога предстоит тебе дальняя — на коне скачешь. Только знаю твердо: вернешься ты скоро, обратно вернешься, генерал, к дому своему. — Гадалка резким и молодым движением головы откинула назад волосы и покрыла голову платком. Плоское лицо ее приняло прежнее, безучастное ко всему выражение. Равнодушно посмотрев в лицо Слащева, она сказала, заканчивая разговор, будто ставя точку: — Плати, как уговорились, золотом. Соня тебе всю правду открыла. Увидишь, сбудется все, генерал.

— Благодарю, мадам. — Слащев снял с мизинца левой руки перстень и, отдав гадалке, сказал изломанным, изменившимся голосом, поднимаясь с трудом: — Следуйте за мной, капитан!

Автоматическим движением он достал из генеральских бриджей плоскую золотую табакерку, зачерпнул длинным ногтем щепотку белого порошка, быстро высыпал его на углубление между большим и указательным пальцами правой руки и с нетерпением понюхал кокаин — сначала одной ноздрей, потом другой. Глаза Слащева на зеленом лице ожили, повеселели. Он кинул на голову кубанку с красным верхом, щелкнул каблуками:

— Желаю здравствовать, мадам! — и пошел из комнаты, подчеркнуто твердо ставя ноги в мягких казачьих сапогах.

3

Леонид Шабеко решительно перестал понимать отца. Сначала считал, чудачит старик, такое и прежде случалось. Потом забеспокоился: здоров ли? Раньше он не испытывал ни особой сыновней любви или привязанности к отцу, ни простой жалости к старому и одинокому человеку, лишенному и дома, и средств к существованию. Пожалуй, главным для него оказывалось реноме: что подумают, что скажут знакомые? Вообще деловые люди? Состоятельный человек, близкий к правительственным кругам, обладающий, следовательно, и средствами, и положением, и полномочиями, оставил отца, бросил его на произвол судьбы? Это хуже, чем разорить и пустить по миру своего давнишнего торгового компаньона. Никто не только дела с тобой более не поведет — руки не подаст. Уж лучше терпеть чудачества отца, его растущую неприязнь, стремление навязать спор по любому вопросу, упорное нежелание покинуть Крым. Но ждать абсолютно нечего: обстановка менялась каждый час и только к худшему — он-то, находясь в ближайшем окружении Кривошеина, оказывался информированным, как никто другой.

Леонид Витальевич был человек абсолютно деловой, чуждый всяческим сантиментам. Таковым и считал себя, гордясь этим в последние годы. Деловые операции составляли суть его жизни, лишенной детей, любимой женщины (жена его бросила в начале войны, уехав с санитарным поездом, и вскоре попросила развода, влюбившись в нищего, но геройского поручика значительно моложе себя). Его ничто не интересовало, кроме денег... И вот здесь, в бешеном Крыму, в нервической круговерти, где ни сословные различия, ни чины, звания, ордена, ни бывшие заслуги не имели ни малейшего значения, где только устойчивая валюта осталась мерилом ценности и значения человека, Леонид с чувством достаточного презрения к себе обнаружил вдруг такой запас сентиментальности и сыновней любви, что ужаснулся и обрадовался одновременно. Ему стало жаль отца — это прежде всего! — такого одряхлевшего внезапно, такого беззащитного и неприспособленного к жизни, к сегодняшней, здешней, а не к той, которой он, изучив ее досконально, учил много лет других. Он, Леонид Шабеко, всегда равнодушный к семейным традициям, тяготившийся домашними порядками, не разделяющий идей отца (многих он просто не понимал, не находил нужным понять, считал пустяковыми, идеалистическими), после гибели младшего брата, известие о которой встретил тоже достаточно спокойно, — нежданно совершенно переменился в отношении к отцу. Это пришла не обычная сыновняя любовь, не преклонение перед авторитетом, не уважение к старости, даже не простая благодарность к человеку, давшему ему жизнь, образование, кругозор. Нет! Это было нечто иное. Так, пожалуй, относится богатый отец к любимому единственному сыну, который должен унаследовать герб, род, фамильный замок, миллионное дело. Отец при этом становится для сына неким фетишем, долженствующим превратиться в прочное, несокрушимое основание дома Шабеко, дела Шабеко, рода Шабеко...

Сложные чувства обуревали Леонида Витальевича накануне отъезда из Крыма. А уехать он должен был уже завтра на рассвете, и до завтра предстояло уговорить отца, сломить его упорство, основанное на лжепатриотизме русского историка, который-де обязан разделить судьбу своего народа и своей страны. Где начинается и где кончается отчизна? В границах моего поместья? Его у меня нет. За стенами моего петербургского особняка? Насколько помнится, семья уважаемого профессора всегда снимала квартиры — то на Васильевском, то на Петербургской стороне, поближе к университету... Все это фикция, умозрительные понятия. Там, где мы живем, трудимся, — родина. Там, где мы кормимся, где нам дают хлеб насущный. Вот и вся история, господа ученые, вся ваша наука, которую вы считаете беспристрастной, но которая, конечно, служит тем, у чьего корыта вы кормитесь... Это помещики и фабриканты за свои земли и фабрики с большевиками борются, а сановники — за место возле престола. Интеллигенции не за что бороться. Математик способен разрабатывать свои теоремы в какой угодно стране. Я способен проводить скупку-продажу панамских акций хоть в Индии, а индийских — хоть на Шпицбергене. Росли бы при этом мои прибыли, все остальное — начиная со свободы! — мы себе купим. А патриотизм — во что он только не вырождался! И в славянофильство, в шовинизм, и в «Союз русского народа»... Леонид Витальевич понимал, разумеется, всю слабость своих аргументов, неспособных поколебать отцовскую позицию. Что он мог предложить отцу? Квартиру на чужбине — дом по большей мере! — общество иноязычных людей, относительность в правах и свободах? Благополучие, основанное на расположении других людей? Но что означало их разъединение, отказ отца покинуть Севастополь? Смерть от голода? Смерть от шалого снаряда или шалой пули во время боев за город? Смерть в застенках ЧК (все же отец коммерсанта, связанного с врангелевским правительством!)? Или самая простая смерть — на заброшенной, покинутой всеми даче, от болезни, без помощи и сострадания?.. Упрямец, он не внемлет голосу рассудка. Как убедить его? Не увозить же силой, как ребенка?..

Леонид Витальевич задумался. Предстоял неприятный разговор. Уже не первый, но последний: следовало паковать вещи, отплытие назначено на шесть утра, а корабль — он это видел — уже начал погрузку с наступлением темноты...

— А почему, собственно, такая паника? — спросил, откинувшись в кресле, Шабеко-старший, и стекла пенсне его неприязненно сверкнули, точно выстрелили. — Насколько я припоминаю, еще вчера тебя накрепко держали здесь коммерческие дела?

— Они благополучно окончились. Меня более уж ничто не держит.

— Рад, что благополучно. Имею ли я, однако, право узнать: какие, собственно, дела?

— Обычные торговые операции, отец. Ничего сверхъестественного. А почему тебя это вдруг заинтересовало? Ты всегда был равнодушен к тому, что я делал и делаю.

— Вероятно, появились основания. Обстановка архинапряженная, и тут, на пятачке русской земли, выявляются и подвергаются испытанию нравственные качества каждого человека. При катаклизмах легко обнаруживаются и негодяи, и мздоимцы — одним словом, человеческий мусор.

— Не понимаю, о чем ты? Обо мне? — холодно пожал плечами сын. — Объяснись.

— К имени твоему... То есть к нашей фамилии здесь, в Севастополе... — Виталий Николаевич беспокойно заметался в кресле. — Я же не слепой, не глухой! Вокруг имени твоего, Леонид, ходят слухи, порочащие... Я далек от твоих дел — да! Но ты мой сын. И хочешь теперь, чтобы судьбы наши соединились. Ты предлагаешь мне отъезд, эвакуацию, бегство, жизнь на чужбине, в изгнании. Так? Но я должен знать, должен! Кто ты, Леонид Витальевич? Кем стал? Каково твое credo, бывший адвокат Шабеко? Полная откровенность. Иначе наши пути расходятся. Dixi!

— Прежде чем защищаться, я должен знать, отец, в чем меня обвиняют. Кто? И какие к тому доказательства?

— Но мы не на процессе, мой дорогой! У нас должен быть откровенный, доверительный разговор.

— Тем более, — сдерживаясь, ответил Леонид и подумал: «Блаженный. Да он мхом порос в крымских лесах. Разве ему что объяснишь? Зряшная затея...» Но вспыхнувшее сострадание к этому маленькому старому человечку, утонувшему в кресле, вновь сдержало его, и он добавил как можно мягче и почтительней: — Я готов ответить на любой твой вопрос, отец. — И повторил многозначительно: — На любой.

— Одна из газет, не помню уж и какая, упоминала твое имя в связи с некими, как там выражались, крупными аферами с царским флотом, продажей кораблей.

— Обычное газетное преувеличение, отец. Дело идет лишь о металлоломе. Должен тебе заметить: я всего представитель одного из банковских заграничных домов. Дом солидный, но я, как ты понимаешь, не самый главный представитель, мои полномочия весьма скромны. Мне приказали покупать лом, я выполняю приказания. Такова уж моя работа, отец. Если я буду плохо работать, меня заменят другим агентом.

— Ты излагаешь бесспорные положения, Леонид. Но ты, как говорят, один из ближайших помощников Кривошеина. Это плохо согласуется с твоим определением «агент».

— Я же не виноват, что Кривошеин для них тоже агент, — увидев ироническую улыбку на лице Щабеко-старшего, Леонид трижды нажал кнопку звонка под люстрой. Незамедлительно появилась домоправительница, рекомендованная хозяином дома вместе с лучшей квартирой, занимающей целый этаж. Домоправительница была высока, статна и очень напоминала васнецовских красавиц крестьянок. Она выжидательно остановилась на пороге, спокойно поглядывая из-под соболиных бровей огромными серыми глазами. — Прошу вас, Екатерина Мироновна, — ласково сказал Леонид Витальевич, — распорядитесь, пожалуйста, насчет ужина.

Домоправительница уплыла, точно королева. Мужчины проводили ее восхищенными взглядами.

— Умеешь ты устраиваться, Леонид, — сказал с осуждением старший. — Ума не приложу, когда к тебе пришло это умение. В гимназии и университете, помнится, тебя отличал крайний интерес к чисто научным дисциплинам. Я надеялся, это твой путь. Особенно по получении степени кандидата права... Ну, думал, станет хорошим адвокатом. Не Плевако, так Шабеко, — грустно пошутил он. — Я, конечно, виновен и перед тобой, и перед Святославом — мир праху его!.. Я мало занимался вами, вот и не уследил, когда вы оба переменились. Когда?

— Это произошло тогда, когда я пошел юрисконсультом в земельный банк, отец. Там я сразу забыл науку. Иные интересы стали занимать меня.

Миловидная горничная в крахмальном фартуке и белой стоячей кружевной наколке — как в прежние времена — вкатила столик с едой и шампанским в серебряном ведерке. Расторопно взмахнула чистой, хрустящей скатертью, принялась споро сервировать стол под руководством красавицы домоправительницы, дирижирующей молча, одними глазами.

— На три куверта, Маруся, — заметил Леонид Витальевич, придирчиво следящий за действиями горничной. И пояснил, перехватив удивленный взгляд отца: — Для Екатерины Мироновны. Дело в том, что у нас сегодня не обычный ужин, — продолжил Леонид Витальевич со значением. — Он многое должен... ну, изменить, что ли. И я многого жду от него, во всяком случае. Вечер решений, одним словом.

— Все это вместе взятое вызывает у меня прилив не столько любопытства, сколь голода, — Шабеко-старший с удовольствием оглядывал стол. Он всегда любил вкусно поесть и давно уже не видел столов, уставленных такими яствами. И не удержался, чтобы не пошутить: — За такой ужин я соглашусь по твоему приказанию на любое решение.

— Ловлю на слове, отец. — Леонид Витальевич сделал широкий приглашающий жест: — Прошу за стол!

— Ну что ж. Сначала ужин, потом разговоры, уговоры, споры, принятие решений — не так ли?

— Принимается, — совсем повеселев, сказал Шабско-младший. — Тогда я произнесу тост.

— А без тостов? — размягченно произнес Виталий Николаевич, выбирая желтовато-розовый, самый нежный кусочек лососины. — Все излишнее вредно, как говорили древние, — onine minimum nocet. Какие поводы, я что-то не припоминаю? Есть? Да?

— Ты это решишь сам, несколько позднее... — Сын наполнил три фужера шампанским. — Давайте проведем ужин за взаимоприятной беседой. Наш последний ужин на Екатерининской улице святого града Севастополя, потому как завтра нас здесь уже не будет.

— Я еще не принял решения! — поспешно и твердо заметил Шабеко-старший.

— А я говорю лишь про себя и Екатерину Мироновну, которая согласилась — хвала ей! — разделить мою судьбу и уехать со мной.

— В качестве кого-с? — всем корпусом повернулся к сыну профессор, не скрывая насмешливого удивления: он ничего не знал и не видел. Отношения сына с красавицей казачкой оказались для него полной неожиданностью, это и сердило его: — Невесты, жены, секретарши? Простите, не имею чести достаточно знать вас.

— Да мне все равно, господин Шабеко, — сказала та и было в ее ответе столько равнодушия и безысходной тоски, что отец и сын невольно переглянулись. — Я удрать отсюда хочу. Птицей бы море перелетела, рыбой — за час переплыла.

— Чем это земля отчая так не потрафила вам?

— Злой мачехой для меня земля отчая стала. Кругом могилы, куда ни пойди. Тошно, сил нет! Одна я. А больше не спрашивайте ни о чем: правды не скажу, а врать охоты нет. Простите. — Она вспыхнула, но, сдержав себя, закончила равнодушно, с каменным лицом: — Я по хозяйству. Вынуждена нас покинуть, господа. — И вышла, невозмутимая, статная и прямая, точно несла на плечах коромысло с полными ведрами.

— Пояснить? — спросил сын с вызовом.

— Житейская трагедия, вероятно, — хмуро ответил отец. — Белые вырезали семью, служившую красным. Хотя — вероятнее, красные уничтожили семью казачьего полковника, который развалил тысячи их семей.

— Твоя прозорливость гениальна, отец. Но две поправки я все же вынужден сделать. Она дочь казачьего полковника, достаточно известного и либерального, чтобы участвовать в управлении Донским Кругом. Его обширное семейство решительно разделилось на два лагеря. Красные и белые оказались в одной семье и за три года борьбы благополучно уничтожили друг друга. Заодно и мужа Кати, ничего не знавшего о нашей междоусобице, удравшего из австрийского плена и добравшегося до Новочеркасска. Он не смог разобраться в ситуации — вот Катерина и осталась одна, без средств к существованию, озлобленная на весь род человеческий.

— И ты решил прийти к ней на помощь?

— Считаешь, это плохо с моей стороны?

— Не понимаю мотивов — воздерживаюсь от оценок. К тому же я не очень верю в твою филантропию.

— А ты поверь! Есть десятки женщин в Севастополе, более молодых, красивых, знатных и богатых, которые за честь бы посчитали поехать со мной за границу, но...

— Но эта ведь ничего не требует, как я слышал. Как раз то, что надо тебе. Согласилась — повез, как кофр.

— Где сомнителен факт, невозможно обвинение. Этому, помнится, ты не раз учил меня.

— Ты прав. Ты — альтруист?

Вернулась Екатерина Мироновна. Профессор встал, склонил голову:

— Прошу, Екатерина Мироновна, простить меня, если что не так сказано: я вас настолько мало знаю, что...

— Ешьте спокойно, господин Шабеко. Ничего вы не сказали. И ничуть не обидели меня. Меня невозможно обидеть.

Шабеко-старший галантно поцеловал ей руку, и ужин возобновился. Некоторое время говорили ни о чем. Внезапно Виталий Николаевич опять вернулся к прежней теме и стал уже совершенно доброжелательно расспрашивать Екатерину Мироновну, выезжала ли она хоть раз за границу, как представляет себе постоянную жизнь там, вдали от всего русского, привычного ей, не зная языка и обычаев страны, в которой придется строить новый дом, семью, быть может.

— А вы-то? Вы, Виталий Николаевич! Вы разве не поедете с нами? — удивленно перебила его она. И тут же поправилась: — С сыном?

Для Шабеко-младшего, он почувствовал, начиналось самое трудное. Теперь, и только теперь он мог уговорить отца, обнаружившего нежданно какое-то участие, какую-то привязанность, пусть и слабую, к женщине, место которой возле себя Леонид так и не установил, нисколько, впрочем, этим не озаботясь.

— Постойте! Постойте, милая Катя! — решительно вмешался он, как всегда в трудные мгновения жизни, мучительно краснея и кося глазами. — Отец еще не в курсе последних событий. Ему неизвестна ситуация, благодаря которой мы с вами обязаны выехать на рассвете, и от него одного будет зависеть, соблаговолит ли он присоединиться к нам или и далее будет испытывать судьбу, дожидаясь общей эвакуации.

— Если так, разрешите мне, Леонид Витальевич, оставить вас?

Шабеко-младший кивнул, и домоправительница удалилась.

— Ну-с, — сказал старший. — Я тебя слушаю. Сколько требуется адвокату для оправдания своих подзащитных идей?

— Я тебе все объясню. Только не перебивай, будь добр... Дело в том, что завтра эвакуируются ценности, принадлежащие Российской империи.

— Не знаю такой империи! — не удержался от того, чтобы не съязвить, Шабеко-старший. — Впрочем, молчу!

— Империи, может, и нет, но сокровища еще имеются, — в тон ему ответил сын. И, тут же погасив улыбку, стал сосредоточен и важен от сознания особого момента. — Итак, буду краток, отец. В Крыму скопились ныне в большом числе не только сенаторы и гофмаршалы, но ценные бумаги, золото, платина, серебро и художественные произведения. Спасти их от большевиков — особая задача и обязанность правительства. Союзники помогают нам в этом благородном деле. Часть сокровищ вывезена при Деникине и надежно охраняется. На рассвете еще один корабль, приняв на борт груз, выйдет в море.

— Куда это в море? — насмешливо сощурился отец. — На необитаемый остров? Чтобы утопить на глубине? Только не играй со мной в прятки, милый! Начал говорить, говори. Терпеть не могу недомолвок!

— Но это государственная тайна, отец!

— О, к государственным тайнам у меня доступа нет! И не надо, и не надо! Увольте! Достаточно того, что ты имеешь к ним отношение.

— Я призван сопровождать ценности. Этим и вызван мой срочный отъезд. Однако ты ошибаешься, отстраняясь от благородной миссии. Впрочем, разреши, я прочту один документ?

— Может быть, после мяса? — взмолился профессор.

— Настал час, когда и тебе придется принимать решение, — теряя терпение, сказал сын с некоей даже угрозой. — Впрочем, выслушай. — Он быстро прошел в соседнюю комнату-кабинет, к бюро, и вернулся, держа в руках какую-то бумагу. И эффектным жестом, как крупно выигравший карточный игрок, кинул ее на стол.

Шабеко-старший ножиком подвинул к себе лист александрийской бумаги, свернутой вчетверо, с хрустом развернул, посадил на нос золоченое пенсне, начал читать. Лицо его менялось. Пренебрежение сменялось удивлением.

«Милостивый государь Виталий Николаевич! — было написано твердой рукой, прорисовывающей красиво каждую букву. — По поручению правительства Юга России обращаюсь к Вам, известному русскому ученому и общественному деятелю, чье имя широко известно всей просвещенной Европе, — с просьбой, от выполнения которой во многом зависит само существование земли нашей и обшей борьбы нашей.

Зная Вас как человека неподкупного, кристально честного, верного идеям Добра, Справедливости, Долга, прошу Вас о принятии на себя миссии одновременно почетной и нелегкой: сопровождать за пределы страны ценности Российской державы и встать затем во главе комиссии — людей, коим поручена неусыпная охрана всего добра. Одно Ваше согласие и Ваше имя — это полная гарантия сохранности бесценной коллекции, которой — я не сомневаюсь! — будут гордиться и наши потомки, возрождающие новую могучую Родину.

Все мы слуги Отчизны и ради нее обязаны быть готовыми на жертвы. Прошу Вас не отказываться от поручения Правительства. По общему мнению членов его, Вы — самая достойная и нейтральная (подчеркнуто) кандидатура на пост Председателя охранной комиссии. Я верю. Вы примете наше предложение. Вы уже приняли его.

Остаюсь Вашим преданным слугой.

Примите заверения в совершенном моем почтении. Кривошеин». За Кривошеина подписал...

Шабеко-старший поднял глаза — в них отразилось смятение — и посмотрел на сына, стараясь поймать его косящий взгляд. Молчание затягивалось.

— Так как? — не выдержал Леонид Витальевич. — Ты согласен? Я должен звонить Кривошеину.

— Ответь прежде на мои вопросы, дорогой сынок. Куда везут сокровища? Куда вывозили прежде? Кто, кроме меня, входит в эту пресловутую комиссию, что за люди, кто их выбирал? И какова твоя доля участия во всем этом дельце?

— Отвечаю. Наш курс — на бухту Котор. Сербские власти предоставили нам крепость в бухте. Большая часть сокровищ отправлена именно туда Деникиным. В комиссию назначены весьма достойные люди. Например, князь Долгоруков. Заметь, назначены. Для открытых, гласных выборов у правительства просто не оставалось времени. Все?

— Нет. А ты? Ты в какой роли?

— Я не главнокомандующий, успокойся. И лично своей корысти не имею. Я, пожалуй, единственно деловой человек во всей экспедиции. И юрист, не забывай! Могут возникнуть чисто правовые и экономические затруднения. Я имею особые полномочия.

— А почему, собственно, кто-то подписал за Кривошеина?

— Ну... Второй экземпляр, вероятно... Первый, как водится, пошел в дело, для истории, так сказать... Так ты согласен?.. Это патриотический поступок, отец.

— Приходится быть опять патриотом, Леонид Витальевич. Что поделаешь?! Иначе такие, как ты, вмиг разворуют казну, не считаясь с правом частной собственности, о которой вы так хлопочете.

Информация четвертая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

(Дополнение к информации третьей)

«Торговый дом «Врангель и К», как его, уже не таясь, называют в «конкурирующих» правительственных кругах, завтра, 14-го октября, на военном корабле (название пока не установлено) по согласованию с правительством Сербии вывозит в порт-крепость Котор (Каттаро, Адриатика) большие ценности, принадлежащие в значительной своей части Петроградской ссудной казне.

Ссудная казна (ломбард) — самая богатая в России — содержит громадные сокровища: золото, драгоценные камни, серебро и серебряные монеты Петроградского монетного двора, часть художественных изделий из драгоценного металла. картины лучших русских художников из музея Александра III и частных собраний, сейфы, принадлежащие частным лицам, золотые и серебряные иконы и т. п. В начале октября 1917 года казна была тайно эвакуирована из Петрограда на юг, через Москву к Ейску. На всем своем пути Петроградская казна присоединяла банки и ломбарды многих городов и тем самым многократно увеличивала объединяемые ею ценности. В разгар гражданской войны казна оказалась у Деникина, в одной из станиц возле Екатеринодара. Затем — в Новороссийске и в Крыму.

Нынешний рейс следует рассматривать как стремление Врангеля всецело прибрать к рукам сокровища Петроградской казны в самом скором времени. Операцией руководит Кривошеин. Его помощники — князь Долгоруков, барон Тизенгаузен, присяжный поверенный Шабеко, известный по операциям, связанным с продажей флота.

Обращаю внимание: впервые речь идет о захвате правительством имущества, принадлежащего частным лицам, т.е. изъятии частной собственности, в котором просвещенная Европа обвиняет в первую голову нас. По неподтвержденным данным, Врангель поручил своему начштабглаву, генералу Шатилову приступить к подготовке плана эвакуации, которая должна проводиться не только из Севастополя, но и ряда других крымских портов (Ялта, Феодосия, Керчь, возможно и Евпатория). Недавно назначенному командующим флотом адмиралу Кедрову поручена тайная подготовка судов и заготовка угля Официальная версия — при необходимости — о подготовке десанта в Одессу.

На имевшем место совещании Врангеля с Кутеповым, Шатиловым и генералом Коноваловым, обсуждавшем вопрос о срочном отходе в Крым, решено драться насколько возможно долго впереди перешейков по соображениям моральным и из-за недостатка продовольствия. При отходе за Перекоп все войска Сивашского фронта будут подчинены Кутепову. Главком переходит в Севастополь.

Данные о фон Перлофе и Л. В. Шабеко получил. Первый, как мне удалось установить, имел связь и с германской разведкой. Жду подробных инструкций на случай внезапной эвакуации.

Баязет».

Надпись на информации:

«Доложить вместе с сообщением газеты «Последние известия».

Вырезка из газеты «Последние известия» (Париж) от 20 сентября 1920 года:

«Агентство Министерства финансов во Франции доводит до сведения г. г. клиентов Петроградской ссудной казны, что значительная часть вкладов и закладов была вывезена в Сербию в город Котор, где в настоящее время открыты операции ссудной казны.

Предварительные справки выдаются Агентством (47 rue de Berri) ежедневно от 2 до 4 часов.

В Катарро Петроградской ссудной казной была вывезена часть вкладов до 1914 года включительно и часть серебряных закладов. Бриллиантовые и золотые заклады были вывезены в Москву, и о судьбе их сведений не имеется. Запросы надлежит направлять: Югославия, г. Котор, уполномоченному Министерства финансов А. М. Гензелю».

Приписка:

«Надеются обезопасить себя и узнать, не сохранились ли у кого-либо закладные квитанции, чтобы затем присвоить чужое имущество.

Весьма важно!»

Глава тринадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА». (Продолжение)

1

Еще в первых числах октября на вилле «Бельведер» появился сын князя Белопольского — Николай. В нем трудно было узнать того вальяжного господина, который приезжал сюда в начале лета и потом, кажется совсем недавно, уговаривал отца переехать к себе. Николай Вадимович заметно сдал — похудел, обрюзг, кожа на скулах и под подбородком повисла. Он был издерган, нервен, утомлен. Поэтому и выхлопотал для себя (скорее, сам у себя) несколько дней отпуска и поехал, не считаясь с дорожными неудобствами и дискомфортом, которого не выносил. Он решил забрать отца — быть вместе в дни предстоящих тяжелых испытаний. А о том, что они предстоят, и скоро, Николай Вадимович знал точно.

Сын старого князя сдал не только физически. Он ехал на виллу с пустым сердцем и пустой головой, в которой уже не могли рождаться какие-либо достойные мысли. Прошедшие два месяца, надежды на нового правителя и широко провозглашенную им программу либерализации, обернувшуюся криками о «болярине Петре» и военной диктатурой, доконали его: сломили дух, сломили волю. Он теперь не знал, чего и хотел, чего мог требовать, что исповедовать. Никакая карьера его уже не волновала. В минуты слабости он уговаривал себя, что причиной всех перемен, происшедших в нем, явилось таинственное исчезновение, а может, и злонамеренное похищение дочери. Он старался обмануть себя, оправдать. Однако причины были глубже: человек крайне эгоцентричный, он совершенно не занимался детьми, они росли, шли определенным каждому путем под контролем сначала Арины и деда, потом воспитателей, и лишь внезапная болезнь Ксении как-то нарушила этот уклад. Но и здесь все определилось будто само собой: отец, решившись на добровольное изгнание, оставил Петербург, свой круг, однополчан и, забрав внучку, уехал в Крым...

А любил ли он, Николай, своих детей? Он просто не знал их, как обнаружилось это после войны, после революции и во время второй войны, междоусобной. Он не мог понять, например, почему тихий Андрей, бывший студент-горняк, никогда не отличавшийся дворянской спесью и даже водивший дружбу с сыном Арины Иваном, стал монархистом, сподвижником убийцы Слащева? Почему кадровый военный Виктор, прошедший фронт, окопы, бесчестье поражений, стал мягче, уступчивее, терпимее и утратил то, что заложили в него кадетский корпус, юнкерское училище, служба в привилегированном полку — офицерскую непримиримую кастовую спесь и презрение к идеям и людям. А какая у него росла дочь — добрая или злая, честная или лживая, человеколюбивая или нелюдимая? С ним Ксения была всегда немногословна, точно стеной отгораживала себя от него, и то немногое, что он узнавал о ней, были сведения деда. Он, Николай, поэтому и воспринимал их всегда с улыбкой.

Так он потерял детей. Но пока суть его существования составляли страсти государственные, борьба за идеи, претворение которых в жизнь должно было улучшить самую жизнь, усовершенствовать, сделать, с его точки зрения, благо для общества, — наличие или отсутствие детей тревожило его мало. Теперь, разуверившись в своей борьбе, покатившись вслед за своими кумирами и партийными лидерами вправо, он с удесятеренной силой почувствовал одиночество, духовную пустоту именно в сфере личных, своих отношений с детьми, которыми, кажется, тяготился с момента рождения первого сына. Видимо, тогда это был протест против действий жены, женщины волевой и энергичной, которая — теперь это можно признать без утайки — целиком подчинила его. Не исключено, что именно ранняя смерть ее вызвала бурный приток его активности во всех жизненных сферах, в том числе и в политике, ставший своеобразным протестом против его прежней бесхребетности и аполитичности. Внутренние силы буквально распирали, разрывали его. Он полюбил карты, стал постоянным посетителем аристократического яхт-клуба на Большой Морской, где собирались жуирующие мужчины, любители вкусно поесть и повеселиться.

В нем бурно заиграла плоть. Тогда-то он впервые вломился однажды в узенькую, со скошенным потолком, подчердачную комнатку Арины и грубо овладел ею. И потом, дождавшись, пока заснет дом, неизменно приходил к ней — чистой, пышнотелой, с бело-голубой бархатистой кожей, и, сорвав одеяло, валился ей на большую грудь, пахнущую молоком. Арина молча и покорно принимала его ласки, и эта покорность, как ни странно, лишь усиливала его постоянное желание. Иногда он оставался у нее, засыпал, усталый, с неясным чувством гадливости по отношению к самому себе. С рассветом Арина будила его одной и той же фразой: «Идите уж, барин. Утро. Светает уже, не спят».

Николай Вадимович действовал как опытный конспиратор. Он был уверен: о его отношениях с кормилицей никто не догадывается. И ошибался. Ксения и во второй раз стала свидетелем его позора. Однажды она проснулась, мучимая неясными ночными кошмарами, и, поднявшись наверх к Арине, чтобы та защитила ее от дурного сна, увидела в ее кровати отца и полные муки глаза кормилицы. Ей показалось, страшный ее сон продолжается. Захотелось закричать от ужаса, от чудовищной нереальности происходящего. Обливаясь слезами, Ксения вернулась в свою спальню и просидела до утра возле окна, шепча слова молитв, призывающих доброго боженьку спасти Арину и покарать отца. Ксения не подала виду, что ей известна позорная тайна, у нее оказался твердый характер матери. Но именно тогда и началось отчуждение, которое с годами переросло в плохо скрываемую неприязнь к отцу...

...Из Симферополя Белопольский выехал в прескверном настроении. Погода неблагоприятствовала: серое небо сидело на голове, вскоре полил дождь, задул холодный северо-восточный ветер. Шарабан, в которой отправился в путешествие Николай Вадимович, продувало насквозь. Белопольский нарочно не снарядил автомобиля: приметно, а на дороге, особо в районе Бахчисарая, бродят шайки самой разной ориентации, грабят, убивают. Он не считал себя робким или трусливым. Случалось — в той, прошлой молодой жизни — и на волков, и на медведя охотился. Раз, помнится, грудь о грудь сошелся с косолапым и не потерял присутствия духа. Да и в войну приходилось проверять себя не однажды. Бог миловал, но и сам он не плошал, труса не праздновал, никто не упрекнет. А нынче почему- то нервничал, сердился, что охраны не дали, дважды перекладывал из кармана бекеши за пазуху револьвер.

Да что там бандиты?! Он ведь и Слащева, во власти которого оказался, не испугался! Встречи с Врангелем, напротив, казались совершенно безопасными: барон был светский человек и оставался им на посту правителя Юга России. Николай Вадимович, выбранный в комиссию по земельному закону, поначалу был очарован новым главнокомандующим. Считал, с полной серьезностью разумеется, что у кормила власти встал наконец нужный «белому делу» человек, обладающий качествами, необходимыми для крупного политика. Врангель начал с того, что решительно отверг деникинскую стратегию во всем. Это импонировало левым кругам, группирующимся в Симферополе. Врангель, приезжал в Симферополь «на беседы» — сильный и волевой человек, рожденный вождем. Торопливо ловил мысли собеседников, с интересом, как думалось, встречал каждую новую идею, направленную на укрепление власти, соглашался на всевозможные комиссии, охотно отвечал на вопросы левой печати, клялся, что вся его деятельность будет направлена на укрепление законности и правопорядка в Крыму, а затем и в России (свою роль и место в этой будущей России он камуфлировал всеми способами).

Постепенно князь Белопольский стал приходить по отношению к Врангелю к иным выводам. Новый правитель «держал власть» без собственной программы, без глубоких мыслей, надеясь лишь на интуицию, которая помогала ему намечать ближайшую цель. А средства? Средства он избирал любые. Отношение Белопольского к Врангелю стало меняться. Этому способствовало и то обстоятельство, что Врангель вскоре был провозглашен диктатором (а при нем совет из пяти назначенных им начальников управлений), обещания восстановить земское самоуправление так и остались обещаниями, а комиссия по земельному закону, прозаседав и в Симферополе, и в Ялте, провозгласила было в Севастополе проект реформы, исполнение которой отодвинули, однако, на неопределенный срок. Врангель не годился, по твердому уже убеждению Белопольского, на роль вождя. Она оказалась ему явно не по силам. Врангель оставался лишь ротмистром кавалергардского его величества полка..

...Изрядно продрогнув, Белопольский приказал кучеру свернуть с Севастопольского шоссе на Бахчисарай. Он словно бросал вызов судьбе: в западной части предгорья, в пещерных средневековых городах — Чуфут-Калс, Эски-Кермен и Мангуп-Калс, на скалистом плато, отгороженном крутыми обрывами, и сосредоточивались всевозможные банды — русские, украинские, татарские.

Бахчисарай с трудом оправдывал свое название — «Дворец садов». Это был тихий, мирный и грязный городишко, расположенный в расщелине скал, которого, как могло показаться с первого взгляда, не коснулись ни война, ни частая смена властей. По дну извилистого ущелья с завидным упорством пробиралась речушка Чурук-су. И, словно повторяя ее изгибы, вились узкие кривые улочки, огороженные глухими заборами, за которыми скрывались низкие и жалкие домишки, обращенные окнами во дворы. Разбитая, вся в ямах, колдобинах и лужах главная улица пересекала Бахчисарай. Возле невзрачной кофейни, рядом с большой надписью по забору: «Дом пирдаются», Николай Вадимович остановил кучера. Тот, недовольный путевой задержкой, решительно отказался съесть или выпить даже чего-нибудь, заявив, что лошадь оставить не может: не ровен час, уведут басурманы, ищи потом ветра в поле, просил и их сиятельство не задерживаться: «Не успеешь на шаше выехать, темнеть начнет, а места Тут самые что ни на есть гнилые и гибельные». Белопольский обещал управиться со всей возможной скоростью и пошел перекусить и обогреться.

В кофейне, состоявшей из одной, впрочем довольно большой, комнаты, было полутемно, но тепло и малолюдно. Из кухни тянуло дымом, острым запахом маринованного мяса и пережаренным луком.

Подошел молодой и верткий татарчонок, осведомился, чего желает гость. Белопольский, поинтересовавшись местными ценами и придя в ужас оттого, что здесь они еще выше симферопольских, заказал порцию чебуреков и малый лафитничек водки. Когда глаза его освоились с полутьмой, стал он различать и предметы, и группу людей за дальним столиком. Сблизив головы, люди о чем-то разговаривали. Белопольскому они показались подозрительными, и он заторопился: не время и не место он выбрал для путевой трапезы. Однако водка «пошла легко», а огневые чебуреки были просто восхитительны и приятно жгли рот. Николай Вадимович несколько отвлекся и успокоился.

Внезапно дверь распахнулась и вместе с потоком холодного влажного воздуха, резко качнувшим пламя единственной керосиновой лампы, подвешенной к потолку, в комнату вошел высокий косоплечий человек в солдатской шинели без хлястика и кубанском красном башлыке. Задержавшись на пороге, он беспомощно топтался сослепу, озираясь по сторонам. Пришелец скинул башлык, лицо его, на миг осветившись, показалось Белопольскому знакомым. Настолько знакомым, похожим на другое мальчишеское курносое лицо, которое он никак не мог увидеть здесь, в Бахчисарае, что он непроизвольно встал и сделал шаг навстречу. Сомнений быть не могло: перед ним был сын Арины, тот, кого считали погибшим.

— Иван! — позвал его Белопольский. — Неужели ты?

— Как сказали — Иван? — спокойно отозвался тот. — Обознались, господин хороший, меня Дмитрий зовут, Дмитрий. Отродясь так.

— И Арина не мать тебе? — настаивал Николай Вадимович, краем глаза замечая, что люди, сидящие за столом, прислушиваются к их разговору. Доказать, что вошедший — Иван, представлялось ему почему-то совершенно необходимым. — Иван, Иван! — повторял он бестолково. — Я Николай Вадимович Белопольский. Белопольский, отец Андрея и Ксении. И Арина у нас работала в Петербурге. Неужели не помнишь? Мы думали, убит ты. И вот, встретились!

— Путать изволите, — спокойно, но уже чуть раздосадованно проговорил парень. — Дмитрий я, Уломов. И мать у меня не Арина, и в Петербурге я не жил. Все путаете, господин!

Четверо подошли от столика, встали рядом.

— Ты хто? Ты чэво к чэвэку пристаешь? — высунулся вертлявый и черномазый. — Он тэбе — Митя, ты — Иван! Совсэм баран, э! Глухой, слэпой, э! Ничего не понимаишь?!

Николай Вадимович не успел сообразить, что произошло, как чьи-то железные руки, намертво схватив его сзади за ворот бекеши и штаны, легко оторвали от пола и кинули куда-то в пустоту. Пролетев через дверь, князь Белопольский плюхнулся в лужу перед кофейней...

Никому, разумеется, он не рассказал о происшествии, случившемся с ним в Бахчисарае. И даже с Ариной не поделился своими сомнениями по поводу ее сына: если был тот косоплечий Иваном, он сам найдет мать, а если обознался князь, волновать Арину зазря нужды нет...

Каждый день на вилле начинался для Николая Вадимовича одинаково: поздно, бесцельно-лениво. В этой бесцельности его нынешнего существования и заключалась неизъяснимая прелесть. Ничего не надо было решать, делать, писать. Против всех предположений, отец согласился на отъезд, решительно объявив, что Ксения точно погибла и его здесь более ничто не держит, готов ехать во Францию, в Бразилию — куда угодно! Умирать ему все едино где. А раз в склеп князей Белопольских, в Лавру, его прах вряд ли кто доставит, — накрепко засели большевики в Петербурге, похоже, навсегда! — завещает он кремировать себя в каких угодно чужбинах, а затем развеять прах по ветру, кинуть в море или, случись такая возможность, из пушки выстрелить. Овладела стариком навязчивая идея...

После скудного завтрака, основу которого составляли заготовленные Ариной еще летом овощи, Николай Вадимович лежал, укрывшись пледом, в кабинете и глядел в потолок, слушая стук дождя по деревьям и крыше. Не было дождя — так же бесцельно бродил по саду, спускался к берегу или взбирался на скалу. Уже пора было начинать собираться, складывать самые необходимые и ценные вещи, договариваться о подводах, но Николай Вадимович все чего-то ждал, почему-то медлил. Он и сам не знал — почему. Впервые в жизни им овладела страшная апатия, полное безразличие ко всему. Даже к тому, что его неожиданно, но твердо отвергла Арина. В первую же ночь, когда он пробрался к ней, она сообщила ему свое решение, безжалостно добавив, что «времена нынче не для баловства, а она не для забав барских, поэтому пусть возвращается восвояси и дорожку в ее постель забудет окончательно и навечно...». Николай Вадимович и этим обстоятельством не огорчился, кажется.

Рано темнело. Томительные длинные вечера казались невыносимыми из-за их однообразия и молчаливой однотонности. В конце концов день отъезда был назначен. Начались сборы. Собственно, какие сборы? Арина складывала кофр и чемоданы, а старый князь, как человек военный, привычный к походам, выбрасывал из них более двух третей лишнего.

В последний вечер Николай Вадимович обнаружил, что свои вещи Арина не готовит к отъезду. Произошел неприятный разговор, достаточно неожиданный для Белопольского. Арина заявила, что уезжать не собирается: дождется конца войны — по всему видно, она не за горами, — а как замирятся, вернется она в родную деревеньку — сколько ж лет можно за барские спины прятаться и чужую волю исполнять! Захотелось и ей пожить хозяйкой, каким-никаким, а своим домом, своими радостями и заботами. Верой и правдой послужила она Белопольским, чиста у нее совесть: всем и во всем прислуживала, разве не так? И сын ее Иван живой оказался, недавно со знакомым человеком весточку ей прислал. Как он, где — ничего не знает. Но пишет Иван, чтоб никуда не двигалась она, на месте сидела, скоро приедет, увидятся. А потащится бог весть куда за господами, может, и не увидятся никогда, время такое, хмурое. Николай Вадимович тут же припомнил недавнюю встречу в Бахчисарае. Значит, он все-таки не ошибся, и то был Иван. Интересно, почему он не признался? Кем стал? Не иначе, в неприятной компании оказался. Вероятно, бандит.

Второй неприятный разговор возник в тот же предотъездный вечер с отцом — сам собой, из ничего и чуть не окончился серьезной ссорой.

Началось с мелочей, перешли на политику. Старый генерал винил во всем «масонов», «либералов», «революционеров». Эти понятия были для него тождественны, он их путал, безоговорочно присоединяя к тем и другим своего сына, который пажеский корпус окончил, был и статский советник, и камергер, кормился царскими милостями, как и все его предки, которые верой и правдой служили престолу и отечеству, за что не раз отмечались высокими наградами, поднявшими род князей Белопольских в истории государства Российского, а потом, будто под влиянием дурмана, стал делать все, чтобы уничтожить императора и само понятие самодержавия. Нацепил бант, пошел с чернью по петроградским улицам, заплеванным семечками, требуя свободы и равенства. Вот и получили, что требовали. Потеряли отчизну, которую рвут теперь на части все, кому не лень. Большевикам Россию не жаль: не они ее строили, не они собирали.

Сын доказывал, что императорский режим прогнил, ссылался на слова графа Витте: «Этот психически ненормальный режим есть переплетение трусости, слепоты, лукавства и глупости», приводил общеизвестные факты, связанные с Распутиным и его окружением, с военным министром Сухомлиновым и полковником Мясоедовым.

— А ты? А твои лидеры и друзья — эти пораженцы и трусы?! Эти Родзянки, Гучковы, Львовы?

— Гучков, как известно, не трус. Он не раз доказывал свою храбрость! И на стороне буров, и на стороне македонцев. И в войне с японцами! Будьте же справедливы, Вадим Николаевич!

— Проболтали государство. Они вели себя, как антипатриоты.

— О чем говорить? О каком патриотизме? — восклицал Николай Вадимович. — Русский император-патриот, получив телеграмму о разгроме его армии под Цусимой, сунул телеграмму в карман и продолжал партию в теннис. Пока немцы к войне готовились, он вел переписку с братцем Вильгельмом! «Дорогой Вилли!», «Дорогой Ники!» — какая нежность! Какая родственная верность! Жалкий, маленький, рыжий офицерик. Большевики правильно сделали, расстреляв его и всю эту компанию анемичных немочек. Я...

— Замолчи! — закричал вне себя отец и смешно затопотал ногами. — Молчи! Молчи! — Лицо его побагровело. Старик упал в кресло, тяжко и редко хватая разверстым ртом воздух, стараясь произнести какое-то слово, вместо которого вырывались лишь неясные звуки.

Такое случилось впервые. Николай Вадимович испугался не на шутку: дичь, даль, отсутствие какой бы то ни было врачебной помощи, предстоящий отъезд... Он заметался, крича Арину, суетясь в поисках домашней аптечки, боясь за старика, оставленного в одиночестве. Когда он вернулся, отец покойно полулежал в кресле с подушкой под головой, голые ступни его стояли в тазу, куда Арина поминутно подливала теплую воду из кувшина. Эти бело-синие, необычно тонкие, как палочки, ноги с непомерно большими ступнями в тазу и было то, что Николай Вадимович увидал, вбежав в комнату. И Аринину статную, туго обтянутую кофтой спину с ложбинкой посредине — Арина, согнувшись, держала одной рукой тяжелый фаянсовый кувшин и даже не обернулась.

— Ну, как вы, отец?

— Я все сделала, как покойный доктор Вовси научил, — отозвалась Арина. — Отпустило, вроде.

— А что, разве не первый раз такое?

— Не впервой, — как показалось ему, осуждающе ответила Арина. — Его сердить нельзя. Никак. И волновать.

— Я понимаю, — покорно и униженно согласился Белопольский.

— Ты ведь не царя, ты меня оскорбил, русского дворянина, Николай, — неожиданно спокойно, своим обычным голосом сказал князь. — Вся моя жизнь... — И крупная слеза, блеснув, покатилась по его щеке.

— Простите, отец. Вырвалось. Не хотел делать вам больно, поверьте. Хотел изложить свою позицию — не более. Без позиции теперь и винтовку не дадут.

— Оставь нас, иди, Аринушка, — старый князь выпрямился в кресле. — И не беспокойся. Спасибо тебе.

— Отдохнуть бы вам лучше, Вадим Николаевич.

— Иди, иди, — старик опять начинал сердиться. — На все божья воля. Кувшин вот погорячей принеси. Вода остыла.

— А что вы принимаете, отец? — спросил Николай, чтобы как-то заполнить томительную паузу.

— Микстуру... Дрянь! Ты вот... Расскажи мне о большевиках, насколько тебе известен сей предмет.

— О большевиках? — удивился сын. — Почему о большевиках?

— Хочу знать: почему они взяли власть? В чем их сила?

— Но отчего сейчас? У нас будет время наговориться и обсудить все в Симферополе, отец. — Увидев, что старик хмурится, Николай согласился: — Хорошо, я скажу. Странно, однако, почему это так необходимо?

— Если ты мне объяснишь и я пойму... Может так случиться, что я и останусь в России.

— Бог с вами, отец! Генерал, внуки — врангелевские офицеры, сын — общественный деятель и эмигрант. Мы и в эмиграции не прекратим борьбу! Да вас же расстреляют при первой облаве! Или вы надеетесь вернуться в свой петербургский дом? В свое поместье? Все давно захвачено комиссарами, разграблено, сожжено!

— Не о том ты. Я — о родине... Тут умереть хочу. — Старик бессильно откинулся на спинку кресла и подушку. — Говори, я устал.

— Хорошо, хорошо, отец! — Николая Вадимовича уже тяготил этот разговор в столь неподходящий час с больным стариком, судя по всему потерявшим способность видеть жизнь и мыслить реалистически. «Как ехать с таким? — мелькнула ненароком мысль. — Не лучше ли оставить его с Ариной?» — и тут, устыдившись себя, Николай отогнал эту подлую мысль.

— Я не знаток большевистской доктрины, отец. И истории возникновения этой партии — тем более.

— Были ли среди их лидеров действительно немецкие шпионы, как говорят?

— Все мы чьи-нибудь шпионы. Хотя не думаю: очень самостоятельны они в своих действиях. Их лидер Ульянов-Ленин — человек, судя по всему, умный, ловкий и дальновидный. Да, очень ловкий. — Николай Вадимович бесконечно усталым, привычным жестом левой руки потер переносицу и помассировал мешки под глазами. — Их сила — в умении приспособиться к моменту, оценить его, принять решение. Как все подлинные политики, они беспринципны. Сначала, к примеру, требовали созыва Учредительного собрания, потом решительно разогнали его; призывали к миру с немцами и подписали его, как известно, в Бресте, потом собрали рабочие дружины, кинулись на немцев и прогнали их из-под Пскова. Жонглируют лозунгами: сегодня они за совдепы из рабочих, крестьян и солдат, завтра — против. Многие их лозунги взяты напрокат у других партий. Особо у эсеров, с которыми они поначалу блокировались весьма крепко. И у Плеханова, у социал-демократов. В экономике они опираются на учение Маркса. И тут у них эклектика!

— Почему же они побеждают? — насмешливо спросил старый генерал. — Ты не ответил. Каковы на этот счет твои соображения?

— По-моему, все достаточно просто. Прежде всего они купили мужика. Они дали ему землю — бери без всяких выкупов и ограничений, владей, распахивай! Во-вторых: мир, штыки в землю! Народу, три года просидевшему в окопах, это лучший подарок. Однако вскоре им пришлось проводить мобилизацию и собирать армию. Но тут уж иное дело: на нас, простите, нападают, мы — революционеры! — должны обороняться. И третий их краеугольный камень — свобода. Свобода, свобода во всем! Делай, что хочешь: работай, семечки лузгай, грабь бар-эксплуататоров, живи, как хочешь! А ведь в самом тишайшем мужике русском издавна сидит анархист и бунтарь. Ему свистни: «Сарынь — на кичку!», его только в ватагу сбей и атамана дай — пойдет гулять, хмелея от содеянного и слезы проливая, по стране. Вспомните Разина, Пугачева, Болотникова. Или сегодняшнего Махно! Все одно!.. Вот остановить мужика — дело трудное. В деревеньку вернуть, в стойло. На этот счет большевики свой ловкий ход придумали. Называется — диктатура пролетариата.

— Это как понять, Николай?

— Диктатура — это гегемония. Рабочий-де класс главное в государстве. Он владеет производством, управляет экономикой, он хозяин всему в стране. А мужичье — его союзник, вроде младшего брата. Несмышленыши. Рабочие за ними приглядывать должны, чтобы те, значит, чего-нибудь не так не сделали. Вот и выходит: Россия теперь — государство рабочих и крестьян.

— Ну а все иные? Военные там, инженеры, врачи, учителя. Они как же? Куда же?

— Им нет места в новой России, если несколько гиперболизировать, конечно. Интеллигенция — навоз. Рабочие и крестьяне считают, все могут сами, даже государством управлять.

— Но управляют же. Ты сам признаешь, и мы видим.

— Полагаете, в правительствах у них одни рабочие? Ни одного, насколько я информирован. Интеллигенты!

— Но почему ты так кричишь?

— Обидно за продажное это наше сословие. При помощи российской интеллигенции вписывались самые позорные страницы в историю.

— Но будто и некоторые наши генералы им служат?

— Есть, есть! И много! Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов, генерального штаба генерал от кавалерии Клембовский, генерал-майор Самойло, генерал-майор Бонч-Бруевич! И несть им числа: это лишь те, о ком я знаю. Христопродавцы!

— Не суди и не судим будешь.

— Не сужу, ибо не понимаю. Запугали? Купили? Одного, двух. Но в их армии десятки генералов!

— И генералы ошибаются, не одни интеллигенты. И я ошибся горько, простить себе не могу.

— Где, если не секрет?

— Отмахнулся от доктора Вовси. Не помог, разрешил убить его.

— Но что вы могли сделать?!

— Оставь... Когда меня арестовали большевики, он пошел к их главному, добился моего освобождения. А я? Смиренно поговорил с каким-то штабс-капитаном и удовольствовался его сообщением. Нет, нет! Я предал человека, не ответил добром на его добро.

— Толстовские идеи поздно проявились у вас, отец, вы не находите? Да и не время.

— Да, не время. Я один. А ты? Ты — растерявшийся, полный лишь бессильной ненависти человек. Что с нами будет? С Андреем, Виктором? С осколками семьи Белопольских? Ты предлагаешь бегство за рубежи. Я боюсь подобного способа существования. Я подумаю... Иди, Николай. Ты же знаешь: решение еще не принято и уговаривать меня бесполезно.

— Мы накануне эвакуации, отец. Армия уйдет, а с нею внуки ваши. И сын ваш — я ни за что не останусь под большевиками. Значит, вы остаетесь один? Кто позаботится о вас, старый и больной человек?

2

В этот же день на севастопольской набережной, возле Графской пристани, встретились два генерала. Один — старый — сидел, тяжко развалясь на садовой скамейке, тупо и безнадежно смотрел на море. Другой — молодой — фланировал, уверенный в своей неотразимости и популярности, с интересом поглядывал на хорошеньких женщин, пытаясь приобрести перспективное знакомство на вечер. Он был среднего роста, широкоскулый, широкогрудый, плосконосый, с хулиганским, воспаленным темнокожим лицом, с серо-голубыми хитрыми глазами, на которые, закрывая лоб, падал волнистый белокурый чуб. Походка чуть враскоряку выдавала кавалериста. Сидевшему было за пятьдесят. Он казался развалиной. На мясистом лице выделялся острый подбородок. Русые усы, крупный нос, светло-голубые глаза. Короткая стрижка не скрывала большой лысины. Но главное, на что обращал внимание каждый, был огромный живот, похожий на грушу, и раскрытый томик Диккенса на коленях.

Молодой, дойдя до скамейки, остановился, изумленный. Он сел, и генералы, обнявшись, облобызались.

Это были Шкуро и Май-Маевский. Герой летнего наступления, доведший свои войска до Киева, Орла и Воронежа, пребывал в отставке и глухой безвестности, пил, продавал последнее. Шкуро, всегда кузнец своего счастья, есаул, заставивший не то Кубанскую раду, не то Деникина под нажимом какого-то великого князя произвести его в полковники и генералы, был, как всегда, на поверхности, в центре событий, нужный даже тем, кто считал его просто бандитом. Шкуро обожал въезжать в захваченные города на белом коне. Его всегда окружали офицеры собственного конвоя — «волчьей сотни», носившие на рукаве черный шеврон — разверстую волчью пасть со скрещенными костями, — волчьи хвосты, пришитые к папахам. Он был любимцем удачи и от этого всегда тщеславен и честолюбив. Недавно еще всерьез надеялся первым войти в Москву, хапнуть миллион рублей — премию, назначенную Российским торгово-промышленным комитетом. Поняв, что Москва отдалилась надолго, а скорее всего — навсегда, Шкуро принялся сам составлять капитал и, как утверждали знатоки, весьма преуспел на этом поприще при взятии городов и борьбе с местными большевиками, к которым при великой нужде относил всех, кого грабил. Невежественный терский казак, хвастун, рубака и плясун, ставший генералом и всерьез считавший себя полководцем, он любил славу и сам создавал ее, даже фамилию свою — Шкура — переиначив, облагородил.

В Екатеринодаре его жена «вела открытый дом», пользуясь наставлениями графини Воронцовой-Дашковой, ставшей кем-то вроде церемониймейстера при ней: мебель «ампир», блистательная сервировка, отличная кухня, вина на все вкусы, лакей в нитяных перчатках. Шкуро пренебрежительно звал наставницу жены «графинчиком». Впрочем, он не так уж часто бывал дома, предпочитая апартаменты в собственном поезде. Вокруг него всегда вились мелкие журналисты, поэтические «гении», песенники танцоры, «актрисы». Утверждали, Шкуро купил даже кинооператора, призванного запечатлеть все его подвиги для истории в назидание потомкам.

Именно с кинематографом, рассказывали, и произошел у Шкуро интересный казус. Как-то, окруженный свитой, после обильного ужина, направился он с женой посмотреть фильму «Шкуро на фронте», снятую ради очередной рекламы. Все шло хорошо, пока камера показывала героя в тяжелых боях, но как только на экране замелькали кадры, рисующие храброго генерала на отдыхе, разразился скандал: отношения Шкуро и какой-то миловидной сестры милосердия не вызвали у жены никаких сомнений в их подлинной сути. Забыв все хорошие манеры, преподанные ей графиней Воронцовой-Дашковой, мадам Шкуро орала, как простая торговка.

Взаимная приязнь, родившаяся не столь на фронте, сколь за пиршественным столом, объединяла Шкуро и Май-Маевского, во всем людей очень разных. И вот даже теперь Шкуро не погнушался сесть к опальному приятелю, покинутому всеми старику, и на виду у всего города заговорить с ним.

Поначалу Май-Маевский отвечал односложно, короткими фразами, с тяжелой одышкой: жизнь плоха, неинтересна, несправедлива к нему. Потом чуть оживился.

— Послушай хотя бы это! — Порывшись в карманах, он достал клочок мятой бумаги. Спросил с недоверием: — А известно тебе, как отблагодарил меня за службу Деникин? Нет? Точно?!. Я ему, можно сказать, каштаны из огня таскал, ковер к Москве выстилал, а он?! Не знаешь или притворяешься? Тогда, послушай вот... любезного Антона, послушай. — И он принялся читать: — «Дорогой Владимир Зенонович! Мне грустно писать это письмо, переживая памятью Вашу героическую борьбу по удержанию Донецкого бассейна и взятию городов: Екатеринослава, Полтавы, Харькова, Киева, Курска, Орла... Последние события показали: в этой войне играет главную роль конница. Поэтому я решил: части барона Врангеля перебросить на Ваш фронт, подчинив ему Добровольческую армию, Вас же отозвать в мое распоряжение. Я твердо уверен, от этого будет полный успех в дальнейшей нашей борьбе с красными. Родина требует этого, и я надеюсь, что Вы не пойдете против нее. С искренним уважением к Вам, Антон Деникин». Каково?! Только не помогла ему и моя отставка: барон Врангель его, как устрицу, проглотил. И не пискнул!

— Э, оставь! — махнул рукой Шкуро, принимая совершенно беззаботный вид. — Как давно это было, а ты все себя мучаешь. Где Деникин? И Деникина нет, уплыл, не вернется. О другом думать надо.

Май-Маевский, не встретив сочувствия, погрустнел и вновь понурился. И опять заговорил короткими фразами, с одышкой. Все люди — пресмыкающиеся, стоит ли воевать за счастье хоть одного процента из этого подлого племени? Водка и кабаки надоели: похмелье тяжко. Бабы его никогда не интересовали. Да и деньги вышли. Несколько дней назад его денщик Франчук удачно, кажется, сплавил спекулянту орден святых Михаила и Георгия, пожалованный господами союзниками от имени короля Георга V... Май-Маевский пошутил: нечем и торговать больше, разве звание лорда, что ему англичане дали, перепродать кому? Но кто его купит сейчас, здесь?

— Брось хандрить, отец! — воскликнул Шкуро, взяв под руку Май-Маевского. — Хочешь, пойдем обедать? Хочешь, в карты играть? Ну, не хандри, не хандри, отец! У меня сердце разрывается! Хочешь, поедем... Ну, в Италию! Все равно здесь никто не спасет положения. Надо бросать эту лавочку. Денежек у тебя нет? Я дам! У меня миллиончиков двадцать, поделимся по-братски. А, Владимир Зенонович?

Май-Маевский молчал хмуро.

— Ты что, отец? — Шкуро обеспокоенно придвинулся, заглянул в лицо. — Плохо тебе? Есть девочки — цимес, пальчики оближешь, а?

— Пойдем лучше водку пить, — ответил Май-Маевский. — Грудь вот болит. Простудился, наверное. Двадцать миллионов твоих и здесь вполне прожить можно. Не стоит и в Италию ездить. — Он облегченно вздохнул и захохотал. Живот его заколыхался: видимо, генерал почувствовал себя лучше. — Помню, помню тебя в красные дни! Лихой ты был казак, Андрей. Они тебя как героя встречают, с музыкой, цветами, хлебом-солью. И деньги на серебряных подносах. А тебе — не помню уж и где — сумма недостаточной показалась. Помнишь?

— Да нет, не помню.

— Ты еще конвойца вызвал. С подноса ему в полу и говоришь: «На, возьми мелочь. К блядям сходишь!»

— Зря сказал — и те деньги пригодились бы.

— Именно, именно! — кивнул Май-Маевский и повторил: — Хорошо сказал, лихо. — И он тяжело поднялся, засунул под мышку томик Диккенса.

— Я и сейчас не хуже! — Шкуро поднялся следом и, шагая, запел: «Со своей ватагой я разграблю сто городов!.. Лейся, белое вино, ты на радость нам дано». Ты же знаешь, отец, кубанцы и терцы не пограбят, так и воевать не будут.

— Может, в чайную имени барона Врангеля пожалуете, генерал? — шутливо спросил Май-Маевский.

— Пусть немец сам там чаи гоняет! — ответил его Ф приятель и замысловато выругался.

3

Среди городков Крыма Евпатория в ту пору была одним из самых жалких и малоприметных: высокая аристократия еще в начале века выбрала для себя южный берег, оставив западный с Саками и Евпаторией для людей малосостоятельных, считая сии места, несмотря на древнейшую их историю, прекрасные пляжи и целебные грязи, таврическим захолустьем. Так оно и было. Уездный и портовый город Таврической губернии, Евпатория стояла вся на виду, прижатая с запада и востока солеными озерами. С питьевой водой в городе было всегда плохо. Северо-восточные ветры распространяли неприятный запах сернистого газа. На въезде, словно игрушечные, возвышались, бессильно бросив крылья, обгоревшие и порушенные ветряные мельницы. На главной, Фонтанной улице, где тротуары мощены плоскими камнями разных размеров, шумели голые ветви акаций. Здесь, сбоку от главной войны, но совсем рядом и с Севастополем, и с Симферополем решил затеряться знаменитый и грозный недавно капитан Орлов с десятком верных своих людей.

Основной базой капитана Орлова служило немецкое поселение южнее Сак: белые кубики домов, крытых красной черепицей, яблоневые, сливовые и грушевые сады, аккуратные крылечки, конюшни, хлев и амбары под одной крышей с жильем, тяжелые ставни с неизменными сердечками. Все двери — во дворы, окна — на улицу. Свежевыбеленные массивные заборы. За заборами — цветники. За заборами ходят сытые свинки, гуси, куры, индюшки. Попыхивает паровая мельница. Поскрипывают причудливые резные флюгера. Слышатся спокойные голоса: «Халло, Ганс!», «Халло, Лизхен!» Тишина. Покой. Порядок. Точно и войны никакой нет...

Немцы-колонисты, занимавшиеся в Таврии земледелием и скотоводством, были богаты, независимы и неизменно показно лояльны к любой власти. Поэтому капитан Орлов и решил отсидеться у евпаторийских немцев, переждать трудное время, посмотреть, чем оно кончится, чтобы выплыть на поверхность политической борьбы в свой час.

Поначалу, правда. Орлов решил спрятаться у татар, на северо-восточной окраине Евпатории. У богатого и влиятельного Септара они сняли два дома, окруженные садами. Устраивало Орлова и то, что рядом находилась Мамайская каменоломня, где легко было укрыться в случае любой непредвиденной опасности и от простой облавы, от кого бы она ни исходила — от белых, красных, зеленых. Однако случайное столкновение с группой партизан из отряда «Красные каски», который скрывался в каменоломнях, заставило Орлова сменить базу и перебраться под Саки. Впрочем, орловцы от скуки группками и в одиночку частенько мотались в Евпаторию и по-прежнему наведывались с ночевкой к Септару...

После того как еще в марте Слащев настиг отряд Орлова у Джанкоя и жестоко разбил его орудийным огнем, захватив пленных и штаб, в котором были изъяты, как сообщалось, значительные суммы, Орлов сумел исчезнуть. Военно-полевой суд приговорил пленных офицеров к смерти. Все считали, Орлов отомстит, он не простит разгрома Слащеву. Но время шло, а никто не нападал на «генерала Яшу». Тогда стали говорить, что Орлов ушел к зеленым. Затем — переплыл Черное море и примкнул к Кемаль-паше. Он же спокойно отсиживался под Евпаторией. Его окружали наиболее преданные соратники. Денег и оружия у них было в достатке. Они отдыхали, развлекались сколько могли в своем добровольном заключении, просто жили — каждый в меру своих потребностей и воображения. Они ждали. Ждали неизвестно чего. Их осталось всего двенадцать (а не шестнадцать, как писал в своих приказах Слащев). Шестеро — офицеры. Самые верные — капитан Дубинин, чудом сбежавший из-под слащевского ареста, штабс-капитан Сысоев. Остальные — молодежь: поручики Дузик и Ржецкий, морской лейтенант Гетман, примкнувший к отряду еще ранней весной, когда с Орловым заигрывал герцог Лейхтенбсргский. Нижние чины состояли при офицерах денщиками. Компания собралась весьма пестрая — от ярых монархистов до анархистов. Впрочем, и те и другие были далеки от политики. Поэтому, вероятно, нечастые разговоры о мировоззрении кончались ссорами, а если все были пьяны — драками. Сысоев и Гетман дважды стрелялись с десяти шагов. И оба раза в воздух: каждому хотелось уцелеть, дождаться иной жизни, махнуть за границу.

Всю эту разношерстную публику цементировал лишь Орлов — бывший симферопольский гимназист, а затем и Георгиевский кавалер, обладающий фантастической физической силой и храбростью. Его боялись все. Сподвижники мятежного капитана знали: в Симферопольском казначействе Орлов «реквизировал на правое дело» десять миллионов. Каждый надеялся на свою долю, на шестую часть. А может, и на большее — ведь капитан Орлов и любой член группы были смертны: могли погибнуть от шальной пули, умереть от тифозной вши, попасть в плен к врангелевцам или красным партизанам. Да, ждать стоило. Ожидание и объединяло группу, укрывшуюся в окраинном доме молчаливого немецкого колониста Штюбе, который неплохо зарабатывал на своем молчании. И не какими-то ничего не стоящими деникинскими «колокольчиками», а денежными знаками довоенных еще, николаевских времен.

Так они жили. Сатанели в безделье. Отсыпались, отъедались, опивались парным молоком. Но наступал час, когда Орлов и его начштаба Дубинин, не сговариваясь, приходили к выводу, что группе нужна немедленная разрядка, иначе раздастся взрыв и все полетит к чертовой матери. Начинались лихорадочные сборы. Денщики кидались собирать коней. Запрягали — смотря по времени — две тачанки или два почтовых четырехместных экипажа, проверяли оружие и летели в Евпаторию, к милому Септару, в его тайные владения, неподалеку от Мамайских каменоломен, где каждому и всем им вместе было дозволено все. «Татарский хан», как орловцы звали Септара, никогда не знал заранее о времени их приезда и всегда был готов к нему. Словно по мановению волшебной палочки являл он и богатый стол, коньяки и вина, и не знающих устали музыкантов.

...Дом Септара был двухэтажный — огромный и загадочный, состоящий из двух больших и бесчисленного количества маленьких комнат, комнатенок, клетушек самого непонятного назначения. Дом опоясывал фруктовый сад. За глухим забором, на востоке, — потайные ворота, ведущие в степь, на дорогу к каменоломням. Септар принимал орловцев в самой большой комнате, выходящей окнами на деревянный балкон. Пол комнаты глиняный, на стенах цветные войлоки, вокруг — тахты, покрытые коврами, с широкими шерстяными тюфяками, одеялами и подушками. На сундуках — пирамидой — одеяла, подушки, тюфяки. На балках под потолком — праздничная одежда, платки, халаты, священные книги. Низкие столики, похожие на табуреты, придвинуты к тахтам. На них — вино, фрукты, орехи, остывшие шашлыки, повядшая зелень. Септар умел варить кофе. Он делал это всегда сам, не доверяя священной процедуры никому. Две девушки в малиновых бархатных расшитых кацавейках, с распушенными иссиня-черными волосами под золотыми шапочками, неслышно скользя, убирали лишнюю посуду. Орловцы были уже изрядно пьяны. Лейтенант Гетман безмятежно спал. Остальные полулежали в расстегнутых мундирах и френчах. Их лица казались багровыми. Музыканты удалились. Веселье шло на убыль. Все устали, обалдели от обильной выпивки и еды. И нужно было либо расходиться спать, либо изобретать нечто новое и еще не испытанное. Тоскливая бесперспективность висела в воздухе.

— Сим свидетельствую, что в петербургской Симеоновской церкви... — подняв палец, торжественно читал какую-то бумагу поручик Дузик, стройный, курчавый блондин с бессмысленными голубыми глазами. — Церкви, — проговорил Дузик со значением. — В метрических книгах за нумером сто тридцать пять значится, что его сиятельства графа Ивана Петровича Хвостова сын Владимир родился и молитован тысяча восемьсот девяносто седьмого года августа двадцать пятого числа, а крещен сентября двенадцатого числа. При крещении восприемниками были: действительный тайный советник Дуляго и супруга генерал-лейтенанта Анна Ивановна Дузик.

— Ну что? Что? — повысил голос Дубинин. — Что с того?

— А то, что моя метрика!

— Ого! Так это ты граф? — лениво бросил Орлов. Раздался общий смех. — Графьев с фамилиями Дузик не бывает, — торжествуя, закончил он.

Раздался новый громовой взрыв смеха. Поручик Ржецкий, узкогрудый, с непомерно длинным носом и неулыбчивым ртом, подчеркнуто весело катался по тахте.

— Я не понимаю, господа... — бормотал потерянно Дузик. — Кажется, я не давал никому повода... Я прошу, господа... Наконец, я требую! Послушай, Ржецкий...

— Иди ты! Иди ты! — хохотал поручик, подтянув колени к подбородку, продолжая кататься по тахте. — Ну, насмешил!.. Насмешил!... Граф Дузик.

Споро подскочил, протрезвев будто, кривоногий Сысоев. Прошелся на руках перед Дузиком, пропел баритоном, сильным и неожиданно приятным:

Едет чижик в лодочке в очень важном чине.

Пойдем выпьем водочки по этой причине!

Дузик, грязно ругаясь, нашарил в глубине бокового кармана бриджей револьвер и, вскинув его быстрым автоматическим жестом, хотел было выстрелить, но Орлов железной рукой схватил его за кисть, сжал ее и, мгновенно вывернув, заставил выпустить револьвер. Придвинув его к себе ногой, он поднял его, брезгливо сунул под одеяло, сказал:

— Пить не умеете, господа. Фу!

— А что вы можете предложить нам? — с вызовом улыбнулся штабс-капитан.

— A-а!.. Придумайте, господин капитан, что-либо подходящее для этих горячих детских голов, одурманенных спиртом и бузой. Придумайте, прошу вас.

— Извольте, — спокойно сказал казавшийся увальнем бывший начальник орловского штаба. — «Бутылочку». Традиционная игра русского офицерства.

— Где? — живо поинтересовался Сысоев.

— Винный подвал Септара — пустая пещера.

— Я согласен, господа! — радостно хлопнул себя по бокам штабс-капитан, поспешно застегивая френч. — Кто со мной?

— Вам бы только кровь пускать, — сказал Ржецкий. — Берите и меня: чему быть, того не миновать. От судьбы и сумы не уйдешь, гс-да. — Он вытащил изящный бельгийский браунинг и посмотрел в дуло.

— А вы, граф? — спросил Сысоев.

— Я убью вас!... Там... В подвале! — воскликнул поручик Дузик. — Есть же бог!

— Кто четвертый? Вы, лейтенант?

— Я спать буду. — Гетман рухнул лицом в подушки и тут же захрапел.

В сопровождении пожилого слуги-татарина офицеры спустились стершимися каменными ступеньками в галерею. Винные подвалы Септара были невелики и, судя по всему, почти пусты. Пахло затхлой, душной сыростью, прокисшим вином и мокрым деревом. Татарин провел их в пустой, метров в сорок квадратных, подвал и, оставив плошку с чадящим фитильком, вышел.

— Господа, известны ли вам все условия игры? — деловито осведомился Орлов. — Я, как старший, считаю своим долгом... Прошу написать необходимые слова. Вот бумага... Карандаш, правда, один. — Он усмехнулся, начал писать первым, проговаривая текст вслух, чтобы дать образец: «В смерти моей никого не вините». И подпись. —

Орлов передал карандаш Дузику, сказал тихо: — Давайте-ка вы, граф...

— Вы... верите? — еще тише переспросил тот.

— Безусловно, — серьезно сказал Орлов. — Хотя это ничего не меняет в вашем положении. Все ли написали, господа? Записки прошу положить в ваши карманы, как того требует форма. — Он снова усмехнулся. — Хотя так делали до войны. Ныне же ничей труп не рождает подозрений. Расходитесь по углам. Кто водит — добровольно?

Вызвался Дузик. Остальные согласились: так правильно. Поручику, который не очень твердо держался на ногах, завязали глаза и дали «смит-вессон» с тремя патронами в барабане. Орлов вывел его на середину подвала, развернул несколько раз вокруг себя, предупредил строго:

— Стрелять по ногам. Попадешь выше — убьем.

Дузик пробормотал что-то нечленораздельное.

— Господа офицеры! — воодушевленно провозгласил Орлов. — Все готовы? Начали! Тишина! Все!

Холодный, сырой и темный подвал погрузился в настороженную тишину. Даже дыхания людей не слышалось. И вдруг чей-то настороженный голос отчетливо из угла: «Ку-ку!», а другой, озорной, где-то рядом откликнулся: «Ку-ку!» И сразу прогремело два выстрела. Подвал наполнился едким запахом пороховой гари.

— Мазло, — констатировал пренебрежительно Сысоев и, переместившись, крикнул: — Ку-ку, граф! Ку-ку!

Дузик снова выстрелил на голос и снова промазал.

— Стой, Дузик! — азартно сказал Сысоев. — Предлагаю иные правила. Играем вдвоем. У тебя выстрел и у меня. Твой — первый, согласен? А вы, господа? Чудно! Прошу выйти лишних.

Орлов зажег светильник, и они с поручиком Ржецким вышли за дверь.

— Задуйте свое коптило, — крикнул им вдогонку Сысоев. — Невозможно! Ку-ку, граф! Цельтесь верней: у вас один шанс не быть убитым.

— Он его хлопнет, — шепнул Орлову Ржецкий. — Пропал Дузик ни за понюх табаку.

— Пожалуй, — равнодушно согласился Орлов.

— Ку-ку! — послышалось из-за двери. — Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! — Похоже, Сысоев кричал сразу из всех углов.

Хлопнул третий выстрел Дузика. И раздался счастливый, торжествующий смех штабс-капитана.

— Ладно, — сказал Орлов. — Пора кончать! — Он зажег плошку и, перепрыгнув ступеньки, распахнул ногой дверь в подвал. Дверь жалобно скрипнула. Орлов увидел Дузика, сдирающего с глаз повязку, и ухмыляющегося Сысоева за его спиной — он, точно краб, твердо стоял на своих кривых коротких ногах, готовый к прыжку.

— Стоп, господа, — сказал Орлов.

Дузик повернулся на его голос, увидел Сысоева и, держа «смит-вессон» почему-то обеими руками, нажал на спусковой крючок. Непостижимым образом оказавшийся в барабане четвертый патрон сработал — пуля попала штабс-капитану в сердце. Сысоев упал, продолжая непонимающе улыбаться.

— Нечестно, граф, — сказал он, слабея. — Что же ты... — И умер.

«Смит-вессон» принадлежал убитому. В последнем патроне, оказавшемся в барабане, Дузик был невиновен: сам Сысоев и вытаскивал лишние.

Оставив убитого в подвале (хоронить штабс-капитана было делом рядовых или людей Септара), офицеры вернулись в дом хмурые, продрогшие, желающие поскорее напиться. Никто не задал им ни одного вопроса.

Поручик Ржецкий, отойдя в угол и отвернувшись, решительно достал портативный шприц, завернутый в носовой платок. Наполнив шприц жидкостью из маленького флакончика, он расчетливым и привычным жестом засучил рукав на левой руке и зубами оттянул кожу. Не глядя, правой рукой вонзил иглу... От морфина зрачки Ржецкого сузились. Поручик опустил рукав и вернулся к компании, спокойный и подтянутый. Никто, впрочем, не обратил на него внимания: к тому, что Ржецкий «колется», уже привыкли.

В комнату вошел новый молодой офицер с матовым миловидным, женственно узким лицом, обрамленным длинноватыми для военного человека пышными волосами. К поясу у него была привязана грифельная дощечка.

— О, Кэт! Красавица! — обрадовался Орлов. — И ты сюда? От Штюбе?

«Из Симферополя», — написала она грифелем.

— Ладно, Кэт. Отдыхай. Выпить хочешь? Эй, крикните-ка там Селтару! Кто-нибудь! — приказал Орлов.

«Септар уже распорядился», — девушка легко и плавно встала и, стремительно пройдя комнату по диагонали, села рядом с Дузиком. На ее лице просвечивали красные пятна. Горели от нестерпимой боли глаза. Это была Ксения Белопольская, внучка старого князя, пропавшая еще летом на южном берегу под Симеизом.

Кофе убрали. Снова на низких столиках появилось вино, спирт, татарская буза, вареное мясо, чебуреки. Разбудили Гетмана, и орловцы вновь вернулись к прерванной трапезе. А через четверть часа все словно забыли о происшедшем. Поручик Дузик, самовольно причислив себя к кирасирам, вдохновенно врал что-то о караулах в Зимнем; багрово-свекольный Ржецкий после укола морфина был счастливо возбужден и подвижен; Дубинин — хмуро молчалив и задумчив.

Орлов ел и пил много, но хмель не брал его совершенно. В нем росла злоба. Он наливался ею, как горшок, до краев. И обижался на всех. Он всегда обижался — дико, неутешно, до слез — и на несложившуюся свою судьбу, которая не вывела его в генералы наподобие Врангеля — его он боготворил — и Слащева, которого он люто ненавидел; и на сподвижников своих, живых и уже мертвых, что не наставили вовремя, не оберегли, не помогли твердой верой и полной отдачей сил победе и торжеству их дела; и на обстоятельства, всякий раз оказывавшиеся сильнее его воли и разума. Орлов был человек с гипертрофированным самолюбием. Таких выдвигает смутное время. Он мог стать кем угодно. Но прошло несколько лет, в которые укладывалась и мировая война, и гражданская, а он, увы, никем так и не стал. Группка жалких людишек, собравшихся за этим столом, — все, что осталось у него для будущего. Орлов железной рукой привычно гнул и мял серебряную ложку. Лейтенант Гетман сладко позевывал: этот ребенок-гигант с лицом викинга мог проспать двадцать четыре часа в сутки...

Ксения Белопольская — Кэт, как звали ее орловцы, — высоко полулежала в подушках. Матовое лицо ее пылало. Тонкие горячие пальцы поднимали тяжелый серебряный кубок. Глаза счастливо вспыхивали. Кэт казалась совершенно счастливой. Она привычно дышала смрадным воздухом попойки; без смущения слушала кавалерийские остроты собутыльников, еще не остывших от случайного убийства, только что свершившегося на их глазах; с удовольствием и даже с лихой жадностью накачивала себя шампанским. До возвращения она успела нюхнуть кокаину и теперь блаженствовала: от одной лишь понюшки весь мир становился розовым и голубым, вспыхивал ярким золотом, наполнялся стойким и сильным ароматом роз. Кэт хотелось петь, смеяться, молиться. А эти офицеры, низкие и подлые люди — багроволицые, в распахнутых френчах, несвежем белье, пропитанные запахами свалявшейся кошмы, собственного пота и конской мочи, перемешанными с запахами табака, горелого мяса и свежевыпеченных лепешек, — казались ей людьми, ближе которых у нее никого не было в жизни.

— Кэт, Кэт, — говорил девушке Орлов. — Вы чудесная, вы прекрасная. Мне жаль вас. Что мы торчим тут, у татар? В богом проклятой дыре? Давайте поедем вдвоем в Севастополь — закатимся в тихий ресторан, тряхнем недельку стариной, ей-богу, без особого смысла, в свое удовольствие, ля фуршет. А?

«Вас повесят в Севастополе, Орлов, — писала она. — В Севастополь нельзя».

— Ну, в Феодосию, в Керчь — тихие города. А? Никто нас не знает. Ей-богу, дело. Погибнем тут, в мышеловке. Тифозная вошь сожрет или свои хлопнут. Ехать надо, Кэт, ехать, пока можно. Не захочешь, силой увезу, Кэт!

«Фантазии у вас мало, Орлов. Жаль...»

...Тихо в гостиной у Септара. Все спят. Одна Ксения Белопольская лежит без сна, с открытыми глазами. Думает, вспоминает.

Это случилось вскоре после того памятного дня на дороге, когда все пассажиры ее предали, отвернулись от нее, не протянули руку помощи, а молодой человек с рачьими глазами, что ехал в том же экипаже, оказался белым контрразведчиком и арестовал ее, как большевистскую шпионку...

Карета, миновав кордон, продолжала медленно тащиться по нижней разбитой гравийной дороге. Казалось, ничто не изменилось. И только в душе Ксении бушевал пожар. Она ощущала свою полную беззащитность и полную зависимость от франта с рачьими глазами, хотя он оставался совершенно безучастным к ней. Не посмотрел ни разу, слова не сказал. И ему никто ничего не сказал, не спорил, не потребовал объяснений. И это еще больше пугало Ксению. Она находилась в полном оцепенении, в прострации, не в силах не только попытаться бежать, но и рта раскрыть, чтобы попросить снисхождения и пощады, объяснить, кто она и откуда.

Так они ехали, пока новая пробка на дороге не остановила экипаж. Шоссе здесь уходило от моря и поднималось по склонам яйлы почти к дороге Симферополь — Ялта. На пути этом лежало довольно крупное и ухоженное в прошлом поместье.

Перед усадьбой в глухом молчании стояла толпа. Нет, толпа — это ей показалось. Тесно сбитая в кучу, стояла группа людей, окруженных солдатами с примкнутыми штыками.

Все вышли, чтобы размять ноги, посмотреть на происходящее там, впереди. И Ксения вышла. Молодой франт с усиками и рачьими глазами тотчас, словно клещами, сжал ее руку и приказал, чтобы она во всем ему подчинялась, следовала рядом и глупостей никаких не предпринимала. Ксения кивнула. Глаза ее наполнились слезами.

Карета, в которой ехала Ксения, осталась ночевать в усадьбе — так приказал контрразведчик. Он пришел с разгоряченным от вина лицом и красными ушами и сказал, что все должны ночевать здесь в целях собственной безопасности: в округе снова появились зеленые. Он все чаще бросал недвусмысленные взгляды на Ксению и все пытался уговорить ее на прогулку перед сном, но она инстинктивно жалась к попутчикам, будто они могли защитить се. Но они не только не могли — не хотели: они видели в ней «большевичку» и всячески демонстрировали свое пренебрежение — так им было удобнее перед собой и друг перед другом. Каждый ведь считал себя порядочным человеком. Ксения поняла, что обречена, что сама жизнь ее под угрозой.

Поздним вечером, в проливной дождь, молодой человек с рачьими глазами, под предлогом допроса, увел Ксению в карсту и, после недолгой борьбы, заломив ей руки, изнасиловал ее.

Случившееся потрясло девушку. Но лишь на миг. Уже в следующее мгновение пропал страх, ощущение надвигающейся опасности, ужас перед безжалостными и бесстыдными рачьими глазами. Глядя на суетливо приводящего себя в порядок маленького подлеца, ничтожную скотину, комок грязи, Ксения решила, что обязана убить его — достать револьвер и разрядить барабан в сальную, омерзительную физиономию. Выросшая в потомственной военной семье, Ксения, слава богу, отлично бы смогла это выполнить. И револьвер оказался под ногами. Он выпал, вероятно, из его кармана.

Воспользовавшись моментом, когда контрразведчик отвернулся, она, опустив руку с сиденья, подняла револьвер и приставила к голове своего мучителя. Тот, смекнув, сказал поспешно:

— Не стреляйте: разбудите солдат.

— Я дочь князя Белопольского, — боясь разрыдаться, чуть не выкрикнула Ксения. — У меня дед генерал и братья офицеры. Они накажут вас за меня. Вы ответите! За все!

— Простите, — униженно сказал он. — Вы мне очень понравились. Я не мог сдержаться... Я ошибся...

— Молчите! Ненавижу! Боже! Вы!..

В этот момент за усадьбой послышалась стрельба. Раздались возгласы: «Зеленые! Зеленые! Спасайся!»

Рядом с каретой пробежал коренастый пожилой подпоручик, стреляя в воздух и крича: «В ружье! Ко мне! Сюда! В цепь!» Контрразведчик, ощерившись и пригнувшись, будто готовясь к прыжку, повернулся. Ксения дважды выстрелила в него не целясь и выскочила из карсты, чувствуя, что он вываливается за ней следом.

Мимо бежали какие-то люди, солдаты, побросавшие винтовки. Ксения побежала было со всеми к нижней дороге, а потом остановилась и, опустившись на садовую скамейку, разрыдалась.

Промокнув и промерзнув до костей, Ксения поднялась и побрела к дровяному сараю, инстинктивно забилась в щель между поленницами. Она не чувствовала своего тела: руки и ноги, шея, спина были словно чужие, непослушные, неподвластные ей. Их точно и не существовало вовсе, и только голова лихорадочно работала, и билась в ней, как осенняя пчела в оконное стекло, одна-единственная мысль: «Забыть, забыть, все забыть...»

В следующее мгновение острая боль пронзила все ее тело. Боль рождалась где-то в ногах и, вонзившись в низ живота, поднималась все выше и выше и разливалась повсюду, сжимала грудь, выкручивала, казалось, каждый сустав, ввинчивалась в мозг — превращаясь в одну общую жгучую и мучительную боль, от которой Ксения на какой-то миг потеряла сознание... А рядом, в усадьбе, горел теплый свет, слышались веселые голоса и граммофонная музыка. Там были люди. Они могли прийти ей на помощь: дать тепло, накормить, утешить. В окнах мелькали тени, и та, другая жизнь среди людей представлялась ей заманчивой, притягательно-прекрасной. И опасной — потому, что она не знала тех людей, потому, что теперь она боялась всех, боялась, что снова станут мучить ее, пытать, издеваться над ее душой и телом. В те минуты сама смерть не пугала ее так, как то, что уже сделала с ней жизнь за одни сутки.

Мимо сарая скользнула быстрая серая тень. Похоже, женщина. Женщина — это не так страшно. Женщина должна понять се, не станет мучить, поможет, спасет. Ксения придвинулась к выходу из сарая, позвала: «Милая... Помогите... Помоги...» — но голос ее пресекся.

Собрав силы и презрев опасность, Ксения хотела позвать женщину громче... Но только невнятные звуки вырывались из ее горла. Потом Ксения закричала дико...

Она пришла в себя от необычного покоя и безопасности. Чьи-то крепкие и нежные мужские руки бережно несли ее. «Витя... Андрюша... дедуля», — подумала она точно во сне и прижала пылающее лицо к чьей-то теплой, широкой груди. Ксения крепко зажмурила веки. Тяжелые предчувствия снова охватили ее. Но — странное дело! — страха перед будущим у нее уже не было. Пережитое, все, что, схватив за горло, лишило ее голоса, было настолько страшным и безвыходным, что совсем заглушило ужас Ксении перед настоящим, каким бы тяжелым оно ни оказалось. Она, кажется, прожила все и могла не бояться уже ничего.

Ксения открыла глаза. Тот, кто держал ее на руках, внес ее в громадную гостиную, разделенную нелепыми, белыми колоннами. За большим круглым столом ужинало полтора десятка мужчин — по большей части молодых, одетых и в военные, и полувоенные костюмы. Стол был заставлен бутылками. Граммофон с помятой, покореженной трубой пел голосом Надежды Плевицкой: «Помню, я еще молодушкой была...» Мембрана прыгала и скрипела. Музыка внезапно оборвалась, и все лица повернулись к вошедшему и его ноше.

— Господа, смотрите, какой цветочек я нашел на помойке, — прозвучал мягкий баритон у Ксении над ухом.

— Она, по-видимому, немая, господа. Может, даже глухонемая.

— Или притворяется, — добавил кто-то справа.

— Ты слышишь меня, детка? — вышел из-за стола капитан.

Ксения кивнула.

— Да отпустите ее, поручик! Не видите, она почти голая и дрожит?!

— Посадите ее за стол! Дать выпить для согрева! Не убежит! Никто у тебя ее не отнимет, поручик! — послышались голоса.

Ксению усадили. Сосед справа подвинулся. Кто-то накинул на нее френч. Подали фужер с мутноватой жидкостью, похожей на разбавленное молоко. Ксения подняла глаза и впервые увидела своего «спасителя». У поручика было мальчишеское самоуверенное и самовлюбленное лицо и васильковые чистые глаза. На мундире — солдатский «Георгий».

Ксения по-прежнему находилась в сильном душевном напряжении. Люди и предметы в гостиной воспринимались ею целиком, как некая неизвестная, но привычная картина, как неодушевленное целое. Тем более что собравшиеся в гостиной действовали как бы сообща: они пили и пели хором. Ксению все более удивляло это общество любителей пения, и все большее любопытство к чужой жизни просыпалось в ней. Она не понимала, что все они мертвецки пьяны. Ей казалось, никто не обращает на нее внимания. Жидкость в фужере пахла тошнотворно. Внезапно Ксения перехватила васильковый взгляд поручика с «Георгием» и поняла, что обречена и что уже принадлежит ему. Она опрокинула в рот полфужера и задохнулась. Ею овладел не испытанный никогда приступ лихости и отчаяния, вызванный опьянением...

Растрепанная, иссиня-белая, Ксения очнулась на плече у поручика. Глаза у него были мутные, безжалостные. На розовой и безволосой груди алел свежий шрам. Ксения, пошатываясь, с трудом встала, добралась до кувшина с водой и долго пила, чтобы залить огонь, бушевавший у нее внутри.

— Как тебя зовут? — спросил очнувшийся поручик и подал ей альбомчик, где писал трагические любовные стихи. — Кто ты?

«Кэт», — написала Ксения первое, что пришло в голову.

Попав к орловцам, Ксения стала Кэт. Она сама придумала это имя, чтобы раз и навсегда отрезать себя от прошлого. Поначалу Ксения просто не хотела жить и много раз хотела умереть, рисковала понапрасну, но ни пуля, ни сабля не брали ее. Поручика с васильковыми глазами все звали Костиком. Он по-своему даже привязался к Ксении, подарил ей изящный браунинге отделанной перламутром рукояткой, привез (где и достал только?) специальную грифельную дощечку и тоненький карандашик. С их помощью Ксения и объяснялась с окружающими. Это было не очень и сложно: ее теперешний лексикон обычно ограничивался десятком слов.

Постепенно Ксения действительно становилась Кэт. Она свыкалась с новой своей жизнью, с новым положением, точно влезала в новую шкуру. Ей казалось, эта вторая — немая — жизнь Кэт не имеет никакого отношения ни к той, прежней жизни, ни к чистой девушке, которую звали Ксения. Ей даже нравилась ее новая жизнь — вольная, бездумная, беззаботная. Она окрепла и огрубела. Походка и жесты ее стали точными и стремительными. Породистые длинные ноги в кавалерийских бриджах и тонких, мягких черкесских сапогах легко несли ее по степям и горам, управляли конем, могли без устали танцевать лезгинку. Лицо Кэт загорело ровно и матово. Глаза потемнели. Пышные белокурые волосы она остригла очень коротко и стала похожа на юного корнета. Вряд ли теперь кто-нибудь из ее прежних знакомых узнал бы в ней кисейную барышню из семьи князей Белопольских. Кэт жила на скаку, и ни разу она не разрешила себе остановиться, оглядеться, посмотреть спокойно и трезво на тех, кто скачет с ней стремя в стремя.

Единственное, что отличало Кэт, — то, что она не воевала. Она ни разу не выстрелила, не пустила в ход оружие. Ни при встречах со слащевцами, ни в коротких боях с красной и зеленой конницей. И даже недавно, когда после яростной сшибки их обратили в постыдное бегство и огромный казачина с бородой веником, догнав Костика, выбил, словно играючи, из его рук кавалерийскую сабельку и занес свою тяжелую казачью шашку для последнего удара, а Костик закричал чужим, ломким и визгливым голосом: «Стреляй, Кэт, стреляй!», — она не выстрелила. Она даже не потянулась к кобуре. И только посмотрела презрительно через плечо и оскалилась, и чуть придержала коня, чтобы увидеть, как казак страшной силы ударом разваливает ее Костика до седла, а тот, кто горячо обнимал ее еще вчера, принуждая к доскам, валится на холку лошади и падает, проваливается куда-то, исчезает из жизни. Навсегда...

Группа, оставшаяся от некогда большого отряда Орлова, моталась по горному Крыму, обходя города и крупные поселки, лавируя между белыми, красными и зелеными. Иногда, случалось, нежданные встречи кончались перестрелкой и поспешным бегством. Похоже, Орлов все присматривался, все прикидывал, к кому примкнуть, чтобы повыгоднее продать свое имя «бунтовщика» и «борца за правду». Орлов ждал пика борьбы белых и красных. Он знал, конечно, чем она закончится; он ждал лишь когда, чтобы, воспользовавшись растерянностью первых же часов эвакуации, улизнуть за границу.

...Кэт лежала на тахте в комнате верного татарина Септара и думала. Орловцы спали. Ксении не спалось: впервые за время бегства из дома возникло у нее желание прокрутить свою жизнь назад, чтобы разобраться в себе как-то и внимательно остановиться в тех местах, мимо которых она проскакала, не задерживаясь.

Ксения вспомнила, как месяц назад, вечером, нарвавшись в бахчисарайской кофейне на Базарной улице на группу слащевских офицеров, узнавших Орлова, они бежали от них в сторону пещерного города Качи-Кале.

У слащевцев были свежие кони, но они плохо знали дорогу и плохо, видно, ориентировались в темноте. Кричали похабщину, стреляли вслед не целясь и отстали в конце концов.

...В отряде, преследовавшем орловцев, был и князь Андрей Белопольский. Он пошел на свободный поиск от скуки, от безделья, из-за долгого неучастия в боях, оттого, что стал уже забывать рождающее холодок и бодрость чувство риска, которое и в той, германской, и в этой войне всегда помогало ему ощущать себя настоящим человеком, полезным и нужным правой борьбе.

Андрей, как старший по званию, самый опытный из офицеров, и подал команду прекратить погоню: черт знает этих бандитов — вполне могут навести на засаду и перестрелять всех, как рябчиков.

Орловцы же скакали, не сдерживая разгоряченных, загнанных коней, по долине, мимо садов, пожухлых и не всюду убранных виноградников, табачных плантаций, пришедших в запустение.

Милый и интеллигентный (но буйный подонок во хмелю) голубоглазый поручик Дузик, в далеком прошлом москвич, студент-востоковед, начал рассказывать Ксении об этих местах. Дузик скакал рядом. Топот копыт заглушал слова, ветер относил фразы. Лицо его с широко раскрытым ртом казалось смешным. Он был влюблен в Кэт, и ей доставляло удовольствие мучить поручика.

Ах, Дузик, бедный Дузик! В ту ночь он лежал на свежем сене рядом с Кэт под одной буркой и мучился, ворочался, не спал, боясь дотронуться до нее. И она поначалу не спала, ждала, готовая разрешить ему все, как уже разрешала это другим — без всякого чувства, но с острой радостью вседозволенности и нестыдным любопытством. Но Дузик не осмелился, и дрема захватила ее, сморила, тихо опустила куда-то, в мир без звуков.

Утром все двусмысленно улыбались. Дузик хмурился, а она не смогла удержать легкой обиды и даже презрения.

После завтрака Дузик повел Кэт на прогулку — посмотреть знаменитый целебный источник святой Анастасии, он находился в нише под отвесной скалой, обложенный круглыми камнями. Вода в источнике иссякла. И дорогих икон, которые висели здесь когда-то, конечно, не было. Только крест, высеченный на камне, остался. Дузик почтительно взял Кэт за руку. Его лицо показалось Ксении печальным, даже страдальческим. Преодолев себя, он заговорил — вначале смущенно, но потом все более твердо и безжалостно к себе:

— Вы не любите меня, Кэт... Ну, я безразличен вам. А давеча... Я заметил... Когда вечером мы оказались рядом... Вы презираете меня, да? Презираете?

«Что же хотели вы?» — написала она и, подумав, добавила: «Венчаться?..»

— Я прошу у вас минуту, — сказал он глухо. — Я должен сказать, а вы — выслушать. Это очень важно. Будьте только серьезны. Минуту, одну минуту.

«Орлов ищет, учтите».

— Вы боитесь? — Эта мысль впервые пришла ему в голову. — Вам совершенно нечего бояться меня, клянусь! — И он перекрестился. — Я люблю вас, Кэт. С того дня, когда вы появились. Я не знаю, кто вы и откуда, как вас зовут в действительности, — меня это не касается. Я принял и полюбил вас такой, какая вы есть. И величайшим счастьем всей моей жизни было бы назвать вас своей женой, если бы вы согласились или дали мне надежду, — я готов и к ожиданию этого мгновенья год, пять, десять лет! Но я не могу обманывать вас, Кэт! У меня отнята надежда. Я болен дурной болезнью, я обречен. Поэтому я не посмел коснуться вас. Вы понимаете?

«Спасибо вам, — она улыбнулась ему с искренней теплотой. — Вас вылечат».

Размышляя о своей и чужой жизни, Ксения, конечно, не понимала, что происходит вокруг нее. Людей, которые находились по ту сторону фронта, она не видела, не знала, как они выглядят и чего хотят, за что борются. Они представлялись ей бородатыми, обезьяноподобными мужиками, комиссарами в кожаных тужурках, с руками, по локти обагренными кровью, что глядели на нее с многочисленных плакатов «ОСВАГа» при Деникине и с карикатур на газетных полосах. Эти люди, собравшиеся в армию, хотят поломать старую, привычную всем жизнь и установить какую-то иную, свою жизнь, со своими порядками, своей властью, где, как говорят и пишут, не будет места ни ей, ни ее деду-генералу, ни всем тем, кто ее окружает последние полгода... Нет, и тех, кто окружал ее теперь, Ксения совсем не идеализировала. В своей девичьей жизни в Петербурге и Крыму она не встречала таких среди людей своего круга — ожесточенных, безжалостных, свободных от понятия чести, морали, не верящих никому и ничему, даже своему слову. Но такими их сделала долгая война — сначала с немцами, потом со своими. Все сподвижники Орлова сливались в воображении Ксении в придуманный ею образ некоего белого рыцаря без страха и упрека, который был бы достоин Кэт и которого она желала бы видеть рядом с собой. В голове у нее была полная каша. Она сама не знала, чего хочет. Самым угрожающим и обременительным казалось ей теперь родившееся неизвестно из чего особое отношение к ней самого Орлова и те права вожака, которые он предъявлял на нее, — о них знал весь отряд. Кэт чувствовала, что должна немедля разорвать эти отношения, но не знала, как это сделать, и не могла ничего придумать. Она и задремала с этой мыслью. Но спать ей не пришлось, верный Септар поднял Орлова и его группу: неподалеку появился карательный отряд, началась облава — ищут партизан и начальника их, красного крымского командира Алексея Васильевича Мокроусова...

4

Поздний осенний вечер темен — ни зги не видно. Двое верхом, хорошо знающие дорогу, двигались быстро. Первый, помоложе и повыше, в длинной кавалерийской шинели, скакал на полкорпуса коня впереди, словно проводник или человек, отвечающий за жизнь своего спутника. Тот, другой, был в бурке и полковничьей папахе, держался в седле привычно, чуть набок, полые кони спотыкались, из-под копыт летели мелкие камни, галька.

— Сейчас Байдары, — сказал молодой. Одно плечо у него было заметно выше другого.

Дорога сделала петлю, и они услышали море. Оно сильно шумело впереди. Из-за стены разрушенного здания — когда-то здесь была почтовая станция — выдвинулась размытая фигура, послышался хриплый голос:

— Стой! Кто идет? — Раздался лязг затвора.

— Полковник Скандин с адъютантом! — спокойно ответил молодой.

— Пропуск!

— «Керчь!»

— Проезжайте! — Тень исчезла в развалинах.

Проехав еще две версты, всадники повернули направо, на тропу, спускающуюся к морю.

— Имение «Форос», — сказал младший. — Бывшее.

— Знаю, — небрежно отозвался полковник. — Образцовое имение, на весь Крым: триста десятин, богатый дом — картин замечательных уйма, скульптуры. Да... Между прочим, имелась и электрическая станция — качала воду в искусственные пруды и фонтаны.

— Ни черта не осталось! — весело отозвался адъютант. — Немцы, самостийники, татары — кого тут не бывало! Все по кирпичику, по гвоздику. И владельцев не сыщешь.

Некоторое время они спускались молча.

— Хорошо, дождя нет, — снова завел разговор молодой.

— Все хорошо, — отозвался полковник. — И ветра нет, и шторма нет. И то, что Форос — у мыса Сарыч[13] самая южная точка. И мы вроде бы не опаздываем, без приключений. Только курнос ты — зело заметно.

— Сейчас Сарычский маяк помигает.

— А он работает? — В голосе полковника впервые прозвучало беспокойство.

— Как когда.

— Лучше бы не работал Золототканый.

— И это мы можем, и это в нашей власти.

— Без приказа ничего, Иван!

— Слушаюсь, господин полковник!

Всадники спешились и, держа коней в поводу, продолжали тихо спускаться к морю. Оно ощущалось рядом, за последними рядами деревьев — шорохом ленивой волны, волочащей гальку, запахами йода, водорослей и каплями морской воды, которую разносил окрест теплый южный ветер. У границы пляжа полковник сказал:

— Видишь?.. Прибыли вроде.

— Точно. Будто сереет, — согласился молодой. — С парусом, кажется.

— Верно кажется, — подтвердил Скандии. — Обождешь здесь! Давай фонарь.

— Может, здесь запалим? — молодой с готовностью встряхнул спичками.

— «Запалим», — передразнил полковник. — Вы что, в конюшне росли, ротмистр? — Полковник вздохнул и, тяжело ступая, зашагал по пляжу. Мелкая галька и песок дико взвизгивали у него под ногами.

Приблизившись к кромке воды, он постоял, напряженно всматриваясь в тихую прибрежную темень. Сзади, из парка, наплывало холодное туманное облако, расползалось по воде, уходило в темноту. Полковник под буркой зажег свечу, вставил ее в фонарь, осторожно задвинул в окошке красное стеклышко. И посигналил фонарем в море, прикрывая фонарь полой бурки.

Тотчас мигнул неподалеку ответный красный глазок — он словно висел над водой. Вспыхнул два раза и погас. Послышались всплески: кто-то осторожно работал веслами. Из туманного, сырого облака выдвинулся нос лодки, заскрипел по отмели. Проворно выскочил человек в зюйдвестке, брезентовом костюме рыбака и высоких негнущихся резиновых сапогах. Вместе с полковником он легко вытащил лодку на отмель, настороженно спросил, разгибаясь и держа руку в кармане широких штанов:

— Как там «Брат»?

— Выписан.

— Я так и не понял, куда он был ранен?

— В левую. Все в порядке. Привезли что-нибудь?

— Инструкции для «Баязета».

— Как? — воскликнул Скандии. — Это же нарушение!.. Это невозможно!

— Нет времени. Обстановка крайне напряженная. Сегодня завтра начнется штурм Крыма. Центр распорядился: вам, не мешкая, выходить прямо на «Баязета». Другого случая у нас не будет. Если завтра вы, как обычно, не встретите «Брата» — послезавтра в Севастополе. Десять утра. Гостиница Киста, номер тридцать семь. Стучите четыре раза. Входите, извиняетесь, спрашиваете: «Не здесь ли проживает генерал Каровский?» Ответ: «А чем знаменит Каровский?» Говорите: «Он мой брат». Ответ: «Я прекрасно знаком с ним».

— Послезавтра в десять утра. Гостиница Киста, тридцать семь. Стучать четыре раза, — заучивая, повторил полковник. — Генерал Каровский. А дальше?

— Хозяин номера должен быть один. Передадите пакет. Там новые шифры, инструкции.

— А если он будет не один?

— Дождетесь, пока освободится, — недовольно сморщился приезжий. — Это не ваша забота. Ну, попросите, чтоб он проводил вас. Придумайте там что-нибудь.

— Ясно. Есть ли что передать на словах?

— «Баязсту» приказано эвакуироваться на первых кораблях, пока не началась паника. В Константинополе ему номер в отеле «Пера Палас». Там его найдут. Пароль прежний. Если понадобится срочная встреча — «Жокей-клуб», спросить Мориса Пера, коммерсанта.

— «Жокей-клуб», Морис Пера, коммерсант, — повторил полковник.

— Найдете «Брата», передайте ему тоже эвакуироваться в Константинополь.

— Больше ничего?

— Больше ничего. Я ухожу.

— Счастливо.

— На днях и вы получите инструкции. Ну, привет товарищам, Мокроусову. Успехов вам всем.

— Спасибо, — сказал Скандии, помогая сдвинуть лодку.

Чиркнув по отмели, как по наждаку, лодочка скользнула в воду, и туманная мгла поглотила ее.

5

— Здесь у аппарата Врангель.

— У аппарата генерал Витковский. Здравствуйте, господин главнокомандующий.

— Слушаю вас.

— Сегодня с утра я подвергся яростным атакам Шестой армии противника. Особо сильный удар был нанесен на участке Натальино — Черная Долина. Ввел в бой сто тридцать третий и сто тридцать четвертый резервные полки, которые фактически уничтожены. Вынужден отступать по Перекопскому тракту, имея на плечах конницу красных. Существует реальная угроза прорыва противника в Крым. Прошу указаний.

— Не жался лошадей, сдерживая противника арьергардными боями, отходите форсированным маршем в Крым.

— В случае придания подкреплений я постараюсь задержать красных у города Перекоп. Прошу поддержки артиллерией с Турецкого вала.

— Вы стали разговаривать, как Родзянко, генерал. Подкреплений не будет. Обороняйтесь силами собственного корпуса. Чаще контратакуйте.

— Я опасаюсь окружающих действий Первой Конной армии, господин главнокомандующий. Боюсь быть отрезанным от Крыма.

— Вы суеверны, как василеостровский мещанин, генерал Витковский. Приказ вам ясен? Разговор окончен.

Врангель отошел от аппарата и испытующе посмотрел на Шатилова. Начштабглав успокаивающе кивнул: знаю. И, взяв под руку, повел Врангеля в соседнюю комнату, к оперативной карте. Вооружившись указкой, начал показывать места дислокации красных частей — 1-й, .2-й Конных армий, 4-й, 6-й и 13-й общевойсковых. Сказал бесстрастно:

— Общая численность — более ста тридцати тысяч человек. У нас сорок.

— Но у нас артиллерия, — сказал Врангель. — Перекоп и Юшуньские укрепления.

— Да, — согласился Шатилов. — Пока их тяжелая артиллерия не вся еще подошла. Но наше уязвимое место — Литовский полуостров.

— Воды Сиваша достаточно прикрывают его.

— А западные ветры? Вспомним историю государства Российского, походы Миниха.

— Такое случается не чаще, чем раз в сто лет.

— Фрунзе по указанию Ленина отдал директиву об общем наступлении: ворваться в Крым любой ценой, зимней кампании не допускать. Надо оставлять Мелитополь: его нам не удержать.

— Так. — Врангель склонился над картой. — Будем отводить войска двумя группами. Через Чонгарский перешеек и Арабатскую стрелку. Подготовь приказ. Чем больше сил мы укроем в Крыму, тем дольше сможем удержать его. Попробуем отсидеться на укрепленных позициях. Они, кажется, неплохи.

— Пожалуй. Но Литовский полуостров остается нашей ахиллесовой пятой. Есть еще сообщение. Генерал Климович через фон Перлофа доносит, что Махно будет сражаться на стороне большевиков.

— А они?

— Приняли предложение, чтобы обезопасить свой тыл. Махно они, видимо, решили уничтожить потом.

— Нелегко.

— Пожалуй, труднее, чем когда мы начинали. Следует принять надлежащие меры, дабы не повторился Новороссийск.

— Даже так?.. Что ж... Как только «крымская бутылка» закупорится, будем готовить приказ об эвакуации. Возлагаю это на тебя, друг мой. В грозный для России час у меня нет человека более надежного и верного.

— Благодарю за доверие, Петр Николаевич, — дрогнувшим голосом проговорил генерал Шатилов, почтительно вытянувшись перед главнокомандующим.

— Я немедля еду в район Перекопа инспектировать укрепления, — глядя куда-то вдаль, поверх его головы, сказал Врангель. — Вернусь завтра. Я хотел бы...

— Наметки плана эвакуации будут готовы, Петр Николаевич, — начальник штаба своими ответами как всегда предвосхищал вопросы главнокомандующего.

— И прошу, — заметил Врангель: — Строгая тайна, полная секретность.

— Естественно, Петр Николаевич. Желаю успешной поездки на фронт.

— Благодарю. До встречи. — Врангель милостиво кивнул и вышел. Его окружили верховые конвойцы. Подъехал автомобиль с дежурным генералом. Врангель, приняв привычную величественную позу, занял переднее место, откозырял охране. Автомобиль двинулся.

Врангель еще надеялся на что-то, на свою звезду, на чудо в конце концов, черт возьми! Зрела мысль: в чужих землях лучше появиться командующим, нежели неизвестным генералом несуществующего войска или штатским господином, хозяином несуществующих земель. Как азартный и опытный игрок, Врангель хотел верить, что сможет еще отыграться, но как человек военный и достаточно опытный понимал: это начало конца, пройдет сколько-то дней, и большевики сбросят его в море...

Информация пятая. ИЗ ДЖАНКОЯ В ЦЕНТР

«Оборона Крыма возложена на Кутепова.

Представителям прессы, созванным Врангелем, положение охарактеризовано как не внушающее опасений. Одновременно имеется сообщение штаба главкома № 661, где говорится об отводе войск на укрепленную Сиваш-Перекопскую позицию. Объявлено осадное положение. 26-го после заседания правительства состоялся секретный разговор Врангеля, Шатилова с Кедровым. Адмирал заявил, что имеющиеся в портах суда могут принять в случае эвакуации лишь 70 — 75 тысяч человек. Приказано: мобилизовать все, что держится на воде, вызнать, что можно, из Константинополя, задержать в крымских портах суда, в том числе и иностранные, закупить в Константинополе дополнительные запасы угля и масла. Кривошеину поручено успокоить членов правительства.

27-го Врангель прибыл в Джанкой. Кутепову дана директива — держаться, контратаковать, выиграть пять-шесть дней для обеспечения эвакуации. В штабе Кутепова запрещено произносить слово «эвакуация».

28-го, вернувшись в Севастополь, Врангель распорядился занять войсками почту, телеграф, главные учреждения , выставить усиленные караулы на вокзале и пристанях. В полдень принимал представителей иностранных миссий (просил корабли), затем вновь представителей прессы (говорил о героях, защищающих европейскую цивилизацию от большевизма: «Я вправе надеяться, что те государства, за общее дело которых сражалась моя армия, окажут гостеприимство несчастным изгнанникам»). 31-го им дан приказ об общем отходе войск через Чонгарский перешеек и взрыве за собой мостов.

Из Константинополя прибыл французский крейсер «Вальдек-Руссо» в сопровождении миноносца под флагом адмирала Дюмениля, командующего средиземноморской эскадрой. «Чарующий Дюмениль» сказал Врангелю: «Полагая положение на фронте безнадежным, я не вижу иного исхода, как эвакуацию гражданского населения, желающего избежать расправы большевиков, вместе с остатками белой армии». Врангель, заметив, что эвакуация не может быть осуществлена без прикрытия французских кораблей, сказал: «В случае, если Франция не обеспечит перевозку армии на соединение с русской армией польского фронта (подчеркнуто), — в каком случае моя армия готова продолжать борьбу на этом театре, — полагаете ли вы, что и ваши войска прекратят играть роль воинской силы, помогающей правительству Юга России?» Адмирал ответил уклончиво. Врангель требует гарантий со стороны французов, указывая, что продовольствия, взятого с собой из Крыма, хватит лишь на десяток дней, что армия и беженцы окажутся без средств к существованию. Дюмениль так сформулировал точку зрения Франции: «Актив Крымского правительства, могущий быть употребленным на расходы по эвакуации армии и беженцев, их временное содержание и последующее устройство, составляет боевая эскадра и коммерческий флот русских. На них не лежит никаких обязательств финансового характера, и господин главнокомандующий распоряжается о немедленной передаче их Франции в залог». Врангель поставлен перед проблемой: как отдать в залог то, что уже продавалось? Известно ли французам о манипуляциях Кривошеина? Думаю, нет, — совпадение. Необходимо проверить.

Эвакуация армии планируется начштабглавом Шатиловым из всех портов Крыма: Севастополя, Ялты (предположительно части кавкорпуса Барбовича), Евпатории, Феодосии (части генерала Фостикова и кубанцы) и Керчи (терцы, донцы). Местные газеты полны дезинформации, печатают интервью, onрометчивые заявления генералов, называющих Перекоп «вторым Верденом», «Гибралтаром на суше» и т, п.

Еще более подскочили цены, усилились грабеж и бандитизм. В штабах — хаос, растерянность, обреченность. Железнодорожные пути забиты составами. Вновь получили широкое распространение разговоры о предательстве высшего командного состава, который головами рядового офицерства хочет купить себе спасение. Усилилось дезертирство с фронта. Недавно два батальона Дроздовской дивизии сдались в плен. Начальник дивизии генерал Туркул заболел нервным расстройством, передал командование и отправился в тыл. Объявляя осадное положение, Врангель предупредил своих противников, чтоб они не рассчитывали на снисхождение. Князья Долгоруков и Оболенский, Бурцев и ряд членов правительства после недолгого совещания постановили: обратиться к странам Европы и Америке с просьбой о помощи Врангелю. Телеграммы посланы в Париж, Лондон, Нью-Йорк: «Ключ спасения от большевиков в Крыму».

Задание на переезд понял. В связи с отдаленностью и незнакомыми условиями работы в Константинополе прошу представить дополнительные каналы связи. «Приятель» прибыл, однако считаю, необходимо минимум полгода для привлечения его к работе.

Вновь появился фон Перлоф, безуспешно закончивший миссию по вербовке Махно.

Баязет».

Примечание на информации: «Передано через Мокроусова».

Глава четырнадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА». (Окончание)

1

По плану М. В. Фрунзе главный удар фронта возлагался на 6-ю армию. Она должна была переправиться через Сиваш и ударить в тыл врангелевцам. Ее поддерживали 2-я Конная армия и отряды Махно, которым следовало развивать наступление в Крыму в сторону Севастополя. 4-я армия наступала на Чонгарском направлении. Ее должна была усиливать Азовская флотилия, но ранние и сильные морозы сковали Таганрогский залив и лишили маневра корабли. Турецкий вал предстояло атаковать в лоб. 1-я Конная армия получила приказ переправиться через Сиваш вслед за 4-й армией...

Случилось то, что предвидел Фрунзе: западные ветры обмелили залив, погнав его воды на восток. Проводники из местных жителей повели 25 октября через броды, под ураганным огнем, пехоту, конницу, артиллерию. А к утру 26-го 15-я и 52-я стрелковые дивизии после ожесточенного боя, опрокинув группу Фостикова, заняли почти весь Литовский полуостров и вышли на Перекопский перешеек. В это же время 51-я Московская дивизия Блюхера штурмовала Турецкий вал. Атаки захлебывались. Дивизионы тяжелой артиллерии застряли в Кременчуге. Остановилось наступление и на Арабатской стрелке: изменился ветер, и вода в Сиваше начала быстро прибывать. Появились обмороженные. С моря полз густой туман. Врангелевцы атаковали ударную группу 6-й армии на Литовском полуострове, стремясь отрезать ее от основных сил. Связь с ударной группой прервалась. Наступила кульминация борьбы за Крым.

Прибыв в штаб 15-й дивизии, Фрунзе отдаст приказ: 51-я дивизия Блюхера вновь немедленно атакует Турецкий вал; 7-я кавдивизия и отряды Махно переправляются через Сиваш для усиления частей, сражающихся на Литовском полуострове.

27 октября, в 3 часа 30 минут ночи, опрокинув дроздовцев и сводный гвардейский полк, 51-я Московская овладела Турецким валом и, развивая наступление, двинулась на штурм Юшуньских укреплений. Получив донесение, Фрунзе сказал члену Реввоенсовета Бела Куну: «Самое главное сделано. Неприступный Перекоп пал. Теперь можно не опасаться за судьбу дивизий, отрезанных Сивашем. Обстановка изменилась в нашу пользу».

В ночь на 29 октября начался штурм трех линий Чонгарских укреплений. Одна за другой прорывались Юшуньские позиции.

Кутепов предпринимает последнюю отчаянную попытку изменить ход боев на Литовском полуострове. Объединив силы армейского и конного корпусов, поддержав их огнем кораблей, бронепоездов и танков, он бросил их против наступающих. Разгорелись тяжелые бои. Особо трудная обстановка возникла на участках 15-й и 52-й стрелковых дивизий. Обе стороны несли громадные потери. Но вот врангелевцы останавливаются и бегут, бросая артиллерию, пулеметы, раненых. В 12 часов занята станция Юшунь. Красные войска вступают в Крым... От имени командования Южного фронта Михаил Васильевич Фрунзе телеграфирует Врангелю: «Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь бессмысленным пролитием новых потоков крови, предлагаю вам немедленно прекратить борьбу и положить оружие... В случае принятия вами означенного предложения, Революционный Военный совет армий Южного фронта, на основании предоставленных ему полномочий, гарантирует вам и всем кладущим оружие полное прощение по всем проступкам, связанным с гражданской борьбой. Всем не желающим работать в Советской России будет обеспечена возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа под честное слово от всякого участия в дальнейшей борьбе против Советской России. Ответ по радио ожидается не позднее 24-х часов 1 ноября сего года командующим Южного фронта. Михаил Фрунзе».

В ответ Врангель приказывает закрыть все крымские радиостанции, за исключением одной, которую обслуживают офицеры. Он решил продолжать бессмысленное сопротивление, хотя приказ об эвакуации уже отдан: «... В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности. По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделил с армией ее крестный путь... Армия прикроет посадку… Для выполнения долга... сделаю все, что в пределах сил человеческих. Да ниспошлет господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье...»

Правительство Юга России выступает также с сообщением: «Ввиду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того, совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала еще своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем...»

30 октября, проведя завершающее заседание правительства, его глава Кривошеин отбыл в Константинополь на борту английского крейсера «Центавр». Врангель поручил своему ближайшему гражданскому помощнику принять надлежащие меры по прибытии русских судов с беженцами в Босфор — организовать помощь эмигрантам и армии путем привлечения американского Красного Креста и иностранных общественных организаций.

Наступал последний акт трагедии русских людей, насильственно отрываемых от родины, увлеченных водоворотом событий, потерявших способность трезво оценить обстановку и мыслить самостоятельно.

2

Главнокомандующий с трудом удерживал власть, все трещало и разваливалось к чертовой матери. Он знал: чуть-чуть ослабить вожжи — начнется непоправимое, все побегут — армия, тыл. Крым охватит паника. Ему, последнему руководителю белого движения, никто и никогда не простит этого. Можно было, конечно, выхватив шашку, развернуть в лаву дивизию и красиво погибнуть во главе своих конвойцев. Но кто по достоинству оценит его подвиг? Потомки — забудут. Союзники — посмеются. Крым проигран. Ничто не могло остановить большевистского вала, катившегося по степям к морю. Он это понимал. Но, как человек практический и дальновидный, Врангель понимал и другое: вывезя из Крыма пятидесятитысячную армию, преданную ему, он оставался фигурой политической — крупной, необходимой союзникам, которые никогда не примирятся с фактом существования большевизма в России. Врангель будет им нужен, они призовут его, когда настанет время посадить на русский трон какого-нибудь великого князя Николая Николаевича, Кирилла Владимировича или их близких. Да, придут и поклонятся: «Пожалуйте, генерал, без ваших штыков мы не обойдемся». А ведь и по-другому может случиться, подбадривал он себя: у него не меньше прав, чем у дальних царских родственников, не участвовавших в белой борьбе и палец о палец не ударивших для того, чтобы вернуть романовский трон. Большевики — дальновидные политики: расстреляв Николая Второго и его семейство, они на века запутали вопрос о престолонаследии, породили смуту среди всевозможных претендентов, лишившую белое движение единого знамени на все годы борьбы. Поэтому погиб Колчак, не дошел до Москвы Деникин, не взял Петрограда Юденич. Поэтому и он, Врангель, терпит сокрушительное поражение в Крыму...

Подобные мысли успокаивали. Положение не казалось совершенно безнадежным. Врангель даже посмеялся уже над своим желанием поскакать навстречу смерти в лаве с обнаженной шашкой. Армии, которую он обязан был спасти, нужны были его разум и воля. Он заставлял себя твердо верить, что ему суждено привести ее обратно. Он — вождь армии и в дни побед, и в дни лихолетья. Массы верят ему, готовы, не раздумывая, идти за ним. Врангель вновь почувствовал себя уверенно. Он повел плечами, разминаясь, словно растягивая тесную шинель, и. упруго поднимая ноги, зашагал к автомобилю.

Дежурный адъютант — ротмистр, еще мальчишка, — увидев его, поспешно сунул за спину номер «Севастопольского курьера», но, смешавшись и покраснев, протянул главнокомандующему газету: Врангель, скосив глаз, прочел: «Тревоги не должно быть». И сказал весело:

— А что? Правильно! Потрясающе! — и полез, сломавшись, на сиденье.

Вокруг Большого дворца, где размещалась Ставка, было многолюдно и не по-военному суматошно. Бегали посыльные, скакали конные порученцы, сновали автомобили. Офицерская рота спешно размещалась в обоих этажах здания. Конвой главкома тоже переводили во дворец. Из чинов штаба и управления генерал-квартирмейстера Коновалова, генкварма, как его называли, формировались команды, которым тут же выдавали винтовки и гранаты. Часовые, окаменевшие в безразличии к мирским делам и заботам, сдерживали толпу пестро одетых людей, желающих получить пропуска на пароходы. Мороз как будто спадал. На море царил штиль. По Нахимовскому проспекту и Екатерининской улице тянулись обозы и фуры с ранеными. Два нелепых солдата, в не по росту больших шинелях с подвернутыми рукавами, неся ведра и малярные кисти, расклеивали очередное официальное сообщение: «По всем вопросам относительно отъезда обращаться к командующему войсками армейского тылового района генерала Скалону». Врангель с радостью отмстил: паники пока нет, но город охвачен предгрозовым ожиданием...

В вестибюле было сравнительно пусто. Одиноко застыли конвойцы с обнаженными шашками. Главком легко взбежал на второй этаж, прошел в приемную. И здесь оказалось до удивления пусто. Лишь ординарец с помощью двух солдат жег в камине какие-то бумаги, дела, карты, старые телеграммы. Врангель хотел было поинтересоваться, кто приказал жечь, кто посмел и нет ли там ценных и нужных бумаг, но раздумал и, скроив на лице улыбку, сказал в совсем не свойственной ему манере:

— Сидите, сидите, братцы... Что, холодно стало, камин затопили? — И, не слыша громоподобного хорового ответа, прошел в кабинет и устало опустился в кресло.

Шатилова не было. Начальник штаба почему-то задерживался. Ощущение пустоты и полное отсутствие звуков действовали на главнокомандующего раздражающе. Куда они подевались в самом деле — все эти штабисты, связные, охранники? Почему оставили его одного? Любой террорист, большевик или зеленый может влезть в окно и убить его. Голову потеряли, безобразие! Да и эти двое, в приемной? Лица их совершенно незнакомы ему. Где Климович и его люди? Ни к чертовой матери!..

Врангель посмотрел на оперативную карту. Большие синие концентрированные стрелы были направлены, казалось, прямо в него. Он снял трубку телефона — и там была пустота. Решив, что и связи нет, Врангель, словно обжегшись, кинул трубку и еще глубже вжался в кресло, остро почувствовав себя одиноким и никому не нужным. Это напоминало уже приближение тифозного обморока, который он переживал дважды, — ощущение дикой тоски, слабости и головокружения, затем падение в колодец без дна и забытье.

Врангель молил, чтоб открылась дверь и кто-нибудь вошел. И повторял, повторял: «Mein Gott, mein Gott!..», начиная вроде бы и молиться по-немецки. И чудо случилось: когда главнокомандующий открыл глаза, он увидел перед собой фон Перлофа, глядевшего на него совиными глазами почтительно и сострадательно. Как он оказался здесь? Кто привел его? Врангель заставил себя встать, подошел к разведчику на несгибающихся окаменевших ногах и протянул ему вялую руку. Пожав ее, фон Перлоф склонился подобострастно. Его пробор, как всегда, выглядел безукоризненно, точно отглаженный. Врангель, стараясь скрыть растерянность, сказал холодно, глядя поверх его головы:

— Приказ о производстве вас в генералы мною подписан. Поздравляю, фон Перлоф. Вы очень помогли мне: Деникин, Слащев, Махно. Я помощи не забываю, Перлоф.

— Благодарю вас. Моя жизнь принадлежит вашему высокопревосходительству, вы знаете! — Перлоф звякнул шпорой.

— У вас есть сообщения?

— Я хотел бы кое-что обсудить накануне своего отъезда. — Нога новопроизведенного генерала дернулась.

— Вы меня бросаете? — вырвалось у Врангеля.

— Считаю целесообразным. Для пользы дела, ваше высокопревосходительство.

— Говорите, фон Перлоф. — В голосе главнокомандующего прозвучал металл. Он обиделся на своего «звенящего офицера» и не скрывал этого, давая понять, что ему-де известны подлинные мотивы, страх за свою жизнь, заставляющий опытного контрразведчика удирать, пока все спокойно и не началась еще эвакуационная паника. — Говорите, я слушаю.

— Вы, конечно, можете распорядиться, ваше высокопревосходительство. Одно слово — и я остаюсь. Однако именно соображения вашей безопасности заставляют меня... — Голова фон Перлофа вновь упала на грудь, тонкая нога дернулась, шпора дзинькнула. — Заставляют меня безотлагательно ехать в Константинополь. — Фон Перлоф с явным усилием подобрался, видимо преодолевая боль и некоторое смущение. — В Константинополе скрестились интересы Германии, Турции и стран Антанты. Вспомните убийство генерала Романовского, ваше высокопревосходительство. Кто был тот непойманный, неопознанный офицер, что поднял руку на генерала? Мы не знаем. Вы — знамя белой гвардии, белой эмиграции. Уверен, как только вы окажетесь вне пределов России, на вас начнется охота. Мы должны полностью обезопасить вас, господин главнокомандующий. Здесь вам ничто не грозит. В Севастополе вы в безопасности, под защитой моих людей. Константинополь же для нас — неоткрытая земля. Предстоит ее изучать. Осваиваться, находить людей и внедрять их в стан врагов. Необходимо уже сейчас организовывать внутреннюю контрразведку, она гарантирует нас от случайностей.

— Хорошо, фон Перлоф. Поезжайте, осваивайте Константинополь. Я вам верю. — Врангель сухо кивнул, давая понять, что разговор окончен: и так он многое, слишком многое разрешал этому выскочке. И тут же, усомнившись в правильности своего тона, поспешил милостиво сунуть ему руку и закончил вполне доброжелательно: — Значит, до встречи, генерал?

— Смею заметить, имеется еще одно пустяковое дельце. Встречи с вами упорно ищет молодой человек по фамилии Венделовский Альберт Николаевич.

— Венделовский? — досадливо задумался Врангель. — Нет. Не знаю. Кто он?

— Он привез вам рекомендательное письмо от княгини Татьяны Георгиевны Куракиной.

— О! — сказал удивленно Врангель. — О! Где письмо, где человек? Татьяна — замечательная! Наши отцы были братья, фон Перлоф.

— Письмо со мной, господин главнокомандующий.

Врангель достал из переданного ему конверта голубой листочек, пробежал, проборматывая текст:

«Дорогой Пипер... Рекомендую тебе товарища сына... Ты же знаешь, я никогда не рекомендовала тебе неподходящего человека...» И ни слова о себе, конечно. Где он?

— У Климовича.

— Что такое? Почему, Перлоф? Кто распорядился?..

— Простите, господин главнокомандующий, обыкновенная проверка... Разрешите задать вам вопрос? У вас нет сомнения, что это почерк вашей кузины?

— Ни малейшего! А что смущает вас?

— Пока только время появления этого Венделовского: очень трудна перепроверка его. Почти невозможна.

— А на что претендует Венделовский? Он офицер? Возраст? Звание?

— Он будто бы начинал на дипломатической службе. Ему около тридцати, был арестован в Киеве, бежал, вновь был арестован. С трудом пробрался в Крым.

— Хотел бороться за царский трон?

— Утверждает, что белое движение дискредитировало себя в России. Необходима эвакуация, мобилизация сил, хорошо подготовленный десант.

— Видите! Не наш человек не посмел бы так говорить!.. Впрочем, пусть его трижды перепроверят, Перлоф. Вы свободны.

Новоиспеченный генерал поклонился и вышел.

Осудив себя за малодушие — не приказал тотчас позвать этого Венделовского, чтобы узнать о Татьяне и ее семье, испугался большевистского террориста, — Врангель вызвал казаков-конвойцев. Они вошли в кабинет впятером, тихо ответили на приветствие, столпились у двери. Врангель, весь во власти охватившего его сентиментального, даже элегического чувства, сменившего боязнь и как-то успокоившего, умиротворившего его, обратился к казакам дружески-покровительственно:

— Подойдите, молодцы. Ближе, ближе. — Он подошел к громадной рельефной карте Перекопско-Сивашских позиций. — Видите надпись? «Нашему вождю от защитников Крыма». Руками казаков-умельцев сделана. От чистого сердца. Красива, велика! Поэтому и взять с собой не смогу. Жаль! Разрубите и сожгите ее — хоть погреет она нас напоследок. Берите!

Дюжие конвойцы — наверное, каждый смог бы унести эту карту один — взялись неловко и, толкаясь, мешая друг другу, понесли ее из кабинета. И сразу послышались удары шашек. Они гулко отдавались во всех комнатах опустевшего Большого дворца.

Врангель сидел, не двигаясь, невольно прислушиваясь к равномерным глухим ударам. Они успокаивали и словно баюкали. Врангель встал и энергично походил по кабинету. Затем он снял трубку и попросил немедля соединить его с Кутеповым. Начальник обороны Крыма находился со своим штабом на станции Сарабуз, в пятнадцати верстах от Симферополя. Кутепов оказался у аппарата, точно ожидал звонка. Как всегда, бодрым голосом, в котором проскальзывала тревога, он сообщил, что войска отходят в полном порядке, осведомился, приняты ли все меры по эвакуации, и добавил, что рядом с ним генерал Слащев, который настаивает на разговоре. Опять этот Слащев, словно привидение! Врангель поспешно уклонился от беседы, от бредовых идей «генерала Яши», под предлогом недостатка времени. Но через несколько минут из аппаратной сообщили, что принимают срочную телеграмму от Слащева...

Сумасбродный «генерал Яша», действительно, выплыл из небытия и появился на люди в эти мутные, сумеречные и морозные дни. Впрочем, к появлению его в армии был причастен и сам главнокомандующий, который нежданно для всех (и для себя самого — под влиянием минуты) предложил Слащеву выехать на фронт и принять командование остатками своего корпуса.

Еще недавно, в Ялте, находясь в полном безделье, Слащев охотно давал интервью корреспондентам газет любых направлений: клял командование за неспособность, за анархию, царящую в тылу, за потворство зеленым и еще за сто тысяч всяких бед, мимо которых он считал своим долгом не проходить. Затем он вновь перебрался в Севастополь.

24 октября газеты напечатали беседу со Слащевым-Крымским, который заявил: «Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств для преодоления их не хватит. По вполне понятным причинам я не могу сообщить, что сделано за этот год по укреплению Крыма, но если в прошлом году горсть удерживала крымские позиции, то теперь, при наличии громадной армии, войска всей красной Совдепии не страшны Крыму. Замерзание Сиваша, которого, как я слышал, боится население, ни с какой стороны не может вредить обороне Крыма и лишь в крайнем случае вызовет увеличение численности войск на позициях за счет резервов. Но последние, как я уже сказал, настолько велики у нас, что армия вполне спокойно сможет отдохнуть за зиму и набраться новых сил».

В своем фантастически-пестром костюме с генерал-лейтенантскими погонами, Слащев появлялся один, без охраны, на улицах, беседовал с толпой, немедля окружавшей его, дискутировал, усиливая атмосферу общей тревоги и смутных слухов, перед витриной телеграфного агентства, давая понять всем, что на фронте все случилось так потому, что не слушали его, что еще не все потеряно, и, если ему поручат разбить врага, он это сделает, как делал уже не раз. Кадеты, гимназистки и какие-то подозрительные личности кричали с воодушевлением: «Да здравствует Слащсв-Крымский!», «Виват!», «Веди нас!» и тому подобное.

Врангель выслушал рапорт о самовольном появлении «генерала Яши» в Севастополе и распорядился выделить ему автомобиль и срочно отправить на фронт в подчинение Кутепова. Кутепову же приказал не допускать возвращения Слащева в Ставку ни под каким предлогом. И вот теперь Слащев решил донять главнокомандующего в самое неподходящее время.

Дежурный генерал принялся читать телеграмму:

— «Главкому, — торжественно провозгласил он. — Лично видел части на фронте. Вывод — полное разложение. Выход следующий: из тех, кто не желает быть рабом большевиков, из тех, кто не желает бросить родину, — сформировать кадры русской армии, посадить их на отдельные суда и произвести десант в направлении, доложенном мною вам еще в июле и повторенном несколько раз в моих докладах. Колебанию и колеблющимся не должно быть места. Должны идти только решившиеся победить или умереть. С подробным докладом выезжаю к вам в поезде юнкеров и прошу по моем приезде немедленно принять меня, хотя бы ночью. Жду ответа в штарме один. Слащев-Крымский. № 10285».

«Стратег, — с неприязнью подумал Врангель. — Маньяк! Не нужно было связываться...»

— Будет ли ответ, господин главнокомандующий? — спросил дежурный генерал.

— Нет, — отмахнулся Врангель. — Впрочем, обождите: ответ передайте, но обязательно через генерала Кутепова. Пишите, я диктую. — Он зашагал, злясь на Слащева, на Кутепова, на весь белый свет. — «Желающим продолжать борьбу представляю полную свободу. Точка. Никакие десанты сейчас за неимением средств невыполнимы. Точка. Единственный способ борьбы — остаться в тылу противника, формируя партизанские отряды. Точка...» Вы успеваете, генерал?.. Так... «Если генерал Слащев решится на это — благословляю его на дальнейшую работу. Предлагаю вам задержать генерала Слащева на фронте, где присутствие его несравненно нужнее, нежели здесь. Врангель». — Сощурившись, он посмотрел на дежурного генерала, довольный ответом. Спросил: — А как вы думаете, останется Слащев в партизанах?

— Никак нет, — отчеканил дежурный и засопел от усердия. — Генерал Слащев, смею заметить, силен в словесных баталиях. Тут он несется марш-марш, шашки наголо, не разбирая дороги.

— Браво! — улыбнулся Врангель. — Остроумно сказано. — Он подошел к окну и выглянул на улицу. Количество подвод и автомобилей у Большого дворца заметно увеличилось. — Как идет подготовка к эвакуации?

— Благодаря распорядительности и присутствию повсеместно воинских команд, спокойно, господин главнокомандующий. Эксцессов, слава богу, не имелось.

— Я прикажу расстрелять хоть сотню зачинщиков, кто бы они ни были, но порядок наведу... Вы свободны, генерал, благодарю вас. Не говорю вам — отдыхайте. В эти грозные часы каждая наша минута принадлежит армии и России. Послужим же ей напоследок, генерал.

— Я надеюсь на лучший исход.

— Да поможет нам бог!..

Получив ответ главнокомандующего через Кутепова, Слащев в ярости выбежал во двор и принялся шашкой рубить кусты и молодые деревца. Глаза его остекленели, в углу рта пузырилась пена. Белопольский, применив силу, еле увел его. Около часа они гуляли в виду проходящих мимо войск. Слащева узнавали. Отступающие части, вид которых был ужасен, невольно подтягивались, выравнивали ряды. «Генерал Яша» сохранял еще популярность в войсках. Вероятно, потому, что он так и не стал главнокомандующим. Знаки внимания солдат и офицеров ему были приятны. Он выпрямился, помолодел, смотрел грозно, но доброжелательно, отдавал честь, когда замечал полковое знамя.

С севера уже различимы были звуки канонады. Прилетел красный биплан. Думали, начнет бомбить штаб и станцию, но он с малой высоты побросал листовки и, покачав крыльями, точно в насмешку над выстрелами, что безвредно бахали с земли, улетел.

«Вы шли к нам на танках, мы придем к вам на санках», — прочел Слащев и матерно выругался: — Сволочи краснопузые! — И, опять озлившись, приказал Андрею: — Следуйте за мной, Белопольский! В аппаратную!

Угрожая телеграфисту пистолетом, Слащев, сцепив зубы, диктовал телеграмму главнокомандующему:

«Прошу либо полного доверия, либо военно-полевого суда. Я же буду спасать родину или умирать... Прошу вас не отказать дать срочный ответ и сообщение ответной телеграммой. Пока всего хорошего. Слащев». — Он выругался еще более замысловато, сказал: — Буду ждать час, — и упал на стул, откинулся изломанно. — И вы, князь, располагайтесь: в ногах правды нету. Пока еще их благородие господин главнокомандующий соизволят пригласить нас к аппарату.

Андрей сел на скамейку возле окна и увидел Виктора.

Полковник Белопольский — небритый, забрызганный грязью, с раненой левой рукой, подвешенной на черной косынке, — ехал, опустив голову, на кубанской жилистой кобыленке с подстриженным хвостом. Красный башлык прикрывал его лицо. Узнав брата, Андрей окликнул его и выскочил на улицу. Виктор продолжал ехать обочь колонны — похоже, спал или был в беспамятстве.

Андрей схватился за повод и задержал лошадь.

— Виктор! — позвал он. — Это я, Андрей.

Полковник откинул башлык. Мутный взгляд его покрасневших глаз был неспокоен.

— Ты здоров? Что с тобой?

— Без сна с начала боев.

Виктор спешился, они обнялись.

— Есть у тебя сведения о наших? — трудно выговаривая слова, спросил Виктор.

— Ксения наверняка погибла, что с дедом — не знаю. Встречал в Ялте отца, но этот господинчик, как знаешь, не вызывает моего интереса. Даже не поздоровался.

— Ох, Андрей, Андрей! Тут, когда все рушится... — Он не успел закончить — подлетел поручик с серым, землистым лицом, спросил с надеждой на скорый отдых:

— Какие будут распоряжения, господин полковник?

— Продолжайте движение, — устало ответил Виктор и, тускло посмотрев поручику вслед, сказал: — Нам бы не потеряться в этой мясорубке, брат. Ты решил уехать?

— Как прикажут, — пожал плечами тот.

— Прикажут, — глаза Виктора точно отрезвели, он посмотрел насмешливо: — Беда, что нам все приказывают, а мы все козыряем. Уехать — не просто передислоцироваться. Это — родину оставить. На чужбине все чуждое: речь, обычаи... Я еще не решил, побегу ли.

— Дезертировать из армии?! Ты с ума сошел!

— Оставь... И не кричи, бога ради. Голова разламывается. Я чувствую себя свободным: тех, кому я присягал, не существует больше.

— В таком случае поверни свою колонну и сдай ее большевикам. Они тебя простят. И отблагодарят наверняка!

— Ты хочешь и со мной поругаться? Я всю войну в окопах сражался за Россию!..

— И что, надоело?

— Да! Но я не отец: меня тебе не в чем упрекнуть.

— Упрекнуть? — с презрением процедил Андрей. — Ты сам в себе разбирайся. Мне нет дела до тебя.

— Смотри, злость съест тебя. И так кожа да кости. Открой глаза, посмотри вокруг: вот к чему привела всеобщая злость. Единая, неделимая, могучая, славная Россия бежит с последнего пятачка.

— Еще слово о России, и я выстрелю. Я выстрелю в тебя! — закричал Андрей дико.

— Сумасшедший, — горько сказал Виктор, с усилием поднимаясь в седло. — Ты сумасшедший, — повторил он. — Выстрелишь? Стреляй... Разве могут сегодня испугать меня угрозы еще одного неврастеника?

— А я боюсь?! Смотри! — Андрей выхватил револьвер, ловко вытащил из барабана патроны, оставив в гнезде один. Испытующе посмотрев на брата, он крутанул ладонью левой руки барабан, нажал курок. Раздался сухой щелчок — выстрела не последовало.

— Ну, ты, братец, довоевался. До полной истерики, — сказал безразлично Виктор. — Мне жаль тебя. Прощай. — Он тронул лошадь и двинулся вдоль колонны.

Мимо Андрея прошагал маленький солдатик, сгибаясь под тяжестью амуниции. Одна нога у него была в сапоге, другая босая. Ступня — в запекшейся черной крови. Ветер вязал его шаги полами длинной шинели.

— Виктор! — опомнившись, закричал вслед Андрей. — Прости! Я не могу иначе, пойми! Постой!

Виктор не ответил. Широкая спина его и голова под красным башлыком медленно удалялись, и вскоре его закрыли спины солдат и офицеров Кутеповского корпуса, устало и обреченно катившихся к морю...

Все явственней и чаще звучала артиллерийская канонада. В небе то и дело вспыхивали курчавые облачка шрапнельных разрывов. Бесконечная колонна серых шинелей и серых папах, усталых, исхудавших лошадей, кухонь, санитарных двуколок и обозных фур, нагруженных ранеными, время от времени ускоряла движение и, словно гигантская змея, двигалась, шевелилась быстрее, спешила вперед, повторяя все повороты разбитой тысячами ног и колес дороги.

На крыльцо аппаратной выскочил яростный Слащев. Поведя вокруг невидящими глазами, он крикнул Белопольскому, глядя сквозь него и не замечая его:

— Едем в Севастополь! Немедля! Кутепов — свинья! Не даст мотора, скотина!.. Господа генералы! Засели в штабах, командуют. И этот — кашевар. Ничего, мы еще поговорим в Севастополе, господин барон фон Врангель!.. Едем! Вы, надеюсь, готовы, капитан? С кем вы беседовали?

— Случайная встреча, господин генерал. Сослуживец. Бывший. Неприятные известия? — с часто появляющимся у него в последнее время упорством продолжал допытываться Слащев. — Как на духу, капитан. Я же вижу, не скрытничайте, на вас лица нет. А? Ну!

— Ничего особенного, господин генерал.

— Нужна моя помощь?

— Имею нужду отлучиться в местечко «Бельведер», что неподалеку от Фороса. На несколько часов, по личному делу.

— Личные дела в такой час, капитан? — с неудовольствием переспросил Слащев. — Извольте объясниться. У меня вот никаких личных дел нет.

— Хочу повидать деда, узнать, готов ли он к эвакуации. Помочь, вероятно, — беспомощный старик, господин генерал.

— Но вы будете мне крайне нужны в Севастополе во время сражения с Врангелем.

— А мне крайне нужно убедиться, что дед в безопасности, господин генерал.

— Ого! Вон как вы заговорили?!

— За время службы я впервые обращаюсь к вам с личной просьбой.

— Ладно, ладно, капитан. Не петушитесь, посмотрим. Нужно еще добраться до Севастополя...

Громоздкий «паккард» с мечущимся в нетерпении Слащсвым тащился по разбитой дороге, утопая в грязи и путаясь меж рядов отступающей дивизии. Генерал поминутно кричал: «Гони! Гони!», шофер жал на клаксон, серые шинели равнодушно и не спеша размыкались, чтобы пропустить его, отходя на обочины, и так же безучастно сходились вслед за автомобилем, не поднимая головы, не в силах даже выругаться. Люди были измотаны до предела и спали на ходу. Привала не объявляли, командиры понимали: дай команду отдыхать — солдаты попадают на землю, их и большевистские штыки не поднимут.

Догнал автомобиль и полковника Белопольского. Виктор сидел на лошади мешковато, казалось, он еще больше одряхлел и совершенно не реагировал на происходящее. Кубанская кобылка вроде бы сама выбирала себе путь. Услышав дыхание приближающейся машины, она приняла вправо и покорно остановилась на обочине. Всадник не заметил автомобиля и сидящих в нем. Андрей отвернулся. Слащев и тут не удержался от замечаний, но, против своих правил, не приказал остановиться, не стал распекать провинившихся и вершить суд на месте, как привык это делать, — торопился. А посему ограничился одним высказыванием:

— Дерьмо! Все дерьмо вокруг, даже штаб-офицеры! Ни в седле сидеть, ни командиров приветствовать. Набрали дерьма! Вот и полетело все к чертям собачьим: порядки, фронт, Россия!

Андрей дернул в его сторону обезображенным от ярости лицом, полоснул злым черным взглядом, но промолчал...

Ночью Слащев прибыл в Севастополь. Он приказал сразу же вести себя в Большой дворец и, как был, в грязных сапогах и шинели, направился к главнокомандующему. Дежурный генерал доложил о нем. Врангель передал герою Крыма, что никак не может принять его теперь, да и поутру вряд ли сможет уделить ему время: вопросы эвакуации, спасения армии и мирных граждан поглощают его целиком.

Выскочив из Большого дворца, Слащев в гневе расстрелял в землю обойму, а на вопрос фельдфебеля, прибежавшего с тремя караульными, резко ответил, что он чистит личное оружие, чтобы стрелять в большевиков, местных предателей и трусов. Кого он имел в виду, фельдфебель, конечно, не понял, да и думать не стал. Слащев отпустил Белопольского, и тот, взяв в повод запасную лошадь, поскакал в «Бельведер»...

А в это время в ночной степи истекал кровью Виктор...

Еще в сумерках колонну внезапно обстрелял проходящий неподалеку бронепоезд. То ли свой, охваченный паникой отступления, то ли противника, прорвавшийся далеко вперед и решивший погулять по белым тылам. Он дал по колонне из всего калибра, полил из пулеметов с близкого расстояния.

«В цепь! В цепь!» — закричал Белопольский и, хлестнув лошадь, помчался в хвост колонны, чтобы проследить, как исполняют его приказание. Он мотался под огнем, посреди снежной круговерти, в сбившемся на плечи башлыке, в сдвинутой на потный лоб папахе, расстегнутой шинели, и орал охрипшим голосом.

Осколками разорвавшегося неподалеку снаряда конь и всадник были ранены одновременно. Ошалевшая лошадь понесла Белопольского прочь от дороги, в метельную степь. Белопольский потерял сознание и вывалился из седла. Последняя мысль, которая неожиданно четко сформировалась и осталась в памяти, была о том, что глупо умирать от своего же снаряда...

Очнулся Белопольский в полной темноте от нестерпимого холода. Он лежал на мерзлой степной земле. Морозец сковал тонкой хрусткой коркой лужицы. Метель утихла. Было очень тихо вокруг, и он слышал, как трудно бьется сердце и кровь выталкивается из ран. Жизнь оставляла Виктора, но он не чувствовал этого. Только холод, холод, пронизывавший его. Сделав усилие, Белопольский приподнялся на руках, чтобы осмотреться. Никого и ничего. Куда подевались все? Сколько он пролежал тут? Куда занесла его проклятая кобыла? Мысли пронеслись ворохом, не обеспокоив его, и вновь наступило блаженное спокойствие. Он приказал себе собраться с силами и крикнул: «Э-эй! Кто-нибудь!» А потом, с трудом действуя окровавленной рукой, достал револьвер и несколько раз нажал на спусковой крючок, с радостью слыша звуки выстрелов. Никто не отозвался, и тогда он пополз, сам не зная куда, лишь бы уйти от этой давящей на уши тишины.

Снова усилился степной ветер, понес снег. Виктор не знал, сколько прошло времени, давно ли он ползет. Он выбрасывал вперед правую здоровую руку, поджимал к груди непослушные, ставшие уже нечувствительными ноги и, как казалось ему, стремительно, с силой выпрямлялся. Он думал, ползет быстро, как змея. Но он лишь крутился на месте, точно петух, у которого только что отрубили голову. Виктор согрелся, но обессилел. Потревоженная неосторожным движением рана на бедре снова начала кровоточить. Правой рукой он достал платок и, действуя на ощупь, попытался засунуть его в рану. Дикая боль прожгла его, по глазам полоснула яркая вспышка, и он потерял сознание.

Вновь очнулся Виктор от ощущения, что кто-то зовет его. Он открыл глаза. Кругом по-прежнему было темно и торжественно тихо. Голова разламывалась от боли, но мысли казались отчетливыми, спокойными и мирными. Теперь Виктор понимал, что умирает. Он один на целом свете, и никто ему уже не поможет.

Виктор с детства стал солдатом. Он знал, что может умереть в любую минуту, и не раз думал о смерти — она представлялась ему в пылу сражения, при атаке, на виду у его солдат и товарищей. То, что произошло нынче, в ночной снежной степи, — к такому он не был готов, и, вероятно, поэтому остро пожалел себя, подумал, что погибает зря и глупо, не зная даже и от кого — от своих или чужих, пославших в него, верного солдата Российской империи, десяток смертельных осколков. С жалостью подумал он и об Андрее, о их последнем разговоре. Что-то не так он сказал, зло и жестоко, был безжалостен к младшему брату, который сам озверел и ожесточился от грязи и крови, — не дал себе труда разобраться в его состоянии, а налетел с нравоучениями.

Жаль, теперь ничего не поправишь. Он и сам стал лютовать все чаще и чаше. Его ожесточила революция, которую он не понимал, бессмысленные убийства офицеров в тылу, то, как однажды какие-то мальчишки в Москве разоружали его, срывали погоны и ордена, добытые страшным сидением в окопах, ранениями, расцарапанными газом легкими... И все же он старался сохранить в себе человека. Разве хоть раз он замахнулся на солдата? Убил пленного? Поощрил погром или грабеж занятого его полком села? Но он был частицей армии, — армии, которая жгла, вешала, стреляла, громила, убивала пленных. Эта армия сделала и его соучастником всех своих дел. Он озверел, он стал как одинокий хищный волк. Бог покарал его. Теперь за все ему приходится расплачиваться. И не одному ему — многим...

Серый рассвет поднимался над степью. Сеялся редкий снежок. Виктор Белопольский покойно лежал на холодной земле — глаза открыты, лицо белое. Снежинки не таяли на нем. Он умер. Но ему казалось, он еще думает — о себе и о времени. А с севера уже подходили конные разъезды красных...

3

Покинув Слащева и загнав одну из лошадей, Андрей Белопольский добрался к утру до дедовской дачи. Дача была пуста и разгромлена: похоже, хозяин уехал не вчера и здесь стояла какая-то кавалерийская часть — повсюду окрест, и даже на веранде, возвышались крутые кучи конского навоза, клочья сена, валялись старые подковы, чиненная-перечиненная и пришедшая в полную негодность сбруя.

Андрей прошелся по комнатам. Он не любил эту дачу и редко бывал здесь, даже когда воевал уже в Крыму.

Какая-то мебель вызывала у него воспоминания о детстве, но он решительно заставлял себя не думать ни о чем и вышел во двор, чтобы поискать, не осталось ли здесь кого-нибудь из старой прислуги. Он неслышно обошел сараи и пристройки, хотел повернуть назад, но вспомнил о беседке, превращенной с войной в сторожевой домик, и направился вниз, к морю. Беседка стояла нерушимо под изгибом терренкура. Андрей заглянул туда. Пахнуло живым человеческим теплом. На полу возле железной печурки, под кучей тряпья, кто-то спал. Или делал вид, что спит.

Андрей, изготовив пистолет, вскочил в домик, принялся ногами расшвыривать какие-то попоны, старые шинели, одеяла. Упала лампа, запахло керосином. И сразу из-под груды тряпья, точно из подвала, вылезла косматая фигура, показавшаяся огромной и фантастической из-за того, что было надето, накручено на ней. Спросила простуженно, с хрипотцой, в которой сквозила угроза:

— Почто шумишь, война?

— Давай свет, хам! — Андрей щелкнул курком.

Коптящий фитилек осветил желтоватым светом дощатые стены, кучу тряпья на полу. Маслянисто блеснула винтовка в углу. Андрей свалил ее, наступил ногой. Возле печки сидел старик, глядевший на вошедшего круглыми, как у курицы, глазами, выжидательно и испуганно. Лицо его показалось Андрею знакомым. В глазах старика промелькнуло беспокойство, с которым он быстро справился. Спросил с ласковой ленцой:

— Похоже, внучок князя Вадима Николаевича? — А закончил с прорвавшейся издевкой: — С прибытием вас, ваше благородие.

— Где дед? — с ненавистью спросил Андрей. Его шатало от усталости, но сесть было некуда, и он стоял, прислонившись к дверному косяку. — Ну! Отвечай, старая каналья! Живо!

— Не могу знать.

— А-а, не можешь? — Судорога бешенства пробежала по лицу Белопольского. — Сможешь! Ты у меня заговоришь, рожа! — И он толкнул старика ногой в грудь. — Как зовут, ну?! Ты кто? Почему здесь?

— Максим Степанович зовут... Только зря вы бьетесь. Невиновный я ни в чем.

— Я тебе судья, быдло! Рассказывай! Все! Без утайки у меня! Соврешь — пуля!

— Пуля — дура, а ударит — дыра, — спокойно сказал старик. — Три день, как я здесь. Приехал, старого барина не было. Сказывали, сын куда-то увез. А в именье казачки стояли, донцы. Видите сами, что уделали: знамо дело, именье бесхозное. Я и решил, дай, думаю, посторожу. Может, и сберегу чего. Вернется барин, дом прибрать — жить еще можно.

— Хорош сторож, скотина! — нервно засмеялся Андрей. — Сам небось грабил?! Признавайся, ну! Убью!

— Я тебе в деды гожусь, а ты меня материшь да пугаешь, — сказал он глухо. — Взял, не взял... И-и... Тебе -то что? За море меблю потащишь, что ли? Специальный корапь тебе подадут? Как же!

— Вот что, Максим, — сказал он как можно миролюбивее. — Я тебя вспомнил. Сестра моя с тобой из дома бежала. Времени мало. Расскажешь, куда вез, где оставил, что с ней случилось, — я тебе часы отдам. Не скажешь правды — на себя пеняй, не обижайся. Останешься здесь навечно, пулей ссажу. Так что христом-богом прошу: говори, не заставляй еще грех на душу брать.

— Взял бы я у тебя часы, ваше благородие, не думая. Люблю я золото, ой-ой! Всю жизнь на чужое смотрел: своего не было. Но и я не хочу греха на душу брать. Все, что было, что знал, деду вашему докладывал. До Симеиза барышня и не доехала, с телеги слезла, в господский фаэтон по своей воле перешла. Больше и не видел.

— А не говорила, что, куда? Может, фамилии какие называла? Вспомни. Где искать?

— Не... Мы и не говорили вовсе: я молчун, да и о чем барышне со мной беседовать? — Дед запалил от лампы носогрейку и окутался злым табачным дымом. — А искать что? Человеки ныне перетасованы, иголку в сене найти легче. Будет воля божья — встретитесь.

— Разве ты молчун?! Ты не молчун, старый ворон.

— Теперь оно так. Пожалуй, ваша правда. Не отбрехнешься, враз на погост свезут. Молчаливых и белые, и красные вмиг к стенке ставят.

— Ладно, хватит! Говори теперь, что известно о деде?

— Не застал я его — вот и все, что известно.

— Куда ж поехали они, слыхал?

— Думаю, к морю подались. Как и все из вашего сословия, на корапь садиться, чтоб с родины бежать.

— Уж не большевик ты случаем, старая харя?

— Не... Я неграмотный, ваше благородие.

— Хитер каналья. Надо бы тебя в контрразведку или тут шлепнуть. Времени вот нет, да и мараться неохота. — Андрей вышел из домика и захлопнул ногой дверь с такой силой, что вся постройка закачалась.

— То-то и оно, — сказал ему вслед старик. — Времени у вас сегодня нет, а завтра совсем не будет. Провалитесь вы пропадом, аспиды, на вечные времена...

Зная истинное положение дел на фронте, Николай Вадимович сумел все же уговорить отца поехать с ним в целях безопасности в Симферополь. «Крымский корабль» давал течь. Здравомыслящие люди уже покидали его. Сборы были продолжены, а с утра отец и сын Белопольские выехали.

О подлинной катастрофе и прорыве красных в Крым в Симферополе никто не знал еще и в четверг 29 октября. Работали театры, кафе и рестораны, кинематограф. Выходили газеты. Город был переполнен слухами, а рынок и черная биржа реагировали на них бешеным поднятием цен. Вечером 29-го начальник гарнизона заявил журналистам, что, хотя положение на фронте серьезное, приняты надлежащие меры и нет никаких оснований опасаться за судьбу Симферополя. В это же время от вокзального перрона отходили первые поезда. В двенадцать ночи журналисты прорвались к Таврическому губернатору Ладыженскому. Оказалось, он давно отдал приказ об эвакуации. В городе вспыхнула паника.

Сплошная лавина беженцев, солдат, раненых и тифозных катилась через город на юг, к Севастополю. Тревожно завывали затертые толпой автомобили; цокали о булыжник мостовой подковы; гремели колеса орудий и санитарных двуколок; смачно шлепали «дутики» городских извозчиков. Счастливцы, надеявшиеся уехать, пробивались по Александро-Невской и Екатерининской к железнодорожной станции. На забитых наглухо составами путях тоже царил хаос. Белая Россия кинулась на рельсы. Бывшие салоны, платформы с орудиями, теплушки («сорок человек, восемь лошадей»), набитые людьми, плотно стояли впритык друг к другу в несколько рядов. Возле водокачки, тяжело и обреченно отдуваясь, словно не в силах сдвинуться с места, возвышался бронепоезд «Георгий Победоносец» с зелеными, покореженными щитами и пробитыми осколками бронеплощадками, похоже брошенный командой. Всем распоряжались какие-то люди в форме почтово-телеграфных служащих. Молодые офицеры, таинственно озираясь, торговали недействительными билетами и пропусками. Вдоль Вокзальной улицы слышалась вялая перестрелка. Говорили, из тюрьмы вырвались большевики, которых пытается окружить отряд офицеров-марковцев...

Белопольские ждали приказа об эвакуации и все же, когда узнали о ней, оказались неготовыми. Вадим Николаевич, словно забыв свои недавние колебания, решил вдруг забрать весь свой генеральский гардероб. Он сердился и выговаривал сыну: «Не на воды собираемся. Довели до ручки Россию друзья твои Керенские!»

Они заспорили и опять чуть не поссорились. И только приход экипажа, посланного земской управой, прервал их сборы. Похватав попавшие под руку случайные корзины и чемоданы, они торопливо сели рядом с незнакомыми им людьми и поехали, влились в немелеющую человеческую реку, медленно текущую к югу.

Какой-то полковник, наскоро представленный сыном Вадиму Николаевичу, провел их через два кордона солдат в узкие полутемные складские помещения. Они оказались в конце перрона, где стоял санитарный поезд с прицепленными к нему четырьмя классными вагонами. На перроне было почти темно, и в этой темноте неподалеку глухо ворочалась человеческая масса, которая молча давила в направлении состава и, приблизившись вагонам, взрывалась дикими воплями возле ступенек.

Вадим Николаевич замешкался и остановился, пораженный, но все тот же таинственный полковник с помощью трех офицеров пробил проход в толпе, стоящей плотно, точно икринки в банке, и Белопольские оказались на ступеньках, а затем и в купе второго класса.

Генерал хмуро и молча смотрел в серое, немытое окно, за которым играли человеческие страсти. Их купе было набито до отказа, все благодушествовали, отдалив себя от тех, кто боролся на далеком уже перроне за свою жизнь. Из уважения к возрасту старого князя и его заслугам ему разрешили занять самое спокойное место в углу, возле окна.

Окончательно стемнело. Войска, стреляя в воздух, оттеснили толпу от переполненных вагонов. К составу подцепили паровоз. Он пофыркал, набирая силу, погудел, с шипением окутался паром и с лязгом толкнул вагоны. Точно судорога прокатилась по составу: паровоз затормозил, и вес затихло. Неожиданно пришли в движение составы на соседнем пути. Промелькнул еще паровоз. И снова гулко простонали буфера. Санитарный поезд дернулся и вдруг неожиданно легко покатился вперед.

— Двойной тягой идем! — сказал кто-то с восхищением.

— Офицерская бригада на паровозах. Машинисты разбежались, все, — добавил брюзжащий голос.

Промелькнул за окном вокзал, толпа, оцепленная солдатами, бронепоезд у водокачки, задыхающийся, точно астматик.

— Как вы себя чувствуете, папа? — спросил тихо Николай Вадимович.

— Прескверно. Тошно. Противно, — ответил тот. — А кто, собственно, был тот полковник, наш добрый гений?

— Сослуживец Виктора, кутеловец.

— А о Викторе ему что известно?

— Его полк прикрывает отход частей.

— Отход?! — зло буркнул старый генерал. — В наше время это называлось бегством. Полным, паническим бегством, мой дорогой!.. А почему мы стоим? — сказал он недоуменно, обращаясь ко всем.

Состав действительно стоял. Никто и не заметил, когда он остановился. Воцарилась настороженная тишина. Чувство обреченности овладевало всеми. Из-за боязни потерять место никто не соглашался выйти, чтобы узнать причину остановки.

— Надо было на лошадях, — в сердцах сказал толстяк, мучимый одышкой. — До Севастополя сто верст, курьерскому поезду часа два, а вот как получается. Лошадьми вернее.

— 3адним-то умом мы, русские, всегда крепки, — отозвался с прохода жилистый старик.

Мимо них прогрохотал один состав, а вскоре и другой. Ярко полыхнуло огнем: залитый электрическим светом, бесшумно пролетел специальный поезд — салон-вагон, ресторан, штабные вагоны, вагоны охраны, бронированные площадки с пушками и пулеметами.

— Александр Павлович Кутепов изволили промелькнуть, — заметил старик с прохода. — Его поезд я и на том свете узнаю. Не сомневайтесь: Кутепов собственной персоной.

— Тогда наше дело совсем плохо, — сказал старый князь. — Видно, войска оставили позиции окончательно.

— В ваши времена так не воевали, господин генерал, — вздохнул толстяк, — Нынче командующие первыми позиции оставляют.

Наступило 30 октября. В шесть утра угнали паровоз, и поезд тронулся на одном, вызвав общий восторг. Но уже на восьмой версте, когда начался подъем, перегруженный состав забуксовал и остановился. Пассажирам и легкораненым пришлось вылезать и толкать вагоны до самого перевала.

На станции Альма пробежал вдоль состава молодцеватый поручик, затянутый в новую хрустящую портупею, словно скаковая лошадь, объявляя, что в связи с перегрузкой два последних вагона будут отцеплены, пассажирам срочно предлагается перебраться к соседям или в тамбуры к раненым. По случайности вагон, в котором находились Белопольские, оставался. Однако в купе число пассажиров удвоилось. К тому же выглянуло и стало пригревать солнце. Старый князь чувствовал себя плохо — дышалось с трудом, голова, словно стянутая обручем, разламывалась, тошнота подступала к горлу. Хорошо, на станции Бельбек состав остановили, и старик, с риском отстать, вышел из вагона. У ступенек стояли два красно-черных корниловских офицера с револьверами в руках. Они поглядели на него с неудовольствием.

Вадим Николаевич не успел удивиться, как отовсюду, точно приливная волна, хлынули к составу серые шинели, быстро и ловко облепили тамбуры, стали карабкаться наверх, домовито располагаться на крышах, возбужденно гомоня и переругиваясь.

— Что это они? — решил обратиться к корниловцам Белопольский. — Россия гибнет, последний день Помпеи, а им и дела нет? И это солдат русский?

Офицер слева посмотрел на генерала, но ничего не сказал и лишь услужливо подсадил его на ступеньку.

— Зачем же в таком случае нам увозить их за границу? — сказал князь.

— Будь я командующим, посек бы все это быдло пулеметами, — процедил поручик. — Хотя наши политики думают, вероятно, об обратном десантировании. Только ничего не выйдет: не соберем мы эту скотину, а та, что силой поведем на поводу, нам в спину стрелять начнет.

— Под моим началом вы не долго бы прослужили.

— Надеюсь.

— Молчать! — гаркнул Белопольский. — Распустились! Недалеко от своих солдат ушли, — и он полез в тамбур.

— Чего раскричался этот рамолик? — спросил второй.

— Сиятельства без сияния, генералы без армии, — ответил зло первый. — Просрали Россию, проднскутировали, мать их так!..

Тут их состав догнал другой поезд. Молодой поручик в ремнях (он оказался начальствующим над ранеными и медперсоналом) вновь пробежал вдоль вагонов с сообщением: поезд, прибывший только что, имеет первостепенное значение и посему будет отправлен сразу же, а затем наступит их очередь. Солдаты с крыш и из тамбуров, легкораненые из вагонов покатились, как горох из прорванного мешка, — угрожая оружием, подхватили поручика, враз потерявшего выправку и значительность, и поволокли его к начальнику станции. И лишь бронепоезд «Русь», приползший на Бельбек следом, восстановил порядок военной силой.

Из-за блиндированной двери показался подполковник. Он попытался было объяснить нечто, но, увидев орущую толпу, подступающую к самым площадкам, махнул рукой и распорядился дать для острастки очередь поверх голов из двух пулеметов... Никто так и не узнал, кто ехал в том срочном поезде: ни один человек не сошел на станции, не появился в тамбуре, даже не выглянул в глухо зашторенное окно. Таинственный состав тут же снялся и, влекомый двумя паровозами, исчез в голубой дали, пронизанной теплыми испарениями, поднимающимися от согретой солнцем земли. Следом, плавно и совершенно бесшумно тронув с места, отплыл от станции и растворился бронепоезд.

К вечеру поезд дотащился до станции Инкерман. Севастополь был рядом. Но и тут их ждала беда. Путь оказался занят: на рельсах лежали искореженные и опрокинутые платформы бронепоезда. Пассажиры поспешно выгружались. Вагон опустел, словно по приказу или по мановению волшебной палочки.

Вдоль железнодорожного полотна на откосах и на насыпях стояли люди с вещами, солдаты с винтовками, раненые — кто мог сам вылезти и передвигаться. В темноте белели бинты. Гудели встревоженные голоса: «А теперь как?» — «Куда иттить?» — «Пробка». — «Кто такую громаду срушил?» — «Снаряд большевики, грят, пустили». — «Снаряд?! Возьмешь ее снарядом! Не иначе, бонба!» — «Сам ты бонба! Фугас партизаны заложили — стрелочник рассказывал». — «Что поделаешь, господа. Один выход — пешком». — «А сколько до Севастополя?» — «Верст восемь с гаком наберется». — «Да как идти столько? Может, власти распорядятся хоть телеги подать?» — «Какие телеги?! Нас наверняка впереди составы ждут». — «Как же! Знаем эти власти — они уж на кораблики сели!»

Толпа вытягивалась в колонну. Передние, подхватив самое необходимое (вот когда произошла безжалостная сортировка вещей), зашагали по шпалам. Николай Вадимович, решительно бросив чемодан и корзину, взвалил на плечо кофр, оставив отцу саквояж с самым ценным. Идти было неудобно, тяжело, ноги никак не желали приспосабливаться к шпалам — шаг получался то семенящий, то утомительно длинный. Скоро они оба выбились из сил совершенно.

— Любезный! — окликнул Николай Вадимович идущего рядом низкорослого бородатого ефрейтора. — Не поможешь ли нам с вещичками? За плату, разумеется.

— За счастье почту, — осклабился солдат, и было непонятно, издевается он или вправду готов оказать услугу. — А чем заплатите, добрый барин?

— Ну... Договоримся. Портсигар вот отдам. Золотой!

— Это можно. Чемодан, так и быть, поднесу, — поплевав на ладони, он кинул тяжелый кофр на спину, крякнул, сказал: — Тяжел погребок. Добра, знать, много. А и вы не отставайте, — и зашагал вперед.

— Фамилия-то твоя как, солдат?

— А зачем вам мое фамилие?

— Отвечай, раз спрашивают, — тяжело дыша, буркнул старый князь.

— Господи! Никак генерал? — разглядев, ужаснулся солдат, сбрасывая кофр на землю. — Виноват, ваше высок-бродь! — гаркнул он, вытянувшись, и опять Николаю Вадимовичу показалось, что он издевается. — Какое фамилие могет буть у солдата?! Номер полка, роты да взвода — вот наше фамилие.

— Хорошо, хорошо, любезный, — помягчел Белопольский. — Не обидим, не сомневайся, служба.

— А обидеть меня боле и не можно, ваш-сс-бродь! — Ефрейтор поднял кофр и пошел по шпалам.

Вскоре они потеряли его в толпе.

А на подходе к тоннелю нагнала их воинская часть с обозами, и два потока устремились под скалу. В тоннеле гулко звучали голоса, шаги, топот коней, ржание, ощущалось присутствие сотен, может, и тысяч людей, которые чуть не на ощупь двигались вперед, сжатые каменными стенами. Толпа в тоннеле густела, спрессовывалась и походила на поток остывшего металла, льющегося из сталеплавильной печи. Шли плечо в плечо, бок о бок. Потерявшие сознание не падали. Их, как топляки, нес поток. Воздух сгущался, становился плотным и влажным. Николай Вадимович с помощью какого-то человека, бредущего рядом, почти нес старого князя. Казалось, тоннель нескончаем и им не суждено выбраться из-под скал. Внезапно точно слабый ветерок подул. Пахнуло морем. Свежая струя ночного воздуха ворвалась в подземелье. Толпа качнулась и двинулась быстрее. Кто-то там, впереди, уже выходил на поверхность. И сразу послышались голоса, стоны, крики, точно людей расколдовали, разрешили им чувствовать, страдать, жаловаться. Упала женщина. Заорала истошно: «Спаси-те! Люди!» На нее упало еще несколько человек, но лавина катилась вперед. Под ногами стонали, стараясь встать, и боролись за жизнь те, кого топтали сотни сапог.

— Надо взять старика на руки, — сказал Белопольскому упорно молчавший дотоле незнакомец. — Киньте саквояж.

— Там все, что у нас осталось, — жалко возразил тот.

— Тогда киньте отца.

Все это говорилось на ходу. Они не могли остановиться ни на секунду — задние напирали, спинами они чувствовали их тяжелое дыхание.

— Я дойду, — достаточно твердо сказал вдруг старый князь. — Поддержите меня. Ничего более...

Их вынесло из тоннеля, точно с того света — из царства мертвых. Направо сияли огни на судах в Северной бухте. Вблизи вокзала горело здание военного склада на бывшей мельнице. После гнетущего мрака подземелья здесь, на насыпи, казалось совсем светло. Николай Вадимович и его добровольный помощник уложили старика на шинель. Большинство прошедших тоннель падало тут же, чтобы хоть немного отдохнуть, но были и такие, что, не останавливаясь, торопясь не опоздать, устремлялись вперед, растекались по обе стороны путей.

Вадим Николаевич лежал неподвижно. Мимо шли войска, обозы, беженцы, дезертиры — шинели, шубы, бекеши, рясы, бурки, мундиры. На откосах валялись груды чемоданов, корзин, портпледов, винтовок и даже пулеметы. Части перемешались. Обозные повозки, телеги, линейки, экипажи, каким-то чудом преодолевшие тоннель, грохотали по шпалам, стараясь обогнать друг друга. Колеса соскальзывали с рельсов, проваливались в колдобины, застревали между шпал. Измученные лошади поминутно останавливались, поводя опавшими боками, нечувствительные к ударам палок и плетей; затем, собравшись с духом, они неистово, из последних сил, рвали оглобли и постромки.

— Оставь меня, Николай, — проговорил старый князь.

— О чем вы? — возмутился Николай Вадимович. — Не хочу и слышать! Не может быть и речи! Все, что суждено, мы переживем вместе.

— А что у тебя там? — старик показал глазами на саквояж.

— Как что? Деньги, драгоценности — все!

— Ничего это не стоит сейчас.

Подошел вдруг неизвестно откуда взявшийся бородатый ефрейтор. Сбросил с хребта кофр — это было точно находка — сказал уже с неприкрытой издевкой:

— Полагали, сбежал небось с барахлишком? И не говорите, господа, вижу. Станем рассчитываться? Или дальше прикажете его волочь?

Генерал от изумления сел. Николай Вадимович, подумав, отцепил и отдал солдату часы с цепочкой. Сказал с глупым пафосом, выдававшим все смятение его души:

— Веди нас, Сусанин!..

Генерал встал, но ноги не удержали его, и он рухнул на колени. Сел, мотая головой, точно медведь, сказал:

— Оставь меня, Николай. Не выдерживаю: сил нет.

— Вставайте, отец! Умоляю вас. Мы поможем. Нас двое, правда, солдат?

— Если по правде, я чемодан-то брошу — на кой вам, извиняюсь, тряпье волочить, когда человек помирает? А замест чемодана я генерала на руки возьму. Вес, считай, один, а генерала мне несть куда как благородно будет.

— Но я даже не помню, что у нас в этом кофре, — суматошился Николай Вадимович.

— Оставь, Николай... — твердил старый князь.

— Да зачем ссориться? — взял на себя инициативу солдат. — Гляньте-ка, да побыстрей. А мы пойдем потихоньку. Понесу яго!

— Нет, нет! — заторопился испуганно Николай Вадимович, замахал руками. — Я отстану! Мы неизбежно потеряемся. Только вместе! — Он все же раскрыл кофр и принялся бесцельно рыться в нем.

А мимо все текла и текла, не мелея, полноводная человеческая река...

Ночью они вошли в Севастополь. Зарево пылающих складов освещало им путь. Где-то неподалеку фейерверком рвался боезапас. Доведенная до крайности, изможденная толпа безотчетно двигалась к набережным. Не без труда оторвавшись от потока, Николай Вадимович повел своих по улицам к зданию городской управы. Здание оказалось темным, точно покинутый корабль. Николай Вадимович долго дергал ручку звонка, стучал. В конце концов врата рая приоткрылись.

— Я князь Белопольский, из Симферопольской управы, — с достоинством представился Николай Вадимович. — Мне надо... поговорить.

Неожиданно в дело опять вмешался солдат. Он бухнул в дверь огромным кованым башмаком и приказал, опережая привратника и всовывая в щель бороду:

— Открывай, живо!.. Приказ имеется!

— Какой приказ! Какой приказ?! — засуетились за дверьми. — Нет приказа! Кто приказал?

— Я! — Солдат еще раз бухнул сапогом, и треснувшая, видно, филенка двери запела, зазвенела. — С нами генерал. Ясно? Старый! Умирает, ясно? Открывай, душа из тебя вон! А не то пальну! У меня энто живо!

Соскочила цепочка, и дверь открылась.

4

Врангеля захватывало все возрастающее лихорадочное возбуждение и стремление к активной деятельности.

— Еще приказ, Павлуша, — сказал он, передавая бумагу начальнику штаба.

Шатилов прочел: «В случае оставления Крыма воспрещаю порчу и уничтожение казенного имущества, так как таковое принадлежит русскому народу». Шатилов обалдело посмотрел на главнокомандующего: Крым был потерян, склады горели, отступающие войска уничтожали за собой мосты, составы, паровозы, железнодорожное полотно... Врангель встретил его взгляд спокойно, с улыбкой. И Шатилов, как всегда, понял своего друга — тот беспокоился уже об истории, хотел остаться в памяти людей добрым вождем, никогда не забывавшим заботиться о своем народе.

— Хорошо, я распоряжусь, — сказал он, отводя глаза. — Однако меня больше заботят французы.

— Я жду ответа от верховного комиссара графа де Мартеля.

Перечисляя все титулы француза, Врангель нарочито подчеркивал при всех важность и своей особы. «Но здесь, теперь, когда нас только двое... — подумал с внезапной неприязнью Шатилов. — Что это? Педантичность, ставшая второй натурой, или пускание пыли в глаза, нежелание трезво оценить нашу ситуацию?.. В случае оставления Крыма... Кого он хочет уверить, что у нас остались какие-то шансы? Меня?»

— Я уверен, французы, скоты, набивают себе цену, — сказал Врангель. — И поэтому тянут время. Вот послушай мое последнее им послание.

Врангель достал бумагу, лежавшую поверх других, развернул с хрустом — была у него слабость писать важные, по его мнению, документы на толстой александрийской бумаге, — на миг задумался, потер подбородок, точно засомневался вдруг, стоит ли, и начал читать с повелительными интонациями:

«В тот момент, когда события заставляют меня покинуть Крым, я должен иметь в виду использование моей армии на территориях, еще занятых русскими силами, признавшими мою власть. Оставляя за моими войсками их свободу действий в будущем, согласно тем возможностям, каковые мне будут даны в деле достижения национальных территорий, а равно принимая во внимание, что Франция явилась единственной державой, признавшей правительство Юга России и оказавшей ему материальную и моральную поддержку, — я ставлю мою армию, мой флот и всех тех, кто за мной последовали, под ее защиту...» — Внезапно Врангель прервал чтение и вопросительно посмотрел на начальника штаба.

Шатилов молчал, опустив глаза. Впервые он думал о своем друге и соратнике трезво, с некоторым даже пренебрежением: «Игрок... Да, он просто азартный игрок, которого сжигает стремление отыграться. Отыграться во что бы то ни стало, вопреки реальной обстановке, соотношению сил, человеческой логике, черт побери! Он не считает свою борьбу законченной. У него армия, он уподобляет себя Наполеону и надеется еще на «сто дней», которые помогут ему, высадившись неизвестно где, идти победным маршем на Москву. Он маньяк, никакие доводы на него не подействуют: таких лечит только время и собственные неудачи. Сейчас ему ничего не объяснишь, не докажешь».

— Все правильно, — ответил Шатилов, улыбаясь всем своим полным, милым лицом. — Там есть одно «их» лишнее, Петруша. Это пустяк... Ну, а что с флотом?

— Обещают, обещают! Но лишь в залог, не более! И два флага на всех кораблях и судах — обязательно! Одновременно! Русский — Андреевский — и французский! Это мое требование. Де Мартель и адмирал Дюмениль уступят, вот увидишь!

— Надеюсь. Слишком многое они уже вложили в правительство Юга России!

— Ах они бедные, несчастные! Скоты! Торговцы! Ни к чертовой матери!.. Однако как началась эвакуация?

— В полном порядке, — отозвался Шатилов, думая о другом. — Согласно плану, — он чуть не сказал «моему», но вовремя спохватился: Врангель очень не любил, когда что-либо заметное осуществлялось без его участия. — Прибыл на двух пароходах уголь из Константинополя. Распределили его на пять портов. Были приняты героические меры к разгрузке — отряды офицеров и чиновников при бойкоте местных грузчиков работали днем и ночью.

— При бойкоте, — Врангель поднял тяжелые веки. — Надеюсь, расстреляли зачинщиков?

— Нет, господин главнокомандующий. Зачинщиков слишком много. Боялись ненужных эксцессов.

— Эх, Климович, Климович!.. Ну да ладно, — милостиво кивнул Врангель. — Их не переделаешь, не научишь, раз мы бояться себя не заставили. Докладывай.

Шатилов, как отличный ученик на экзамене (вот она, выучка, вот настоящий штабист, не теряющий академического лоска даже в самых тревожных, самых трагических обстоятельствах!), принялся рапортовать о положении дел. В Севастополе с утра 30 октября началась погрузка тыловых учреждений; для частей 1-го корпуса выделены транспорты «Саратов» и «Херсон», на прочие суда грузятся учреждения и беженцы; охрана города и погрузка возложены на юнкеров Константиневского училища, коими командует комендант крепости генерал Стогов; погрузка штаба главнокомандующего закончена к середине дня. В Ялте, куда отходят части кавкорпуса генерала Барбовича, эвакуацией командует генерал Драценко. Там же грузится на пароход «Цесаревич Георгий» основная масса раненых и больных.

— Пока все раненые не будут вывезены, я не тронусь с места! — перебил Врангель. — Сообщите это Драценко.

— Слушаюсь, — недовольный тем, что его перебили, Шатилов сухо кивнул, думая о том, что Драценко, вероятно, уже сидит на «Крыме», «Руси» или еще каком-нибудь транспорте и взирает на город с морского спокойного далека.

— Прости, Павлуша! Я слушаю тебя.

— Отчаянное положение в Евпатории, — безжалостно сказал Шатилов. — Город мы потеряли, власть перешла там к какому-то комитету. Несколько судов осталось на рейде. Суда ждут: все время на лодках подплывают чины армии, вырвавшиеся от большевиков и желающие уехать.

— Передай: пусть суда уходят.

— Но мы не знаем, сколько наших войск еще осталось в Евпатории.

— Ждать преступно. Два часа — и пусть берут курс на Севастополь. Все! А что в Феодосии и Керчи?

— Там Фостиков, терцы и кубанцы. Как передал дежурный телеграфист, спокойно.

— Не верь! Если телеграфисты передают такое, значит, большевики входят в город.

— Я проверю.

— Пошли к Фостикову миноноску.

— Будет сделано. Считаю необходимым заметить: настало время подумать и о вашей личной безопасности.

— Вздор! Я — солдат!

— И все же считаю целесообразным собрать в кулак командование и оставшихся чинов штаба с Коноваловым и Скалоном, вам переехать ближе к Графской пристани. В гостиницу Киста, скажем.

— Есть в этом что-то постыдное, — брезгливо поморщился Врангель. — Но если ты считаешь необходимым, распорядись. Пожалуйста. Главное — достойно провести эвакуацию.

— В этом я уверен.

— Давай-то бог! — Врангель широко перекрестился. Лицо его стало истовым, глаза налились слезами. — Я молюсь и за Кутепова: только он сдерживает в этот трагический час большевиков. Остальные генералы оказались ни к чертовой матери! Не теряйте с ним связи.

«Павлуша» принял под козырек, повернулся четко, как поручик, и вышел.

Врангель подошел к темному окну, за которым на синем бархате неба разбросались золотые россыпи судовых огней, и остановился, тщетно вспоминая нечто важное, что пришло ему на ум во время разговора с Шатиловым, а теперь стерлось, забылось. Так и не вспомнив ничего заслуживающего внимания, он сел за стол, чтобы разобраться в бумагах и отложить самые нужные. С нежданным облегчением пришла мысль о том, что за рубежами России у него будет не только армия, спаянная долгой борьбой и общим поражением, но и люди, которые умеют делать деньги. В борьбе с большевиками он, Врангель, продолжает оставаться для Европы козырным тузом. Нет, ему рано уходить со сцены. Он еще будет воевать!..

Большой дворец наполняли люди. Теперь их стало еще больше. Они делали то, что им приказывали их ротные и полковые командиры, — собирали в дорогу Ставку.

А сам он — диктатор, главнокомандующий и правитель! — одиноко сидел в своем большом кабинете во власти только что сменившего прежние ощущения странного чувства, что он, в сущности, уже никому не нужен, никто не обращает на него внимания, потому что все давно забыли о нем... Странно, но эта мысль не огорчила его ни на миг — скорее обрадовала: может, стоило исчезнуть отсюда незаметно, поменять фамилию и внешность, раствориться среди тысяч военных и штатских беженцев? Стольких забот он лишится, сбросит их на плечи всех этих кутеповых, слащевых, фостиковых, которые ждут не дождутся, лишь бы ощутить себя вождем, хоть на день, хоть на миг... И станут они говорить, что это он, Врангель, загубил белое дело, не смог, не сумел, был неспособен, что он отталкивал от себя советников мудрых и знающих, а приближал людей бездарных, льстивых, корыстных, не могущих быть ему конкурентами, — все то, что в свое время (кажется, вчера это было!) говорил он сам, стараясь столкнуть Деникина и встать на его место... Он не складывает оружия. Он продолжит борьбу с большевиками в новых условиях, во главе общеевропейских сил. Не станут же вдруг круглыми идиотами его союзники — англичане, французы! Поумнеют американцы. Переменят свою позицию немцы. Врангель станет во главе антибольшевистской коалиции. У него реальная сила. У него опытные солдаты, дипломаты, разведчики и коммерсанты.

Врангель вышел из кабинета. Лицо его было спокойно, замкнуто. Он решил пройтись по Большому дворцу — в последний раз, вероятно, — чтобы показать себя солдатам и проконтролировать, как идет эвакуация Ставки. Город горел. С севера все явственнее доносилась канонада...

5

В последние дни октября опальный генерал Май-Маевский окончательно сдал. Мясистое лицо его отекло, стало землисто-серым, подглазницы набрякли. Прежде голубые глаза поблекли, огромный нос уродливой, громадной свеклиной нависал над неопрятным, выдвинутым вперед подбородком. Владимир Зенонович сутками не выходил из дома: болели отечные ноги, разламывался затылок, временами за грудиной вспыхивала глубокая и острая, как удар рапиры, боль. Не помогал ни беспробудный многочасовой сон, ни водка, ни Диккенс, которого он любил больше всех других писателей. Бывший лорд опустился окончательно, не следил за собой сам и запрещал делать это своим старым ординарцам Франчуку и Прокопчуку. И только известие об общей эвакуации заставило его сбросить оцепенение. Май-Маевский приказал почистить свою генеральскую шинель с красными лацканами и, надев ее бог знает на что, обвязав горло шарфом, вышел на улицу.

Улицы и подходы к набережной были закупорены разношерстной толпой. Дети, старики, господа и дамы в меховых манто, простолюдины, военные и штатские... Люди орали, толкались, пытались пробиться вперед — туда, где за тройными цепями корниловцев, контрразведчиков и сенегальцев возвышались суда, готовые принять беженцев. Валялись испорченные автомобили, оставленные хозяевами телеги и повозки, бродили бесхозные лошади — казачьи заставы не пропускали гужевой транспорт к причалам, чтобы он не запрудил подъезды. Группами и в одиночку рыскали мародеры. Как навозные жуки, рылись в брошенных чемоданах и узлах, тащили добро в укромные уголки, ссорились и дрались между собой из-за ценной добычи. Среди них Май-Маевский, к своему недоумению, заметил и людей в форме. Впрочем, то, во что они были одеты, вряд ли можно было назвать формой.

Толпы людей вдоль улиц стояли неизвестно сколько часов, а может, и дней: боялись отойти от пристаней, чтобы не потерять очередь. То, что перед ним очередь, Май-Маевский понял не сразу. А поняв, забеспокоился, потому что в этой очереди места у него не было. Он никогда не думал о том, что ему придется стать в очередь для отъезда из России. А подумав, он — кавалер нескольких орденов и георгиевский кавалер, награжденный золотым оружием, английским орденом святых Михаила и Георгия, славный своей храбростью и военными удачами, доводивший полки до Киева, Орла и Воронежа, — испугался. За себя, впервые в жизни. Испугался, что его бросят в Севастополе, куда вот-вот придут большевики, которые, конечно уж, повесят его на первом фонаре.

Не без труда выбравшись из толпы и отойдя подальше, Май-Маевский присел на поломанную скамейку возле парадного въезда богатого дома. Здесь почему-то особо ощутим был пронизывающий, острый ветер, и генерал вновь почувствовал приближение загрудинной боли.

Боль усиливалась, становилась опоясывающей. Май-Маевский почувствовал, как тяжелый, холодный и липкий пот выступает на лбу, шее и спине. .

Генерал откинулся на неудобную чугунную спинку, врезавшуюся ему в позвоночник, и замер, боясь перевести дыхание. Боль будто бы уходила, отпускала, затаивалась. Он коротко вздохнул, испытывая радостное облегчение от пришедшей умиротворяющей опустошенности. Вздохнул еще — глубже, свободнее. Боль окончательно отпустила. Накатывала слабость. Захотелось вздремнуть тут же, на неудобной скамье, на виду сотен проходящих мимо людей. И тут же пришло сильное желание помочиться. Май-Маевский заставил себя встать и побрел за дом, выискивая укромный уголок в глубине разгороженного двора, забитого кладовками и дровяными сараюшками. Забравшись в какую-то грязную щель, генерал с наслаждением справил нужду и, забыв застегнуть ширинку, вновь вышел на улицу.

Тут и разыскал его расторопный Прокопчук, обеспокоенный столь долгим отсутствием своего хозяина. Ординарец с холуйской фамильярностью стал выговаривать генералу, что все господа давно уж бегут-де на корабли, а у них не только ничего еще не сложено, но и разрешение на отъезд не получено; не время сейчас для прогулок, бог знает что творится в городе, — надо их высокоблагородию спешно идти в канцелярию и получать ордер на посадку. Май-Маевский по привычке цыкнул на него, но, смягчившись, приказал Прокопчуку собирать самое необходимое в два чемодана — не более — и ждать его на квартире безотлучно. Сам он направился в канцелярию генерала Скалона, заведующего эвакуацией.

— Как мне пройти к генералу? — сказал он, оглядывая с некоторым недоумением пустую приемную.

У простенка между окнами играли в шашки два офицера. Их головы были закутаны в башлыки.

— А вам, собственно, зачем? — не поворачивая лица в его сторону, осведомился один.

Май-Маевский почувствовал, как у него багровеет шея и густая кровь бьет в виски.

— Потрудитесь... — начал он и, уже не сдерживаясь, гаркнул: — Встать! Смир-ра! С кем говоришь?! Скот!!!

Офицеры вскочили, ничуть, впрочем, не испугавшись.

— Простите, господин генерал... Эвакуация закончена, — заметил один. — Генерал Скалой распорядился не принимать.

— Молчать! — заорал Май-Маевский. — Доложить! Вызвать! Приказываю! Бегом! Под суд! Позорите! Приказываю! Я — Май-Маевский!

Офицеры юркнули в какую-то дверь.

Май-Маевский, задыхаясь, рухнул на стул, с ужасом ощущая вновь рождение боли. К счастью, боль внезапно исчезла, и он, дав себе слово не волноваться ни при каких условиях, заглянул в дверь, за которой скрылись нерадивые офицеры. Комната, куда он попал, оказалась пустой и совершенно голой, точно ее приготовили к ремонту. Май-Маевский прошел через нее и через другую, смежную с первой, и очутился в коридоре, ведущем к выходу во двор. Он понял, что офицеры, поиздевавшись над ним, трусливо сбежали. Это обидело его до слез: впервые боевой генерал испытал подобное унижение.

Май-Маевский заглянул еще в две пустые комнаты и вышел. Встреченный им во дворе господин в енотовой до пят шубе, толкающий тележку с вещами, круглыми шляпными коробками и птичьей клеткой, не задерживаясь («Очень уж трудно стронуть с места этот бронепоезд» простите великодушно!»), а лишь замедлив шаг, любезно объяснил, что наличествующее число мест на судах уже распределено и разрешить эвакуацию может теперь лишь сам главнокомандующий. Май-Маевский, озлобившись окончательно, направился к Врангелю.

Дежурный офицер, делая вид, что не узнал уволенного со службы Май-Маевского, тем не менее корректно осведомился, что угодно господину генералу.

— Спросите, не может ли меня принять командующий.

— Главнокомандующий вас принять не сможет, — так же бесстрастно-корректно ответил дежурный.

— Доложите: Май-Маевский.

— Главнокомандующий никого не принимает. Ваше дело можете передать через меня.

— Мне нужно три пропуска на корабль, — Май-Маевскнй снова начинал терять терпение. — Идите же, подполковник! Идите!

Дежурный, пожав плечами, покорно вышел. По тому, как почти мгновенно он появился вновь, Май-Маевский понял, что подполковник и не заходил к главнокомандующему.

— Главнокомандующий передал: пропуск может быть дан только вам.

— Но со мной два ординарца. Мы прошли вместе две войны. Это вы понимаете? — закричал Май-Маевский.

Дождавшись, пока проситель успокоится, подполковник сказал:

— Если желаете, пропуск на себя можете получить.

— Давайте! — Май-Маевский взял кусочек розового картона с печатью и, выматерившись, вышел.

«Рион» — было напечатано на картоне название парохода. Генерал устало подумал о том, что ему трудно будет объяснить денщикам, верой и правдой служившим ему и в дни побед, и в дни поражений, почему он бросает их. Как он управится без них — своих рук и ног — в заграницах? Кто поможет ему, кто прислужит?.. Денег нет — не навоевал, прокутил. И Шкуро, друг, приятель шелковый, исчез куда-то внезапно, бросил. Вот она, цена дружбы! На миг мелькнула мысль о ненужности всей этой отъезд ной суеты, просьб, унижений перед всякой мелкой сошкой: если здесь, у себя еще, все так наплевательски относятся к нему, кавалеру многих орденов и заслуженному генералу, что произойдет там, за морем? Ведь все эти подполковники, стоящие на страже своих господ в приемных, его и на порог не пустят. Не остаться ли в России? Затеряться где-либо в Сибири? Или прийти к большевикам, встать на колени — повинную голову и меч не сечет... И тут же он отверг эту мысль: ему идти кланяться большевикам?! Да и возьмут ли? Судить станут, процесс создадут, дознаются, как он, русский, огнем и мечом шел по русской земле, потворствовал мародерам, осквернителям храмов божьих. И свидетели найдутся. Зачем это ему?.. Лучше уехать. Белое движение сильно — и в Европе, и на Дальнем Востоке есть армии. Союзники не дадут им распасться, уйти в небытие. Им нужна любая Россия — только без большевиков. Ехать надо в Англию, к политикам и торгашам. Он — их человек, лорд и кавалер. Он будет им нужен, полезен...

Май-Маевский не заметил, как вновь вышел на бульвар и оказался возле Графской пристани. Он настолько настроил себя на отъезд, что забыл и о своих ординарцах, и о своем небольшом имуществе, которое к этому времени вполне укладывалось в два чемодана. Он остановил какого-то раненого капитана и осведомился, где стоит под погрузкой пароход «Рион». Капитан, морщась от боли и поминутно крутя головой, посмотрел удивленно и ответил, что, по его мнению, «Рион» ушел еще рано утром. Май-Маевский перепроверил это сообщение еще несколько раз. «Рион», судя по всему, действительно уже был на пути в Константинополь. В приемной Врангеля его обманули так же, как и у Скалона. Генералу пришлось вторично выбираться из толпы.

Теперь он не был разгневан, он был потрясен. Силы оставляли его. Тошнота подступала к горлу. Боль гуляла по всей груди, отдавала под лопатку и в шею. Голова кружилась. Сто радужных солнц светило под веки. Море нестерпимо блестело. Май-Маевский прислонился к стене дома, чтобы перевести дыхание и успокоить рвущую ребра боль, но ему не становилось лучше. Чувствуя, что задыхается, он рванул ворот мундира. Крючок уцелел. Владимир Зенонович закрутил головой, вытягивая изо всех сил шею, стараясь схватить пересохшими синими губами хоть немного воздуха. Кто-то огромный навалился на него, наступил коленом на грудь... Май-Маевский потерял сознание и пополз по стене на тротуар. Издали казалось, сидит уставший старичок, отдыхает на солнышке. И улыбается даже, довольный жизнью...

Неизвестно, как и спустя сколько часов после смерти нашел своего хозяина денщик. Это был немолодой, крепкого сложения фельдфебель с грубо тесанным, угрюмым лицом.

— Эх, люди! — крикнул он яростно в сторону полноводной человеческой реки, безучастно текущей мимо. А потом сел рядом с покойником, охватил руками его голову и заплакал: — Нет моего генерала! Умер мой генерал!.. Мне за него перед богом ответ держать. Мне!..

Глава пятнадцатая. ЧЕРНОЕ МОРЕ. НАДЕЖДЫ И ОТЧАЯНИЕ

1

В ночь на 31 октября Врангель перебрался в гостиницу Киста, возле Графской пристани, где уже разместилась по-походному личная охрана главнокомандующего.

Горели склады. В городе шли грабежи, раздавалась стрельба. Никто не мог объяснить главнокомандующему, кто кого грабит и, вообще, что происходит. Посланные не возвращались. Врангель хотел было направить на прочесывание улиц две роты Константиновского училища («Я не допущу погромов: этим воспользуются большевики, чтобы помешать эвакуации»), но генерал-квартирмейстер Коновалов отсоветовал: юнкера — наиболее стойкая часть, они должны охранять пристань и главнокомандующего.

В час доложили: из Симферополя прибыла офицерская кавалерийская школа. Ей приказали размещаться на площади перед гостиницей для усиления отряда юнкеров.

Выслушав доклад Шатилова о положении войск перед погрузкой, Врангель отправился спать. Такому хладнокровию и такому самообладанию можно было лишь позавидовать. Но Врангель, конечно, не смог заснуть сразу. Мешало яркое, вполнеба, зарево, участившаяся стрельба на окраинах, шум толпы за Графской пристанью на набережной. Будущее его страшило. Хотя и не его собственное — он имел кое-какое состояние, семью, — но будущее армии, дело, которому он был обязан своим возвышением.

Его не беспокоила и безопасность собственной матери, находившейся все еще в большевистском Петрограде. Барон Петр Врангель, в отличие от младшего своего брата Николая, никогда не был нежным сыном. Скупость в проявлении чувств воспитывала в нем именно мать. Она во всем действовала вопреки традиционной сентиментальности, присущей семье и, как говорили, роду. Лишь недавно Врангель просил Климовича озаботиться судьбой баронессы. Она оставалась одна в красном Петрограде. Отец, поспешно и по дешевке распродав свои бесценные коллекции, перевел спиртоочистительные заводы в Ревель и преспокойно уехал не то туда же, не то в Финляндию, поручив жене допродать оставшуюся мебель, фарфор, картины.

Климовичу доносили: баронесса Врангель бедствует, ее видят в поношенном пальто, черном, по-монашески повязанном платке, стоптанных мужских башмаках, шнурованных белой тесьмой. И это жена миллионера и мать главнокомандующего!.. Еще в середине октября Климович докладывал: его люди через верных им членов какой-то организации берутся вывезти ее из города и по заливу переправить в Финляндию. Врангель санкционировал тогда эту операцию. И... в суете последних боев забыл о ней. Совершена ли? Прошла ли успешно? С этими мыслями Врангель и заснул. Сон его был покойный и крепкий, без сновидений. И даже сдержанный шум, поднятый юнкерами Атаманского училища, прибывшего из Симферополя и располагающегося тут же, перед гостиницей Киста, не сразу разбудил Врангеля. Но, открыв глаза, он сразу «оказался в седле» — старая кавалерийская привычка! — и, тщательно помывшись, отказался от завтрака и утреннего доклада, а пожелал незамедлительно выступить перед юнкерами.

««Пипер» всегда «Пипер», — думал Шатилов, придерживая локтем папку с картами оперативной обстановки, которая представлялась ему просто катастрофической.-— Еще час-два, и фронта не станет — все побежит на корабли, а он не может отказать себе в речи, похожей на фейерверк, не нужной ни ему, ни этим мальчикам, идущим в неизвестность...»

Раздались короткие команды. Юнкера, с трудом и неохотой поднимаясь с земли, строились, смотрели хмуро. Врангель понял вдруг всю неуместность придуманной им речи. Поздоровавшись, он поблагодарил атаманцев за службу, обещал продолжать борьбу за Русь святую и поруганные очаги. Последнее прозвучало фальшиво, но слова были сказаны — не вернешь! Врангель скомандовал: «Вольно!» — и обратился к генерал-майору, стоявшему впереди него, с просьбой распустить «его орлов» и накормить их как следует.

Врангель двинулся по улице, как застоявшийся конь, нетерпеливо вскидывая прямые, плохо гнущиеся в коленях ноги.

— Куда изволите? — поинтересовался, догоняя его, дежурный адъютант.

— В Килен-бухту.

— Но там грузятся дроздовцы и корниловцы. Злы и возбуждены, как при Новороссийске. Во избежание эксцессов... Смею заметить... Малочисленность охраны...

— Вы что? С ума сошли! Мы ведь не к Блюхеру собрались! Извольте следовать.

— Слушаюсь! — У генерала был совершенно обескураженный и потерянный вид.

— А если трусите, доложите об этом Шатилову и оставайтесь.

Выйдя за наряды юнкеров с пулеметами, они пошли по пустой Екатерининской улице. Под ногами, как ледок, хрустело битое стекло. Повсюду валялись чемоданы, узлы, корзины, а чуть подальше от площади мостовая оказалась усеянной патронташами, винтовками и даже пулеметами. Лицо Врангеля посерело, глаза стали бешеными.

— А люди? Где люди? — глухо, с хрипотцой выдавил он.

— По приказу генерала Коновалова с ближайшие подступы к гостинице очищены, ваше высокопревосходительство. Генерал-квартирмейстер счел, вероятно, возможным, не докладывая вашему высокопревосходительству, в целях безопасности.

— Вот что, генерал, — Врангель с трудом сдерживал бешенство. — Возвращайтесь в штаб, доложите Коновалову, я отстранял вас от должности.

— Слушаюсь! — адъютант вытянулся. Его широкоскулое, простоватое лицо неожиданно осветилось хитрой короткой улыбкой, которую он поспешил скрыть.

— Чему вы смеетесь, генерал? — с угрозой поинтересовался Врангель. И, не дожидаясь ответа, гаркнул: — Кру-гом! Марш!

Настроение было вконец испорчено. Он понял, чему хитро улыбался адъютант: о каких штабных должностях и дежурствах, вообще о какой, к чертовой матери, службе можно говорить, когда лишь мгновения отделяют всех их от посадки на суда и позорного бегства из России? Генерал наверняка смеялся над своим главнокомандующим, который волею судьбы должен стать никем. «Отдать его под суд? Или расстрелять тут же в назидание другим?» — мелькнула мысль, но Врангель подавил в себе мстительное чувство. В чем смысл и какая польза сводить счеты с солдафоном здесь, сейчас, когда целая армия ждет его указаний? Указаний, от которых зависит — быть этой армии или рассыпаться, исчезнуть с лица земли... Какой смысл добираться до Килен-бухты? Чтобы проинспектировать бывших добровольцев и лишний раз убедиться в их бедственном положении? Наткнуться на непонимание, дерзость, неподчинение, быть может, — после стольких дней бесславных отступлений даже лучшие части способны на все.

Врангель повернул и, сделав знак конвойцам, направился к отелю «Бристоль», где все еще размещался оперативный отдел генерал-квартирмейстера.

Коновалов, воровато пряча глаза, небрежно помахал указкой по карте, утыканной булавками с флажками, доложил, что фронт держится пока у Сарабуза. Похоже, данные его давно устарели. Кончик указки порхал, словно бабочка, нигде не задерживаясь. Флажки падали. Генерал был испуган, хотя скрывал страх за суетливой деловитостью и показным усердием. Из аппаратной принесли телеграмму. Увидев в комнате главнокомандующего, молоденький, ясноглазый и румяный подпоручик смешался.

— Читайте, — садясь и устало подпирая голову рукой, приказал Врангель. — Откуда сие?

— Из Феодосии. От управляющего военным отделом Кубанского правительства...

— Потише, подпоручик. Что вы кричите?

— ... Генерала Гулыги, — испуганно снизил голос подпоручик. — Гулыги... — сказал он с сомнением. — Да, Гулыги. Точно.

— Ну!

— Текст: «Прошу под Кубанский корпус выслать пять кораблей. В противном случае офицеры будут сброшены с кораблей и погибнут лучшие люди Кубани». Все!

— Идите. — Врангель вопросительно взглянул на Коновалова. — Какие у нас там суда?

— «Дон» и «Владимир», господин главнокомандующий. Пароходы большие, вместительные.

— Знаете, что там происходит?

— На рассвете морем прибыл мой офицер, человек абсолютно достойный и верный. Донес: вчера состоялся благотворительный вечер в пользу кубанцев. Собирались пожертвования — это организовали атаман Винников и Гулыга. Было много кубанских армян. За крупные деньги их зачисляли в казаки. Шампанское лилось. Имели место скандалы и пьяные драки.

— Кто?

— Министр финансов Гаврик и полковник Кулик. Из-за дамы.

— Не продолжайте, — повелительно поднял руку Врангель. — Ответа на телеграмму не давать. Самостийники проклятые! Мало я их вешал. Пусть они хоть перережут друг друга!..

...В час дня буксир вывел на рейд крейсер «Генерал Корнилов», который должен был идти в Константинополь под флагом главнокомандующего. Вид могучего стального утюга подействовал на Врангеля успокаивающе. Незадолго до обеда главнокомандующему доложили, что на английском миноносце прибыла в Севастополь баронесса Врангель — маленькая, хрупкая женщина с приятным лицом и высокой прической... Рассерженный главком отдал строжайший приказ: ни под каким видом, категорически не выпускать жену на берег. Послав баронессе Ольге посыльного с успокаивающей запиской — хотя и несколько холодной по тону за своеволие и несогласованность действий, чего он не терпел, — главнокомандующий удалился с начальником штаба составлять приказ о завершении эвакуации. Первая фраза была придумана еще рано утром: «Я решил эвакуировать в течение 1 ноября Севастополь...»

Вечером прибыл Кутепов со своим штабом. Он сразу проехал в гостиницу Киста и явился к Врангелю и Шатилову. Беседа протекала очень долго. Велено было никого не пускать. О чем они совещались, осталось тайной. И много лет спустя никто из троих не вспоминал даже о теме того разговора, не упоминал о беседе в своих мемуарах, не передавал ее содержания своим близким...

Врангель вышел из кабинета величественный и замкнутый более обычного. Велел подать катер и с Графской пристани отправился на крейсер «Корнилов», для совещания с начальником флота адмиралом Кедровым.

Все отделы штаба из гостиницы «Бристоль», начальник связи со своими подразделениями, конвой и ординарцы тем временем переводились в Кисту. По возвращении Врангеля с моря было созвано широкое совещание военных начальников, на котором Шатилов огласил приказ главнокомандующего № 008180, начинающийся знаменательной фразой: «Я решил...» Весь белый фронт сжимался до границ города. Директиву на 1 ноября собравшиеся выслушали растерянно, недоуменно. Она требовала новых боев, крови, но каждый знал: его часть уже неуправляема. Требовать от людей, переставших быть солдатами и офицерами, охваченных паникой, бегущих к причалам, выполнения каких-то осмысленных приказов — безумие. Одно неосторожное действие начальников, одно слово — и все может взорваться разом, как пороховые погреба.

Шатилов читал ровным, бесстрастным голосом. И все делали вид, что слушают. Только Александр Павлович Кутепов демонстративно смотрел на рейд, поблескивая монгольскими глазами, поглаживая расчесанную надвое квадратную бородку. Врангель внимательно следил за каждым, словно определяя сейчас, на кого он сможет положиться в будущем.

Согласно директиве генералу Скалону поручалось защищать Севастополь от моря и до линии железной дороги; Кутепову — от железнодорожного вокзала вдоль Южной бухты и далее к морю, прикрывая эвакуацию. Командующему флотом вменялось в обязанность закончить погрузку к двенадцати часам дня. Затем посадить все заставы и к тринадцати часам вывести суда на рейд. На ста двадцати шести судах должны эвакуироваться примерно сто пятьдесят тысяч человек — не считая судовых команд. Боевые суда флота обеспечивали охрану береговой полосы. Выходило все весьма мотивированно: следуйте приказу № 008180, и вы сможете спокойно покинуть Крым. Однако присутствовавшие на совещании знали, это не так: жизнь уже давно вмешалась в диспозицию, предложенную главнокомандующим, бои шли на окраинах города.

И точно в подтверждение этой мысли раздался близкий разрыв — шальной снаряд ударил в крышу гостиницы. Все переглянулись, готовые вскочить. Врангель, приготовивший короткую, энергичную речь о долге каждого командира перед своими людьми и высшим командованием, раздумал говорить и отпустил всех. Хотел было попрощаться с каждым за руку (день предстоял тревожный, опасный, да и дорога длинная. Кто пройдет ее? Неизвестно, придется ли свидеться...), но и тут передумал и лишь взял под козырек.

Расходились молча, как с поминок.

2

Уже шли бои на перешейках, красные прогрызали Перекоп, а капитан Орлов не торопился с отъездом из Евпатории. Дубинин утверждал, что их «атаман» задумал какой-то фортель и лишь ждет случая, чтобы привести его в исполнение. Кэт поняла, что она обязана быть наготове: Орлов ведь предупредил ее, что она — его собственность. Все восстало в Кэт против «атамана» — женское самолюбие, дворянская гордость, упрямство. Она поклялась, что умрет, но никогда не станет вещью этого бандита. Кэт завела себе второй револьвер — маленький, женский, который прятала за лифом, и не расставалась с ним даже во время сна.

Внезапно, в одну из дождливых ночей, исчез капитан Дубинин. Бежал он, пытаясь порвать с отрядом, или убил его Орлов во время попытки украсть неизвестно где хранившуюся «казну», осталось невыясненным.

Через два дня, на рассвете, Кэт осторожно разбудил Дузик.

— Не шумите, — сказал он шепотом, прижимая ее руку с револьвером к одеялу. — Одевайтесь. Бежим!

«Куда?»

— После, Кэт, после! Одевайтесь, быстро. Я не хотел бы встретиться сейчас с Орловым.

«Его нет у Септара».

— Ошибаетесь, он здесь.

Еще висел над морем стылый туманный рассвет, когда Дузик привел Кэт, дрожащую от холода и возбуждении, к пристани, где стояла закопченная «Лида» — маленький низкосидящий кораблик с длинной трубой на корме. Они увидели лейтенанта Гетмана.

Вскоре появился неопрятный лысый человек, осведомился, что угодно господам. Представился капитаном. Узнав о намерении гостей, капитан помрачнел: «Лида» — грузовик, непригодный к перевозкам людей. К тому же весьма неподходящий груз — корабль по клотик загружен снарядами.

— Как снарядами? — мрачно спросил Гетман. — Интересно, кому вы их везете?

— Врангелю. В Феодосию.

— Как в Феодосию?! — ахнули все.

— Но нам надо в Константинополь, — неприязненно сказал Дузик. — За границу куда-нибудь, одним словом.

Вид потрясенной, не успевшей ничего решить Кэт смягчил и капитана.

— Не хочу быть душегубом. — сказал он. — Возьму. До Феодосии-то, бог даст, мы дойдем, а оттуда много больших судов за море бегут. И вам легко будет пристроиться. Считайте, повезло: из Евпатории никто не вырвется, большевики рядом.

Капитан, расщедрившись, уступил Кэт свою каюту на носу «Лиды» — маленькую каморку из плохо тесанных и сшитых досок и толя, под железным навесом. Из щелей дуло. По крыше барабанил мелкий дождь. Ксению знобило. Начиналась новая, неведомая полоса в ее жизни. Она плыла куда-то. Зачем? Она не могла ответить себе, у нее не осталось даже любопытства...

В Феодосию они добрались к середине дня тридцатого, в разгар самых непредвиденных событий. В городе было объявлено осадное положение. Порт оцепили какие-то части. На двух больших транспортах заканчивалась погрузка. «,,Донˮ и ,,Владимирˮ», — прочел поручик Дузик, когда «Лида», захватывая низким бортом волну, проходила мимо.

Торопливо лезли по трапам, как муравьи, солдаты, войсковые штабы, тыловые части вперемежку с беженцами, войсковое имущество вперемежку с баулами, узлами и чемоданами, старающиеся сохранить важность многочисленные члены Кубанского правительства вместе с нуворишами, проститутками, отставными генералами. Часовые у трапов и судовые команды не могли наладить порядок. В толчее слышались крики, проклятья, летели в воду вещи, люди. Ксения смотрела на все это с ужасом.

Они сошли с «Лиды», путешествие на которой по случайности окончилось благополучно — не взорвались, не сели на мель, не были захвачены партизанами, пока ползли, огибая Форос, боясь уйти мористее, чтобы волны не утопили перегруженное низкосидящее корыто. Делать было нечего: орловцы, как они мысленно еще называли себя, пошли к «Дону» попытать счастья. Но о счастье не стоило и думать. Плотная очередь на посадку змеилась чуть не по всей пристани.

В четыре часа дня, в окружении свиты, прибыл генерал Фостиков, назначенный начальником обороны Феодосийского района. Он бегом поднялся по трапу на борт «Дона», закричал, надсаживаясь:

— Кто старший? Ко мне! — Увидел Гулыгу и поманил его: — Это вы член правительства по военным делам? — И добавил откровенно издевательски: — Пожалуйте-ка ближе. Еще ближе!

Гулыга подошел, взял под козырек.

— С парохода всех вон! — четко выговаривая каждое слово, приказал Фостиков.

— То есть как? — не понял Гулыга.

— Всех вон! — топнув ногой, закричал Фостиков. — За полчаса, за десять минут! Чтоб никого! Я гружу войска в первую очередь. Никого другого! Казаков! Фронтовиков! Все!.. Ясно?

Началась паническая разгрузка.

Орловцы вышли из порта за проволочную ограду. Приморская, Итальянская, Генуэзская и другие улицы и площади были запружены войсками. Все пути к порту оказались закрыты.

— Обратно попасть будет труднее, — сказал грустно лейтенант Гетман. — Зря вышли. — Его лицо викинга отвердело.

Войска стояли вдоль улиц — тихо и, казалось, безучастно ждали распоряжений. Стояли обозы, кухни, телеги с ранеными и тифозными, тачанки, легкие батареи — все это предстояло бросить. Электростанция не работала, и серые сумерки быстро накрывали город. Толпа неистовствующих беженцев осаждала центральные портовые ворота. Навстречу потоком устремлялись группы штатских, высаженных с кораблей. В полутьме обе лавины сшибались, закручивались водоворотом, стараясь перебороть одна другую. Люди давили друг друга, дрались, орали. Время от времени раздавались выстрелы, стоны, проклятья, ругательства. Внезапно кинулась к воротам полусотня казаков, крутя над головами плетьми, разрезая толпу и оттесняя ее от ворот некормлеными, злыми конями. На какое-то мгновение площадь перед входом, мощенная лобастым булыжником, оказалась свободной, и туда с винтовками наперевес вошли две шеренги пластунов с примкнутыми штыками.

Началось медленное движение кубанцев к пристаням. Навстречу им жалкой цепочкой тащились те, кто недавно считал себя спасенными от большевиков, кого выгнали с кораблей. Ни один человек не знал, где находятся красные. Ходили зловещие слухи, что их головные отряды, переодетые в форму дроздовцев с черными орлами на золотых погонах, заняли подворье Топловского монастыря и вышли к морю...

Орловцы шли внутри нескончаемого коридора войск, поглядывая по сторонам в надежде увидеть хоть один огонек в доме, куда можно было бы постучаться. Дома были темны, ставни закрыты. Улица казалась вымершей. И вдруг пришла неожиданная помощь в лице толстенького человека в кавалерийской до пят шинели, который скатился колобком с крыльца и кинулся к Дузику с радостными восклицаниями:

— Кого вижу?! Дузик?! Вот встреча!

— Ба! Сиг-Сигодуйский! — обрадовался и поручик. — Знакомься, мои друзья.

— Очень приятно, — толстенький человек шаркнул ножкой и улыбнулся, став похожим на доброго гнома.

Он провел их в дом, где временно размещалось то, что осталось от его санитарной части. Гетман и Дузик получили новое, с гарантией от вшей, обмундирование, Кэт — форменное платье и косынку сестры милосердия. Задав несколько вопросов, Сиг-Сигодуйский поинтересовался ее документами. Ксения Белопольская через час стала Вероникой Нечаевой, служившей в Корниловском полку и находившейся в Феодосии после ранения.

Утром они благополучно погрузились на «Владимир». Это было тоже одно из чудес, которое устроил Викентий...

Ксения-Кэт-Вероника не осознавала еще, что навсегда покидает родину. Ей казалось, просто продолжается сумасшедшая гонка вместе с орловцами — вперед, назад, по степям и горам на загнанных конях... А теперь вот и по морю... Жило в ней, упрямо продолжало существовать ощущение иллюзорности, театральной недостоверности всего происходящего теперь, всех событий — некой временной условности самой ее жизни, длившейся, точно сон. Да, сон... И Ксения все думала, все ждала: проснется, а вокруг все по-старому — милый ей «Бельведер», заботливая Арина, добрый и любящий дед, беседующий после обеда с тихим доктором Вовси. Она все надеялась, что сон вот-вот кончится и она проснется в своей кровати. Но не просыпалась, не просыпалась...

...А князь Андрей, принявший на себя должность офицера связи штаба главкома и наблюдавший за началом эвакуации, мотался по крымским портам.

В момент погрузки «Владимира» он оказался в Феодосии, на пристани, и видел все то, что видела его сестра. Ему даже показалось на миг, что на палубе мелькнуло ее лицо. И тут же скрылось, заслоненное другими, разбойного вида лицами. Андрей кинулся было к трапу, где продолжалась погрузка кубанцев и казачьи сотни тесной, плотной змеей поднимались на борт и скрывались в трюмах, но пробиться не смог и, отступив, пошел по пристани, вдоль вздымающегося отвесной стеной борта с облупившейся краской, вглядываясь в тех, что стояли на палубе. И опять на миг увидел ее, но это была сестра милосердия, ее лицо лишь чем-то напомнило ему Ксению.

Андрей понял, что ошибся. И все же захотел проверить — позвать, крикнуть, обратить на себя ее внимание, но тут неожиданно ворвались в порт, сметая заставы, части Терско-Астраханской дивизии генерала Агоева. Неуправляемой лавиной кинулись к судам, на которых стали поспешно поднимать трапы, лезли по канатам, толпились у борта, падали в воду, кричали:

— Головы позакрутили нам, а теперь тикаете с Врангелем, шкуры! Зови Фостикова! Поговорить надо!

Фостиков сидел в каюте. Выйти отказался.

Кубанцы, ожидавшие очереди на посадку, принялись сами наводить порядок. Возникла потасовка. Дрались озверело, врукопашную, молча. Хорошо, не применяли оружие. Капитан «Владимира» объявил в рупор, что возьмет еще четыреста человек, если на берегу установят порядок. Дерущиеся остановились. Спустили трап. Кубанские и терские казаки вперемешку, сталкивая друг друга в воду, кинулись к трапу, чтобы штурмом взять корабль. Трап затрещал и, разломившись, рухнул.

— Ни одного человека не возьму больше! — заявил в рупор капитан, проклиная себя за филантропию. — Не могу! Утонем!

Казаки кричали:

— Стрелять будем! Давай батареи, живо! Подкатывай! Пропадать, так всем! Выбрасывай с корабля баб! Офицеров и баб поднабрали! В окопах их нет! Спекулянтов — в море!

Момент был критический. Десятки вооруженных казаков уже ползли по канатам на палубу. Несколько человек катили через портовые ворота орудие. По палубе вприпрыжку пробежал казачий полковник, крича:

— К борту, г-сда офицеры! Надо встретить! На охрану судна, г-сда!

Рядом с капитаном появился генерал Фостиков. Он взял рупор и, надсаживаясь, закричал:

— Генерал Агоев! Где дисциплина?! Наведите порядок! Вам будет подан катер.

— Я остаюсь с казаками, — ответил Агоев.

— Я вас под суд отдам!

— А я плюю на вас!

В этот момент раздался чудовищный взрыв. За ним другой и третий — послабее. Толпа замерла, остановилась. Замерли солдаты у орудия.

— Склады! Склады у Сарыголя! Снаряды рвутся! — пронеслось по «Владимиру».

В трех километрах от Феодосии поднимался к небу громадный желто-черный смерч. Горели артиллерийские склады и стоявшие на путях эшелоны с сеном и зерном. Капитан «Владимира» не преминул воспользоваться замешательством на берегу.

— Руби канаты! — приказал он. — Малый вперед!

Винты вспенили воду. Судно отчалило. Толпа на пристани заревела. Раздался гул проклятий брошенных на произвол судьбы. Ударило орудие, и снаряд, пущенный второпях, пронесся со свистом над мачтой.

Следом за «Владимиром» поспешно снялся с якоря французский миноносец «Сенегал» и стал уходить в море, приняв, видимо, взрывы у Сарыголя за прорыв красных к Феодосии. Последнее, что увидела Кэт, когда «Владимир» миновал мол с маяком, — толпы казаков, кинувшихся на штурм американского парохода «Фарби».

В Феодосию все еще продолжали прибывать казачьи части. Начался грабеж, погромы. Андрей Белопольский решил вернуться в Севастополь...

— Сколько у нас но борту? — спросил капитан первого помощника, пришедшего на мостик.

Тот пожал плечами.

— Одиннадцать тысяч восемьсот примерно.

— И это вместо пяти? Ого! — совсем помрачнел капитан. — Проследите, пожалуйста, чтобы груз был размещен равномерно.

— Груз?! — возмутился Фостиков. — Мои герои казаки — груз? Я попрошу вас выбирать выражения.

— Оставьте, генерал, — отмахнулся капитан. — Поверьте, мы все теперь груз, который никто не востребует...

3

...Бородатый солдат, потерявший свою часть, прибился к Белопольским, да так и остался вместе с ними. И пока Николай Вадимович продолжал обивать пороги различных военных учреждений, чтобы доказать свое право на эвакуацию и получить пропуска, старый князь вел нескончаемые беседы со своим спасителем Ананием Кузовлевым, без которого, как он считал чистосердечно, ему ни за что не одолеть было бы севастопольских тоннелей. Более того, солдат стал ему интересен как человек, обладающий острым умом, внимательным взглядом и житейской философией, которую умел отстаивать упрямо и убедительно. О себе Ананий Кузовлев рассказывал скупо («Зачем вам? Какая у мужика жизнь? Рабочая лошадка — кто запрягет, тот и погоняет»). Ананий вынужден был пойти на завод. Начинал подручным, стал нагревальщиком в прокатной мастерской, получил с трудом право называться рабочим. В девятьсот пятом году, после драки в трактире «Тверь», где помешался штаб местного «Союза русского народа», его уволили. А в начале войны мобилизовали и с первой маршевой ротой послали в окопы, как «неблагонадежного». С тех пор все он в шинели, с крестами — два «Егория» имеет, но на что они? Мотает его по жизни — то ранения, то тиф, то одна мобилизация, то другая, а теперь приказывают и вовсе ехать за море чужого киселя хлебать.

Ананий Кузовлев обладал живым умом и житейским опытом, который позволял ему безошибочно оценить ситуацию, принять решение. Он не любил спорить и тем более навязывать кому бы то ни было свое мнение. Привык жить своим умом. Имел тайную цель — разбогатеть, стать хозяином небольшого дела. Заветной мечтой его было подсобрать столько деньжат, сколько потребуется для покупки десятка гужевых лошадей на первый случай, чтобы создать контору по перевозкам «Кузовлев и сын», наподобие тех, что имелись в Петербурге.

Денег он не скопил, и сына у него не предвиделось, но красивая вывеска с лошадиными головами, и толстозадые битюги с коротко подстриженными хвостами, с дугами, украшенными бумажными цветами, и телеги-платформы на резиновых «дутиках» виделись ему не раз во сне и наяву. Ради этих сладких снов и не торопился Ананий вернуться в свою слободу, а, провоевав империалистическую на Кавказском фронте, мотался с винтовкой в руках более трех лет на юге, давая мобилизовать себя и монархисту Деникину, и кубанским самостийникам, и анархисту Сашке-Черному-Булыге, и играющему в либерала барону Врангелю. Большевики пересидели всех генералов и претендентов на царский престол. Они выбрасывали теперь из России вроде бы последнего — Врангеля. Где уж тут покупать гужевую контору? Не на турецких же берегах?! Да и на что покупать?! Но генерал и его сын, похоже, тоже у разбитого корыта остались, последнее имущество, что с собой захватить успели, он сам в севастопольском тоннеле выкидывал. Около них ныне не то что не заработаешь — не прокормишься. Тем более в чужих землях... Ананий понимал, разные у них дороги. Надо бы давно оставить бар и пойти своей, но что-то мешало ему сделать это. Совестлив был, да и жаль стало старика, беспомощного, как слепой котенок. Плохой опорой отцу казался ему Белопольский-младший: чувствовал солдат, что отец тому в тягость, говорит сладко, а сердце холодное, бросит он отца, чтоб самому выбраться, уцелеть... Была у Анания еще одна мыслишка — своя, подлая. А ну, как вдруг изменится все и прежний порядок на какое-то время в Крыму установят? И даже не в Крыму, а тут, в Севастополе. И пусть не порядок, а просто начнут офицерские команды подряд всех проверять: кто, откуда, почему? Тут, как дважды два, выяснится: Кузовлев — дезертир, от части отстал, сбежал, значит, с фронта. Тут и поможет ему генерал, отведет беду. Может, и пронесет, пересидит он самое трудное время в управе, пока белые не удерут, а большевики не войдут в город.

И пока Николай Вадимович тщетно доставал пропуска на пароход, старый князь и солдат мирно и подолгу беседовали, испытывая растущую приязнь и, как ни странно, полное взаимопонимание. Старик Белопольский на склоне дней приходил к тому же, что открылось простому солдату за несколько лет войны. И было им радостно оттого, что мысли одного находили полный душевный отклик в другом. Они радовались, забыв о трагичной ситуации, в которой оба оказались. Разговоры начинались о политике, о времени, но это оказывались разговоры о себе.

— Я вот что заметил, — говорил Ананий. — С самого началу в Добрармии неправильно у вас дело пошло. Полковники и капитаны — с винтовками в атаку. Красиво, конечно, но неправильно. Повыбили тех, а на место кто пришел?.. То-то! У них, у красных, говорят, прапорщики армиями командуют. Доказали, что умеют. Факт! Какому прапорщику генералом стать не хочется? Вот и стараются, в хвост и гриву ваших лупят.

— Да, да! Конечно! — вторил Вадим Николаевич. — А наши-то, наши! Недоучки, производящие себя в генералы. Недаром, знаете ли, говорят! «Чтобы сесть в седло, нужна лишь задница, но удержаться в седле — нужна еще и голова». Но были на Руси и настоящие генералы. Полководцы! Суворов, Кутузов. А потом, конечно, Скобелев... ну, Брусилов...

— Брусилов, говорили, будто к большевикам подался? — перебивал, словно невзначай, с настороженным любопытством Ананий.

А Белопольский, застигнутый врасплох, действительно терялся, хмыкал, не находил быстрого ответа.

— Обстоятельств, приведших генерала Брусилова к большевикам, не знаю, — после паузы суетливо говорил он. — Не суди и не судим будешь. Однако всегда знал и почитал его как истинно русского человека и патриота.

— Таким и Врангель себя повсюду объявляет, — обстоятельно возражал Кузовлев. — Русский патриот... И тут патриоты, и там, видишь, патриоты. А так себя доказывают друг перед дружкой — патриоты! — моря русской крови льются.

— Программы у них не имелось.

— Программ — не знаю, а народу все одно они давали: «Боже, царя храни». Мужику — плети вместо земли, другим — кукиш вместо свободы.

— Но ведь «Боже, царя храни» Русь создало? И цари у нас разные бывали: Иван Грозный, Петр Великий, Николай Первый, Александр Первый, например.

— Не знаю я про царей, которые померли, — убежденно сказал Кузовлев. — Образования нет, не много меня и учили. Но слыхал на фронте от одного вольноопределяющегося — из студентов, знающий, — что цари наши русские вроде и вовсе не русские, а немцы. Тогда чего от них требовать? Нечего! Они интересы своей нации перво-наперво блюли.

Белопольский стал рассказывать про русских царей, про браки, заключаемые во имя большой политики между царственными домами Европы. Дошел и до Николая Второго.

— Про этого я знаю, — сказал Кузовлсв. — Немец, и жена немка.

— Ну, Кузовлев... Давай, брат, этого не касаться. Не немец он вовсе, хоть и русского в нем маловато, если быть справедливым. Политика и браки кровь всех европейских монархов так перемешали — не разберешь, кто есть кто. Да и зачем? Теперь и незачем. Ни нашего, ни германского царя нет. Судьба такая.

— Не скажите, что судьба, Вадим Николаевич. У всех людей — ну, у общества! — терпение вышло. Все крайности переполнены оказались.

Так они разговаривали, доверительно и неторопливо, с чувством уважения друг к другу, — генерал и солдат, — пока не вернулся Николай Вадимович. Он был возбужден, щеки его горели. Рукав бекеши порван.

— Можете меня поздравить! — заговорил он по-французски. — Я все же достал пропуск на крейсер «Вальдек-Руссо». Благодаря любезности французских властей, разумеется! Мы отправляемся! А все эти врангели, скалоны, кутеповы, как я и утверждал всегда, — дерьмо! Они прежде всего о себе и о награбленном позаботились. Отравляют целыми кораблями. Ужас, что творится в городе!

— Зачем ты так, в таком тоне? Фу, Николай!

— У меня нет времени подбирать выражения, отец. И если мы опоздаем, наши два места с удовольствием займут другие — желающих полно!

— Но почему два места? Нас же трое.

— Вы имеете в виду солдата? Я не брал на себя обязательств по его эвакуации, отец.

— Но он помог нам. Он — хороший человек.

— Да его и не пустят на французский крейсер, отец!

— Скажем, мой денщик.

— У нас два места. Два!

— Он спас меня, Николай!

— Что же, мне теперь о нем всю жизнь заботиться?

— Я понимаю, ты устал, раздражен. Будь справедлив и великодушен.

— Да, может, он и не хочет ехать? Спросите его!

— Я не могу блефовать, если у нас пропуск на двоих.

— Поймите, я уже отблагодарил его: он поднес груз и получил за это достаточную плату.

— И этот груз — я? Понимаю. И знаешь, не хочу быть и для тебя грузом. Не был и не буду.

— Не придирайтесь к словам, отец. Вы знаете...

— Я кончаю на этом разговор. Решено. Я не поеду. — Старик перешел на русский. Последнюю фразу он произнес очень спокойно и твердо.

Кузовлев, который не понимал ни слова, с удивлением встрепенулся и закрутил головой: он и не представлял, что отец с сыном обсуждают такое, здесь, при нем и при всех. Старик, видать, был упрямый и своенравный, привык приказывать, и его «заносило». Сын выглядел смешно. Лицо его пошло красными, багровыми пятнами.

— Вы представляете? Вы представляете, что это значит?! Старший Белопольский — князь и генерал! — остается у большевиков? Тем самым вы признаете их! Объявляете на весь мир: с ними возможно сотрудничать! Вы готовы?.. Вы подписываете себе смертный приговор! Все честные люди отвернутся от вас, не станут подавать руки. Опомнитесь! Подумайте о своей семье! У вас внуки — белые офицеры, сын, занимающий определенное положение. Вы и нам закрываете пути в общество!

— О! Ты о себе боишься в первую голову! Попросту боишься и прикрываешь свою трусость красивыми словами. Ваши красивые слова, господа керенские, страну погубили. Проболтали, говоруны, балалайки!

— Вы не смеете так!

— Смею! Я принял решение.

Николай Вадимович решил переменить тактику. Приняв учтиво-беспристрастное выражение, он обратился к солдату:

— А скажи, любезный... Правду... Разве ты собирался уезжать из России? У тебя что, родственники в Париже или свое дело в Константинополе?

— Изволите шутить, барин?

— Мне не до шуток, поверь. Времени нет.

— Тогда я скажу, барин. Не знал, богом клянусь, до сей минуты не решил еще — ехать аль оставаться. Да и сказать, столько лет за меня решали, и куда идти, и в кого стрелять, что я сам по себе это делать разучился... Подумал было ехать за компанию, потому как дома меня никто, видать, не ждет, и папаша ваш понравился: душевный человек, хоть и генерал. Но раз он остаться решил, и я, значит, никуда не двинусь. Возле него останусь — вот и весь мой ответ.

— Ага! Вот видишь! — торжествуя, произнес князь.

— О-оо! — Николай Вадимович схватился за голову.

— Оставь театр, Николай. Тебе же легче будет. Там, — он показал в окно. — А у меня и дело есть. Я уверен, что найду Ксению, мальчиков. Не здесь, так в Петербурге. Кто-нибудь из них домой вернется, увидишь.

— Когда? Куда? — раскачиваясь с носка на пятки, выкрикивал Николай Вадимович. — Куда домой?! К кому домой?! Маньяк! Маньяк, упрямец! Большевики вас завтра к стенке поставят.

— Всех и они к стенке не поставят, — старый князь багровел. — Пойми же, я русский, русский! — выкрикивал он. — Я турок воевал, а ты меня к ним в услужение привезти хочешь?

— Почему в услужение? Почему турок? — растерялся Николай Вадимович. — Мы едем в Европу, в цивилизованное общество.

— Ах, в Европу?! В цивилизованную Европу, которая всегда относилась к нам как к дикарям, как, прости, к навозу и пушечному мясу. Спасибо! Нет! Не желаю! Сколько мне остается жить, я проживу в России, и меня похоронят на родной земле.

— О мой боже! — истерически всплеснул руками Николай Вадимович. — Кто вас спасет, кто похоронит на родине, старый... — и он осекся.

— Идиот, хотел сказать? Договаривай!

— Упрямец. Я хотел сказать, упрямец.

— Да, да, да! Я понял.

— Вы поедете? В последний раз спрашиваю!

— Не трудись. Я же сказал. — Старик заметил, что десятки людей слушают их разговор, и рассердился: — Да, я упрямец. Но ты, ты хуже!

Николай Вадимович инстинктивно оглянулся, нервически топнул ногой и, прокричав что-то нечленораздельное, выбежал из залы.

«Марш вперед, Россия ждет, белые гусары! Марш вперед, бой зовет, наливайте чары!» — запел вдруг кто-то дребезжащим голосом. Голос был насмешливым, издевательским. А потом послышался истерический смех.

— Не обращайте внимания, Вадим Николаевич. И не расстраивайтесь. Больной человек, свихнулся, видать, малость, — сказал Кузовлев равнодушно, и непонятно было, кого он имел в виду — сына старого князя или безголосого певца, так некстати вспомнившего «Марш белых гусар». — Нам это без внимания.

— А я и не расстраиваюсь, Ананий Иванович. Мы с сыном давно уже совершенно чужие люди.

— Хочу вам к случаю слова товарища моего, из вольноопределяющих, — сказывал уже вам о нем, — припомнить. Часто он их повторял, умнейший был человек. «Война, — говорил бывало, — ненормальна. Нормально, когда люди любят друг дружку, ходят в гости, учатся, детей ростят». Может, и не так я выразил что, но еще от себя добавлю: все возвращается на круги свои. И мы с вами, даст бог, к себе, в Петроград, вернемся. Устроится все, уж поверьте.

— Я о другом думаю, — сказал, понурившись, старый князь. — Зачем нам тут, среди этих безродных пассажиров, оставаться?

— Хорошо, что так думаете. Незачем, это факт! — Солдат улыбнулся по-доброму. — Это точно. Я чуток позднее, когда темнеть начнет, на разведку отправлюсь. Посмотрим, что к чему, не беспокойтесь.

— Что это вы: «Не беспокойтесь, не волнуйтесь, не обращайте внимания...» А я ведь еще генерал, Ананий Иванович. Мне и командовать — до прихода большевиков по крайней мере.

— А я разве возражаю? Командуйте!..

Так князь Белопольский остался в России.

4

...На берегах Босфора уже жило довольно много русских — детей предшествовавших эвакуаций, бежавших от большевиков и из Одессы, и из Новороссийска, и из Крыма. Все они чувствовали себя транзитными пассажирами, ожидающими поездов, эвакуацию воспринимали как явление временное, уверены были в скором возвращении домой. Последней надеждой их оставался Врангель. От его успехов или неуспехов зависело будущее. И еще от чуда. Психология беженца, потерявшего все, и есть постоянное ожидание чуда, разговоры о нем, подготовка себя к восприятию чуда, которое должно произойти...

Еще в середине октября по русскому Константинополю прокатилась первая волна слухов: в Крыму неспокойно. Потом — неблагополучно. Потом — весьма тревожно.

Во дворе русского посольства толпились люди, ловили последние слухи, шли к витрине крымского «Бюро русской печати», где вывешивали последние информационные сводки о боевых действиях. Сводки были оптимистичны и не давали повода для малейшей тревоги. Это и настораживало беженцев. Возникал обязательный обмен мнениями, кончающийся ссорами, обидами, оскорблениями, порой и безобразными драками.

Внезапно последовал экстренный вызов в Крым всех судов. «Бюро русской печати» заявило, что эта мера необходима «на предмет разгрузки Крыма». Естественно, это никого не удовлетворило и не успокоило.

Первым официальным русским беженцем «новой волны» стал Александр Васильевич Кривошеин. Он прибыл в Константинополь вместе со своим сыном-офицером, и это вызвало взрыв возмущения всей русской колонии. Кривошеин, ясный и методический ум, понимавший лучше всех ситуацию, сразу же развил бурную деятельность: проводил по нескольку совещаний в день, консультировался с кем-то, посещал послов и руководителей военных миссий, вырабатывал декларации, интриговал, торговался. Казалось, сразу в нескольких местах города появлялся этот старичок-часовщик, мелькала его короткая бородка, вспыхивали угодливо и зловеще его маленькие и хитрые, полуприкрытые веками глаза, прожигающие собеседника насквозь.

В интервью, данном «Бюро русской печати», он впервые «откровенно» рассказал о жестоких атаках большевиков, многократно превосходящих белые войска в численности и боевом обеспечении; о том, что «долго выдерживать такую борьбу никому непосильно», а посему и было принято решение об эвакуации раненых воинов, их жен и детей. Кривошеин не исключал возможности и полной эвакуации Крыма. Беседа заканчивалась обращением Александра Васильевича к прессе: «Я прошу печать бросить всему культурному миру горячий призыв к чувству гуманизма, к человеческой совести каждого, просить немедленной помощи погибающим людям, раненым, женщинам, детям».

Толпа, собравшаяся у витрины «Бюро русской печати», поняла: Врангель и его подданные не знали, куда бежать. Толпа бурлила, раздавались гневные выкрики:

— Господи, какой кошмар!

— Говорят, Слащев вместо Врангеля.

— Ерунда! Врангель назначил Слащева преемником.

— Назначил?! Переворот был в Севастополе!

— Что вы панику разводите?

— Тут, батенька, похуже Новороссийска будет. Со всех крымских портов побегут, вода закипит.

— А вы не каркайте!

— Сами не каркайте!

— Большевистский агент!

— Я тебе покажу, шпак несчастный!

— Господа, господа! В такой час... Оставьте! Оставьте, ротмистр... Константинов — вице-адмирал, уважаемый офицер. Что вы, право!

— Адмиралы на кораблях! Он меня оскорбил, я требую извинений.

— Ааа! Не пошли бы вы!.. Нервный какой!

Раздается выстрел в воздух. Толпа шарахается, расступается. Несколько человек виснут на руках высокого худощавого ротмистра с изможденным лицом и уволакивают его. Толпа смыкается. И вновь начинается громкий обмен мнениями, крики, спор. Крым волнует всех: там семьи, братья, сыновья, отцы...

На сутки остановились в Константинополе отец и сын Шабеко. Остановились не по своему желанию, а лишь потому, что пришвартовались здесь по какой-то неизвестной им причине английские миноносцы, везущие в Котор русские сокровища, собранные Петроградской ссудной казной. Был ли на это секретный приказ английского адмирала, или просто машина одного из эсминцев нуждалась в срочном ремонте, — он все время отставал, трубы его выбрасывали в небо густой, черный, казавшийся смолистым дым, словно прося коллегу не торопиться и снизить ход, — как бы то ни было, оба эсминца встали на внешнем рейде, вдалеке от союзнических кораблей, а командир соединения, ввиду чрезвычайности обстоятельств («Каких обстоятельств? Когда возникших?»), строго-настрого распорядился на берег никого не пускать.

Виталий Николаевич Шабеко, всю дорогу до Константинополя чувствовавший себя на положении чуть ли не высокопоставленного арестанта, которому внешне угождают, но всячески показывают, что он уже никто, человек второго сорта («Бритты умеют, ох умеют это делать!»), судьба его определена и решена ими, — просто взбесился, узнав от сына об этом распоряжении. Старый и похудевший «Пиквик» устроил форменную обструкцию сыну, заявив, что, ежели он не получит сию минуту средств добраться до берега, посетить русское посольство и узнать подлинное положение дел в Крыму, он тотчас бросится в воду, готов хоть ко дну пойти, но далее не поедет даже в том случае, если друг его сына, сам барон Врангель, пришлет ему депешу.

Леонид хорошо знал упрямство отца. Сын без спора подчинился отцовскому желанию и отправился к старшему английскому морскому начальнику. Какими доводами, чем оперировал Леонид Витальевич Шабеко перед грозными очами неказистого, сухощавого английского офицерика, державшегося с холодным адмиральским презрением, так и осталось неизвестным. Шабеко младший предпочел не распространяться о беседе с этим «почти Нельсоном», как он выразился, и о том, чего это ему стоило, но через полчаса катерок, вызванный по радио, уже вез их к Константинополю.

Извозчик мигом доставил их к посольству. Отец и сын договорились встретиться через час. Леонид приказал вести себя на базар — хотел узнать о ценах и местной торговой конъюнктуре. Виталий Николаевич сошел и вмиг растворился в толпе, плотно заполнявшей двор.

Увиденное совершенно потрясло и подавило старика. Он как бы увидел свое будущее и будущее всех тех русских людей, которые, уже покинув или готовясь покинуть родную землю, превратятся столь быстро в толпу, в стадо, в ораву безжалостных, тупых, остро ненавидящих друг друга вчерашних людей, окончательно утративших контроль над собой, над мыслями своими и эмоциями.

Выбравшись из посольского двора, он ждал сына на улице — сначала на скамеечке чистильщика сапог неподалеку, а потом, отдохнув, пока черномазый паренек наводил глянец на его давно не чищенные штиблеты, он перебрался под раскидистый платан на другую, теневую сторону улицы, держа под взглядом ворота посольства и наблюдая за проезжающими извозчиками и моторами.

И конечно, пропустил Леонида, вернувшегося на шикарном автомобиле и сразу кинувшегося искать отца. Они разошлись. Сын, проталкиваясь сквозь плотно сбитую массу орущих и жестикулирующих людей, с трудом сдерживал недовольство и собой и отцом. Зачем оставил его одного? Ищи его теперь! А если это была лишь уловка, пользуясь которой старый упрямец сбежал, скрылся, исчез? Что могло прийти ему в голову? Где его искать? Не решился же он вернуться в Россию? А почему, собственно, и нет? От него сейчас можно ждать всего!. Боже, какой я глупец, какой недальновидный человек!... «Ты допускаешь ошибку за ошибкой, дорогой мой, — думал он, продолжая искать отца в толпе, не находя его и чувствуя растущую ярость. — Не кричать же здесь, не взывать к нему, как в лесу. Неудобно, неэтично. Смешно!..»

В этот момент бросился к Леониду Витальевичу потертый, неопрятный пожилой господин с некогда сановным лицом, заросшим теперь рыже-седой, растущей кустами бородой. Борода сразу вызвала раздражение. Она стала ненавистной Леониду: он почуял что-то недоброе.

Сверхподобострастное выражение и жалкая беззубая улыбка делали лицо господина похожим на древнегреческую маску комедии. Отжав острым плечом двух человек, он схватил Леонида Витальевича за руку услужливо, но достаточно твердо, и сказал просительно:

— Не узнаете меня, господин Шабеко?

— Не имею чести, — поспешно сказал Леонид, делая попытку освободиться и продолжая искать глазами отца.

— Я адвокат Жилтухин. Через «жи». Николай Афанасьевич. Простите, ради бога...

— Не припоминаю вас, — сухо сказал Леонид. — И действительно, очень тороплюсь. Дела!

— Мы с вами... не раз... сидели в одних процессах. В те времена... — еще поспешнее и просительнее заговорил Жилтухин, почему-то быстро отряхивая от обильной перхоти плечи и черный бархатный ворот порванного пальто. — В банке... В клубе... И потом... Земгор, война... Неужели не припоминаете?

— Что-то припоминаю. Но что вам угодно, Николай Афанасьевич? — Шабеко тщетно старался унять беспорядочно движущиеся руки, и это бесило его. — Что вы хотите? Здесь, от меня? Я тороплюсь, я ищу отца!

— Судя-с по всему... Ваше положение, дела, устройство... — глотая слова, прямо-таки с пулеметной скоростью выпаливал адвокат. — Я слышал, вы в Париже... И в Крыму... Особа при... при... Вы, вероятно, все можете... Все!

— Но в чем дело, наконец?! — Шабеко уже не сдерживался, глаза горели ненавистью и явной угрозой. — Объяснитесь, сударь!

— Помнится, и вы как-то ко мне обращались за содействием... Но простите!.. Больная матушка, жена, четверо детей. Со времен новороссийской катастрофы... Того ужаса! — Жилтухина несло не туда, но он не мог остановиться, не выговорившись. — Я совсем без средств, без копейки! Мы бедствуем! Голодаем!.. На благотворительные подачки! Исключительно! Помощи ждать неоткуда... Отчаялись, пали духом! Помогите. Христа ради прошу! Во имя наших дней прежних, нашего знакомства! Помогите! Не дайте умереть! Пропасть!.. Я вижу: вы можете, вы все можете!

— Что? Что я могу?! — сорвался Шабеко. — Что вы пристали, сударь?!

— Возьмите нас отсюда, заберите, Христа ради! Мы молиться на вас будем... Вовек не забудем! Я отслужу, я отслужу! Отмолю!

— Да куда я возьму вас, послушайте, милейший?! Что у меня, корабль свой? Что вы кричите тут, людей собираете? Опозорить хотите? Не задерживайте меня! Я спешу, говорю вам! Вот... Вот, возьмите! — И дрожащими руками он достал бумажник, не глядя вынул какую-то ассигнацию. — И мои ресурсы весьма... не безграничны. Больше не могу, к сожалению, — и он протянул деньги Жилтухину. — Позднее... Сделаю что-то...

И вдруг стало тихо. Точно Леонид оглох или все звуки исчезли. Может, все это на миг лишь показалось Леониду, потому что в следующий миг вновь раздался душераздирающий крик бывшего адвоката:

— Это мне?! Вы?!. Мне?! Дворянину, коллежскому советнику? По старому знакомству?! Будь ты проклят! Будь проклят, сволочь! Шейлок! Жидовская морда! — Он вырвал из руки Леонида ассигнацию и, плюнув на нес, скомкав, швырнул ему в лицо.

Леонид поспешно ретировался. Глаза его косили от гнева более обычного, мокрые губы дергались. Он выбрался из смеющейся толпы на улицу и сразу же, на другой ее стороне, увидел отца, прислонившегося к стволу дерева.

— Что с тобой, Леонид? — спросил Шабеко-старший. — На тебе лица нет. Случилось что?

— Ничего не случилось.

— Но то, что происходит там, во дворе, ужасно! Эти люди...

— Это уже не люди, отец. Вы еще не раз будете благодарить меня за то, что я не дал вам разделить их судьбу.

Какие-то беженцы, высыпав из посольского двора шумной группой, показывали на них. Леонид, предчувствуя возможность новых нежелательных эксцессов, заторопился.

Теперь не время для теоретических дискуссий, отец, — сказал он убежденно. — Надо возвращаться, пока эти великие британцы не удрали без нас... Эй, извозчик! — подняв руку, крикнул он обрадованно. — Кэбмен! Халло! Хал-ло-оо! В порт, быстро! — скомандовал он по-немецки и потом, для убедительности, по-французски: русский язык становился уже непопулярным в Константинополе.

5

Желтый утренний туман стоял над Севастополем. Заканчивалась погрузка. Сумрачная толпа по-прежнему заполняла берег. На северных и восточных окраинах слышалась перестрелка. Пушки Кутепова, установленные на Мекензиевых высотах, молчали. Вероятно, были уже захвачены большевиками, вышедшими из подполья.

Утром в гостиницу Киста прибыли десять офицеров — представители Корниловского, Марковского и Дроздовского полков. Почему-то стараясь не шуметь, прошли к номеру главнокомандующего. Им должны были передать знамена, которые не удалось вручить полкам при последней поездке Врангеля на фронт: тревожность обстановки сорвала торжественную процедуру.

Но и сейчас обстановка была неподходящая. Еще более неподходящая. Поэтому и церемония упрощена донельзя. Офицеры скромно останавливаются в коридоре. На лицах такое выражение, будто ждут выноса покойника. Конвойные казаки, дружно топая, приносят полковые знамена. Врангель, бледный, в черной черкеске, торопливо передает знамена из рук в руки, точно штуки мануфактуры. Обескураженные офицеры молчат. Голос Врангеля выдаст его некоторую растерянность:

— Я убедился, господа, что Европа и Америка нас предали. Результаты налицо. В моем распоряжении кораблей настолько мало, что я не могу посадить на них даже остатки славной армии, которая, истекая кровью, подошла к Севастополю. («Получается, жалуюсь. Кому?.. Оправдываюсь. Зачем?..») Куда мы едем, я точно не знаю. У нас есть уголь. И мы уходим в море. Я продолжаю вести переговоры и думаю, они увенчаются успехом. Надейтесь и вы, господа. Мы не складываем оружия. Мы намерены бороться. Мы должны сохранить армию. Потомки оценят наши дела и подвиги. Вы свободны, господа. — И Врангель скрывается в номере.

Протопав, уходит конвой.

— Смешно! — говорит один офицер другому. — Это как плевок. Три года сражались, а свои знамена полки получили в день когда приказано прекратить борьбу и оставить Русь.

— Оставь, Издетский. Негоже нам теперь знаменами размахивать. О себе надо подумать, ротмистр!

— Дерьмо! Все дерьмо! Порядочные люди... э... в такие моменты стреляются.

— Покажи пример.

— Я, надеюсь, еще пригожусь. Идем.

— Так каждый рассуждает. Война, дорогой мой, всех чему-то научила!..

...Вещи Врангеля переносят на Графскую пристань для отправки на крейсер «Генерал Корнилов», который пойдет под флагом главнокомандующего. Главнокомандующего ли? Чем он теперь командует?.. Медленно и величественно спускается Врангель по ступеням пристани в сопровождении командующего флотом. («Каким? Кому принадлежащим?») Они направляются к катеру, чтобы объехать грузящиеся суда. Неожиданно на пути возникает странный пожилой человек в сожженной на полах шинели. Врангель инстинктивно останавливается, озирается на конвой. Человек представляется: командир Смоленского полка полковник Новиков, отошедший с остатками своей части с фронта. В чем дело, полковник? — Врангель напружинивается, берет себя в руки. Волчьи глаза смотрят люто. Он ждет просьб, бредовых советов, предложений, выстрела — чего угодно.

Новиков объясняет: он и вверенные ему офицеры и солдаты, оставшиеся верными идеям борьбы с большевиками, решили уйти в горы, чтобы вести партизанскую борьбу. Врангель расцветает — вот пример, достойный подражания! Он обнимает, троекратно целует полковника в небритые щеки, пахнущие почему-то борщом, благодарит за службу и, приосанясь, объявляет, что полковник Новиков производится в генералы. Несколько человек из свиты тоскливо кричат «ура». Новиков, не стесняясь, вытирает рукой слезы. «Жаль, нет ни одного представителя прессы, разбежались, как крысы с тонущего корабля», — думает Врангель, подзывая адъютанта.

— Озаботьтесь, генерал, чтоб история командира героического Смоленского полка немедля попала в газеты («Какие? Где? Кого сейчас интересует история белого движения? Разве что «Times»?), — говорит он громко и торжественно.

Происшедшее только что тут, на глазах многих людей, радует и бодрит Врангеля. Он весь во власти щекочущих его самолюбие ощущений. И поэтому не сразу замечает обратившегося к нему человека, вышедшего из-за спины новоиспеченного генерала.

Человек сравнительно молод, ему нет и тридцати. Он чем-то напоминает Врангелю... его самого счастливых времен студенчества в Горном институте: высокий, с длинным, аристократическим, смуглым лицом и светлыми, веселыми и бесстрашными глазами. Врангелю импонирует, что даже в партикулярном молодой человек держится необычайно прямо, как отменный боевой офицер. Одного только не может понять Врангель: почему этот приятный молодой человек здесь и чего он хочет? Хотя фамилия Венделовский, которую тот называет, кажется главнокомандующему очень знакомой. Врангель заставляет себя сосредоточиться и прислушивается.

— Княгиня Куракина Татьяна Георгиевна, урожденная баронесса Врангель... — говорит молодой человек. — Письмо... Меня две недели не допускали к вам, ваше высокопревосходительство.

Врангель вспоминает все: товарищ сына Татьяны… Климович... Фон Перлоф... Неподходящее время для проверки...

— И что же вы хотите, господин Венделовский? — спрашивает он будто мимоходом.

— Продолжать борьбу, ваше высокопревосходительство! Я поклялся!

— Прекрасно! — ободряюще улыбается Врангель. — Вы хотите остаться со Смоленским полком? — Это была ловушка, одна из тех, которые обожал командующий.

— Готов, если вы приказываете и благословляете меня! — ответил Венделовский не задумываясь.

— Вашу руку! — В глазах Врангеля мелькает сомнение. Чувствуется, он колеблется, прежде чем принять какое-то решение, — это совершенно несвойственно ему, да еще и на людях особенно. Выпустив руку Венделовского, Врангель говорит подчеркнуто громко, чтобы все слышали: — Благодарю вас за патриотизм! Будем бороться вместе, господин Венделовский! — И, обернувшись к адъютанту, отдает распоряжение: — Прикажите, генерал, погрузить господина Венделовского на «Корнилов».

По шатким мосткам Врангель переходит на катер. Катер тут же отходит и направляется в Килен-бухту...

Через полтора часа он возвращается. Тепло. А на солнце даже жарко. Море как зеркало. Над головой голубое небо. С площади удалены все лишние. Врангелю докладывают: войска погружены. Сейчас начнут грузиться заставы. Последняя связь с фронтом прервана. Служащие городского телеграфного узла заявили, что занимают нейтральную позицию, обслуживать воюющие стороны отказываются («И не накажешь мерзавцев!»).

Врангель медленно шествует вдоль строя юнкеров, вглядываясь в лица, как бы вспоминая что-то о каждом. Остановившись в центре каре, он благодарит юнкеров за службу. Голос звучит сильно и уверенно:

— Мы идем на чужбину, но идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, с сознанием выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв... («Не то говорю и не теми словами, — думает он. — При чем тут союзники? О нас надо было бы».)

Недовольный своей речью, Врангель отдает приказ грузиться и юнкерам.

Из гостиницы выпархинает дама в меховом манто, накинутом на декольтированное вечернее платье. Бежит к пристани по ступенькам, едва не падая. Опускается на колени у ног Врангеля. Он силится поднять ее («Черт возьми эту юродивую!»), но дамочка не дается, она будто приросла к каменным плитам.

— Благословляю вас! Благословляю, вождь! — выкрикивает она. — Не выпускайте из рук меча! Господь вас храни!

— Встаньте! Поднимитесь, прошу вас. — Врангель искоса поглядывает, какое впечатление производит эта сцена на окружающих. («Прощание народа с вождем, — думает он. — Полковник Новиков и эта... Что ж! Выглядит весьма эффектно. И никакой паники. Суровая деловитость и порядок. Это вам не Новороссийск, господа Слащевы и Кутеповы! Вот оно, достойное отступление. По-врангелевски!») — А почему вы, мадам, не уезжаете? Извольте, я распоряжусь.

— Ох, господин генерал, господин генерал! Я схожу с ума! — Дама поднимается и валится розовой грудью на руки Врангеля, дыша часто и прерывисто явным запахом хорошего коньяка. — У меня ма-ма, мамочка! Старая! Не могу же я бросить ее? Как быть? Я совершенно одна. Посоветуйте, бога ради, Яков Александрович.

Захлестнутый потоком слов, Врангель не сразу понимает, что его приняли за другого. И за кого — за Слащева, черт возьми! Красотка пьяна. Да она просто пьяна! Он холодно отстраняется и быстро идет навстречу главе американской миссии адмиралу — Мак Келли, которого принесла неведомая сила в самый неподходящий момент.

— Я всегда был горячим поклонником вашего дела, — произносит американец, с трудом выговаривая слова. — И более, чем когда-либо, являюсь им сегодня.

Они долго жмут друг другу руки и рассеянно улыбаются. Врангель в серой офицерской шинели и фуражке Корниловского полка (одетый попроще, чтобы не выделяться) смотрит поверх головы Мак Келли на группу телеграфистов и дежурных офицеров, которые, суетясь и толкаясь, лезут по трапу небольшого пароходика «Херсонес», дымящего черными смолистыми клубами, точно его топят резиной. Идут строем на погрузку ординарцы, предводительствуемые незнакомым ротмистром.

Врангель поворачивается к стоящим почтительно позади Шатилову, Коновалову и Скалону, желая узнать, почему нет любимого им ротмистра Валентинова, но Шатилов, предвосхищая вопрос, говорит, что Валентинов, посланный вечером к Кутепову, не вернулся: погиб, видимо, — думая про себя, что Валентинов вполне мог и не погибнуть, а, нарушив приказ, отправился в Ялту, где у него бедствует семья.

На белых ступенях Графской пристани высокая фигура Врангеля выглядит весьма внушительно. Главнокомандующий осматривает спокойный морской горизонт. Там, за ровной полоской, Константинополь. Не так и давно, кажется, он приехал оттуда...

Был светлый день, Врангель поднимался по белым ступеням Графской пристани, где ждал его хорошо отрепетированный спектакль. Играла музыка. Парадным строем проходили войска, сверкали на солнце золотые ризы, поднимался к небу сладкий дымок кадильниц. Приветственно рукоплескала новому вождю празднично одетая толпа. Летели к его ногам цветы. Он знал, что так не будет вечно, и все же надеялся, был уверен в себе, верил, что сможет совершить то, что не удалось ни Колчаку, ни Деникину. Полгода оказалось достаточно, чтобы убедиться в провале. Но его ли это провал? Где, в чем ошибка? Был ли он недостаточно жесток или недостаточно либерален? Как бы поступил на его месте другой избранник, тот же Кутепов, тот же Слащев?.. Солдафон или сумасшедший — кто нужен был кусочку России, который остался на Юге от недавно громадной и могущественной империи?.. Но на кого опереться? Кто поможет?.. Как там сложится, за морем? Загадывать трудно... Сейчас важно одно: он должен вести себя как главнокомандующий, как вождь, который отступает на время, под влиянием обстоятельств, который продолжит борьбу за победу белого дела, за торжество идеи.

На катер садятся Шатилов, Коновалов, Скалон, адъютанты. Несколько лейб-казаков становятся вдоль бортов. Врангель картинно опускается на колено, берет щепотку земли, целует ее и прячет в платок.

Катер отваливает от Графской пристани, идет к крейсеру «Генерал Корнилов». Врангель, оборотясь к Севастополю, застывает на корме, у Андреевского флага.

Обогнув с носа трехтрубный крейсер, катер швартуется к его правому борту. Команда выстроена («Слава богу, на флоте еще сохранилась видимость порядка»). Врангель легко поднимается по узкому трапу. Оркестр играет встречу. Командир отдает рапорт. Все торжественно и впечатляюще, как в прежние времена. Врангель считает себя обязанным и тут произнести короткую речь: русская армия вынуждена оставить родную землю, но борьба будет продолжена, необходимо сохранить единство рядов, дисциплину, веру в своих командиров.

Моряки нервничают: до речей ли, пора уходить. Главнокомандующего провожают на корму, в отведенную для него каюту. Врангель идет по палубе, трапам и сложным переходам. Видимость порядка оказывается иллюзорной: все палубы, трюмы, кубрики крейсера переполнены самой разнообразной публикой. Тут и офицеры армии и флота, казаки-конвойцы, чины канцелярий и штабов, чиновники правительственной администрации. Все устраиваются, суматошатся, толкаются, ругаются из-за лучших мест. На главнокомандующего никто не обращает ни малейшего внимания. Около камбуза Врангель к ужасу своему обнаруживает более трех десятков свиней. Обалдело останавливается и адмирал Кедров. Командир крейсера вынужден оправдываться. Однако делает он это спокойно и уверенно, чувствуя силу своей позиции.

Врангель стоит насупясь. Заминка. Чувства торжественности как не бывало. Врангель ждет объяснений. Адмирал берет его под руку и увлекает за собой. Говорит шепотом:

— Собственность команды, господин командующий. Осмелюсь заметить, могут весьма пригодиться всем.

— Но на палубе, адмирал! — возражает Врангель. — Боевой корабль!

— Трюмы переполнены, ваше высокопревосходительство. Ни одного свободного метра.

— А! Ни к чертовой матери!.. Свиньи так свиньи!..

«Генерал Корнилов» поднимает флаг командующего войсками Юга России. Грохочут в клюзах якоря. Крейсер выходит из Южной бухты, двигается вдоль Приморского бульвара на внешний рейд, где застыли американские, французские и английские миноносцы и, точно айсберг, огромный американский транспорт.

Прежде чем попасть в свою каюту, Врангелю приходится миновать кают-компанию, где, как сельди в бочке, размещаются адъютанты. Скалон, члены штаба. У дверей — парные часовые. Рядом в каютах Коновалов, Донской атаман Богаевский, адмирал Кедров. В кают-компании стучат пишущие машинки, шифруются радиограммы, бегают адъютанты с бумагами. Эта картина почему-то безумно раздражает Врангеля.

— Что в Ялте? — сердито спрашивает он Коновалова. — А в Феодосии? В Керчи?

— Генерал Драценко докладывал: части кавкорпуса Барбовича погружены. Переоборудованный под госпиталь «Цесаревич Георгий» готов принять раненых.

— Раненых следовало отправлять в первую очередь! — громко, в расчете на всех присутствующих говорит Врангель. — Что они там, моего приказа не знают?

— Слушаюсь! Будет сделано немедля.

— Прошу вас через пятнадцать минут прибыть ко мне вместе с генералом Шатиловым. Мы идем в Ялту, Феодосию и Керчь. Я не верю сообщениям Драценко...

Через четверть часа генералы, пришедшие к главнокомандующему, застают его сидящим в глубоком кресле. Перед ним лист чистой бумаги. Врангель говорит глухо:

— Господа, дело идет к концу. Каким он будет, мы не знаем. Не можем закрывать глаза на правду. Куда ехать? Под чьи гарантии? За нами только проститутки французы. Но им нужен весь наш флот, они требуют обязательств. Я составил экстренную депешу. Прошу внимательно выслушать и высказаться.

Шатилов и Коновалов промолчали. Это вызвало неудовольствие Врангеля: он усмотрел в этом безразличие или нежелание принимать на себя государственную ответственность и добавил отрывисто, глядя на них потемневшими волчьими глазами:

— Депеша пойдет за тремя нашими подписями. Ответственность перед историей велика, господа генералы.

— Мы готовы подписать любой документ, угодный вам, господин главнокомандующий, — поспешил заметить Шатилов.

— Наше государство уже на воде, господа. И далеко не все вчерашние соратники считают меня сегодня главнокомандующим.

— Я надеюсь, ты не сомневаешься в нас, Петр Николаевич?

Врангель не ответил, лишь кивнул. Сказал сухо, досадуя на себя за откровенность:

— Депеша адресована графу де Мартелю. Обращение прямо к Верховному комиссару Французской республики на Юге России, как мне представляется, должно ускорить решение вопроса.

— Вы совершенно правы, господин главнокомандующий, — поспешил заметить и Коновалов.

Врангель посмотрел на него подозрительно, подняв бровь, и тут же отвернулся, сказал, устало прикрывая тяжелые веки:

— Итак, я начинаю, опустив дипломатическое начало — оно ничего не стоит, господа.

— Да, да. Тут не до дипломатических экзерсисов, — генерал-квартирмейстер был взвинчен и уже не мог сдерживать себя.

— Вы не даете мне сказать слова! — вспылил Врангель.

— Нижайше прошу простить меня, ваше превосходительство.

— Я начинаю. Слушайте же!.. «На суда посажены лучшие русские люди, совесть и разум которых не позволили им остаться, — подняв чистый лист бумаги и будто читая по нему, сказал Врангель. — Я уже просил вас ходатайствовать перед своим правительством о переброске русской армии на западный, противобольшевистский фронт для продолжения борьбы. — Он сделал паузу и посмотрел на коллег. — Если это предложение не может быть принято, прошу вас... возбудить вопрос о предоставлении русской армии и флота в распоряжение международной комиссии по охране проливов». — Он еще раз остановился.

— Значит, мы продолжаем борьбу?! — обрадовался Коновалов.

— А вы думали?! — осадил его Шатилов, точно уже знал это решение главнокомандующего.

— Иного выхода не вижу, — тоном, не допускающим обсуждения, отрубил Врангель. — Только в борьбе мы можем сохранить армию.

«И себя как главкома, — подумал Шатилов. — И всех нас, и штабы, и канцелярии. И все то имущество, что мы вывозим. Включая и бывшее правительство Юга, и сотню сенаторов и чиновников, что тащим в обозе на случай любой политической ситуации».

— Продолжаю, — несколько веселее сказал Врангель. — «После самого незначительного отдыха и восполнения утерянной материальной части и технических средств, а также приведения в полную боеготовность судов мы готовы немедленно приступить к осуществлению поставленной нам задачи... — Голос Врангеля креп, наполнялся обычным металлом: он все больше начинал верить в осуществимость задуманного. — Поставленной задачи». Да!.. И еще: «Уточненная численность армии и личного состава флота, а также список боеспособных судов будут мною сообщены вам дополнительно, по сборе всех этих сведений, по прибытии в Константинополь...»

— Блистательный дипломатический шаг! — воскликнул Коновалов. Похоже, его несдержанность имела дальний прицел. — Борьбу, прекращать не собираемся, пустите в Константинополь! — И он преданно засмеялся, зорко следя, однако, за выражением лица главнокомандующего, которое, с закрытыми глазами, с опущенными углами губ, с затвердевшими скулами, было как маска.

— Под декларацией будут стоять три подписи: моя, твоя, Павлуша, генерала Коновалова. Почему ты опять молчишь, Павел Николаевич?

Шатилов потер тонкими пальцами подбородок.

— Я привык верить в благородство французов. Но я знаю, их коммерческий дух сильнее благородства. Как только мы покинем Россию, мы станем для них зуавами — не больше. Ну, иностранный легион, и то вряд ли. В легионерах они твердо уверены. А наш солдат, да и офицер, зараженные чумой большевизма, не опора их интересам.

— Что же ты предлагаешь? — Врангель посмотрел на него в упор похолодевшими, словно выцветшими глазами.

— Ничего. Разумеется, я подпишу декларацию, — поспешил сгладить дурное впечатление Шатилов. — Сейчас не время для дискуссий.

— Вот именно! — немедля воспользовался промашкой своего начальника генерал-квартирмейстер. — Мы довоевались до того, что превратились в думцев.

— Итак, решено, господа. Пришлите офицера, я продиктую. И проследите, чтоб документ был немедленно доставлен. Тебя же прошу задержаться, Павлуша...

Оформив декларацию по всем правилам штабного искусства и вызвав катер с крейсера «Вальдек-Руссо», Коновалов, чувствуя безмерную усталость, сбросил мундир и сапоги и улегся на удобную корабельную койку. Впервые за долгие годы в армии пришла мысль о том, что усталость эта копилась давно, и именно от штабной службы, от бесконечных бумаг, готовящих сражения, а затем анализирующих их исход, потери в живой силе и технике, от груза ответственности и груза обид, оттого, что, когда все хорошо, тебя не замечают, а когда прорыв — все шишки на бедного Макара. Так и он, Коновалов, ставший третьим лицом всех Вооруженных сил Юга России, генерал-квартирмейстер, доживший до седин, не заработал за долгую беспорочную службу ни поместий, ни капитала, а всего лишь несколько боевых орденов, ценность которых теперь скорее музейная, ибо при крайней нужде их и не продать — не купят.

От грустных мыслей Коновалова отвлек тихий стук в дверь каюты. Вошел полковник. Вероятно, дежурный по оперативному отделу. Увидев лежащего генерала, который не сделал и попытки подняться, он замялся.

— Что у вас там? — прервал его сомнения Коновалов.

— Осмелюсь доложить. Пришел французский катер за пакетом. А исходящего номера нет. Все делопроизводство брошено в Севастополе, как вы изволите знать. Считаю, отправлять пакет без номера невозможно. Поэтому позволил себе побеспокоить ваше превосходительство.

Коновалов поморщился: черт бы побрал этих службистов! Этих аккуратистов, на которых даже эвакуационная паника не действует. Подумаешь, очередное сочинение Врангеля пойдет без номера!

— Что тут думать! — сказал он невесело. — Вы какой одеколон предпочитаете употреблять, полковник?

Тот стоял вытянувшись и глупо моргал круглыми детски-голубыми глазами, в которых стыло недоумение.

— Вам непонятен вопрос, полковник? — генерал-квартирмейстер встал.

— Глубина его, ваше превосходительство. Простите: второй смысл, так сказать.

— Второго смысла нет. Номер одеколона?

— Сорок семь одиннадцать, ваше превосходительство.

— Ну и отлично! Ставьте этот номер и отправляйте пакет, черт его дери! Мы сейчас снимаемся с якоря, вам хоть это известно?

— Точно так, ваше превосходительство! — полковник принял под козырек и, щелкнув каблуками, вышел.

«Нет, русская армия непобедима, — подумал Коновалов. — Ведь в каждом из нас сидит такой неистребимый полковник. Он слышит стук — это его бьют по голове, а он говорит: «Входите». — Он походил по узкой каюте, собираясь с мыслями, но, услышав звук заработавших корабельных машин, вновь покойно улегся в койку: считал, что для него наступает благоприятное время, и думал, как встретить его...

«Генерал Корнилов» брал курс на Ялту. Следом, как тени, шли французский миноносец и крейсер под флагом адмирала Дюмениля. Зачем? Чтобы оказать помощь Врангелю или задержать бывшего главнокомандующего, если тот предпримет что-то не оговоренное с союзниками — решит сдаться большевикам, захочет удрать в Констанцу или через проливы? «Мало ли что могут придумать эти неожиданные русские», — решил щуплый адмирал Дюмениль, информируя о своих приказах корабли графа де Мартеля.

«Действуйте согласно возникшим обстоятельствам и интересам Франции, — немедленно ответил Верховный комиссар. — И не забудьте отдать строгий приказ: чтоб ни одного, даже ружейного выстрела не последовало от нас в сторону большевиков и чтоб никто не посмел отвечать на их огонь, если таковой и последует».

По пути в Ялту Врангель продолжал консультации с Шатиловым — ему доверял полностью, ближе человека в армии у него не было. И все же оба чуть-чуть хитрили, считая необходимым приукрашивать положение, в котором оказалась предводительствуемая ими армия.

— Надо срочно упростить организацию армии, — предлагал Шатилов. — Собрать ее в кулак, сделать мобильной, легкоуправляемой. Заодно пересмотреть весь начальствующий состав.

— Да, да, — кивал Врангель. — Много дряни а-ля Слащев накопилось. Оставим три корпуса: бывшие добровольцы, Донской и Кубанский. Все лишние учреждения сократим, тылы расформируем. Правительственные учреждения — к черту! Пусть господа титулованные сами устраиваются — не больно и они с нами считались!

— Следует не забывать про Кубанское и Донское правительства, — подсказывал Шатилов. — Это, конечно, мертвецы, но ведь и с мертвецами порой хлопот не меньше, чем с живыми. Насколько я информирован, они не расстались со своими самостийными идеями.

— Как показывает история, с подобными идеями никто никогда добровольно не расстается. Я-то знаю это, Павлуша: столько воевал с ними, большевики могут позавидовать. Кубанцев разгонять надо в первую очередь. А донцов — следом. В связи со всем вышесказанным необходимо всемерно укреплять роль наших военно-полевых судов, как особого органа по поддержанию дисциплины. Сейчас нас могут спасти только строгость и железная дисциплина, повиновение любому нашему распоряжению. Позаботься, пожалуйста, о соответствующем приказе, Павлуша. — И усмехнулся: — Только не надо, чтоб он был первым послекрымским.

— Даст бог, мы еще много приказов объявим вместе, — смиренно ответил Шатилов. — С нами армия.

— Дай-то бог, — вздохнул Врангель. — Армией надо руководить умно.

— Да, — поддержал его Шатилов. — Но для этого нужны деньги. Много денег.

— Бернацкий обещает все возможное.

— Бернацкий всегда тихо втирал нам очки в отношении наших блистательных перспектив. Еще бы! Это ведь результаты его мудрейшей финансовой политики! Тем и держался при власти. Но при этом никогда не забывал, что он член Франко-русского общества, которое субсидировал, естественно, в первую голову.

— Мой бог! — театрально воскликнул Врангель. — Как мне надоели все эти мудрые дипломаты, финансисты, законники, землемеры, дельцы!

Кутепов, получив в подчинение Слащева, пришел в неистовство: части бегут с позиций, командиры не выполняют приказов, не хватает транспорта, дисциплину приходится поддерживать крайними мерами — а тут навязали ему этого полудурка, сумасшедшего, который готов по каждому поводу устраивать истерики и во всеуслышание кричит, что в разгроме у Перекопа виноваты те, кто его не послушал: он-де неоднократно с меньшими силами удерживал Крым. Несколько раз Кутепов использовал военный опыт и интуицию Слащева, особое доверие, которым тот пользовался в офицерских кругах, и посылал его в дело, на самые опасные участки, где отступление вот-вот должно было превратиться в паническое бегство. Однако даже появление Слащева перед большевистскими цепями на вороном дончаке под белой буркой — ни дать ни взять генерал Скобелев! — положения не меняло. Личная его храбрость не спасала обороняющихся. Но и пуля его не брала. Слащев был точно заговоренный и совсем сатанел от сознания этого (поверил предсказаниям ялтинской гадалки, утверждавшей, что умрет он не от пули). Кутепов не знал, как от него избавиться. И уже при погрузке на суда смекнул: мятежный генерал может не просто пригодиться, но и определенную роль сыграть, если умно использовать его старую ненависть к Врангелю. Кутепов умело вызвал Слащева на доверительный разговор, подвел к острой теме. «Генерал Яша» вспыхнул мгновенно.

— Один Врангель виновен в разгроме! — кричал он. — Один! Надо возмущаться! Реагировать!

— Как же? — подлил масла в огонь Кутепов.

— Как?! Конечно, его вина больше, чем твоя! — Слащева заносило. Теперь он обрушился и на своего собеседника, начал поносить его за безынициативность, отсутствие гибкости и неожиданно закончил тем, что ему теперь все безразлично, он подает рапорт о выходе из армии — его семь ранений дают ему на это полное право.

— Раз все равно, ты обязан сделать доброе дело.

— Для кого?! — как конь над пропастью, вскинулся Слащев. — Я никому не обязан!

— Армии.

— Армии — да. Для русской армии все сделаю!

— Почему бы тебе не написать Врангелю, что и ему пора уйти? Как он в свое время писал Деникину. Помнишь?.. Надо выставить новую кандидатуру.

— Кого? — снова вскинулся Слащев.

— Да хоть меня, как старшего из остающихся. Тебя ведь не будет?

— Надо подумать. — Слащев вдруг замкнулся. — На том берегу решать будем. Спокойно, без паники.

— А я и не тороплюсь, — хитрил Кутепов. — Решил, чтоб ты был в курсе дела, чтоб сообща действовать.

— На том спасибо, Александр Павлович.

— Ничего не стоит, Яков Александрович.

Так и расстались. Кутепов ругался: свои карты раскрыл, а слащевскую позицию не смог прояснить. Из армии он уйдет? Как же! Его хлебом не корми — дай покомандовать. Натворит дел, неврастеник!..

«Генерал Корнилов», прибыв рано утром в Ялту и простояв там около часа, отправился в Феодосию.

По пути встретился им ставший уже печально известным транспорт «Дон». Представители Кубанского правительства, немедля запросившие, куда везут казаков, стали требовать аудиенции. Однако Врангель категорически отказался принять их на крейсере и сам отправился на «Дон», где, волнуясь, ждал его с докладом Фостиков, изрядно наломавший дров при эвакуации Феодосии и вызвавший всеобщее возмущение.

Под уничтожающим взглядом ненавидящих выпуклых глаз Врангеля боевой генерал слинял окончательно. Доклад его был чрезвычайно краток: снял с погрузки тыловые части, дал приказ грузиться строевым. Но Врангель знал из донесений: на берегу остались весьма значительные группы кубанских и терских казаков, которые, не зная ничего о продолжающейся эвакуации в Керчи, ушли в горы и, вероятно, уже сдались красным. Брошены были и семьи многих офицеров. Но самое постыдное состояло в том, что Фостиков погрузился одним из первых. Тут уж и отговориться было нечем, а надеяться лишь на сложность общей ситуации. Она-то, как и надеялся Фостиков, спасла его: Врангель, выслушав доклад равнодушно, сказал, что собирается по прибытии на место дислокации предать Фостикова суду, и отослал его, словно провинившегося юнкеришку, передав через адъютанта (новое оскорбление!), чтобы пригласили «это кубанское дрянцо» — одного-двух представителей, не более.

На встречу пошел заместитель Кубанского атамана генерал Винников. Представился, доложил как положено. Врангель, не ожидая его вопросов, сказал жестко:

— Я отдал распоряжение: считать всех выехавших из Крыма на моих судах военными чинами. Ни Кубанского правительства, ни рады нет. Учтите это, генерал.

Винников встал, вытянулся — руки по швам, — сказал, стараясь сохранить достоинство:

— Я — офицер старой школы, ваше высокопревосходительство. Я окончил Николаевское кавалерийское училище и знаю: если есть распоряжение начальства, нужно его исполнять. Но нам хотелось бы узнать, куда нас повезут и как мы будем существовать в дальнейшем?

— Вы или мы? — повысил голос Врангель. — Кто это — мы? Кто?

— Мы — это кубанцы.

Врангель, не сдерживаясь, начал выкрикивать:

— Никакого Кубанского правительства не знаю! На судах мои войска! Подчиненные мне! Не время заниматься политикой! Я расформировываю свое правительство, этому должны последовать и казаки. Передайте там! Всем, всем!

Винников бледнел и точно окаменевал.

— Есть еще вопросы? — накричавшись, устало сказал Врангель, показывая, что у него нет ни времени, ни охоты продолжать разговор.

— При такой постановке вопроса положение для нас создастся весьма тягостное, — сказал вдруг тихо и спокойно казачий генерал.

— То есть? — сразу насторожился Врангель.

— Вы, ваше высокопревосходительство, насколько я успел понять, не считаете для себя обязательным даже сноситься с представителями кубанцев. Признаете ли вы севастопольские наши с вами соглашения?

Врангель понял, что перегнул палку.

— Конечно, — сказал он почти доброжелательно. — Во всяком случае по всем военным делам я намерен сноситься с кубанцами через генерала Фостикова, а по гражданским и политическим — через вашего атамана.

— Я удовлетворен. Вполне.

— Однако я еще раз подчеркиваю — для всеобщего сведения: не время заниматься праздными вопросами, удовлетворяющими чье-то честолюбие. Надо спасать армию, генерал. Не корниловцев, донцов, дроздовцев или кубанцев! Армию — русскую армию, генерал!

— Я понял, ваше высокопревосходительство. Разрешите идти? Желаю здравствовать.

— Честь имею, генерал. Надеюсь, скоро встретимся. — Врангель даже крякнул с досады, когда дверь за Винниковым закрылась. Можно представить, что будет, когда они высадятся: каждый потянет его, главнокомандующего, в свою сторону — все эти монархисты и социалисты, самостийники и анархисты, сторонники Франции, Англии или Германии. Они же разорвут его на части! И как с ними бороться, каким оружием? Кто подчинится ему там, если уже здесь, целиком завися от него, ему смеют не подчиняться?

Врангель отдал несколько распоряжений, понимая всю их бесцельность, и вернулся на крейсер. «Генерал Корнилов» направился к Феодосии.

На пути повстречался перегруженный транспорт «Владимир». С палуб что-то кричали, свистели, раздалось несколько выстрелов. А уже в виду города сблизились с французским миноносцем «Сенегал». Французы передали: были обстреляны большевиками, в порт заходить не рекомендуют, все ли беженцы вывезены — не знают. Врангель приказал остановить крейсер, запросить по радио о положении в Керчи, где грузились пароходы «Мечта», «Поти», «Самара» и другие. Уже к ночи на канонерке «Гайдамак» прибыл посланец генерала Абрамова генерал Кусонский с докладом. Из сообщения Кусонского следовало, что все идет отлично. Врангель понимал: его обманывают, но ехать в Керчь проверять все на месте не хотелось. Заявив, что он выполнил свой долг, Врангель отдал приказ брать курс на Константинополь.

...Отпустив всех подчиненных, Врангель достал дневник и записал твердым почерком с небольшим наклоном вправо: «Спустилась ночь. В темном небе ярко блестели звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одинокие огни родного берега. Вот потух последний...» Стремление изъясняться красиво не покидало главнокомандующего даже в самые ответственные моменты его жизни.

Что же касается тех, кто грузился в Феодосии и Керчи, им выпала на долю едва ли не самая тяжелая участь. Задул злой норд-ост. Поднялось волнение на море. Начались аварии перегруженных судов. Пересадку производили на ходу, вблизи берегов, занятых красными. Более трети судов пришлось бросить. Запасы продовольствия кончились на третий день. Пресной воды — на второй. Люди стояли вплотную друг к другу, сидели на ступеньках трапов, в запасных шлюпках, на реях, в угольных ямах. От страшной скученности, качки и отсутствия воды начались повальные желудочные заболевания.

Поход до Константинополя продолжался более недели. Остатки феодосийско-керченской эскадры пришли в Босфор уже тогда, когда все — даже самые большие оптимисты — считали ее погибшей...

6

Все происшедшее за последние дни Андрей Белопольский воспринимал как полную и последнюю катастрофу, происшедшую с Россией, с армией и с ним лично. Он понимал, что это должно было произойти, чувствовал приближение краха, но, оставаясь человеком эмоциональным, к тому же, как ни странно, идеалистом, до последнего момента надеялся, что свершится некое подобие чуда: могучий вихрь сметет большевиков (откуда он явится — с небес, в виде архангелов в белых одеждах с золотыми мечами, или из-за моря, в виде союзнического десанта в форме цвета хаки, — он не знал), и возродится прежняя, привычная жизнь, кажущаяся отсюда, из Крыма, прекрасной и совершенной — сквозь дымку детских воспоминаний, стихов и песен, посвященных тем далеким дням, о которых в избытке рассказывала в каждом крымском ресторане всякая шушера, выдающая себя за поэтов и музыкантов.

Но чуда не произошло. Белая Россия бежала. Это не было исходом — именно бежала! И Андрей чувствовал себя у последней черты. Теряющий целый мир, он бросился искать свою семью, чтобы не оказаться одиноким перед надвигающимися событиями и той новой жизнью, которая шла следом и пугала непохожестью на все то, что он узнал и перечувствовал за свое сравнительно короткое пребывание на грешной земле, включая и фронт. Он кинулся на дачу к деду и не нашел его. Пожалев, что был несправедливо безжалостен к брату и без повода оскорбил его, он наводил справки о Викторе, но все его попытки оказались безрезультатными: в суматохе отступления даже ближайшие сослуживцы Виктора давали самые противоречивые сведения о нем — погрузился на корабль, свалился в тифу, не дойдя до Севастополя, раненым попал в плен к красным...

После недолгих, но жестоких колебаний Андрей разрешил себе отправиться в Симферополь, к отцу. Дворник дома, где тот жил, рассказал, как барин и его папаша-генерал бежали из города, побросав в квартире имущество. И в Севастополе Андрей весь день мотался по городу в поисках отца и деда. Он искал их повсюду: на набережных и пристанях, в гостиницах и ресторанах, на бульварах и улицах, где терпеливо ждали решения своей судьбы тысячи людей. В штабе генерала Скалона с ним не захотели разговаривать. Еще более почернев лицом, Андрей вырвал из кобуры пистолет. Какой-то усталый до безразличия полковник с красными от бессонницы, кроличьими глазами, сославшись на свою феноменальную память, заверил Андрея в том, что их канцелярия в течение двадцати четырех часов не выдавала пропуска на эвакуацию князьям Белопольским.

Андрей понял: найти отца и деда в этом сумасшедшем, больном, раненом, готовом бежать куда угодно городе невозможно. Тут может помочь лишь случай, лишь чудо. Андрей прекратил поиск, решил заняться собой. Для этого надо было прежде всего найти генерала Слащева. Но и тот словно в воду канул. Бешенство и отчаяние овладели Белопольским.

Но Слащев ведь не иголка в стоге сена! Нашлись его следы, привели Андрея к пароходу, на котором «генерал Яша» был принят для беседы Кутеповым. Андрей пробился на борт, добрался до каюты, возле которой просидел полтора часа в ожидании («Приказано ни о ком не докладывать», — сказал незнакомый подпоручик). Внезапно появившийся на палубе денщик Кутепова Федор Бенько, которого Андрей давно знал, обещал передать Слащеву, что князь Андрей ждет приказаний, и проводил к каюте, где действительно расположился Слащев, милостиво разрешил зайти, отдохнуть.

Каюта была пуста, но все выдавало здесь присутствие генерала («Похоже, весь свой цирковой гардероб не забыл прихватить!»): оружие, чемоданы, портпледы и, конечно же, хорошо знакомая клетка с попугаем.

Но, о боже, во что превратился слащевский любимец! Птица, похоже, тяжко и долго болела и теперь доживала последние дни. С совершенно голой, иссиня-белой грудью, на которой не осталось ни одного перышка, злобно нахохлившийся, с головой, ушедшей в крылья-плечи, попугай все время широко раскрывал серый клюв, точно зевал, точно ему все время не хватало воздуха. Увидев Белопольского, он переступил с ноги на ногу по жердочке. С круглого и печального желтого глаза его словно сошла пленка. Попугай чуть приободрился. Из горла вырвался клекотный, задушенный звук. Попугай помотал головой. «Урр-р-ааа», — произнес он и яростно вырвал перо уже из-под крыла.

Федор Бенько как-то незаметно исчез. Тяжкая дрема охватывала Андрея, но он боролся с ней, готовый сразу вскочить при появлении генерала, готовый отрапортовать о желании выполнить его любое задание. Задраенный иллюминатор и задвинутая дверь не пропускали более никаких звуков. Андрею казалось, он под водой, он тонет и медленно опускается на дно моря...

— Ваше сиятельство... Ваше сият-во... Ваше высоко-броль. — осторожно касался кто-то плеча Белопольского.

Андрей оторопело вскинулся. Перед ним, почтительно вытянувшись, стоял Федор Бенько.

— А?.. Что? Я заснул? — спросил досадливо Андрей.

— Так точно-с!

— А генерал где?

— Не могу знать-с!

— Врешь, каналья?! Ведь врешь?

— Так точно-с! У себя в каюте-с. Сердит, страсть: не подходи лучше! А теперь отдыхать легли.

«Сколько же у него кают? — мелькнула мысль. — И зачем? Прячется? От кого и почему?.. Вероятно, боится чьей-нибудь пули, — быстро пришла догадка. — Хорошо, видно, запомнил дело Романовского. Да, он просто боится».

— Доложил обо мне? — спросил Андрей.

— Так точно-с!

— И что генерал? Какие дал приказания?

Бенько, расслабившись, переступил с ноги на ногу. Сказал, словно извиняясь и недоумевая:

— Так что так... Смею доложить, ваш-бродь, никаких приказаний не будет. Генерал сказали: пусть все валится к черту и князь Белопольский, капитан российской армии, могут считать себя свободным от службы...

Офицеры на палубе корабля, как казалось, смотрели на князя Белопольского с издевкой.

Сжимая в кармане шинели ребристую рукоять револьвера (он так и не засунул револьвер в кобуру после того, как, размахивая им, пробивался на транспорт), Андрей сбежал по трапу на берег. Ему захотелось застрелиться тут же, на набережной, на глазах людей, ставших свидетелями его позора: Слащев, которому он верой и правдой служил столько лет, с которым участвовал и в боях, и в попойках, с которым разделил тяжесть ухода из армии, не задумываясь предал его, отбросил, как загнанную лошадь, заявил во всеуслышание о его ненужности, не пожелал даже выйти попрощаться, сказать несколько слов, молча пожать руку, наконец... Такое не забывается, не прощается... Это подло, низко, неблагородно... Он ведь поклонялся своему генералу, готов был отдать жизнь за него. Андрей, торопясь, шел по пристани, не зная, куда он направляется, не зная, что он сделает в следующее мгновение. Рука по-прежнему сжимала ребристую рукоять револьвера. Остановившись внезапно, он достал револьвер из кармана. Внимательно и медленно стал доставать из гнезд барабана патроны. Оставил один. Потом, чуть подумав, вернул в гнездо второй. Ладонью левой руки крутанул барабан. Вздохнув и воровато посмотрев зачем-то по сторонам, быстро нажал курок... Выстрела не последовало. Андрей снова крутанул барабан и снова, приставив наган к виску, спустил курок... Сухой, короткий щелчок прозвучал издевательски громко. «Живи, сволочь!» — сказал себе Андрей и зашагал дальше.

Очнулся Андрей в полуподвальном ресторане, в переполненном зале с расписанными черным и золотым стенами, где густо застыли в давно непроветриваемом воздухе табачный дым, запахи духов и пудры, сапог и потных человеческих тел. Откуда-то издалека, словно из другого мира, доносились звуки застуканного до дребезга рояля, и щемяще-приятный баритон декламировал нараспев:

Есть так мно-ого жизней достойных.

Но одна-а лишь досто-ойна смерть.

Лишь под пулями в рвах споко-ойных

Ве-еришь в знамя господне, тве-ерд!..

Андрей сидел один за столиком. За мутным окном серело и дымилось позднее зимнее утро. А ведь когда он уходил с корабля, едва начинало темнеть. Что же произошло с ним вечером, ночью? Где он был, что делал?..

Андрей поднял голову, посмотрел вокруг тяжелым, помутневшим взглядом. В зале было довольно много военных, и это удивило его — ведь все они должны были быть на судах. Но в большинстве зал заполняла хорошо одетая публика — меховые манто, шляпы с перьями, бобровые воротники, палки с набалдашниками из слоновой кости, шелка, ослепительные декольте.

Андрей сидел почему-то один, хотя все места вокруг были заняты. «Наверное, буянил», — мелькнула мысль. «Вместо того, чтобы застрелиться». И в этот момент в дальнем углу зала, будто специально, раздался короткий хлопок выстрела. Дико завизжала женщина, вскочив на стул. Шарахнулись люди, опрокидывая стулья и столики. Андрей инстинктивно кинул руку на правое бедро, но револьвера в кобуре не было. Не было и портмоне с небольшой суммой денег. И перстня, подаренного дедом в день окончания училища. «Напился, подлец, до бесчувствия, ободрали, как липку». И сразу он вспомнил о чемодане, оставленном в гостинице. Гостиница находилась рядом — рукой подать! — но Андрей, терзаемый сомнениями, не сразу заставил себя встать и пойти туда: чемодан представлялся ему то совершенно ненужным, то весьма необходимым — если он все же решит не стреляться, а уехать, ибо там были самые нужные вещи и все то немногое, что напоминало ему о прежней жизни...

Свежий, прохладный воздух немного отрезвил его. Зябко поеживаясь и убыстряя шаги, Андрей без сожаления думал о том, что и шинель свою он оставил где-то. Хорошо, в номере у него запасная, почти новая. А если и ее украли? «Тогда стреляться. Ничего не остается, — подумал он. — Не уезжать же без шинели». На незастегнутом френче звенели кресты...

Маленькая третьеразрядная гостиница, где Андрей несколько дней назад остановился благодаря печальной славе имени генерала Слащева, недавно переполненная народом, гудевшая, как потревоженный улей, поразила его необычайной тишиной. На первом этаже, где размещались портье, чахленький ресторанчик и кофейня, царил разгром — точно внезапно ворвались сюда дикие звери, желающие переломать и переколотить наскоро все, что подвернется под руку. Несколько убитых, мужчин и женщин, было стащено к лестнице и наспех покрыто ковровой дорожкой. Метрдотель, с залитым кровью накрахмаленным пластроном, сидел в кресле, виновато-испуганная улыбка навеки закостенела на его восковом лице. Валялись распоротые кожаные чемоданы, белье, шубы, какие-то бумаги и тысячи никому не нужных врангелевок.

Андрей с благоприобретенной осторожностью солдата начал подниматься на второй этаж. На площадке лежала женщина. Ее юбки были задраны на голову, полные бедра нагло светились белым холодным свечением, а между коленями — штыком в пол — воткнута винтовка. Ясно, гостиница стала легкой добычей какой-то банды.

У Андрея похолодело сердце. Он заглянул в свой номер. Номер оказался, как он и предполагал, пустым. Через разбитое окно порывами задувал ветер, отбрасывал занавеску, гонял по полу сор. Андрей заглянул под кровать — там лежал прежде его чемодан и портплед, — но и их, конечно, не было, украли, сволочи. Он выпрямился и чуть не упал, поскользнувшись на зловонной куче, прикрытой разбросанными повсюду фотографиями его, князя Белопольского, семейства, что он все годы войны таскал за собой... Сжав зубы, Андрей вытер сапоги занавеской, плюнул от омерзения и вышел в коридор.

Вокруг царила настораживающая тишина. Он двинулся коридором, резко распахивая ногой двери в номера — одну за другой, не отдавая себе отчета в том, что делает, что еще хочет увидеть в гостинице. В последнем по этажу большом угловом номере он заметил женщину, сидящую вполоборота к окну и спокойно взирающую на море. Профиль женщины, породистый, аристократический, показался Андрею прекрасным, возраст — неопределенным, от тридцати до пятидесяти. И лишь приблизившись, Андрей понял, что перед ним старуха. Она медленно повернулась всем корпусом в его сторону, спросила равнодушно:

— Что вам, капитан? — Взгляд ее голубых, почти бесцветных глаз был печален и беззащитен. — Если пришли грабить, вы опоздали, compris?

— Нет, нет, ради бога, — воскликнул Андрей. — Успокойтесь, madame, пожалуйста, я умоляю вас! Но что здесь произошло?

— Все погибли.

— Кто?

— Казаки. Я хочу умереть! Убейте меня, капитан! Зачем жить мне, старухе? — Она беззвучно зарыдала.

Андрей стоял как потерянный, во власти внезапно охватившего его чувства жалости и восхищения старухой, сострадания к ее горю и ее желанию уйти из жизни.

— Разрешите представиться, madame? — спросил он, снимая фуражку и тщетно стараясь проглотить ком, застрявший в горле, — Белопольский, Андрей Николаевич.

— Кульчицкая, Мария Федоровна. Жена... Нет, вдова, — поправилась она. — Вдова генерал-лейтенанта Кульчицкого, мир его праху. А вы из петербургских Белопольских, капитан?

— Так точно, madame.

— Знавала я одного Белопольского — Вадима Николаевича. Достойный человек и генерал.

— Это дед мой, madame.

— Рада... Андрей Николаевич, — сказала старуха. — Вижу, кресты. Достойно воевал... Вот и познакомились, значит. Не приведи господь пожелать знакомство в такое время и врагам. А твои где все? Простите, обмолвилась.

— Пожалуйста, madame!.. Вы... похожи на мою бабушку. Простите.

— Все мы похожи друг на друга, старые офицерши. Все в казармах да в казармах — не во дворцах, не на паркетах... И вот финал. Мой-то Антон Петрович не на поле брани голову сложил — un salaud[14] в него пулей выстрелил.

— И я своих всех растерял. — Голос выдал его тоску и растерянность. — А у вас остался хоть кто-нибудь?

— Сама не знаю, дружок. Сын был — умер от тифа в Новороссийске. А семья его, жена да две девочки, уехала. Не то в Турцию, не то в Грецию. А ты, Андрей Николаевич? Уезжаешь?

— Не знаю. — Андрей точно очнулся: все, что происходило с ним здесь, было невыносимо ему, всегда далекому от человеческих проблем, радостей, горестей.

— То-то, не знаешь, — наставительно сказала старуха. — Думаешь, просто с родной землей расставаться?! Чужие страны, и ты повсюду чужой, на каждом шагу ощущать станешь. А сколько так? Всю жизнь! Моя-то свечка коптит и гаснет, твоей стоять.

Андрей понял, о какой «свечке» говорит старуха. Вся муть прошедших двух дней выплеснулась откуда-то, злость захватила его. Он усмехнулся:

— Что ж вы, madame, с большевичками рекомендуете побрататься? Для меня у них суд короток: пострелял я их достаточно.

— Как я могу тебе советовать, голубчик! Я и себе ничего присоветовать не могу. Сколько часов просидела тут... Был бы револьвер, легла бы рядом с мужем — и все сомнения.

— И я! — вырвалось у Андрея. — Не хочу ничего! Свои своих стреляют, друзья изменяют, начальники предают. Разве осталось в этом мире святое?

— Бог! — просто сказала генеральша Кульчицкая. — Бог всегда с нами. Он осуждает тех, кто помыслит руки на себя накладывать. Он видит! И получается, mon ange! — быть нам вместе. Может, поможем друг другу по пути- то на Голгофу. Вот. Что скажешь, Андрей Николаевич?

— C’esl trop lard, madame!..[15] Корабли погружены.

— А и не угадал! Есть у меня два пропуска, мой и мужнин, — всего и осталось от нажитого! — на корабль, что «Днепр» называется. Да ты сам себя определи. Захочешь старухе помочь — как недавно уговаривал! — сообща в путешествие направимся. А нет — и мне тут, видно, умирать. Одна не стронусь, не смогу. Да и не хочу, если правду сказать...

...Тяжко, с надрывом стучала корабельная машина. Большой транспорт «Надежда», который позднее других задержался на севастопольском рейде из-за неисправности машины, в одиночку пересекал Черное море. Транспорт был старый, расхлябанный, с черными, прокопченными трубами и облупившейся краской по бортам и надстройкам. Древний, перегруженный, покосившийся на правый борт, он казался инвалидом, у которого правая нога была короче левой.

Вонючий трюм, как огромный сарай, пол и стены которого были липкими от сулемы, был переполнен гражданскими и военными, ранеными и больными. Проходы между рядами минимальные — только ногу поставить. «Плавучая Россия», — образно сказал про это скопище людей кто-то. И, как всегда, как в любых условиях, эта «Россия» философствовала, дискутировала, утверждала и ниспровергала — несмотря на скученность, отсутствие продуктов, ограничение пресной воды, антисанитарию и морскую болезнь. Кружки спорящих то и дело возникали по всему трюму. Страсти кипели. Споры кончались скандалами, взаимными оскорблениями и потасовками, к которым все уже привыкли.

Кормовой трюм, поменьше, тоже был заполнен беженцами. Иногда оттуда приходили поискать знакомых, расспросить о родственниках, посоветоваться. Там «жили» еще тесней, имелись тифозные. На верхней палубе мерзли кадеты. На носу — казаки из неведомого конвоя. И только в немногочисленных каютах и пассажирском салоне не испытывало неудобств высшее начальство. Незыблемыми, точно царский трон, казались малиновые диваны, холодным хрустальным светом отливали туго крахмальные скатерти на столах. Расторопные вестовые споро приносили еду и вино, забирали грязную посуду. Вечером пожилые генералы и сенатор, похожий на мумифицированный труп, собирались здесь за преферансом, лениво шлепали картами, заказывая игру с явным занижением. Кто были эти люди, которые ехали в пристойных каютах и собирались в салоне, которые ели и пили, когда им захочется? Ведь внизу на повлажневших, худых соломенных матрацах, а то и на собственном пальто или шинели отправлялись в путешествие те, кто ни чинами, ни дворянским своим происхождением, ни богатством не отличались от тех счастливцев, что по воле судьбы или каких-то там неведомых сил оказались в полном смысле на верху жизненной лестницы. Тема эта была в трюмах предметом самых жестоких споров. Многие вчерашние властители жизни начинали ощущать уже свою неполноценность. На корабле, в море действовали ныне никому не ведомые законы. Они рождали всеобщую ярость. Она заглушала даже политические разговоры и мечты о будущем, гасила острую взаимную неприязнь...

— Пять лет войны и напряжения всех сил народа вызвали законную реакцию, — витийствовал рыжеватый господин с буйной растительностью — шевелюрой, усами и подусниками, бакенбардами, — в клетчатом пальто и закопченной рубашке с оторванным воротничком. — Люди хотели отдыхать: одеваться, есть, пить, блудить, забыв о всяких ограничениях. Это обещала им революция — пусть грядет революция! Русский охоч до новшеств, которые ему всегда привозят из-за границы!

— Позвольте, милостивый государь, — тут же вступил в разговор его оппонент, сухонький старичок с грозными глазами и большим мясистым носом в склеротических прожилках. — Наша революция-с — чисто русское изобретение: размах да кровища, огонь да топоры — разинщина, пугачевщина! В других странах и в миниатюре не повторяется то, что у нас.

— Но и союзнические правительства, представляющие правящие классы, чувствуют себя точно на вулкане... Благодаря этому и к большевикам они относятся с нескрываемой симпатией! — немедля откликнулся незаметный человек с серым, стертым, незапоминающимся лицом. — Не в такой атмосфере думать им о водворении порядка в России. Заставить их войска сражаться за нас выше сил любого правительства.

— Войска призваны выполнять приказы. И только! — твердо взял разговор на себя высокий седоватый блондин с военной выправкой, сопровождая свои слова энергичным, рубящим взмахом руки. — Это вы, господа стрюцкие, внесли в нашу армию дух советов и митингов.

— Позвольте... — начал серый человечек, но блондин строго остановил его, и тот замолчал.

— Вы, господа шпаки, штафирки, стрюцкие, развалили нашу армию. Я утверждаю! А несогласным могу доказать это при помощи оружия — любого, всегда, на любых условиях. Хоть сейчас.

— Вы, вероятно, из Петербурга? — спросил его лежавший рядом подполковник с перевязанной головой.

— Да. А в чем дело, собственно?

— В том, что в гибели русской армии столь же виноваты и «петербургские снетки»[16].

— Почему? Позвольте вас спросить.

— Плохо проявляли себя на фронте. Любили частенько подтягивать голенища в атаке — каждой пуле кланялись!

— Вы оскорбляете меня! И я требую!.. — наливался кровью блондин.

— Требуйте сатисфакции у господина Врангеля.

— Вы — трус!

— А-аа!.. Идите-ка вы к дьяволу, пидер. — Подполковник улегся на матрац, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

— Хаспада, хаспада! — примирительно пророкотал старый генерал-майор — человек, полный оптимизма, выглядевший моложе своих лет, с крашеными тараканьими усами и вытаращенными, мутными от дурости и пьянства глазами. — Шпаги в ножны, хаспада! Нас губит философия, все мы заболтались. Надо проще жить, хаспада!

— Как же это, генерал? — с издевкой спросил рыжеватый. — Просим прояснить мысль.

— А что прояснять?! Я воюю за веру, царя и отечество. Так? Царя нет. Значит, за веру и отечество. Отечества нет? За веру. За веру пойду вперед хоть за анархизм, хоть за монархизм.

— Ну, объяснили! Как не стыдно! — раздались голоса. — Позор! Беспринципность! А еще михайловский академик, генштабист!

— Вы не поняли, хаспада! — повысил бас генерал. — Я в смысле, что против жидов готов бороться. Жидов бить надо: в них самая главная опасность России.

— «Тили-бом, тили-бом! Повстречался я с жидком!» Ну, наконец-то нашли тему.

Поодаль — иной разговор, иная тема. Бывший банковский деятель рассказывает с полной достоверностью о том, сколько и когда получали денег великие князья и сам государь. Завязывается спор о точности названных сумм. Спорят монархисты. Начинают, в сущности, с второстепенных вопросов, но тут же размежевываются и бьются зло. Припоминают друг другу каждый промах своих партий, начиная еще с тех февральских дней, с тех часов и минут, когда великий князь Кирилл Владимирович, построив вверенный ему гвардейский морской экипаж, приказал прицепить всем красные банты и повел морячков присягать Думе.

Андрей Белопольский не вступал в разговоры, не знал и словно не видел тех, кто находится рядом с ним. Сильный электрический фонарь в круглом зарешеченном колпаке нестерпимо ярко раскалился под потолком. Его непрерывное белое сияние резко освещало все уголки трюма, радужными кругами пробивало плотно сжатые веки. Часами лежал Андрей на спине, безучастный к окружающему. Голову не отпускало. Плафон светил нестерпимо и был как нескончаемая пытка...

Как странно получилось все в жизни Андрея. Растеряв родных, к которым он, кстати, никогда не испитывал нежных родственных чувств, Андрей ощутил подлинно сыновнее чувство к незнакомой женщине, у него появилось стремление оберегать ее, старую и беспомощную. В то же время — он хорошо понимал это — Мария Федоровна Кульчицкая, обладавшая громадным житейским опытом, не растерявшаяся перед грозными событиями, сохранившая силу духа, становилась для него необходимым наставником и поводырем, без которого в его положении и состоянии действительно оставалось лишь одно — стреляться. Андрею нравились их отношения, сложившиеся с момента встречи. За два последних дня и за несколько часов посадки он увидел столько человеческой подлости, низости и коварства, что их взаимная бескорыстная поддержка казалась ему чуть ли не чудом, посланным небом за то, что не испытал он ни в детстве, ни в юности сыновних чувств и не было у него матери.

...Пропуска на транспорт «Днепр» оказались лишними: погрузка была закончена, и корабль стоял на рейде, лениво попыхивая копотным дымком из обеих труб, словно в насмешку над тысячами оставленных, что по-прежнему теснились у причалов, толкались на набережной, брали штурмом катера и кидались в шлюпки, чтобы добраться до кораблей и умолить взять их на борт.

Белопольский кинулся в канцелярию Морского штаба. Белобрысый мичман с кокетливой золотой серьгой в ухе, стальными глазами и светлой бородкой поспешил отделаться от него, направив к адмиралу Ермакову на крейсер «Корнилов», ибо только адмирал мог выправить Андрею пропуска. Мичман советовал, ничем не рискуя. Он знал, что на «Корнилов» попасть невозможно — это во-первых; во-вторых, Ермаков все равно ничего не сделает: мест нет, с трудом посажено на суда восемьсот генералов (служащих и отставных), сенаторов бросают, а уж каким-то капитаном с вдовой вообще заниматься никто не станет.

А Андрей сделал, казалось, невозможное. Он занял место в катере, идущем к крейсеру, и, более того, сумел подняться на борт «Корнилова». Капитан Калентьев, с которым он начинал «ледяной поход» рядовым в Корниловском ударном полку, встретив его случайно на палубе возле трапа, посчитал долгом своим оказать протекцию однополчанину. Глеб Калентьев не изменился совершенно. Он оставался добрым малым, был, как всегда, красив, безукоризненно одет и отменно выбрит, от него невозможно пахло сладкими французскими духами. Удивительно, как он умел всегда, во всех, даже самых трудных, обстоятельствах оставаться истинным гвардейским офицером. Калентьев, прикомандированный к какому-то из высших чинов штаба (он принялся было рассказывать, к кому именно и каким образом, но Андрей прервал его, объяснив свое положение), помог Белопольскому пробиться к адмиралу Ермакову и отдал ему свой новенький бельгийский браунинг и шинель, успокоив Андрея тем, что через десять минут он без сомнения достанет себе другую.

Адмирал Ермаков — похоже, не совсем уже трезвый, — выслушав Андрея вполуха, согласился просьбу удовлетворить и начертал сие на пропуске: «Погрузить!»

Обнявшись напоследок с Калентьевым и идя к трапу, Андрей непроизвольно обернулся, почувствовав затылком чей-то тяжелый взгляд. С вышины капитанской рубки на него смотрел главнокомандующий. Врангель был суров и величествен, как в дни своих наиболее шумных побед. Голова со скошенным затылком горделиво задрана, шея вытянута и кажется невозможно длинной, волчьи глаза неподвижны, взгляд недоверчив. Когда так глядят, у человека появляется нестерпимое желание оправдываться. Врангель стоял в своей излюбленной позе памятника — вытянувшись и застыв. Одна рука на рукоятке кинжала, другая на боку. Он смотрел, казалось, на одного Белопольского. Андрей подавил привычное желание откозырять и направился к трапу. «Кто он мне теперь? — мелькнула мысль. — Командир? Командир несуществующей армии? «Пипер», гвардейский любимчик. Не столько генерал, сколько удачливый политик. Что ему Россия с ее судьбой? Не успеешь оглянуться — окажется в своей Германии — остзеец, каналья, довел армию до полного разгрома и стоит, будто ничего не случилось...»

Зазевавшись, Андрей едва не пропустил отходящий катер — пришлось прыгать. Он не устоял на ногах и повалился на какого-то поручика. Тот сделал было замечание, но Андрей так выругался, что тот поспешно перешел на корму. Андрей пришел в ярость...

Знакомый белобрысый мичман из Морского штаба, пряча стальные глаза, безразлично и не торопясь повертел пропуска в больших руках с плоскими обкусанными ногтями и заметил, что в настоящий момент и резолюции адмирала являются недействительными, и даже сам Врангель — захоти он! — ничем не смог бы помочь: эвакуация закончена, все транспорты переполнены. Проклиная себя, Андрей унизился до просьбы. Покраснев от отвращения, он забормотал какие-то жалкие слова. Мичман, наслаждаясь его унижением (Андрей ему сразу не понравился: из фронтовиков-головорезов, считающих, что им все позволено, — так определил мичман), твердил прежнее как-то не очень уверенно, как бы намекая на свою власть и иное решение вопроса.

— Я бы заплатил, кому следует, — сказал Андрей, теряя голос от бешенства. — Но у меня нет ничего.

— Это излишне, господин капитан, — наставительно произнес мичман. — Здесь не лавочка, а присутственное место. И я не позволю....

Чего он не хотел позволить, так и осталось невыясненным, ибо в этот момент в кабинете появился вестовой матрос, который, нисколько не озаботясь присутствием постороннего человека и не замечая знаков, доложил: погрузка заканчивается и имущество господина мичмана доставлено на «Надежду».

Андрей посмотрел на мичмана в упор, и тот понял, что они поменялись ролями. Ненависть душила Андрея, туманила разум. Такое случалось у него во время атак — ненависть требовала выхода. Он должен был начать стрелять, колоть штыком, душить, рвать зубами — должен был начать убивать. Лицо его почернело, рот затвердел. Глаза полезли из орбит. Андрей выхватил браунинг. И выстрелил. Пуля, пробив на мичмане фуражку, ударилась в стену и срикошетила. Мичман не успел даже испугаться. Вскочив из-за стола, он глядел беззащитно, понимая, что этот сумасшедший не даст ему ни вытащить оружие, ни позвать кого-либо на помощь. Однако второго выстрела не последовало.

— Ты что?.. Издеваться? — сказал Андрей. — Надо мной! Ты?.. Крыса морская! Рында! Молчать, сало! — Голос возвращался к нему вместе с трезвостью мыслей. — Я тебя, как вошь... твою мать, понял?

Мичман молчал. Видимо, оказался из робкого десятка: понимал, что его противник («Хотя, какой он противник? Свой, в нашей форме, белый офицер») не задумываясь выстрелит и во второй раз.

— Сесть! — приказал Андрей. — Руки на стол! Сейчас мы пойдем на «Надежду». И ты проведешь меня на борт. А если не захочешь или схитришь — вторая пуля твоя. Мне терять нечего. Ясно? Все ясно, надеюсь?

— Вполне, — усмехнулся мичман. — А вы согласны ехать на верхней палубе, господин капитан? Все каюты действительно заняты, и я думаю, вам не удастся на военном транспорте то, что удалось...

— Ладно! Хватит болтать, сволочь! Это не твоя забота. — Андрей успокоился. — Но помни, я предупредил.

Все это немного отдавало козьмакрючковщиной, и Белопольский, идущий об руку с мичманом в гостиницу, чтобы забрать Марию Федоровну, морщился от стыда и досады: считал недостойным прибегать к подобным приемам. Впрочем, и белобрысый мичман смирился, видно, со своей ролью и даже пытался подшучивать над собой и Белопольским, которого, по его словам, стал уважать за выстрел в кабинете.

Заставив мичмана нести два весьма вместительных чемодана Кульчицкой (труднее будет ему удрать скотине!), которая оказалась обладательницей имущества, непонятно как и уцелевшего во время погрома, Андрей шел чуть позади, поддерживая Марию Федоровну левой, еще стесненной в движениях после ранения рукой и сжимая в кармане браунинг правой. Так они добрались до порта, а затем, прокладывая путь в густой толпе, и до причала, где стоял под погрузкой транспорт «Надежда».

Начал накрапывать дождь. Уныло мокли отчаявшиеся люди, понуро и озлобленно — солдаты оцепления. Временами раздавались в толпе умоляющие голоса:

— Раненых, раненых-то хоть возьмите. Не одну кровь проливали? Здесь больные, дети! Возьмите, Христа ради!.. Пустите! Пусти, говорю! — возникал вдруг яростный водоворот где-то в глубине толпы, и точно волна катилась из края в край: — Меня сам Кутепов! Не пустишь? Меня, штабс-капитана, цукаешь?! Застре-лю! Боевого офицера, фронтовика?! Ты-ыы!.. Назад! В рыло ему! Сука! — Усиливались, дрожали возмущением голоса. — Что, лучше всех?! Осади!.. Ради бога, капитан! Тут дамы!.. Ах, сволочь какая!.. Пустите, пустите! Пустите меня!.. А! Куда? Стой!.. Да врежьте ему, наконец! Дайте я!.. Я тебя научу, ско-от!

И снова тихие, просительные голоса:

— ... Не толкайтесь, ради всего святого... Мама... Санитара!.. Сестра, сестрица! Мочи не-ту... Не мо-гу... Умираю. Не напирайте, Христос с вами! Тише, есть у вас жалость — человеку худо... Всем, мадам, не лучше... Терпите, бог велел. Не всем, видно, велел, нам только.

Отдельным небольшим островком в толпе — серые шинели:

— И энтот корапь юнкеря опять захватили. Мать их всех за ногу! Зачем от Расеи бегим? Зачем стараимся?.. Приказ был дан... Приказ? Мало их, приказов, тебе давали? Пускай добровольчики бегуть! Хуже, чем было, не будет... А чего красные, не люди? Разберутся, чай. Война-то, считай, кончилась...

Тонким ручейком текут последние счастливцы, карабкающиеся по шатким и хлипким мосткам. С другого берега на «Надежду» перегружали уголь (поэтому и задержались с отходом — портовые грузчики разбегались, пришлось мобилизовывать матросов и солдат). Уголь носили в больших корзинах, неумело и медленно. Уголь просыпался, жидкая черная грязь ползла по верхней палубе, стекала вниз по трапам и через шел и, проникала всюду. Откуда-то, видимо из пассажирского салона, доносилась граммофонная музыка и нестройные пьяные голоса. Андрей подумал о находящихся там со злостью: залезли, скоты, в тепло, на остальных им наплевать.

В момент, когда Белопольский, Мария Федоровна и мичман подходили к транспорту, через оцепление прорвалась большая группа казаков. Они были возбуждены, пьяны. Многие размахивали обнаженными шашками, орали: «Долой с парохода Ваньков! В нагайки их! Кидай за борт! В нагайки гнид!»

Оцепление смешалось. Фельдфебель с помощью унтер-офицера, развернув пулемет, упал было рядом, сцепив рукоятки, но его с хеканьсм рубанул по плечу чубатый казачок, и усатая голова покатилась, как кочан капусты, к воде. Казаки, подбадривая себя криком, пробивались к кораблю. Высокий прапорщик в короткой, выше колен, шинели, отступая к трапу, размахивал револьвером, кричал: «Стойте, братцы! Осади! Стойте, Христом-богом прошу! Стрелять буду!» Другой, маленький и толстый, в волочащейся по земле шинели (Андрей боковым зрением отметил это и даже не удивился себе: момент был просто критический, ибо за казаками, подпирая их, вплотную двигалась уже вся толпа), орал срывающимся голосом кому-то на борт: «Ваше благородие! Ваше!.. Прикажите роту! Роту, ваше благородие! В цепь!»

— Казаки... Звери, — прошептала Мария Федоровна, и Андрей почувствовал, как потяжелело ее дотоле невесомое тело. — Это они... они...

— Мама-аша! — рявкнул какой-то бородатый и рассмеялся, разверзя огромный, полный белых клыков рот. Андрей, не раздумывая, выстрелил. Он должен был убить сегодня кого-то. Казак осел и рухнул толпе под ноги. На миг воцарилась напряженная тишина, которая взорвалась диким ревом, руганью, свистом.

— Андрей! — вскрикнула Мария Федоровна.

Белопольский, чуть повернувшись и оскалившись, увидел занесенную шашку. Он отскочил и вновь выстрелил.

Казаки дрогнули. И толпа остановилась. А по трапам уже сбегали вооруженные солдаты. С борта, возвышающегося над пристанью, ударил поверх голов пулемет. «Ма-ать честная!» — крикнул кто-то, будто удивившись. Бравые казачки смешались, стали исчезать поодиночке... «Назад! Назад! Прикладами их!» — кричал высокий прапорщик в короткой шинели. Толпа отступила. Офицеры вновь принялись выстраивать оцепление.

— А вы молодец, капитан! — сказал уважительно мичман. — Хорошо поработали.

Мичман провел их на «Надежду». Пошел узнать о каюте или койке в каюте для генеральши и исчез. Спрятался, сбежал, как сквозь землю провалился. А может, и на другом транспорте решил эвакуироваться. Прождав мичмана с полчаса под дождем, боясь остаться без крыши над головой, потерять место и в трюме, Андрей повел Марию Федоровну вниз.

Для нее этот спуск поистине был страшнее всех кругов Дантова ада. Верхний трюм был забит. Им пришлось спускаться к днищу корабля по наклонным лестницам. Железные трапы с железными поручнями, перепачканные угольной жижей, казались генеральше непреодолимым препятствием. Впереди и сзади двигались в темноте люди. Андрей нес чемоданы, связав их ремнем и повесив через плечо. Все торопились, старались обогнать друг друга. Это создавало бесцельную толкотню. Было душно, жарко. Андрей обливался потом. Левую руку ломило. Правой рукой он поддерживал Марию Федоровну. Город внутри «Надежды» казался нескончаемым — улицы, переулки, тупички. И все вниз, вниз.

По последним, почти отвесным трапам Андрей переносил Марию Федоровну на руках: старуха совсем обессилела, ей отказывали ноги, кружилась голова. Андрей понимал — до конца путешествия они ни за что не поднимутся на палубу. По мере того как они спускались, становилось все темнее. В трюм слабый серый свет проникал лишь через люк, служивший входом, из которого вновь и вновь появлялись черные фигуры людей. Спустившись, они остановились, не зная, куда ступить, давая глазам освоиться с темнотой. Андрей замешкался: вокруг сидели и лежали люди, сверху спускались новые. Когда его глаза освоились, он заметил поодаль, у борта, несколько незанятых еще матрацев и направился туда.

— Едущий на смерть приветствует вас, — грубовато встретил его сосед справа. — Располагайтесь, как дома. Вы — на «Надежде», которая, как известно, юношей питает, отраду старцам подает.

Андрей не ответил. Надо было срочно устраивать Марию Федоровну: генеральша, чтобы не потереть сознание, поминутно вытаскивала какой-то пузырек и подносила его к носу. Матрацы оказались старыми, истонченными и влажными — то ли под дождь попали, то ли на дне трюма была вода. Андрей подстелил Марии Федоровне шинель, накрыл ее кое-чем из вещей, но старуха никак не могла согреться, ее знобило.

Трюм быстро заполнялся. Вернее — переполнялся. Матрацев не хватало, люди переругивались. Тут и там, в разных концах, загорались и мерцали слюдяно-желтые светлячки коптилок и самодельных, быстро оплывающих свечек. Неподалеку от Белопольского группа офицеров, севших за карты, зажгла керосиновый фонарь — он светил, как маяк. Кричал в забытьи тифозный. Андрей лег на матрац — лицо пылало от духоты, а бок холодила трюмная сырость — и, подумав о сложности своего положения и превратностях судьбы, задремал...

Когда он очнулся, «Надежда» была уже в море. Натужно работали машины, рядом, за переборками, глухо шлепала вода. В потолке, как глаз циклопа, ярко и холодно горел белый плафон. Количество людей в трюме поразило Белопольского — их было невообразимо много. Иные сидели, потому что не имели места вытянуть ноги; иные лежали на матрацах по двое, а то и по трое, некоторые сидели на вещах. И только узенькая тропка, свободная от беженцев, вела к наклонной металлической лестнице.

Марии Федоровне стало совсем плохо, лицо горело, на лбу выступила испарина. Андрей удивился ее стойкости и терпению: не разбудила, не позвала. И вдруг почувствовал прилив благодарности к ней. Что-то происходило с ним. Его по-настоящему тревожила судьба, жизнь и смерть незнакомого, в сущности, человека.

— Господа, — обратился он к окружающим. — Нет ли среди вас врача?

Подошел испуганный человек неопределенного возраста — типичный уездный врач. Присел на край матраца, взял запястье вялой руки Марии Федоровны.

— У нее не тиф, доктор?

Доктор вздрогнул и обернулся, будто его ударили. Старуха открыла глаза и неосмысленно посмотрела на Андреи. Доктор, не ответив, встал на колени и приложил фонендоскоп к груди генеральши. Лежащие и сидящие вокруг пассажиры стали сдвигаться в стороны, тихо, новозмущенно высказываясь в том смысле, что больных следует изолировать в лазаретах, а правильнее и порядочнее было бы вообще не грузиться на корабль — тут за день всех заразить ничего не стоит, при такой скученности, — а болеть в Севастополе. Большевики хоть и звери, но с тифозными старухами не воюют.

— У матушки вашей простуда. Весьма сильная, — сказал врач, по-прежнему пугаясь чего-то. — Можно предположить, воспаление легких. Надо поддержать сердце. Хорошо бы укол камфары.

— Я буду вам чрезвычайно благодарен, доктор.

— Но у меня ничего нет: свои же ограбили. Впрочем, это неважно! — опять испугался доктор. — Может, найдете врача, сестру...

— Адрес сестрички могу дать, — сказал вдруг сосед справа. — Продувная дамочка! Попробуйте уговорить. Выбирайтесь на верхнюю палубу, на корму. Ее каюта окном туда выходит — третье окно с левого борта.

— Но как хоть зовут ее?

— Зовут? Сестра Агнесс. Из монашек. Из бывших! — И он многозначительно заулыбался.

Андрей выбрался на палубу. Промозглая темнота окружила его. Ветер с мелкими каплями дождя ударил в лицо. Он постоял, ожидая, пока глаза свыкнутся с темнотой, и пошел по качающейся палубе к корме, держась за леер. Под лодкой, укрывшись брезентом, дрожали на ветру кадеты. Андрей задел чьи-то ноги, оскользнулся на угольной жиже и, чертыхнувшись, повернул к ряду кают, где было светлее от плохо зашторенных окон. Из раскрытой фрамуги третьего тянуло табачным дымом, слышались голоса, нервный, звонкий женский смех. Андрей хотел постучать, но раздумал и вошел во внутренний коридор. Он двинулся не очень уверенно вперед, определяя, где может находиться нужная ему каюта, и, определив по тем же голосам и нервному смеху, постучал.

— Кто там? — раздался начальственный басок.

Белопольский сказал четко: «Разрешите!» — и шагнул в каюту. Он увидел стол под белой скатертью. В центре его возвышался покромсанный розово-коричневый поросенок, окруженный бутылками, тарелками с рыбой, маринадами, сырами, грибами и капустой. Андрей заметил трех женщин — они сидели рядом на диване, раскрасневшиеся, в рискованно декольтированных платьях, очень похожие друг на друга. В каюте было накурено, стойко пахло жареным мясом, ароматным табаком, крепкими духами. Двое без мундиров сидели напротив женщин.

— Кто вы? — спросил обладатель начальственного баска, развалившийся в глубоком кресле. — Что вам надо, капитан? — Он тоже был без мундира. Могучий торс стягивали подтяжки, лысый череп розово блестел.

Щурясь на свет и чувствуя на себе пристальные женские взгляды, Андрей объяснил цель прихода и добавил, что не думал застать здесь столько людей и поэтому извиняется, если его внезапное появление нарушает их праздник. Он повернулся, чтобы уйти, но одна из женщин с распущенными по плечам прекрасными рыжевато-медными волосами, встав из-за стола, сказала, что она и есть сестра Агнесс.

— Куда же вы, капитан? Посидите с нами, — ее голос звучал приветливо и чуть-чуть глухо.

— Он торопится, — неодобрительно проговорил лысоголовый. — У него же мать больна.

— Дай ему рюмку водки, — равнодушно сказал Лысый и, тяжело поднявшись, ушел куда-то в стену, за портьеру.

— Ого, сколько наград! Как вас зовут?

— Белопольский. Андрей Николаевич, — Андрей слегка щелкнул каблуками и склонил голову. — Так что же с уколом, сестра Агнесс? — спросил он.

— Я сделаю, сделаю, — наклонилась она к нему, нарочито напоказ открывая белые большие груди. — Я беру сорок франков за укол, но для вас, Андрей... Где вы расположились?

— В нижнем трюме, — усмехнулся он. — Первый класс занят.

В этот момент вошел Лысый. Он был мрачен.

— Ну что там? — без интереса спросила Агнесс.

— Придет через полчаса, — хмуро косясь на стол, ответил лысый и добавил неприязненно: — Бардак, не стол. Стыдно! Убрать надо! — И тут, заметив Белопольского, процедил, что не любит посторонних любителей застолья, незваных гостей, которые привыкли себя чувствовать всюду как дома.

Андрей почувствовал: теряет контроль. Бешеная ярость, как бывало на фронте, захлестывала его. Захотелось ударить, бросить на пол Лысого, разрядить пистолет в упор. Лысый дернул головой, и двое бросились на Андрея. Он увернулся от пьяного и подставил ногу капитану. Тот упал, опрокидывая стулья. Андрей двинулся на Лысого, забыв про пистолет, но инстинктивно оберегая увечную руку.

— Прекрати! — истошно закричала Агнесс и хлопнула об пол тарелку.

Это отвлекло Андрея, и мужчины набросились на него сзади, схватили за руки, профессионально вывернули их. Два удара обрушились на Андрея, и он упал.

— С-сука, — Андрей заставил себя встать. — Дерьмо!.. Ох, дерьмо, тыловое сало! — сказал он в лицо Лысому, заикаясь от волнения и не чувствуя боли. — Ничего... Мы посчитаемся, посчитаемся.

— Ого! — удивился Лысый, вновь усаживаясь в кресле. — Упрямый. Дайте ему еще!

— Нет! — Агнесс, гневная и испуганная, потащила на себя край скатерти со всем стоящим на столе. — Нет! Ты не посмеешь! Запрещаю!

— Хорошо, — сказал Лысый. — Выбросьте падаль.

Капитан и второй, пьяный — вроде он и не был пьяным, — потащили Белопольского по коридору и выкинули на палубу...

Не успел Андрей, пряча лицо, улечься («Долго же вы ходили, батенька, — встретил его сосед. — А матушка уснула, и это лучший лекарь»), как в трюме появилась Агнесс. Она была в серой кавалерийской шинели, на волосах — белая крахмальная косынка сестры милосердия и, как звездочка, маленький ярко-красный крестик. Села рядом, поставила саквояж, ласково оглядела Андрея. Достала еду, завернутую в салфетку, сказала, вздохнув:

— Как они вас... Негодяи! — И попросила тихо, дрогнувшим голосом: — Я извиниться пришла, — она посмотрела беззащитно. Потерла лоб, провела узкой ладонью по лицу, сгоняя усталость.

— И часто вы за него извиняетесь?

— Не говорите со мной так! Не говорите! — страстно вырвалось у нее.

Андрей не понял — то ли стыдится своего прихода, то ли просит прощения за мужа, любовника — бог знает кого. Не понял, но и спрашивать не стал, не захотел.

— Хочешь, чтоб я ушла?

— Прежде укол. Я заплачу сорок франков

— Ничего вы не поняли, Андрей Николаевич, — сказала она с тоской. — Думала, пожалеете меня.

В это время проснулась Мария Федоровна. Приподняла тяжелую голову, повела непонимающим взором.

— А где у вас болит, голубушка? — участливо спросила Агнесс, раскрывая саквояжик и готовя шприц.

— Сердце что-то покалывает.

— А раньше бывало такое? — Слушая и задавая новые вопросы, Агнесс работала споро, привычно, движения ее рук были четкие и быстрые. — Я ввожу камфару, сердечку сразу полегчает. И успокоительное, — вы уснете.

Эта врачующая Агнесс была совершенно иной, незнакомой и милой Белопольскому. Андрей задремал против воли — усталость навалилась на него внезапно и сил бороться с ней не было.

На рассвете Агнесс не пришла, и, хотя Мария Федоровна бодрилась и говорила, что чувствует себя лучше, Андрей пошел искать медсестру, готовый к новой встрече с Лысым и даже к новому столкновению с ним. Не без труда поднялся он на верхнюю палубу и нашел вход в пассажирский коридор на корме, по которому ночью волокли его избитого. Вот и третья каюта справа. Он постучал. Никакого ответа. Постучал сильнее и требовательней — молчание. Андрей вернулся на палубу, отыскал знакомое зашторенное окно и постучал по стеклу. И тут на стук почти сразу же выглянула усатая физиономия, весьма недовольная тем, что ее потревожили.

— Мне нужна медсестра Агнесс, — сказал Андрей.

— Нет тут никаких медсестер! — ответила простуженным голосом усатая физиономия. — Это каюта генерала от инфантерии Косова! — Физиономия скрылась, занавески задернулись.

Мистика какая-то! Андрей побродил по кораблю, постоял у борта. Утреннее пустынное море было спокойным, сине-серым. Небо — голубым. На горизонте прорисовывался силуэт большого военного корабля. Ничто, казалось, не нарушало идиллического настроения и не прел вещало того, что произойдет с пассажирами «Надежды»...

И все же Андрей встретил Агнесс. Они столкнулись случайно, днем уже, на верхней палубе, неподалеку от капитанской рубки. Их пальцы непроизвольно сцепились, и вдруг Агнесс, перестав сдерживать себя, обняла Андрея и поцеловала — днем, на палубе, при всех, и при знакомых лысого своего полковника, вероятно. Улыбаясь и плача, она целовала его, захлебывалась словами, повторяя одну какую-то неразличимую фразу — нечто вроде «прости, прости, прощай, прости!», а потом, оттолкнув Андрея, быстро пошла по палубе, вдоль борта. И ни разу не обернулась, даже мельком не взглянула на него... Он подумал о том, что эта женщина по-настоящему несчастна. Впрочем, только ли она несчастна? Все они несчастны... Он вспомнил, как окружили «Надежду» десятки переполненных лодок и катеров, как молили люди взять их с собой, не оставлять, заклинали всем святым. А потом раздался чей- то истошный вопль: «Будьте вы прокляты!» Они действительно прокляты — все, все! И он, князь Белопольский, и Мария Федоровна, и Агнесс, и ее лысый полковник. На берегу он непременно должен разыскать Лысого и поквитаться с ним. Один на один. Он заставит его драться!..

Андрей поспешил к трюму. Только сейчас, днем, он увидел, как переполнена «Надежда» — люди сидели и лежали, казалось, в самых неподходящих местах. Они уже привыкли ко всему, и их бивачная жизнь входила в какую-то организованную колею, становилась привычной. Стояли огромные и молчаливые очереди к кипятильнику и в туалеты. Появлялись многочисленные приказы пароходных и военных властей, которые, конечно, никто не исполнял. В салоне шла крупная карточная игра, не прекращающаяся сутками. Замурзанные, закопченные кадеты, на которых больно и смешно было смотреть, шастали по всем палубам, надстройкам, каютам, пассажирским трюмам в надежде украсть что-нибудь съестное. Говорили, в носовом трюме, где везли вповалку солдат, начался военно-полевой суд: нижний чин будто бы убил офицера. Одни возмущались, называли это презрительно «вечной игрой в солдатики», другие хвалили, ибо «порядок всюду должен быть», но никого не занимало это серьезно: у всех имелось полным-полно своих проблем.

Кормовой нижний трюм был переполнен больше, чем все другие корабельные помещения. Со времени ухода Андрея произошли новые «уплотнения», и теперь почти на каждом матраце сидело и лежало по два-три человека. Исчезла тропочка, ведущая к выходу. Из верхнего трюма, отделенного от нижнего нетесаными досками, падал сор, труха, что-то капало, струилось. Полчаса назад наверху сломалась доска и полетела вниз вместе с мужчиной, который упал на старика и зашиб его. А еще раньше в раскрытый люк трюма свалился и поломал ногу кадет, совсем мальчик. Он страшно кричал и плакал — боялся, выгонят из училища и армии...

Мария Федоровна спала, но доктор, которого Андрей нашел, сказал, что он успел осмотреть мадам. Положение стабилизовалось, и сердце справляется со своей задачей.

Добравшись до матраца, Андрей понял, что не скоро заставит себя опять подняться наверх. Путешествие по скользким, запачканным угольной жижей и нечистотами металлическим трапам и крутым лестницам с узкими ступеньками было не только физически, но и нравственно тяжко. Руки и одежда стойко пахли фекалиями. Помыться было нечем. Приходилось ждать, пока грязь высохнет, чтобы соскоблить ее, но запах оставался, он преследовал Андрея, вызывал позывы тошноты.

После полудня стало известно: на «Надежде» кончилась питьевая вода. А еще через час оказалось, что именно вода крайне необходима сотням людей — больным, раненым, детям и старикам. Вода! Вода! Вода! Депутация была направлена к капитану. Капитан «Надежды» депутацию не принял, заградился штыками часовых. Пассажиры начали пить забортную воду. К страдающим от морской болезни прибавились желудочные больные — чуть ли не каждый второй. При страшной скученности это принимало характер стихийного бедствия; беженцы потеряли остатки человеческого достоинства и стыда.

К вечеру выяснилось, что и продукты кончились даже у самых запасливых. Впереди была вторая ночь. Смутные, тяжелые предчувствия обуревали каждого. Нижний трюм жил тревожными слухами. Говорили с полной достоверностью, что Турция отказалась повиноваться союзникам и не принимает русских, которых повезут в Африку («а там, конечно, ни воды, ни хлеба, ни картошки»); утверждали, на корабле разгорелась эпидемия тифа, люди мрут десятками, их сбрасывает в море специальная команда желтокожих, по-видимому китайцев, бывших красноармейцев, взятых на борт для выполнения самых тяжелых работ, что на корабле орудует группа известных бандитов, выдающих себя за офицеров, — богатых женщин они душат, а кольца и перстни рубят вместе с пальцами. Военные власти для поднятия духа — словно в насмешку над тысячами солдат и беженцев — собрали оркестр и заставили едва державшихся на ногах музыкантов без перерыва исполнять бодрые марши.

Мария Федоровна вновь почувствовала себя хуже, металась в жару. Старый доктор, с трудом пробравшийся вслед за Андреем к ее матрацу, сказал, что в таких условиях остается надеяться только на чудо и на скорейшее окончание их путешествия, потому как еще несколько суток — и они привезут полный корабль трупов.

Да и Андрей чувствовал себя ужасно. Хотелось пить, казалось, язык распух, стал огромен в сухом горле. Временами в желудке возникали острые боли. Болела голова, подташнивало. Необходимо было предпринять что-то, но при мысли о том, что ему придется идти по трюму, стараясь не наступить на чьи-то руки, ноги и головы, подниматься по загаженным металлическим ступеням лестниц, держась за них руками, бродить по палубам, салонам, а быть может, и каютам, чтобы потребовать для себя, офицера-первопоходника, участника борьбы с красными, глотка воды и куска хлеба, — Андрея охватывала такая апатия, брала такая оторопь, что ноги и руки отказывались повиноваться ему. Таким слабым он еще никогда себя не знал. Почувствовал, что умер уже, и не его, князя Белопольского, а какого-то иного, совсем незнакомого человека пароход со специально издевательским названием «Надежда» везет к чертовой матери неизвестно куда.

7

Крейсер «Генерал Корнилов» под флагом главнокомандующего покинул Крым утром 4 ноября.

В вечеру следующего дня, после захода солнца, показались маяки Босфора. В половине одиннадцатого крейсер вошел в Босфор и стал на якоря, — ночью пролив проходить не разрешалось. В девять двадцать «Генерал Корнилов» двинулся через пролив. На высланном вперед катере Врангеля встречали Кривошеин, генерал Лукомский, Нератов. Катер повел за собой громоздкий крейсер. Ровно в десять утра «Генерал Корнилов», отсалютовав, подошел к стоянке международной эскадры. На борт поднялись ближайшие сподвижники командующего, прибывшие в Константинополь заранее русские и иностранные корреспонденты, общественные деятели, представители военных и гражданских властей. Началась толчея: все ждали, что скажет правитель Юга России.

Врангель, как обычно надменный и самоуверенный, тут же сделал беспрецедентные по наглости заявления.

Первое: «...С оставлением Крыма я фактически перестал быть правителем Юга России и, естественно, этот термин сам собой отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов, это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым. За ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью. Принцип, на котором была построена власть и армия, не уничтожен фактом оставления Крыма, как и раньше, я остаюсь главой власти. При мне остаются учреждения, правительственный аппарат. Все наши дипломатические установления продолжают функционировать».

Второе: «...Моя армия состоит из 70 тысяч дисциплинированных бойцов. Они готовы к выполнению своей мировой задачи по борьбе с большевизмом. Флот находится на рейде, в полной боевой готовности выйти по назначению. Я твердо верю, что союзники, принимая во внимание красную опасность, поймут важность сохранения армии и не станут превращать ее в простую массу беженцев...»

«Плавучая Россия», как назвал это скопище судов какой-то досужий, не лишенный остроумия журналист, стала на рейд Константинополя. Армия в составе трех корпусов: Добровольческого, Донского и Кубанского — более шестидесяти пяти тысяч человек! — сидела на судах. Корабельные пушки были направлены на город и проливы. Ставка главнокомандующего на крейсере «Генерал Корнилов» функционировала с полной нагрузкой. Кривошеин, Струве, Лукомский, Бернацкий, Климович, Нератов чуть ли не ежечасно прибывали на борт, чтобы провести с правителем самые необходимые и безотлагательные консультации. Результаты их казались всем вполне обнадеживающими.

Иностранные и русские корреспонденты продолжали толпиться на трапе, старались пробиться к каюте главнокомандующего, ловили каждое его слово. Иногда Врангель появлялся. «Имейте в виду: русская армия существует и будет бороться! — бросал он им, откровенно позируя. — И я остаюсь с армией!»

С кораблей вызываются представители. Все они жалуются на бедственное положение, тихую смуту, брожение в частях и откровенные вылазки против командования. «Военно-полевые суды не упразднены, господа генералы, — несколько раз демонстративно напоминает им Врангель. — Расстреливать непокорных можно и на пароходах. Главное — дисциплина, дисциплина и снова дисциплина. А расстреливать будем столько, сколько потребуется. И могилы готовы — вот оно, Мраморное море!» Он показывает всем: и здесь он правитель, последнее слово и здесь за ним и оно для каждого — Закон...

А вскоре и знаменательное совещание на крейсере «Вальдек-Руссо» с французами. Врангель предпринял, казалось, все, чтобы пригласить их к себе на крейсер «Генерал Корнилов», но они, рассыпаясь в благодарностях, твёрдо отказали, — салатники, лягушатники. Кто мог предположить, что они готовят. И как скоро!

Присутствовали: Верховный комиссар Франции де Франс («типичный дипломат, лиса», как окрестил его про себя Врангель), граф де Мартель и генерал де Бургонь («Премилый человек! Настоящий солдат!»), командующий оккупационным корпусом адмирал де Бон, который производил неопределенное, двойственное впечатление, главнокомандующий армией Юга России и его начальник штаба. Присутствие остальных, даже из ближайшего окружения Врангеля, было сочтено нежелательным. Военное совещание походило на откровенные торги. Спорили до хрипоты, но все же добились подтверждения прежнего соглашения: армия сохранялась,

Франция вновь брала русских воинов под свое покровительство, а в обеспечение расходов принимала в залог военный и торговый флот, уведенный из Крыма. Попытки французов навязать свой план расположения русских частей были решительно отклонены. Врангель и Шатилов настояли на проведении в жизнь своей диспозиции. Первый корпус Кутепова располагался на Галлиполийском полуострове, донцы генерала Абрамова — в Чаталджи, Кубанский корпус Фостикова — на острове Лемнос в Эгейском море. Штаб сокращался до минимума, многие тыловые учреждения упразднены, правительство переформировано. На борту крейсера «Генерал Корнилов» Врангель подписал и свой первый по прибытии на чужбину приказ армии и беженцам, в котором провозглашал: «...главная задача сохранить ядро русской армии и флота до того часа, когда Европа учтет необходимость борьбы с мировой тиранией большевиков...» Пока оружие будет сложено, на охране его останутся русские солдаты. Вся работа по устройству армии, согласно приказу, была возложена на начальника штаба, флота — на командующего флотом, по заботе о беженцах — на заведующего беженской частью, по упорядочению материальных средств и изысканию новых — на заведующего финансовой частью, по сношению с иностранными державами — на заведующего иностранными сношениями. Врангель строго предписывал всем русским представителям за границей оставаться на своих постах, и незамедлительно вступать в подчинение к его начальнику штаба. Разумеется, Шатилов и Струве получили подробнейшие инструкции.

«Отречения» Врангеля, ожидаемого кое-кем из сподвижников с нетерпением, не последовало. Более того: действия главнокомандующего по прибытии в Константинополь сразу нашли широкий отклик. К Врангелю с верноподданическими словами обращаются представители городских и земских союзов, торгово-промышленных и финансовых кругов. «Мы считаем борьбу с большевиками продолжающейся», — заверяют они командование. Начальник канцелярии Кривошеина, его старый и проверенный сотрудник Тхоржевский, от имени русских людей, находящихся временно за пределами родины, выпустил декларацию, в которой заявлялось: русские люди «видят в лице Врангеля, как и прежде, главу русского правительства, преемственного носителя власти, объединяющего русские силы, борющиеся против большевизма».

Можно вновь наступать.

«Мы ждем полного выяснения позиции Франции, — с явной угрозой произносит Врангель, и его слова немедля подхватывают все тридцать восемь константинопольских газет на четырнадцати языках. — И если она не признает армию как ядро новой борьбы с большевизмом, я найду пути для продолжения этой борьбы...»

Начальник штаба оккупационного корпуса полковник Депре издал было приказ, в котором, игнорируя главнокомандующего, повелевал русскому военному агенту в Константинополе генералу Черткову произвести отправку десяти тысяч солдат на Лемнос и двадцати — в Галлиполи. Врангель адресуется к генералу Шарли — начальнику Депре — с жалобой и сообщением о начавшемся уже срочном расселении армии. Врангель настойчиво напоминал французам о своей роли: «Ввиду изложенного прошу Вас приказ в части, касающейся организации русской армии, отменить и предписать Вашим представителям в вопросах организации русской армии руководствоваться лишь моим приказом, обращаться за выяснением всех вопросов к назначенным мною начальникам, коим предоставлены все полномочия по организации и внутренней жизни войск. В противном случае я и назначенные мною генералы не можем нести ответственность за могущие произойти нежелательные явления в русских войсках».

Помогло: испугались...

Врангель проводит еще серию совещаний. Прежде всего с Кривошеиным и Струве. Он уже несколько разочаровался в обоих, но еще верит им.

Либеральствующий Петр Бернгардович («Продаст! В первый же трудный момент продаст! Опять перекинется к марксистам!») — с ним ухо надо держать востро — докладывал свои соображения по политическому моменту. Он-де донельзя сложен, запутан. Столица Оттоманской империи во власти союзников, султан и его двор, правда, еще существуют, но рядом, в Ангоре, все более набирает силу турецкое правительство Кемаль-паши; англичане боятся сосредоточения русских войск у Дарданелл; греки хотят под шумок захватить Царьград; итальянцы боятся усиления славянских Балкан; французы создают могущественную Польшу и интригуют против всех; немцы и австрияки разбиты — старая Европа не существует более. Кто сумеет прибрать к рукам белые армии?.. Английское правительство, под влиянием все усиливающихся левых элементов и общественного мнения внутри страны, склоняется к возможности разрешить торговые сделки с русскими...

«Какими, к черту, русскими?! — рассердись, кричал Врангель. — Извольте говорить: с красными, с большевиками! С Лениным!» — «Да, да, Петр Николаевич, простите, — покорно соглашался Струве. — Но как только англичане пойдут на торговые сделки с ними, они выдадут нас с головой, принесут в жертву, можете не сомневаться». — «Нет! — кричал Врангель, сжимая кулаки и вскакивая. Чтобы унять раздражение, он всегда ходил: это успокаивало его, но крейсерская каюта была мала, и он не знал, что предпринять для успокоения. —

Не может быть! И Франция им не позволит!»

«Я совершенно согласен с Петром Бернгардовичем, к сожалению, — вступил в разговор старая лиса Кривошеин. — Вы увидите, Петр Николаевич. Французы неизбежно пойдут за англичанами, они ликвидируют все свои обязательства по отношению к нам и бросят армию на произвол судьбы. У нас есть еще сила, но нет — увы! — денег. Мы некредитоспособны и скоро станем банкротами, Петр Николаевич. Простите, но правде надо смотреть в глаза». — «Чепуха! — кричал и ему Врангель. — Запасы, вывезенные нами из Крыма, велики! Зерно, сахар, табак, чай, шерсть! Обмундирование, автомобильное и авиационное имущество. Продавайте, продавайте! Я, черт возьми, минимум полгода смогу содержать армию!» — «Не обольщайтесь, господин главнокомандующий: это все у нас заберут французы. В самом скором времени, поверьте мне, старому финансисту. К этому уже есть предпосылки». — «Мы начнем продавать ссудную казну — там миллионы!» — «И это трудно, Петр Николаевич. Общественное мнение в мире левеет с каждым днем». — «Плевать мне на общественное мнение!» — «Напрасно». — «Ваши политические догадки не раз уже подводили меня и ставили в ложное положение командование. Имейте же мужество признаться в этом и не стройте из себя оракула, господин тайный советник». — «В таком тоне... Позвольте возразить...» — «Нет, не позволю! Этот ваш хваленый э... э... как его? Шабеко! Где он? Где его миллионы?!»

Кривошеин обиделся, и они расстались весьма недовольные друг другом.

С докладом о средствах, находящихся в распоряжении главнокомандующего, был срочно вызван Бернацкий. Доклад заведующего финансовой частью, человека весьма и весьма осторожного, как и следовало ожидать, прозвучал очень оптимистически. В распоряжении русского главного командования оставалось более пяти миллионов франков наличными. Кроме того, финансовая часть рассчитывала получить в ближайшее время: от реализации товаров казны — примерно пять миллионов; от продажи ценностей, вывезенных из Новороссийска и Крыма, — еще миллион; из Лондона от продажи товаров более восьмисот тысяч франков. Главнокомандующий мог рассчитывать и на получение весьма значительных сумм, находящихся в распоряжении русских послов в странах Европы и — особенно! — в распоряжении Бахметьева, посла в Америке.

Врангель воспрял духом. Транспорты начали развозить воинские части по лагерям согласно его диспозиции.

Пришло молниеносное донесение от Кутепова: «Приняты надлежащие меры. Лагеря опутаны колючей проволокой, и доступ в них воспрещен».

Гражданские беженцы расползались уже по окрестностям Константинополя, в Сан-Стефано, Тузлу и на остров Халки. Наиболее ловкие, удачливые и состоятельные отправлялись в Каттаро, во Францию и Болгарию.

Врангель принял решение примириться с Кривошеин ым и вызвал того на беседу. Во время милостивого разговора многоопытный в дипломатии Александр Васильевич, убаюканный многочисленными заверениями в дружбе и уважении главнокомандующего, позволил себе заметить, что здесь, в Константинополе, в такое время проводить «великодержавную политику даже левыми руками» — чистое безумие. Тут не на шутку обиделся Врангель, сорвался, заявил, что не потерпит...

Кривошеин сказал, что он стар, болен и не чувствует в себе сил, дабы с прежним рвением исполнять свои обязанности. Он ждал, что командующий начнет уговаривать его, но Врангель не стал делать этого, и Александр Васильевич вынужден был заявить, что подаст в отставку и уедет «на покой» в Париж.

Следом в Париж стал проситься и Струве. Убеждал, что, находясь вблизи французского правительства, он сумеет сделать гораздо более для армии и русских беженцев, чем в Константинополе.

Соратники бежали от командующего

...Заложив руки за спину, Врангель одиноко прогуливался по палубе. На «Генерале Корнилове» ощущался военный порядок. Главнокомандующий привык к кораблю за время плавания и жизни на нем здесь, в Константинополе, и чувствовал себя уверенно, точно бронированные борта, башни и пушки надежно отгораживали его от всех политических и житейских невзгод, царивших на берегу и вокруг. На крейсере Врангель продолжал ощущать свою силу и удовольствие, которое он вновь, уже после бегства из Крыма, испытывал от обладания властью, от своей исключительности, всемерно поддерживаемой его военным окружением. И хотя иные «штафирки» пытались сбить его с привычной позиции, он твердо решил не отказываться ни от чего. Пусть болтают досужие интриганы! И свои — милюковы, кривошеины, и иноземные! Он и здесь, в Царьграде, на берегах Босфора и Дарданелл, остается главнокомандующим русской армией, правителем Юга России. Он сохраняет преемственность власти, которой обладал Колчак. У него реальная сила, и стоит ему приказать — посыпятся отсюда, сверкая пятками, и самоуверенные англичане, и французики, и разные там греки...

Ощущение, что он может отдать приказ и тотчас, как и раньше, как и на войне, придут в движение штабы, полетят мгновенно во все части его армии офицеры связи с оперативными картами и донесениями и тут же зашагают тысячные цепи русских солдатиков, накапливая ярость перед штыковой атакой, перед россыпью казачьей конницы «в лаву», — все это будоражило сейчас Врангеля, но лишало реального взгляда на события, на их ход и перспективу, умения предугадать расстановку политических сил, которым он всегда славился и гордился. Непомерное тщеславие губило в нем политика. Стало губить теперь — именно после оставления Крыма.

Иногда, впрочем, Врангель точно трезвел. Но на миг, — он старался отгонять от себя все, что шло вразрез с его державными идеями и планами, вразрез с теориями, которые старались преподать ему Кривошеин и Струве... Он ведь действительно волею судеб становился первой фигурой русской эмиграции! Царя и все его семейство расстреляли большевики («Мудрая акция, дальновидная — ничего не скажешь! Одним залпом навсегда лишили монархию знамени»). Мария Федоровна, вдовствующая императрица, укрылась в Дании, сидела на царских банковских счетах тихо и грозно, как клуша на яйцах. Великие князья, чудом уцелевшие от гнева «верноподданного» народа, осели во Франции и Германии, они были давно уже оторваны от белого движения и борьбы. Керенские, родзянки, милюковы разных оттенков? Кого они представляли теперь, кто шел за ними?.. Лишь один человек, пожалуй, мог бы возглавить разрозненные силы антибольшевистского фронта — великий князь Николай Николаевич («Не столь и великий, сколь длинный, — возникла непрошеная мысль. — Прости, господи, за подобный неуместный каламбур»), бывший главнокомандующий русской армией, дядя царя, любимец гвардии солдафон, матерщинник, пьяница, любитель баб и лошадей, в необузданном гневе своем одним ударом отрубивший голову любимой собаке («Единственный его подвиг, — как шутили тогда, — спьяну показалось, рубит голову немецкому фельдмаршалу»). Николай Второй побуждаемый Александрой Федоровной, Распутиным и их окружением, в свое время отстранил его от командования и послал на Кавказский театр военных действий. Николай Николаевич обиделся так сильно, что до сих пор в обиженных и ходит. Давно удрал из Крыма, забился на французскую Ривьеру, молчит многозначительно.

Нет, пока Врангель остается во главе армии, пока эта армия существует и называется врангелевской, военно-политический расклад явно в его пользу. Ведь и Наполеон Бонапарт, пережив полный разгром, нашел в себе силы вновь высадиться на родной земле и смог пройти до Парижа только благодаря своей армии... Врангелю надо и силы собирать: он хоть завтра сможет десантировать в любой точке Черноморского побережья — хоть в Одессе («Рядом, в Польше, полно русских воинские формирования Перемыкина, банды Булак-Балаховича, на худой конец»), хоть в Керчи («Там — рукой подать! — казачьи области. Поднесешь факел, вмиг вспыхнет»), хоть на побережье Грузии («Там не совсем понятно, что и происходит»).

Десант... Десант... Это заманчиво, это черт побери. Врангель досадливо поморщился: выполнение подобной акции целиком зависело от союзников — уголь, суда боеприпасы, пополнение артиллерией и пулеметами амуницией, продовольствием. В конце концов необходимо было просто их разрешение. Их согласие.

Но именно союзники озадачивали Врангеля теперь сильнее всего. Что-то ежедневно менялось в их отношениях. Менялось к худшему. День ото дня Врангель сдавал свои позиции. И то, что еще вчера казалось ему совершенно неприемлемым, сегодня свершалось закономерно, как единственно правильный выход из поле женим, в которое его методично загоняли англичане французы.

Неужели сбывались худшие пророчества Кривошеина?.. Врангель многократно и, как ему казалось, всесторонне оценивал обстановку. По вечерам он доставал свои дневниковые записи, вновь и вновь читал их, думая, где же и когда допустил непростительную ошибку. И не находил ее. Все делалось правильно. И это еще более пугало его, не зная, где ошибся, не можешь ничего поправить, нельзя застраховать себя от повторения ошибки... Когда же, когда? Ведь все шло правильно, по его плану, черт возьми! ..

Походив по палубе. Врангель остановился у борта. Все же следовало признать: этот сразу опостылевший ему Константинополь вечером представлял собой эффектное, феерическое зрелище. Россыпью мерцающих огней разбросался Стамбул, широко поднимались в горы, к самым звездам, многочисленные огни Пера, желтовато-слюдяной полоской поблескивал низкий берег Скутари. После полутемных крымских городов к этому было невозможно привыкнуть, это было прекрасно, черт возьми! Неподалеку от крейсера «Генерал Корнилов», в бухте Мод, сгрудились другие русские военные корабли все, что осталось от блистательного российского Черноморского флота, все, что он, главнокомандующий, смог увести из-под носа большевиков... Теперь флот забирали французы, судьба его была решена. Да, флот он не смог сохранить. Флот у него отнимали без боя, как победители забирают военные трофеи... И опять Врангель подумал о том, что уже привык к этой блиндированной коробке, к своей спальне, к своему кабинету, надежно защищенному броней и мощными орудиями, надежно охраняющими главнокомандующего от всей этой разноплеменной толпы беженцев и армии, которая в последние дни обороны Крыма и эвакуации тоже по существу превратилась в толпу, в которой наверняка имелось значительное количество не только его сторонников, но и противников. Последних даже наверняка больше — как в свое время у Деникина. У командующих армиями, кому изменила фортуна, противников всегда больше, Tausend Teufel!

Врангель достал плоские золотые часы-брегет, нажал на запор. Крышка поднялась с мелодичным звоном: басовито звучащие молоточки отбили часы, другие — тоном повыше, побыстрей — малиновым перезвоном рассыпали четверти. Было без четверти восемь. На двадцать ноль-ноль Врангель вызывал с докладом генерала Климовича. В связи с уходом «Генерала Корнилова» следовало наконец подумать о переезде и о собственной безопасности.

В спальном отделении каюты, что уступил командующему командир крейсера, уже находился фон Перлоф. «Личный контрразведчик» Врангеля должен был незримо присутствовать при беседе, чтобы потом дать докладу свой авторитетный комментарий. Существовала, так сказать, и сверхзадача этого присутствия, о которой командующий старался не думать, чтобы не испытывать мучительного стыда перед самим собой. Дело состояло в том, что Евгений Константинович Климович, которого в свое время он сам поставил во главе белой контрразведки, стал внушать ему безотчетный и прямо-таки суеверный страх. Это началось внезапно, ни с чего, еще в Крыму, в относительно спокойное время, и с тех пор не уходило, не отпускало, а росло — смешно сказать...

Бывший директор департамента полиции, мастер провокации и «постановки» политических убийств, начал страшить Врангеля, который считался храбрым человеком, сам имел немало случаев убедиться в этом и убедить других. В списке «боевых» деяний Евгения Константиновича значилось и покровительство «черной сотне», и организация убийства думского депутата Герценштейна, и подготовка взрыва в доме бывшего премьера графа Витте, и организация с помощью провокатора Зинаиды Жученко убийства Рейнбота, московского градоначальника. Климович убивал всех, убивал правых и левых — во имя чего? Во имя интересов императора и государства? Или для того, чтобы укрепить сыск и тем самым утвердить себя, укрепить славу и карьеру, создать миф о своей незаменимости?.. Еще в Крыму, в канун эвакуации, явилась Врангелю мысль о ненадежности Климовича: он мог продать командующего англичанам, французам, Кутепову, герцогам Лейхтенбергским, зеленым, большевикам — кому угодно. Убить его. Или выдать живым. Или обменять на свою жизнь, чтобы добиться собственного процветания. В Константинополе эта задача значительно упрощалась. Поэтому фон Перлофу и было поручено наблюдать за Климовичем, доносить обо всем незамедлительно и лично.

Пока ничего тревожного замечено вроде бы не было. Но кто поручится, что оба генерала от разведки не спелись, не работают уже воедино и не готовят сообща заговор?..

Врангель вернулся в каюту и только сел за стол, раздался смелый и даже слишком требовательный стук в дверь. Появился Климович. Генерал был в визитке и белом жилете с массивной золотой часовой цепью по животу. Шляпу-канотье он держал в левой руке, сафьяновую папку прижимал локтем («Эти сафьяновые папки у всех — бич русской армии, — мелькнула мысль. — Хоть специальным приказом запрещай»). Штатское платье придавало Климовичу легкомысленный вид и делало его похожим на среднего ранга конторщика или банковского чиновника («На пользу, видно, пошла служба в банке у большевичков», — неприязненно подумал Врангель).

Главнокомандующий улыбнулся и сделал приглашающий жест. Климович кивнул, но остался стоять. Умное, но ничем не примечательное, ординарное лицо его оставалось сосредоточенным и замкнутым.

— Доклад целиком написан, — он протянул Врангелю папку, и тот машинально принял ее, но положил на стол, не раскрывая, и настороженно-вопросительно посмотрел на Климовича. — Я позволил себе, — продолжил контрразведчик бесстрастно, — изложить дело с полной откровенностью.

— Хорошо, — кивнул Врангель, и в выпуклых глазах его мелькнуло на миг понимание и презрение. — Я ознакомлюсь. Сегодня же. Однако, полагаю, некоторые основные положения... суммарно... выводы. Откровенная беседа с глазу на глаз. Вы ведь тут давно, больше нашего, и, полагаю, окончательно освоились в Константинополе, разобрались, где наши друзья и где враги? Есть ли реальная опасность — откуда она? Какими способами и методами вы полагаете бороться за русскую армию и спокойствие верховного командования? Садитесь же!

Опытный физиономист и психолог, Климович сразу же почуял изменение отношения к нему Врангеля и терялся в догадках. Доклад был им написан на случай, лишь как подспорье при устном сообщении. Но Врангель после Крыма тяготился его обществом, что-то его явно раздражало, чего-то он боялся даже. Наверняка некто начал «работать» против Климовича. Но кто? Неужели этот остзейский хлыщ, этот жираф Перлоф? И с какой целью?.. Мысли, которые уже не раз возникали при последних встречах с главнокомандующим, вновь пронеслись в голове Климовича, не вызвав, впрочем, ни малейшего отражения на его лице, на котором он старательно удерживал подобие мудрой и смиренной улыбки. Начальник контрразведки армии заговорил, четко произнося слова и фразы, небольшими, но выразительными паузами отделяя одну мысль от другой. Свой обзор Климович начал с левых либеральных группировок, обосновавшихся здесь и в европейских центрах, не имеющих, однако, общей платформы и раздираемых междоусобицами.

Климович все же явно занижал возможности господ Милюковых, и Врангель, почувствовав это, сразу насторожился, отметив, что именно те, кого тот презрительно называл Милюковыми и родзянками, очень сильны влиянием на союзников, европейскую прессу и на тех, кто располагает достаточными русскими капиталами за границей. «Неужели Климович стал их человеком?» — подумал Врангель с некоторой долей облегчения, ибо это не казалось ему самым страшным предательством: милюковы и родзянки были неспособны к действиям, их всегда отличало словоблудие...

Сообщение Климовича о монархистах было еще более кратким: в их рядах по-прежнему нет единения, группы различного направления разрознены, посему весьма малочисленны и о захвате армии не помышляют: нет в их лидерах сколько-нибудь заметной фигуры, могущей занять место вождя и претендовать в будущем на императорский престол.

Данные контрразведки, полученные из лагерей, где условия существования войск в первые дни были ужасны, пока что не внушали беспокойства, — до поры до времени, конечно. Все генералы в большей или меньшей степени угнетены поражением и эвакуацией, думают лишь об укреплении дисциплины и сохранении армии. При некоторой стабилизации положения усилятся, естественно, самостийные настроения среди казачества. Необходимы превентивные меры. Кутепов, как всегда, глух к политике, к делам, не относящимся к армии, высказывается за полную поддержку командования, однако в одном весьма малочисленном по составу и конфиденциальном разговоре он позволил себе высказать мнение, осуждающее приказы главкома, который-де показал свою слабость союзникам и согласился на рассредоточение русских воинских контингентов.

Озадачивал Климовича лишь генерал Слащев-Крымский, оказавшийся не у дел, ведущий непонятный образ жизни и уже позволяющим себе встречи с сомнительными личностями — не то тайными кемалистами, не то явными большевистскими агентами. Заговорщическая деятельность «генерала Яши», направленная против главнокомандующего («Пугает — зачем?»), прикрывается его шумными заявлениями повсюду — порой в местах немыслимых для подобной цели, — об отходе от всякой общественной деятельности и стремлении заняться частным предпринимательством, организацией фермы по разведению скота, овощей или фруктов. Вероятней всего, именно Слащев и затевает заговор. Однако, ввиду отсутствия средств в его распоряжении и реальных сил, на которые он смог бы опереться, предприятие это заранее обречено на провал. Надо дать заговору созреть и проявиться, тогда и предпринимать какие-либо контрмеры. Наружное наблюдение за Слащевым пока не ведется, но один из нижних чинов, находящийся в услужении генерала и заагентуренный Климовичем, «освещает» деятельность своего хозяина достаточно обстоятельно — («Климович знает больше, чем говорит, — почувствовал Врангель. — От этого ненормального Слащева можно ждать всего, что угодно. Может и убийцу послать, может сам напроситься на аудиенцию, прийти и выстрелить в упор»).

Ощутив неприятный холодок на затылке и на шее, Врангель, однако, вида не подал. Заметив, что Слащев-Крымский должен оставаться под самой пристальной опекой контрразведки, он попросил собеседника перейти к основному разделу доклада о действиях в Константинополе большевистской агентуры, представляющей и наибольшую опасность для главного командования.

Климович сделал было попытку встать, но Врангель, глядя на него светлыми, выпуклыми и немигающими глазами, строгим жестом руки остановил его.

И все же Климович встал, вытянулся по уставной стойке «смирно», начал говорить почему-то с пафосом:

— Вашему высокопревосходительству угодно было послать меня в Константинополь с особой миссией. Ныне, взявши на себя смелость доложить подлинную картину, имею в виду единственно крепость нашего общего дела и личную безопасность вашего превосходительства, ибо именно красные агенты, весьма изощренные в вопросах конспирации еще с дореволюционной поры, обладают реальной и хорошо организованной силой.

Старательно скрывая беспокойство и озабоченность, родившиеся раньше, но получившие точное подтверждение сегодня, Климович начал бесстрастно излагать разведданные, касающиеся большевистской агентуры в Константинополе.

— Что же вы предлагаете, Евгений Константинович? Что подсказывает вам ваш огромный опыт?

— Взяв на себя смелость столь долго задерживать внимание вашего высокопревосходительства, позволяю себе отметить: наша цель может быть достигнута лишь с помощью строгой и централизованной разведывательной организации.

— Не понял, — с полной наивностью перебил его Врангель. — О чем вы?

— Я имею в виду группу генерала фон Перлофа.

— Это сугубо военная разведка, подчиненная штабу, — отрезал Врангель и добавил строго и безапелляционно: — У нее особые цели.

— Я никогда не дерзнул бы полемизировать... Однако объединение наших сил... Интересы, — Климович упорно продолжал свою игру.

— Оставим, генерал. Говорите о своем деле.

«Вот он, мой первый противник, — подумал Климович с долей удовлетворения от своей прозорливости, которую невольно подтвердил только что сам Врангель. — Что ж, потягаемся, фон Перлоф! Не так страшен черт, как его малюют. Главное — знать, кто черт».

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство... — Климович вновь изобразил полное смирение. — Полагаю настало время приступить к некоторой реорганизации контрразведывательных органов. — Получив отказ в нейтрализации деятельности врангелевских преторианцев, Климович не показал, что обижен, и заговорил прежним бесстрастным, профессорским тоном: — Полагаю, необходимо организовать в нашей контрразведывательной комиссии следующие...

«Слово-то какое нашел: «комиссия», — не без удовольствия подумал Врангель, наслаждаясь видимой ему обидой подчиненного. — От растерянности он, что ли. Называл бы лучше по-прежнему «охранка»...»

— ... следующие отделы: административный, оперативный, разведывательный и агитационный. Благоволите выслушать пояснения, ваше превосходительство. Административный отдел призван руководить работой в целом и кадрами, создавать инструкции, добывать средства и поддерживать связи с другими отделами штаба командования. Оперативный — следить за использованием инструкций, организовывать разведцентры, готовить почву в местах нашей деятельности, где это окажется необходимым. Разведотдел, как и прежде, получает сведения от агентов касательно настроения умов и положения дел во вражеском лагере. Все сведения подвергаются самой строгой систематизации, дабы служить достаточным материалом для выработки планов нашей деятельности.

— Так, так... Ну, а агитационный отдел? Это что-то новое, по-моему. Кого же вы собираетесь агитировать, генерал? Контрразведчиков противника?

— Смею заметить, подобные отделы обязательны в соответствующих аппаратах и комиссиях Англии, Франции, Германии и других держав. И весьма деятельны. На них лежит формирование и привлечение общественного мнения на нашу сторону, дезинформация противника, организация выгодных нам широких газетных кампаний, дискредитация определенных лидеров и общественных деятелей... Весьма многообразная и полезная деятельность, смею заверить.

— Уговорили! — хохотнул коротко Врангель и тут же вновь посуровел: — Главное, чтоб эта многообразная деятельность не затмевала основного — посылки наших агентов во вражеский лагерь и полной нейтрализации его агентов.

— Разве у вашего высокопревосходительства есть в чем упрекнуть меня?

— Помилуйте, генерал! — недовольно воскликнул Врангель. — Просто я старый противник частых организаций и реорганизаций: они и погубили Россию. Но!.. Бог с вами! Что же вам потребуется?

— Люди, ваше высокопревосходительство. И деньги, чтобы купить этих людей, разумеется.

— Исключается, — поспешно сказал Врангель. — Денег нет. Пока нет!

— Виноват, прошу пояснить, ваше высокопревосходительство.

— Давайте, генерал, вспомним вместе прошлое Заграничного бюро русской охранки.

— Если вашему высокопревосходительству благоугодно будет, пожалуйста. Однако я не совсем понимаю, — произнес без интереса Климович. — Прошлое? Что именно?.. Я слушаю вас со вниманием.

— Нет, вы и начинайте. Насколько я осведомлен, вы имели к этому прошлому самое непосредственное отношение. Именно в обращении к прошлому часто находятся ответы и на актуальные проблемы нашего бытия, не правда ли?

— Совершенно справедливо, ваше высокопревосходительство. О, были великие времена и великие люди! Ими может гордиться русская история, как именами крупных военачальников. Но их имена — увы! — никому не известны, хотя они выиграли не одно сражение, сорвали не одну акцию врагов России. Петр Иванович Рачковский, Леонид Александрович Ратаев, Александр Александрович Красильников — гиганты сыска! Гроза для революционеров! Надежная опора трона! — Климович непроизвольно начинал увлекаться: — Залог их успеха — в сочетании деятельности широкой сети наружного, филерского наблюдения за объектами и внедрения во враждебную нам среду секретных агентов. Точная, перекрестная, многократно проверяемая информация позволяла департаменту полиции, коему подчинялось Заграничное бюро, не только знать все о революционерах и «вести» их, но, порой, руководить бунтовщиками.

— Кхм... — неопределенно отозвался Врангель.

— Отделения бюро существовали в Париже. Берлине и Лондоне, в Швейцарии и на Балканском полуострове. К сожалению, еще февральская революция и деятельность пресловутого Временного правительства, назначившего специальную комиссию, которой удалось захватить архивы политической полиции, разметали и уничтожили нашу агентуру. Многие ценнейшие сотрудники были раскрыты, им пришлось бежать, оставить свою деятельность. Другие эмигрировали за океан. Третьи перешли к иным хозяевам. Подозреваю, нашлись и такие, которые продались большевикам, —они наиболее опасны, ибо располагают знанием всех наших методов.

— Но ведь и господа революционеры, насколько известно, были не профаны и не сплели сложа руки. Один террорист Савинков чего стоил!

— Именно, ваше высокопревосходительство! Тут уж кто кого! Мы внедряемся в их организации, вовлекаем их в создание типографий, бомбомастерских, в теракты,..

— Браво! — Врангель, вяло растянув в улыбке рот, сделал вид, что беззвучно аплодирует. — Замечательно! Оригинально, генерал! Насколько я понимаю, главным ваш полицейский метод — провокация?

— Засылка разведчика в лагерь противника выдумана задолго до нас ваше высокопревосходительство. Если верить Библии, господь бог приступил к организации разведки сразу после того, как создал небо и земно и человека по образу своему. Простите мне великодушно сие сравнение, если оно покажется вам святотатством. В оправдание сошлюсь на библейскую Книгу Чисел, на главу тринадцатую, где прямо указывается: руководство шпионажем поручено пророку Моисею. О разведке говорят также папирусы египетских фараонов, хроники Александра Македонского и... Да мало ли! Вспомните, ваше высокопревосходительство, троянского коня!

Врангель вдруг вновь почувствовал неуверенность: этот полицейский несомненно обладал еще вполне реальной силой и был намного опасней, чем хотел казаться, притворись тихой овечкой. Только что он шутя дал это понять главнокомандующему, и с этим следовало считаться. Необходимо было считаться.

— Говорите, генерал, у нас есть еще время.

— Итак, вы смогли убедиться, основа нашей работы — наличие своих людей в стане врагов, внедрение их во все партии и группировки, к союзникам и — простите — даже к друзьям. Внедрение и еще раз внедрение, ваше высокопревосходительство! Инфильтрация.

— Что ж... действуйте, генерал. Благодарю вас за весьма содержательный разговор.

— Однако позволю себе заметить, что наш разговор которым вы меня удостоили, имеет, так сказать, «подкладку», о которой я осмеливаюсь вновь напомнить вашему высокопревосходительству. Наличие высоких профессионалов требует...

— Понимаю. У вас будут деньги. Евгений Константинович. Мы сумеем изыскать их для ваших людей.

— Благодарю, наше высокопревосходительство. Другого ответа я и не ждал. Честь имею!..

Как только начальник контрразведки удалился, из спальной появился фон Перлоф. Врангель посмотрел на него с напряженным любопытством.

— Что скажете. Христиан Иванович? — спросил Врангель, не в силах совладать с собой и выдерживать долее паузу, — Каков?

— Генерал Климович достаточно утомил вас. Я буду чрезвычайно краток. Первое — о советских агентах. Мне удалось установить: Прокулиш, он же Серебровский. Михаил, он же Борис Петрович. Роста среднего, коренаст, при ходьбе чуть приволакивает левую ногу. Лицо темное, овальное, лоб высокий, выпуклый, глаза внимательные, карие. Уши небольшие, прижатые. Нос прямой, длинный. Брови треугольные, подбородок маленький, чуть выдается вперед, с ямочкой. Шатен. Негустые волосы зачесывает назад. Ездит на ярко-зеленом моторе с алюминиевой покрышкой радиатора. Номер тридцать семь тире тридцать пять. Но он не разведчик.

— Ого! О-ооо! — сказал завороженно Врангель и тут же оборвал себя, рассердившись на столь часто проявляемую в сегодняшний вечер несдержанность: — Продолжайте, продолжайте, Христиан Иванович. Прошу прощения, что перебил вас. Ну, вы ни в чем не хотите отстать от Климовича!

— Принцип перепроверки — закон, ваше высокопревосходительство. В этой связи хочу ознакомить вас с организацией новой, глубоко законспирированной «внутренней линии» — так сказать, вашей личной разведки, вся деятельность которой будет в первую очередь направлена на личную безопасность вашего высокопревосходительства. Учреждение ее...

— Учреждайте, учреждайте! Деньги дам! Я не возражаю! — поспешней, чем следовало бы, проговорил Врангель. — Мы, русские, здесь как на острове, окруженном врагами.

— Уже, ваше высокопревосходительство, — учреждение состоялось.

— Прекрасно, генерал! Хвалю за оперативность. Познакомьте меня, в самых общих чертах.

— Залог успеха, соблюдения строжайшей тайны и конспирации — в малочисленности «внутренней линии». Четыре сотрудника, я — руководитель и отлично налаженное делопроизводство с тремя опытными в таких делах канцеляристами. Вот и все! Ну и, конечно, широкая сеть завербованной агентуры, ваше высокопревосходительство. Мои люди должны быть повсюду.

— И даже возле Климовича? — с тайной надеждой спросил Врангель.

— Возле досточтимого Евгения Константиновича — в первую очередь. — Перлоф ответил серьезно, предвкушая эффект, который он сейчас произведет, — Вот два документа, ваше превосходительство. — И начал читать:

— От начальника Екатеринославского охранного отделения ротмистра Прутенского департаменту полиции 26 августа 1908 года... Текст: «Известный мне, Одессе, Екатеринославлю сотрудник «Александров», «Шарль», находящийся сейчас за границей, предлагает выдать все адреса всех городов Европы, по коим рассылается «Буревестник», обещая потом дать те же сведения, касающиеся России, просит за все четыреста рублей — двести сейчас, двести потом за отчислением аванса... Стеснен в деньгах, срочно телеграфируйте, можно ли дать. Могу дать из суммы отделения условии возвращения департаментом к двадцатому сентября. Перед отъездом «Александрова» за границу предлагал связать Гартингом, категорически отказался». Номер сорок тире семьдесят два. Ротмистр, подпись.

На лице Врангеля было плохо сдерживаемое нетерпение.

Фон Перлоф заторопился.

— Имеется ответ заведующего Особым отделом департамента полиции, — поспешно проговорил он. — Текст: «Заграничные адреса представляют мало интереса, за русские стоит уплатить двести рублей, которые возвращу». — Перлоф склонил голову.

— Ничего не понимаю! — сощурился Врангель.

— Подпись, господин главнокомандующий. Телеграмма подписана Евгением Константиновичем Климовичем, — закончил он с ударением и снял очки.

— И что? — От своей непонятливости Врангель начинал не на шутку сердиться: черт бы побрал этих разведчиков со всеми их «подходами». — Нельзя ли короче?

— С большим трудом удалось «засветить» этого «Шарля», ваше высокопревосходительство. — В голосе фон Псрлофа прозвучало нескрываемое торжество. Видно, дело оказалось действительно трудным и он гордился сделанным. — Я нашел агента Климовича. Им оказался некий Далин, волынский мещанин, старый сотрудник департамента полиции, на счету которого множество противуреволюционных акций и «освещений» активных партийных функционеров. В течение месяца я искал Далина и, найдя в Париже, заагентурил и привез сюда. Это не представляло собой трудного предприятия: Далин по-прежнему часто позволяет себе всевозможные излишества, пристрастен к азартным играм, постоянно нуждается в средствах, которые господин Климович не в силах ему предоставить... Я сделал так, что «Шарля» «случайно нашел» и генерал Климович. Он очень обрадовался старому сотруднику. Отныне «Шарль» будет нам «освещать» каждый вздох уважаемого Евгения Константиновича .

— Gott sei dank![17] — обрадовался Врангель. — Поздравляю вас, генерал. Благодарю. Уверен, плоды деятельности вашей «внутренней линии» не замедлят сказаться. Но лицо у вас озабоченное. Вам что-то нужно?

— Создание агентуры требует дополнительных усилий, — Перлоф несколько замялся, но взгляда не отвел: — Мне, как и Климовичу, нужны деньги, ваше высокопревосходительство. И немалые: каждый заагентуренный требует капиталовложений, как изволят выражаться господа марксисты.

— Для вас у меня деньги всегда найдутся, Христиан Иванович! Надеюсь, они окупятся?

— Не сомневаюсь, ваше высокопревосходительство!

— Кстати, Христиан Иванович, пока не забыл. Что дала ваша проверка господина Венделовского?

— Абсолютно ничего. Пока.

— Значит, он чист перед богом и людьми?

— И это, признаюсь, меня больше всего пугает.

— Не все же вокруг нас профессионалы, милейший Христиан Иванович. И ведет он себя безупречно: ничего не просит, ни на что не претендует.

И прекрасно. Пусть побудет в резерве штаба. Надеюсь, он не выдержит безделья и в конце концов вынужден будет что-то предпринять.

— Вы неисправимы, генерал. Он же друг сына моей сестры и предоставил неопровержимые доказательства.

— И все же, ваше высокопревосходительство, не назначайте его пока на должность, имеющую доступ к нашим оперативным планам. Умоляю. Продлим еще немного его карантин. Хотя бы на месяц.

— Как вам будет угодно, генерал, — равнодушно пожал плечами Врангель.

Был серый туманный рассвет. Солнце еще не поднялось над низким берегом Скутари, но сотни разных лодок, фелюг, шхун, катеров и пароходиков-шеркетов сновали по ровной глади Золотого Рога и Босфора.

Поодаль серели внушительные громады английских и французских дредноутов. Их вид внушал почтение.

На «Генерале Корнилове» пробили склянки.

Врангель решительно отбросил одеяло и встал. Он так и не смог уснуть в эту ночь. Допоздна принимал старших начальников с докладами о размещении частей, потом долго беседовал с Шатиловым («Павлуша» несколько сдал после Крыма и нуждался в доброй, дружеской накачке. Они чуть не поссорились.,.), затем Врангель пытался привести в необходимую систему разрозненные впечатления прожитого дня и записать их я дневнике. Лег он в начале третьего пополуночи, долго ворочался.

И тут внезапно снова нахлынули мысли определенного свойства, завладели сознанием и точно парализовали волю. Ничего подобного с ним не случалось. Никогда... С чего бы это? Когда началось? С чего? С кого?

С Климовича и чувства боязни, возникшего после раздумий? Нет! Несомненно, началось все позднее, во время беседы с Перлофом, в самом конце ее, когда он спросил разведчика, как идет расследование убийства генерала Романовского, а тот ответил, что следы приводят его к некоей монархической организации, группирующейся вокруг посольских кругов в Константинополе. О большом заговоре против Романовского знали очень многие. «Верны ли ваши сведения, Христиан Иванович? — спросил Врангель. — Зачем монархистам убивать монархиста?» — «Увы, наше высокопревосходительство. — уныло и безразлично ответил фон Перлоф. — Монархисты всегда упрекали генерала Деникина в отходе от их принципов, приведшем к разгрому группы Май-Маевского и к новороссийской катастрофе. Виной всему они считали масона Романовского». — «Так ли это было?» — «Исключается, ваше высокопревос ходительство» — «А кто же убил его?» — с Неизвестный поручик, бывший сотрудник ОСВАГа Подлинную фамилию его пока установить не удалось, но это не имеет, поверьте, большого значении: он являлся простым и, как мне представляется, случайным исполнителем убийства». — «Какой ужас! Ни за что убили боевого заслуженного генерала!» — воскликнул Врангель, забыв в тот момент. что очень не любил. Романовского и достаточно натерпелся от него «уколов» во времена своей борьбы с Деникиным. Дальнейший обмен убедил Врангеля, что и это «дело» закрыто. Закрыто окончательно…

Врангель встал, походил по спальной каюте, потер виски тигровой малью, привезенной в свес время из Маньчжурии и отлично снимающей головную боль, и, поняв, что сон ушел окончательно, накинул шелковый с драконами японский халат и сел к прикованному столику, где лежал раскрытый с вечера дневник. Полистав его, Врангель остался недоволен записями: суета, все мелкие какие-то дела, мелкие мысли — ничего достойного главнокомандующего и вождя.

Сидя за столом, Врангель с трудом дожидался рассвета. Его обступали мертвецы — его знакомые, его начальники и подчиненные. Одни молча проходили через каюту, другие останавливались, присаживались в кресло рядом, вступали в беседу, возражали, спорили. У каждого была своя, удобная ему правда, незыблемая позиция, помогающая каждому объяснить поражение от большевиков — раздорами и интригами в своей среде, слабой помощью союзников, бездарностью исполнителей, случайными военными ошибками, морозами и жарой, бездорожьем, небывалой снежной метелью, плохим исполнением приказов, пьянками, да бог знает еще и чем! — только не самым главным, не самым основным, не тем, что, как ни крути, а белым армиям приходилось воевать со всем русским народом. Да, да, с народом!.. Народ можно было презирать. Им можно было командовать, управлять. Воевать со всем народом было невозможно, немыслимо. Такая война заранее обрекалась на поражение... Мысль эта, как озарение, пришла наконец, но Врангель тут же попытался прогнать ее, «забить», уничтожить... «Что же такое народ? — старался он успокоить себя. — Сумма людей, населяющих определенную территорию?.. Я вот рассуждаю о русском народе. А ведь в России живут и малороссияне, и чухонцы, мордва, чукчи и всякие прочие инородцы. Их очень много, у каждого свои национальные интересы, стремление жить отдельно, по-своему, вероятно. Когда же они все вместе становятся Россией? Да только тогда, когда появляется настоящий вождь и объединяет их словом или железом... Александр Невский и Иван Грозный, Петр и Екатерина, Николай Первый и Александр Первый — победитель Наполеона... А Пугачев?.. А Ленин?.. Ленин — вождь? Он ведь объединил русский народ — как и чем, неважно — и бросил его против Керенского, затем против Корнилова, Каледина, Колчака, Деникина, против меня. Я схожу с ума, — встревожился Врангель. — Провозглашаю большевика вождем?.. Еще немного, и я начну оправдывать и превозносить его!.. Позор! Разбередил себя, размечтался об абстракциях, точно институтка, — генерал, не раз стоявший под вражескими пулями, командующий, одного слова которого ждет армия верящих и преданных мне людей... Да, да! Верящих и преданных! Армия в массе своей такова. Тысячи и тысячи людей добровольно пошли за мной из Крыма — в неизвестность, в изгнание, прочь от своих домов, от родных сел и городов...»

Врангель поймал себя на том, что даже в мыслях неискренен и начинает лукавить с собой. Такого не случалось с ним никогда — даже в самые напряженные, трудные, а порой и трагические .минуты его сложной жизни...

Следовало что-то предпринимать. Что-то нужно было сделать немедля для того, чтобы разрушить этот ночной кошмар, ставший следствием переутомления последних недель. «Виной всему, конечно же, переутомление — тяжелая голова, беспокойство, глупые мысли... Позор!»

Тщательно вымывшись и крепко растерев белую плоскую грудь твердым махровым полотенцем, Врангель, как всегда, без посторонней помощи неторопливо и тщательно оделся в казачью форму — алый бешмет и черную черкеску с серебряными газырями, повесил кинжал в серебряных с позолотой ножнах — и вышел на палубу крейсера.

Уже вставало солнце. Лучи его пробивали и рассеивали туманную дымку над Босфором, освещали высокие дома Пера, купола Айя-Софии и минареты Стамбула.

Неподалеку разводили пары и снимались с якорей два миноносца под русским Андреевским флагом, и Врангель сразу вспомнил, что движение русского флота на Бизерту уже началось. Настроение его снова упало. Через два-три дня уйдет к французам и «Генерал Корнилов». Придется готовить себя к переменам, и это ощущение было омерзительно Врангелю: он быстро привыкал к обстановке, людям, даже к своим сапогам, мундирам, шинелям, буркам, папахам и с большим трудом и нервным напряжением расставался со всем привычным, что окружало его и казалось крайне необходимым. У него всегда портилось настроение, когда терялось что-то, рвалось, требовало замены, — самое незначительное, малое. Он злился, когда лишался чего-то большого. Он приходил в бешенство, если приходилось расставаться с действительно нужным, значительным, необходимым... Теперь ему предстояло менять дом, и это представлялось сегодня чуть ли не крушением, крахом, сотрясением основ, лавиной, вызывающей неистовую, безудержную ярость...

Врангель понял наконец причину своей бессонницы, и это чуть успокоило его, потому как было знакомо, — не раз прожитое, перечувствованное ощущение, точно привычная боль у подагрика.

Более спокойно смотрел он теперь на Золотой Рог и Босфор, на «плавучую Россию», что расположилась на рейде Константинополя. Пришло решение: по случаю ухода военного флота издать приказ, полный оптимизма и веры в продолжающуюся борьбу, и Врангель немедля стал думать над началом его, над первыми ударными фразами, способными мобилизовать людей: «...Славные моряки... ваша доблестная трехлетняя борьба вместе с доблестными солдатами... Волею судеб приходится оставить... временно разлучить...» А потом он придумал концовку, которая пришла сразу, и он запомнил ее слово в слово: «Провожая вас, орлы русского флота, шлю вам мой сердечный привет. Твердо верю, красный туман рассеется и господь сподобит нас послужить еще матушке России. Русский орел расправит могучие крылья, и взовьется над русскими водами бессмертный Андреевский флаг!..» Приказ был обычный, в его духе, — орел, крылья и тому подобная символика, — но сегодня Врангель остался доволен. Сейчас именно такой приказ нужен морякам, отрываемым от армии и уходящим в далекую Африку. Он нашел слова, они дойдут до сердца каждого матроса, офицера и адмирала. Они будут знать: командующий помнит о них, он не оставит флот в беде...

Еще более успокоившись, Врангель нашел глазами яхту «Лукулл» — две скошенные мачты, косая труба между ними, острый нос, — красивую и словно гордо летящую. В прошлом яхта называлась «Колхида» и принадлежала русскому послу в Константинополе, потом ее реквизировала белая армия. Теперь «Лукуллу» надлежало стать новым домом главнокомандующего. Штаб во главе с Шатиловым размешался на пароходе «Александр Михайлович». Стоянка яхты и парохода планировалась напротив штаба французского оккупационного корпуса в Куру-Часме, под зашитой (вернее — наблюдением!) лягушатников, зуавов и сенегальце». — это было согласованное и, если быть справедливым, обоюдное желание...

Правильным казалось сейчас Врангелю приказание своим ближайшим подчиненным. Струве недаром получил твердые инструкции не спускать глаз с англичан: Врангель понимал их двойную игру — с ним и с большевистскими Советами. В Париж немедля следовало послать и Бернацкого. Кривошеина надо было подстраховать. Кривошеин и сам внушал теперь опасения главнокомандующему.

«Пусть моим недругам кажется, что я остался здесь один. — думал Врангель. — Чем меньше советчиков, тем лучше. Единоначалие — основа борьбы и залог победы вождя. Надо срочно переформировать и укрепить армию, дать ей перевести дыхание. А потом мы еще поборемся, повоюем, господа большевики, господа милюковы и кривошеины, господа климовичи! И посмотрим, кто кого!..»

— Вы изволили приказать что-то, ваше высокопревосходительство? — вырос, на его пути неизвестно откуда появившийся дежурный офицер. — Простите великодушно, не расслышал.

— Что? Что вы лезете, полковник? Вас не зовут! — сорвался Врангель. — Идите... Кру-гом! Марш!

И, глядя вслед удалявшемуся багровому, жирному затылку рослого, плечистого полковника, Врангель подумал с сожалением, что нервы у него не на шутку расшатались. Почувствовав на себе чей-то взгляд, главнокомандующий резко обернулся.

Позади стоял Венделовский.

«Рано встал. Выбрит, подтянут, — подумал Врангель. — Не потерять бы его в этом турецком раю: может быть нужным и преданным».

— Ждите моих распоряжений, господин Венделовский, — негромко сказал Врангель, проходя мимо. Сказал вскользь, будто между прочим.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — так же негромко ответил Венделовский.

Константинопольский рейд уже окончательно проснулся и начинал свой новый, шумный и трудный день.

Информация шестая. ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ В ЦЕНТР

«Врангель твердо решил продолжать борьбу. Генералы хотят остаться генералами.

Срочно организован Политический Объединенный Комитет (ПОК), который выступал с заявлением: «Вооруженная борьба с большевиками не прекратилась... Русская армия с генералом Врангелем во главе сохраняется... Генерал Врангель является носителем идеи русской государственности...»

Врангель не преминул ответить новым программным заявлением:

«Из поддерживающих меня общественных и политических организаций и деятелей одни всецело предоставляют себя в «наше» распоряжение, без всяких оговорок. Другие хотят разделить со мною власть. Я за власть не цепляюсь. Но, пройдя через горнило бедствий, потоки крови, через Временное правительство, комитеты, всякие «Особые совещания», придя к единоличной власти, без которой невозможно вести борьбу, — хотят теперь снова повторить тяжелые ошибки прошлого. Я не могу легкомысленно отнестись к этому факту. Передавать армию в руки каких-то комитетов я не имею нравственных прав, и на это я никогда не пойду...

Мы должны всемерно охранять то знамя, которое вынесли. Разве может даже идти речь о том, чтобы русская армия находилась в зависимости от комитетов, выдвинутых совещанием учредиловцев, в рядах которых находятся Милюков, Керенский и присные, — именно те, которые уничтожили, опозорили русскую армию, кто, несмотря на все уроки, до сего времени продолжает вести против нее борьбу».

Налицо признаки развала армии, начавшееся расслоение эмиграции.

Баязет»

Константинополь, «Баязету»

«Для ликвидации в корне возможности белых десантов, мятежей и заговоров против Советской России к срочному исполнению предлагается:

1. Регистрация белогвардейского элемента:

А. Сведения о прежних сановниках двора, генералах, политических деятелях; сведения о русских капиталистах; безработных; желающих вернуться.,

Б. Сведения об иностранцах, поддерживающих контрреволюцию.

В. Сведения об организациях разных партий...

Центр».

Из дневника В. Н. Шабеко

«И так, все кончено. Все снесено могучим ураганом — как имя ему? Россия? Революция?

Ураган подхватил нас — в сущности-то, всего лишь малую кучку русских людей, потерявших веру, честь, национальную гордость и национальную принадлежность, — и выбросил из пределов родной страны, понес в неизвестность, разбросал по всему белу свету.

Кому мы доверились? За кем пошли? Во имя чего?

Как тут не процитировать «Записки» незабвенного Сергея Михайловича Соловьева — историка российского, которому я поклоняюсь, хотя и не во всем согласен с ним: « Преобразователь вроде Петра Великого при самом крутом спуске держит лошадей в сильной руке — и экипаж безопасен; но преобразователи второго рода пустят лошадей во всю прыть с горы, а силы сдерживать их не имеют, и поэтому экипажу предстоит гибель». Пророческие слова! И Врангель, вслед за другими самозванными «правителями России», не удержал свой «экипаж»...

Сановная Россия бросалась на корабли, бежала куда глаза глядят, лишь бы подальше от большевиков, лишивших их недвижимости, банковских вкладов, поместий, фабрик. Это нельзя оправдать, но понять можно.

Но зачем кинулись вслед мы — интеллигенты, мечтатели? Кому мы будем нужны там, за границами, с нашими извечно русскими проблемами, идеями, образом жизни, наконец? А врачи? Адвокаты? Артисты? Любители изящной словесности и музыки? Говорят, среди беженцев нашелся даже один извозчик!.. Заблудшие души!

Пройдут годы, десятилетия... Умрут, уйдут из жизни те, что приняли в конце 20-го года это поспешное, непродуманное, постыдное решение. Но останутся их дети и их внуки — беженцы, изгои второю поколения, обреченные на тусклую жизнь вдали от родной земли. Простят ли они нас, найдут ли слова оправдания? Поймут ли? Простит ли им Родина, Россия прегрешения их отцов и дедов? Вернутся ли они хоть когда-то к своим домам, рекам, лесам и озерам, к своим привольным степям, к своим родным березам?.. Страшно думать об этом сейчас, когда все только началось, когда я — до мозга костей русский — на английском корабле лечу в чуждую и неведомую Юго-Славию, чтобы по чьему-то очередному приказу лететь куда-нибудь дальше, в Бразилию или Австралию...

Миссия моя — охранять сокровища российские, — сорвавшая меня с места и бросившая в общий водоворот, — является ли она достаточным для меня оправданием? Или это лишь самообман, душевная отговорка, призванная прикрыть растерянность, недальновидность, слабость и подчинение стадному инстинкту, столь свойственные растерявшемуся российскому интеллигенту?..

«У тебя есть цель — охранять русскую собственность. — сказал вчера Леонид, мудрый и неколебимый сын мой. — Это святая обязанность и долг каждого русского патриота». А кто нынче патриот государства русского?.. О, эти проклятые и безответные вопросы!

«Цель? Ваша цель?! А были еще — долг, совесть, — горько смеясь, сказал мне на днях поручик из охраны, бывший корниловец, кажется, мальчик с лицом старика. — Все это давно отжило, отмерло, профессор, осталось там, за бортом. — и он показал головой куда- то на север, — Сокровища Врангеля, кои мы назначены охранять, требуют не рассуждений, но выполнения приказов».

Я возмутился: сокровища не принадлежат барону, графу или вели кому князю! Это не частная собственность! Ответом мне был его веселый смех. Поручик сказал: «Опять вы ошибаетесь, профессор. Петербургские кладовые — это все, что осталось у Врангеля, и он никому не отдаст их, вот увидите!» — «Оставьте гаерничать», строго сказал я. «А когда ниша миссия будет окончена, нас уберут — уволят в лучшем случае в отставку с правом…. — и он опять горько засмеялся. — С правом опять обнажить оружие по черной злобе и первому приказу наших великих полководцев, продающих нас в очередной раз. Мы — навоз, дорогой профессор. И нами еще не одно десятилетие будут удобрять поля всея сражений в Европе. Да и не только в Европе! Мы пойдем и в Африку, и в Азию, хоть и в Америку! Куда нам прикажут!..» Ужасно! Ужасно, ибо он прав».

Наши любомудрые политические лидеры, захлебываясь от злобы и восторга, вызванного собственной значительностью, без конца толкуют о пробуждении русского национального духа, о всевозможных претендентах в управители России. Они закрывают глаза на правду истории, на то, что три самые сильные европейские монархии рухнули в тартарары, что ураган легко сорвал со священных голов короны, что революция одолевает контрреволюцию не только силой винтовок и террора, но силой идей, разделяемых массой, разделяемых всем народом.

Такова историческая правда, господа! Такова правда, профессор Шабеко! Да-с! Dixit»

Глава шестнадцатая. ИТОГ.

...Утро начиналось прохладное и пасмурное. Андрей, с трудом протиснувшись к поручням, встал у борта. «Надежда» входила в Босфор. По обеим сторонам пролива медленно проплывали виллы, мечети с копьеобразными минаретами, какие-то живописные развалины. Вдали, подернутая сеткой тумана, широким полукругом вырисовывалась причудливая панорама Стамбула. Ветер, дующий с юга, казался холодным. Шныряли катера под всеми европейскими флагами. По берегу сновали автомобили, экипажи, трамваи — шла обычная, незнакомая и чужая жизнь. Беженцы взирали на нее с настороженностью и испугом. На палубах «Надежды» воцарилась тишина. Говорили почему-то вполголоса. На «плавучую Россию» было страшно смотреть: грязные, изможденные, оборванные и испуганные люди — точно выходцы с того света. Морское путешествие доконало и тех, кого пощадило отступление и эвакуация. «Надежда» минут десять еще двигалась малым ходом вперед, потом забурлила за кормой вода, загрохотали в клюзах якорные цепи, плюхнулись о воду якоря, и судно остановилось.

И сразу к борту подошел белоснежный катер. По трапу поднялись какие-то люди в разноцветных, обильно расшитых золотом мундирах, все похожие на адмиралов, и люди в штатском и скрылись в капитанском салоне. Люди в штатском, с фесками на головах, тут же побежали по кораблю, осматривая палубы и трюмы, — на некоторых появились белые халаты с капюшонами и резиновые перчатки на руках, — они словно принюхивались издалека и ко многим больным предпочитали не подходить.

«Карантин! Карантин!» — понеслось страшное слово.

Белоснежный катер поспешно отвалил.

И тут же поднялся на мачте желтый флаг: «Карантин. На берег съезжать нельзя!» На корабле творилось неописуемое. Недавняя тишина сменилась общим ревом, криками, стрельбой в воздух. Люди неистовствовали. Чувство обреченности охватывало каждого.

— У нас нет воды! Мы умираем от голода! Ради бога, воды! Проклятые! Убийцы! — неслось с палуб. — Мы умрем здесь!

У корабельных шлюпок разгорелась борьба. Одна из шлюпок, которую пытались спустить на воду, сорвалась с талей и, перевернувшись, упала. Возле другой стреляли друг в друга. Третью стойко обороняла группа матросов во главе с помощником капитана. На мостике появился никому не известный высокий человек в морском мундире, закричал в жестяной рупор срывающимся от напряжения голосом:

— Господа! Внимание! Граждане! Солдаты и казаки! Местными властями на борту введен карантин. Это необходимая мера для каждого корабля беженцев! Сохраняйте спокойствие!

— Долой! — как паровоз, заорал привыкший, видно, к митингам солдат. — Хватит обещать! Слушай за борт!

И толпа беженцев тысячами голосов подхватила:

— Дайте воды! Хлеба! Уморить хотят! Убийцы! Изменники! Туркам продались! И нас продадут иноверцам! Сколько еще мучиться?! Женщины и дети умирают! Не дадим себя уморить!

— На берег! На берег! — хором крикнули из солдатской толпы с носа «Надежды».

И все беженцы, словно договорившись, стали скандировать:

— На бе-рег! На бе-рег!

Рядом с высоким моряком на капитанском мостике появился Лысый — Андрей не сразу и узнал его — в полковничьем мундире и папахе. Штабс-капитан и два рослых кадета прикатили следом пулемет и установили его.

— Господа! — крикнул в рупор моряк. — Военные власти транспорта требуют немедля разойтись!

— Огонь! — коротко и жестко приказал Лысый. И пулеметная очередь пронеслась над головами.

— Рразойдись! — крикнул, взяв рупор, полковник. — За невыполнение приказа буду всех отдавать под военный суд!

Толпа вдоль бортов и с палуб стала утекать в трюмы. И вдруг все остановились и стали тянуть шеи к носу корабля, где лез на форштевень пожилой казак. Ловко балансируя, он сбросил шинель и сапоги, крикнул:

— Братцы! Сил нету! Простите грешного! Погибаю! — Он истово перекрестился, поклонился на четыре стороны и, подтянув зачем-то ремешок от высокой казачьей фуражки, кинулся в воду.

Неизвестно, чем закончилось бы это событие, но тут новый эпизод привлек внимание всех: «Надежду» окружила целая флотилия турецких фелюг, лодок и катеров, на которых, словно на сцене театра в балете «Корсар», находились посланцы незнакомой страны — бронзовые тела, живописные тряпки и богатые, яркие костюмы. Посланцы отчаянно жестикулировали и гортанно кричали что-то. А с палубы им отвечали беженцы? «Хлеба, воды, мы умираем с голоду!» И вдруг вся флотилия рванулась, словно на абордаж. Полетели на палубы веревки, назначения которых поначалу большинство не поняло, и, лишь увидев, как какой-то догадливый господин со сноровкой, никак не свойственной его летам, привязывает к веревке сверток вещей, предназначенных к натуральному обмену, — все тотчас сообразили, в чем дело. Полетели в лодки часы, золотые и серебряные портсигары, кольца и камеи, револьверы и георгиевское оружие, меховые палантины и последние николаевские десятки в обмен на пару хлебцев, на корзиночку инжира или апельсинов, бутылку с водой, а то и на сверток не нужных сейчас никому восточных сладостей. Своеобразие обмена состояло в том, что беженцы не имели права выбора и могли, отослав товар, сколько угодно не соглашаться с обменом. На концах веревок, что держали в руках турки, была жизнь — это понимали обе стороны. Поэтому беженцы отдавали последнее и не спорили...

«Надежда» стояла на якоре уже сутки, и ничего не менялось. Про них словно забыли. Пришел к Золотому Рогу запоздалый миноносец из Феодосии, перенесший жестокий норд-ост. Стал на карантин неподалеку пароход «Принц Альберт» с беженцами — оттуда тоже долго неслись крики и выстрелы. Чадя, прошел мимо транспорт «Донец», покосившийся на левый борт... Так здесь, на Босфоре, подводился итог трехлетней гражданской войны...

Мария Федоровна была очень плоха, и Андрей по-прежнему ни на миг не оставлял ее. Он находился точно в заторможенном состоянии, когда все кажется безразличным и безвозвратно потерянным. Сосед справа, отложив наконец французский роман и даже как-то оживившись, сказал ему убежденно:

— В конце концов, как ни относиться к большевикам, можно заключить, что они оказали огромную услугу русскому народу: выбросили за границу всю мерзость, всю гнусность старой России — весь этот сор, всю гниль.

— И нас с вами? — спросил Андрей.

— Пожалуй, — согласился тот. — Мы никак не лучше остальных, капитан. На каждом из нас все семь смертных грехов...

Конец первой книги

Примечания

1

Своего рода (лат.)

2

Карфаген должен быть разрушен (лат.).

3

Первый среди равных (лат.).

4

I Так называли в Петербурге большой военный универсальный магазин Гвардейского экономического общества.

5

«Моментами» называли в офицерской среде генштабистов.

6

Тысяча чертей! (Нем.)

7

Слово мужчины! (Нем.)

8

На связи с крымским подпольем тогда работали и Иван Дмитриевич Мананин, и будущий известный писатель Всеволод Вишневский.

9

Поцелуй (нем.).

10

Плацдарм (фр.).

11

Того самого генерала Карбышева, что погиб в гитлеровском плену, отказавшись от сотрудничества с врагом.

12

Гром и молния! (нем.)

13

Сарыч - золототканый(тат.).

14

Мерзавец (фр.).

15

Слишком поздно (фр.).

16

Прозвище офицеров привилегированных столичных полков, данное им фронтовиками.

17

Слава богу! (Нем.)

Content

Семь смертных грехов. Роман-хроника. ИЗГНАНЬЕ. КНИГА ПЕРВАЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Глава первая. ЮЖНЫЙ БЕРЕГ КРЫМА. ВИЛЛА «БЕЛЬВЕДЕР»

1

2

3

4

Информация первая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

Глава вторая. ФЕОДОСИЯ. ГОСТИНИЦА «АСТОРИЯ». СТАВКА ДЕНИКИНА

Глава третья. ЧЕРНОЕ МОРЕ. БОРТ ДРЕДНОУТА «EMPEROR OF INDIA»

1

2

3

Глава четвертая. СЕВАСТОПОЛЬ. ДВОРЕЦ КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ

1

2

3

Глава пятая. СЕВАСТОПОЛЬ. НАХИМОВСКАЯ ПЛОЩАДЬ

1

2

3

4

5

Глава шестая. ПОЕЗД ГЕНЕРАЛА СЛАЩЕВА

Информация вторая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

Глава седьмая. ЮЖНЫЙ БЕРЕГ КРЫМА.ВИЛЛА «БЕЛЬВЕДЕР»

1

2

Глава восьмая. СИМФЕРОПОЛЬ. ОФИЦЕРСКОЕ СОБРАНИЕ 1-го АРМЕЙСКОГО ДОБРОВОЛЬЧЕСКОГО КОРПУСА

1

2

Глава девятая. СЕВАСТОПОЛЬ. СТАВКА ВРАНГЕЛЯ В БОЛЬШОМ ДВОРЦЕ

1

2

3

4

Глава десятая. МОСКВА, БОЛЬШАЯ ЛУБЯНКА, ДОМ 11, ВСЕРОССИЙСКАЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ

Глава одиннадцатая. БОЛЬШОЙ СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ И ДАЧА ВРАНГЕЛЯ

1

2

3

4

Информация третья. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

Глава двенадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА»

1

2

3

Информация четвертая. ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ В ЦЕНТР

Глава тринадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА». (Продолжение)

1

2

3

4

5

Информация пятая. ИЗ ДЖАНКОЯ В ЦЕНТР

Глава четырнадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА». (Окончание)

1

2

3

4

5

Глава пятнадцатая. ЧЕРНОЕ МОРЕ. НАДЕЖДЫ И ОТЧАЯНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

Информация шестая. ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ В ЦЕНТР

Глава шестнадцатая. ИТОГ.

Примечания