Семь смертных грехов. Роман-хроника. РАСПЛАТА. КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая. ОДИССЕЯ КАПИТАНА БЕЛОПОЛЬСКОГО

...Андрей очнулся в темноте среди неясных, странных звуков, сменяемых внезапной тюремной тишиной. Болела голова. Он ощупал себя правой рукой. Левая казалась вырванной из плеча. Столько лет прошло после ранения — он уже и забывать стал о ее неполноценности, скованности в движениях. Андрей часто тренировал руку и, казалось, уже добился многого. И вот... Подонки! Знали, куда ударить... Андрей нащупал рядом какое-то тряпье, мешки, влажную солому и заставил себя сесть, осторожно опираясь специально на левую руку. Ничего. Он еще повоюет!.. Но где он, однако? Как оказался тут? Преодолевая мучительную боль, вживавшуюся в висок, Андрей пытался вспомнить, как он попал в эту темную, вонючую клеть... Вспомнились улицы Софии, встреча с Калентьевым у входа в громадный собор, его странная просьба — помочь увезти от мужа какую-то неведомую Андрею даму.

Все это было мало похоже на правду, но от безделья и скуки Андрей легко дал себя уговорить.

Даму он так и не увидел, зато пролетка, в которой он должен был ее поджидать, вдруг понеслась, как бешеная, возница внезапно спрыгнул, лошадь еще неслась по узкому переулку, а сзади Андрей слышал погоню, крики, ждал выстрела... Потом треск, удар, пролетка перевернулась, он упал, на него навалился кто-то... и все исчезло... Он провалился в беспамятство.

За стеной лениво хлюпала о борт волна. Сквозь дырявую обшивку сочилась вода. Он был в море. Его опять везли куда-то сломленного, арестованного, против его воли. Но куда и кто? Один ли он в этом трюме, пропахшем гнилой рыбой? Где здесь трап? Как выглянуть на свет?.. Андрей чуть отполз в сторону и снова прислушался. Постукивал, надрываясь из последних сил, старенький мотор. «Кораблик-то не «Титаник», — подумал Белопольский. — Древняя посудина, не океанская. На такой и реку не каждый решится переплыть. Нечто вроде запомнившегося на всю жизнь «Преподобного Фомы». Может, меня передали туркам и вновь везут в Константинополь, откуда я с таким трудом бежал подальше от Кутеповых и иже с ними?..»

Спереди мелькнул неяркий лучик солнца. Андрей преодолел еще метр-полтора и, приблизившись к щели, выглянул наружу. Штиль совершенно выровнял морскую поверхность. Предзакатные лучи заходящего справа и сзади солнца, зашторенного большим неплотным желтым облаком, покрывали зеркальную гладь моря, словно масляной, разлитой по поверхности пленкой нефти. Больше ничего в щель Андрей не увидел. Море и море. Ни острова, ни маяка, ни паруса вдалеке. Но по заходящему солнцу он определил: идут на юго-запад. Что там, на юго-западе? И вообще, как он оказался на море? На каком? Адриатическом — на западе от Софии? Или на востоке, на Черном? Ведь должны же они были тогда везти его и по железной дороге? И снова вопросы: когда это было и кто его вез? Ответов Белопольский не находил. Но ведь кто-то должен был управлять этой посудиной. Значит, есть на ней хоть один человек, кроме него. Где он? Почему прячется?..

Солнечный свет мерк. В щель дуло: усиливался ветер. За кормой росло черное облако. Посудина поскрипывала, стонала. Усиливалась качка. Может наступить миг, когда Андрея, подобно бревну, начнет катать от борта к борту. В трюме стало совсем темно: солнце зашло. Андрей осторожно пополз вдоль борта, боясь удариться головой о какой-нибудь брус, выступ, поломанную доску. Двигаясь, он все время попадал рукой в воду, которой с избытком начерпал его «Титаник». Интересно, что и кого он перевозит по морю? Андрей не нашел ответа: никаких остатков прежних грузов. Ничего годного в пищу. Ни горстки зерен, ни дохлой рыбешки, запах которой он ощущал. Хотелось есть, мучила жажда. Качка усилилась. Через грудь Белопольского пробежала большая крыса. И, уже не торопясь, обнюхивая его, — обратно. Если она такая же голодная, как он... неизвестно еще кто победит: ему и ударить ее нечем. Одна боль. Проклятая, непроходящая боль, усиливающаяся при каждом движении. И полная, угнетающая неизвестность. И все более охватывающая тревога. Пройти Великую войну, пережить Галлиполийский лагерь и константинопольское нищенство и подохнуть в вонючем трюме дырявой шаланды от крысы, которая в десятки раз сильнее и удачливее его и способна отгрызть ему нос и уши, перегрызть горло. Черт их знает, тварей, что у них считается деликатесом... Прибавилась еще одна, неотложная работа — убить крысу. Ведь стоит ему снова потерять сознание, и его тело будет покоиться не в фамильном склепе, а в трюме неизвестной шаланды, принадлежащей скорее всего красным бандитам или контрабандистам. Да какая, в сущности, разница?..

Тут над его головой раскрылся люк и на мокрый пол легло светлое пятно. Андрей увидел узкий деревянный трап с поломанными ступеньками — одна треснувшая пополам, другая трухлявая, выкрошившаяся. Еще он увидел свое ложе — солому, покрытую офицерской шинелью. Андрей пытался припомнить, откуда тут могла оказаться офицерская шинель, и лишь через несколько секунд догадался, что эта шинель принадлежит Калентьеву... Последнее, что увидел он, пока люк не закрылся, был человек в носовой части трюма. Он спросил его о чем-то. Человек ответил: губы его шевелились, но Андрей не услыхал ни слова: он оглох, видно… когда?.. Когда тот, главный палач, русский, называвший себя Далиным, ударил его рукояткой револьвера в висок...

В носовой части трюма сидел высокий худой человек с лысым черепом и непомерно длинными руками и ногами. Почему-то точно специально освещенные увиделись короткие рукава солдатской куртки и едва прикрывающие костлявую щиколотку брезентовые, как у матросов, штаны. И еще голые мослатые ступни с длинными, черными, будто отдавленными или отмороженными пальцами. Эти плоские огромные ступни, и эти черные пальцы возникли на миг перед Андреем. И тут же плотная чернота поглотила все, приглушила даже звуки. Андрею за плеском воды вдруг у слышалось, как тяжело дышит тот, у трапа, накрытый шинелью. Что это за люди и какой случай свел их на готовой вот-вот пойти ко дну шаланде, нахлебавшейся морской воды...

— Кто вы? — спросил Андрей по-французски и по-болгарски.

Никто не ответил.

— Куда вы меня везете, черт побери? — крикнул он по-русски и выругался. — Что вам надо?

— Не беспокойтесь:мы друзья, — ответил с явным болгарским акцентом тот, в носовой части. — Нас послал друг — освободить вас любой ценой. И отправить в Варну. Или куда вы хотите...

— А вам досталось! — добавил второй. — Дайте посмотрю, я доктор. — Он приблизился, бормоча себе под нос. — Если можно осмотреть в такой адовой темноте. Разрешите, ваша голова. Я осторожно пальпирую. И надо менять бинт. Немного придется потерпеть — без криков. У меня нет обезболивающего. Вы согласны?

— Валяйте, — сказал, сжавшись, Андрей. Терпеливый к боли, он считал самым трудным ее ожидание.

Спутник длинного, откинув шинель, принялся раскручивать бинт, что-то участливо спрашивал. Его губы вновь беззвучно шевелились.

— Я не понимаю, — сказал, морщась, Андрей. — Не слышу, плохо слышу.

— Да, понимаю. Это не голова — ухо. Сильный удар сюда, — он осторожно потрогал скулу, ухо и височную кость, сжал. — Боюсь, если нерв задет сильным ударом, дело плохо. Тут можно ждать помощи только от вашего бога. Никто другой не поможет. Но будем надеяться на лучшее. К сожалению, я не располагаю необходимыми лекарствами. Однако могу сделать укол и вы будете хорошо спать, долго. Да?

— Делай! Но я хочу есть и пить.

— Есть — это есть хорошо. Пить — очень хорошо. Мы, однако, не имеем есть. И мало пить до берег. Нас могут встречать неожиданность. Вы согласны терпеть? Тогда мы будем обязательно выполнять приказ наш другарь.

— Так куда все-таки вы везете меня?

— Вы кончаете путь в Константинополь.

— Ехал, ехал и приехал! Константинополь? Давно не виделись!

— У вас много друзей в Константинополе? — обеспокоенно подал голос высокий, с голым черепом.

— Никого нет. Были и укатили.

— А ваши отношения с полицией? Придется прятаться? Не скрывайте, господин, наш другарь Петков давно не может добиться лояльности со стороны варненских властей. Приходится прятаться. Много забот, но ничего, как говорят руссы, живут и здравствуют.

— А вы, собственно, кто? Полиция союзников? Военная разведка? Почему выполняете чужие приказы? На кого работаете и почему занялись моим спасением? Кстати, как это вам удалось?

— Разве это имеет значение теперь? — ответил лысый. — Мы просто забрали вас у них. Это другая тема и нет нужды ее касаться.

— Послушайте, господин. Оказав помощь своему однополчанину, я помимо воли вляпался в какое-то дерьмо. Я сделал все, чтобы он смог уйти. Вы спасли меня, комбатант, несомненно, из вашей... — Он задумался, подбирая слово, — из вашей группы. Я помог ему, вы — мне. Мы квиты? И вам я больше не нужен? Скажите о моих задачах. Я готов на все. Только не воевать. Поверьте, навоевался по горло. Хочу забыть, как убивают друг друга.

— Это так просто все, капитан Белопольский.

— Значит, вы меня знаете? Сейчас начнете вербовать? Как у вас принято? За приличную сумму в твердой валюте я готов.

— Вы торопитесь, капитан. У нас другие инструкции.

— Какие же? — Андрей, уже несколько успокоившись, снова почувствовал подвох, ловушку, стремление загнать его в угол. На этот раз ощущение не взволновало его. То ли поверил в знакомцев Калентьева, то ли перестал остерегаться их так, как в первые минуты встречи. — Следовательно, я не нужен вам и могу распоряжаться собой по собственному усмотрению? И твердой валюты не будет?

— Будет, капитан, — послышался голос, в котором звучали незнакомые командирские ноты. — Мы должны обеспечить вас деньгами, документами и отправить в Париж.

— Которого мне очень не хватает.

— Говорю, — уже с явным неудовольствием сказал тот, с лысым черепом, — вы ошибаетесь, уважаемый. По приезде в Париж мы больше не увидимся. Нам от вас ничего не требуется. Вы оказали помощь нашему другу! Он через нас — вам. И немного денег. Сказал, передает все, что может. Это честные деньги и от честных людей, поверьте...

— Тем не менее. Я — русский дворянин и офицер.

— И всегда, когда по чужому приказу расстреливали людей, интересовались, в чьем банке у них хранятся счета?

— То есть? — Андрей насторожился. — Извольте объясниться, господин... э... Не знаю, как вас зовут.

— Никакого значения, — оборвал его лысый. — Но поскольку этот вопрос так важен для князя, поясню свою мысль. Коротко. Деньги, которые хранятся и в Московском, и в Лионском банке, одинаково не пахнут.

— Заберите их, господин… безымянный. Я не возьму!

— Да какой я господин, — сорвался, не выдержав, лысый. — Дальше гардеробных господа меня не пускали.

— Так. Значит, товарищ? Это членам вашей банды вы товарищ. Мне вы не товарищ. Прошу запомнить. И передать, кому сочтете необходимым. Я благодарен вам за спасение, конечно, но у меня старые понятия о чести... Денег от товарищей не надо!

— Вы добавляете нам немало хлопот, князь.

— Но ведь я теперь принадлежу самому себе?

— Точно так, черт побери!

— Оставь его: не видишь, этот беляк упрям, как мул.

— Замолчи! И действуй. Мы подходим, Гошо.

Поднявшись по трапу, лысый осторожно приподнял крышку люка. Сказал Белопольскому:

— Обиды на вас не держу. Езжайте куда хотите, с богом.

— Спасибо и вам, — выдавил из себя Андрей, понимая, что лысый оказался умнее и выдержанней его.

— Надеюсь, не причиню вам больше забот, — сказал он сухо. — Полиция и пограничная стража не имеют против меня никакого компрометирующего материала. Я давно отвык от комфорта и доберусь хоть на крыше, хоть на площадке тормозного тамбура. Это уж не ваша забота.

— Ну и черт с тобой, — проворчал лысый. — Приходится действовать с учетом характера и привычек князя Белопольского.

— Цветков приказал швартоваться у дальнего причала, — сказал второй. — Тут у него есть опасения.

— Приказал — так приказал.

Оба вернулись на свои места. Снова заработал мотор и шаланда двинулась. Кто-то на мгновение проворно раскрыл люк и вниз полетели два карабина и несколько револьверов, завернутые в промасленную бумагу.

— Будет дело? — живо поинтересовался второй.

— Скажут, если будет, — флегматично отозвался лысый. — Не планировалось. Да и погрузка потребует час-другой, не меньше. И еще этот князь!.. Только его нам не хватало!

Андрей угрюмо молчал. Эти люди спасли его, но были для него чужими, может быть, даже враждебными. Было одно желание: расстаться с ними поскорей.

Остановился двигатель. Открылся люк и кто-то, свесив голову в трюм, крикнул:

— Добре дошли, другари! С приездом!

Глава вторая. БЕЛОПОЛЬСКИЙ В ПАРИЖЕ

1

Поначалу жизнь в столице Франции складывалась у князя Белопольского, как и у сотен других русских эмигрантов, добравшихся без средств до центра Европы, сумевших тайком сбежать из военных лагерей или незаметно скрыться из беженских колоний. Не хуже и не лучше! Невыносимо тяжелым показался лишь самый первый нескончаемый день в Париже. Маленькая деревня София и провинциальный захолустный Белград не вызывали у него такого безумного раздражения и протеста, рожденных ощущением собственной ничтожности... Не прекращающийся поток автомобилей на Елисейских полях; блеск фонтанов на плас Конкорд; зеркальные витрины, за которыми сверкали изделия из золота и бриллиантов, были выставлены шубы, накинутые на обнаженные плечи бесстрастных манекенов, огромные витрины, через которые Белопольский видел, осязал, чувствовал забытую уже шикарную ресторанную жизнь — богатых, модно одетых мужчин и женщин, с уверенностью и спокойным достоинством предающихся гастрономическим радостям.

Холодная, надменная толпа подлинных и полноправных граждан этой страны, обладателей денег и всех необходимых человеку документов — он ненавидел ее. Всех и каждого. Они казались ему хозяевами этого прекрасного, богатого, красивого города — бродяжке, случайно попавшему на эти улицы, обладателю лишь зеленого нансеновского паспорта, словно с каиновой печатью на лбу.

Темнело...

Андрей спустился в подземку и быстро добрался до Северного вокзала. Там он долго искал место, где бы приткнуться, пока не добрел до багажного отделения. Худая, изможденная женщина понуро сидела среди коробок, тюков и громадных кофров. Ей было за сорок. Неопрятная, в нескольких кофтах, одетых одна на другую, она вначале не обратила никакого внимания на этого худющего малого, торчавшего около ее конторки с добрый час. Он то присаживался на корточки, то прислонялся к стене, то начинал насвистывать какой-то неизвестный ей мотив.

— Иностранец? — спросила она, наконец.

Андрей кивнул.

— Негде ночевать? — в ее вопросе он почувствовал явный интерес. Он постарался игриво подмигнуть, изобразить, что имеет на нее виды.

Женщина оживилась, сонное выражение ее лица пропало. Она приволокла откуда-то из дальнего угла старый матрац, тонкий тючок и, как само собой разумеющееся, принялась деловито и споро устраивать их общее ложе. Она быстро снимала с себя какие-то кофты — одну за другой, и, оставшись лишь в несвежей рубашке грубого полотна, накинула поверх нее ярко-красный байковый халат, который был ей широк; упала на спину, насмешливо заметив, что сегодня ее гость вряд ли окажется способен хотя бы на один боевой подвиг, которым тут полагается платить за крышу. Андрей понуро молчал, слушая ее болтовню, мечтая лишь о том, чтобы поскорее улечься, — он едва стоял на ногах. А Жанетта — «Запомнил мое имя, малыш?» — в предвкушении любовных развлечений тарахтела без умолку. Алкоголиков не терпела и, если господин приблудившийся рассчитывает тут провести и вторую ночь, ему придется решительно выбирать между ней и вином. Белопольский пробормотал какие-то жалкие слова, завалился рядом, ничуть не заботясь о своем костюме, который старался оберегать весь день. Жанетта замолчала, долго вглядывалась в его лицо — он совсем не был похож на тех мужчин, с которыми ей приходилось коротать одну-две ночи: потом они исчезали навсегда. Этот был молод, очень худ, лицо его во сне было обиженным, беззащитным.

Едва забрезжил рассвет, Жанетта бесцеремонно растолкала Андрея. Он чувствовал себя омерзительно. Голова болела жестоко, тело стало непослушным, словно бы чужим, ноги ватными и слабыми. Он отдал Жанетте пиджак, попросил взять себе или продать, принести что-либо покрепче, чтобы подкрепиться.

— Так ты пьяница! — укорила Жанетта. — И хочешь напиться опять? До чего бы довел себя, «мой приблудненький». Тебе нельзя даже пива: иначе все и сегодня пойдет по старому кругу, а вечером я выставлю тебя без зазрения совести и придется тебе коротать холодную ночь под газетой, в обнимку с поломанной скамейкой в ближайшем сквере.

Скомкав, она кинула в него пиджаком, заявив, что пока он не пропил и его, есть еще слабый шанс найти хотя бы временную работу. Лучше уж она сварит ему кружку кофе — это должно подкрепить его, сделать через полчаса человеком, который сможет пойти искать работу. «В твоих-то условиях, думаю, нам подойдет любая, не так ли, мой красавчик? — рассмеялась Жанетта. — Но запомни все, что я тебе говорила вечером, пока ты, сонный, все же лез ко мне. Вернешься пьяным, пеняй на себя: я быстро сумею найти лучшую замену. И даже скандал тебе не поможет».

Андрей, полный презрения к себе, озверясь, обругал ее грязными словами. Он едва сдержался, чтобы не ударить или оттолкнуть ее, понимая, что ломает эту последнюю соломинку, которую протянула ему судьба. Жанетта издевательски рассмеялась ему в лицо и погрозила сухим, крепким кулаком. Но кофе принесла и сделала вид, что нисколько не обиделась. Они пили кофе. Андрей мрачно думал о том, как жалко он начал свою жизнь в Париже. На самом дне. Ниже некуда, хуже не придумаешь. Чем заниматься? Присоединиться к тем, кто роется в помойках и живет под парижскими мостами? Можно остаться и под одеялом добросердечной Жанетты, вытравив из себя последние капли порядочности. Ждать чуда? Но ведь чудес не бывает! А скорей всего будет срыв и он вновь окажется на улице. Один — с теми же проблемами, которые придется срочно решать...

Он уже ждал начала скандала и ошибся, потому что не понимал психологию простых людей.

Они мирно, молча пили горячий кофе. Потом она убрала посуду с ящика, служащего ей столом, и поинтересовалась, что умеет делать ее знакомый — кроме как спать с такой тряпкой, как она. Андрею захотелось как-то выразить Жанетте свою признательность и отблагодарить за ту малость, что она сделала для него. Совсем чужая, она в эти минуты оказалась единственной, кому он был интересен.

Белопольский внезапно начал рассказывать о себе. Но лишь о последних годах жизни, проведенных уже вне армии. Он точно исповедовался, не скрывая ничего — ни дурного, ни стыдного, сделанного им и выстраданного нм от других. Подобное случилось впервые в его жизни.

Чутьем опытной, пожившей женщины, прошедшей, надо полагать, огонь, воду и медные трубы, Жанетта слушала его. Ах, как жалко ей было этого молодого русского, который исповедывался перед ней! Ей искренне хотелось помочь ему.

Она прервала Андрея: хватит, и так наболтал такое, что и от себя предпочитал утаивать, не вспоминать. Вернув его к действительности, Жанетта посоветовала отправиться на вокзал — ему наверняка удастся поработать возле прибывающих поездов на подвозке вещей, а если уж не повезет, дождаться позднего вечера на городском рынке: там для целого мира таких, как он, работа найдется, и, не брезгуя, можно с пользой потрудиться ночку...

На гигантском городе-рынке, жившем, можно сказать, круглосуточно, Белопольского приняли охотно и равнодушно. В артели грузчиков ему дали железный крючок и до утра он таскал и волочил увесистые тюки с капустой. А на следующую ночь был картофель. Затем — лук, тяжелые алые яблоки, еще какие-то овощи. К рыбе, мясу и дичи его допустили не сразу — лишь на вторую неделю, желая приглядеться к новичку, и, вероятно, определить не столько его человеческие качества, сколько трудолюбие, временный или постоянный он здесь человек...

К рассвету, когда начинали работать уборщики, Андрей уходил шатаясь. Хорошо, что заработанные за ночь деньги он получал регулярно по утрам. Ценой страшного напряжения (дал слово Жанетте не пить) ему удалось даже скопить мизерную сумму. Заплатив вперед, он снял крохотную чердачную мансарду на шестом этаже, поставил раскладную парусиновую кровать, расшатанный столик и табуретку. Рядом с «его домом» находилась жалкая маленькая лавка и бистро, где раз в неделю позволял себе выпить кружку вермута с водой. И лишь однажды — кажется, на вторую неделю — его потянуло на Северный вокзал, чтобы разыскать Жанетту, показать, что он трезв — привык сдерживать свои обещания, и подарить ей пару теплых шерстяных носков, купленных случайно у его собрата — рыночного грузчика. Жанетта казалась расстроенной, хотя тщательно скрывала это под обычной своей грубостью и руганью по адресу целого мира, циничными жаргонными словечками и невозможно громким смехом. В нарушение своих законов — неожиданно и для себя — она предложила ему остаться пожить у нее («как никак, а вместе будет легче»), но Андрей отказался, оправдываясь тем, что его «ласточкино гнездо» оплачено вперед за две недели и хозяин, конечно, не подумает вернуть ему ни су. Этого Жанетта, естественно, не могла допустить...

Так началась новая жизнь Андрея Белопольского в Париже.

Однажды, как обычно закончив ночную работу на рынке, он нашел в себе силы (вот уже и привычка!) и вновь решил съездить на Северный вокзал с неясными еще задачами, среди которых была, пожалуй, надежда на счастье и стремление — если повезет — заработать хоть сколько-нибудь для приобретения подержанного пиджака. Он мечтал и об иной работе — более прибыльной. Но... И тут можно было лишь надеяться. Время чудес для Белопольского давно прошло — он был давно уверен в этом. Но порой, — особо когда не веришь, не ждешь уже, — случаются и чудеса. Жизнь может преподнести их в любую минуту.

Чудо поджидало Андрея на втором перроне Северного вокзала в образе господина неопределенного возраста, в котелке и клетчатом плаще, возглавляющего группу из двух дам и четверых, неумолчно галдящих и беспредельно меняющих места детей обоего пола — пяти-семи лет. Взрослые говорили на ужасной смеси русского и французского. Андрей подумал было уже отойти, но в этот момент господин остановил Андрея и призвал на помощь с милой, почти дружественной интонацией, назвав соотечественником. Белопольский ответил, что рад оказать услугу русскому и, хотя он не носильщик, с удовольствием сделает все, о чем его попросят. Взвалил на плечо тяжеленный чемодан, взял в руки плетеную корзинку — непременную спутницу всех путешествующих русских — и двинулся за хозяином, который пошел неожиданно быстро, при этом смешно выбрасывая в сторону ноги в широких клетчатых брюках. Через некоторое время, уже в конце перрона, русский господин осведомился, не очень ли устал их добровольный помощник, и предложил хоть пять минут отдохнуть, потому как оказалось, никто их не встречает, а номер в отеле «Сан Лазар» («это тут же, через площадь») уже заказан.

Они добрались до маленькой, более чем скромной гостинички. В крошечном холле едва помешалась конторка смуглолицего портье и столик, за которым седая строгая дама упоенно щелкала на счетах. Андрей отказался от платы, хотел уйти, но полнолицый господин буквально загородил ему выход.

— Нет, нет, вы так помогли нам, я не отпущу вас, — твердил он, — ну, хотя бы чашечку кофе мы должны выпить вместе.

Дамы и дети отправились наверх разбирать вещи, а новый знакомый Андрея церемонно представившись: «Затворницкий Михаил Станиславович, композитор и артист», — потребовал от портье кофе и завел беседу о жизни — обычную беседу для русских, столкнувшихся в любой части света.

Белопольский назвал себя первой пришедшей в голову фамилией, сказал, что он — офицер, прошел обычным путем с армией от Москвы до Парижа, о котором и вспоминать не хочется, что постоянной работы здесь, увы, пока не нашел и в этом тоже не отличается от сотен однополчан, рассеявшихся по всему свету. В результате этого случайного знакомства Андрей получил рекомендательное письмо к дальнему родственнику Затворницкого, служащему в автомобильной компании «Ситроен». Белопольский, ничуть не надеясь на успех, отправился по указанному адресу.

Родственник Затворницкого неожиданно принял Андрея весьма доброжелательно. Компания «Такси-Ситроен» владела в городе пятью или шестью гаражами по нескольку сот машин в каждом и, кроме того, главными ремонтными мастерскими и складами запчастей в предместье города. Стать сразу шофером такси «Ситроен» весьма не просто, заметил хозяин: требуются — кроме нескольких авторитетных рекомендаций — и две-три тысячи франков залога, которыми пришедший господин, конечно, пока не располагает и одолжить их ему еще не у кого. Андрей кивнул: да, конечно. Угадать это нетрудно. Он встал, считая разговор оконченным. Но собеседник остановил его движением руки и сказал, что по счастью именно теперь его осенила весьма перспективная идея! Есть в управления добрый покровитель, а уж через него можно наверняка рассчитывать на выход из положения и быстрое решение интересующего их вопроса.

Через три дня Белопольский стал работником уважаемой фирмы. Еще чудо! Кто ворожил ему?..

Каждое утро он развозил запасные части по всем гаражам. К обеду возвращался и, перекусив, снова приступал к прежнему занятию и одновременно собирал детали, требующие ремонта. В одном из гаражей, как он узнал, содержалось всего несколько машин новых моделей, которые сдавались помесячно богатым клиентам вместе с шофером. Однако, чтобы поступить на работу в этот гараж, помимо сдачи специального экзамена по вождению автомобилей, необходимо было и обязательное знание иностранных языков. Вскоре Андрей добился и этого, столь заманчивого места. Нынешняя его работа казалась ему слишком уж легкой. Он совсем не уставал, вождение хорошего автомобиля было даже приятным и было много времени, когда приходилось ждать клиента: он уходил по своим делам, шел в ресторан, а шофер терпеливо ждал, дремля за рулем. Андрей запасался газетами на такой случай, но чтение раздражало тем, что приходилось прерывать его в любой момент, когда возвращался пассажир. Тоска все чаще наваливалась на Андрея. Он получал около 60 франков в день и — обязательно чаевые, тоже франков 30 — 40. Белопольский сменил жилье, купил приличную одежду на осень и зиму. Странно, он уже и не хотел напиваться, держал слово, данное Жанетте, которую изредка навещал. Он по-прежнему испытывал благодарность к ней за ту, давнюю встречу, добрые слова и протянутую ему руку помощи. Каждый раз Андрей приносил сторожихе какой-нибудь нужный ей и недорогой пустяк. Однажды попытался дать ей сотню франков, но наткнулся на такое бурное сопротивление, что решил больше никогда не повторять свою безрезультатную попытку...

Не так давно, придя на вокзал, он застал в багажной кладовой незнакомого желчного старика-инвалида с деревянным протезом. Каждое слово приходилось из него вытягивать клещами. Сторож, получив франк, сказал в конце концов, что «эта потаскушка Жанетта смылась туда, откуда приехала, а адреса не оставила: некому было. А неделю назад тут появились молодчики из полиции все разнюхивали и расспрашивали. Оказывается, ажаны нашли в Сене утопленницу и признали в ней Жанеттку... Путался с ней один алжирец, разбойничья рожа — за версту видно. Он-то ей, видно, и располосовал горло, — нож испанский у него был, все видели. От уха до уха резанул по горлу. Зарезал и столкнул ее в воду. Думал, не узнают, если и найдут. И чего не поделили — не знаю?.. Правда, вроде бы алжирец ее с другим застал — так кто не знал, что Жанетта не выбирает... Кто подвернется, тот и хорош...»

— Ну, все сказал, поскуда старая? — перебил Андрей. Все в нем клокотало. Грусть и злость смешивались. — Может, и ты в Сену захотел? Заткни-ка пасть мигом!

Старик испуганно замолчал и с неожиданным проворством для одноногого юркнул между ящиками и сразу исчез. Андрей медленно побрел с вокзала.

2

Нынешняя жизнь казалась ему пресной, сытной и уныло спокойной. Никаких происшествий, день за днем одинаковы — размерены, время подсчитано и даже чаевые известны. Андрей сумел получить видавший виды мотор и стал профессиональным таксистом. Он работал не менее десяти часов в сутки и отдавал 75 процентов заработанного по счетчику хозяину. Остальные 25 процентов он мог считать своим заработком.

Мелькание пассажиров, смена лиц, дальние и ближние маршруты, рейсы в разные районы Парижа, которые предстояло изучить, — все нравилось ему поначалу, казалось даже привлекательным. Во всяком случае — любопытным. Около семнадцати тысяч такси сновало по улицам столицы днем и ночью. За рулем семи тысяч из них сидели русские шоферы. Состав самый пестрый, но большинство военных. От бывшего генерала до солдата или унтер-офицера русского экспедиционного корпуса, участвовавшего в мировой войне на стороне Франции. Все они, даже из наиболее высокопоставленных в прошлом, невольно пролетаризировались и принимали условия жизни такими, к которым приучал их ежедневный труд со всеми его нелегкими проблемами. Многие становились членами «Юнион женераль де шоффер рюсс» — союза русских шоферов в Париже (хотя и без средств и прав, но со своей «конторой», которая ютилась на рю Сане). Им всем казалось, что «союз» объединяет их крепкими узами, сплачивает и помогает находить не просто соплеменников, но и надежную опору в среде коллег. Французы, черные, русские — в конце концов, они все занимались одним делом, и чашку кофе или рюмку перно зарабатывали одинаково за рулем своих моторов.

Андрею нравилось, сдвинув толстое стекло, отделяющего его кабину от салона, переброситься несколькими фразами с клиентом, позволить себе осторожно пошутить и самому улыбнуться удачной шутке или анекдоту. Пожалуй, никто и не угадывал в нем русского, которых развелось в Париже слишком много. Их, этих русских шоферов, иные французы называли «саль вранжель» — «грязными врангелевцами».

Как правило, это были маленькие рантье, держатели русских акций, разорившиеся из-за революции, потерявшие свои жалкие доходы. Наплыв эмигрантов, дороговизна, поражение в войне — во всем были виноваты эти «саль вранжель»! Андрей привык к тому, что такие пассажиры, едва открывали дверцы машины, начинали громко поносить русских и немцев. Андрей помалкивал, в разговор не вступал, копил злость. На французов он внимания не обращал, их не стоило оправдывать, но можно было понять... А вот других...

Однажды где-то на Елисейских полях, неподалеку от площади Конкорд он посадил двух пассажиров, мужчину и женщину, скромно одетых, вежливых. Высокий, коротко-стриженный и скуластый мужчина учтиво, но как-то неловко держал под локоть даму — сравнительно молодую, лет за тридцать, с приятным улыбчивым лицом. Огромные очки не портили ее чуть вздернутого носика, увеличивали синие глаза. Пара села, не прерывая разговора, причем Андрей обратил внимание на то, что говорит только женщина. Мужчина отвечал односложно, чаще лишь кивком головы. Андрей невольно прислушался — и сразу уловил весьма ощутимый иностранный акцент. И тут мужчина, склонившись к спутнице, сказал тихо по-русски, отделяла слово от слова: «Простите, мадам. Попросите шофера закрыть свою форточку». Андрей резко развернулся. Сзади находились его соотечественники. Но явно не те, с которыми он бежал из Крыма, не эмигранты. Эти были иными русскими, из новой, советской России.

Во Франции с недавних пор открывались многочисленные советские учреждения, налаживались торговые контакты, появлялись советские чиновники. Несомненно и эти двое — из их числа.

Андрей не мог противиться все нараставшему в нем злобному чувству: эти русские были его врагами, из-за них он бежал из России, потерял все, а они спокойно раскатывают в автомобилях... Ну, разумеется, краснопузые назвали известный адрес — рю Гренель, именно там советское посольство...

Ярость ослепила Белопольского. Он судорожно вцепился в руль, плохо видя дорогу и машины, маневрирующие на ней. Наконец, свернув налево, на улицу Гренель, он остановился возле ворот, венчающих высокую ограду, за которой растянувшийся нечетким полукругом виделся обширный дом. На флагштоке слабо колыхался на тихом ветру красный флаг Страны Советов с золотым серпом и молотом в верхнем углу.

Теперь Андрею по правилам полагалось выйти и открыть дверцу, выпуская пассажиров. Боясь, что может сделать нечто совсем иное, он замешкался. Продолжал сидеть, вжавшись в спинку, не отпуская сцепленных на руле рук и закрыв глаза, чтобы не видеть этих людей, Андрей очнулся только тогда, когда услышал, как хлопнула задняя дверь и, повернув голову, увидел своих пассажиров. На тротуаре стояла, улыбаясь, женщина. Мужчина приблизился, протягивая плату за проезд, — несколько франков и мелочь. Он держал деньги на раскрытой огромной ладони. Да, рядом стоял пролетарий, комиссар, извечный его враг. Голосом, хриплым от бешенства, Андрей неистово заорал:

— Куда ты тянешь грязные лапы, хам?! Поди прочь, скотина! Хамло! Пес!

— О-о, — сказал мужчина. — Приятная встреча с русским земляком вдали от родных краев. Судя по манере держаться, господин шофер, вероятно, из жандармских офицеров? Жаль, что не встретились раньше. В Крыму, например. Совсем другой разговор пошел бы, не так ли, ваше высокоблагородие?

Не вылезая из машины, Андрей ударил снизу по ненавистной руке и мелочь, звеня, покатилась по брусчатке мостовой.

Пассажир не повышая голоса:

— Что ж ты спрятался, как за Перекопом, голубчик? Может, тебе мало чаевых? Дают больше? Так и я добавлю.

Сжав гаечный ключ, вытащенный из-под сиденья, Андрей выбросил ноги и выскочил из автомобиля, готовый к драке. Между ними неожиданно возникла женщина. Лицо ее было решительным, рот упрямо сжат. Она широко раскинула руки, как бы запрещая противникам, намерения которых не оставляли никаких сомнений, сблизиться. Андрей увидел спешащего к ним полицейского — только этого ему не хватало!

— Идемте, Владимир Васильевич, — уговаривала женщина. — Прошу вас, оставьте все это. Мы в Париже, идемте. Что вы связываетесь с белогвардейцем? Он из тех, кого пока жизнь еще ничему не научила. — И к Белопольскому, с командирской твердостью. — Поезжайте, мсье. Прошу. Иначе у вас могут быть неприятности.

— Уи, уи, мадам. Идемте. Простите, — пассажир Андрея с трудом искал французские слова. А потом на русском, пересыпая речь матерными словами, закричал Андрею. — И ты скоро о России заплачешь, недобиток! На родину захочется, на коленях приползешь. Но я тебя на машине катать не стану. Только в тюрьму разве.

— Мсье Громоф... Я буду вынуждена...

— Иду, мадам... Знаете ведь, какой я дипломат?!

— Вы точно не дипломат...

Русские двинулись к воротам. Андрей истошно закричал им вслед:

— Беги отсюда, холоп! Еще минута, и ты не уйдешь! Ненавижу быдло! Не-на-ви-жу!

Противник скрылся. Можно считать, отступил. Андрей сел в такси, привалился к спинке. Его колотило. Ажан подошел, склонился к открытому окошку, посмотрел вопросительно. Белопольский с трудом заставил себя беспечно улыбнуться: «Все в полном порядке, месье, не смею задерживать. Благодарю». Полицейский пожал плечами, повернулся, ушел. Андрей яростно рванул такси вверх по узкой улочке Гренель.

3

Еще несколько дней происшествие у ворот советского посольства продолжало волновать Белопольского. Не отпускала ярость и ненависть. Он вновь и вновь переживал случившееся. Одной встречи, одного разговора оказалось достаточным, чтобы закипела кровь, а рука потянулась за оружием... Увы, его не было, но палка, дубина, разводной ключ — все годилось в эту минуту. И уже в который раз пришла на память картина недавнего прошлого. («Какого недавнего? — Тысяча лет минуло!»). Петроград... Белые и красные, революционеры и контрреволюционеры. Да нет! Нет еще ни белых, ни красных: еще все — граждане России. Митинги, объявления на тумбах и стенах домов. Общий подъем. Пролетарии великодушны. Победитель отпускает солдат с фронтов. Он представляет офицерству самому решать, каждому дано право сделать выбор — идти ли с народом, уехать ли за границу, остаться лояльным к новой власти и даже помочь ей в чем-то строить после революции новую жизнь. Молодые «наивные поручики, не успевшие хлебнуть Великой войны — и года не просидевших в окопах — не разобравшиеся в происшедшем, вчерашние бедные студенты и вольноопределяющиеся, прошедшие ускоренное обучение на курсах и пожалованные первыми офицерскими чинами... Разве они были уже «белыми»? Разве у них были свои фабрики и свои поместья? Что было им защищать? Братоубийцами, зверями их сделали другие события. Теперь не разобраться, кто начал первым, кто разжег и превратил жизнь в братоубийственную схватку. Все они одинаково попрали заповедь божью «не убий»... все стали злобными зверями...

Но те, петербургские безвинные офицерики... — их не забыть... Безвинные, своей нелепой смертью они взывали к мести. И недаром месть и жестокость несла белая армия по всей родной, истерзанной и опустошенной земле. И сохранили те, что уцелели, эту ненависть в себе и по сей день.

...Да, юные офицерики... Сначала им всем предложили явиться на регистрацию. И в этом еще не было ничего необычного: чиновничья Россия обожала списки и повестки, всевозможные регистрации и перерегистрации. Немногих смущала фраза о том, что неявившиеся будут объявлены вне закона и каждый, став человеком вне закона, уже враг и такого следует убивать на месте. Вероятно, и тут какой-нибудь ретивый чиновник просто перегнул палку, — успокаивали они друг друга. Ведь повсюду красовалось слово «мир» и нарисованные ярко призывы «штыки в землю!». Но вскоре начались повальные аресты. А потом и вовсе непостижимое: всех офицеров принялись вывозить на берег финского залива и расстреливать из пулеметов между Петергофом и Мартышкино. Белопольскому часто вспоминалась эта страшная цепь и щуплый юнкер, стоящий на левом фланге. Недоумение, растерянность, испуг выражало его юное лицо. Он озирался, будто нечаянно угодил в незнакомую компанию, и ветер ерошил рыжеватый хохолок на его затылке. Внезапно юнкер взбодрился: среди солдат и пулеметов он заметил знакомого.

— Дядя Ваня! — радостно закричал он. — Посмотрите! Я — Сева Решетов: Вы у папы в магазине работали.

Мрачный бородатый солдат поднял голову, вгляделся:

— Какой еще Сева?!

— Неужели вы не помните? Как же! Я же...

— Смир-р-на! — пронеслась грозная команда. Солдаты упали возле пулеметов. Справа протакала короткая очередь и с десяток пуль, цвикая, прошли над головами строя офицеров.

Белопольский перекинулся коротким понимающим взглядом с соседом справа — пожилым офицером с «Георгием» на груди. Погоны его кителя были вырваны с мясом.

— До встречи на том свете, капитан, — сказал он. — Прощайте.

— А как вы догадались, что капитан? — спросил Андрей.

— Не знаю. Так, показалось...

— Ну, тогда еще раз прощайте, — Андрей, сунув пальцы в рот, засвистел издевательски громко и бесстрашно.

— Гото-всь! — раздалась новая команда.

Полковник перекрестился. Несколько голосов поблизости, справа, неслаженно затянули «Боже, царя храни!» И тут же случилось непредвиденное: юнкер Решетов, не владея собой, упал на колени, вытянув вперед руки в короткой ему гимнастерке (эти короткие рукава гимнастерки и запомнились Белопольскому больше всего), выкрикивая жалобно, по-детски:

— Дядя Ваня! За что вы меня? Дядя Ваня!

Сосед Андрея передвинулся к нему, злой и грозный.

— Встаньте, юнкер! На вас все смотрят, стыдитесь! — сухо и требовательно сказал он. — Разве вас не учили, что русский офицер принимает смерть, стоя лицом к врагу?!

— Простите, гос-да... Простите!.. Он повалился на землю, закрыв голову руками, подтянув колени к груди. А потом стал кататься, захлебываясь словами и слезами, умоляя поскорее убить его, и все призывал дядю Ваню и искал у него заступничества.

Пулеметные очереди косили офицерскую цепь без промаха. Андрея спас его сосед, убитый первым. Его тяжелое тело сбило Андрея с ног, навалилось сверху тяжким грузом. Стоны, крики, треск пулеметов лишили Андрея сознания на какое-то время, а придя в себя, он догадался, что не должен шевелиться, не обнаруживать, что жив. Так и лежал до темноты, придавленный остывающим мертвым телом, и чувствовал, как чужая кровь сначала стекает, а потом застывает на нем.

Эти часы, полные ужаса, страха, бессилия остались навсегда. Уже в кромешной тьме он выбрался из груды трупов и пополз к кустарнику, где дождался рассвета. Потом снял шинель с убитого солдата и пробрался в город. Нашел друзей однополчан. Стал добровольцем в белой армии.

...Они катились по стране, оставляя за собой разоренные города, опустошенные деревни, убитых, увечных.

Кто был более жесток, более страшен — белые, красные?

Разбираться в этом не было времени. Вначале было желание все вернуть «на круги своя» — прежнюю жизнь, покой, благоденствие. Чем дальше, тем невозможней казалась эта цель. И хотелось уже только мстить, убивать, платить ненавистью всем этим взбунтовавшимся хамам. Они захотели изменить Россию, а пока только погубили ее...

После боев в армии Слащева в роли его адъютанта Белопольский понял: обратно пути нет, он такой же вешатель и палач, как его шеф. И чем хуже, тем лучше: их выкинули из России, заставили вволю нахлебаться и горя, и позора. Сколько презрительной ненависти к себе пришлось им испытать — и от своих собственных солдат, и от турок, и от нищих славян-братушек, которые при первой же возможности выгнали врангелевцев из Болгарии. Такие, как он, ничего кроме жалости не вызывали. И миру не было до них никакого дела. Одно понял Андрей четко: в русских стрелять его больше никто не заставит. Никакой силой. Никакими деньгами и обещаниями будущей райской жизни...

Была возможность стать солдатом Иностранного легиона. С красочного плаката, призывающего записаться в самый прекрасный из всех полков мира, глядит солдат на фоне синего моря, яркого солнца над стройными пальмами песчаного пляжа... Но ведь и это уже было. Он подходил однажды к воротам и этого рая. Белопольский вспомнил вербовочный пункт в Константинополе. Устрашающего вида верзилу-сержанта с бульдожьей челюстью, ширококостной фигурой и головой с тупым затылком, без шеи. Сержант был издевательски груб и все время как бы между прочим демонстрировал свою бычью силу: легко сломал толстую сучковатую палку, перенес небольшой сейф из угла на подоконник, сказал «так» и криво усмехнулся, поинтересовавшись, хорошо ли подумал парень, прежде чем приложить руку к контракту. Белопольский ответил сержанту на французском, и это, несомненно, подняло акции будущего новобранца. Гордясь и не скрывая этого, сержант принялся рассказывать о своем непобедимом легионе, который украшает Францию, и столь необходимом, чтобы держать в узде всех этих дикарей в Африке и Индокитае. Как оказалось, в Иностранном легионе, кроме пехоты и кавалерии, имелись саперы, артиллерийские и бронетанковые части. Все солдаты и многие сержанты набираются исключительно из иностранцев. Командный состав — только французы. Верзила пристально, косым взглядом осмотрел Белопольского и, снова усмехнувшись, добавил, что случается, правда редко, что наиболее ловкие выбиваются и в офицеры. Но он такого не видел за десять лет бессрочной службы. «Договор подпишешь на пять лет, — сказал он голосом басовитым и глухим, точно из глубокого колодца. — И каждый день будет радость: станешь отмечать его, когда получишь свои сто монет и порадуешься, что еще сотня переводится на твой счет. Так что если останешься жив, считай себя богачем и ломай голову, какое дело открыть, чем заняться на старости, когда подойдет пора стричь купоны. Только не вбивай себе в голову, баран, что твой полк наподобие курорта. Забудь, выбрось из головы! Твоя фамилия останется тут, — кивнул он на сейф. — Ты получишь номер и, если подойдешь, поедешь к месту службы в тропические пояса среди таких же скотов, как сам. — «А что это — тропические пояса?» — не удержался от вопроса Белопольский. — «У нас не так спрашивают, — прорычал сержант. — Не знаешь, как это положено в армии, ублюдок?! Ты служил?». — «Я — капитан русской армии». — «Теперь это не имеет значения, заруби себе на носу, козел! Ты — солдат и служить тебе пять лет в Африке, Мадагаскаре, Марокко, Индокитае и других колониях. За нарушение дисциплины — карцер и плети. За невыполнение приказа — расстрел. Понял?» — «Так точно!» — «У нас отвечают: понял, господин сержант, — он ударил обломком палки о стол. — Повтори-ка». — «Понял, господин сержант». — «Ну то-то. Бери договор, подписывай: мы заболтались», — он сплюнул далеко в угол и кинул в лицо Андрею бумагу. Тот поднял договор, пробежал глазами и передал сержанту. — «Ну? — сказал тот с угрозой, приближаясь. — Чего копаешься, ублюдок?» — «Я должен подумать, господин сержант. — Андрей сделал шаг назад, к двери. — И мне не нравится, как вы меня называете — я не ублюдок, не подонок, не бастард». — «Какие нежности, — криво усмехнулся легионер. — Придется тебе помочь, русская сволочь!» — резким коротким движением он нанес удар в челюсть, и Белопольский, не успев сообразить, что происходит, отлетел к двери, ударился о косяк и осел на пол, мотая головой. — Хочешь подумать? Это тебе, надеюсь, поможет. Сегодня дядюшка Шарль добрый. Я ничего тебе не сломал?» — «Все в порядке, господин сержант. — Андрей поднялся, ощущая свое полное бессилие. — Желаю вам получить чин генерала. Служить под вашим руководством — одно удовольствие. Мы намного увеличим колонии французской республики». — «Вон! Вон отсюда, собака, пока я не сделал из тебя бифштекс с кровью... Старайся больше не попадаться мне на глаза — вот тебе последний совет. Подыхай с голоду под забором, трус проклятый!..»

С большим риском Андрей бежал из лагеря легиона. Пожалуй, тогда он в первый раз благодарил бога за спасение. Но бог спас его еще раз. Это было в Крыму, когда его бросил Слащев, когда уходил в море переполненный белыми солдатами корабль. Кончился капитан Белопольский, кончилась для него война, командирские приказы, бои, наступления. Он стал просто Андреем Белопольским, предоставленным самому себе. Это было невыносимо тяжко, требовало мужества, упорства, просто здоровья.

И началась его другая жизнь на чужой земле, среди чужих людей, с которыми сродниться не суждено было ему никогда...

Андрей сел на жесткой кровати в парижской гостиничке и зажег свет. За окном чернела ночь. Интересно, сколько сейчас?.. Часов у него не было. Он забыл уже когда имел свои часы. Их подарил еще в Петербурге отец по случаю выхода в полк. Массивные золотые часы с тяжелой цепью и брелоками. Андрей решительно порвал с отцом, занявшимся думской борьбой, он вообще перестал носить часы в поясном кармане бриджей и даже как можно реже доставал их. В тот день, когда его ранило под Пинском осколком гранаты и повредило руку, он потерял много крови в ожидании санитарной повозки и, пока его бессознательного везли до госпиталя, извлекали осколки и делали перевязку, часы кто-то украл. А может, они и сами вывалились, потому что цепочку, — помнил это отчетливо, — он отцеплял от пояса сам... После пропажи часов нельзя сказать, что жизнь его изменилась к лучшему.

Он сам поставил на себе крест. Он растерял родных, не познал любви. Он чувствовал себя ущербным, неполноценным. У него не было дома, семьи. В памяти оставались лишь дни и годы полного одиночества. Вначале он все время маршировал и воевал — убивал, ненавидел врагов — таких же русских людей, как он сам. Потом он познал тяжкий труд, копал землю, таскал тяжести, голодал... Ему и сейчас было плохо — это он знал твердо.

...Свет резал глаза. Абажур из твердой бумаги, прогорая, вонял отвратительно. Коричневое пятно стало величиной с кулак и походило на зарубцевавшуюся рану, на свежий ожог. Андрей выключил лампочку. Темнота за окном уже рассасывалась. С высоты его чердака на востоке становились видными серо-голубые, ровными акварельными полосами покрытые облака, по кромке подсвеченные слабо красными и желтовато-розовыми мазками восходящего солнца, которое должно было вотвот показаться из-за темно-серого поля. Андрей подумал, что сегодня погода обещает быть пристойной — без осточертевшего дождя, так затрудняющего движение автомобилей особенно с наступлением сумерек, скрадывающих очертания вечно спешащих людей, стре-мявшихся пробежать улицу перед самым мотором. Он решил полежать чуть-чуть, дать себе расслабиться минут на пять-десять. Андрей потянулся, наслаждаясь подаренными себе несколькими минутами отдыха, и тут же пришло на память то, что он старался не вспоминать, гнал, стыдился себя. Его вновь — как бывало часто — стала мучить мысль о невыполненной просьбе генеральши Кульчицкой. Она умерла у него на руках уже в Константинополе. Карантин, долгое ожидание выгрузки, отсутствие воды она не пережила. Как она просила его перед смертью отыскать своих внучек, невестку, сына... Он не сделал ничего. В оставшемся у него чемодане генеральши он среди каких-то бумаг, многочисленных фотографий нашел мешочек тончайшей кожи. Там лежала нитка крупного жемчуга и золотое колечко с маленьким камешком — по-видимому, бриллиантиком. Жемчугом он расплатился, не торгуясь, за похороны и службу, ибо в те сумасшедшие дни и батюшку отыскать в обезумевшей толпе вчерашних пассажиров, ступивших на твердую землю, было не просто. А колечко пропил в тот же вечер вместе с подонком Митькой Дорофеевым, вечным чьим-то прихлебателем, нахалом и известным в полку «храбрецом». Тогда же, вероятно, и потерял он ладанку с фотографией невестки и сына Марии Федоровны, которую она сама надела ему на шею. Белопольский не сдержал своего слова, не сделал и шагу, чтобы найти Ирину Кульчицкую ни в Турции, ни на Балканах, ни даже тут в Париже. И, если быть честным с самим собой, — даже запрещал себе вспоминать об этом долге. Он вообще запрещал себе ворошить прошлое...

И вот, надо же! — сегодня здесь, в парижской мансарде, ночью, не то во сне, не то наяву вспомнилось все разом, со всеми подробностями, деталями, сдвинутыми во времени. Совесть мучила его.

Днем Белопольский поехал в кафедральный собор, потолкался в толпе беженцев. И заказал молебен по убиенному генералу Антону Петровичу Кульчицкому, умершей вдали от родины жене его Марии Федоровне и сыну их Павлу Антоновичу...

«Думаешь, отмылся, сволочь? — сказал он себе, возвращаясь к таксомотору. — Легко хочешь дорогу в рай найти! Пожалуй, ты просто вор, ваше сиятельство! Руки тебе подавать нельзя!»

Глава третья. ОДИССЕЯ КАПИТАНА БЕЛОПОЛЬСКОГО. (Продолжение)

1

Новое напоминание о прошлом вскоре возникло в образе другого старого знакомца, комбатанта Володьки Святосаблина. Андрей встретил его на скамейке Люксембургского сада. Выглядел он ужасно — затрушенным, немытым, словно в густой пыли. Правая рука висела плетью и кончалась протезом в черной перчатке.

Белопольский присел рядом. Они узнали друг друга — с Святосаблиным вместе выпускались в полк. «Золотым Володькой», «Золотой саблей» звали его еще в юнкерском. Всегда лощеный, с набриолиненным пробором «по-ниточке», неизменно веселый, щедрый, неистощимый на шутки и всевозможные розыгрыши, он был всеобщим любимцем. Всегда при деньгах, которые регулярно присылал ему отец — крупный помещик и дворянский предводитель из Курской губернии, Святоса блин охотно давал в долг, легко проигрывал и пятьсот рублей за ночь, обожал шумные кампании и ужины в дорогих ресторанах, которые всегда оплачивал за всех. Мог выпить дюжину шампанского, просидеть ночь за преферансом (и при выигрышах и при проигрышах лицо его оставалось спокойным). У Святосаблина, помнится, был хороший, приятный, но не сильный голос...

Во что же он превратился, святой боже!.. Сколько они не виделись? Они недолго прослужили в одном полку. Их развела Великая война, потом разметала революция. И в гражданскую они не виделись. Нет, однажды встреча состоялась — в Крыму, при возвращении основательно разбитого слащевского десанта. Но и поговорить тогда не успели: совсем неподходящая была обстановка.., А больше Святосаблина Белопольский точно не встречал — ни в Крыму, ни во время эвакуации, ни в Турции. И вот он, Володька, рядом: почти неузнаваемый, погасший. Протезом своим он действовал весьма неуверенно. С этого невеселого наблюдения и начал Андрей разговор, заметив, что у них две руки на двоих. Володька задумчиво и грустно посмотрел на него, но на реплику не отреагировал и после паузы спросил, не изменилось ли у князя мнение о своем прежнем кумире, герое-вешателе генерале Слащеве, которого, — как ему помнится, — капитан Белопольский почитал чуть ли не господом богом на земле.

Тема была старая, больная. Рассказывать, как Слащев предал его и бросил при бегстве из Крыма, не хотелось.

— Насколько я помню, у тебя был брат полковник и дед генерал, — неловко потерев лоб, будто избавляясь от головной боли, спросил Святосаблин.

— Растерял всех, — сухо ответил Андрей, чтобы закрыть н эту тему. — Расскажи лучше о себе. Как попал в Париж? Чем занимаешься?

— О, я счастлив по нынешним временам. Вот, даже протезом обзавелся. Это вместо своих орденов — их целая коробка у меня была. Да утопил я ее — не то в Кубани, не то в Черном море — забыл где...

Несмотря на свой плачевный вид. Святосаблин говорил спокойно, с легкой усмешкой:

— Что, осуждаешь, ваше сиятельство? Ты, помнится, всегда в образцовых офицерах ходил и первым в атаку «за царя и отечество» кидался... И наш дальнейший разговор, поди, считаешь невозможным?

— Нет, отчего же. Каждый рассуждает и поступает по-своему. Ведь наш брат, эмигрант, особо из бывших и знатных, в большинстве случаев считает себя и себе подобных пупом земли. А всех остальных — пылью, мусором, навозом на задних задворках Европы. Изгои, апатриды. Даже братья-славяне называют нас «избеглицы». Что может быть позорнее — «избеглицы», беглецы, изгнанники. Все сказано!

Так они встретились. О многом они теперь думали одинаково. И о многом говорили. Казалось бы, что толку в этих бесконечных воспоминаниях о прошлом, о поступках, совершенных каждым из них еще на русской земле... Но, видно, оттаивала душа каждого в этих разговорах, быть может, искали они оправдания себе, своей нескладной жизни. О чем толковали при каждой встрече? Да все о том же. Что не они сами, а время ввергло их во всеобщий бунт и братоубийственную войну. О комиссарах, убивших царя и всю его семью, подписавших позорный мир с немцами. О расстрелах без суда и следствия любого лишь за то, что он дворянин, офицер, что одет не в лапти и армяк, а в шубу с бобровым воротником, дорогое пальто и шапку. И о том, что в ответ рождался не менее жестокий закон: убивать, вешать, казнить всю эту краснопузую сволочь, возомнившую себя «владыкой мира».

После первой случайной встречи их тянуло друг к другу. Вечный русский нескончаемый спор — тот, в котором каждый прав по-своему, — стал для них просто необходимым. Они встречались в парке, шли в первое попавшееся бистро, забирались в укромный уголок, чтобы говорить, говорить... О чем? Да все о том же, о том, что прошло, кануло в вечность, но по-прежнему бередило душу, рвало сердце... Начинал обычно Андрей: хотелось самому себе и другу поведать то, что мучило, жгло, давило тяжкой виной и, — как казалось ему, — долгом.

— Я солдат, — говорил он. — Я давал присягу. Я хотел, чтобы к нам вернулся порядок. Это ты можешь понять?

— Не могу, — отвечал Святосаблин. — У каждого порядок свой.

— А мой известен, — четко рубил Андрей. — Государство — пирамида. На вершине царь, помазанник божий, на этажах его верноподданные согласно классам. А внизу — простой народ, который подобно атланту, держит на шее всю пирамиду. А мы, военные, этот порядок берегли. И вдруг пирамида перевернулась. Те, кто внизу — сверху. Их много, миллионы их. И давят они на тех, кто теперь внизу, — смертельной тяжестью.

Святосаблин уточнял скорбно:

— Моего отца убили, поместье сожгли. А он никому за жизнь зла не причинил.

— Я — солдат, — повторял Андрей. — Я не перестану чувствовать себя солдатом, пока не загоню в стойла вырвавшуюся оттуда всю эту сволочь, краснорубашечное быдло, которое взяло на себя роль хозяина державы. Ненавижу!.. «Каждая кухарка будет у нас управлять государством»? Посмотрим, что станет с этим государством! И где найдут эту кухарку? У власти тонкая прослойка интеллигентов и темный неграмотный народ.

— Возможно, тут есть и наша вина.

— Чья это наша вина?! — крикнул Андрей. — Моя, твоя. Думы, Керенского, Милюкова? Меценатов, дававших деньги на революцию и раскачавших власть царя? Таких речей я начитался предостаточно. Наша вина в одном — не душили всех большевистских главарей в их колыбельке. Ввиду их малочисленности это совсем не трудно было. Пока они не пустили в ход свои лживые лозунги: мир — мужику-солдату, землю — крестьянам. Их была горстка демагогов, прибывших из-за границы.

— Брось, не упрощай! Потом за ними пошла вся страна. Это невозможно не заметить, Андрей.

— Да, да! Мы перепугались их мира с немцами. Как же — немцы под Петроградом! А это была очередная провокация. Мы — глупцы. Дети и политики наши безмозглые поддались на эту провокацию. Началась гражданская война, братоубийственная мясорубка. Разве она кончилась теперь? Она продолжается...

— Да, господин Святосаблин. Для меня и многих, во всяком случае. Я обид прощать не умею. И свои долги привык отдавать сам.

— И много их у тебя осталось?

— Представь, нет. Вернул почти все. Я еще должен кое-кого найти, поквитаться...

— Долги, значит, измеряются у тебя не в долларах и франках, а в человеках. Мило! Ну, а поквитаешься, расплатишься — дальше что? Чем жить дальше?

— Кто знает! Я не руководитель политической партии. Моя программа — один день.

— Ну что ж, — сказал Святосаблин. — Тут ты прав.

— Кто был прав, выяснится через двадцать лет.

— Нет, я уже какую-то правду и сейчас знаю. Очень больно за Россию. Вся она — страдание. Она теперь обречена на духовную нищету, на нехватку талантов, которых сама себя лишила не на год-два, на десятилетия: расстреляла, сгноила в тюрьмах, изгнала. Зарастут могилы, запашут поля вчерашних боев, вырастет второе, третье поколение — дети наши и внуки. Думаешь, на них не скажется то, что происходило в России? Еще как! Грехи отцов падут на головы детей. Кровавая борьба красных русских против белых русских — ложь во спасение, измены и предательства, бессмысленная жестокость родит поколение людей, с детства привыкших решать споры убийством, потерявших честь и совесть, лишенных интеллигентности, веры в победу добра и справедливости, веры в господа бога. Циников и космополитов, нванов, не помнящих родства, готовых к безжалостному искоренению инакомыслия, проповедывающих не разум, а культ кулака. Нам некогда было разбираться в истории. Все это от нас с тобой переймут дети и усилят во сто крат. Наступят черные годы. Черными они останутся и для нас, русских из другого лагеря, расселившихся по миру апатридов, нигде не ставших своими. Разве что в третьем-четвертом поколении. И то — маловероятно: и цветы, лишенные родной почвы, увядают. За своих нас призывали отдать жизнь; чужого, не задумываясь, следовало убить. За что? Да за все! За идеи, за иные флаги и марши, за то, что он — чужой. Убить стало самым простым. Убить за своих — это подвиг. Убить чужого — благородно, ибо одним врагом становятся меньше. И никто не отвечал за свои убийства. Ни перед кем: совесть и законы перестали существовать. Террор и ненависть могли родить лишь террор и ненависть. Плоды пожинать всем вместе. Мы растлили русский народ.

— И мы тоже, Андрей. Мы считали Ниже своего достоинства познакомиться с их программой и идеями. А если судить по Генуе, они большие патриоты, чем господин Милюков, генерал Врангель и мы с тобой впридачу.

Тут Андрей уже сдержаться не мог. Начинал ругать Святосаблина последними словами, кричал, что продался старый друг «краснопузым», обольшевичился, что знать его больше не хочет...

Расходились, смертельно обиженные друг на друга. А через день опять встречались, спорили до хрипоты, ссорились и мирились.

Выяснилось, что Святосаблин с недавних пор работает в маленьком отеле в центральном округе Парижа. Должность незавидная — что-то среднее между швейцаром и уборщиком. Работает днем, ночами его заменяет сменщик. И получает столько, что вполне хватает на еду и небольшую конурку под крышей. Узнав, что Андрей — таксер, что давно уже тяготится своей работой, Святосаблин взялся поговорить с хозяином отеля. И тут удача улыбнулась Белопольскому: освободилось место сменщика Святосаблина, и Андрей без колебаний стал служащим «Наполеона Бонапарта»...

Здорово ему повезло!

Кажущийся высоким для своих двух этажей отель «Наполеон Бонапарт» был с трудом втиснут меж четырехэтажных респектабельных соседей, как бы сплюснувших, сдавивших его. Он не пустовал, но и не был слишком многолюден. Здесь сохранялась атмосфера семейного пансиона, соблюдалась тишина и порядок.

Белопольский приходил в отель к семи часам вечера, обедал в крохотной столовой для обслуживающего персонала и переодевался.

После полуночи, когда уходила дежурная телефонистка, обязанности Белопольского увеличивались и осложнялись — ему полагалось следить и за работой коммутатора: звонки порой продолжались всю ночь. Поначалу Андрея это удивляло — о чем так много людей могут разговаривать среди ночи? Большинство ведь работает, рано встает, выполняет уйму будничных обязанностей. Не может же быть так, что лишь обеспеченные бездельники и прожигатели жизни останавливаются здесь и занимают телефоны!..

К середине ночи Андрей ощутимо уставал. Отдохнув в кресле своего холла минут сорок, он принимался за чистку ковров — в прихожей отеля, возле портье, выдающего ключи из номеров и перед входом в лифт. Затем выносил не меньше десятка больших ведер с мусором и снова отдыхал...

Обычно часа в четыре после полуночи начинали возвращаться загулявшие в каком-нибудь ночном ресторане или варьете. Он выдавал нм ключи от номеров, поднимал гуляк на лифте, стараясь улыбаться доброжелательно, благодарно кланяясь, принимал чаевые...

Утро наступало внезапно, когда, казалось, сил не оставалось и на самое простое движение. Около восьми приходил сменявший его дневной консьерж Святосаблин. Просматривал ночные записи о прибывших и уехавших. Андрей докладывал ему о просьбах постояльцев: кого когда разбудить, кому заказать такси или железнодорожный билет, и тому подобное. Потом он выпивал кофе в столовой комнатке и отправлялся домой, закончив очередное дежурство. Падал, как подкошенный, в кровать и проваливался в свинцовый, тяжкий и в то же время беспокойно-чуткий соя.

Белопольский работал три ночи в неделю. Владимир — пять дней. И с каждой неделей утренний сон все более уходил от Андрея. До полудня он не мог заснуть. Не помогали и снотворные пилюли люминала, доза которого неизменно росла, Андрей не успевал отдохнуть за свободные дни. Жалованье он получал весьма скромное, но был сыт, а обязательно приличные чаевые, которые набегали к утру, делали место в отеле «Наполеон Бонапарт» весьма притягательным. От добра ведь добра не ищут!..

С Володькой Святосаблиным они виделись весьма редко: тот работал все время днями, был закручен нескончаемыми бытовыми проблемами, возникающими одна за другой, и помощью какому-то ученому старику, которого тайком патронировал, тщательно скрывая от Белопольского его имя и фамилию, обстоятельства их знакомства, прошлое и настоящее своего подопечного. Вот поистине чудеса! Андрей и предположить не мог, что его комбатант, сам только что находившийся в тяжелых условиях, способен заниматься филантропией. Вероятно, и в церковь ходит. Да — верует истово. Но говорить об этом Святосаблин не любил, вообще считал, что обнажать душу — не мужское дело, что в жизни надо совершать поступки, а не произносить слова. «За все приходится платить, князь, — внушал он Андрею. — За каждый шаг, дающий либо счастье другим, радость н духовное спокойствие, либо существование за счет других, неважно в какой форме оно выражается — ешь ли ты чужой хлеб, топчешь чужую душу, ставишь под удар другого вместо себя».

Он упорно и с полной верой доказывал Андрею: многие его беды на войне и после нее — его одиночество, долгая неустроенность, психологические срывы и ненависть к себе происходят от того, что он слишком много занимается собой и никогда не думает о других. Вот о своих родных он забыл, задавленный собственным эгоизмом, и обещаний своих не помнит. За это и карает его господь.

Не иначе, намекал Святосаблин на просьбу генеральши Кульчицкой, о которой в доверительную минуту рассказал Андрей другу. Приходилось в душе соглашаться с этим: прав Святосаблин, кругом виноват князь.

«Володька, Володька! — думал Андрей. — Полагал, знаю тебя. Но это в прошлом. В далеком. Тебя, сегодняшнего, я пока не понимаю. Ты совсем иной. Как бы мне хотелось хоть во что-то верить, как ты! Научиться бы этому...»

Князь Андрей три года старался лишь выжить, добыть еду, чтобы не умереть с голода, найти крышу вид головой, любую работу хоть на сутки. Еще была надежда отыскать своих обидчиков, догнать их, отомстить во что бы то ни стало. Это он считал единственно правильным и справедливым. А вот теперь постепенно, все сильнее и сильнее начинал он чувствовать, что Святосаблину удается задеть какие-то струны в его душе, смягчить ее. Постепенно все больше взять на себя роль как бы наставника, старшего в житейских человеческих отношениях. Володька оказался умудренное, спокойнее его: учил взвешивать и оценивать свои поступки. Это было удивительно. Теперь им не приходилось искать встреч друг с другом — они встречались постоянно. И Святосаблин полюбил, сдав смену, передохнув несколько часов, возвращаться в отель в часы дежурства Андрея, и они беседовали, вспоминали — день за днем — прожитое и пережитое, стараясь отделить, как говорится, злаки от плевел. Это была взаимная исповедь, в которой, по-видимому, очень нуждался каждый, и она поддерживала обоих. Но стали ли они после этого ближе друг другу, стали ли друзьями? Пожалуй, и не задумывались над этим. Не гимназисты же, не кадеты. Комбатанты, прошедшие по горящей стране, через всю ее с севера на юг, настрадавшиеся каждый по-своему, на своем крестном пути предостаточно.

Святосаблин настаивал в первый же свободный день отправиться на кладбище Сен Женевьев де Буа. Соотечественников можно было искать в определенных местах Парижа, где они встречались: в кафедральном православном храме на рю Дарю, в плохих ресторанах района Пасси, содержащихся русскими эмигрантами, в Тургеневской библиотеке и во всевозможных залах, снимаемых для проведения концертов, благотворительных вечеров, лотерей, проводимых довольно часто. Или, в конце концов, на кладбище — последнем приюте эмигрантов... Володя предложил начать именно оттуда. Он уговорил Андрея начать поиски семьи Кульчицких.

Андрей пытался протестовать: нет и одного шанса из тысячи, что они пойдут по Парижу и тут же встретят кого-либо из родных или получат нужную информацию о Кульчицких. Владимир оставался непреклонен. Захочет бог, все может случиться. Чем раньше начать поиск, тем больше вероятность добиться результатов.

И тут же, отвернувшись, сотворил молитву: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя...» Он уже неоднократно и подробно расспрашивал Андрея о генеральше Кульчицкой, ее невестке и внучках. Заставляя подробно вспоминать изображение в ладанке, интересовался, что осталось в памяти Белопольского от их лиц. Андрей искренне сожалел, что не мог ничем удовлетворить его любопытства. Все что помнил, давно рассказал другу. Вот разве что об одной из внучек упоминала — слегка хромает девочка, ножка после падения в детстве срослась у нее неправильно, а у невестки Ирины коса громадная, чуть не до полу, как говорила генеральша.

— Видишь! — ликовал Святосаблин. — Вот тебе и приметы. Это уже что-то! Стоило захотеть! Теперь нам искать не ветра в поле, а двух конкретных людей. И это уже легче.

— Да, да, — согласился Андрей, не скрывая усмешки. — У меня и сестра была красавица. А красавица Ирина, небось, состарилась, остригла косу и вообще осталась у большевиков. Хромающая девочка превратилась в девушку и носит только длинные платья. Такая пройдет в метре от тебя — не узнаешь. А фамилию давно поменяла: русские красавицы ныне в особой моде, особенно среди крупных французских дельцов, литераторов и художников. Взяли замуж и фамилию свою отдали: мадам Ирэн Карнэ или мадам Ирэн Дубуа. Мадам Уэллс, мадам Роллан, мадам Даля. Но все равно, дружище! Благодарю за сочувствие, содействие и оптимизм. За то, что пристыдил меня.

— Ты ведь клятву давал, Андрей. Без принуждения, по своей воле. Помни об этом... Ищи — и своих, и Кульчицких, где бы ты не оказался, куда не забросила бы тебя судьба. Семья твоя... Тут я вообще ни сердцем, ни умом тебя не понимаю. Отец, дед, брат, сестра единоутробные. Как можно?! Русские люди всегда отличались крепостью семьи, рода. Традиционной сыновней и братской привязанностью.

Андрей коротко засмеялся, скрипнул зубами.

— Традиционная, говоришь? Народная, русская? Все это отменила революция, дружок. Взяв ружье, отец пошел против сына, а сын против брата. Христианские наши заповеди отменили большевики. И с успехом заменили своими, из коих лозунг «грабь награбленное» стал чуть ли не первым, основным. И началась, господин ты мой, такая стрельба, развилось такое насилие, что ни у кого и времени не хватило для толстовских идей. Родилась взаимная ненависть — дикарская, животная, всепоглощающая. Она убила в нас все человеческое.

— В нас? Тех, кто всегда решали судьбы России?

— Людей белой кости и голубой крови? Интеллигентов?

— Не цепляйся за слова, Святосаблин. Ты известный христосик! Я не из таких...

— Закончим?

— Пожалуй. — Родился у них недавно такой твердый уговор: едва беседа по вине одного или другого принимала взрывоопасный характер, она мгновенно прекращалась. — Ты лучше о своих мне расскажи...

Святосаблин был почти уверен, что Андрей вспылит и оборвет его. Может, прогонит, и они рассорятся окончательно. Однако сегодня Белопольский казался ничуть ни обиженным, ни обозленным.

— Хорошо, — сказал он. — Только без вопросов. Расскажу, что знаю. И не перебивай, прошу. Слишком тяжело все. Честно говорю.

Такого Андрея Святосаблин не видел раньше. Упрямые складки на переносице и в углах рта исчезли. Видно, прошлое, закрытое от чужих надолго, оставалось важным для него, по-прежнему волновало и радовало Белопольского.

— У нас была большая, не могу сказать, дружная, почти целиком мужская семья. Матери не помню. Сестра Ксения — девица болезненная и о жизни представления не имеющая, книжная, таинственно исчезла с нашей крымской виллы по существу еще до большого пожара гражданской. Потом уехали дед и отец, с которым я порвал по политическим и личным мотивам. Дед у меня — отставной генерал. Отец — хамелеон, с легкостью меняющий политические убеждения, как рубашки, «бродивший» от монархизма до керенщины и обратно, — я порвал с ним, высказав ему в лицо все то, что думал о подобных господах. И еще брат, кадровый военный, боевой полковник. Он не дошел до Севастопольских пристаней. И слава богу: не видел нашего позора. Судя по рассказам однополчан, — прямого свидетеля среди них я так и не нашел, — он погиб где-то за Перекопом... Так вот. А дед, как это ни странно и прискорбно, внезапно принял решение остаться в России. И сделал это.

— Да?! — вырвалось у Володьки удивленно. — Откуда ты это знаешь, прости? — он почему-то перекрестился. — Может, по-стариковски был немощен и не мог противиться кому-то...

— Нет, друг ты мой. В трезвом уме и здравом рассудке. Хотя подробностей, естественно, не знаю. Зато сам читал в большевистском листке какое-то письмо, подписанное десятком наших боевых вояк с призывом возвращаться на родину. Патриоты! Как же!

— Да ладно тебе, не злись! О сестре расскажи. Что с ней сделалось, искал ли ты ее?

— Не искал, представь. Ксения была светлой, святой. Красавица и гусар в юбке. Из пистолетов палила поразительно, с обеих рук. А конем управляла — офицеры завидовали. Но что сталось с ней, где, жива ли — не знаю. Да искал, искал! Спрячь свои упреки! И в Красный Крест и в Нансеновскую компанию писал. Никто мне не ответил. А возможно, и ответил. Только ответы эти я не получал: путешествовал много и все не по своей охоте, друг Володя... Притом характер у Ксении был мягкий, как воск. Такие не выживают во времена бунтов. Они погибают первыми... Ксению я потерял. Навсегда.

— Не следует отчаиваться, князь. Меня беспокоишь и ты.

— Я? Отчего я? — поразился Андрей. — Сейчас я живу безбедно: работа, крыша. Друг, который взялся замаливать мои грехи. Теперь я оттаиваю. Пусть продлится такое существование как можно дольше.

— Я о душе говорю, — убежденно повторил Володя. — У тебя душа умирает. Ты смотришь лишь назад. Ты — щепка, подхваченная сильным потоком. Куда тебя несет, к какому берегу прибьет? Жизнь твоя пустая, пропитана ненавистью. В ней нет места другим чувствам. И мучаешься ты оттого, что осознаешь себя этой щепкой, никому не нужной.

— Считаешь, иначе? Но меня ведь никто не ищет. Некому!

— Это знает только бог.

— Ты меня утешил, — усмехнулся Андрей, и Святосаблин не понял, говорит Андрей это серьезно или шутит так неудачно. — Ну, да ладно. Твоя ваяла: я задумался над сказанным. Жизнь, действительно, коротка. Ничего не сделано — родился, учился, остальные годы и дни стрелял, в кого приказывали, любил и ненавидел, кого приказывали. А вот итог — уйду из этой жизни и вспомнить будет некому.

— Ну, ну, князь. Я не об этом вел речь. Жизнь уготована каждому свыше. И всякий живет ее по-своему...

После каждого подобного разговора Андрей чувствовал, что вновь и вновь уступает Святосаблину. Постепенно Белопольский стал отдавать ему лидерство во всем. И самому это казалось удивительным — почему? Такой тихий, скромный. Ни стремления подчинить себе, навязать свои идеи, образ жизни, поведения. Вместе с тем была в нем какая-то и убеждающая сила. И огромное упорство. Он словно штурмовал отвесную скалу и терпеливо, шаг за шагом, цепляясь за выступы, взбирался к вершине, взять которую для него, по-видимому, представлялось делом первостатейной важности. Андрей не сразу сообразил, что эта вершина — он сам.

2

— Знаешь, — сказал как-то под утро, после их очередного совместного дежурства, Святосаблин. — Давай поедем в Сен Женевьев де Буа? В первый свободный день, а?

— Можем и на кладбище, какая разница. Я согласен, — ответил Андрей.

— Поедем, поедем, дружище. Познакомлю тебя с одним человеком. Интересный человек, верный.

— Надеешься, он и нам поможет?

— В добром деле бог нам поможет, — серьезно сказал Святосаблин.

До Сен Женевьев де Буа они долго добирались в старом, разболтанном автобусе. Моросил нудный и ленивый, мелкий дождь. «Русский дом» возвышался, как осевший набок мокрый холм. Он казался пустым, покинутым обитателями. Весенние деревья с едва распустившимися фисташковыми почками стояли глянцевито-черные, мокрые, озябшие, легко покачивая пустыми верхушками. Резкие порывы северного ветра раскачивали их.

Святосаблин рассказывал Андрею историю рождения «Русского дома» и кладбища, возникшего в Сен Женевьев де Буа...

Приехала из Америки в Париж молодая девушка, дочь миллионера. Ее отец, разбогатевший не то на быках, не то на свиньях, решил: только в Париже она научится светским манерам и, быть может, найдет жениха из старинного аристократического рода. Молодая американка бесстрашно пересекла океан и осела во Франция, где для обучения ей была нанята старая русская княгиня Вера Мещерская, дама будто бы строгих правил, древнего рода, бывшая смолянка, конечно уж точно знающая, как держать себя за столом и в приличном обществе. Но образование шло плохо: старухе не под силу было справиться с воспитанницей, которую более всего интересовали рестораны и ночная жизнь Парижа. Княгиня Мещерская, говорят, наняла .в помощь себе другую — молодую и тоже сиятельную компаньонку. История, к сожалению, не сохранила ее фамилии. Рассказывают также, что юная миллионерша очень привязалась к молодой русской и целиком попала под ее влияние. А была та девица, возможно, и тайной большевичкой, прошедшей во время гражданской войны «воду, огонь и медные трубы». Молодые девушки стали близкими подругами, вместе развлекались без устали, очень привязались друг к другу. А когда настало время отъезда американки, решила она сделать дорогой подарок своей верной подруге. Деньги, драгоценности почему-то не слишком привлекали красивую русскую. («Да, да! Она была чудо как хороша собой!»). Пошли советоваться к Мещерской. Мудрая старая женщина, достаточно натерпевшаяся за время войны в эвакуации, рассудила здраво и посоветовала своей молодой компаньонке просить квартиру, а если получится — и дом: что может быть лучше? И память на всю жизнь. Рассказывают, что они долго искали, судили и рядили, а потом будто посоветовали им приобрести полуразрушенную огромную усадьбу, вроде бы принадлежавшую одному из наполеоновских маршалов. Усадьба оказалась донельзя запущенной, местами обрушившейся, местами пол устаревшей. Американка, привыкшая держать свое слово, наняла чуть не целую команду — работа закипела, денег хватало и отец меценатки не слишком интересовался, сколько и на что тратит его любимая дочка. Ремонт и переустройство закончили быстро. Справили пышное новоселье. Так и родился «Русский дом». Его окружал большой парк, при нем выросло кладбище, потому что жили здесь старые знакомые княгини Мещерской — в немалом числе — люди старые, больные, один за другим уходившие из жизни...

— Ну, а американка? — поинтересовался Андрей.

— Она вернулась домой, за океан. Старая княгиня Мещерская умерла год-два назад. Впрочем, может, и больше, — отвечала Святосаблин.

— А куда же делась русская авантюристка, эта большевичка? Здесь живет или к своим уехала?

— Про это я ничего не слыхал. Никто, видно, не знает точно. Кто бы она ни была, хорошее дело для людей сделала...

Они шли по березовой аллее, довольно густой, но молодой, высаженной, по-видимому, не так уж давно, которая вела к могилам. Кладбище казалось запущенным, многие холмики над могилами осели, жалкие памятники покосились — и ни души вокруг.

«Быстро же забывают здесь мертвых! — с горечью подумал Андрей. — Печальная судьба у этих могил...»

Белопольский еще издали увидел высокое и аляповатое круглое сооружение, похожее на что угодно, только не на памятник. Вокруг него, на метровом возвышении стояли круглые же столбы, соединенные цепями. На белой квадратной доске, увенчанной галлиполийским крестом, было написано по-русски и французски: «Воздвигнут заботами Общества галлиполийцев взамен разрушенного землетрясением памятника на братском кладбище города Галлиполи».

Ниже, на прямоугольном цоколе, Андрей прочел: «Памяти генерала М. Г. Дроздовского и дроздовцев, павших за родину и на чужбине скончавшихся». Правее, на соседнем ребре цоколя, висело почему-то посвящение благополучно здравствующему генералу Деникину и «первым Добровольцам, участникам походов: Первого Кубанского, Степного и Яссы-Дон»...

Позади и чуть правее была могила, над которой был сооружен как бы шалашик из камня. Над шалашиком, над горизонтальной бетонной плитой, возвышалась башенка, увенчанная малой церковной луковкой с крестом — обязательными атрибутами православных храмов, — чья-то особая «богатая» могила, видно. Дальше — большой крест и низкие кресты, кресты, кресты... Корниловцы, марковцы, дроздовцы застыли в последнем вечном строю. Глядя на этот строй, вспомнил Андрей своего прежнего командира генерала Слащева. Его кумир, «генерал Яша», истовый борец за белую идею. Как он там, в Москве? Говорят, служит большевикам? Всех изумил его побег из Константинополя и возвращение в Россию. Тогда этот поступок возмутил и оскорбил белых офицеров. Теперь, по прошествии стольких лет, Андрей подумал с безразличием: не может, не вправе он судить своего некогда грозного и страшного командира. Сейчас Белопольский отчетливо понимал, что почти не знал его. Их объединяла только общая ненависть к большевикам.

Они прошли еще несколько могил, так и не встретив ни живой души, и повернули обратно. И тут же наткнулись на странного вида человека. Человечка. Он появился неслышно. И увидев их, остановился, улыбаясь. Странная, оригинальная его внешность запоминалась сразу. Он был немолод, но стариком не казался. На приземистом, коротковатом теле с широкой выпуклой грудью сидела плотно воткнутая в плечи и казавшаяся очень большой крутолобая голова с неопрятной — веером — седой бородой. Широкий и длинный брезентовый балахон со сброшенным на плечи капюшоном делал его совершенно квадратным. И сразу удивляли ярко синие, точно васильковые, улыбчивые добрые глаза — они каким-то особым светом озаряли лицо, молодили его. Поклонившись, человек принялся молча бесцеремонно рассматривать Белопольского.

— Прошу познакомиться, господа, — начал Святосаблин. Ему очень хотелось, чтобы оба его приятеля понравились друг другу. Он даже слегка подтолкнул Андрея к незнакомцу.

— Аристархов. Христофор, — учтиво поклонившись, сказал новый знакомый, перекатывая букву «р» во рту с удовольствием. — Весьма польщен. — Пожатие его руки было приятным — ладонь сильная, твердая. Андрею показалось — доброжелательная. — Прошу за мной, без церемоний. — Он повернулся, словно бы уверенный в согласии, и зашагал вправо, заложив длинные руки за спину.

Не прошло и получаса, как Андрей со Святосаблиным совершенно свободно — будто век знакомы были, — расположились в доме у Аристархова. Впрочем, «домом» это сооружение считать можно было с большой натяжкой. Сам хозяин называл свое жилище «сараюшкой», но обосновался здесь весьма уютно. Когда-то, видно, была здесь старая беседка. С помощью фанеры и местами проржавевших листов железа она превратилась в нечто среднее между переносной будкой для уличных рабочих-ремонтников и бедным базарным ларьком. Окна не было, его заменяла застекленная до половины дверь. Тянуло теплом от низкой печурки, труба которой шла вдоль всей стены и уходила в потолок. В углу, занимая его целиком, стоял широкий деревянный топчан — самодельный, не иначе сработанный самим хозяином, и уютно, алым огоньком светила в углу лампада. Перед иконой — она да еще несколько старых фотографий украшали ветхую сараюшку.

Дождь, зарядивший на целый день, не позволил всем и носа высунуть на улицу.

— И хорошо! — весело говорил хозяин. — Для первого знакомства тут посидим, чайку выпьем.

Он колдовал у печурки, выскакивал за дверь — быстрый, хлопотливый, необыкновенно приветливый — и очень расположил Андрея к себе.

Служил он в «Русском доме» надзирателем и уборщиком на кладбище, — но печальное место не мешало ему сохранить веселость, а умение приспособиться к любым обстоятельствам жизни не вызывало сомнений.

Просидели у Аристархова до вечера, разговаривали мало, все больше улыбались друг другу, не скрывая родившейся взаимной симпатии.

Расспрашивать старика о том, как он попал сюда, Андрей счел неловким. Позднее Святосаблин подробнейшим образом рассказал об этом замечательном человеке.

Христофор Иванович оказался коренным москвичом, но юность провел в Петербурге, где учился в Военно-медицинской академии. Начав практику, он увлекся модной по тем временам медициной и стал изучать лекарственные свойства трав. А потом война... Аристархов бросил траволечение, пришлось взяться за хирургию, работал в полевых госпиталях, был ранен, пожалован новым офицерским чином. За храбрость удостоен был солдатского Георгия. Из-за ранения был отпущен с фронта. Попал в Петербург в самый водоворот событий: февральская революция, отречение царя, победа большевиков. Нацепил поначалу красный бант, повторял лозунги о свободе, равенстве и братстве, да чуть на тот свет не отправился. Он был арестован — вероятно, по чьему-то доносу — и посажен в Кресты. Впрочем, вскоре отпущен. В потоке молодых офицеров двинулся на юг. Так оказался в Добровольческой армии Деникина и месте с тысячами других разделил ее судьбу. Бон и бегство, разоренные города, многострадальный Крым, после которого попал в Галлиполийский лагерь. А потом — Болгария. Доктор Аристархов нашел свое дело в малюсенькой болгарской деревушке, затерянной в Родопских горах. Лечил крестьян, за что слава в молва о нем шли по всей округе. В те же времена он открыл в деревне школу, где учил не только детей, но и взрослых: темный был край, грамоту мало кто знал, и Аристархова чуть ли не посланником добрым там почитали. А потом пришлось бросить и работу, и школу: русского выслали из страны, — тогда высылали многих офицеров, замешанных в заговоре против Стамбалийского. Кому-то показалось подозрительным, что русский доктор скрылся в далеком болгарском селе. Местный жандарм донес в округ, что Христофор Аристархов занимается организацией крестьян в отряды и тайному обучению их в большевистских целях, что он — активный агент «совнарода», чуть ли не коминтериовец... И опять понесло Христофора по свету. Оказался в Бизерте, куда французы приволокли весь реквизированный русский флот, и там в начале 20-х годов сразу стала разрастаться русская колония. Здесь существовала обычная школа и кадетская школа морского корпуса для обучения будущих военных моряков российского флота. Тут поначалу пробовал приткнуться он к обычной русской школе, да вакансии не было. И отправился Аристархов в алжирский городок Аннаб. Главное, в Аннабе тогда никто у человека никаких документов не спрашивал. Живи, работай, как вольная птица перелетная! Особенно нужны были врачи. Работал много, но богатства не скопил, годы шли, старел, да тоска заела среди чужого народа. Он, конечно, понимал, что обрекает себя на лишения, на новые тяготы. Однако решил твердо вернуться в Европу, в Париж. С врачебной практикой пришлось покончить — это он хорошо понимал: в скитаниях давно был потерян петербургский диплом, да и вряд ли в цивилизованной стране мог он соответствовать требованиям врачебной практики. Имущества тоже не приобрел за эти годы, разве что сам для себя незаметно обрастал русскими книгами и волок их за собой по свету — без книги жизни не понимал.

И вот на этот раз «библиотека», как он пышно именовал десяток крепко сколоченных ящиков, вдруг оказала неоценимую помощь. Аристархов отдал книги в «Русский дом», а за это ему и служба выпала, и житье при нем...

Другому бы должность сторожа кладбища да убогая каморка никак подойти не могли. Не таков характер у Христофора Аристархова, что о внешней стороне дела думать. Кусок хлеба, крепкий чай, крыша над головой имеются, польза от него людям есть — и славно! А хорошая книга — это и душевный покой, который всегда с ним.

Вот с каким прекрасным человеком свел Андрея старый друг Святосаблин.

Полюбил Андрей приходить к тому на огонек, слушать его неспешные добрые речи, рассуждения о том, что прошло и что ждет их, русских людей в ближайшие годы. Всегда находил Аристархов для гостя время, хотя занятий у него было довольно много. Он сам об этом говаривал со смешком.

— Я на все руки мастер. При больничке я — санитар и сиделка. Помогаю ухаживать за больными в лазарете, да в церкви батюшке помогаю. Уборщик и могильщик при кладбище. Рабочий, садовник. Это хорошо, когда ты всем нужен.

— А вот жилище ваше, Христофор Иванович, — подшучивал Андрей, — ...как бы это сказать...

— Не соответствует моему чину, хотите сказать?.. Не утруждайтесь, господин капитан. Обидеть меня невозможно. Я вполне доволен и жильем, и пищей, и обращением здешним. Не каждый эмигрант и таким может похвастать. Да, а жаловаться грешно: забот умственных, можно сказать, никаких и время для самообразования в достатке имеется.

Этим-то и дорожил более всего новый друг Андрея Белопольского.

Пришло время, и рассказал Андрей старику о своей заботе: хоть какую-нибудь зацепку отыскать для розысков своих родных. И о Кульчицких спрашивал, о неведомой ему Ирине, не попадалась ли ему на могилах русских хоть похожая на эту фамилия.

— Поищем, поищем, — отвечал Аристархов. — Однако хочу совет вам дать, Андрей Николаевич. Попробовали бы вы обратиться в организации Красного Креста. Как удостоверяют, там весьма успешно занимаются поисками семей, кои ветер разметал и во время революции, войн и бесчисленных эвакуаций. А некоторые мои знакомые посещали с подобными же целями и общество возвращения на родину и ходили даже в постпредство, где имеется соответствующий отдел, работающий в этом направлении весьма плодотворно.

— Нет! — крикнул Андрей. — В советские заведения я не пойду. Никогда!

— Почему же вы столь категоричны?

— Да потому, что там повсюду большевики или их агенты, — отрезал Андрей. — А у меня с ними дел нет и быть не может, сударь! Нет, сто раз нет!.. Будет вам известно, что я — слащевский офицер, сражался отнюдь не в белых перчатках. На моей душе много поступков, которых следует стыдиться и по сей день. Считаю, полностью расплатился за каждый шаг теми лишениями, которые безропотно принял, желая искупить прошлое и все свои грехи. Желаю здравствовать! Честь имею!

— Андрей Николаевич, милый, — пытался образумить приятеля Христофор. — Ну, что вы взъярились вдруг? Я ведь из лучших побуждений, поверьте. Добрый совет и ничего больше!

— Благодарю вас, благодарю. Честь имею! — перебил его Белопольский, и, едва поклонившись Аристархову и не посмотрев на него, быстро зашагал к автобусной остановке. Бывали минуты, когда они не могли понять друг друга.

3

По счастью, Христофор не обиделся. Святосаблин позвонил через три дня ночью Андрею в отель и, успокоив его («С чего ты взял, что обидел старика? Он ведь понятливый: вспылил ты, бывает!») . А новость добрая: нашел-таки старик могилу семьи Кульчицких. Могила старая, но содержится в порядке, стало быть, кто-то наблюдает за ней. Надо встретиться, чтобы ехать в Сен Женевьев де Буа.

Жизнь, между тем, уже готовила Белопольскому новый предметный урок, все последствия которого он не мог предвидеть.

Началось все с долгожданного звонка Аристархова. Он сообщил, что болел, но окончательно излечился — «сердце работает, как мотор», а старые его «колеса» крутятся быстрее, чем паровозные, и позволяют совершать пешне прогулки по всему кладбищу по нескольку раз ежедневно. Он мог бы сам приехать, как только хотели его приятели, во полагает, лучше будет, если Андрей Николаевич и на этот раз посетит его: им следует поговорить, а ему — особо. Поторопил и звонок Аристархова:

— Приезжайте, Андрей Николаевич, могу показать вам могилу генерала Кульчицкого и его близких.

— Как же, Христофор Иванович? Какой генерал, какие близкие? — удивился Андрей. — Они же все погибли в России!

Аристархов не стал объяснять, сказав: «Пожалуйте, все сами увидите. Когда ждать вас?»

Белопольский приехал в Сен Женевьев де Буа после полудня. Из Парижа выезжал в дождь, а тут было голубое небо, неяркое солнце и казалось значительно теплей. Христофор Иванович встретил его у входа на кладбище. На этот раз он показался Андрею не совсем здоровым, хотя бодрился и говорил, что чувствует себя молодцом.

Он сразу повел Андрей по дорожке, объясняя на ходу: могила генерала Кульчицкого из старых, совсем близко от Дома. В то же время старое это погребение выглядит аккуратным и неизвестно кем чисто убранным. И рождает мысль, что за могилой и по сей день кто-то ухаживает. А если так, то можно надеяться на встречу с каким-то представителем русского семейства Кульчицких. А поскольку старшего поколения не существует, сын генерала погиб по свидетельству матери, то, вероятно, ходит сюда невестка: не внучки же, в самом деле, эту могилу соорудили.

— Так-то, дорогой вы мой... А как, кстати, зовут невестку, не забыли?

— Генерал-лейтенанта звали Антон Петрович, его супругу — Мария — Федоровна. Да — точно! Сына — не помню. Жену сына, невестку Кульчицкого... Постойте! Надя, Надежда! И две внучки, две девочки — Маша и Катя — это точно! А их мать звали... Надежда? Нет!.. Нет не помню, забыл!

Они шли по одной из кладбищенских дорожек. Андрей — медленно, чуть впереди, рассматривая надписи.

— Вот, вот здесь, смотрите, — показал ушедший вперед Аристархов.

Андрей приблизился, встал рядом. На небольшом серого камня кресте была эмалированная дощечка. Чтобы прочесть текст на ней, Андрею пришлось сделать еще шаг вперед. «Генералу русской армии А. П. Кульчицкому, его жене, внучке — родным и любимым, оставшимся навеки в земле русской и памяти моей», — про себя прочитал он. И подпись: «Ирина». И не сдержавшись, воскликнул:

— Ирина! Конечно же Ирина. О ней вспоминала перед смертью Мария Федоровна.

— Вероятно, именно Ирина и поставила этот памятник над общей символической могилой семьи. Ведь все, перечисленные здесь, погибли в России. Видно, что не бедствует наша незнакомка.

— А как вы определили, что она имеет деньги?

— Умозаключения, Андрей Николаевич. И расчет. Кладбище здесь дорогое. И памятник не из дешевых: на это деньги надо иметь. Теперь нам надо только эту Ирину подкараулить...

Они вернулись в сторожку, строя по дороге планы знакомства с Ириной Кульчицкой.

— Почему мы решили, что она живет в Париже? — раздумывал вслух Андрей. — Может, она в Америке живет, а приезжала только могилу посетить. Или платит кому-нибудь, чтобы следили за порядком.

— Ну, батенька, кроме меня, кому она могла бы за такую услугу заплатить? Один я тут работник... А засаду мы, конечно, у могилы устраивать не станем. Записку я ей напишу и на могилке оставлю. От дождя стеклом закрою, и даст бог — отзовется наша незнакомка. Тогда и повстречаетесь...

Андрей заметил, как все медленней стал идти его спутник, как стал останавливаться и хватать глубокими вздохами воздух.

— Что с вами, Христофор Иваныч? Лица на вас нет...

— Да так, дорогой. Сердце прихватывает временами. Постоим — и пройдет. Не беспокойтесь...

Медленно, с остановками дошли они до знакомой «сараюшки», Предлагал Андрей и за доктором сбегать, и самому у больного посидеть, да неуступчив, даже сердит стал Аристархов.

— Помилуйте, голубчик, такое со мной раз десять на дню происходит. Полежу и дальше живу, — привык. Не волнуйтесь и спокойно поезжайте домой. Со мной все в порядке.

Уехал от старика Андрей уже поздно вечером. Действительно, повеселел Аристархов через какое-то время, шутил, бодро бегал по своей «сараюшке», налаживал чай и совсем успокоил Андрея: ерунда, обыкновенный невроз. Уехал Андрей совершенно успокоенным.

Глава четвертая. БЕЛОПОЛЬСКИЙ В ПАРИЖЕ. (Продолжение)

У Владимира Святосаблина беда: лишился работы. Хозяин отеля решил, что два портье внизу — это для него слишком накладно. Днем стоял за стойкой сам, к вечеру его заменял Андрей. Что делать? С трудом выслушав от друга сотни отказов и упреков в дурацком благородстве, Андрей отдал свое ночное дежурство, да еще пришлось кроме Владимира уговаривать хозяина: жесткий и решительный Белопольский нравился ему больше, чем мямля Святосаблин. Видно, кто-то «ворожил» Андрею в последнее время — таксомотор, с которого он начинал в Париже, по стечению обстоятельств нуждался в водителе и хозяин гаража сразу предложил Белопольскому сесть за руль. Как бывает почти всегда, перемена занятий обрадовала Андрея: он стал свободен, не привязан к одному месту, не видел больше опротивевших ночных гуляк. И еще было одно преимущество: он мог гораздо чаще, чуть ли не через день-два, посещать Аристархова. (Христофор Иванович был ненамного старше приятелей, но так уж повелось, что за глаза они называли его «стариком»). Всегда склонный к разговорам, живо интересующийся новостями из Парижа и газетными политическими новостями из всех стран мира, он стал крайне молчалив, задумчив, безучастен ко всему, что происходило за стенами его ветхой каморки, и даже к жизни обоих приятелей. «Черная полоса, черная полоса, — повторял он в ответ на все их вопросы. — Пройдет. Ни один доктор ничем не поможет». «Хандра, сплин, — пояснил он в другой их приход. — Наше рассейское самоедство — только и всего. Так что и врача не требуется — можете быть спокойны...» Теперь Андрей чаще ездил в Сен Женевьев де Буа. Подолгу сидел у старика. Однажды в момент их чаепития кто-то внезапно постучал в косяк и подергал дверь.

— Одну минуту — крикнул Андрей, поспешно поднимаясь.

— Заходите, открыто! — добавил Аристархов.

Белопольский распахнул дверь. На пороге стояла невысокая женщина, одетая в легкое пальто или плащ. Закрученные тяжелым узлом рыжеватые волосы оттягивали назад ее голову, и взгляд серых глаз был несколько растерян, но и дерзок. Она была хороша собой и, может быть, поэтому держалась вполне уверенно.

— Господа, я получила странное послание. Кто написал его?

— Вы... Кульчицкая? — воскликнул Аристархов. — Это я писал, голубушка. Заходите, ждем вас давно...

Андрей вскочил, молча рассматривая вошедшую. Она понравилась ему чрезвычайно, но объяснения — почему — он бы не нашел. «Милая», — так хотелось сказать о ней, она мила ему стала сразу — и будто какое-то предчувствие радости охватило душу.

— Капитан, — услыхал он голос Христофора, — ну, что вы столбом стоите? Да помогите же даме снять пальто...

Так они встретились — два человека, занесенные судьбой далеко от родной земли, где когда-то у каждого была надежда на счастье.

Андрей давно уже решил, что ни с одной женщиной на земле он теперь и помыслить не может связаться по-настоящему. Редкие любовные встречи со случайными женщинами (до проституток он не опускался, но когда представлялся случай, заводил короткую интрижку то со сговорчивой пассажиркой своей машины, то с продавщицей из соседнего магазинчика). Сердце это не задевало, после двух-трех свиданий Андрей спокойно расставался со знакомой; ни ссор, ни объяснений при этом не требовалось — он никогда ни одной женщине в любви не признавался и никаких обещаний не давал.

С Ириной все было иначе. О близости, об интрижке он и помыслить не мог. Казалось, вернулась к нему возможность думать о женщине возвышенно и чисто, просто восхищаться ею, наслаждаться ее обществом, радоваться от того, что она рядом, что так ласково смотрят на него ее серые глаза и что ветер треплет у самой ее щеки выпавшую из прически рыжеватую прядь волос.

Первые же встречи ответили на мучительный вопрос — свободна ли она, не вышла ли снова после смерти мужа замуж. Да, она незамужем, живет с двумя дочками — близнецами. Ирина не казалась несчастной, она была хорошо одета, в сумочке у нее всегда было достаточно денег... Откуда, почему?

Андрей боялся быть назойливым, вопросов не задавал, он мог лишь сам рассказывать ей о себе и то, что казнится своей виной перед нею.

Но видно, и ей он был интересен. Короткие поначалу встречи с каждым разом становились все продолжительней.

Теперь рабочий день казался Андрею пыткой: до встречи с Ириной были целые сутки! К концу смены плохое настроение начинало меняться. И домой Андрей не шел, а бежал, чтобы сразу ринуться к телефону и договориться; когда, где встретятся они завтра. Жила она в маленьком отеле «Парадиз», куда не раз приходилось Андрею подвозить клиентов. Отель не роскошный, правда, рангом повыше их «Наполеона», но тоже весьма скромный. Дочки Ирины уходили на занятия в лицей, и сразу после этого она была свободна. Это были часы счастья. К себе в отель Ирина Андрея не приглашала. Держала себя с ним очень спокойно, внимательно слушала, но установила такой дружеский, доверительный тон, что и помыслить Андрей не мог об объятии или поцелуе.

Но как он мечтал об этом: женщина волновала его, с каждым днем становилась желанней, а он робел, как прыщавый юнкер, самое большее, на что решался — поцеловать руку!..

День за днем все доверительней становилась Ирина. И теперь уж не она, а он ее слушал долгими часами. Какое-нибудь кафе становилось их пристанищем. Кофе, бутылка минеральной воды — неизменный заказ, который делала Ирина, говорил, конечно, о том, что она щадила его кошелек. Андрей сердился, доказывал, что вполне способен угостить ее обедом, ужином, ему вполне по средствам и бутылка божоле, и две порции буйабеза.

— Ах, как все это неважно, — отмахивалась Ирина. — Я мало ем, Андрей Николаевич, я люблю разговаривать. Разве вам надоело слушать?

О, нет! Ему не надоело. Ему хотелось знать о ней все, до мельчайших подробностей. И он, доказав свое право на откровенность Ирины, потому что был сдержан я не назойлив, узнал ее «одиссею». Она рассказала о себе так интересно, откровенно и красочно, что Андрею иногда казалось, будто он был рядом с ней все годы ее скитаний.

С будущим мужем своим Павлом Кульчицким она познакомилась случайно. Никто не представлял их друг другу. Они не ждали благословения. И счастливы были недолго — менее полугода. Павел был военным врачом, хирургом, про которого все говорили, что он восходящая звезда. С началом Великой войны он оказался в действующей армии. Павел был весьма далек от политики. Он просто выполнял свой долг офицера. Приезжал домой он только после ранения. Как раз тогда родилась у Ирины двойня — Маша и Катя. Муж был счастлив — он мечтал о дочери, а тут сразу две. Едва поправившись, Павел уехал на юг, нашел свою санитарную часть в составе Добровольческой армии. Его родители, избежавшие в Петербурге ЧК и ареста, перебрались в Екатеринодар. Следом и Ирина с детьми. Это были недели надежд и радужных планов. Армия шла на Москву. Казалось, еще немного, и все смогут возвратиться домой. А закончится война, вернется старая жизнь. Снова будут они вместе, и ее прекрасная свекровь Мария Федоровна опять сядет во главе их круглого стола в Петербурге — спокойная, величавая, такая мягкая и добрая, что Ирина сразу полюбила ее как родную мать. Настроение было праздничное, радостное. В Екатеринодаре играла музыка, в садах танцевали, поздравляли друг друга незнакомые люди. Но все надежды рухнули.

Вскоре белые легионы были разбиты, рассеяны, отброшены от Москвы. Они неудержимой лавиной катились к югу — оборванные, грязные, пропыленные. Армия возвращалась в Екатерннодар битая, раздавленная. За санитарными фурами тащились раненые. Ирина встречала Павла, ждала его на шоссе. Он проехал мимо верхом, сразу не узнав ее. Они и сутки не пробыли вместе. Никто не знал, куда попадет его часть. Павел просил ее остаться в Крыму с родителями, не рисковать жизнью дочек. А она твердила одно: поеду с детьми за тобой следом, найду тебя в Новороссийске. И если, не дай бог, придет беда, мы встретим ее вместе. Будь что будет: от судьбы не уйдешь...

Армии отступали. Все, кому удалось, уже бежали в крымские порты. На нее смотрели удивленно. Слабая женщина с двумя детьми на руках пробирается в самый центр ада — в Новороссийск. Там полный развал. Одни части грузятся, другие разгружаются — все причалы заполнены толпами. Какие-то бандитские шайки грабят всех подряд. Целыми днями она разыскивала санитарную часть, в которой служил Павел. Оставив у незнакомых, добрых людей девочек, бродила по вымирающему, охваченному общим безумием городу.

И тут грянули особо нетерпимые на юге сильные морозы, усилилась эпидемия тифа. Лазаретов не хватало. Люди умирали всюду — там, ще их настигала смерть. Трупы валялись на улице, в подъездах домов, в холодных залах кинематографов и пустых складских бараках. Ночами по тихому городу проезжали обозные команды, собирающие тифозных мертвецов, чтобы бросить их в степь: хоронить времени не было. Она пыталась продолжать поиски. Расспрашивала малознакомых людей. Искала военных медиков. Случай свел ее с человеком, на погонах которого она разглядела знаки военного медика. Он был немолод, учтив, очень вежлив. Представился: поручик Сиг-Сигодуйский Дмитрий Сигизмуидович. Оказался сослуживцем Павла Кульчицкого. И разом обрубил все надежды Ирины, сообщив, что доктор Кульчицкий несколько дней назад скончался в тифозном бараке, поручик был свидетелем его смерти.

Он провел ее к этому бараку. Ирина, присев, опустила глаза. И закричав, вскочила. У ее ног, кверху лицом, лежал Павел. По его лицу ползали тысячи жирных вшей. Чешуя шевелилась. Уже совсем не владея собой, Ирина кинулась вон из барака. Упав и больно ударив колено, заставила себя встать и вернуться к Сиг-Сигодуйскому. Сказала ему: «Все с себя продам, а больше туда не пойду, сил нет, и будет эта картина страшная всю жизнь меня преследовать. Сделайте, бога ради, что-нибудь, господин Сигодуйский! Вы были с ним в последние минуты жизни. Он ничего не сказал? Хотя бы слово. Умоляю! Неужели Павел ничего не сказал, не спросил о семье, жене, дочках? Не просил передать что-то?..» Сиг-Сигодуйский вспомнил: «Он сказал... Он попросил похоронить его. По-христиански. Затем его речь стала неразборчивой — отдельные невнятные слова...» И добавил: «Не извольте беспокоиться, Ирина Владимировна. Я все сделаю как подобает». «Я навеки рабой вашей стану», — сказала она, не в силах сдержать слез...

А с той поры, как отвел ее этот милый человек на свежую могилу мужа (он рассказал, с каким трудом, расплачиваясь бутылью спирта, сумел похоронить его), Сиг-Сигодуйский стал ее ангелом-хранителем.

Но судьба ее рухнула. Ирина хотела поначалу вернуться в Крым, искать Марию Федоровну с мужем... Даже всемогущий Сиг-Сигодуйский не сумел найти способа туда добраться. Он не оставлял их с того времени.

— Вы стали его женой? — не сдержался как-то Андрей при очередном рассказе о благородстве этого Сигодуйского.

— Помилуйте, Андрей Николаевич. С чего вы взяли? Он мне в отцы годится. И потом... я благодарна ему, многим обязана, но замуж... Это мне не приходило в голову. Да и ему, пожалуй. Просто он, как и мы с девочками, растерял всех близких, а с нами будто заново обрел семью... Заботится о нас он просто по-отечески.

Не очень-то верилось Андрею, что можно остаться равнодушным к женской прелести Ирины, но кто знает, может и впрямь этой Сигодуйский — старый байбак, которому не о ком заботиться и одному грустно жить на свете.

— Где ж он теперь, ваш благодетель? — не удержался от насмешливого вопроса Андрей. — Где вы его прячете?

— Он в Бизерте, там, где и я жила с девочками до недавнего времени. Я переехала в Париж, потому что девочкам надо будет учиться. Все-таки парижский лицей несравним с африканской школой. И потом, я знала, что под Парижем есть русское кладбище. Я решила поставить памятник всем своим, мне не хотелось, чтобы на земле не осталось знака об их жизни.

Опять выплыла эта дальняя Бизерта. Вот и Аристархов ее не миновал. Удивительно, как эти несчастливые русские эмигранты разбредались по миру. Многие весь свой век провели в каком-нибудь глухом углу, в тихом имении под Чухломой или Тверью, — а теперь вот, как борзые, несутся по свету, кто в Африку, кто еще дальше, в какую-нибудь экзотическую Боливию. Потеряв родину, в конце концов все равно, где найти пристанище!..

И опять подолгу слушал Андрей Ирину, наслаждаясь ее беседой, тем, как говорит она, то улыбаясь, то хмурясь, как морщит лоб, припоминая какие-то названия или имена, даже тем, как пальцами смахивает с ресниц иногда набегающие слезы... А виной всему опять оказался Сиг-Сигодуйский. Какими правдами и неправдами удалось ему втащить ее на какую-то утлую посудину — не то шаланду, не то баржу, одному богу известно.

Вероятно, все тот же спирт помог делу. Сигодуйский, до последней минуты вместе с несколькими помощниками охранявший склад медикаментов, понял, что бросать его просто глупо, да и отвечал он за него головой, и сумел в последние минуты большую часть лекарств и спирта втащить на судно...

Когда осторожный капитан «Святителя» — так назывался их ковчег — решил не причаливать в Константинополе (боялся таможенников, вероятно), пассажирам ничего другого не оставалось, как подчиниться его решению. А высадить их он решил в Бизерте.

Ирина, разумеется, ничего не знала об этом маленьком портовом городишке на африканском побережье. Потом о Бизерте узнали все русские моряки. Это была французская военно-морская база. Сюда, в бухту-озеро, соединенное с морем естественным глубоководным каналом, приходили заканчивать свой трудный строевой век боевые корабли Черноморской эскадры, уведенные из Севастополя по приказу Врангеля и командующего Черноморским флотом адмирала Кедрова. В ноябре 1920 года пересекли они штормовое море курсом на Константинополь. Французы под давлением англичан русскую эскадру не приняли. Отказали в снабжении водой, продовольствием и углем. Однако разрешили проход в Средиземное море и швартовку в Бизерте. У них был разработан тайный план захвата русских кораблей — в счет затрат на белую армию, которую они обязались кормить на чужбине.

Русская эскадра представляла собой печальное зрелище!

Тридцать три боевых корабля доставили около шести тысяч человек, при виде которых французские колонисты, как писали местные газеты, не испытывали абсолютно никакого энтузиазма и, более того, советовали не оказывать своим вчерашним союзникам никакой помощи. Пять лет беженцы жили на кораблях, где были организованы детские школы, открыты церковь и лазарет. В 1924 году по команде адмирала: «На флаг становясь!» — был спущен андреевский флаг, эскадра расформирована. Часть кораблей пошла на лом. Башенные орудия, частично замурованные в бетон, служили кнехтами. Повсюду валялись ржавые якоря, мятое железо, лом... Заржавевшие мамонты, недавно еще грозные, бронированные боевые слоны, превратившисся в мирные, никому не нужные, еле державшиеся на плаву старые калоши, похожие на умерших давно китов или бегемотов. Проржавевшие, с облупившейся краской, шлюпками и верхними палубами, порубленными на дрова, навсегда застывшие, заклиненные и лишь кое-где уцелевшие орудийные башни. И — бельевые веревки, на которых вечно сушилось мужское белье. Стайки беззаботных ребятишек безбоязненно сделали корабли домами для своих игр в войну. Других игр они просто не знали. Все было в Бизерте, как во всех русских эмигрантских поселениях, — и в Болгарии, и в Турции, и в Югославии — всюду одно и то же. Нищенская жизнь без будущего...

И Ирина с детьми должна была испытать все тяготы и лишения, если бы не самоотверженность и помощь Сиг-Сигодуйского.

Терзаясь, укоряя себя за воровство (как иначе можно было назвать эти действия?), из остатков военного аптечного склада он открыл маленькую аптечку, где дела пошли совсем неплохо.

«Никогда не решился бы на это, если б не Ирина и девочки», — говорил он. Может быть, оправдание в этом для себя находил...

Во всяком случае жизнь удалось кое-как наладить. Отеческая забота Сигодуйского спасла Ирину от всех тягот. Он снял квартиру, сам устроился неподалеку в небольшой каморке. Все, что зарабатывал, отдавал Ирине и девочкам. Может быть, это была последняя любовь маленького человека. Ирина предпочитала считать, что у Сигодуйского были отеческие чувства. Сначала она все ждала известий от Кульчицких, для чего писала во всякие комитеты и общества, верила в их благополучный отъезд на Балканы, имея в виду дальновидный, практический ум генерала и житейскую опытность Марии Федоровны. Воспоминания о кошмарах, пережитых во время бегства из Крыма, отдалялись и тускнели.

Несколько лет назад, когда эмигрантские страсти несколько поутихли, Ирина решила отправиться в Константинополь. Неизвестность была хуже всего. Она надеялась найти хоть какие-то следы родных людей. Оставила девочек на попечении русской женщины, которую нанял Сигодуйский для оказания помощи в аптеке. Она совершенно не представляла, как и с чего начнет поиск в чужом огромном городе. И денег у нее было мало — на неделю скромного житья. Два дня непрерывных блужданий по улицам убедили ее в бесполезности поездки. Она с трудом находила какие-то русские штабы и военные учреждения. Они производили грустное впечатление: армия была рассеяна по Балканам, остатки ее продолжали «галлиполийское сидение». Никто ничего не знал. Учета погибших и умерших не было. Найти человека в этом разворошенном муравейнике было невозможно. Напрасно провела она целый день во дворе бывшего посольства России, где, как оказалось, еженедельно по пятницам собираются русские изгнанники. Несмотря ни на что, они верят в спасение своих родных и продолжают, вопреки всякой логике, искать их. В разговорах, вопросах, долгих беседах время шло незаметно, и много раз казалось, что именно о дорогих ей людях вспоминают ее случайные собеседники. Однако ниточка обрывалась, едва она начинала сличать детали, имена и даты. Так ни с чем и пришлось уехать.

— Ну, а дальнейшее вы знаете, — завершила однажды свой рассказ Ирина. — Я поняла, что нет их на свете, моей дорогой свекрови и ее мужа... Если бы мы встретились раньше...

Она не закончила фразу. И Андрею почудился в этом сожалении какой-то дополнительный, радостный для него смысл.

— Тогда? Что было бы тогда?

— Тогда я смогла бы на камне, который вы увидели здесь на кладбище, поставить даты... Не хотела делать это раньше, надеялась, что они живы все-таки...

Ирина скомкала ответ, но смотрела на него таким ласковым и нежным взглядом, что Андрей был уверен — она хотела сказать гораздо больше того, что сказала.

Они продолжали часто встречаться и подолгу бродили по Парижу, наслаждаясь обществом друг друга и прекрасным городом, который, казалось, нарочно распахивал перед ними свои набережные, площади, улочки предместий.

Давно уже не следил Андрей за сменами времен года — дождь, солнце, ветер воспринимались им лишь как помехи или помощь в работе, не более того. Но эта весна!.. Какой необыкновенной оказалась она! Как жадно следил за всеми ее приметами Андрей.

Вначале несколько затянувшаяся, скупая на солнце и тепло, с перепадавшими нудными дождями, весна, окончательно прорвав все и всяческие заслоны, обрушилась на город. Стойко затопила его солнцем, перекрасила небо, нагрела асфальт и стены домов. На деревьях быстро набухали почки и кое-где они уже взрывались зелено-фисташковыми яркими огоньками. В середине дня в Париже становилось совсем тепло. Всеми цветами радуги переливалась праздная толпа, с наслаждением заполнявшая под вечер Елисейские поля. Старики читали свои газеты, предпочитая скрываться в тени. Ребятишки заполняли скверы с красными и желтыми тюльпанами, носились по аллеям вокруг клумб и фонтанов. На ухоженных газонах дружно вылезала к солнцу и свету молодая ярко-изумрудная трава. Париж радовал глаз многоцветьем и яркостью тонов. Он приобретал красочность и перспективную глубину. Природа просыпалась, менялась и будто молодела. И то, что происходило в ней, оказалось созвучным с новым состоянием, охватившим в эти дни Белопольского. Он видел и впервые ощущал свою слитность, торжественность с природой, и это казалось ему символичным. Он с радостью отдавался целиком новому, неизведанному еще чувству, связывая его конечно же с Ириной, сделавшей его иным, легким и счастливым.

...Обычно они встречались утрами, ближе к полудню, никогда не определяя заранее куда направятся. Все им казалось интересным. Белопольский был в Париже с дедом и сестрой в детском возрасте, Ирина — никогда. Поэтому и восприятие виденного было у них одинаково острым, одинаково радостным, благодаря бурно развивающейся весне, общему душевному подъему, тому неколебимо приближающемуся дню, который должен был сделать их совсем родными — мужем и женой.

Больше всего они любили набережные Сены. Здесь, уже изрядно устав, можно было присесть и отдохнуть в любом месте. Последить за жизнью реки — буксирами, храбро тянущими против течения караваны барж; пароходиками со стеклянными крышами, перевозящими туристов и зевак, которым некуда было девать время; понаблюдать за рыболовами, которые, замерев, следили за поплавками. Иногда Андрей и Ирина проходили мимо небольших компаний, попивающих винцо — к лота ров, занятых своими беседами и спорами.

Весна набирала силу и оказалась совсем короткой. Иные жаркие дни напоминали лето. Деревья быстро оделись зеленой листвой. Красиво высаженные в садах и скверах цветы казались яркотканными пестрыми коврами. Парижане искали тени. Поездки в городском транспорте превращались в пытку. Не давали и минутного отдыха от жары даже фонтаны на площади Согласия. Знатоки утверждали, что, судя по всем народным приметам, к середине мая жара перевалит за тридцать градусов. Многочисленные гороскопы подтверждали это, предсказывали всевозможные потрясения. Знаменитая предсказательница мадам Вунг, уже не раз демонстрирующая свои феноменальные способности, безапелляционно говорила о приближающейся войне — когда число «чужих» людей во Франции перевалит за два миллиона, прогремят выстрелы и прольется кровь. Речи мадам Вунг, несомненно, касались эмигрантов.

Печать и лидеры правой оппозиции отзывались незамедлительно. Газеты писали, что в Париже появился некий неуловимый алжирец, который насиловал женщин, а затем зверски убивал их. Префект полиции поспешил успокоить парижан, убеждал, что садист-убийца пойман. Он, конечно, оказался... русским, дезертировавшим из Иностранного легиона. На парламентский запрос префект вынужден был признаться: садист-убийца Георг Маллер еще не схвачен, однако полиции уже стало известно место, где он скрывается. Поимка преступника — дело нескольких дней.

На русских стали коситься — на пустынных улицах с наступлением темноты, в залах синематографа и, особенно, на станциях подземки, где произошло два из семи совершенных убийств...

А тут еще усиление и необычайный рост популярности национал-социалистической партии в Германии, укрепление позиций ее лидера — некоего Гитлера-Шикльгрубера. Много шума наделала книга Веселовского, сотрудника русского посольства, посланного в Париж самим Сталиным и сумевшего сбежать от агентов ГПУ. В книге под значительным названием «На пути к термидору» он разоблачал террористические методы ГПУ и рассказывал о структуре русских организаций в столице Франции, организующих террор и диверсии против республики.

Все чаще стали писать и о проникновении фашистов во Францию, о таинственной и глубоко законспирированной (чем больше говорили и писали, тем она становилась все более тайной) группе коагуляров, занимающейся подготовкой государственного переворота.

А через год, таким же теплым майским днем, раздался негромкий выстрел отчаявшегося русского эмигранта Павла Горгулова, застрелившего президента Франции Поля Думера...

Занятые собой, своей любовью Ирина и Андрей совершенно забыли о тех, кто свел их вместе, — об Аристархове и Святосаблине.

Ирина корила себя за то, что забросила своих девочек, искала возможность больше быть с Андреем. Познакомить их она никак не решалась... А о поездке к Христофору Ивановичу они вспоминали всякий раз, когда приходило время расставаться: «Опять не собрались к «старику». Стыдно!»

Наконец, отправились. И едва переступили порог «сараюшки», одинаково смутились и испытали чувство стыда.

Старик был болен, вероятно, давно и серьезно. Аристархов лежал на топчане, укрытый зимним одеялом до головы. Его давно не чесанная, клочковатая серая борода, задравшись веером, торчала поверх одеяла. Глаза закрыты. Левая рука лежала на сердце, словно подпирая его, регулируя количество ударов по-секундно. Ощутив струю свежего воздуха, ворвавшегося в дверь вместе с ними, Аристархов быстро поднялся и сел, опершись на подушку. Как он изменился! Похудел, посерел и совсем ослаб. Узнать его было трудно: от крепкого и жизнерадостного мужчины осталось меньше половины.

Ирина тут же взялась за уборку хибарки. Хозяин проводил ее благодарным взглядом, показал Андрею глазами, чтобы сел рядом. Переведя дыхание, как после подъема в гору, сказал:

— Худо, брат ты мой Андрей... Боролся... боролся. Видит бог, время помирать мне пришло, — он откашлялся. Ему стало легче, исчезли хрипы и клекот в горле. — Не перебивай... Хорошо, что свиделись. Бог помог.

— Да что вы?! — воскликнул ошарашенный увиденным Андрей. — С чего вы взяли? Я перевезу вас в больницу, вы поправитесь, Христофор Иванович, отлежитесь, подлечат вам сердце — увидите.

— Надо бы новое... Да где возьмешь, — он пытался пошутить. — Про-сил Во-ло-дю, но... до... И он не смог, — Аристархов снова зашелся коротким, сухим кашлем. — Спасибо, что вы... вот... приехали теперь. И мне полегче стало. Сла-ва богу. Значит, значит, — он обессиленно упал в подушки. Андрей и Ирина виновато переглядывались. Хороши! Совсем забросили слабого больного человека!..

— Вам в больницу надо, Христофор Иванович. И поскорей! Неужели Святосаблин у вас не бывает, не видит!..

— Нет, Володя почти каждый день у меня... Я не хотел... И врача привозил. В больницу не хочу, тут помру...

— Да что вы все «помру да помру», Христофор Иванович, — рассердилась Ирина. — Надо лечиться, надо жить. Еще на нашей свадьбе гулять будете!

Андрей радостно взглянул на Ирину: милая, как она смогла сказать о главном так легко и в нужную минуту.

— Рад за вас, дорогие мои! Бог вас благословит!

— И вы, Христофор Иванович. Вам надо поскорее поправиться!..

— Нет уж, укатали сивку крутые горки, не выбраться мне, пожалуй, в этот раз... Я ведь врач сам, понимаю...

Просидели у Аристархова до самого вечера. Ирина не отходила от больного, Андрей сбегал в «Русский дом», отыскал там врача, навещавшего своего пациента, привел в «сараюшку».

Дождались Святосаблина и с помощью врача отправили старика в больницу.

И за всеми этими печальными и утомительными хлопотами слышал Андрей короткую фразу Ирины: «еще на нашей свадьбе будете гулять!»

Она сказала это, не дожидаясь его вопросов, просьб, предложений. Умница, сацая дорогая на свете! Но когда же это произойдет? Он с трудом удерживался от вопросов. Не время: все само образуется! Ведь Ирина сказала свое слово — и это самое важное...

Весь следующий день Андрей работал в счастливом настроении. Пассажиры были симпатичны, мотор исправен, день прекрасен — все подстать его настроению. Где-то уже под вечер, высадив пассажира с абсолютно неподъемным чемоданом величиной больше платяного шкафа (как только удалось поднять его в багажник на крыше?), Белопольский не торопясь поехал мимо Дворца Инвалидов, намереваясь по набережной Сены через мост Александра выехать к Эйфелевой башне, где вечерами всегда было многолюдно. Здесь собирались группами туристы, валялись на траве после работы парижане, выстраивались очереди к подъемникам на башню. Белопольский решил: если он не найдет клиента по пути, поедет в Нотр-Дам, где позволит себе чуть-чуть отдохнуть, перекусить в кафе «У реки», где бывал довольно часто: ему нравилась не только Мадам Деникур — хозяйка кафе особенно следила за чистотой своего заведения, за тем, чтобы клиента обслуживали. Но еда была здесь превосходна и еще можно было получить отличный обед или ужин, что было особенно удобно для таких клиентов. Постоянные посетители, как Андрей, — одинокие холостяки, получали к таким наборам от мадам еще бесплатную трехсотграммовую бутылочку вина. Дела кафе «У реки» шли по всему неплохо, посетителей хватало, но для своих постоянных клиентов мадам Деникур находила особенно приветливую улыбку, добрые слова.

Белопольский поужинал с аппетитом, попросил мадам Деникур завернуть ему что-нибудь с собой. В аккуратном пакете, как объяснила хозяйка, он найдет дома паштет...

Он снова сел за руль.

На пути к Монпарнасу какой-то человек с незапоминающимся плохо выбритым лицом, в тесноватом ему летнем фланелевом костюме, сошедший с тротуара, сделал знак остановиться. Багажа при нем не было. Андрей притормозил, открыл дверцу, включил счетчик и, не закрывая стекла, которое отделяло его от салона, посмотрел на пассажира вопросительно.

— Улица Русселе, к дому 26, — сказал пассажир голосом, привыкшим отдавать команды. — Далее я объясню.

Андрей, сам не зная почему, угадал в нем земляка. Поехали. В зеркальце, укрепленном над рулем, Андрей увидел настороженные глаза пассажира, следящие за ним.

— Вы не русский, месье? — спросил тот, наклонившись вперед. Голос его показался Белопольскому звонким и взволнованным. Андрей кивнул холодно, показывая, что не расположен к разговорам. — Военный и русский? — не отставал клиент. — Позвольте узнать, в каких частях служили, в каком звании?

— Какое это теперь имеет значение? — Андрей отвел взгляд от зеркальца и демонстративно стал смотреть на дорогу.

— Корниловец? — упорно продолжал допытываться пассажир. — Ваше лицо мне кажется знакомым. Мы встречались.

— Не имею чести знать вас.

— Я полковник Орлов-второй. В Крыму удостоился сражаться в корпусе генерала Кутепова, в Галлиполи удостоен прикомандирования к штабу его корпуса.

— Тем не менее не имею чести знать вас, полковник. Я еще в Константинополе оказался за штатом армии, по ранению.

— И в подразделениях РОВСа не состояли?

— Я путешествовал по Балканам с целью добычи средств к проживанию. — Андрей накалялся, гнев быстро рос в нем. — Не могу понять цели ваших расспросов, полковник. Куда вам ехать?

— Не задавайте вопросов, милейший. На Русселе мы объедем квартал, окружающий дом 26. Я выйду, а ваше такси займет мой знакомый. Он объяснит все дальнейшее.

— Вот так-то лучше, — ухмыльнулся бывший полковник. — Удивляюсь, с какой скоростью русские воины забывают присягу свою и честь.

— Попрошу вас не касаться этих вопросов. После ранения я стал весьма несдержан. — Андрея уже заносило. Вспомнилась стычка с русским комиссаром возле Посольского дома на рю Гренель. Теперь вот вояка-кутеповец. Где уж тут сохранять. спокойствие!

— Вы, конечно, знаете, кто жил в этом доме? — они поравнялись со входом в дом двадцать шесть, но пассажир сделал знак повернуть направо на перекрестке с улицей Удино. На улице ни души. «Что он привязался, чего хочет от меня?» — мелькнула мысль.

— Агенты ГПУ и международного большевизма погубили нашего любимого генерала. Мы поклялись отомстить и сдержим свое слово, — торжественно провозгласил полковник. — И вы обязана помочь нам, РОВСу.

— Я не член этой организации.

— И тем не менее. Каждый русский должен выполнить свой долг!

— Идите-ка вы к черту! Мне давно надоели все организации. Я не занимаюсь политикой — к черту!

— Остановите возле зеленой машины. Видите?

Андрей притормозил возле зеленого «Пежо». Полковник легко выскочил, помахал рукой кому-то из сидящих в «Пежо».

— А деньги, месье? — Андрей тоже вышел, сжимая правой рукой большой гаечный ключ и готовясь, если понадобится, подтвердить свои права силой.

— Вы получите больше, чем вам причитается, милейший. Надеюсь на встречу! — и полковник, твердо ставя башмаки и клацая подковами, двинулся навстречу человеку, которого привез зеленый «Пежо». Андрей только криво усмехнулся.

Едва его клиент захлопнул дверцу машины, «Пежо» рванул с места и поспешно скрылся за углом. Новый пассажир — низенький, полнощекий, начинающий лысеть со лба, — улыбаясь доверчиво и доброжелательно, развалился на заднем сидении и сказал:

— Очень приятно видеть соотечественника. Не узнаете?

— Не узнаю! — твердо ответил Андрей. — Прошу избавить меня от всех ваших дел, я не имею охоты в них вмешиваться! Куда ехать?

— Поезжайте вперед. Потом мы объедем квартал. Дважды. Затем вы высаживаете меня возле клиники. Знаете, где клиника?

— Знаю...

— Итак, вы не хотите поближе познакомиться с нами?

— Не хочу.

— Подумайте! Мы можем быть вам полезны...

— Оставьте меня в покое, господин, черт вас знает кто! — крикнул вконец обозленный Андрей. — Я, кажется, ясно сказал вам по-русски, — и тут он завернул такую матерную фразу, о которой, казалось, забыл навсегда во Франции. Ругательство вырвалось помимо его воли...

Оказалось, что этот довод был убедительней всего. Пулей вылетел из машины его пассажир, кинулся бежать. Андрей легко нагнал его на машине:

— Эй, вы, счетчик включен и не оплачен. Я не вожу бесплатно никого!

Перепуганный толстяк поспешил расплатиться.

Отъехав за несколько кварталов, Андрей остановил машину. Этого только не хватало — опять впутаться в какую-нибудь политическую историю. Интересно, к чему сейчас готовились ровсовцы? На кой шут им понадобился бывший офицер? И как они отыскали его? Вряд ли это была случайность. К чему они готовились теперь? К атентату? Нападению на советские учреждения, похищению большевистского посланника, удару по «Союзу возвращения на Родину» — кто знает? Впрочем, какое дело до этих игр ему, Белопольскому, жизнь которого только-только начала налаживаться. Надо выбросить всю эту историю из головы. Забыть о ней...

Интересно, записали ли они номер такси? Конечно, успели. «Вот и первое преимущество у них передо мной», — думал он с беспокойством. И радостно сознавал: беспокоится не за себя — за Ирину.

С каждым днем все более убеждался Андрей, что собственная его жизнь без Ирины теперь не имеет никакой цены.

Что будет дальше? Как повернутся события? Немыслимо, чтобы все продолжалось как прежде — короткие свидания, прогулки, постоянные мысли Ирины о девочках, остающихся подолгу без нее. И этот далекий Сиг-Сигодуйский, без которого, как видно, Ирина не сделает ни одного важного шага.

Господи, какие только планы ни строил Андрей, думая о будущем. И то, что казалось прежде абсолютно невозможным, — временами приходило в голову вернуться домой, в Россию... Там можно было бы все начать сначала.

И сразу же Андрей гнал эту возможность от себя. Бред, фантазия... Да его расстреляют на первой же русской станции...

Однако с недавних пор Андрей стал обращать внимание на русские журналы, попадавшиеся в киосках. «Евразия», «Версты» — читать их не было охоты, но, полистав, он отмечал для себя с удивлением, что в России продолжается нормальная жизнь и что она многим эмигрантам интересна. Да, таких все больше. «Евразийцы» — целое движение получило в истории русской эмиграции такое название. Состав его был весьма пестрый. Большинство — люди пожилые, интеллигентные. Профессора, философы, экономисты. Много бывших офицеров. Общество регулярно проводило собрания, на которых оповещенные заранее члены делали доклады на исторические темы, касались событий революции и гражданской войны, но главным был интерес к текущему моменту. Жизнь Советской России — не только эмиграции, как это ни коробило некоторых. Это сочетание — Советская Россия — было в центре внимания евразийцев. Евразийцы считали, что время сглаживает резкую границу между русскими, покинувшими родную землю, и темя, кто остался в России. Советское общество весьма активно эволюционирует. И сама власть, ее существо, и классы общества: рабочие, строящие индустрию; крестьяне, которых с помощью ГПУ, правда, загоняют в колхозы для создания крупных хозяйств; и наша многомудрая интеллигенция, цвет нации, которая видит свою миссию в служения народу. Изменения советского строя не прошли и мимо офицерского корпуса Красной Армии. Как и встарь, он становится цветом государства и нации. Офицеры проходят профессиональное обучение, как было в кадетских корпусах, юнкерских училищах и академиях. Но такие заведения есть не только в России, офицеров готовят эмигрантские организации. И в далеком будущем, судя по логике развития исторических процессов, считают идеологи евразийства, им предстоит слиться. Без сомнения, наступит день, когда власть в руки возьмут в России советы, но без коммунистов. Это первый шаг на пути мирного восстановления прежней России. Она уже теперь ждет своих блудных сынов, эмигрантов, протягивает им руки и призывает вернуться, чтобы сообща, забыв прошлое, отдать все силы делу возрождения России и превращения ее, как и прежде, в могучую державу. Многие сомневались: какие гарантии даст общество евразийцев тем, кто захочет вернуться. Не шлепнут ли сразу после возвращения каждого, кто побывал в эмиграция? Такие соображения раскалывали движение евразийцев, затрудняли их работу. Но начало было положено: возвращение домой для многих становилось реальностью. Однако большого доверия к евразийской печати у эмигрантов не было. Считалось, что их издания выпускаются на деньги Советов, поэтому в их объективность верилось плохо. Независимые эмигрантские издания открыли по «Евразии» и «Верстам» шквальный огонь. Милюков, князь Святополк-Мирский, другие евразийцы-«патриоты» широкой поддержки среди эмигрантов не находили... Но многих они заставляли задуматься над своей судьбой. Среди них был и Андрей. Мысли о возвращении он гнал от себя, как нелепые. Но не выходила из головы встреча с ровсовцами. Не была же она случайной в самом деле?

Потом этот мрачный полковник, первый севший в его машину, несколько раз чудился ему на улице. С облегчением убеждался, что ошибается, что это только случайное сходство.

Никто за ним не следит, не преследует его. Однако тревога оставалась. Долгие гады одиночества родили и укрепили в нем бесстрашие. Потому что всегда и везде он привык отвечать только за себя. Ему и не представлялось, как бы он повел себя, если от его безопасности зависела чья-то жизнь. Теперь будущее беспокоило его серьезно: на пороге женитьбы, соединения двух жизней в одну, накануне дня, который должен сделать его счастливым. А беда пришла совсем иначе...

Это было в разгар дня, при ярком солнце. Андрей поднял на Монпарнас пассажира — немца, желавшего осмотреть церковь Сакре-Кёр, порадовался щедрым чаевым, и, увидев, что клиентов не предвидится, стал спускаться узкой улочкой, петляющей мимо одноэтажных, зарастающих вьюнком домиков с малюсенькими цветниками и клумбами. За последним поворотом крутой спуск переходил в довольно широкую улицу, на углу которой два художника — молодая женщина и седой косматый старик в черной шляпе — выставляли картины на продажу. Рядом, — как успел еще заметить Белопольский, — лоточница торговала цветами в ведрах под ярко-красным большим зонтом. В следующую секунду он — подсознательно уже — отметил огромную тень, стремительно возникшую близко справа.

Он инстинктивно нажал на тормоз ногой и что было сил потянул ручку на себя, чувствуя, что продолжает двигаться вперед, не понимая, медленно или быстро он сползает к зияющей пропасти.

Раздался сильнейший удар в бок такси, скрип и скрежет железа. Яркая вспышка мгновенно превратилась в огромный раскаленный солнечный шар, который тут же стал еще больше разрастаться, наливаться пульсирующим беглым огнем. Вспыхнув нестерпимо ярко, шар заполнил все пространство вокруг. И тут же шар как будто лопнул и мгновенно погас. Тьма воцарилась вокруг...

Очнувшись, Белопольский повернулся было на бок и вскрикнул от резкой боли. Непонимающе повел глазами, стараясь вспомнить, что же произошло с ним. Что-то необыкновенно важное упрямо ускользало из памяти. Страшно болел затылок и грудь при каждом вздохе. И даже движение глаз отзывалось острой болью в висках. Кто-то находился рядом с ним. Белое нечеткое очертание Медсестра? Доктор?

— Что случилось? — спросил он, еле шевеля губами. — Кто здесь?

— Это была обычная катастрофа...

Как определила полиция, в машину врезался огромный грузовик. Шофер оказался пьян, но свидетели не смогли его задержать — он быстро исчез с места происшествия. Кто-то из художников, что работали рядом, кинулись на помощь. Санитарная карета, к счастью, пришла вовремя. Еще немного, и Андрей истек бы кровью под обломками машины. Несколько дней он не приходил в себя. Потом с трудом пытался вспомнить, что было. И лишь с приходом Ирины, которая разыскала его сама, он почувствовал, что возвращается к жизни... Ей, единственной, он рассказал о своих подозрениях — на него покушались, не иначе, эта авария — работа ровсовцев. Ирина не стала спорить, но поверить в это не могла. Несчастный случай, он грозит каждому шоферу, даже самому пунктуальному. Андрею — издерганному, готовому ежеминутно взорваться, конечно, надо менять профессию. И уж она позаботится об этом. А пока она сделала самое простое: написала в Бизерту Сигодуйскому — вызвала его в Париж.

Правду говорят, что беда не ходит одна. Ирина и Святосаблин, постоянно навещавшие Андрея в больнице, долго скрывали от него горестную весть — кончину Христофора Ивановича Аристархова.

В больнице «старику» поначалу было легче, ушла одышка, прекратились приступы боли в груди, он повеселел, начал вставать и все высчитывал, когда сможет вернуться в свою «сараюшку».

Смерть его была мгновенной: решив прогуляться по коридору больницы, он начал вставать и вдруг опрокинулся навзничь, схватившись на грудь. Несколько мгновений он еще жадно хватал воздух раскрытым ртом, лицо его быстро синело, — и в минуту человека не стало.

Соседи по палате кинулись за врачом, уколы и искусственное дыхание, — все было напрасным. Разрыв сердца, увы, неизлечим — вынес свой приговор врач, лечивший Аристархова: «Я давно подозревал, что этим кончится, очень уж слабой и изношенной была у больного сердечная мышца...»

Хоронили Христофора Ивановича скромно. Только памятуя о его неусыпных трудах на кладбище, попечительный совет Русского дома выбрал место недалеко от церкви, рядом с могилами «знатных» покойников.

Андрею Ирина и Святосаблин рассказали об этом много дней спустя. Смерть этого человека, соединившего их когда-то, была для каждого страшной потерей.

— Что ж, «сараюшку» теперь снесут? — как-то жалостливо спросил Андрей. — Наследников у «старика» ведь нет.

— Мы — наследники, — вдруг решительно заявил Святосаблин. — Вы не удивляйтесь, но я решил на место Христофора Ивановича проситься...

— А я ведь думал, ты наладился на другое, Володенька. Думал, евразийцы тебя с толку сбили, в Россию собрался, на то было похоже.

— Твоя правда, Андрей. Думал я и об этом. Признаюсь, даже в советское представительство ходил, узнавал, как и что там. А вот сейчас — как толкнуло. Ну, кому я там нужен, никого ведь у меня там не осталось. А здесь вы, могила Христофора Ивановича, да и привык я к Парижу.

— Сен Женевьев де Буа — не Париж, невеселое место.

— А я сам невеселый, вы знаете. Но нравится мне там: тишина, свежий воздух, покой... Опять же — имущество, дом целый. — Он грустно улыбался. — Вы, как раньше, будете в гости приезжать.

Похоже, Святосаблин принял твердое решение. Отговаривать его они не стали.

Прошло еще несколько дней, и Володя явился к Андрею со старой сафьяновой папкой.

— Это Христофора Ивановича бювар — объяснил он сразу. — Тут не то письма, не то записки — теперь-то читать, решил, можно. И оказалось, для нас писал, для тебя, для Ирины. Видно, скучал, когда нас долго не было. Вот, тебе принес...

Удивительное свойство сохраняют вещи, принадлежавшие когда-то близкому умершему человеку. Вот коснешься рукой такой старой папки, и тот, ушедший, оживает перед тобой, вспоминаешь его привычку поглаживать эту папку во время беседы; видишь его стол с кипой бумаг, каких-то раскрытых недочитанных брошюр, странную привычку читать, склонив голову набок, прищурив левый глаз и близко-близко подняв к лицу книгу.

Андрей неожиданно для себя прослезился и, смутившись, сказал ворчливо:

— Оставь, я потом посмотрю.

Но не мог скрыть нетерпения. Деликатный Святосаблин быстро попрощался, а Андрей раскрыл папку, издававшую знакомый запах «сараюшки» — немного — сырости, табака, лекарств и старой бумаги. Листы, вложенные в бювар, были разными: то какой-то обрывок, то рекламный листок, повернутый чистой стороной, то прекрасный атласный лист самой лучшей писчей бумаги. Андрей углубился в чтение. «Бог спасает от одиночества друзьями... Увы, уходят они один за другим. Володя Святосаблин — добрая душа, не забывает...»

«Падает тот, кто бежит. Кто ползет, не падает». Плиний.

Может и мудро сказано, да не про меня. Не ползал в жизни никогда и ползающих не приемлю. Пожалуй, друг Володи — Белопольский — из тех, кто бежит. Ну и падал в жизни достаточно...»

«Сердце болит нестерпимо. Неужели — конец? А ведь казалось, что жизнь не вычерпать до дна, как воду в хорошем колодце. Чем больше из него берешь, тем чище и глубже он становится. А мой колодец сохнет »

«Андрей с Ириной — очень нравятся друг другу. Видно, бог их свел. Ну и я немного».

«Счастлив! Это у иудеев, кажется, присловье: «Кто хороших людей поженил, тому место в раю заготовлено». А мне, видно, пора о месте думать!»

«Не умею болеть и учиться этому не желаю. Не дай бог стать немощным, в тягость близким... Их у меня сейчас трое — Володя, Андрей, Ирина. Спаси их. Господь, и сохрани. Пусть будут счастливы!»

«Самое время завещание писать — временами чувствую, что долго не протяну. Да завещать нечего, имущества — никакого. Добрые советы своим друзьям раздавал щедро — это нетрудно. Трудно добрыми советами пользоваться».

«Чувствую, увезут в больницу — сюда не вернусь. Неказисто мое пристанище, а люблю его — все здесь небогато, но мне лишнего не надо. Спокоен был здесь душой, друзей имел, пока здоров был — работу на пользу людям делал, — что еще человеку надо? О заветном, несбыточном и мечтать нечего: по русской земле пройти, как бывало в детстве. Босиком по пыльной дороге: ноги как в пух ступают, щекочет, между пальцами струйками пыль течет, а побежишь — столбом за тобой понесется...» . «Русскому человеку надо на родной земле помирать. Чтоб березка в изголовье, чтобы церковки звон над могилой. Впрочем, и тут растут березы...»

Глава пятая. ГАЗЕТЫ СООБЩАЮТ...

1

Главным занятием Андрея в больнице стало чтение газет. И Владимир и Ирина приносили ему каждый раз целую кипу и французских и русских изданий. Он жадно набрасывался на них, читал все подряд без разбору. В то время газеты были полны сообщениями о событии, ошеломившем Париж и всю Францию. Уроженец казачьей станицы Лабинской русский эмигрант Павел Горгулов днем шестого мая, накануне парламентских выборов, застрелил президента Франции. Газеты всех направлений пытались разобраться в этой акции, копались в личности убийцы, гадая, к какой партии он принадлежит, кому служит. Вряд ли Горгулов пошел на подобное один, несомненно, за ним стоят могущественные силы, законспирированная разветвленная организация. И сразу же пошли косяком полицейские взаимоисключающие варианты. Сообщалось об аресте первого соучастника и друга Горгулова — казака Лазарева, немедля подтвердившего все, что от него потребовали. Он сообщил, что Горгулов — известный чекист. Его кличка «Монтон». Убив президента Франции, Москва ставила цель ввергнуть страну в анархию. Так писали антирусские газеты. Другие давали совершенно иную версию происшедшего: Горгулов — агент французской секретной полиции, убийство организовано для того, чтобы обеспечить победу правых на выборах я, в конечном счете, сорвать намечающиеся переговоры между Францией и Москвой. Независимо от того, кем был убийца — чекистом, фашистом или сотрудником «Дезьем бюро» русская эмиграция впала в полную панику. Люди ждали взрыва негодования, разгрома толпой русских магазинов, ресторанов и лавчонок. Все ждали окончания следствия.

Верхушка русской эмиграции единодушно отказалась от Горгулова, признав, однако, что он — антикоммунист, действовавший в одиночку. То же подтвердило совещание французских властей: премьер Андре Тардье, министр юстиции Поль Рейно, префект полиции Кьян. Врочем, для убийцы-одиночки столь большое внимание к его персоне было странным: власти, вероятно, что-то скрывали. К этому единодушно приходило общественное мнение.

Начался скорый суд. Репортеры соревновались в поисках скрытых сторон жизни подсудимого, в «ярких» тонах описывали его внешность, реакцию на вопросы прокурора и адвокатов. При первой же возможности Павел Горгулов — высокий, крепко сложенный мужчина, на круглом лице которого еще не зажили синяки и кровоподтеки (видимо, был жестоко избит при аресте), — сделал заявление: он никогда не входил в политические группы русской эмиграции, которую презирает. Он действовал исключительно в одиночку. Стрелял в президента не из личной вражды или мести, но для того, чтобы разбудить совесть мира, из ненависти к большевикам, протестуя против все более укрепляющихся отношений Франции и Советской России. Горгулов казался не совсем здоровым психически, выкрикивал мало понятные слова и сбивчивые проклятия на немецком и французском языке, что заставило репортера газеты «Монд» утверждать, будто убийца — несомненно человек с «двойным дном».

Суд приступил к знакомству с биографией странного русского.

Защитить убийцу взялся знаменитый парижский адвокат мэтр Жеро.

Первое же заявление его подзащитного потрясло зал судебных заседаний: Горгулов признался, что убил Поля Думера совершенно случайно, выстрел предназначался английскому королю или советскому посланнику Довгалевскому. Затем Горгулов подтвердил, что, будучи человеком правых воззрений, он является главой русских фашистов во Франции.

Газеты вновь оживились. Слухи один нелепей другого ходили по русскому Парижу. Некий чин из бывших генералов ежедневно находил у консьержа письма, содержавшие угрозы. Другой — представитель руководства партии «кирилловцев» — бесконечно вынужден был отвечать на ночные телефонные звонки: неизвестные голоса требовали, чтобы он в трехдневный срок покинул столицу Франции, называли день и час начала общего погрома, передавали из уст в уста, что накануне вечером сами видели колонну молодых русских в форме, напоминающей черную гвардию Муссолини, которые маршировали строем по Елисейским полям...

Кончилось тем, что Павла Горгулова решили подвергнуть психиатрической экспертизе. Комиссия не пришла к единому выводу, хотя большая часть ее членов утверждала, что судебная инстанция имеет дело с психически не совсем нормальным человеком. Или человеком, который со знанием и необычным умением и мастерством играет роль, навязанную ему кем-то...

По требованию прокурора суд приступил к слушанию биографии обвиняемого. Газеты воспроизводили его исповедь: он родился в семье зажиточного казака станицы Лабинской. «Воевал с большевиками в рядах доблестных врангелевских войск. После нашего поражения ветер бедствий забросил меня в Прагу, где я с успехом закончил медицинский факультет, однако как иностранец разрешение на практику не получил. Пришлось забираться в глушь, там начал медицинскую практику и прославился тем, что тайно оказывал помощь больным венерическими заболеваниями...»

Но, конечно, подобная деятельность не могла удовлетворить честолюбивого Горгулова. Он считал себя достойным большего, несравненно большего! Он решил обратиться к политике, объявил себя социалистом, затем фантастом, но особым — зеленым, образовал небольшую группу, так называемую «национал-крестьянскую партию», на знамени которой перекрещивались сосна, две косы и череп. Знамя вышили ему две русские танцовщицы, поклонницы его таланта. Оказалось, что он писал стихи и с помощью еще одной поклонницы — чешки, которая дала ему деньги на издание книги стихов, выпустил под псевдонимом книгу «Бредь.

Сборник подвергался литературной экспертизе русских словесников из Парижского университета. Эксперты подписали заключение, в котором автор, без сомнения, объявлялся владеющим определенным литературным дарованием. Однако специалисты сочли, что большинство произведений недоработаны, реалистические мотивы соседствуют с мистическими, а порой созданными явно под впечатлением больной психологии и бреда.

Книга не принесла Горгулов у денег. Но он продолжал верить в свою литературную звезду, тем более, что многие отмечали его литературный талант. Но подвела его незаконная врачебная практика. Чехи наложили на нее строгий запрет и, можно сказать, выслали Горгулова в Париж.

Здесь он познакомился со своим единомышленником Яковлевым. Они приступили к выпуску газеты «Набат», собирали своих сторонников в рабочих кафе Бйанкура. Газеты воспроизводили стенограмму допроса:

Прокурор: А чем, собственно, занимался ваш приятель?

Горгулов: То есть?

Прокурор: Ну, на что вы жили? Питались, содержали жилище?

Горгулов: Яковлев поначалу торговал дамскими чулками. Потом целиком отдался политической борьбе.

Последний диалог вызывает шум в зале, смех. Обвиняемый, не сдерживаясь, разражается бранью. Судья с трудом наводит спокойствие. Подсудимый немедленно успокаивается и продолжает как ни в чем ни бывало: «Впрочем, с Яковлевым я вскоре порвал из-за идейных соображений. Он категорически отрицал наше приветствие, когда по знаку председательствующего на собрании все в зале поднимали руку, вскакивали в едином порыве и кричали: «Русь! Пробудись!» Яковлев утверждал, что подобным приветствием широко пользуются немецкие и итальянские фашисты. От нас это наверняка может оттолкнуть значительную группу эмиграции и даст богатую шпцу нашим идейным врагам... Короче, мы порвали. Я выпустил программу новой партии, придумал для всех членов единую религию «натурализм», суть которой — любовь к природе и одновременная, всеми способами культивированная ненависть к коммунистам и евреям — врагам всего живущего на свете...

Судья просит обвиняемого покороче рассказать о его дальнейшей жизни:

— Что тут? — говорит Горгулов. — Серые будни, с одной стороны, тайное лечение казаков, заболевших гонореей или сифилисом. Мечта поехать в Харбин для налаживания контактов с нашими единомышленниками; совершить на ракете или специальном авноне межпланетное путешествие; записаться в Иностранный легион и уехать в Бельгийское Конго, жениться на миллионерше.

— Достаточно, — переглянувшись с коллегами, приказывает председательствующий. — Переходите к событиям последнего времени.

— Нет ничего проще! Горгулов, подбоченясь, с вызовом и презрением оглядывает зал. — Снова я попал под действие враждебных сил. На меня донесли французской полиции. Опять прежние обвинения — незаконный прием больных. А в результате меня лишают вида на жительство, это вы понимаете?! Я принужден скрыться в Монако, пробовал искать счастья, играя в рулетку, — все тщетно. Что мне прикажете делать? Я человек и хочу жить по-человечески. Чем больше меня унижают, тем сильнее растет во мне жажда мести.

— Прошу вас, не отвлекайтесь. Дальше, — строго указал судья.

— Не переношу, когда меня понукают, — заносчиво возразил Горгулов. — Я не лошадь. Я — поэт. Я переписывался с Куприным.

— Просили денег?

— Как вы могли додуматься?! Он — гений нашей российской словесности. Я послал ему короткое письмо и подписал: «Я одинокий, одичавший скиф».

— Расскажите, Горгулов, как вы задумали убийство Думера? Один или с группой соучастников?

— Всех возможных соучастников я мгновенно отринул: купят и продадут. Ходила тут одна группка, помощь предлагала и во главе, конечно, герой-полковник.

— Он окончательный сумасшедший, — тихо сказал на ухо мэтра Жеро один из сидящих в зале. — На этом я и буду строить свою защиту.

— Следствие располагает еще одним убедительным доказательством, что убийство готовилось загодя. Об этом говорит последнее жилище Горгулова в Париже... Как вы снова оказались в Париже, обвиняемый?

— Я вернулся нелегально. И здесь узнал, что вы, французы, подло предали моего кумира адмирала Колчака.

— Этим и объясняются его многочисленные портреты на стене вашей комнаты?

— Исключительно!

— И даты, написанные на них, сделаны вашей рукой?

— Моей. Дата смерти адмирала и дата смерти вашего президента.

— Следовательно, вы определили ее для себя точно?

— Выходит, так. — И вдруг, накаляясь, Горгулов заговорил в совершенно другом тоне. — Я все рассчитал. Я готовил убийство. У меня было два револьвера, для верности. Я отправился в собор, где долго молился за успех своего мероприятия. Затем я выпил литр вина. Боясь полиции, я выбрал, наверное, самую плохую гостиницу, где номера сдают хоть на ночь, хоть на час, — третьеразрядное заведение. Казалось, за мной следят повсюду — с момента моего появления в Париже. Среди переодетых полицейских я без труда замечал в некоторых своих бывших знакомых н людей Яковлева. Для отвода глаз я взял с собой в отель проститутку. Но и она показалась мне подозрительной, я прогнал ее. Все мои единомышленники отреклись от меня. Я казался себе затравленным зверем. Осталось лишь доведаться утра. Всю ночь я писал. Рвал и писал снова. Не помню, что это было: письмо, обращение к прежним соратникам или к французским властям... Каждый лист моего сочинения содержал проклятия в адрес наших общих врагов — коммунистов, французов, евреев и чехов.

— И чехов? — удивился судья. — Почему?

— Да потому, что евреи действуют на Европу только через них. Все чехи — хорошо замаскированные евреи. Мне это известно доподлинно.

— Итак, вы писали до утра. Надеюсь, все содержит эта тетрадь, изъятая при аресте. Вот она. На первой странице надпись, сделанная вашей рукой: «Доктор Павел Горгулов, глава русских фашистов, убивший президента французской республики». Это та тетрадь, над которой вы трудились всю ночь?

— Да, та самая. Вы хотели уничтожить мой мозг. Вам это нее удалось. Во мне осталось лишь одно чувство — жажда мести.

— Расскажите, что было утром?

— Да ничего, собственно. Я был зол и слаб от бессонницы. Я выпил еще вина и вышел на улицу. Вид ваших добропорядочных и сытых парижан, спешащих по неотложным делам, по их делам, еще больше взъярил меня. Я проник на выставку, где должен был быть Думер, увидел его и с большим удовольствием выстрелил в него несколько раз в упор. Был схвачен и садистски избит охраной — прошу отметить этот факт особо: он характерен для порядков республики по отношению к иностранцам...

Суд продолжался три дня. Смертный приговор был вынесен единодушно. Услышав, как судья оглашает его, Горгулов в крайнем волнении вскочил с места, сорвал с шеи воротничок, крикнул что было сил, напрягая голос: «Франция отказала мне в виде на жительство! Вы все будете жалеть!» — и выругался. Даже перед смертью Горгулов не смог найти никаких других слов...

Страшная, дикая история! Она, к счастью, ничего не могла изменить в положении русских людей, живущих в Париже, только, может быть, прибавила веры в непостижимую русскую душу, где уживаются рядом самые неожиданные чувства: ненависть и любовь, жестокость и жалость.

Нет, этих русских не поймешь, это особая нация, — только и могли повторять газеты. «Да уж где вам понять нас, — добавлял от себя Андрей. — Дай бог нам самим в себе разобраться».

2

Когда до выписки Андрея из больницы оставалось всего несколько дней, Ирина явилась к нему необычайно взволнованная.

— Что случилось? — встревожился Андрей. — Плохие вести? Что-нибудь с девочками?

— Нет, нет, наоборот, все хорошо... — Растерянность ясно читалась на ее лице. — Просто приехал Сигодуйский.

— Так отчего ты так всполошилась? У нас ведь все решено. Или требуется высочайшее разрешение этого верховного сига?

— Ну, я так и знала! Этого и боялась больше всего — твоей иронии, Андрей, твоей насмешки. — Глаза Ирины наполнились слезами, еще минута и они покатятся по щекам.

Андрей нежно поцеловал ей руку.

— Виноват, Ириша, каюсь. Хочу полюбить твоего Сигодуйского... и что-то мешает, противится этому. Как мы поладим с ним? Хотя я должен быть ему благодарен; помнишь, как Аристарх говорил: он спас тебя для меня... Не беспокойся, я буду сдержан, я попытаюсь подружиться с ним.

Ирина слушала со счастливой улыбкой. Именно этого ей хотелось — дружбы двух дорогих ей людей.

— Я всем обязана ему, я не хочу, чтобы ты смеялся над ним, — шептала она Андрею. Все-таки тревога не покидала ее...

И не зря. Когда Андрей впервые увидел Сиг-Сигодуйского (это случилось в тот день, когда он, наконец покинул больницу), ему с трудом удалось удержаться от улыбки. Невысокий плотный человечек с круглой головой, на которой редкие волосы были расчетливо начесаны на лысину, розово-пунцовые щечки, привычка попеременно сжимать одну ладошку другой — с первого взгляда нельзя было угадать в нем верного рыцаря и преданнейшего друга.

Но он был именно таков. И если более сильное и страстное чувство к молодой красивой женщине жило в его сердце, то он очень умело скрывал его. Другом дома и семьи определила ему быть судьба, и он покорился этой роли. Бедный Сиг!

Временами Андрей жалел своего нового знакомого. И уж, конечно, старался при нем быть сдержанным с Ириной. Он понимал лучше Ирины чувства Дмитрия Сигизмундовнча: бедняга Сигодуйский был беспамятно влюблен. Быть может, это чувство тайного превосходства Андрея, да еще, пожалуй, необыкновенная тактичность Сигодуйского позволили с первых же дней выбрать правильный тон в их отношениях: почти ровесники, они около Ирины играли как бы разные роли. Андрей — почти муж, Дмитрий Сигизмундович — почти отец.

Его житейская мудрость была признана и Ириной, и Андреем. И потому последние решения принимал именно он.

Была снята небольшая квартира, куда после больницы переселились; здесь у каждого была своя комната. Оплатил все, разумеется, Сигодуйский, но сделал это так легко и дружески, что обидчивому Андрею осталось только поблагодарить нового друга.

— Я знаю, что вы не останетесь в долгу, Андрей. Я буду вести реестр, — и придет пора, когда мы разочтемся, — сказал Сигодуйский серьезно. — Пока вам еще нужен покой и отдых.

Это была правда. Андрею никого не хотелось видеть, никуда не хотелось идти: нога еще болела. Только Святосаблин — святая душа — был исключением. Его Андрей всегда был рад видеть.

В очередной слой приход Владимир ошарашил всех новым твердым решением: он остается в Париже; договорился, что занимает место Аристархова на кладбище Сен Женевьев де Буа. Вот это была новость так новость!

— Но ведь ты же собирался возвращаться в Россию? Помнишь, как и отговаривал тебя, даже сердился. Что же случилось?

Владимир рассказывал обстоятельно:

— Пошел я в этот «Союз возвращения». Человек, к которому мне пришлось обратиться — почему-то он смотрел на меня с нескрываемым презрением — сунул мне целую пачку бумаг, какие-то анкеты, велел писать обо всем правдиво и без помарок.

Сел я за испачканный чернилами, щербатый стол и принялся старательно излагать свою родословную. У них она теперь называется странным словом «автобиография». Затем я стал заполнять анкеты, детализирующие эту самую «автобиографию». Вопросы самые простые, но словно с подвохом: где родился, где учился, имею ли военное образование, где проходил военную службу, в какой полк был выпущен, каким путем попал во Францию, чем занимаюсь, политические позиции какой партии разделяю и почему имею желание вернуться в Советскую Россию. А дальше еще куча вопросов по поводу родителей «до третьего колена», что меня особо удивило. К тому же затруднялся я ответить на многое: просто не знал, не помнил! И это вызвало еще более сильное недовольство моего проверяющего — узколицего, с грубым подозрительно скуластым лицом, испорченным, как столешница дырками и щербинами, оспяными метками.

Он бегло посмотрел мои анкеты н вернул их, обнаружив кое-где неясности и неправильности в ответах.

Я все терпеливо исправил. И тогда он, точно жандармский следователь, принялся сличать все написанное мною одно с другим, как будто нарочно отыскивал какое-нибудь несоответствие или ошибку. Наша беседа уже порядочно надоела мне...

В кабинете было жарко и душно. За соседним столом сидела еще одна просительница, средних лет дама, моя соотечественница, бедно одетая, но еще сохранившая в лице высокомерное я горделиво-отчужденное выражение. Я подумал, что вряд ли она полком командовала или заговор какой возглавляла, — ее-то в чем проверять? Дама изнемогала от жары, то и дело обмахивала полное, в глубоких складках лицо поломанным китайским веером и тяжко вздыхала, бросая просительные взгляды на чиновника, который не уставал заниматься мною.

В конец концов мне было продиктовано прошение на заранее заготовленном бланке, в котором я униженно обращался к советским властям с просьбой не отказать в помощи. Прошу, мол, простить мне прошлое и все, свершенное по молодости, недомыслию и во вред русскому народу. Все кончалось клятвой в будущей моей лояльности. Я оставил свой адрес, номер телефона, поставил дату и, расписавшись, посмотрел на скуластого. Он спокойно и молча выдержал мой взгляд.

— Когда я могу надеяться получить ответ? — не выдержав затянувшейся паузы, спросил я.

Он принялся медленно объяснять мне, каким злом для страны явилась эмиграция и сколько плохих людей, сумев избежать полагающейся им кары за содеянное, скрылось за рубежами Советской России. Перепроверка моих анкет, — дело чрезвычайно хлопотное, и, — он не скрывает! — весьма долгое, ибо в «Союзе возвращения» мало сотрудников. Помогают исключительно на добровольных началах, без всякого вознаграждения эмигранты, которые такой работой добиваются скорейшего возвращения на родину. Это право требуется заслужить, разумеется...

Я слушал, слушал и вдруг как-то сразу все — и кабинет, и советский чиновник (чекист, вероятно) со всеми его подходами и неясными намеками — все это стало мне глубоко отвратительным. Я прервал беседу, сказал, что приду через недельку-другую, а сам решил про себя окончательно, что ноги моей здесь больше не будет. Но на прощанье хозяин кабинета ткнул мне еще бумагу о неразглашении разговоров, проведенных со мною здесь, сказал, что у меня будет еще много возможностей доказать свою преданность России. Я сухо кивнул и вышел с непонятным и огромным облегчением, словно бог отвел от меня огромную неприятность. Сам Господь наставил меня и помог выбрать дорогу, по которой я уж точно теперь пойду, выполняя слово, данное мною Христофору, — останусь на его месте и постараюсь жить спокойно и достойно, как жил он...

И Андрей, и Ирина были давно готовы к этому решению Святосаблина н его попытке вернуться в Россию. Они просто не верили, а оказалось, Владимир помышлял об этом серьезно. Во всяком случае, его судьба была решена. Гораздо сложнее все было у них самих. Еще совсем недавно каждый мог принимать для себя любые решения. Сейчас их было трое, да еще две девочки, дочки Ирины в далекой Бнзерте.

Как все сложатся теперь? Где жать? На какие средства? Чем может заняться Андрей, потерявший работу и целиком положившийся на Сигодуйского? В любом случае, пока оставалось как можно быстрее и лучше узнать и понять друг друга.

Дмитрий Сигизмундович не хотел быть навязчивым, он старался приходить не с самого утра, а поближе к обеду и не засиживаться допоздна. Однако Андрей успевал о многом говорить с ним и все больше проникался уважением к новому другу. Он не казался теперь ему смешным. Сигодуйский был весьма спокойным, молчаливым и вовсе не словоохотливым человеком, довольно скупым на слова и улыбки. Вероятно, таким Дмитрия Снгизмундовича сделали прошедшие десять лет. Он постарел, похудел, посуровел и совсем был не похож на слабохарактерного доктора-толстяка в длинной кавалерийской шинели, портрет которого так живо не раз рисовала ему Ирина. Они говорили о многом — и даже о политике и общих вопросах...

Приехавшему из Бизерты несколько дней назад Сигодуйскому по-особому виделось положение русской эмиграции, считавшейся себя политической силой, оказывающей определенное влияние и на жизнь столицы Франции и всей страны. Сигодуйский высказывал вполне трезвые взгляды и на будущее русских — на их акклиматизацию и закономерное отторжение и даже на решение определенной группы по тем или иным обстоятельствам, зачеркнув свое прошлое, вернуться на родину. Рассуждая политически зрело и достаточно дальновидно, он предсказывал быстрый рост фашизма в разгромленной Версалем Европе, рождающей и пестующей силу, которая в скором времени начнет самоутверждаться среди своих и других народов при помощи милитаризации, демагогических теорий, подготовки и развязывания ряда локальных войн — из них в конце концов вырастет и большая, глобальная война.

Эти взгляды в основном вполне разделял и Белопольский. С удивлением внимала философско-политическим воззрениям Дмитрия Ирина, переставшая понимать своего старого, всегда аполитичного знакомого. Она просто не узнавала его.

Андрей же считал, что Сигодуйский слишком переоценивает силу и.участие русских боевиков в ударных фашистских отрядах. Русские достаточно нахлебалисьполитики у себя дома, и она не дала нм ничего: ни власти, ни денег, ни положения. И что говорить, если здесь, в центре Европы, они не смогли защитить своего командира — практика и теоретика вооруженной борьбы с мировым большевизмом.

— Имеете в виду генерала Кутепова? — спросил Дмитрий Сигизмундович.

— Так точно! Где он? Где его воинство? Расползлись по щелям, как тараканы!

— Вот тут вы и ошибаетесь, — возразил Сигодуйский. — Хочу вам кое-что напомнить. Пустой, но прелюбопытный случай. Вам Ирина, конечно, рассказывала о нашем вояже из Крыма? Да? И не сомневался. Может, вы запомнили и тот факт, что у нас на борту неожиданно оказались и деклассированные офицеры — члены банды капитана Орлова? Это были окончательные бандиты, готовые убивать и грабить своих и чужих, не верящие ни в бога, ни в черта. Много подлых дел оказалось на их совести. Зная, что всех ждет в лучшем случае петля, они тайно покинули наш кораблик и сумели затеряться в Константинополе. С тех пор я не имел счастья встречаться ни с одним из них. И вдруг — представьте! — два дня назад, находясь в поиске квартиры, встречаю абсолютно незнакомого мне человека, который, раскинув руки, бросается целовать меня, крича:

— Ба, Сиг! Что за встреча! Браво! Да ты ничуть не изменился. Сиг! Я узнал бы тебя и с расстояния пушечного выстрела, спаситель ты мой!..

А надо вам сказать, Андрей, что очень не люблю я, когда меня так называют, на «ты» к тому же, и почему-то считают спасителем, коим я для этого человека никогда не являлся и на брудершафт с ним не пил. Человек, однако, тоже изумился и отступил. И я тут же узнал его. Он из тех, из орловцев, это без сомнения. И представьте, фамилия его тут же приходит мне на память. Странная такая фамилия, редкая — «Дузик». Я и спрашиваю:

— Так вы, Дузик, из орловцев?..

Белопольский насторожился: какие-то еще неясные воспоминания поведала эта фамилия и у него.

— Почему это «из»? — отвечает он нагло. — Я Дузик, но я сам по себе. Дай обниму тебя, любезный мой Сиг. Не одолжишь ли мне сотню франков с отдачей? Проигрался тут на днях, рассчитывал отдать сегодня — не получилось. Дай, брат, ты ведь добрый. Клянусь, верну. Через неделю-другую, клянусь всеми святыми. Ты здесь живешь? Я тебя найду!

Я дал ему десяток франков и еле отбился. Мерзкий, скользкий тип! Вот так вырождается русское воинство...

— Ну, не все же такие, — вставила Ирина, внимательно слушая беседу. — Сколько прекрасных, честных людей живет в Париже?

— А сколько негодяев? — рассердился Андрей: — Ты забыла о тех, кто подстроил мне аварию? Это ведь тоже были когда-то русские офицеры...

Дмитрий Снгизмундович потребовал, чтобы Андрей подробно рассказал о случившемся.

— Не нравится мне все это, друзья, — сказал он, выслушав длинный рассказ Андрея. — Надо все это обдумать серьезно. А пока забудем об этом и будем обедать.

Разговор, который повел на следующий день Сигодуйский, был очень серьезен. Дмитрий начал с того, что... предложил им немедля покинуть Францию. В Париже после аварии Белопольский вряд ли сможет рассчитывать на работу шофера такси. Ему придется трудно: машин на улицах все больше, движение интенсивней, пассажиры и полицейские, точно сговорившись, то и дело придираются к водителям. Работу без сомнения придется менять. Присутствие где-то поблизости группы «полковника» и полное незнание того, что они замышляют в отношении Белопольского, сделает их жизнь невыносимой, полной ежеминутного ожидания удара из-за угла. Тут лишь два выхода. Первый — добыть эти сведения от противника, наступать, захватить, скажем, того же Дузика, который судя по всему, трус и, если припугнуть его полицией, расскажет все. Но кто из них способен сейчас на подобные действия, — налететь, захватить, — когда все они, не в обиду для каждого будет сказано, — инвалиды? Остается второй выход — бежать из Парижа. Это однозначно.

— Так что же, Дмитрий, ты рекомендуешь нам возвращение в Бизерту? Где там работать? Мы же все умрем с голода.

— Твоя правда, Ирина. Но я не думал и минуты о возвращении в Бизерту. Есть иной вариант. С моей точки зрения, очень перспективный. Надо лишь десять минут, чтобы ввести вас в курс дела, друзья. Готовы ли вы выслушать меня сейчас?

Андрей и Ирина приготовились внимательно слушать. И вот что поведал им Сигодуйский.

...Еще в конце двадцатых годов в среде русских эмигрантов, главным образом крестьян и казаков, вырвавшихся из Турции, испытывавших все невзгоды жизни на Балканах, большую популярность получил призыв «сесть на землю» — получить в свое пользование участок величиной хоть со шляпу и кинуться обрабатывать его со всем рвением селянина, надолго оторванного от дела войной. Первой страной, готовой принять русских, оказался, как ни странно, Парагвай — далекая латиноамериканская республика, обещавшая переселенцам не только бесплатную землю и примитивные орудия труда, щедрые посулы и небольшую ссуду для обзаведения немудреным хозяйством.

Началась массовая компания, которую, точно по одному общему звонку, подняли газеты. Парагвай расписывался, как земной рай, как страна неограниченных возможностей: огромные земельные участки, плодородная почва, диковинные урожаи по нескольку раз в году, превосходный климат, обеспеченное богатство в рекордные сроки. Во главе дела по сбору добровольцев, изъявивших желание перебраться в чудесную заморскую страну, встал генерал-майор Белякоев (и тут генерал!), развернувший шумную даже по тогдашним российским масштабам и интенсивную деятельность. Господин Белякоев читал лекции, широко давал интервью — рассказывал о поистине сказочной заморской стране. В его контору кинулись сотни и сотни эмигрантов. Люди продавали с себя все, чтобы купить пароходный билет, стоивший совсем не дешево — более двух тысяч франков. Океанская пароходная компания — какой-то очередной Ллойд — брала на себя все заботы о. переселенцах. Переполненные суда из Гавра направлялись до Буэнос-Айреса. Дальше, к воротам «рая», следовало добираться еще и железной дорогой.

В конце концов, отплыла первая партия, вторая. Эмиграция замерла, с нетерпением ожидая первых известий от родных и знакомых. Каждый понимал: дорога дальняя, почту возят, естественно, те же тихоходные пароходы... Примерно через полгода пришло из Парагвая первое письмо, пятое, десятое. Они вызвали всеобщий взрыв негодования. Все переселенцы оказались обманутыми самым подлым образом. Никто не ждал их приезда, ничего не было приготовлено. Ни денег, ни инвентаря. Только девственные темные джунгли стояли вокруг непроходимой стеной. Корчуй любой участок руками, обрабатывай сколько хочешь и как умеешь. Можешь заняться и личным строительством — сооружай вигвам или небольшую хижину... Больше всего эмигрантов обескураживал подлый обман, жертвами которого они стали. Некоторые, более молодые и имеющие специальности, собрались в колонну и пошли через тропические леса к столице страны городу Асунсьону, рассчитывая найти там хоть какое-то применение своим способностям. В той, первой колонне, ушел и Павел Анатольевич Нефедов — геолог, выпускник Петербургского Горного института, ученый и практик, — о нем еще будет речь впереди...

После доставки первой партии писем в Европу разразился второй, еще более шумный скандал, ибо выяснилось, что генерал Белякоев и вся его команда оказались просто вербовщиками корабелов и плантаторов, которым нужны были недорогие рабочие руки. Нужно ли говорить, что банда Белякоева тут же исчезла бесследно...

С тех пор прошло много лет. Стойкие, не боящиеся никакого труда русские люди, умеющие приспособиться к любым, даже самым тяжелым условиям, вырубили и выжгли леса, вспахали землю в приглянувшемся нм месте, построили с десяток, а может, и полтора добротных домиков, окруженных «тынами» наподобие казацких заборов, с хозяйственными службами, резными воротами, высокими окнами и ставнями, украшенными узорчатыми наличниками. Короче, дома-крепостицы, так напоминающие казацкие хутора на Дону и Кубани... В Парагвае их зовут «гасьендами» или «виллами», — закончил свой рассказ Дмитрий Сигнзмундович.

— Ну и что все это значит, дорогой друг? — спросил Андрей. — Вероятно, вы рассказываете нам все это с какой-то целью?

— Цель есть! Но о ней потом... А пока полюбопытствуйте, что я выписал из одного справочника. Это специально для вас и Ирины. — Дмитрий Сигизмундович достал из кармана плотный лист бумаги, мелко исписанный аккуратным красивым почерком.

Андрей начал читать:

«Парагвайская республика еще мало исследована и мало заселена. Она состоит из равнин и невысоких холмов, покрытых непроходимыми лесами. Горная цепь между реками Парагваем и Параною прорезает страну с севера на юг. Реки обильно орошают страну. Они широки и глубоки. Упавшие стволы деревьев, лианы, ползущие водяные растения, плывущие в большом количестве травы, придают этим рекам особый колорит.

Климат подтропический, состоящий из быстрой смены двух времен года — зимы и лета. Зимой зреют апельсины. Летом бывает жара и засуха. Но вообще, климат считается очень здоровым.

— Ура! — притворно поднял голос Андрей. — Меня все это вполне устраивает. Продолжайте, пожалуйста, Дмитрий Сигизмундович. Простите.

Население Парагвая состоит из трех категорий. Главная масса — мулаты, метисы, креолы, представляющие смесь индейцев и негров. На втором месте находятся индейцы племени гуарани, лангуасты и еще некоторых племен. Третью категорию жителей Парагвая составляют выходцы из Аргентины и других стран Америки. Занятия населения самые разнообразные. Чем же занимаются эти люди? Здесь заготавливают и сплавляют лес на тростниковых плотах, выращивают чай и табак. В незначительных количествах высеивают маис, маниоку, активно занимаются садоводством, разводят апельсины, бананы, хлебное дерево. На степных угодьях развито скотоводство, дающее солидные прибыли (лошади, овцы, свиньи, коровы и мулы)... Пишут, недра богаты ископаемыми. Есть предположения, что в Парагвае имеются солидные запасы нефти.

— Все это очень интересно, Дмитрий Сигизмундович, — Андрей вернул записи Сигодуйскому. — Но почему вдруг Парагвай? Вы уезжаете туда?

— Да, уезжаю. И надеюсь, не один, а с вами, мои друзья.

— Но позвольте, мы не думали об этом, — вскричала Ирина. — Андрей никуда не собирается.

— Подожди, Ирина, пожалуйста. Не торопись. Дмитрий Сигизмундович, возможно, еще не все сказал.

— Нет, я лучше не буду говорить, я вам лучше что-то покажу.

Он достал черный конверт и высыпал на стол целую пачку фотографий. Вместе с ними выпала и старая карта, нарядно потрепанная на сгибах.

На верхней фотографии была изображена двухэтажная вилла и возле раскрытого забора — женщина на кауром длинноногом жеребце под казацким седлом. Шляпа с широкими полями бросала тень на лицо женщины, судя по всему, уже немолодой, но крепкого, плотного телосложения, уверенно державшейся в седле.

На втором снимке была сфотографирована та же вилла, но изнутри, со двора, засаженного вечнозелеными кустарниками, густыми зарослями бамбука и камыша. На заднем плане виднелись густые леса и пастбища.

Следующая карточка на паспарту показывала поселение как бы целиком и сверху: вероятно, фотографу для создания такого вида пришлось залезть на высокое дерево.

Многие фотография демонстрировали — крупно и мелко — аборигенов здешних мест, видимо. Тут были и негры, и метисы, и некие поселенцы, в которых с трудом можно было признать русских. На это указал Сигодуйский, охотно дававший пояснения и всячески восхвалявший Парагвай.

Граждане этой страны на фотографиях имели как бы общий для всех вид. Коротко подстриженные, скуластые и голые до пояса мужчины, с саблей на ремне, поддерживающем юбку и сумку неизвестного назначения. На ногах — подобие туфель, подошва которых укреплялась ремешками. Внешний вид женщин почти ничем не выделял их из групп мужчин. Только ребенок, привязанный у каждой за спиной да пончо — квадратные платки на плечах с прорезью посередине для головы, выкрашенные в коричневый или красный цвет.

Вытащил Сигодуйский и карточку, показывающую внутренний вид европейской виллы, а затем и жалкую внутренность парагвайского жилища. Сиг был обо всем осведомлен и рассказывал с охотой, но тут уж вмешалась и Ирина: хватит разговоров, Андрей устал, ему необходимо отдохнуть. И вообще, ей решительно непонятен весь этот нескончаемый разговор о Парагвае и такие подробности, словно через несколько дней они должны приготовиться к плаванию через океан.

Сиг тяжело и шумно вздохнул, окончательно погрустнел и заметил: разговор, действительно, нм предстоит непростой и нелегкий. Дело в том, что именно эта заморская, мало цивилизованная страна должна в недалеком будущем занять большое место в его жизни.

— О чем ты говоришь, Дмитрий Сигизмундович? Прошу, объясни, наконец, в чем дело? И не пытайся скрыть что-то. Знаешь ведь, я сразу пойму, когда ты говоришь неправду.

— Дела мои в Бизерте пошли хуже некуда. — сокрушенно начал Сигодуйский, стараясь сгладить шуткой плохие вести. — Похоже, я всех уже вылечил в городе, друзья. Клиентура упала. Лекарства, все без исключения, значительно поднялись в цене, а доставать их становится все труднее и труднее. Такова общая ситуация. Тут главное — не потерять ни минуты... Вы уж простите меня, что я забиваю ваши головы презренной коммерцией. Полагаю, особенно вам, князь, и тебе, Ирина, все это ни к чему.

— Как ты можешь и выговорить такое, Дмитрий? И это мне, которая спокойно прожила столько лет за твоей спиной? В полной мере пользовалась твоими благодеяниями, думая, что мы — родные люди. А ты говоришь такое?! Как тебе не стыдно?

— Напрасно вы, Дмитрий Сигизмундович, — решил вмешаться и Андрей. — Во времена житейских осложнений первый закон — верить друзьям и опираться на них. Не следует ссориться. Все мы должны быть едины. Продолжайте, пожалуйста, Дмитрий Сигизмундович. Мы слушаем вас.

— Все эти годы судьба была милостива к нам. Но теперь все в мире, похоже, вновь переворачивается. И пока есть еще возможность, я решил продать аптеку и склад своему компаньону, по его цене. Ума не приложу, в какой момент я стал беднеть, а он богатеть, да бог ему судья. В его честности я ни минуты не сомневаюсь: столько лет знакомы. Он отличный семьянин, и проработали мы бок о бок предостаточно.

— Но Дмитрий, — взмолилась Ирина. — Не отвлекайся, пожалуйста.

— Да, да, конечно. Излишняя доверчивость — моя вечная манера. Сейчас же я вернусь к сути... Итак, я принял решение продать всю свою недвижимость и дело. А затем поехать в Парагвай и...

Он замолчал, как будто собирался с духом...

— Так вот... Через верных людей я снесся с руководством русской колонией близ Чако в Парагвае. И получил оттуда полную информацию. За деньги от продажи аптеки и склада я пока еще вполне могу купить участок земли. Небольшой, правда, но уж плодоносящий. Заделаюсь колониальным помещиком. Разве это плохо «сесть на землю», вы ведь читаете газеты?

— Все прекрасно, Сигодуйский. Распродался, взял чемоданчик и поплыл. А обо мне ты подумал, посоветовался? Хоть намекнул бы. Неужели думаешь, мы отпустим тебя одного в эти гибельные края, оторванные от всего мира? И тем отблагодарю тебя за все?!

— Но сможешь ли ты жить в тех условиях?! И девочки, — слабо оправдывался Сигодуйский, раостроганный ее словами и тщетно пытающийся скрыть свои подлинные чувства.

— Девочки?! Какое-то время они поживут в настоящих природных условиях — это полезно и укрепит их физически, даст массу полезных навыков. Потом, когда мы осмотримся, мы решим, в какой город перевести их на учение. Мы едем все вместе или никто не едет. Верно, Андрей?

— Ирина умоляюще смотрела на князя, ожидая его решения.

— Неужели я расстанусь с тобой, Ирина? — не то усмехнулся, не то скривился от внезапной боли Белопольский. — Придется вам и для меня на билет потратиться. Гарантирую свое участие во всех делах и отработку потраченных на меня сумм...

— А что ты умеешь делать, князь? — Ирина успокоилась. Хорошее настроение возвращалось к ней. Ее глаза светлели.

— Я умею все, Ирина Владимировна. Особо хорошо — мостить дороги, тут мне послужит опыт Югославии; рубить и заготовлять лес в горах — этому меня научили в Болгарии; корчевать землю, быть укладчиком шпал, охранником складов, грузчиком, слесарем по ремонту машин. Могу быть механиком, шофером. И еще умею многое другое, чему меня научила жизнь.

— В таком случае, Андрей Николаевич, вы без сомнения — начальник нашей дивизии и ее тылов. Вам выбирать, кого вы захотите взять на должности командиров полков и вообще всех ваших заместителей, — с уверенностью и облегчением сказал Сигодуйский. — Я рад, друзья, что нам не пришлось разлучаться...

Единодушное решение успокоило всех. Но постепенно радостное возбуждение стало проходить, уступая место трудным мыслям о «новой эвакуации», как назвала их переезд через океан Ирина. И еще одна, может быть, самая главная забота все сильнее охватывала Белопольского. Он не говорил об этом Ирине, но думал беспрестанно о том, как встретят его дочери Ирины, как примут…

Глава шестая. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

Это была заранее спланированная и с ювелирной точностью выверенная акция.

Исчезновение из Парижа Александра Павловича Кутепова так и осталось в памяти парижан как событие таинственное, не проявившее после себя никаких следов.

...26 января в десять тридцать утра Кутепов вышел из своей квартиры на рю Русселе 26, чтобы посетить церковь Галлиполийского союза. Генерал обещал жене вернуться к часу пополудни. Он был всегда чрезвычайно точен. Лидия Давыдовна за долгие годы совместной жизни уяснила это достаточно. Генерал не вернулся ни к обеду, ни позднее. Он исчез. Самым таинственным образом, среди бела дня, в центре французской столицы. Участник двух войн, боевой офицер, кавалер нескольких орденов, он с некоторой бравадой демонстративно отказался от телохранителей, даже зная, что за ним следят многочисленные недруги. Его поездки по Балканским странам были всем известны и даже поездки в Финляндию не скрывались, а ведь тогда он находился всего на расстоянии винтовочного выстрела от советского часового.

И вдруг — это исчезновение. Похищение генерала яри свете дня, в центре Парижа, и ни одного сколько-нибудь стоящего свидетеля этого события! Это была выверенная акция советской разведки. То, что похищение генерала проводилось на территории иностранного государства, по тем временам во внимание не принималось. Тем более, что свидетели не предусматривались и их не оказалось.

Среди немногих, кто заранее знал об этом событии, был и один из героев этой книги. Представитель закордонного отдела ИНО ОГПУ Шаброль четко выполнил задание центра.

...Кутепов спокойно направлялся на встречу, как он полагал, с представителями немецкого Генштаба, которых уже знал по предыдущим контактам в Берлине и Хельсинки. На самом деле они не являлись ни немцами, ни генштабистами. Один представлял Коминтерн, другой ведомство Шаброля и был его подчиненным. По паспортам они значились в Париже как австриец Шосель и эльзасец Лаутен Шреген. Немцы после Версаля еще не имели права ни на воинские формирования и, тем более, на разведку и генштаб. Отсюда и понятная Кутепову их таинственность, стремление к конспирации, необходимое, впрочем, для каждой из сторон.

Кутепов нес на встречу отчет о пятилетней деятельности Воинского союза: документы, списки агентов, проходы через «окна», в которые они засылались. Имелась тут и определенная опасность, конечно. Кутепов был совсем один, без охраны. И это оговорили заранее. Отчет обменивался на гарантии будущих больших и совершенно секретных денежных субсидий в пользу Союза. Немцы обещали гораздо больше французов и поляков, «Дезьем бюро» и «Дефензива» скупились, не говоря уж об англичанах, известных своей расчетливостью. В кутеповском отчете РОВСа, среди прочего, поименно назывались и те русские офицеры, которые с его помощью и по его приказу были переданы (для видимости — перевербованы) европейским разведкам для работы против Советов. Внедрение русского человека в родную ему русскую среду отличалось большой простотой и легкостью. Это понимали обе договаривающиеся стороны. В обмен на отчет Кутепов должен был получить наиподробнейшую расписку, в которой, как в союзном договоре, перечислялись постатейно все обязанности и права обеих сторон...

Как было уговорено при последней, прикидочной встрече, Александр Павлович, неторопливо пройдя вдоль квартала до угла, отпустил дожидающегося его офицера-таксиста. На этот раз офицер был из дроздовцев. Кутепов обладал цепкой памятью на лица, и этот офицер из окружения генерала Туркула — с утиным носом и скошенным лихим сабельным ударом подбородком — запомнился Александру Павловичу... Не оглядываясь и не убыстряя шаги, Кутепов сделал знак, отпуская таксера, и вернулся к входу в свою квартиру на противоположном углу квартала, где пересекались улица Русселе и переулок, выходящий на бульвар Удино. Тут его уже ожидали два автомобиля. Зеленое такси и большой красный «Делаж», из которого вышел человек в форме полицейского — их человек — и, поклонившись генералу, предупредительно раскрыл перед ним дверь. Все его действия были предусмотрены. Последовательное исполнение их являлось знаком, что все идет по плану и операцию надлежит продолжать.

Кутепов, согнувшись, ловко полез на заднее сидение. Полицейский занял место рядом с шофером, затянутым в кожу. Обе машины тронулись, проехали не торопясь мимо госпиталя Святого Иоанна, свернули по безлюдной в этот ранний час улице Русселе к Монпарнасу. Здесь в небольшом ресторане и должен был произойти обмен документами и подписание дополнительного соглашения, каждый параграф которого был уже оговорен. «Все же немцы — отличные мастера конспирации, — подумал удовлетворенно Кутепов. — Этого у них не отнимешь. Учиться надо!»

Откинувшись на мягкие подушки, он неприязненно поглядывал на заполняющиеся людьми парижские улицы. Столица Франции всегда не нравилась генералу, казалась средоточием неуправляемого вольнодумства, пороков и анархии. Если бы не штаб РОВСа, расположившийся здесь по распоряжению великого князя Николая Николаевича и генерала Врангеля, Кутепов давно приказал бы перебазировать штаб в Берлин, где все сильнее давал о себе знать боевой дух возрождающейся нации, армии и консолидации всех правых сил. Кутепову гораздо ближе были идеи арийской воинственной нации, ее требование скорейшего пересмотра ненавистного Версальского договора. Кутепов вообще считал, что следует поставить на Германию, единолично и вовремя вступить в секретный контакт с се представителями.

На окраине Парижа, на пустынной нормандской дороге, машины остановились, и в салон к генералу быстро пересели оба немца...

Далее о пути следования двух автомашин ничего достоверно неизвестно. Сведения тех дней в газетах были самые противоречивые: то машины были замечены на дороге Нормандии и якобы следовали к побережью. То какие-то «очевидцы» вспоминали советский корабль, стоявший на рейде в Гавре и внезапно покинувший порт после того, как принял на борт подозрительный груз — тяжелый продолговатый ящик, завернутый в мешковину. Следствию этих сведений было явно недостаточно[1].

Так и осталась неразгаданной эта история — исчезновение русского генерала. И хотя теперь уже доподлинно известно, что похитили Кутепова советские чекисты, его судьба до сих пор толкуется в различных вариантах. Слухи о его смерти очень разноречивы. Документами не подтверждено, умер ли он от сердечного приступа в московской тюрьме на Лубянке или смерть наступила еще на французской земле, когда, затащив генерала в машину, чекисты применили хлороформ или эфир и не рассчитали дозу: прекратив сопротивление, генерал заснул и... не проснулся.

Судьба Кутепова еще долго обсуждалась на страницах известной эмигрантской газеты «Общее дело» Владимира Львовича Бурцева. Некогда раскрывший провокатора Азефа, Бурцев всеми силами стремился поддержать свой авторитет «разоблачителя тайн». Он высказывался определенно и недвусмысленно: похищение русского генерала — несомненное дело рук Москвы. «Я занят этим делом, как журналист, с первого дня, и берусь доказать свое обвинение названных мною лиц, опубликовать все материалы, если мои информаторы разрешат мне эту акцию».

История тайного сыска в России была «коньком» Бурцева. И потому его заявление о том, что в деле Кутепова рано ставить точку, вызвала некоторый интерес у читателей. Бурцев объявил, что располагает обширным и проверенным материалом и обещал, «потянув за соответствующие нити, размотать весь этот запутанный змеиный клубок». Свои версии похищения излагала и другая эмигрантская газета «Последние новости».

И даже знаменитая фельетонистка Тэффи отдала дань модной теме: правда, она не пыталась назвать виновных и не предлагала свою версию похищения. Процесс дал ей возможность еще раз сделать блестящие острые зарисовки русской эмигрантской жизни: обстановку суда, поведение свидетелей и обвиняемых, реакцию французской публики...

2

По договоренности «Доктор» и «0135» окрестили свое участие в похищении Кутепова как «операция груз». Она прошла по плану без сучка и задоринки, как точно продуманная заранее шахматная партия, где воображаемые ходы противников были проанализированы сотни раз и выбраны единственно возможные.

Тем более странным показался Венделовскому вызов, который «Доктор» — Шаброль — передал ему по срочной связи, существующей при чрезвычайных обстоятельствах. Подавляя тревогу, Венделовскнй отправился на встречу.

Он ждал, как всегда, возле второй скамейки справа — ближней от выхода на плас Конкорд.

Шуршали шины на разгоряченном асфальте. Шумела вода в ближнем фонтане. Февральский день представлялся абсолютно весенним. И солнце сияло в полную силу. Шаброль осунулся, под глазами мешки: выглядел усталым, плохо выбритым — против своих многолетних правил, которым Альберт Николаевич не изменял никогда — даже во время подготовки и проведения сложнейших и опаснейших акций. И как всегда, среди этой мирной картины Венделовский ие забывал о реальной опасности, ставшей неотъемлемой частью его жизни.

Эта опасность разлита в воздухе, среди только-только начинающих опутываться зеленой дымкой деревьев, она — в каждом человеке, который идет мимо с безмятежным и доброжелательным видом, в каждом остановившемся неподалеку автомобиле. И с этим чувством надо было жить и работать. Шаброль пришел вторым. Он прошел мимо, делая вид, что выбирает место поудобней. Затем вернулся, осмотревшись, и сел рядом. Но разговора не начинал. И вблизи он выглядел усталым, осунувшимся.

— Отвернитесь, Альберт, — понизив голос, сказал он и, улыбнувшись белозубой, очаровательной своей улыбкой, добавил. — Это проверка: по-прежнему ли работает наша срочная связь. Мы разойдемся сейчас, — он сложил газету и сунул ее в боковой карман пиджака. — Проследите внимательно, нет ли за мной «хвоста». Если чисто, встречаемся через час ровно. Не торопитесь, будьте внимательны.

— Понял, — еле кивнул Венделовский и встал.

— До встречи. Полагаю, ателье Десбона? Ну, успехов.

— К черту!

Они разошлись. Роллан удалялся медленно, заложив руки за спину и сцепив пальцы, — обычный состоятельный человек, позволяющий себе ежедневную часовую прогулку именно в это время...

Они встретились в маленькой портновской мастерской Филиппа Десбона, недавно служившей спокойной явкой. Филипп, как было условлено, откладывал в сторону работу и брался за скрипку: бравурная мелодия была сигналом, что все в порядке, опасности нет и наблюдение ведется.

Шаброль сказал:

— Похоже, с господином Кутеповым при всей легкости дела мы где-то «прокололись». Я до сих пор не узнал, где. И меня это беспокоит. Кроме того, против нас начали работать не недоумки из «Внутренней линии» РОВСа, не престарелые филера Климовича, а кто-то посерьезней. Похоже, на нас вышли немцы-профессионалы и ведомства самого Николаи-Канариса. Можете мне поверить, это реальная угроза.

— И где ее начало, по-вашему?

— По-моему, Монкевиц.

— Где он был все это время? Был ли в поле вашего зрения?

— Да, мы виделись почти ежедневно, придумывали контакты. Более или менее правдоподобные. Выбор и покупку дачи осуществлял он сам. Постойте-ка! Десять дней назад он опоздал на условленное заранее свидание больше чем на час. Объяснил опоздание задержкой в мэрии, где оформлялись документы на дачу, и он не сразу застал нужного чиновника.

— Перепроверяли с чиновником?

— Нет.

— Как же это вы, Альберт Николаевич? Это ошибка! — Роллан Шаброль не скрывал своего недовольства. — Что потом? Не заметили ли каких-либо перемен?

— Абсолютно! Как всегда, Монкевиц точен, исполнителен. Очень увлечен проблемами виллы.

— И у него никаких посторонних личных контактов?

— Пожалуй. Только с одним соседом, эльзасцем. Любитель-цветовод. Разводит гладиолусы, живет через дорогу. Один. Старый холостяк. Владеет половиной дома, достаток средний. Поселился в Оэуар ла Ферьер более пяти лет назад. Знакомств никаких — нелюдим. И Монкевица встретил не слишком любезно.

— Это чья информация? Ваша? Монкевица? Его соседа?

— Мне докладывал «Фунтик». После опоздания Монкевица я просил его не расставаться с «другом». Они неразлучны.

— И все-таки меня тревожит Монкевиц. А что его сосед — француз?

— Эльзасец.

— Любимая агентура Николаи. Скорей всего «прокол» именно тут. Отсюда и начнем проверку.

— Слишком много случайностей в одно время, в последние десять дней. Ко мне в магазин тоже пожаловал немолодой человек с хорошей военной выправкой. Говорит по-французски с чуть заметным усилием. Сразу принялся изображать полное восхищение Натали, оказывать ей знаки внимания, пустяковые, впрочем. Я предположил, что это знакомый ее постоянного ухаживателя — того, из военного ведомства. Но догадка не подтвердилась. Через день я внезапно столкнулся с господином «Ино» около площади Конкорд, на берегу Сены. Он не слишком прятался и легко передал меня другому типу. Этот, можно сказать, являл собой полную противоположность первому, — запоминайте! — высокий, худощавый, с маленькой головой. И в то же время было между ними нечто общее. Чуть позднее, глядя на его отражение в зеркальном окне магазина, я сообразил, что оба имеют вид бывших военных — походка, манера высоко держать голову, четкий шаг... Я захотел услышать, как он говорит. Мне пришлось извиниться, представившись провинциалом, приехавшим недавно из Гавра, и задержать его каким-то идиотским вопросом о способе поездки в Булонский лес наикратчайшим и самым быстрым способом. Мой поднадзорный недовольно пробурчал, что он тоже приезжий, и уже в конце первой фразы я знал, что и он не француз, а эльзасец. Он «тащил» меня весь день. И надо признать, неназойливо и весьма умело, не давая мне никакой возможности оторваться и исчезнуть. Оторваться я смог, когда мне это уже изрядно надоело, лишь с наступлением вечера на крутой улочке, поднимающейся к Секре-Кёр.

...Около художников под красными зонтами как обычно толпились люди. Большинство — молодежь. Переходили от одной картины к другой, вскользь просматривая изображения. Толкались, шумели, смеялись, отпускали шутки. Я успел обогнать своего «хвоста» на белой лестнице, на мгновение забежал в церковь и, выйдя, спустился по иной улочке, смешавшись с другой группой любителей живописи. Внизу мне удалось быстро схватить такси. Для страховки я сделал медленный круг по площади Тэтр и поехал вверх по Елисейским полям к площади Звезды. И оторваться от них я сумел только к вечеру. Поскольку они уже знали адрес моего магазина, как вы понимаете, я не мог вернуться к себе. Я протелефонировал Натали, чтоб она немедля закрылась, вызвал в условленное место Иветту и переночевал в маленькой гостиничке «Наполеон Бонапарт». Мне, вероятнее всего, придется срочно менять город, ликвидировав ковровое дело и компанию «Сулейман Гамидов, Клерман и сын». Вот почему вы срочно понадобились мне, Альберт Николаевич.

— Думаете, все настолько серьезно, Роллан? Чем нам может грозить Николаи и его люди, которые сами должны пока действовать в обстановке строгой конспирации. Французская полиция, если узнает о их присутствии в Париже, не будет в большом восторге от подобного открытия. И примет меры немедля.

— Вы так считаете? — Шаброль призадумался и снял очки в роговой оправе. — Тут есть одна светлая идея, Альберт Николаевич...

Музыка за портьерой умолкла. Вошел Филипп Десбон. Доложил: дважды мимо салона медленно проезжал автомобиль марки «Рэно» без пассажиров. Но тревога Десбона оказалась ложной: машина, по-видимому, была просто неисправной. Покопавшись в моторе и изругав «старую кобылу, место которой давно на свалке», шофер медленно уехал и больше не появлялся. «Доктор» придирчиво и очень скрупулезно расспросил портного о внешности шофера и всех словах, сказанных им около салона. Не уловил ли Десбон какого-нибудь иностранного акцента?

Десбон давал стопроцентную гарантию в том, что шофер был французом. И судя по специфическим словечкам — подлинным парижским водителем. И никем больше: уж он-то знает их предостаточно. Они, конечно, разные, но у всех есть и нечто объединяющее: это не только специальные выражения и термины, но и стойкий запах бензина, въевшийся за годы, и руки в масле, держащие рулевое колесо, и особая небрежная посадка вроде как вразвалочку, с левым локтем, высунутым в окошко. Осторожный Десбон (он всегда становился архиосторожным, когда приходил патрон), выбегал на несколько минут на улицу: попросил баночку бензина (накапал-де нечаянно стеарином на рукав почтя готового пиджака — хозяин не прощает такой небрежности) и перебросился несколькими фразами о новой модели «Ситроена», появившегося в магазинах пару месяцев назад. «Доктор» похвалил его и вроде бы несколько успокоился. И тут же из примерочной зазвучал вихревой вальсовый мотив. Beнделовский прислушался к звукам скрипки, доносящимся из-за портьеры. Мелодия была по-прежнему бравурной.

— Давайте-ка вернемся к нашим агентам, Альберт Николаевич. Вы правы: надо навести ажанов на «эльзасцев». Это сделает Натали через своего старого поклонника и его ведомство. Должны же мы хоть раз по-серьезному использовать ее. Затем она исчезает: ее видели со мной и, вероятно, знают, где она работает. Третье — подробная шифровка в «Центр» о наших новостях. Я меняю город. Предположительно — Марсель. В портовом городе легче потеряться. Особенно среди массы публики, ежедневно прибывающей и отъезжающей пароходами. На это «добро» еще не получено. Все покажут события ближайших дней.

— Моя задача? — спросил Венделовский.

— «Лечь на дно», «законсервироваться» вместе с Монкевицем. Как запасной вариант, если согласится «Центр», поездка на отдых, на курорт, что ли. Модный, но не очень шумный... Есть еще один вариант — студентом в Прагу.

— Я не работал в Чехословакии. Ни разу, Роллан.

— Прага — прелесть. Остерегайтесь только «эльзасцев». Зато Иван Цветков — наш болгарин поблизости. Всегда поможет.

— Думайте, немцы знают о нашем с вами знакомстве?

— Возможно. Если они — с помощью Монкевица или без него — «повели» меня сразу после исчезновения Кутепова, они быстро вычислят и вас. И пожелают познакомиться поближе. Придется поговорить с Монкевицем, еще здесь в Париже, еще раз серьезно пугнуть его РОВСом и нашими связями со Скоблиным. Мы готовы, мол, представить полный доклад об участии подполковника в деятельности некоей разведывательной службы, осуществившей ряд акций не только в Париже, но и в другой столице. Продемонстрируйте его письменные обязательства. Дайте ему денег. И не спускайте с него глаз. В случае необходимости пошлите в Марсель, ко мне. А я уж сумею отправить его дальше. Пусть он знает и про этот наш вариант. Если досточтимый Николай Августович вздумал ставить на двух лошадок сразу, образумьте подполковника и скажите, что подобное у нас не проходит. Никогда!.. Перевербованные двойники нам не требуются.

— Все понял. Связь с вами?

— Пока через «Фунтика».

«Фунтик» — Николай Федорович Абрамов — был в группе советских разведчиков личностью неординарной. Его отец Федор Федорович Абрамов, генерал-лейтенант, окончил Полтавский кадетский корпус, Николаевское инженерное училище, Академию Генштаба. Бывший хорунжий лейб-гвардии Донской казачьей батареи, он стал позднее командиром уланского полка, потом генерал-квартирмейстером штаба 12-й армии. В армии Врангеля Абрамов — командир Донского корпуса, в Софии — начальник III отдела РОВСа.

Оставив Россию, генерал Абрамов очень мучился разлукой с семьей (она осталась в городе Ржеве) и особенно с любимым малолетним сыном. Когда мальчику исполнилось 12 лет, отец нашел способ послать за ним преданного казачьего есаула, ждал, что Колю привезут в Софию. Но тот не пожелал расстаться с матерью и бабушкой, к отцу не поехал. Именно тогда и попал Абрамов-младший в поле зрения чекистов.

А через шесть лет вдруг явился в Москву, пришел на Лубянку и выразил желание сотрудничать с чека, заявив, что готов работать против отца.

Не успели в соответствующих инстанциях провести необходимые проверки и отработать «легенду» для перехода границы, как Абрамов-младший все сделал сам: нанялся матросом на судно, совершавшее рейды между Ленинградом и Гамбургом, в Гамбурге — «сбежал», сел на берлинский поезд и явился к... фон Лампе. Представился ему Николаем Федоровичем Абрамовым, сыном генерала, убежавшим из Советской России, попросил связать с отцом и даже получил от Лампе деньги на дорогу в Софию.

Естественно, он стал работать в РОВСе вместе с отцом. Абрамов-старший очень гордился сыном, сумевшим удрать от комиссаров, его хваткой, умением быстро входить в любую ситуацию. Абрамовы жили на софийской улице Оборище, в небольшом домике с тенистым садом, и хозяйка дома Александра Семеновна была совершенно очарована сыном генерала, счастливо избавившимся от большевиков. И еще более нежные чувства вызывал генеральский сын у дочери хозяйки, молоденькой хрупкой девушки Наташи. Тут расцветала настоящая любовь, которая неминуемо должна была кончиться свадьбой, что и случилось вскоре. Со стороны домик смотрелся как райский уголок. Цветник. Высокий забор, калитка. Деревянные ступеньки на второй, генеральский этаж. «Кабинетный стол», бумаги. На круглом столике рядом — обязательный для всех русских присутственных мест графин и три стакана. В углу — икона с теплящейся рубиновым цветом лампадой. Тут владения казака «Михеича». Он — денщик генерала, посыльный, дворник, охранник и владелец ключей от шкафов и сейфа, комендант здания Воинского Союза.

Картина сложилась совершенно идиллическая. Абрамов-младший законспирировался идеально. Он вызывал недовольство московского начальства лишь тем, что неосмотрительно рвался «в бой». Приходилось сдерживать его, уговаривать не торопиться.

Тем более, что ближайшее окружение генерала Абрамова встретило внезапное появление генеральского сына по-разному. Некоторые считали его по меньшей мере авантюристом. Другие высказывались определенней: «платный красный агент, гэпэушник». Коробила грубость и резкость его суждений, манера говорить обо всем безапелляционно, неумение прислушиваться к чужому мнению.

И в то же время нельзя было не признавать его знание современной жизни Советской России, о которой большинство ровсовцев были осведомлены очень поверхностно, больше из чужих уст, из газет и рассказов очевидцев.

Абрамов-младший о русской жизни знал по собственному опыту, он успел даже поработать в неведомой для многих организации «Осовиахим»...

Любое поручение РОВСа он выполнял с необыкновенным рвением. И все-таки добиться полного доверия ему не удавалось. Особенно недоверчивым оказался начальник контрразведки РОВСа полковник Браунер. Свое мнение полковник не скрыл от Абрамова-старшего:

— Я считаю, генерал, что Николаю Федоровичу доверяться полностью не стоит, его приезд — мистификация чекистов.

Генерал-лейтенант ответил незамедлительно и грозно:

— А я считаю, полковник, ваше недоверие к моему сыну личным оскорблением.

Браунер принес извинения. Но на деле — просто изменил тактику, продолжал наблюдать за Николаем тайно. Ситуация вроде бы изменилась. Николая Абрамова стали посылать в города Болгарии и Югославии. Он давал консультации боевикам перед отправкой их в Союз, помогал изготовлять фальшивые удостоверения и справки — знал о каждом ровсовце, готовом к отправке. Через каналы связи добытые сведения отправлял в Россию.

Но из «Центра» для него поступали пустяковые и эпизодические задания. Как сотрудник резидентуры он совершенно не подходил — был очень на виду и своей напористостью мог испортить любую операцию. В то же время он давал весьма ценную информацию, снимал копии с любого секретного документа, сообщал о готовящихся актах, до мельчайших подробностей раскрывал деятельность своего отца — генерала. Это более всего смущало как Шаброля, так и Венделовского. Работать с «Фунтиком» надо было, по их мнению, не спуская с него глаз.

— На том и решили, Альберт Николаевич, — сообщил Шаброль. — Никаких серьезных заданий. Основное его дело — Монкевиц. Пусть не спускает с него глаз... И теперь сообщение для вас, Альберт Николаевич. «Центр» дает вам новую связь — через торгпредство. Вас найдут. А пока вы остаетесь в Париже, вся связь только через каналы Десбона. Из него, кстати, мог бы получиться неплохой музыкант, как вы считаете?

— Мне он больше нравится как портной, — улыбнулся Венделовский, — и как наш гостеприимный хозяин.

— Ну, так попрощаемся с ним и разойдемся. — Шаброль крепко пожал руку товарищу, и по очереди они покинули маленькую портновскую мастерскую.

...Венделовский шел сумеречной, узкой парижской улицей и снова продумывал весь разговор с шефом — с беспокойством и с неудовольствием. Альберт все время ловил себя на мысли о том, что ему не совсем по душе перемена места и скорый вояж в Прагу. Он полюбил Париж и, думая об отъезде (если «Доктор» сказал о возможном отъезде, следовательно, все уже решено и жди приказа «Центра»), с печалью представлял себе расставание с Францией. Приказ Москвы мог забросить его и на Дальний Восток и в Северную Америку, в этом была особенность его профессии. Он не принадлежал себе и не мог выбирать.

Он вновь подумал об Абрамове-младшем. Представил себя на его месте. Мог бы он работать против своего отца? Для него это было бы совершенно невозможным. А что заставило «Фунтика»? Идея? Или большие деньги? Угроза расстрела его или близких? Нет, тут было нечто иное.

О многих своих товарищах Венделовский знал самое главное — это были идейные люди, защищавшие советское государство и обезвреживающие его врагов, «фунтик», несомненно, был из другой, непознанной им еще породы людей. Венделовский присматривался к нему стараясь понять, разобраться. И не мог. Почему он сам вызвался работать в любом городе, где существовало отделение РОВСа и жил руководитель одного из его отделений? Нет, Абрамов-младший не вызывал симпатий «0135»-го, доверять ему до конца он не мог.

Обдумывая предстоящие перемены, Венделовский решил, что на новом месте он должен будет поменять и свой образ жизни, и внешность, насколько это возможно без грубого грима.

Облик фланирующего богатого человека, посетителя дорогих ресторанов, домов «высокой моды» вряд ли подойдет для Марселя, для его пестрой интернациональной толпы.

Венделовский решил работать под свободного художника — отпустил усы и бороду, перестал стричься у своего парикмахера, запасся легким мольбертом, который вместе с блузой свободного покроя и традиционным шарфом, небрежно повязанным вокруг шеи, завершил нехитрый маскарад. И, разумеется, пришлось поменять квартиру, чтобы не изумлять соседей переменой внешности. Теперь Альберт Николаевич квартировал на Монпарнасе, где «служителей искусства» было немало. Бродя по улицам знаменитого холма, останавливаясь то около одного, то около другого художника сотни их располагались на каждом шагу, углубленные в работу и как бы не замечавшие зрителей — «0135» внимательно наблюдал, не тащит ли он за собой «хвоста». Но слежки не было — он был уверен.

Через Десбона «0135» сообщил «Доктору», что «Эльзасцы» на его горизонте больше не появлялись. Может быть, Шаброль опередил события, слишком перестраховался... Но нет, через Десбона связная Шаброля сообщала: за магазином продолжается демонстративно открытая слежка. У нее «на хвосте» постоянно один из трех «эльзасцев». И хотя Натали через знакомого чиновника уже сообщила полиции о неизвестных лицах, следящих за магазином ее хозяина, меры до сих пор не были приняты: эльзасцы, сменяя друг друга, целыми днями слоняются поблизости. Полиция Парижа не любила связываться с иностранцами, и со своими французами было достаточно хлопот. Оставалось только ждать развития событий.

3

В европейской эмиграции все сильнее и упорнее распространялись слухи о тайных контактах между представителями комсостава Красной Армии и немецкими офицерами, сотрудниками Генерального штаба. Эти слухи будоражили общественное мнение, серьезно мешали официальным французским кругам, желавшим сближения с Советской Россией и восстановления торговых отношений с ней.

«Центр» предложил европейской резидентуре обдумать способ пресечения злонамеренных слухов. Был принят один. Руководителем назначен «0135»-ый. Исполнителем — «Фунтик», фигура подходящая: генеральский сын, а в последнее время, до бегства из России, — командир РККА (по дополнительной легенде Осовиахим легко превращался в армейскую часть). Решили использовать и журнал РОВСа «Часовой», известный своим крайне монархическим и антисоветским направлением, ратующий за национальное спасение и возрождение России, за усиление борьбы с марксистами.

Продумывая операцию, чекисты решили опубликовать на журнальных страницах «переписку» белого и красного командиров, честных русских людей, готовых протянуть друг другу руку дружбы и вместе бороться за новую Русь — не старую, естественно, но и не за ту, что изобрел Ленин, развязавший братоубийственную гражданскую войну.

В первых двух письмах происходило как бы пробное знакомство русских офицеров. Потом «Часовой» поместил на своих страницах весьма примечательный опус:

«Письмо красного командира.

Ниже мы помещаем письмо красного командира, по своему интересу оставляющее позади оба первых. Мы уже писали, что: 1) лицо, сносящееся с нами из Советской России, очень хорошо известно редакции по прошлому и ныне занимает немалый командный пост; 2) редакция совершенно не гарантирует того, что у автора письма нет какой-то другой цели, однако при избрании его сама логика говорит за то, что он искренен; 3) редакция поставила красному командиру ряд вопросов, которые должны дополнить его ответ; 4) редакция категорически утверждает, что «краском» по мере возможности читает наш журнал; 5) редакция ничего не меняет в письмах, оставляя нетронутым все выражения автора».

Далее следует короткий рассказ краскома об армии и ОГПУ, об уничтожении в стране русской культуры. Приводится рассказ о том, как руководимое им подразделение армии защищало больницу от толпы, идущей убивать врачей... В свою очередь «краской» интересовался жизнью русской эмиграции. «Есть ли у вас силы, средства? Многие считают, что вы находитесь на запятках иностранных карет. Мы же, несмотря на успехи власти на Днепрострое, Магнитогорске и в целом по пятилетке, каждодневно обращаем свои взоры к временам Ивана Калиты, Ивана Грозного, Сергея Радонежского и всем тем святым людям, что веками крепили Русь...»

Подпись под письмом выглядела так: «Офицер, ныне красный командир. Верю, что вскоре смогу написать: ,,Свободный русский гражданин"».

Вскоре был напечатан ответ: «Белый офицер — красному командиру» с подписью «Белый офицер. Надеюсь, скоро просто ,,русский офицер"». От редакции публиковалось сообщение: «Автор писем — полковник артиллерии, кадровый русский офицер, участник Белой борьбы с первых ее дней. Редакция помещает эти письма как выражающее мнение большинства русского офицерства за рубежом. Подпись по понятным мотивам опускаем»...

Два следующих письма говорили о задачах славянского единения. Нерушимый блок славян обязан грудью встать против жидо-масонского вала, катящегося на Европу с запада, — так, как в былые времена славяне прикрывали собой Европу от татаро-монгольских орд. Нужен крепкий союз, большую роль в котором, несомненно, сыграет и Германия. Это тоже социалистическая страна, в которой правит народ, но без жидов и коммунистов.

В продолжение и поддержку этих мыслей — следующее, пятое письмо красного командира. В нем высказывается твердая позиция, основанная на полном знании текущего момента. «Краском» утверждает:

«1. Власть пошла на уступки. Коминтерн отошел на второй план.

2. НЭП. На базарах, кажется, все население России. Лозунг «обогащайтесь!», похоже, должен уничтожить все завоевания революции,

3. В армии стало ненадежно. Солдаты не хотят подчиняться политкомиссарам. Командиры одним глазом все время косят в сторону Германии и при малейшей возможности отправляются туда на учебу.

4. Ни один дурак не пойдет сейчас занимать Россию. Иностранцы знают ее лучше вас. Выступления в эмиграции Милюкова, Деникина, Головина, их призывы и обещания — все оканчивается одними пустыми словами. У эмиграции нет козырей.

5. Япония воевать сейчас не будет. На дальнем Востоке у нее есть армия, которую Советам будет нелегко разгрызть. Польша может скушать Литву. Для нее и Германии это лучший выход в решении Данцингского вопроса...»

И в заключении: «Надо мирить государства во имя борьбы с большевизмом. Не сидите сложа руки...

Красный командир».

«Белый офицер — красному командиру»

«Перед лицом событий, назревающих в России, всем, кто хочет считать себя русским патриотом, необходимо протянуть друг другу руки и быстрее найти общий тактический путь...»

Отношения налаживаются, переходят в новое качество.

«Белый офицер — красному командиру»:

Дорогой собрат!

...Пусть каждый русский солдат и командир гордо заявляет: «Мы, русские воины, чтим светлую память наших героев. И пусть найдутся новые русские люди, способные повторить их незабываемые подвиги... Привет вам, командир, и всем русским доблестным орлам из нашего грустного невольного далека...

Как только окажетесь в Германии, соблаговолите сообщить нам Ваш адрес. Надеемся на продолжение корреспонденции.

Белый офицер».

Было еще несколько писем, и их регулярно печатал «Часовой».

Русские «эмигранты с интересом пересказывали друг другу прочитанное, гадали, кто же авторы писем. И вдруг шокирующее открытие в отделе объявлений и курьезов вечерней газеты; тут было напечатано обращение к доверчивым глупцам. Каждому, кто не побоялся бы эксперимента, предлагалось взять все письма, опубликованные «Часовым», и прочитать сверху вниз заглавные буквы первых абзацев. Любопытствующие произвели опыт. Получилось: «Да здравствует СССР!»

И следом — карикатуры, анекдоты, насмешливые пародийные репризы... Русские и парижане, смеясь, узнали «кто есть кто» или, как выразился кто-то, «сказку о том, как один офицер другого обдурил»...

Самое активное участие в этом политическом розыгрыше по поручению Венделовского принял «Фунтик». И хотя он заслужил похвалу «Центра», задание казалось ему недостаточно серьезным. Абрамов-младший не скрывал своего недовольства, рвался к делу. Таким считалось наблюдение за полковником Монкевицем. Венделовский наставлял своего подопечного: полковник — человек не только опытный, но и очень ловкий. И то, что они вместе ездили в Россию и оба участвовали в похищении Кутепова, значило не так уж и много, хотя Монкевиц был способен выкинуть что-нибудь совсем непредсказуемое: передать себя в руки французской полиции, потащив за собой всю цепочку и, раскрыв обстоятельства похищения Кутепова, получить миллион и бежать, подготовив побег безукоризненно, и исчезнуть, ловко заметя следы. Монкевиц мог убрать «0135»-го, такое уже не раз приходило ему в голову и заставляло осторожничать и подстраховываться. В конце концов, Монкевиц в поисках выхода мог дать перевербовать «0135» одному из «эльзасцев». Для Венделовского это был худший вариант. Он пришел в голову последним, и чем больше размышлял над этим Альберт Николаевич, тем больше склонялся именно к нему. Встречу (или встречи) мог засечь лишь «Фунтик»: его не знал ни Монкевиц, ни «эльзасцы» (по-видимому), «0135»-го знали все. Оставалось надеяться лишь на Абрамова-младшего, который все еще не совсем серьезно реагировал на четкие инструкции. Его сумасбродным выходкам не было конца. Вдруг он исчезал на неделю — не выходил из спальни, где предавался любви со своей очаровательной молодой женой. «Имею я право на медовый месяц?» — парировал «Фунтик» упреки Венделовского.

Потом — новая страсть: Фунтик начал коллекционировать марки. Филателия, казалось, поглотила его целиком. Он накупил каталоги, альбомы, лупы, вступил в филателистическое общество. И как все, что он делал, «сопровождал свое увлечение широкой рекламой. У входа в дом, на Оборшцте 17, прямо на заборе появилось объявление: «Покупаем и продаем марки всех времен и народов, континентов и государств. Спрашивать членов международного филателистического общества комиссионеров — «Чичо», «Славчо» и Николая — здесь, в этом доме».

Венделовский не приветствовал увлечения своего подопечного. Но Шаброль успокоил его: если будут в доме Абрамовых новые люди — это неплохо, для конспиративных встреч ничего более хорошего не придумаешь!..

Продолжая несколько настороженно относиться к «Фунтику», Венделовский принял решение ограничить его контакты со своими сотрудниками, хотя эта мера выглядела запоздалой и Абрамов-младший был уже осведомлен достаточно. Правда, с передислокацией группы «Доктора» в Марсель в «цепочке» образовались определенные «дыры», мешающие недостаточно осведомленному человеку установить, кто с кем непосредственно связан и кому подчинен. Венделовский употреблял много сил, чтобы сдержать активность «Фунтика» и постараться загрузить его так, чтоб у него оставалось не слишком много свободного времени для «самодеятельности». «0135»-ый дал ему приказание ежедневно докладывать о поведении Монкевица с утра до вечера, не оставляя его одного ни на минуту. «Фунтик» всячески демонстрировал усердие и преклонение перед всеми способностями Венделовского. Он организовал в своей квартире фотолабораторию, в которой совершенно бесстрашно переснимал переписку в двух экземплярах. Вместе с женой он увлекался спортом (летом — туристские маршруты, зимой — лыжи), даже записался в фешенебельный клуб. И в этом мнения Шаброля и Венделовского по поводу деятельности «фунтика» расходились решительно...

Однако к Абрамову-младшему придираться было трудно: дело свое он выполнял быстро и легко, словно играючи. Вероятно, он не догадывался, как внимательно следят за ним в РОВСе. А к Венделовскому поступали сведения об этом. Вместо полковника Александра Браунера слежку за Николаем Абрамовым поручили ровсовцу капитану Фоссу, который пока что, правда, стремился лишь удостоиться дружбы с генеральским сыном. Пользуясь, как ему казалось, подходящим случаем, Фосс предложил «Фунтику» взаймы без процентов небольшую сумму денег. Новое действующее лицо в окружении Николая Абрамова заставило «Доктора» насторожиться я принять кое-какие предупредительно-разведывательные действия. Справедливость этих действий Венделовского была признана в группе «Доктора» единодушно...

Но время шло быстро, Шаброль же пока молчал — ни одного сообщения из Марселя. Наконец, дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки — Филипп Десбон передал «0135»-му шифровку: «Доктор» извещал, что натурализация в Марселе заканчивается нормально. Иветта может начинать перемену базы согласно плана. Магазин фирмы «Сулейман Гамидов, Клерман и сын. Торговля коврами, антиквариат» частично проведен в Марсель. Туда же перебралась мадам Пино. «0135»-му надлежит совместно с Монкевицем, который в переписке получал номер БЖ/13 и кличку «Монокль», ждать указаний в Париже, ничего не предпринимать, фиксируя каждое новое появление «эльзасцев» в любой точке Парижа. Новая связная выехала. Имеет приказ самостоятельно выйти на шефа, которым на время отсутствия «Доктора» в Париже назначается «0135»-ый.

«ДОКТОРУ» ИЗ ПАРИЖА ОТ «0135»

«Встреча с «Ивашко» состоялась, прошла благополучно. Технически грамотна, старательна. Имеет отличную «крышу». На отработку связи нужен месяц.

Один из «эльзасцев» арестован полицией возле магазина на Мак-Магон. Отпущен после проверки из-за отсутствия преступных намерений. Жду указаний.

0135».

ИЗ «ЦЕНТРА» В ПАРИЖ «0135»

«Имеется принципиальное решение руководства вашем переводе в Прагу; учебе местном юридическом институте. Документы, посланные с «Ивашко», являются основой вашей легенды. Уточнения предлагаем внести после встречи с «Доктором». Планируется встреча с руководством где-либо на территории Чехо-Словакии. Предположительно середина лета. Место и время будет уточнено.

Рекомендуем активное внедрение в правое крыло студенческого Союза.

Приказываем постоянно держать в поле зрения Монкевица и всех «эльзасцев», один из которых зафиксирован в Берлине, в профашистском обществе. Предполагаем, последует ряд попыток перевербовать Монкевица.

Центр».

«ДОКТОРУ» ИЗ ПАРИЖА ОТ «0135»

«Вчера вечером Монкевиц, усыпив «Фунтика», оторвался и исчез. Веду поиск. Прошу помощи.

0135».

ИЗ МАРСЕЛЯ «0135» ОТ «ДОКТОРА».

«Выезжаю последним поездом. Встречаемся на даче Монкевица.

Доктор»

4

Более суток Венделовский ничего не знал о таинственно исчезнувшем Монкевице. Виноват был «Фунтик», он упустил полковника. В последние дни, как заметил Николай, Монкевиц вел себя спокойно, не делал даже попытки избежать общества «Фунтика», как бывало прежде. Этим и вызвал у него определенные опасения. Днем, в самое жаркое время, они вместе сидели в тени сада Тюильри, потом решили покататься по Сене: все же прохладнее у воды к вечеру, когда весь город казался раскаленной духовкой. Отправились в Озуар ла Феррьер без определенной цели — просто погулять и освежиться на воздухе. Зная не проходящее никогда стремление Николая Августовича Монкевица вкусно поесть в хорошем ресторане, Абрамов-младший разрешил и себе сегодня немного расслабиться. Они устроились на открытой террасе ресторана, вкусно пообедали, заказали немного вина. В городе уже ощущалась предвечерняя прохлада, когда им подали кофе и счет. Платил «Фунтик».

Сиреневые сумерки сгущались над Парижем. И тут же стало возникать повсюду море огней: светящиеся и бегущие в никуда строчки ярких реклам, пунктирные цепочки фар автомобилей, полыхающее пламя освещенных входов в театры и синематографы, сверкающие огнями витрины магазинов, больших и малых развлекательных заведений.

Монкевиц и Абрамов-младший, оба в прекрасном настроении, фланировали по Елисейским полям, многозначительно посматривая на проходящих мимо хорошеньких женщин.

— Неплохо было бы закончить вечерок, — начал было беспечно подполковник фразой, не требующей продолжения. Но выдержав паузу, пояснил. — У какой-нибудь из этих курочек, этих милашек... Как ты смотришь на такую блистательную перспективу? У меня и телефончик имеется, обязан предупредить о приходе. Так что решай, голубчик. Ни много денег, ни много времени не потребуется! — Он рассмеялся чуть нервно, глядя на спутника выжидательно...

Однако, помятуя четкие инструкции «0135»-го, Абрамов от продолжения чудесного вечера отказался решительно.

Чтобы убить время, решили пойти в синематограф, куда их привлекли огромные фоторекламы. У «Фунтика» возникло стойкое чувство сделанной ошибки, как только они оказались в довольно плотной толпе, устремившейся в зрительный зал. Они вошли, отыскали свои места и сели рядом. Николай Абрамов — с края, возле широкого выхода, где, подсвечивая себе электрическими фонариками, билетерши усаживали на свои места опоздавших...

— Полагаю, нас не ждет тут ничего хорошего, — лениво растягивая слова, сказал Монкевиц. — К счастью, у меня есть немного виски. Предлагаю по глотку — как бальзам на духу. Хлебнем?

— По глотку, не более, — предупредил «Фунтик».

Он выпил и почти тотчас захотел спать. Очень. Ощущения были странными, непривычными: глаза закрывались, голова то и дело падала на грудь. Тело стало слабым и непослушным. Неужели в виски Монкевиц успел подмешать что-то снотворное? Но когда?

— Ты что, Николай? Устал, спать захотелось?

— А ты?

— Я в порядке. Мы чуть-чуть подремлем, а потом к моей цыпочке на часок сбегаем. Что с тобой? Хочешь спать? Так подремли. Фильм, вероятно, не очень интересен.

Так в полудреме, на всякий случай тесно прижав плечо к руке Монкевица, спокойно лежавшей на ручке кресла, «Фунтик» промучился весь фильм.

Вероятно, снотворное все-таки было подмешано в виски, и только усилием воли Абрамову удалось преодолеть дремоту.

Когда выходили из зала, «Фунтик» цепко ухватил Монкевица за локоть. Они медленно продвигались сужающимся коридором к выходу. Сзади и спереди во много рядов двигались короткими шажками нетерпеливые зрители. Всем хотелось покинуть, наконец, душный зал и глотнуть свежего воздуха. Но вот они почувствовали, как ослабевает давление толпы со всех сторон, и их вынесло в небольшой двор-колодец, освещенный несколькими яркими лампочками по пути к большой арке, ведущей либо в новый двор, либо уже на улицу.

«Фунтик», который после духоты зала почувствовал себя значительно лучше, ругал себя за то, что не дал труда осмотреть входы-выходы из зала, что слишком доверился Монкевицу. У того вряд ли будет лучшая возможность сбежать, чем сегодня, в такой благоприятный вечер.

Толпа вынесла, наконец, и их на улицу, залитую огнем и светом бегущих реклам. Невысокий пожилой человек, оказавшийся необычно крепко стоящим на ногах, сильно толкнул Николая Абрамова в плечо. Он едва не упал от неожиданности.

В это же мгновение полковник дернулся влево, точно и его отбросил прохожий, рванул руку и побежал через улицу.

— Стой! — заорал «Фунтик», ощущая под рукой пустоту, осознавая весь ужас положения: не справился с пустяшным заданием, дал уйти полковнику. Венделовский в лучшем случае отошлет его, отстранит от оперативной работы, переведет в другую страну, где не будет прикрывающего его отца, Наташи. Это в лучшем случае. Но ведь могут и просто «убрать»... Он кинулся в погоню.

Монкевиц перебегал через улицу, не оборачиваясь, будто уверенный, что догнать его невозможно.

— Стой! Я стреляю! — закричал что было сил «Фунтик», понимая, что здесь он стрелять не станет. Выстрелы привлекут полицейских, не дай бог, он ранит кого-нибудь из прохожих. Перескочив широкий зеленый бордюр, Николай Абрамов, задержанный сплошным потоком авто, перевел дух и посмотрел на противоположный тротуар. Он увидел, что и Монкевиц остановился. Обернулся, как будто улыбнулся даже и издевательски помахал рукой. Как будто назло, около полковника затормозило такси, и Абрамов даже услышал, как захлопнулась за Монкевицем дверь машины. Она влилась в стадо себе подобных, направляющихся к плас Конкорд, и растворилась среди них, исчезла.

Погоня кончилась. Он проиграл. Окончательно и во всем. Он сел на скамейку и задумался, вспоминая весь вечер с Монкевицем, каждый свой и его шаг, не находя на всем их пути ничего опасного, ни одного явного момента, когда полковник переиграл бы его. Хотя глоток виски, тот сильный и неожиданный толчок при выходе из синематографа — это могло быть предусмотренным и рассчитанным заранее...

У «Фунтика» оставался один путь. Он не знал, как найти Монкевица в миллионном Париже. И даже — предположительно — где его искать. Для чрезвычайных происшествий, самых, пожалуй, чрезвычайных, у него был телефон «0135». По этому телефону, работающему лишь в один конец, можно было, нарушив конспирацию, попытать счастья и вызвать шефа. Ничего другого Николай Абрамов выдумать не мог, убедившись окончательно, что Монкевиц сбежал и исчез...

«Фунтик» набрал необходимый номер, произнес все обусловленные слова, просил передать «0135», что должен его срочно видеть по поводу известной тому коммерческой сделки, которая окончательно сорвалась сегодня. Он готов прибыть через час на хорошо известное «0135» место автобусного парка. Они не раз там встречались.

Через час их встреча на автовокзале состоялась. Венделовский, не перебивая, терпеливо и внимательно выслушал своего сотрудника.

Альберт Николаевич раздумывал над создавшимся положением. Оно не казалось ему столь катастрофическим, каким виделось потрясенному Николаю, упустившему Монкевица. Венделовский просто лучше «Фунтика» знал про все «нити», связывающие исчезнувшего полковника с группой, проводившей операцию «Груз».

Разговор с Абрамовым-младшим Венделовский вел как начальник с нерадивым сотрудником. Неприятная процедура учить дурака, черт возьми! Еще и самоуверенного, самовлюбленного, убежденного в том, что он уже стал местным полковником Лоуренсом — до сегодняшнего вечера, по крайней мере.

— У вас максимум два часа, «Фунтик». Где предполагаете искать полковника? Район? Метод? Еще раз вспомните, как вы провели день, вспомните все встречи, разговоры. Может, что приведет нас хоть куда-то?

— Он говорил о посещении каких-то женщин, молодых и веселых, но адреса не были названы. Это точно. — «Фунтик» задумался, потирая ребром ладони лоб. И вдруг обрадовался, прямо засветился от радости и облегчения. — Мы были с ним в Озуаре! Без всякой цели, просто так. Днем! Бежали от жары! Надо же, вспомнил, я вспомнил все! Он сбежал туда, только туда! У него же не осталось и франка на отель. Он — там! Разрешите, я поеду и схвачу его? — «Фунтика» просто лихорадило от нетерпения. Догадка, которая с таким опозданием пришла к нему, для Венделовского не была тайной. Именно в Озуаре — неподалеку от дачи генерала Скоблина, по заданию «Центра» и на его средства на имя полковника Монкевица была куплена небольшая вилла. Именно туда должен был приехать и Шаброль из Марселя.

— Значит так, «Фунтик», — каждый раз обращаясь к Абрамову, он обязательно использовал кличку, подчеркивая этим их чисто служебные отношения и даже указывая на определенную черту, их разделяющую, — иди, бери машину. Предупреди, поездка за город, но куда, не говори. Сообщим по дороге. И твою задачу узнаешь по пути. Понятно? И никакой инициативы. Ни-ка-кой!.. Если он пустой, оставайся там, зажги свечу в одном из окон первого этажа справа и жди меня.

Если повезет и сумеешь задержать полковника, переставь свечу на левый подоконник. Ты понял? Запомнил? Тогда — вперед!

— А если я наткнусь на этих... ну... немцев?

— Сколько их может быть?

— Не знаю. Вероятно, два-три?..

Через некоторое время они были у окраинной улочки Озуара. Венделовский расплатился, и, развернувшись, такси умчалось.

— Что теперь? — спросил шепотом «Фунтик».

— Теперь действуй. Иди к дому.

«Фунтик» исчез в темноте. Венделовский перешел несколько вправо, чтобы видеть дорогу, на которой с минуту на минуту мог показаться «Доктор». Ожидание было томительным. Венделовский просчитывал варианты. Если дача пуста, она превращается в западню, в мышеловку, куда, без сомнения, должны были попасть и Монкевиц и кто-то из его новых хозяев. Наконец, неподалеку хрустнула ветка и появился «Фунтик».

— Ну же, ну! Докладывай короче!

— В доме Монкевиц с одним немцем. Беседуют. Я под окном кое-что услыхал. Понял, что про Кутепова, все заодно. Когда его купить успели?

— Ладно, размышления на потом оставь. Монкевица надо на даче задержать!

— А немец?

— Немец пусть уходит! А за Монкевица головой отвечаешь!

— Тссс... Вон он идет, немец. Осторожно.

Из черно-серой темноты показалась фигура в дождевике. Человек прошел в двух-трех шагах упругой, тренированной походкой охотника и скрылся в лесу, направляясь к автобусной дороге: послышался скрипучий хруст ракушечника. Немец был из профессионалов — несомненно. Он ни разу не оглянулся, лишь выйдя под фонарь на дороге, незаметно достал зеркальце и посмотрел назад...

Немец не сел почему-то в подошедший почти пустой автобус, а пошел вперед на шоссе. Возле перекрестка, из боковой улочки поселка выехала навстречу ему маленькая, точно горбатая автомашина с двумя дверцами. Чтобы сесть на переднее сиденье, немцу пришлось открыть дверь и, опрокинув кресло вперед, выпустить господина в таком же, как у него, дождевом плаще.

Венделовский, проводив автомобильчик взглядом, задумался. Сейчас должен был появиться Шаброль. В доме — «Фунтик» и Монкевиц. И этот немец, который вылез из машины. Куда и зачем он идет? В это мгновение исчезнувшая надолго машина — горбатая коротышка — описав круг, устремилась обратно, навстречу Венделовскому. На ходу прогремело два выстрела и рядом с головой Альберта Николаевича цвикнули пули. Инстинктивно он упал на обочину. Стреляющий «горбыль на колесах», как мысленно окрестил Альберт Николаевич смешной, самого мирного вида автомобильчик, скрылся. Венделовский остался на дороге один с револьвером в руках — выстрелить он не успел. И оставалось одно: идти к дому на встречу с Монкевицем. Хорошо было бы, если б Шаброль принял участие в этой беседе, — Монкевиц непрост, изворотлив как угорь.

Николай Августович, удобно устроившись в кресле и укрывшись черным шелковым халатом, расшитым золотыми драконами, крепко... спал. Вернее, делал вид, что спит. Напротив него, держа наизготовку браунинг, сидел на диване Николай Абрамов.

Монкевиц попал в тяжелый переплет.

То, что немцы знают о его участии в похищении Кутепова, Монкевицу стало известно уже давно. Когда в штабе РОВСа именно он, Монкевиц, докладывал о пресловутом похищении и ни один ровсовский чин не усомнился в правильности его положений, именно там, в коридоре, отловил его человек, часто посещающий штаб РОВСа.

Немец, эльзасец — черт его разберет! — пристал с целым ворохом вопросов, замечаний, сомнений по докладу господина Монкевица, из чего нетрудно было заключить, что знает он о том, что спрашивает, не меньше полковника.

И тон беседы быстро поменялся: вопросительные въедливо-вежливые интонации сменились насмешливо-рубыми намеками, и Монкевицу не оставалось ничего другого, как прекратить беседу. Но «эльзасец» встречался ему на улице, в коридоре отеля, в кафе, где полковник имел обыкновение пить свою утреннюю чашку кофе. От откровенного разговора уйти было невозможно.

И он состоялся — прямой, насколько это возможно у разведчиков. Карты были брошены на стол — Монкевиц убедился, что вся его деятельность известна немцам до мельчайших подробностей. Знали они и о посадке в Финляндию, куда Монкевиц сопровождал Кутепова, и о короткой его остановке в Москве, о сотрудничестве с группой приезжих, отлично осведомленных о делах РОВСа. В расследовании похищения Кутепова, прочитанном русским генералам, указали на все намеренные пропуски и неточности.

Было ясно: немцы, крепко вцепившись в Монкевица, собирались завербовать его или — еще лучше — перевербовать. Но при этом Монкевиц вновь сделал вывод, что и немцы по-прежнему стараются хорошо конспирироваться в Париже и очень осторожно идут на новые контакты. «Игры» с другой разведкой очень опасны для обеих сторон, и многим их участникам они стоили жизни.

И вот теперь, в эти быстро крутящиеся жернова попал он, Монкевиц. И надо же было на этой вилле сойтись в один день и час «эльзасцам» и «русским». По счастливой случайности, немец, не получив вновь никаких твердых гарантий от полковника, ретировался злой, как черт.

Теперь Монкевиц, охраняемый «Фунтиком», знал, что предстоит тяжелый разговор с Венделовским. Как и чем оправдать свое бегство, желание ускользнуть от «Фунтика». Увы, это не Абрамов-младший, Венделовского на мякине не проведешь...

Венделовский вошел стремительно, громко поздоровался, и Монкевнцу ничего не оставалось как встать и протянуть руку:

— Рад вас видеть, Альберт Николаевич!

— Сомневаюсь, — ответил «0135». — И руки я вам не подам до той поры, пока вы не объясните своего поведения... А вы, Николай Федорович, побудьте у входа в дом, я жду гостя, надо его встретить.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Венделовский ждал ответа Монкевица. И вдруг самое простое решение пришло в голову полковнику. Он продолжал молчать. Пусть говорят Венделовский.

— Итак, полковник, чем вы объясните внезапное бегство от нашего человека я свое дальнейшее поведение? Все было спланировано заранее? Кем, когда? Повторяю — у меня мало времени. Люди, с которыми вы встречались здесь, германские агенты. Вы случайно не демонстрировали им вот это? — Он достал из бумажника расписку, данную Николаем Августовичем при вербовке. Полковник не повернул головы и нахально улыбнулся. — Итак, — поторопил его «0135». — Говорите. Или у вас есть иной вариант? Готов выслушать.

— Все очень просто, господин начальник. Это действительно немцы. И не первая моя с ними встреча. Позволю сделать вам маленькое замечание. Разрешите?

«0135» кивнул.

— Мое признание будет иметь смысл лишь в том случае, если я встречу у вас полное понимание моих обстоятельств и полное доверие к сообщенным фактам.

— А в чем гарантии?

— Очень просто, — голос у полковника был ровный, спокойный, точно не тут и не сейчас решалась его судьба. — Вы, правда, оказались находчивей и привязали меня к себе кровью генерала. Не знаю, как посмотрят на это в Германии: укрепляющаяся и растущая фашистская партия ставила на Кутепова, мечтая сделать его фюрером партии русских национал-социалистов... Тогда мне пришла в голову, как я считаю, совсем неплохая идея. Я сделал вид, что продаюсь немцам. Войдя в их доверие, я стану намного полезнее и вам. Не так ли? Особенно теперь, когда инициатива в их руках.

— Отчего вы так решили?

— Исключительно из их слов. Вы уже стали «дичью», господин Венделовский. Разрабатывая гаврский вариант, ваши люди при похищении Кутепова оставили несколько весьма крупных следов. И напрасно не убрали свидетеля — того санитара, что видел все из клиники Святой Иоанны, — у него оказалось отличное зрение и память. Он хорошо запомнил шофера мотора, в который сел генерал. Им были вы, господин Венделовский.

— Предположим, полковник. Далее.

— Следя за вами, они без большого труда вычислили моего телохранителя и красавицу из магазина.

— Что они знают о вашем, — как вы выразились, — телохранителе? Ну, говорите!

— Не так много. Что он приезжий, например. В Париже наездами.

— А откуда?

— Есть несколько версий. Предпочтительной считают балканскую. Белград или София. Возможно, и Будапешт.

— Конкретнее?

— Не могу сказать. Простите, я хотел бы знать немедля. Как вы расцениваете мой вариант сотрудничества? Устраивает он вас, кажется ли перспективным?

— Надо подумать, — протянул Венделовский. — А какие гарантии с вашей стороны? А если все это ложь и мне представится правильней убить вас тут?

— Мне кажется, мы рискуем примерно одинаково.

— Не уверен. Вы, например, уже стали владельцем неплохой виллы. У меня масса только ваших расписок, ваших обязательств по совместной работе. А на деле? Вы при первом случае бежите, сломя голову, и предлагаете свои услуги нашим врагам. Станьте на миг на мое место и скажите: как я смогу контролировать вас?

— Только моей работой. Моими донесениями о всех событиях в их лагере. — Монкевиц начал явно волноваться и сильнее косил — это был известный «0135» признак.

— Знаете, полковник, — сказал он. — Ваша святая простота меня просто обескураживает. В принципе я готов поддержать вашу игру. Но тут нужна мера. И главное — не заиграться. И еще мне нужно добро «Центра» на проведение этой акции. После того, что вы сегодня выкинули, а ваши друзья чуть не отправили меня на тот свет... Простите, но лично к вам я не стал лучше относиться.

— То же самое могут сказать и я.

— В таких условиях совместная работа весьма затруднительна. Я продолжаю делать упор на взаимных гарантиях. Но скажу: не знаю, в чем они могут выражаться. Предложите что-то. Подумайте.

— Речь, насколько я понимаю, может идти о каком-то залоге?

— О достаточно важном для вас залоге. Каков он — это ваше дело, предлагайте. Главное условие — он должен быть действительно дорог вам. Только не надо денег и драгоценностей: нынче они ничего не стоят. — Ну же, полковник. Где ваш гибкий ум, ваша находчивость?

— Не удивляйтесь, сударь, но решение у меня зреет. Дайте еще немного подумать. Кое-какие детали, обстоятельства» связь.

— Часа у вас нет, полковник. Даю вам пятнадцать минут.

— Разговор должен быть абсолютно конфиденциальным. Вы и я. Обещаете?

— Пятнадцать минут обещаю.

— Дело в том, что на вашей территории, то есть в Советской России, в городе Воронеже, живет мой старик-отец. Ему почта восемьдесят. Он разорен. Был акционером банка, являющимся филиалом Петербургской ссудной казны, который вы, — он запнулся, — которую давно национализировали.

— Вынужден перебить вас, полковник. Данные ваши неточны. Ссудная казна была эвакуирована из Крыма и в дальнейшем продана Врангелем англичанам и американцам.

— Возможно. Это история. Я не желаю спорить, да и не время... Я хочу, чтоб вы взяли моего отца под опеку. Платили ему ежемесячное жалованье, пусть мизерное. — Он усмехнулся и повторил. — Приглядывали, то есть наблюдали, а не следили. Разумеется, он не должен ничего знать о наших отношениях. Это непременное мое условие.

— Послушайте, полковник. Значит, вы даете нам адрес отца, пишите письмо ему... Как я понял, вы закладываете своего отца? Что ж, это вполне в вашем духе. Я не удивлен...

Монкевиц вспылил:

— Не смейте упрекать меня, сударь! Вы сами загнали меня в угол. Я не придумал ничего другого — вот моя беда. Еще мне, конечно, вполне можно пусть себе пулю в лоб. Это другой выход.

— Николай Августович, Николай Августович, — укоризненно покачал головой Венделовский. — Где же ваша выдержка профессионала? То, что вы назвали, возможный выход для каждого из нас. И каждый давно готов к нему. Уход за вашим отцом мы обеспечим. Что еще?

— Не знаю, что вы потребуете от меня! Давайте побыстрее подведем итога нашей позорной сделки. Дайте бумагу и перо.

— Вы хотите писать под диктовку? Не надо: смысл вам ясен, Изложите свободнее. Извольте пройти в соседнюю комнату и работайте. Нет, нет! Я уже боюсь, что вы вновь сбежите. К тому же вас встретит там старый знакомый.

— Надеюсь, этот нахал-охранник не будет знать содержания моих расписок? Обещайте мне.

— Не беспокойтесь, его это не касается. — Он постучал костяшками пальцев по двери. Вошел «Фунтик».

— Проводите полковника, товарищ Николай. Он пишет два письма. Положите их в конверты и передадите мне.

«Фунтик» и полковник направились к дверям:

— А где гость? Можете пригласить его.

И тут же вошел Шаброль.

Они посмотрели друг на друга испытующе. И хоть расстались совсем недавно, казалось, «Доктор» прожил несколько лет. В смоляных волосах стала заметна седина, особенно на висках; лицо как-то обострилось, в глазах какое-то тревожное ожидание.

— Что случилось, друг? Я поспешил на помощь!

— И вовремя, Шаброль. Я без тебя не могу принять решения.

Стараясь не упустить ни одной детали, Венделовский рассказал Шабролю обо всем, что произошло после отъезда. И особенно подробно о Монкевице, о его двойной игре.

— Ну что ж! Дело закручиваешь перспективное, — решил Шаброль. — Детали обсудим. Хорошо, хоть не убежал далеко твой полковник. Двойные «игры» при участии одного сотрудника, про которого не всегда знаешь, на чьей стороне сегодня он «играет» — дело не шуточное. Это — первое. Второе. Пока я не представляю, с кем его здесь оставить. Брать с собой в Марсель? Значит, ехать со всей немецкой компанией? Лихо! Надо запросить «Центр».

— А я? Я тоже в Марсель? Или остаюсь здесь, в Париже?

— Нет, милый, нет. Ты в Прагу. Это решено окончательно.

— Жаль, — только и сказал Венделовский.

— У нас в Праге масса проблем. «Цветков» явно не справляется. Чехословакия выходит на первое место в Европе по армии и новой оборонной промышленности. Там завязываются и многие антигитлеровские дипломатические узлы. Крыша у тебя будет надежнейшая — институт. Просто зависть берет.

— Полагаю, мы начинаем действовать на разных направлениях?

— Пора, мой друг, пора! За тобой остается вся разбросанная частями парижская группа, группа «Цветкова», «Фунтик» и его софийские акции. Ну и, конечно, наш друг-полковник. Тут для игр требуется особый человек — жесткий контроль и никакой самодеятельности. Тебе неплохо исчезнуть отсюда побыстрей. Следовательно, тут немедля нужен новый человек из «Центра». Будем думать. До рассвета много времени. Обговорим все. Не часто выпадают нам такие встречи.

— А о бегстве Монкевица ты сообщил в центр?

— К счастью, не успел. Иначе вся игра пошла бы в совершенно ином направлении. Решил повременить до Парижа: как чувствовал, что застану всех в одном гнездышке.

— Расскажи, как устроился, раз бог дал нам свободную минуту.

— О, Марсель — абсолютно бандитский город. Даже представить себе трудно. Порт — трущобы, публичные дома, бандиты, проститутки, сутенеры, воры разных категорий. Есть места, куда и полиция опасается захаживать. Зато как стемнеет, чуть не ежеминутно ревут сирены полицейских машин, за кем-то гонятся. Работать легко и очень трудно. Легко потеряться и уйти от любой слежки. Плохо торговать: вымогатели не дают покоя. Да вообще ковры и антиквариат моей фирмы — не самый ходовой товар в Марселе.

— Так что, закрывать магазин?

— Нет, таких приказов я еще не получал. Вот придется мне брать Монкевица под свое крыло и временно везти в Марсель. Тут и о его отце получим сообщения, и реакцию «Центра» узнаем точно. Может, сочтут в ИНО[2] все наши разработки несвоевременными, излишними, опасными в наших условиях. Да мало ли что! И запретят. Новое начальство приходит. Будем подчиняться и разыгрывать другую партию...

— Ну, а теперь снова о Праге, дорогой мой «доктор». Как жаль мне уезжать из Парижа...

— Конечно, вы тут неплохо устроились, — сказал Шаброль, оглядываясь. — Немало, небось, государственных рубликов потратил, не торгуясь?

— Не переживай, немного. И отчитались сполна. Удобнейшая явка...

— И «эльзасцы» тут как дома себя чувствуют.

— Вилла приобретена на Монкевица. Он теперь — их человек. Пускай живут при надобности. Поместимся как-нибудь. И секретами, надо будет, поделимся.

— Да, Альберт Николаевич. Тут не подкопаешься, — это прозвучало у него как высшая похвала. — Дело провернули замечательно. Поздравляю. Кстати, прими и еще одно поздравление. «Центр» сообщил о награждении тебя орденом Боевого Красного Знамени за образцовое выполнение заданий и проявленное при этом личное мужество.

— А тебя, Шаброль?

— Заодно уж и меня, — отшутился тот. — Жаль, не могут сейчас в Москву вызвать. Но у них родилась идея нас посетить. Организовать встречу в центре Европы, послать к нам крупного руководителя... Так-то, товарищ награжденный.

— Служу Советскому Союзу! — встав и вытянувшись, отрапортовал Венделовский.

— Правильно отвечаешь. Полагается отметить, а? А то я просто погибаю с голоду.

— Прости, ради бога. Я — плохой хозяин. Мой грех, мне срочно исправлять. Ты весь день не ел?! Ох, черт! Таких внимательных хозяев надо безжалостно гнать с работы.

— Но и ты, как я понимаю, весь день провел в бегах за полковником. Значит, прощен. Альберт Николаевич! Давай скорей все съестное, что имеется в доме! Голоден, как волк...

Венделовский поспешил на кухню, в кладовку, в погреб. По-видимому, Монкевиц и «Фунтик» спали в пристройке, возведенной в противоположном углу сада и имеющей отдельный выход через закрытую зелень калитку.

Собрав все, что попалось под руку, на большой мельхиоровый поднос, Венделовский вернулся к Шабролю. Тот оглядел с удовольствием и нескрываемой жадностью кусок холодного мяса, хлеб, бутылку вина.

Разлили, чокнулись, выпили «за успехи и свершение всего задуманного». И набросились на еду. Жевали и глотали молча, только посматривая друг на друга поощрительно и весело.

— Настоящая трапеза, Альберт, — заметил Шаброль. — Молодец, входишь в роль. В Чехословакии тебе придется жить по-студенчески...

Да, Чехословакия приближалась к Венделовскому неотвратимо. В надолго запомнившуюся ему ночь из беседы с Шабролем составилась сложная картина событий, скопившихся в центре Европы. И каждому, кому предстояла там работа, разобраться в этой сложности было необходимо.

Военный блок Румынии, Югославии, возглавляемый Чехословакией, некоторые политики уже называли Малой Антантой. Шла перестройка чешской армии, которую вели французы, возводились опять же по типу французских фортификационных линий современные оборонительные сооружения. Возрос приток французских, английских, бельгийских капиталов в военную промышленность страны, особенно в заводы «Шкода».

Зачастую военные камуфлировались какими-нибудь невинными торговыми связями: так, пражская фирма «Полезна» была связана с парфюмерной французской фирмой «Дюрас», поставляла розовое масло. Под косметическим прикрытием существовали еще две чешские фабрики «Прохазка» и «Минимакс». Венделовскому предстояло узнать, какую продукцию на самом деле там производят.

— Тут незаменимую помощь вам окажет «Цветков», — подсказывал Шаброль. — Он вырос и стал работать самостоятельно. Организовал экспортно-импортную информационную фирму, прикрытую торговыми конторами разных видов. Совладелец фирмы — чех «Кропачек». Это замечательный, очень образованный человек, хороший инженер. Он энергичен, предприимчив, имеет контакты с лицами, связанными с производством оружия на предприятиях «Витковиц-Верке», «Чешско-моравское предприятие», «Шкода» и других. На нас «Кропачек» работает по идейным мотивам.

Шаброль определил главную задачу Венделовского — помочь «Цветкову» связаться с торговыми представителями этих заводов в ряде стран Восточной Европы, найти инженеров и конструкторов, знакомых с новой технологией и документацией — местной и поступающей с Запада. Дважды «Цветкову» уже удавалось переправить в «Центр» не только техническую документацию, но и готовые, — конечно не собранные! — заводские образцы нового оружия и всю техническую документацию, касающуюся производства нескольких видов нового западно-чешского оружия.

...Сигнал поступил из Лондона. По своим далеко идущим каналам «Интеллидженс сервис» получила сведения, что советская военная разведка активно работает в Праге по сбору документов, касающихся нового оружия. Документов! Им и в голову не могло прийти, что мы приступили к сбору и отправке уже готовой продукции! Чешская полиция внезапно произвела налет и подвергла самой тщательной проверке весь персонал завода я каждого работника. Однако полицейские опоздали. Предупрежденный чуть загодя своим человеком из Вены, «Цветков» успел спасти людей. Группу чехословацких патриотов с семьями удалось переправить через границу. Успели ликвидировать и торговое бюро в Праге — освободить просторное помещение в центре столицы и за несколько часов вывезти всю документацию и исчезнуть из Праги...

Как бывает в подобных случаях часто, не обошлось и без жертв. Погиб Павел Поспешил — талантливейший радиотехник и конструктор. Он был создателем портативной рации, обладающей большим радиусом действия, выше мировых образцов. Рация могла быть использована в военных условиях с танков, самолетов, кораблей. Чехи создали все условия для запуска радиостанции в серию. Вскоре Павел доложил начальству о полной готовности своего аппарата. Неожиданно для изобретателя его открытие стало общим достоянием. Рация появилась на заводе в день приемки с офицерами генштаба и полицией. Для Поспешила это был удар. Именно в эти дни «Цветков» сумел убедить чешского изобретателя предпринять ответные действия. Изобретатель отдал русским всю техническую документацию и вынес по частям несколько аппаратов. Один попал в руки французской тайной полиции, когда сотрудник Цветкова переходил границу. Поспешила арестовали, но он отрицал все обвинения и мужественно вынес все допросы. Ни один адрес, ни одно имя не были названы. Молчание инженера привело полицейских в ярость. Там же в тюремной камере Поспешила забили до смерти. «Цветкову» пришлось срочно перестраивать свою работу. Вот почему ему в помощь срочно направлялся Венделовский. И недаром ему предстояло работать по легенде русского студента.

В Праге — бесчисленное число студенческих союзов. Немало среди них русских, состоящих из бывших врангелевских офицеров, принятых на обучение за государственный кошт чешским правительством Томаша Масарика и Карела Крамаржа. В союзах были представители, пожалуй, всех русских дореволюционных и революционных партий...

Юридический факультет в Праге основал Павел Новгородцев — депутат Первой государственной думы, юрист и философ. Он стал и первым деканом факультета. В Праге функционировали институты — педагогический, сельскохозяйственный, коммерческих знаний, высшее училище техников путей сообщения и другие. Существовал даже институт изучения России.... Общая картина, однако, не становилась светлее с годами: русские политические партии в Праге не ослабляли борьбу.

Студенты-социалисты и преподаватели демократы постепенно устранялись, занимали оборонительные позиции. Так было в первое время. Организовано ОРЭСО — объединение русских и эмигрантских студенческих организаций. Пестрое, как цыганское одеяло: ровсовцы, младоровсовцы, сменовеховцы, монархисты, члены «галлиполийского содружества», «кубанские первопроходники» — студенты ничем не отличались от других эмигрантских объединений, воевавших друг с другом. Собирались как-то на Стрелецком острове в Праге на митинг, требовали срочного роспуска монархических студенческих организаций, высылки всех монархистов за пределы республики. Первым председателем Союза стал некто Влезков. Под его давлением было принято единогласно обращение, в котором заявлялось о полном разрыве с эмиграцией, признающей Советскую Россию. Это же подтвердил его заместитель Былов, прогнанный с трибуны и освистанный участниками митинга.

Вторым председателем ОРЭСО стал Неандер. Он молод, замечательный оратор и, несмотря на молодость, хорошо знаком с политической кухней. Неандер вышел из кругов правой эмиграции, искал себя и среди правых и среди левых. Потом на какое-то время таинственно исчез. Одни говорили, уехал в Советский Союз. Другие — в Германию. Одним словом, порвал с русской эмиграцией, о чем выступал и в печати. Затем вернулся как ни в чем ни бывало и вновь принял ОРЭСО. Именно с Неандера придется Венделовскому начинать работу в Студенческом Союзе. Необходимо будет скомпрометировать эту нечеткую фигуру — так сформулировал Шаброль еще одно задание для Венделовского.

— Ситуация понятна? Будешь начинать, как последовательный сторонник Неандера. И изнутри изучать монархистов. На адаптацию год с небольшим. Тебе же еще одно задание: подготовить место для встречи руководства — она пройдет в Карловых Варах, курортном местечке в ста с лишним километрах от Праги.

Оставалось только решить судьбу «Фунтика», тем более после отъезда Шаброля с Монкевицем в Марсель он остается без дела. Решено было прикрепить его к Туркулу, чье имя все чаще связывают с развитием русского фашизма. Туркул давно уже ведет странную политику: то лезет в вожди, то вроде бы уходит от общественной жизни. Абрамов-младший должен завоевать его доверие — для него, сотрудника РОВСа, это будет нетрудно.

Беседа двух друзей, казалось, была кончена. Оба устали, побледнели, переговорили обо всем. Но спать не хотелось, хотя за окнами уже начинало светлеть.

— Быть может, выйдем, подышим воздухом? — в предложении Шаброля Венделовскому почудился какой-то дополнительный смысл.

— С удовольствием, — согласился он поспешно. Они вышли в сад, стали прохаживаться от дверей к калитке дома. Шаброль привычно зорко оглядывал пустынную аллейку, кусты и деревья, подошел к флигельку, где мирно спали Монкевиц и Абрамов-младший.

— Спят, как сурки, один другому подсвистывают. Можем говорить спокойно.

— О чем? Пожалуй, все деловые темы исчерпаны, а об интимном — это, кажется, не твоя любимая тема, Шаброль?

— Да, об интимном, пожалуй, лучше не скажешь. — задумчиво отозвался «Доктор». — О многом хочу поговорить с тобой доверительно, да вот не знаю, как начать...

— Ну, это на тебя совсем не похоже, Роллан. Говори, я весь внимание.

Но Шаброль, видно, так и не решился заговорить о главном. Стал расспрашивать о советском торгпредстве, где недавно поменяли многих сотрудников. И Венделовский рассказал о том, что знал через свою связную Ольгу Полякову, недавно появившуюся в Париже вместе со специалисгом-угольщиком, налаживающим во Франции торговлю советским углем. Василий Ротов — недавний шахтер, никак не мог понять, что ею делопроизводитель имеет дополнительные задания, кроме оформления договоров, авансов фрахтования пароходов.

Пришлось прижать «угольщика» по партийной линии, тем более, что Ольга считалась в торгпредстве секретарем партячейки. Скрепя сердце, Ротов признал за Ольгой право уходить из торгпредства в любое время. Разумеется, не в ущерб основному делу, но с ним она справлялась идеально. И французский язык она знала блестяще, видно, учила его в детстве.

Значит, со связной на этот раз тебе повезло, не так ли? Береги девушку, такие теперь редкость. — Шаброль со значением, с нажимом произнес слово «теперь» и вдруг положил руку на плечо друга.

— Скажи, Альберт, ты задумывался над тем, что происходит теперь? Ты обязан читать всю эмигрантскую прессу, давать ее обзор. Но какими глазами ты ее читаешь?

— Какими? Странный ты задаешь вопрос! Глазами человека, уверенного в правоте нашего дела, понимающего, что все эти измышления, пачкающие нашу страну, — беспардонное вранье, инсинуации, провокационные вылазки.

— Ну, если так, то легко тебе живется, милый...

— А тебе, Шаброль? Что ты имеешь в виду?

— Знаешь, ни с кем другим я не решился бы поделиться своей тревогой. Но верю тебе, как себе. И голову даю на отсечение: «неладно что-то в датском королевстве».

Пораженный выражением лица Шаброля, — его свела мучительная гримаса, будто физическая боль пронзила человека. — Венделовский обнял друга, встряхнул его за плечи.

— Черт возьми, Роллан, хватит намеков! Говори все прямо. Ты ведь знаешь, под пыткой не выдам тебя...

— Верю, верю, друг, поэтому и решился на этот разговор. Но не могу больше копить свои сомнения: ежеминутное ожидание беды, страх, который мешает дышать...

И обрушилась на Венделовского сбивчивая, почти на рыдании, на крике тирада, где выплеснулось наружу все, чем, видно, жил Шаброль последнее время. Он то шептал, то почти кричал, задавал вопросы и сам отвечал на них, казалось, он выворачивал всего себя наизнанку и не стыдился этого.

Неужели Альберт не видит, что рушится их мир, в котором все так четко было разделено пополам. Было ясно, что там, за кордоном, в Советской России, — свет и правда; здесь, где вынуждены жить и работать они, — ложь, гниль, неминуемый крах. Но там, в России, люди умирают от голода, надрываются в непосильном труде на стройках пятилетки, здесь же благоденствуют, обуржуазиваются, живут в свое удовольствие. Общество справедливости, строительства социализма — это что, правда? А враги народа, аресты, судебные процессы, расстрелы, лагеря — это что, выдумка, ложь? Не только эмигрантские, все советские газеты пишут об этом, и как поверить, что тысячи, десятки тысяч, может быть, миллионы людей — враги своей страны, предатели, шпионы...

А люди, которые приезжают работать сюда, — разве это те люди, которых они знали прежде? В большинстве своем они малограмотны, совершенно не разбираются ни в тонкостях дипломатии, ни в развед-работе... Зато как дотошно они следят друг за другом, как боятся произнести лишнее слово, как стараются быть похожими один на другого.

А что делается с теми товарищами, которых вызывают в Москву для отчета, награждения, новых инструкций? Они почти никогда не возвращаются назад, они исчезают, как будто их поглощает бездонная яма...

— Так, по-твоему, прав Беседовский, который не отозвался на вызов и сбежал? — не выдержал Альберт. — Я просто потрясен, Шаброль, я ушам своим не верю...

— А ты бы поверил, если б тебе сказали, что я — враг и предатель? Поверил бы? Молчишь?

— Успокойся, Роллан. Я верю тебе, больше чем себе самому.

— Тогда подумай, может ли быть правдой то, о чем писали про Беседовского? Советник советского представительства, посланный самим Сталиным осуществлять его директивы, обвиняется в краже посольских денег и вынужден бежать через забор. Это не выдерживает никакой критики. Ты читал его книгу «На путях к термидору»? Это зловещее предупреждение всем нам...

— Ну, а Гриша Агабеков, наш боевой и не раз испытанный коллега. Боевик. Пишут, что он совершил предательство из-за любви, точно гимназист... Но он раскрыл в ряде газетных статей многие из секретов нашей организации и действия наших групп за рубежом. Такое делают лишь по глубокому убеждению, если речь идет о людях типа Агабекова — о старых закаленных бойцах.

Шаброль замолчал, обессиленно сел на землю, опустил голову. Венделовский смотрел на него с ужасом. Это Шаброль, несгибаемый «Доктор», прошедший огонь, воду и медные трубы? Его наставник, товарищ, его идеал?.. Если б такие речи Венделовский услышал от кого-нибудь другого из товарищей, не раздумывал бы ни минуты — сообщил бы в «Центр». Но Шаброль?! Ему он верил безоговорочно: Шаброль не мог ошибаться.

— Послушай, Роллан, мне кажется, что ты смертельно устал, что многое видишь в черном свете. Я обещаю тебе подумать обо всем, что ты сказал. Можешь быть уверен, что останется между нами. Но не представляю себе, как ты будешь работать дальше. Надо отдохнуть, отвлечься. Может быть, это простое совпадение фактов...

Шаброль поднял голову, тяжелым взглядом впился в глаза Венделовского.

— Как ты еще молод, друг, как наивен! Но прав: забудем эту ночь, эту беседу. Может быть, я, действительно, ошибаюсь. Я хотел бы ошибаться, поверь мне. А сейчас идем в дом, скоро нам расставаться, хоть вздремнем немного... Еще раз прошу, забудь все, то я тебе сказал. Иначе пропадешь, это не по человеческим силам.

— А ты, Шаброль? Как же ты?

— Я — старый волк, Альберт, я из железа сооружен, мне легче.

Нет, заснуть в этот остаток ночи Венделовский так и не смог. И еще много бессонных ночей провел он в размышлениях о сказанном Шабролем. Оказалось, что очень тонкой была его защитная броня. Он жил как «прежде — вел кропотливую работу резидента, выполнял задания «Центра», шел на связь, но ночами снова и снова возвращался к фактам, почерпнутым из газет, сопоставлял советскую и парижскую прессу, искал совпадения, ясно видел, что один и тот же факт толкуется прямо противоположным образом...

О многом он просто не знал, давно оторванный от советской жизни. Некоторые понятия были для него просто абстракцией, не более. Колхоз, например. Об успехах колхозного строительства победно трубили все советские газеты. Но откуда тогда голод, откуда массовые выселения в Сибирь целых деревень, почему против родной Советской власти восстают крестьяне?

Венделовский не думал об этом прежде, сейчас не мог отрешиться от мыслей, мучавших его. Ответов он не находил. Он мог только задавать себе вопросы. И с каждым днем, с каждой новой прочитанной статьей в газете, журнале или книге этих вопросов становилось все больше.

Он читал отчеты о судах над врагами народа. Почему ни один из них не пытался оправдаться? Почему с такой готовностью признавали чудовищные обвинения, предъявляемые прокурором? Почему не видели нелепости этого суда те знаменитые писатели, которые посещали Москву? Почему любой поступок, слово, мысль Сталина объявлялись гениальными, в чем тайна его победы над любым соперником или оппонентом?

Особенно много думал Альберт Николаевич о деле Рютина, к которому недавно вернулись антисоветские, как привычно называл их «0135», издания.

Мартемьян Никитич Рютин, честнейший человек и коммунист, был автором так называемого «меморандума», обращения ко всем членам ВКП(б). Разумеется, обращение дошло всего до нескольких человек, текст надолго был скрыт в архивах Лубянки. Однако дотошные западные журналисты нашли экземпляр обращения и опубликовали. Не веря глазам своим, со странным чувством ужаса и восхищения перед смелостью автора, Венделовский читал: «Партия и пролетарская диктатура Сталина и его клики заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана, клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный, мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, встал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти...»

Чем же закончилось дело Рютина? За двурушничество, дискредитацию партруководства Президиум ЦК ВКП(б) исключил его из партии. Через месяц его арестовали. Сталин голосовал за расстрел. Киров, Орджоникидзе, Куйбышев — против. Приговорили к десяти годам тюрьмы. Дальнейшая его судьба известна: «враг народа»... «Партийные и рабочие массы обязаны спасти дело большевизма, — призывал Рютин. — Сталин и его клика не уйдут, они должны быть устранены силой». Он призывал организовывать на местах ячейки и под знаменами «Союза марксистов-ленинцев» сплотиться для ликвидации сталинской диктатуры...

Перед отъездом Шаброль снова вернулся к разговору о студенческом союзе и предстоящей встрече в Карловых Варах.

— Приедет проверять нас представитель Центра, держи это крепко в уме, Альберт. Приедет, полагаю, человек большого ранга, думаю — наш непосредственный начальник. Не вздумай быть с ним откровенным! Делиться сомнениями, просить совета — все это оставь до встречи со мной. Пусть лучше говорит и рассказывает он. И поменьше вопросов. Думаю, это самый верный вариант. Сейчас даже срок встречи не определен. Может, и через полгода-год. За такое время все может измениться. Не следует опережать события даже мысленно.

С этим нельзя было не согласиться, но долго еще не мог Альберт Николаевич обрести привычное равновесие и способность целиком отдаваться работе. Шаброль разбередил ему душу и лишил покоя. Голова лопалась от мучительных сообщений из Советского Союза. Эти смерти... Казалось, череда страшных, необъяснимых смертей стала повседневной частью русской жизни. Камо, Фрунзе, Киров, Куйбышев, Горький — какой-то чудовищный нескончаемый конвейер... Еще не старые, сильные, работоспособные люди вдруг выпадают из жизни, как карты из колоды. Но кто тасует эту черную колоду? И кто ведет эту черную игру?..

Не так давно Венделовскому пришлось столкнуться с новым для него заданием, связанным с поездкой в Берлин некоего советского капитана Лебедева, направленного для изучения методов работы гестапо. Уму непостижимо: советским людям учиться у гестаповцев!

Впрочем, некоторое сближение советского и нацистского режима можно было отметить и раньше. Газеты писали, что, встретившись с германским послом Днркеном, советский политический деятель Авель Енукидзе заявил: «Советское правительство проявляет полное понимание развития дел в Германии»...

Гласа седьмая. ИНФОРМАЦИЯ ИЗ РАЗНЫХ СТРАН ДЛЯ ПРОФЕССИОНАЛОВ И ЛЮБИТЕЛЕЙ

1

Генералу Антону Васильевичу Туркулу вместе с женой Софьей Антоновной и дочерью в последние годы пришлось несколько раз менять места жительства. Семья пыталась прочно обосноваться в Риме, Париже. Попытки генерала заниматься коммерцией были неудачны, он каждый раз прогорал и терял капитал. В начале двадцатых годов, вместе с дочерью открыл бензоколонку, но и тут дело не пошло. Жена, дабы спасти семью от разорения, взялась наладить работу буфета в гарнизонном офицерском собрании, но и ей не повезло — доходы были меньше расходов.

Тогда генерал Туркул пробует всерьез, хоть и с опозданием, заняться политической деятельностью. Он становится в оппозицию к руководству РОВСа. На запросы начальников военной организации отвечает непочтительно: «Мы повышаем свою политическую квалификацию. Мы должны быть в курсе всех дел, происходящих в России». Интересы его не ограничились Россией. Он часто бывал в Риме и Берлине, пытаясь установить личные связи с партийным руководством фашистской Италии и национал-социалистической Германии. Судя по всему, и эти попытки не принесли Туркулу ожидаемых результатов.

После газетного разоблачения, сделанного бывшим ровсовцем офицером Вакаром и серии статей «Торговцы человеческой кровью», дроздовский генерал во всеуслышание заявил в газете «Возрождение»: «Оставляю за собой право привлечь к судебной ответственности редакцию газеты «Последние известия» за распространение сведений, порочащих мое доброе имя». Однако процесса Туркул не стал дожидаться: с семьей он переехал в Италию, куда русским эмигрантам въезд был запрещен. Правительство Муссолини открыто показало», что заинтересовано в нем. Неизвестные покровители помогли совершенно переменить образ жизни. Туркул занял отличную квартиру, делал приемы. Жена часто наведывалась в Париж, потрясая эмиграцию шикарными манто, бриллиантами, обилием золотых украшений. Генерала всегда сопровождала группа из пяти-шести верзил, именуемых «адъютантами». Эмиграция была оповещена, что общество по изучению современной России, организованное Туркулом, ныне переживает второе рождение. Оно укреплено организационно и регулярно собирается в гарнизонные собрания. Так, там читаются доклады и лекции, ведутся диспуты, организуются встречи с людьми, недавно побывавшими в Советской России. Туркул открыто выступал против начальствующего состава РОВСа, обвиняя его в бездеятельности, пустой болтовне, напрасной трате денег, полученных неизвестно от кого и с какими целями.

После похищения Кутепова он был уверен, что займет его пост. Выдвижение генерала Миллера озлобило его, вновь увеличило пропасть между ним и высшим военным руководством русской эмиграции. Однако, сохраняя хорошую мину при плохой игре, он счел необходимым публично заявить другое. С удивлением читали наиболее осведомленные ровсовцы гневное обращение Антона Васильевича к редактору газеты «Царский вестник»:

«Милостивый господин редактор!

В номере 237 Вашей газеты помещена информация о моем выступлении на банкете дроздовцев, устроенным в Париже в честь моего прибытия туда из Болгарии. Считаю своим долгом заявить, что приписываемое мне на этом банкете выступление против возглавителей РОВСа от начала до конца является гнусным вымыслом. Вступление в полемику с указанным выше органом, занимающимся на своих страницах выпадами против РОВСа, считаю ниже своего достоинства. Я, как старый доброволец, никогда не выступал и не выступаю против возглавителей РОВСа, непрерывно борющихся за воскрешение национальной России, за которую я и мои соратники готовы отдать жизнь, когда обстановка позволит, а вожди прикажут.

Начальник Дроздовской дивизии

генерал-майор Туркул».

Видно, совершенно разуверявшись в возможности выйти в «вожди», Туркул решил обратиться к литературе, написать о себе самом, не дожидаясь, когда это сделают другие.

Это показалось странным тем, кто знал боевую биографию генерала и его презрительное отношение к «писателишкам». Без сомнения, сыграл свою роль «Дневник генерала Дроздовского», которого Туркул, по его собственному признанию, «боготворил».

Первая книга «Дневника» вышла еще в 1923 году. Тут же в печати появилась хлесткая реплика генерала Туркула, адресованная малокомпетентным писакам:

«Недавно вышел из печати «Дневник генерала Дроздовского», автор которого по каким-то причинам не нашел возможности удовлетворить вполне естественное желание всех, носящих имя покойного нашего шефа, знать, кто счел себя вправе издавать дневник и прилагать к нему комментарии, не относящиеся по существу к содержанию дневника. Дневник был не окончен и не отработан. Правление «Союза добровольцев» имело в виду издание дневника, пополненного фактическими данными, основанными на личной переписке Михаила Гордеевича и сохранившихся документах. Ряд неточностей, ошибок доказывает, что суждения о взаимоотношениях старшего комсостава Основаны на догадках, слухах, сплетнях (например, о непричастности генерала Романовского к смерти Дроздовского — намеки, носящие характер явной клеветы). Все это дело лиц, заботящихся о материальной выгоде союза дроздовцев.

Считаю своим долгом протестовать против выхода в свет в подобном издании дневников генерала Дроздовского и предлагаю его издателю воздержаться от второго издания, на что он, как видно из книги, уже рассчитывает.

Подписи:

Начальник бывшей Дроздовской дивизии

генерал-майор Туркул;

Председатель Союза дроздовцев

генерал-майор Ползиков;

Члены правления полка

Протасевич, Колтышев, Алексеев»...

Генерал явно почувствовал вкус к печатному слову. В книге «Дроздовцы в огне» (материал отредактирован бывшим унтер-офицером дроздовцем Иваном Лукашом) Туркул сам взялся писать предисловие, посвященное «русской юности».

«Время не для воспоминаний, — подчеркивает генерал. — Мы еще неминуемо войдем в боевой огонь. Нашу историю напишут и после нас. История нас, живых, далеко не кончена, вернее, она только начинается... Я имел честь сражаться в рядах доблестных дроздовцев. Такой артиллерии, как у дроздовцев, такой конницы как второй Дроздовский полк, таких инженерных и технических частей не было ни в одной армии мира. Боевые документы и дневники помещались у меня в походной сумке, которую я потерял в огне... «Дроздовцы в огне» — не воспоминания, не история, а живая книга о живых, боевая правда о том, какими были в огне, какими должны быть и неминуемо будут белые русские солдаты! Книгу я посвящаю русской молодежи...»

Так отставной генерал всеми способами старался обратить на себя внимание, не дать военной эмиграции забыть о своей персоне и о своих прошлых заслугах.

Внезапно Туркул оборвал свои литературные упражнения и вновь взялся за «Общество по изучению России». Плодотворные собрания неизменно оканчивались банкетами — не очень пышными (по 20 франков с головы), однако отличающимися обильными возлияниями. К пяти часам большинство участников банкета оказывались достаточно пьяными. Последним всегда покидал собрание генерал в окружении своих «архаровцев»; как называл он бывших «адъютантов» — немногочисленных телохранителей, появившихся недавно.

Довольно часто наезжает генерал и в Париж. Останавливается неизменно в помещении «галлиполийского собрания» на улице Олье, дом 18.

Венделовский ждал команду к переезду в Чехословакию. Команды не было. И серьезных заданий не было. Временами возникало ощущение, что про него намеренно забыли, просто выдерживают для чего-то. То и дело приходила мысль о последней беседе с Шабролем. Может быть, она была неспроста...

Глупости! Шаброль и провокация — это было немыслимо. Оставалось ждать. И, наконец, приказ «Центра»: Абрамов-младший возвращается в Софию под крылышко отца и РОВСа. Монкевиц остается в Париже. Альберт Николаевич должен «пасти» его, держать в крепкой узде и постараться проникнуть хоть в какие-то ближайшие замыслы «эльзасцев».

Монкевиц, чтобы досадить шефу, чуть ли не подружился с «Анкером» — «Якорем», — так он стал называть сотрудника Канариса, — отношения у них складывались просто сердечные. Оба любили кино и поэтому подолгу бывали вместе — искали по городу интересную «фильму», обменивались впечатлениями, выйдя из зала, и непременно усаживаясь за столик какого-нибудь ближайшего кафе. Так они не выпускали один другого из поля зрения. Вероятно, на первой стадии «дружбы», как полагал Венделовский, задания немца мало чем отличались от заданий, данных им Монкевицу: укреплять знакомство, бывать почаще вместе, чтобы узнать получше — никаких расспросов, деловых разговоров, даже намеков на сотрудничество, о котором, — и это знал каждый! — все давно было договорено, все обусловлено. И все же — раз деньги плачены! — вменялось им в обязанность обмениваться информацией.

Так день шел за днем. Монкевиц просил дать ему хоть какую-нибудь «дезу»[3]. Без «наживки» «Якорь» не пойдет на обмен деловой информацией. Он и рта не откроет. Подумав, получив «добро» от «Центра», Венделовский назвал Монкевицу имя давно отставленого от дела итальянца. Когда-то не без труда внедренный в линию связи Рим — Берлин, он оказался человеком ненадежным, пристрастным к спиртному, к карточной игре. Очень скоро пошла на него отрицательная информация: неоплаченные счета и векселя, фотографии в компании девиц легкого поведения, полицейский протокол, составленный после скандала в ресторане отеля, где он на пути из одной столицы в другую обычно останавливался. Итальянца завербовала одна из европейских контрразведок. Ее люди спокойно снимают копии со всех документов, следующих к Дуче из канцелярии фюрера. Преподнеся «эльзасцам» такой подарок, «полковник», как подчеркнул Венделовский, мог вполне получить в ответ столь же серьезное сообщение.

Оно было передано «эльзасцам» «Якорем» через три дня. В тот день Монкевиц чувствовал себя как именинник. Прекрасное настроение, широкая улыбка, открытый взгляд — Монкевиц изо всех сил демонстрировал свой успех.

— Должен заметить, что маленький подарочек я все же получил от «Якоря» — начал Монкевиц торжествующе. — Возможно, новость прибавит вам хлопот, но это уж не моя забота.

— Слушаю, — сухо сказал Альберт. — Давайте сразу о сути.

— Разумеется, разумеется! — полковник продолжал сиять. — Дело, собственно, не касается вашего ведомства вплотную. Речь пойдет о ваших посольских службах в Париже. Событие, о котором я скажу, случилось именно на рю Гренель. Пару дней назад туда пожаловал человек, назвавшийся атташе итальянского посольства. Советский секретарь его любезно принял, осведомился, чему обязан визиту коллеги. Итальянец, разволновавшись, заявил, что позавчера крупно проигрался и срочно нуждается в деньгах. Требуется большая сумма, посему он решил продать наисекретный шифр одного из отделов морского ведомства. Шифр при нем и ему требуется приличная сумма в долларах, которую он надеется получить тут же.

Секретарь попросил принести заодно и перешифровальные таблицы и словарь шрифта. Все было передано атташе. Секретарь исчез, оставив вместо себя охранника. Был подан кофе. Итальянец ждал, все больше испытывая неуверенность и страх. Прошел час. Охранник стоял в дверном проеме, как скала, и не отвечал на вопросы.

Наконец, вновь появился таинственно исчезнувший секретарь с извинениями за... задержку столь занятого человека. Что касается шифра, то предложение высокочтимого гостя представляется сотрудникам весьма странным и даже (пусть господин атташе не обижается!) несколько провокационным. Дипломатам всех стран, аккредитованным в Париже, хорошо должно быть известно, что советское постпредство чужие шифры... не покупает.

— Может, вы сомневаетесь в их подлинности? — понимая, что погиб, закричал итальянец.

— Нет, ну что вы, — успокаивая, ответили ему. — Мы проверили. Все документы подлинные.

Горе-продавец, едва придя в себя, сообразил: пока он ждал и пил кофе, эти подлецы перефотографировали все. Теперь за свои документы он не получит и су...

— Теперь что вы скажете, сударь? — Монкевиц закончил рассказ вопросом.

— Что скажу я? — Венделовский прикрыл глаза и на миг задумался. — Конечно, подлецы. Приличные люди так не поступают. Этот итальянский атташе вполне заслуживает суда трибунала.

— О-оо! О-ой! — как от зубной боли, застонал Монкевиц. — Я говорю не об итальяшке, я говорю о ваших людях — русских. Кто после этого школьного обмана захочет иметь дело даже со сторожем нашей посольской миссии?

— Я сомневаюсь, что атташе станет придавать сие событие гласности, — заметил «0135». — Это совсем не в его интересах.

— Хочет или нет, но завтра же об этом подлом обмане станет известно всему дипломатическому Парижу. И следовательно, всему цивилизованному миру. Вас осудят. Никто не захочет вступать в деловые отношения с советскими представителями.

— Но мы же тут ни при чем, Монкевиц, не правда ли? Спасибо вам за информацию и давайте подумаем, чем мы снабдим вашего приятеля — «эльзасца».

— Вам придется думать одному! — выкрикнул разъяренный полковник. — И учтите, он требует настоящей секретной информации. Иначе мое дело у них пойдет худо.

— Согласен. Вот и придется нам снова думать сообща. Информацию нужную мы выдадим, не беспокойтесь. Займитесь, пока есть время, хотя бы обстановкой виллы, обновите здесь что-нибудь. И заводите знакомства в соседней деревеньке. Мне там нравится, честное слово. Приволокнитесь за кем-нибудь. Там можно завести даже светское знакомство. Судя по всему, виллы здесь дорогие и селятся тут исключительно состоятельные люди. Осмотритесь хорошенько, друг мой. Это и считайте... хм... моим нынешним заданием. Успехов! Честь имею!...

30 сентября несколько парижских газет поместили заметки под интригующими заглавиями: «Взрыв в доме РОВСа. Кому это надо?».

Заметки сообщали:

«...30 сентября в 8.30 вечера в доме 29 по ул. Колизе раздался громкий взрыв, услышанный и жителями далеких от места происшествия зданий. Повалил густой черный дым из двери первого этажа и лестницы, ведущей в помещение РОВСа.

Незамедлительно прибыли комиссар полиции и пожарные. Когда они, преодолевая препятствия, поднялись на площадку верхнего этажа, увидели: дверь сорвана взрывом с петель, косяки повреждены, все стекла разбиты. На лестнице валялись куски белой жести, обрывки обгорелой бумаги и документов, пачек газет, писем на французском и русском языках...

В одном из писем указывалось, что инициаторы преступления пока не хотят крови. Данная акция предпринята лишь как требование выйти в отставку всем руководителям РОВСа. При неподчинении будут приняты более суровые меры воздействия. В конце письма стояла подпись — «Добровольцы единого фронта». Полиция обнаружила также в трех метрах от бомбы бикфордов шнур, тянущийся к выходу на улицу. Сила взрыва признана незначительной, ибо по всем данным снаряд изготовлял малосведущий человек».

Все вокруг было покрыто едким удушливым дымом. Повсюду тлели обгорелые пачки бумаг и газет. Работники горной лаборатории повторно обследовали не до конца разорвавшийся снаряд. Он оказался плотно набитым обыкновенным охотничьим порохом, туго спрессованными пачками газетной бумаги.

Комиссар полиции допросил заместителя начальника РОВСа адмирала Кедрова и его делопроизводителя В. Асмолова, дабы узнать их мнение о случившемся. «Совершенная здесь преступная провокация, — заявил Кедров, — имела целью вновь скомпрометировать лояльную русскую организацию в Париже, создать серьезные затруднения в нашей работе». На вопрос, «кого вы подозреваете?», адмирал Кедров ответил без раздумий, что это новое деяние большевистских преступников, направляемых рукой Москвы, которые и в столице суверенной республики привыкли чувствовать себя как дома...

Некоторые газеты помещали и фотоснимок в качестве доказательства всего описанного. На фоне выбитой двери, небольшого количества поломанных и полусгоревших досок полицейский комиссар допрашивает В. Асмолова. Делопроизводитель РОВСа уже не молод и основательно потрясен случившимся. У него густые вздернутые брови, аккуратный пробор слева, модные усы. Лицо явно испуганное. Делопроизводитель точно боится, что через минуту последует выстрел ему в спину...

В МАРСЕЛЬ «ДОКТОРУ ОТ «0135»

«Прошу сообщить «Центру» о полной некомпетентности работников постпредства, проводивших операцию по приобретению бухгалтерских отчетов совместному франко-итальянскому предприятию. Неправильная, тенденциозная ревизия будет несомненно иметь нежелательные последствия.

0135»

2

Известие о внезапном возвращении в Софию Абрамов-младший встретил с нескрываемым огорчением. Потом, подумав, забеспокоился не на шутку. И уже в поезде, по дороге, вдруг по-настоящему испугался, почувствовав нечто очень тревожное в этом вызове и скорых сборах. Может, Венделовский не простил ему «прокола» с Монкевицем? Поэтому и принял решение отодвинуть его подальше, чтобы при случае его можно было убрать где-нибудь в глухом месте Пловдива или на лесистом массиве Витоши.

Мрачные предчувствия охватывали Николая Федоровича. Слишком много узлов завязаны на нем, это сеть, сплетенная советской, немецкой, ровсовской, отцовской разведкой. Выбраться из этого хитросплетения будет нелегко.

Особенно досаждал этот Фосс, настырный ровсовский капитанишка, вечно сидящий на «хвосте». Возможно, Николай переборщил, когда, кроме филателистических «упражнений», стал активно приторговывать радиоаппаратами, фотоаппаратами и пишущими машинками. Деньги идут к деньгам — вечная история я остановиться невозможно. Сам себя в яму толкаешь.

После двухдневного пребывания дома «Фунтик» уже точно знал, откуда подул злой ветер. Разумеется, это был капитан Фосс, все тот же Фосс! Во время отсутствия сына генерала (пока тот занимался «улаживанием» отношений с Монкевицем и лавировал между «эльзасцами» и «0135»), незаметный капитанишка, прибегнув к болгарской агентуре, от которой исправно получал ежемесячное пособие за верную службу, обнаружил в софийском отделении РОВСа пропажу ряда документов, числящихся за III отделом.

В это время (неудача никогда одна не ходит!) из канцелярии болгарского царя Бориса сообщили: монарх пребывает в состоянии крайней разгневанности. Советское правительство прислало ему предупреждение о готовящемся РОВСом покушении на советского посла в Софии. Это предупреждение поражало полным знанием малейших деталей готовящейся террористической акции и точной характеристикой всех участников. Разгневанный монарх дал строгий приказ ведущим чинам политической полиции немедля принять меры к ликвидации заговора и прекращению утечки информации; узнать, как секреты этих старых идиотов из РОВСа становятся известными большевикам. По свежим следам был пущен все тот же капитан Фосс.

Генерал Абрамов-старший немедля собрал совещание. Кроме самого начальника отдела, полковника Александра Браунера, высоких чинов болгарской полиции, министерства внутренних дел и иностранных дел о готовящемся покушении не знал никто. К удивлению полковника Браунера, даже сын генерала имел твердое алиби: его не было в Софии. Внезапное признание начальнику III отдела сделала его милая невестка.

Уже давно в ней копилась неприязнь к мужу. Горячая любовь, которую он вначале проявлял так пылко, погасла. Николай то и дело ускользал из дому, помногу дней отсутствовал и толком не мог объяснить Наташе, где он находился в это время. Особенно сердила Наталью Афанасьевну привычка мужа утаивать от нее деньги. Казалось бы, она помогает ему во всем, даже в торговле марками и аппаратурой, деньги у них должны быть общие, и она должна знать, сколько их в доме. А вдруг обнаруживается неизвестно откуда взявшаяся крупная сумма.

— Ваш сын неразборчив, генерал, — сказала Наташа. — Он вполне мог торговать секретной информацией.

Федор Федорович Абрамов вызвал своего верного казака Михеича и приказал разыскать и немедля доставить к нему сына.

Неожиданный вызов к отцу несколько успокоил «Фунтика». Отец не знал ничего, а его столкновение с Браунером, высказавшим подозрение в адрес Николая Федоровича, ничего не изменили, пострадал Браунер, лишившийся доверия Абрамова-старшего.

Войдя в кабинет, Николай хотел было по привычке обнять отца, но тот отстранился с непроницаемым и холодным лицом. Не ответил он и на уставные приветствия сына. Глядя ему в глаза, генерал молча достал револьвер и выложил его на стол, между собой и сыном.

— Что сие означает? — насмешливо спросил сын.

— Принято решение об отстранении вас («это уже что-то новое: отец всегда говорил ему «ты») от работы в болгарском отделе РОВСа. Это приказ!

— Чему обязан-с? — Николай собрался, впервые почувствовав и поняв, что в руках отца серьезные аргументы. — Донесениям большевика Фосса, стремящегося получить повышение по службе, не так ли?

— Я не стану разбираться в этой грязи! — повысил голос генерал и крикнул, топнув ногой. — В дерьме! В вашем говне, сударь!

— И вы предлагаете мне застрелиться, так и не сделав попытку разобраться в существе дела. В чем меня обвиняют?

— В предательстве. Знакомо вам такое слово?

— Но в чем? Я требую разбирательства, — «Фунтик» начинал трусить. — Кто и в чем может обвинить меня?

— Довольно и того, что подозрение пало на вас, моего сына! Задета и моя честь. Вы позорите меня, старика. Я готов встать перед вами на колени. Поступайте, как требует того долг чести офицера, — генерал осторожно сполз со стула и неловко попытался опуститься на правое колено, но не удержался и покачнулся, оперся рукой о пол.

— Влепить в себя пулю, значит признать себя виновным, отец. А я даже не знаю, в чем меня обвиняют!

— Я знаю. Этого довольно, — непримиримо и жестко сказал генерал. — Если вы оправдаетесь перед всем миром, то передо мной все равно останетесь виновным. И если у вас осталось хоть немного совести, офицерской чести — у вас один выход. В конце концов, вы видите, я прошу вас... — Боевой генерал был жалок. С трудом он заставил себя подняться и влезть в кресло. Руки его страшно дрожали.

Сын смотрел на старика с презрением. Страха уже не было. Он изображал глубоко обиженного, оскорбленного человека. Но в то же время не отпускала «Фунтика» мысль о том, что узнали все эти фоссы и браунеры. Откуда потянулась нитка разоблачений, где он допустил ошибку? Ни Монкевиц, ни Венделовский здесь были ни при чем. Оставались ровсовцы, разумеется, только они.

— Уберите револьвер, отец, — сказал Николай как можно спокойней. — Он мне не нужен.

— Я не отец тебе! Не сметь! — заорал генерал, побагровев, посинев даже. — Идите вон... Вон, подлец!..

— Слушаюсь, — пожал плечами сын. — И не кричите так: может случиться приступ. Я немедленно подам прошение об отставке. И я покидаю Болгарию, навсегда расстаюсь с вами.

— Вот! Вон отсюда! — продолжал орать генерал. — Попадешься мне на пути, я убью тебя своей рукой! Отныне нас ничего не связывает. Ты не сын мне! Проклинаю тебя, во веки веков проклинаю! — генерал встал из-за стола, нетвердо ступая, дошел до тахты и упал на подушку. Отлежавшись и придя в себя, генерал-майор Абрамов приказал созвать старших офицеров III отдела РОВСа и сам объявил им, что его сын Николай Федорович — предатель и большевистский агент[4].

Избежать ареста Абрамову-младшему не удалось. Но после недолгого содержания в тюрьме и допросов полковника Браунера он внезапно был освобожден. Ему вручили предписание в течение 48 часов покинуть Болгарию. Жена вызвалась сопровождать его. Ровсовская разведка дала приказ двум своим надежным агентам при переходе границы уничтожить семейство Абрамовых. О дальнейшем существует несколько версий, одинаково малодостоверных.

По первой агенты-убийцы, подкупленные одним из компаньонов Николая Абрамова по торговле редких марок, дали возможность мужу и жене беспрепятственно перейти границу. Но не только! Они же помогли беглецам быстро добраться до Парижа.

Следуя второй версия, «Фунтик» все же был убит на границе. Предупрежденный кем-то, он оказал вооруженное сопротивление и долго отстреливался, чем и дал жене возможность беспрепятственно скрыться. Ее, впрочем, никто и не преследовал.

Появление в Париже Николая Фёдоровича Абрамова было тут же отмечено в РОВСе и на страницах ряда газет. «Последние новости» напечатали короткую статейку «Новая драма в РОВСе»:

«Сын известного сподвижника генералов Деникина и Врангеля, командовавшего в свое время Донским корпусом, а ныне занимающего должность начальника III-го болгарского отдела РОВСа генерала Ф. Ф. Абрамова Николай Абрамов оказался крупным большевистским агентом. После полного раскрытия его связей с большевистской разведкой Николай Абрамов, боясь публичного скандала, бежал с женой из Софии».

Из-за огласки семья шпиона и предателя, имеющего, как оказалось, и определенные связи с представителями германской разведки, вынуждена была через месяц-полтора тайно покинуть Париж.

«Фунтик» навсегда исчезает с политической арены. По некоторым сведениям кто-то из ровсовских эмиссаров случайно встретил его в Москве, но Николай Абрамов «не узнал» старого знакомого и от разговора уклонился. Он был в обычной штатской одежде, совершенно неотличимый от серой московской толпы...

Гошо Цветков, обрадованный встречей со старым товарищем, не умолкал ни на минуту. Венделовский с улыбкой слушал его болтовню, в которой вылавливал нужную информацию. Оказывается, Гошо приготовил для прибывшего и комнату в семейном доме, и место в общежитии — на выбор, что больше понравится Альберту Николаевичу. Кроме того, предстоит знакомство с паном Иржи Мрожеком, которому «0135» будет представлен как старый знакомый сосед Гошо по Софии. У Мрожека их ждет обед, там состоится знакомство с его семьей и окончательно решится вопрос, где будет жить Венделовский.

— Минуточку, помолчи, Гошо, и перестань так бурно заботиться обо мне. Я бедный студент, хоть и кажусь, видимо, старше многих своих будущих преподавателей. Мое место в общежитии для студентов. Лучше позаботься о моей сестре, она приезжает сегодня.

— Откуда у тебя сестра взялась? — удивился Гошо.

— Ах, какой непрофессиональный вопрос. Сестра, она и есть сестра, этого довольно? Зовут ее Ольгой, работала в Париже, в нашем торгпредстве. Брата отправили учиться в Прагу, естественно, что сестра едет за ним. Занятие какое-нибудь ей отыщешь? Ну, а поселить ее наверняка проще всего у Мрожека. Надеюсь, ты квартиру со смыслом выбирал?

— Не извольте беспокоиться, — дурашливо прищелкнул каблуками Гошо. — Квартира удобная. Два входа, да еще калитка в глубине сада на глухую улочку — сможешь приходить к «сестре» без помех и уходить, когда вздумается... Кстати, она, конечно, красотка?

— Товарищ Цветков, остановитесь! Вы слишком болтливы сегодня. Отношу это только за счет нашей радостной встречи. Подробности потом. А сейчас — где обещанный автомобиль? У меня чемодан довольно тяжелый...

Через некоторое время такси запетляло по узким улицам, и Венделовский с удовольствием крутил головой, рассматривая мелькающие старые дома, башни, арки и площади, соборы и дворцы. Город был старый, пышный, чем-то напоминал Петербург так же величаво текла через город широкая река, и тяжелые мосты нависали над нею просторно и прочно. Альберт Николаевич предвкушал, как в первые месяцы пребывания здесь он будет подолгу бродить по этим улицам и мостам и узнает город по-настоящему. А то, что полюбит его, сомнений не вызывало. Уж очень красива Золотая Прага!

Они переехали Влтаву и остановились у Карлова моста. Пройти по нему можно было лишь пешком. И сердце заядлого путешественника не выдержало: «Давай, Гошо, пешком пройдем мост, нигде такого чуда не видал».

Цветков покорно вылез из авто и они дважды прошли по широкой глади моста, то и дело останавливаясь у статуй, украшающих его с двух сторон. Барочные фигуры и целые группы королей, святых, строителей и покровителей города скорбными ликами взирали на шумную толпу съехавшихся со всего света туристов, чтобы увидеть это одно из чудес света.

Наконец, такси остановилось возле узкого старого дома, сдавленного с боков более высокими и грузными соседями. Пока звонили у дверей, Венделовский напомнил: Я только познакомиться и дождаться сестры. Жить здесь не буду. Это для Ольги.

— Ну, понял, понял, — Гошо даже обиделся. — С первого раза понял. Но пообедать мы можем по-человечески, по-семейному?

Семья Мрожеков понравилась Венделовскому с первого взгляда. Пухлощекая, с оголенными по локоть полными руками, в кокетливом кружевном фартуке пани Мрожекова была сама приветливость и гостеприимство. Как уютно она захлопотала, помогая гостям раздеться, какие аппетитные — мясные и ванильные запахи волнами ходили по дому и как красив был круглый стол под крахмальной голубой скатертью, уставленный белоснежной дорогой посудой.

Привыкший в Париже к бистро и кафе, давно отлученный от семейного дома, Венделовский просто наслаждался. И пан Мрожек — коренастый, веселый человек с огромными ручищами, подавал ему руку. Альберт Николаевич ощутил мощное пожатие, его ладонь совсем утонула в добрых лапах хозяина. Пан Мрожек соперничал с женой в желании получше принять и угостить дорогих гостей.

На какое-то мгновение в груди Альберта Николаевича защемило от самой примитивной зависти. «Господи, — подумал он. — Вот живут же люди по-человечески: свой дом, прочный, не на время, а навсегда. Жена, дети, небось, уже взрослые, где-нибудь рядом, по соседству. Домовитость, покой, вот какой сервиз на столе красивый, какие тарелки прекрасные на стенах висят, никаких тебе заданий срочных, никаких указаний «Центра» — живи в свое удовольствие!»

Подумал и тут же устыдился себя: до чего докатился товарищ «0135», с такими мыслями человека надо из дела убирать, слабеет чекист, на мещанский уют потянуло! А все Шаброль, беседа с ним в Париже. Какие ядовитые зерна брошены в душу, и не выполоть их, не забыть.

Впрочем, все эти мысли не помешали Альберту Николаевичу вместе с Гошо и хозяевами отдать должное кулинарному искусству пани Мрожековой — и говяжий бульон, и отбивная с кнедликами, и рассыпчатое печенье к кофе — были превосходны.

Когда кофе был выпит и пан Мрожек прозрачно намекнул на свою привычку часик соснуть после обеда, хозяйка проводила гостей в крошечный дворик — выход в него был через кухню и огорожен он был от соседнего садика довольно высокой стеной. Заботливо ухоженные клумбы в зеленых кадках. Рядом стояли плетеные соломенные кресла и низкий столик с пепельницами. Хозяйка принесла несколько бутылок пива, толстые стеклянные бокалы и удалилась, удовлетворенно улыбаясь, — гости были обихожены полностью.

— Итак? — задал привычный вопрос Венделовский. — Что мы имеем?

— Мы имеем прекрасное расположение духа и замечательного друга перед собой — в тон ответил Гошо.

— Это лестно. Но если серьезно, чем занимается наш гостеприимный хозяин?

— Иржи — инженер на большом военном заводе. Это наш человек и давно наш. Это он с виду рохля и сибарит, а в деле — человек точный и бесстрашный. Ему можно верить во всем.

— Ну, а ты, Гошо? Чем озабочен ты?

— Да все тем же. Ты ведь знаешь, как активно действуют сейчас в Европе немцы. Здесь в Праге они так развернулись, что у нас несколько провалов было на военных заводах. Поспешил — этот изобретатель — наша ошибка. Я считаю, что теперь абвер — ваш главный противник. С ним нам предстоит вести борьбу.

— А в Москве считают иначе, там идут на сближение с немцами, ищут точки соприкосновения.

— Сталин хочет избежать войны с ними, вот и ведет дипломатическую игру. Но какими мы, коммунисты, можем быть друзьями с фашистами?

— Наше дело — выполнять задание «Центра». Пока я кроме приказа ассимилироваться и изучать на месте других заданий не имею.

— Тебе легче, дорогой. А я весь в сомнениях.

— Новое дело! — вздохнул Венделовский. — Да что вы сговорились, что ли?

— Кто это «вы»? — встрепенулся Гошо. — О чем сговорились?

— Да нет, это я так. Выкладывай свои сомнения. Я весь внимание.

— Я хочу, чтобы ты мне объяснил одну ситуацию. Ты старше, ты русский, твой родной город Москва. Когда ты был там последний раз?

— Недавно, Гошо, совсем недавно.

— А в «Люксе» был в тот раз, у наших товарищей, у болгар?

— Нет, не был. Времени свободного не было, да и с чего бы это я в «Люкс» пошел? То, что тебя там нет, я знал точно.

— Там многих нет теперь, Альберт Николаевич. Там никого нет.

— Что ты несешь, Гошо? Куда же все подевались? Там же сотни людей жили...

Венделовский прекрасно знал этот человеческий муравейник в центре Москвы, гостиницу «Люкс», где были поселены участники коминтерновской школы: молодые люди, нх родители, их дети. Сколько товарищей, интересных людей со всего света было собрано там! Вечерами после занятий, когда ученики собирались по национальным секциям, Альберт Николаевич любил приходить туда к своим друзьям. Пили чай с бубликами, вели нескончаемые споры о коммунизме и новом обществе, что стоит за порогом. Нас научили жизни свои за это светлое будущее уже сейчас не щадить; отдавать в жестокой классовой борьбе с врагами, что со всех сторон нас окружают и нам вредят огнем и мечом. И идти на этот бой с врагами, и уничтожать их безжалостно, потому как бой наш последний и решительный...

Альберт Николаевич хотел было что-то вставить, но «Цветков» отмахнулся от него, как от мухи, не посмотрев в его сторону. Внутрь себя был обращен его взгляд, в себе искал он ответы на десятки мучивших его вопросов.

В школе Коминтерна готовили не только партийных руководителей и экономистов, которые должны были сразу стать к штурвалам новых социалистических государств. Тут готовили и дипломатов, и разведчиков, и военных. Существовали и молодежные коминтерновские школы, где учились будущие вожаки для руководства молодежью новых социалистических государств. Удивительное это было место в Москве — гостиница «Люкс». Невзрачное здание с двумя колоннами у входа на Тверской улице, наискосок от дома Московского градоначальника, имело единственное украшение — купеческий ресторан с большими венецианскими окнами на первом этаже вдоль улицы и по переулку. Широкая лестница от входа доходила до площадки второго этажа. Выше по однообразным коридорам с кривыми узкими коленцами тянулись типичные, однообразные, лишенные даже минимальных гостиничных удобств номера и потому похожие на бывшие школьные классы или комнаты в общежитиях. Такими они, собственно, и являлись. В комнатах жили группами или семьями по национальностям. Готовили и стирали на общей кухне. Из оконца единственного на этаже туалета видно было квадратное серое здание, возведенное во дворе гостиницы, вызывающе всеобщее любопытство плотными шторами или ставнями на всех окнах, за которыми днем и. ночью горел яркий свет. Это особенно интересовало бесстрашных мальчишек, которых в «Люксе» было полным-полно. Мальчики, носившиеся по всем этажам и затевающие вечно какие-то игры в «полицейских» и «коммунистов», учились ориентироваться в этих лабиринтах и определять по звукам, где «Елисеевский» магазин, какой коридор идет параллельно Тверской улице (отдаленный шум, доносившийся с проспекта, помогал им)... Полный жизни, споров, дружеских вечеринок был этот дом. Таким его знал и запомнил Венделовский.

— Так что ты хочешь сказать мне про «Люкс»? Говори, наконец, я понять не могу.

— А я тем более, друг. Я не стану говорить тебе, откуда информация, она точная, поверь. Болгарская другарка рассказала, она там жила. За одну ночь наиболее ответственные товарищи из разных стран исчезли из «Люкса», их увезли куда-то. Члены их семей сселены по двое-трое в одной комнате. Около входа на улицу стоит трехсменный пост, милиционер, пропуска. Коридор второго этажа, имеющий выход во двор, оказался забит и заштукатурен. Все наши товарищи очутились будто бы в осаде. У них оборвана связь с внешним миром. Ни газет, ни радио, ни писем. Их многочисленные обращения в ЦК ВКП(б), к Сталину остаются без ответа. И к ним никто из официальных лиц не приходит. Неделями они видят лишь своих сторожей и уборщиц. И еще тех, кто ежедневно доставляет им готовые завтраки, обеды и ужины. Раз в неделю обходы совершает врач — мужчина в белом халате поверх гимнастерки. Интересуется, кто на что жалуется, кому какое лекарство нужно. Настроение у всех жуткое. Никто ничего не может понять. Хорошо еще, не запрещается посещение соседних комнат — это последняя и такая тонкая нитка для информации. «Люкс» стал настоящей тюрьмой для коминтерновцев.

— Как это могло произойти и что это значит? — Гошо страдальчески смотрел на друга, в глазах его была растерянность и боль. — Ну, говори, объясняй, я должен понять. — Нет, не могу, Гошо, — честно признался Венделовский. — Одно у меня объяснение: это ложь. Этого не может быть.

— Нет, это есть, поверь... Но почему? Кому это нужно? Неужели Сталин об этом не знает? Как рассказать ему об этом? Может быть, написать письмо?

— Если это так, то он уже получил не одно письмо, Гошо. Для нас такие письма — конец работы, мы не можем из-за рубежа писать письма Сталину. Наверное это чья-то провокация. Разберутся, поверь мне. Надо только подождать.

От недавнего благодушного настроения друзей не осталось и следа. Хмурые, подавленные сидели они друг против друга. Бутылки с пивом так и остались нераскупоренными.

Глава восьмая. ДОРОГИ ЧЕРЕЗ ОКЕАН

1

Решение было принято: они едут! Парагвай стал «страной обетованной» — достигнут ее, и жизнь станет прекрасной. Сроки отъезда из Парижа менялись, отодвинулись, но стали, наконец, точной датой. Дмитрий Сигизмундович и на этот раз взял на себя все предотъездные хлопоты. Изучив стопку бедекеров и других путеводителей, объявил, что в «Республику Ориенталь дель Парагвай» ежедневно направляются со всех концов страны голландские торгово-пассажирские пароходы, достаточно комфортабельные и быстроходные. Он даже отыскал в справочнике конкретный пароход, где были две каюты первого класса и три — второго, стоимостью немногим более 120 франков. Это было им вполне по средствам.

Но прежде следовало добраться до Бизерты.

Ирина, казнившая себя за долгую разлуку с дочками, требовала, чтобы путь был как можно короче. Сигодуйский был, как всегда, учтив:

— Милая моя, я все готов для тебя сделать, но изменить географию не могу. Испокон веку из Марселя плывут в Африку вдоль испанского побережья мимо Барселоны, Валенсии, Малаги, через Гибралтар, и там по Средиземному морю до Бизерты рукой подать. Да ты и сама в Париж добралась таким путем, ние помнишь?

— Ах, ничего я не помню! — капризно воскликнула Ирина. — У меня от всех этих дел голова кругом идет! Как все будет? Как нас девочки встретят? Господи, когда это все кончится, когда будем уже где-нибудь на месте!

Андрею почудилось в этом вырвавшемся крике какой-то намек, будто из-за него, вторгшегося в жизнь Ирины, возникли новые трудности и осложнения.

Черт возьми! Почему судьба ставит его в такие дурацкие обстоятельства? Опять он зависят от решений, которые принимают другие.

— Послушай, Ира, еще не поздно, — начал он. — Я в конце концов могу остаться в Париже. Я здесь буду искать работу, устроюсь, позову тебя с девочками...

Ирина растерянно смотрела на него, и глаза ее медленно наливались слезами.

— Хватит, друзья, — решительно вмешался Сигодуйский. — Не нервничай, Ирина, все будет прекрасно. Это будет последнее путешествие, заверяю тебя. Заберем девочек, и прощай, Европа и Африка! Не очень нам здесь везло. Америка, даст бог, будет гостеприимней. А вы, Андрей Николаевич, не будьте столь обидчивы, не принимайте все на свой счет. Мы ведь договорились: я веду записи всех расходов и придет пора, когда вы сполна рассчитаетесь со мной.

Дмитрий Сигизмундович, был как всегда, немногословен, деловит и сосредоточен.

...В назначенный день и час появилось трое тумбообразных парней в одинакового цвета комбинезонах. Соревнуясь в красноречии и учтивости, отдали дань красоте мадам, щедрости месье и твердо обещали быстро закончить процедуру освобождения апартамента. Чемоданы, дорожные сундуки в мгновение ока были снесены вниз...

Пока Дмитрий Сигизмундович договаривался с грузчиками внизу, где они встретятся на вокзале для оплаты багажа, Андрей и Ирина остались вдвоем в опустевшей комнате.

— Ну что ж, присядем на дорожку! — бодро сказал Андрей. Он протянул Ирину за руку и заставил ее сесть с ним рядом на маленький диванчик. Лишенная привычных предметов — туалетных принадлежностей Ирины, ее разбросанных на стульях вещей, при распахнутых дверях пустого шифоньера, обрывках веревок, валявшихся на ковре, комната выглядела сиротливо. Ирина положила голову Андрею на плечо.

— Но мы были здесь счастливы, верно, Андрюша? — спросила она тихо. — Это был наш первый дом, мы не забудем его?

— Ты здесь спасла меня, — ответил Андрей. — Я погибал, ты меня спасла, и за это я буду благодарен тебе до конца дней, что бы ни случилось потом...

— О чем ты? Почему у тебя такой печальный тон? Ведь все хорошо, и надеюсь, будет лучше.

Андрей обнял Ирину, поцеловал ее.

— Помолчим, понадеемся на бога, родная моя. Он один знает, что будет с нами.

Когда они спустились вниз, у багажа вместе с Дмитрием Сигизмундовичем хлопотал Святосаблин. Казалось, он делает невероятные усилия, чтобы стать похожим на покойного Аристархова. Отпустил бороду, не стрижет волос, обрядился в какой-то странный балахон — довольно нелепо выглядел он на парижской улице.

— Что за перемены, Володя? Что за маскарад?

— Почему маскарад? Просто так удобно — тепло и работать не мешает. Я ведь человек трудовой, не то что некоторые плавающие и путешествующие.

Даже шутки в эти минуты были невеселы. Они расставались, быть может, навсегда и не умели, да и не привыкли в словах выражать свою боль.

— Я вам счастья желаю, и вот принес... — Он протянул туго набитый маленький мешочек — старый кисет Аристархова. — Тут земля с его могилы. Приедете на место, обоснуетесь, посадите где-нибудь деревцо в его память... А эту землю под корни подсыпьте — крепче память будет.

Поцеловав по очереди Ирину и Андрея, попрощавшись с Сигодуйским, Святосаблин круто повернулся и быстрым шагом почти побежал по улице, не оглядываясь. Так они расстались, быть может, навсегда.

...Марсель встретил их дождем.

— Хорошая примета! — бодро заявил Сигодуйский. Он извлек из дорожного баула английский дождевик для Ирины и решительно направился на поиск багажных кладовых, куда доставляют вещи из Парижа. Заодно он хотел ознакомиться с расписанием движения пассажирских и торгово-пассажирских судов через океан, снять два номера в недорогой гостиничке, поближе к главной улице Канабьер, спускающейся к морю.

И хотя отель находился неподалеку от вокзала, они успели изрядно промокнуть, пока добирались до него.

Дождь и ветер не утихали еще несколько дней. Неутомимый Дмитрий Сигизмундович с утра исчезал — «дела, дела, друзья мои!» — и Андрей с Ириной были предоставлены сами себе.

Пытались несколько раз выйти в город, побродить по улицам, но сырость и ветер гнали их обратно в отель.

Сидели у окна, смотрели на порт, который с их верхнего этажа был как на ладони, вели нескончаемые разговоры о том, как будет в Бизерте и в том неведомом Парагвае, куда их тянет Сигодуйский.

И неутомимо предавались любви — одни в целом свете, как казалось, в этом маленьком гостиничном номере под крышей марсельского чужого дома, где их никто не знал и никому до них не было дела.

Сигодуйский возвращался к вечеру, к позднему обеду, который заказывал в номер. С ним врывалась суматошная, полная забот повседневность. Он рассказывал новости, обещал хорошую погоду, скорый отъезд, делал какие-то покупки, с кем-то встречался, вел переговоры о делах...

В один из вечеров он вернулся в отель в сопровождении высокого худощавого человека с приятным интеллигентным лицом и торжественно объявил:

— Я привел удивительную личность, старого знакомого друга... Как только вы узнаете его получше...

— Ну полно, полно, Дмитрий, — старался урезонить его спутник. — Что за реклама, я представлюсь сам.

— Нет уж, извольте мне, это моя обязанность, — не сдавался Дмитрий Сигизмундович. Итак, Ирина, перед тобой один из замечательнейших русских людей, знаменитый геолог и путешественник Павел Анатольевич Нефедов. — Кланяйся, Паша, целуй ручку...

Нефедов смущенно улыбаясь, топтался у входа, бормотал укоризненно:

— Что ты перехлестываешь, Дима, ничего не знаменитый и не замечательный. Обычный геолог, каких было в России немало. Замолчи, пожалуйста, ты меня совсем смутил.

Знакомство оказалось не только приятным, но и полезным. Так и не удалось Ирине дознаться, сговорил ли Нефедова Сигодуйский или было это решение Павлом Анатольевичем принято самостоятельно, но его путь тоже лежал в Парагвай.

Что же касается Андрея, то он, как правило, плохо перенося новые знакомства, к Нефедову проникся дружескими чувствами сразу же. Разумеется, немало этому способствовало то, что вышли они из «одного гнезда Петрова» — и тот и другой, правда, в разное время, учились в Петербургском Горном институте.

Хотя Павел Анатольевич был многими годами старше, но нашлись у них общие преподаватели, о которых, как всегда это случается с бывшими студентами, они вспоминали со смехом и ностальгической грустью.

Павел Анатольевич с шапкой седеющих волос, со щеточкой усов, которые то и дело подправлял рукой, в стареньком, но хорошо сшитом костюме выглядел очень элегантно. Рядом с низеньким толстым Сигодуйским, бесконечно рассуждающим о житейских проблемах, его молчаливая сдержанность была особенно заметна и очень располагала к себе.

— И чем думаете заняться в этом Парагвае, Павел Анатольевич? — спросила Ирина в конце обеда, к которому Нефедов, разумеется, был приглашен.

— Чем может заниматься геолог? — ответил Нефедов на вопрос вопросом. — Своим делом, конечно. Земля эта наверняка таит в себе несметные богатства, но пока мало разведана. Думаю, что найду людей, которые имеют для такой работы средства.

Тут же, после обеда, когда пили кофе, рассказал обществу о существующей теории так называемых геологических поясов Земли. Оказывается, по мнению многих геологов, существуют золотой, алмазный и, разумеется, нефтяной пояса Земли, располагающиеся четко по параллелям. И если верить этой теории, то в Парагвае должно быть много нефти.

— Остается ее только найти! — оптимистично закончил Нефедов. — Так что и мой маршрут в Парагвай.

2

...Наконец, отъезд был назначен. Море и ветер, будто лишившись всех сил, утихли, и пароходы могли выйти в море.

Несмотря на то, что пароход гордо назывался «Принц Фердинанд» — это была старая, грязная посудина с маленькими тесными каютами и малосимпатичной командой. Матросы и даже стюард, обслуживающий каюту, были неопрятны, совершенно не обращали внимания на пассажиров, кричали друг на друга и ругались на всех языках мира, да и капитан был им подстать: заросший рыжей щетиной не то норвежец, не то датчанин, угрюмый, злой, ходивший по палубе, тяжело опираясь на суковатую палку.

Ирина не могла дождаться, когда завершится это тяжелое плавание. Спасала тройка — теперь уже тройка ее верных рыцарей. Нефедов тоже поддался ее чарам, хотя никаких усилий для завоевания его симпатий Ирина не прилагала: просто всякий нормальный и благовоспитанный человек хотел чем-нибудь быть полезным слабой красивой женщине, так нуждающейся в опеке. Это было удивительным свойством Ирины — немедленно вызывать желание быть ей полезным. Заботу о себе она принимала как должное — так уж сложилось в последнее время в ее жизни. И начало этому положил, конечно, Сигодуйский.

Наконец, они добрались до Бизерты. Быстро выгрузились, нашли носильщиков, двинулись к дому. Андрей чувствовал себя прескверно. Кто он, в конце концов, Ирине? Они так и не обвенчались в Париже, решили церемонию отложить до Бизерты, чтобы совершить ее среди друзей, чтобы девочки тоже приняли участие. В глубине души Андрей решил, что матери требуется разрешение от них на замужество... Что ж, в конце концов, в этом была своя логика...

«Девочки», как их за глаза называла и Ирина, и Сигодуйский, были совсем взрослыми барышнями, вот-вот им должно было исполниться по 20 лет и встреча с ними, предстоящие «смотрины» не зря тревожили Андрея.

Но в тот вечер это не произошло. Было совсем темно, когда они вошли в дом. Хозяев ждали. Знакомые, соседи. А «девочки» или притворялись спящими, как подумал про себя Андрей, или уже спали. Быстро разошлись по комнатам: дом был просторный, комнаты почти без мебели — на африканский лад, какие-то диваны, ковры, ниша в стенах — толком Андрей рассмотреть ничего не успел. Ирина отвела его в одну из таких просторных комнат, поцеловала нежно, шепнула «отдыхай»...

Знакомство состоялось наутро за завтраком. Андрей вышел к столу весь внутренне напряженный и от этого сердитый. Ирина в свободном цветастом платье из местной ткани хозяйничала за столом, нервно переставляя чашки и тоже, видно, была неспокойна.

— Дмитрий Сигизмундович уже убежал — у него и тут дел невпроворот. А ты садись, будем завтракать.

Но сесть Андрей не успел, дверь распахнулась и две тонкие, высокие девицы с визгом и хохотом ворвались в комнату. Не обращая внимания на Андрея, они кинулись к Ирине, обнимая ее, тормоша, отталкивая друг друга.

— Катя, Маша, ну что вы как с цепи сорвались, мы же виделись уже, здоровались, — отбивалась Ирина. — Вы меня всю растрепали, всю прическу испортили. Угомонитесь. Я хочу познакомить вас.

— С нашим будущим папа! — закончила Маша.

— С князем Белопольским, — добавила Катя.

— С отставным! С бывшим! Нет, будущим! А я говорю — бывшим! — эти выкрики совершенно сбили с толку и Андрея, и Ирину, а Катя и Маша, будто наслаждаясь произведенным эффектом, продолжали кричать и даже стали припрыгивать вокруг стола.

Лицо Ирины загорелось гневом. Она ударила по столу ладонью, крикнула резко: «Хватит! Сядьте на свои места!» — И Катя с Машей мгновенно остановились, замолчали, и приняв благонравный вид, сели по обе стороны матери. Только что бесновавшиеся, они изображали испуганных, покорных и молчаливых девочек, и только быстрые заговорщические взгляды, которыми они обменивались, выдавали их с головой.

— Зачем вы устроили эту дикую сцену? — спросила Ирина. — Ведь я разговаривала с вами утром, как с умными, взрослыми людьми. И мне казалось, вы поняли меня.

Девицы молчали.

— Что это значит? Я не узнаю вас — мы всегда понимали друг друга и были дружны. А сейчас вы вели себя так враждебно, так зло... Мне стыдно за вас. Мне кажется, вы напугали Андрея Николаевича, совершенно ошеломили его. В этом была ваша цель?

Катя и Маша непроницаемо молчали.

— Ну, хорошо, пейте чай и идите к себе. Я приду к вам. Поговорим.

Так в тягостном молчании прошел этот первый завтрак. Андрей не притронулся к еде, как будто спазм сдавил ему горло. Едва «девочки» вышли, он подбежал к Ирине, бросился на колени, уткнулся в подол ее платья.

— Что делать, Ириша? Уезжать? Расставаться?

— Да как ты можешь думать так, Андрей? — Она гладила его волосы, утешала. — Все образуется, уляжется, вы еще подружитесь, увидишь. Они сумасбродки, привыкли к Дмитрию Сигизмундовичу, других мужчин у нас в доме почти не было, вот и набросились на тебя. Не сердись, наверно я виновата, надо было как-то иначе вас знакомить.

Нелегкими были для Андрея эти дни в Бизерте. Он бродил по дому и повсюду натыкался то на Катю, то на Машу, которые теперь не произносили ни слова, но каждый раз делали испуганное лицо и приседали с притворно-благонравным видом. Ирина разбирала вещи, откладывая то, что надо было взять с собой, возилась на кухне, болтала с соседками. Сигодуйский пропадал в городе — всем было не до него и Андрей чувствовал себя совершенно лишним.

Но время все ставит на свои места. Когда отъезд из Бизерты был совсем близок, в маленькой русской церкви города состоялось венчание. Все, благодаря стараниям Дмитрия Сигизмундовича, было таким, как требовал обычай, — и белое платье невесты, и венцы над головами Ирины и Андрея, и кольца, которыми они обменялись. И Андрею, который был сухопутным офицером, все-таки было приятно, что русская церквушка в Бизерте так свято сохранила память о русском воинстве, пусть морском. Когда открывали здесь во времена прибытия русской эскадры русский православный приход, то на вратах церкви укрепили андреевский флаг с одного из кораблей. И киоты, и другая церковная утварь, и те вещицы, что держали над головами жениха и невесты — все было сделано руками русских моряков. Вероятно, все тот же добрый гений — Сигодуйский — сумел убедить Катю и Машу вести себя подобающим образом. Во всяком случае, они присутствовали в церкви и первыми поздравили «молодых». Мать поцеловали, а Андрею вежливо протянули руки: «Поздравляем вас, Андрей Николаевич».

И на обеде, который последовал за церемонией в церкви, вели себя тоже сдержанно и благовоспитанно. Ирина ликовала:

— Я же говорила тебе» Андрей, что все утрясется, смотри, какие они молодцы, мои девочки.

Андрей же — новоиспеченный глава семьи — не верил затишью, не иначе за ним должна была последовать буря.

Немало, немало последовало этих бурь. Но мягкая настойчивость Ирины, сдержанность и терпение Андрея понемногу позволили наладить отношения: война во всяком случае сменилась устойчивым перемирием.

Немалую роль в этих «военных действиях» сыграл Дмитрий Сигизмундович. Как заправский дипломат, появлялся он в разгар очередного конфликта, и огромный белый платок, который он неизменно доставал из кармана, чтобы основательно высморкаться перед трудной беседой, можно было считать белым флагом парламентера, ведущего переговоры с враждующими сторонами.

И потом, конечно, перемена жизненных обстоятельств. В Бизерте, в давно налаженном все тем же Сигодуйским быте, девицы просто изнывали от безделья и скуки.

Когда семья двинулась с места и им пришлось принять участие в многотрудных хлопотах и заботах, «позиционная война» прекратилась.

Труден был этот переезд. Неведомый Парагвай лежал далеко, за океаном. От Бизерты надо было плыть до аргентинского порта Буэнос-Айрес, а потом по полноводной Паране до Пасадоса. Первый парагвайский город, где их должен был ждать давний знакомец Сигодуйского генерал Белякоев, носил труднопроизносимое название и располагался на другом берегу реки. Иногда Андрею казалось, что они принимают участие в какой-то фантастической игре: загадочный Парагвай и эти названия, которые невозможно запомнить с одного раза, — Пилькомайо, например, или Тебикуари, Жежуи-Гуасу, провались они пропадом! И все же семья Белопольских во главе с экспансивным Сиг-Сигодуйским двинулась на просторы парагвайской саванны...

3

...И вот, наконец, все это оставалось позади: изнурительное плавание по океану, оглушительно громадный порт Буэнос-Айреса, полноводная Парана, по которой их понесли быстроходные паровые катера. Пасадос был последней пристанью на аргентинской земле; переправившись через реку, они уже ступили на парагвайский берег. Их встречала (кто бы мог предвидеть такое?!) группа людей, судя по военной форме, их соотечественников, хотя при ближайшем рассмотрении форма оказалась весьма странной — смешение русского и прусского образца. Вперед выступил загорелый толстяк, всем своим живописным видом напоминавший запорожского казака, и двинулся навстречу Дмитрию Сигизмундовичу. Это и был генерал Белякоев, давний знакомец, демон-искуситель, позвавший по его примеру пересечь океан.

На минуту оторвавшись от жарких объятий с Сигодуйским, генерал жизнерадостно крикнул:

— Поздравляю, господа, с благополучным прибытием! Ура! — и вновь принялся обнимать Сигодуйского.

После взаимных представлений, прохладительных напитков, предусмотрительно заготовленных Белякоевым, и краткого отдыха двинулись в сторону города Пасадос.

— Там и находится наша «станица», — объяснил словоохотливый генерал. — Садитесь в повозки, о багаже не беспокойтесь, наши парни привезут.

И пока ехали, Белякоев не закрывал рта, хвастливо рассказывая о своей «станице». По его словам выходило, что чуть ли не настоящий городок построил он тут со своими товарищами. Вместе с детьми и домочадцами русских людей здесь собралось более тысячи. Уже и лавок два десятка есть, и гостиничка построена, и почтовое отделение. Правда, пока улицы не замощены, кое-где нет тротуаров, но зато проведено электричество, которое, правда, работает лишь в темное время суток — об этом полковник поведал скороговоркой. Он рассказал, что часть домов поселка была разрушена недавно сильнейшим, небывалым даже для этих мест ураганом. Русские восстанавливали не только свои дома, но и помогали местным жителям, которые тут очень бедны.

Пока ехали к «станице», навстречу или обгоняя их, то и дело попадались всадники. Широкополые шляпы вроде зонтиков почти целиком закрывали их лица — и трудно было понять, мужчина или женщина на коне, во всяком случае, у каждого за поясом торчала рукоятка пистолета, а то и отличный винчестер висел за плечом.

— Это наши соседи, индейские племена гуарани, — объяснил генерал. — Передвигаются только верхом. Очень добрые, спокойные, гордые люди. С ними легко иметь дело: они прекрасные работники и довольствуются весьма низкой платой.

Через два часа они были на месте. «Станица», о которой так много рассказал полковник, и впрямь была похожа на южнорусское поселение, особенно от того, что у каждого дома золотились громадные тарелки подсолнухов. Жители, видно, дорожили этим родным и привычным украшением у крыльца.

Всех умилили эти подсолнухи, и даже непроницаемый Нефедов улыбнулся в усы: «Придется и нам обзавестись этой красотой».

Отказавшись от обеда, который хотел с размахом закатить Белякоев, Ирина с девочками попросили только чай и место для отдыха. Истомленные дорогой, они мгновенно уснули, а мужчины собрались на «военный совет в Филях», как жизнерадостно назвал этот вечер неугомонный полковник. На его фоне обычная словоохотливость и жизнедеятельность Сигодуйского совершенно погасла. А может быть, Дмитрия Сигизмундовича подавляло количество предстоящей работы. Начинать надо было с нуля.

— Да не огорчайся, Дима, не один ты в поле воин. Мы тут все самое тяжкое прошли, сейчас вам легко будет. Всем поможем. Вот хутор для вас приглядел — трое мужиков вас, быстро его подымите. Коней купите, повозку... Ранчу будете строить. Это мы, русаки, так их фазенды называем — «ранча».

— Какие мы строители, генерал, — благоразумно вмешался Нефедов. — Ну, участок я распланирую, план дома с Андреем Николаевичем начертим, а вот землю корчевать, фундамент класть — это уметь надо.

— Об этом не беспокойтесь. За 120-150 франков парагвайцы вырубят и сожгут для вас гектар любого леса. И колодец вам выкопают. Метр стоит 40-50 франков. Для овощей вскопают огород, обнесут его колючей проволокой. И за дом возьмутся. Первое дело — не удивляйтесь, пожалуйста, — не стены, а крыша. Вот-вот зарядят майские дожди. Без крыши над головой пропадете...

— Мы целиком полагаемся на ваши советы, генерал, учтиво поддержал энтузиазм Белякоева Андрей. — Но нам торопиться надо, для женщин нужны нормальные условия, мы обязаны не подвергать их неудобствам и опасностям...

— Какие опасности, друзья? Они позади. Здесь вам будет хорошо, только не ленитесь.

И опять перед вновь приехавшими развернул полковник обширные планы: как, построив дом, возьмутся они за плантацию, посадят кукурузу, маниоку, пататы — сладкий местный картофель. Как будут расти у них под окнами ананасы, клубника, виноград, как табак разведут. А окрепнув, заведут плантации хлопка, сахарного тростника, риса.

— Здесь все растет, климат позволяет. Воткни палку в землю, и вырастет дерево!

Последняя фраза, которую считал обязательным произнести каждый живущий в Парагвае, вызвала бурный хохот, и долго еще за рюмками горькой настойки растолковывали Белякоеву все, что там, в Европе, знали и думали о плантациях Парагвая и о судьбе русских переселенцев. Прав оказался генерал: и года не прошло, как прочно обосновались в «станице» Сигодуйский со своими домочадцами.

Пока строили дом, корчевали землю, нанимали рабочих, разводили огород, не было времени для столкновения самолюбий, ссор и стычек.

Все уставали страшно, не хватало времени для знакомства с соседями, для участия в их праздниках, вечеринках, пикниках. А эти занятия в «станице» очень ценились.

Все это откладывалось на потом, как генерала Белякоева и просили объяснить любопытствующим. А семейство, действительно, вызывало общий интерес: красавица Ирина, которая, несмотря на трудный быт, умела каким-то непостижимым образом всегда выглядеть ухоженной и нарядной, две девочки-невесты, два пожилых, но вполне импозантных человека, особенно Павел Анатольевич Нефедов привлекал внимание своей благородной внешностью и статью.

Андрей, как бы отдавая долг этой семье за свое вторжение, работал неустанно, даже с какой-то яростью. Он загорел дочерна, руки от постоянной работы с топором, ломом и лопатой стали железными; целыми днями проводя на солнце, он перенял от индейцев их манеру прятаться от него под широкополой шляпой; к вечеру, когда резко холодало, как они, набрасывал шерстяное пончо — и его трудно стало отличить среди наемных рабочих. Раньше всех он научился болтать с ними на их языке, и Ирина в ласковые минуты стала звать его «мой гуарани».

Но едва дом был закончен, расставлена легкая мебель, куплена утварь, и скатерти, занавески, покрывала придали комнатам законченный жилой вид, что-то изменилось в их дружной компании.

Затосковал Сигодуйский — никак не мог решить, чем ему следует заниматься. Свою квалификацию врача он потерял, не отказывался, конечно, помочь больному при случае, но врачевать по-серьезному не решался. Аптеку свою оставив компаньону, он очень сокрушался: это дело ему нравилось, но для того, чтобы начать его снова, требовался капитал. Денег было в обрез. А расходы на шестерых — немалые. И щепетильный Нефедов первым заговорил о том, что должен заняться своим делом. Вначале, не говоря никому ни слова, он отыскал поисковую партию, которая уже длительное время вела разведку нефти на границе с Аргентиной. Потом за вечерним чаем стал заводить один и тот же разговор. «Хорошо, мол, пожить дикарем, ползать по сельве, тропическим лесам, по базальтовому плато и холмистым возвышенностям, покрытыми плодородными почвами. Говорят, что в Гран-Чако — песчано-глинистой равнине, наклоненной к востоку, немало цветных металлов. А уж нефть водится обязательно... Почему, черт возьми, ему не может повезти хоть раз в жизни? Да он просто обязан, пока есть силы, пойти в поисковую партию. Это ведь его профессия». И вскоре от разговоров перешел' к делу. В доме появились вещевой мешок, пробковый шлем с накомарником, палатка, гамак, большая фляга для воды, винтовка и револьвер.

И, наконец, Павел Анатольевич признался, что покидает «станицу» и уезжает вместе с геологами на Гран-Чако.

После его отъезда захандрил Дмитрий Сигизмундович. Часами просиживал в своей комнате, «кабинете», как любил говорить сам, вел какие-то подсчеты, составлял планы, надолго запирался с Белякоевым для тайных переговоров.

Девицы заводили речь о том, что напрасно завезли их в такую глушь, где нет приличной публики, театра, хотя бы захудалого синематографа. Ходили по дому неприбранные, сердитые, опять тайком от матери заводили ссоры с Андреем. Разумеется, Ирине об этом он не говорил. А она была счастлива: наконец-то есть у нее свой дом, вся семья в сборе, любимый муж рядом, верный друг тоже здесь. Быть может, от этого красота ее становилась все ярче и пышней.

Глава девятая. ТАЙНОЕ СВИДАНИЕ В ЦЕНТРЕ ЕВРОПЫ

Намного севернее Праги, на живописных склонах, отделяющих Славковский лес от Соколовской котловины, где сливаются две реки — Влтава и Тепла, раскинулся небольшой городок Карловы Вары. Целебные воды горячих источников, прекрасные ландшафты, леса и холмы, изрезанные немногочисленными тропами для пеших прогулок, создали Карловым Варам, Карлсбаду, как многие произносили его название по старинке, всемирную славу. Этот издавна модный европейский курорт, куда стекалась не столько для лечения, а скорее для развлечений и отдыха богатая публика, бесконечно благоустраивался: строились новые дороги, сооружались шикарные санатории, клиники, водолечебницы, пансионаты... Благодарные «больные» делали вклады для строительства костелов, церквей, молельных домов, и рядом с ними появлялись все новые отели, рестораны, игорные дома…

Карловы Вары процветали. В галереях, крытых залах у горячих источников с утра до ночи собирались разноязычная расфранченная толпа, потягивая целебную воду из кружек с длинными носиками. Здесь веля разговор о пользе карловарского лечения, заводили знакомства, флиртовали, назначали деловые встречи.

Затеряться в этом «вавилоне» было совсем нетрудно. Вероятно, по этой причине Карловы Вары были выбраны «Центром» для важной встречи, назначенной летом 1935 года. Скромно поименованное «встречей», на самом деле — свидание резидентов, работающих в Праге и Париже, с прибывающим товарищем из Москвы задумывалась как инспекция, а, быть может, «чистка» старых кадров.

Старшим по организации всей подготовительной работы в Карловых Варах был назначен Венделовский.

Из Праги должны были в помощь приехать Гошо и Иржи Мрожек. «0135» прибыл на день раньше. Сняв дорогой номер в огромной гостинице «Империал» с прекрасным видом на город. Венделовский отправился в неторопливую пешую прогулку, чтобы присмотреть подходящую виллу, где, собственно, н должна будет происходить встреча.

Вечером до приезда в отель Альберт Николаевич успел обновить свой гардероб. Долго думал, что купить. Зашел в магазин-ателье высшего разряда: он ни чем не должен отличаться от богатого игрока-жуира, приехавшего завести любовную интрижку, пощекотать нервы за рулеткой, побродить по лесистым холмам и подышать свежим воздухом Татр. Он остался доволен собой, когда, мельком взглянув в огромное зеркало вестибюля, увидел коротко подстриженного черноволосого молодящегося господина, подтянутого, нарядного — толщина его кошелька не вызывала сомнений. С высокого холма — «Империал» стоял на самой высшей точке Карловых Вар — весь город был как на ладони: разбросанный ярусами на холмах, он был очень живописен, точно сильный прилив каждый раз выбрасывал разноцветные дома-камешки — большие и малые, двух- и трехэтажные виллы, в они вольно раскидывались на склонах. Каждый дом был по-своему красив и ничем не повторял соседа, разве что прекрасными цветниками, пестревшими за каждым забором. Вероятно, все эти виллы были построены для сдачи внаем: хотя был уже разгар сезона, на многих калитках оставались таблички о наличии свободных комнат.

Венделовский спустился к прекрасной колоннаде Млинска, где на одной из главных улиц города-курорта было много пансионов и гостиниц с богатыми фасадами в стиле модерн. Снимать здесь пристанище вряд ли было нужно: слишком велико скопление людей у лечебных источников, у магазинов, торгующих знаменитым карловарским фарфором, мозеровским стеклом и сувенирами, у рыночных ларьков, у пивных и ресторанчиков. Некогда здесь был рынок, оставалась богато украшенная резьбой рыночная колоннада — столбы поддерживали крышу, стояли скамейки для отдыха и народу было не меньше, чем на рынке. Он обошел вокруг барочной скульптурной группы «Коронование девы Марин», построенной здесь двести лет назад, и поднялся по холму наверх, мимо колоннады Замковых источников.

Улица Петра Великого кончалась почти сразу за санаторием «Томайер», налево шла лесистая дорога, где-то поблизости прятался маленький охотничий ресторан, о чем сообщала табличка, а направо золотились купола прекрасного православного храма святых Петра и Павла. От него начиналась широкая и шикарная улица, состоящая из домов и вилл, созданных словно одним архитектором. Все они сохраняли пышность «барокко»: густо были облеплены украшениями по фронтону, затейливые крыши венчали их, а балконы, окна, террасы ограждались кружевными чугунными решетками и перилами.

Улица в полдень была абсолютно пуста и просматривалась до конца, до спуска к базару, — и об этом тоже говорила табличка. Венделовский остановился, ему тут понравилось. Пожалуй, дом стоит снимать именно здесь. Однако он не торопился. Прошел улицу до конца и вернулся. Решил дождаться Цветкова и Мрожека, дом они подберут вместе.

К вечеру, встретив Гошо и Мрожека, он вместе с ними вернулся на облюбованную улицу. Она носила имя Эдварда Крола — владельца знаменитых местных фарфоровых заводов. Несколько раз пройдя по улице то по правой, то по левой стороне, «пражане» остановились у импозантной виллы «Финк». Она напоминала небольшой замок — три этажа, мансарда. На каждом этаже балконы — один под другим, вероятно, внутри дома множество лестниц: все это удобно, если придется по тревоге оставлять дом. Красиво смотрелось большое продолговатое окно на первом этаже, убранное витражом и решеткой. Ступеньки, ведущие к узкой двери под козырьком, слева и справа от двери, освещались фонариками, тоже закрытыми парными витражами. Табличка на дверях извещала, что комнаты сдаются.

— Пожалуй, это то, что нам надо, — сказал Венделовский. — Снимем весь верхний этаж, вероятно там комнат три-четыре и мансарда. Этого хватит.

Гошо и Мрожск были согласны. Они вместе направились к входу в дом и на пороге их встретила величественная дама со скорбной миной когда-то красивого лица.

— Что вам угодно, господа? — спросила она по-немецки.

За переговоры взялся Мрожек:

— Целую ваши ручки, мадам. — Позвольте представиться: пан Мрожек из Праги. Хотим снять у вас виллу. О, один этаж! Нам вполне хватит. Нас двое-трое. Мой друг хочет лечиться. Карловарская соль оказывает на него волшебное действие.

Хозяйка молча оглядывала их с высокомерием.

— Но мой дом недешев.

— А мой друг весьма богат, — парировал Мрожек. — И к тому же необычайно скромен. Суета «Империала» отпугивает его. Но мы совсем не требовательны, госпожа... э...

— Яна Соукупова, — процедила хозяйка, и лицо ее не стало приветливей.

Говоря как о чем-то пустяшном, не имеющем значения, мадам заломила бешеную цену, предупредив, что «она торговаться не привыкла». Получив согласие от друзей, она наконец впустила их в дом, повела по комнатам — надо сказать, что они были просторны и обставлены со вкусом — и, заплатив за месяц вперед, Венделовский стал владельцем трех комнат, балконов, мансарды и тяжелой связки ключей, которую пани Соукупова нехотя вручила ему...

ИЗ КАРЛОВЫХ ВАР ОТ «ДОКТОРА» В ЦЕНТР

«По информации Монкевица «эльзасцам» известно о встрече, готовящейся в Карловых Варах, на вилле «Финк». Полагаю необходимым пока отложить приезд одного из руководящих товарищей иностранного управления.

Доктор».

ИЗ ЦЕНТРА «ДОКТОРУ»

«Все ранее запланированные встречи и мероприятия необходимо проводить согласно предварительно оговоренным планам. Об исполнении сообщайте немедленно. Ждите новых указаний.

Центр».

Вид из окон и круглого мансардного люка был превосходный на оба конца улицы, которая н теперь оставалась пустынной, на луга позади виллы и дальше, на реку Тепла. Венделовский был рад сделке. Сегодня ему был нужен именно такой богатый и просторный дом в центре города, откуда в случае надобности можно было быстро удрать на все четыре части света. Одно было неприятным: приняв его за немца, Яна Соукурова принялась рассказывать я о своей принадлежности к судето-немецкой партии, которая готова потребовать автономии немцев — друзей фашистской Германии. Но Альберт, радостно приветствуя свою неожиданную единомышленницу, партайгеноссе, сказал, то у них будет еще достаточно времени поговорить о Судетах и местных делах...

...Шаброль появился, как всегда, элегантный, и Венделовский с усмешкой подумал, что уж Роллану Шабролю не пришлось заново приобретать гардероб, чтобы естественно вписаться в толпу праздных жуиров.

Они сердечно обнялись, но разговор провели короткий и деловой. Венделовский сообщил, как найти виллу «Финк», где Шаброля ждет апартамент. Роллан проинформировал, что в Карловых Варах кроме него — Монкевиц, вызванный «Центром» вопреки его советам. Чья это была воля, пока судить трудно, может быть, кому-нибудь из начальства захотелось лично познакомиться с информатором-двойником.

К последнему разговору в Париже не возвращались, после него у каждого осталось тяжелое впечатление и подавляемое чувство страха: вроде бы каждый из них был уверен в другом, но не слишком ли откровенны они были друг с другом?

Разошлись, чтоб встретиться через час на вилле: Шаброль должен был подкатить на авто, чтобы окончательно заверить хозяйку дома в широких средствах, которыми располагают ее временные жильцы.

И вечером, вальяжно расположившись в старых мягких креслах, по-немецки аккуратно украшенных белоснежными подголовниками на спинках, уже разговаривали по-другому, обстоятельно и неторопливо.

Беспокойство Шаброля вызывало поведение Монкевица. Добравшись до Карловых Вар вместе, они расстались ненадолго: Шаброль спешил на встречу с Венделовским, Монкевиц оставался ждать его в вокзальном ресторане. Заехав за ним по дороге на виллу «Финк»,

Шаброль застал пустой столик, за которым совсем недавно оставался Монкевиц. Услужливый официант объявил, что «пан расплатился и быстро ушел». Куда? Быть может, кто-нибудь еще ждал его в Карловых Варах?

— Отвратный тип этот Монкевиц! — поморщился Шаброль. — Но с кем только не приходится иметь дело, тут уж не выбираешь. Хотя в Марселе он был послушен, никаких контактов не искал. Впрочем, дважды он ловко увернулся от меня. Однажды вечером в кабаре. И второй раз «ушел», можно сказать, легально — пошел копаться в книжном развале. И любое алиби у него всегда в кармане. Смотрит на тебя преданными глазами и... врет. От книг его приходится оттаскивать... — Шаброль ударил себя кулаком по лбу, вскочил. — А я идиот, старый идиот! Пора уходить на пенсию. Вполне можно было предположить, что среди старых книг, в оговоренной заранее, есть для него «ниточка» и какое-то задание. Но это дело прошлое. Гораздо важнее знать, где он сейчас.

Венделовский невесело усмехнулся:

— Хорошо мы будем выглядеть в глазах инспектора; которого ждем. Сотрудника потеряли... Пожалуй, по выговору для начала мы уже заработали.

— Ну, это зависит от того, кто приедет. Вот если бы Артузов, ему можно все объяснить по-человечески. Он поймет.

— Это было бы замечательно, но верить боюсь. А, увидеться с Артуром Христиановичем было бы славно... Это настоящий человек.

— Боюсь, что разочарую тебя, друг, но по моим каналам надвигается на вас для строгого инструктажа и инспекции некий Деревянко. Он из руководства разведупра РККА. Фигура значительная по должности, но явно с недостаточным опытом закордонной работы. Уж как он с нами тут разбираться будет — бог весть. Хорошего не жду. Зря я в шифровке ссылался на Монкевица...

«Чудеса» начались со следующего утра. Ожидая появления инспектора, Шаброль и Венделовский вдруг увидели у входа в дом... Монкевица, спокойно разглядывающего название виллы и номер дома.

Полковник держался вполне уверенно и ни в какие объяснения не вступал.

Самое удивительное заключалось в том, что его прислал приехавший из Москвы Деревянко. Шабролю и Венделовскому велено было передать, что свидание с приехавшим состоится не на вилле, а в «Империале», в № 333, куда им надлежит явиться к определенному часу.

Сделав это сообщение, Монкевиц так и не заходя в дом, быстро повернулся и ушел.

Для Шаброля и Венделовского все это было громом среди ясного неба. Такого еще в их практике не случалось. Нарушая все правила конспирации, не принимая во внимание субординацию, без согласования с ними «Центр» меняет план, выводит из-под контроля их информатора, дает ему автономные задания...

Приняв необходимые меры предосторожности (не исключалась провокация, попытка Монкевица «сдать» их все тем же «эльзасцам»), Шаброль и Венделовский к назначенному часу явились в «Империал». Огромный холл отеля был полон — жизнь кипела здесь, как во всех уголках курорта в разгар сезона.

Едва они вошли, как из толпы вынырнул Монкевиц и передал новое распоряжение: «Венделовский ждет внизу, ему уже заказана чашка кофе и газета, а Шаброль первым идет к начальству».

Роли поменялись — Монкевицу приказано пасти «0135», что он и делал с видимым удовольствием.

За письменным столом шикарного апартамента, выдержанного в белых тонах, сидел, утонув в громадном кресле, небольшой человек с маленьким, спеченным лицом, высоким лбом и скошенным широким подбородком. Взгляд его темных, очень ярких глаз был пронзительно острым. Этот взгляд лишь на мгновение полоснул Шаброля, и, пожевывая тонкими губами, человек снова уткнулся в бумаги, которые лежали на столе. Длинные, тонкие и подвижные пальцы человека писали и зачеркивали что-то на листе прекрасной твердой бумаги с гербом отеля «Империал».

Шаброль ждал. Человек аккуратно свинтил паркеровекую ручку, положил в стол и встал. Рядом с громоздкой мебелью номера он казался еще костлявей. Молча, переступая с носков на пятки, он покачиваясь, рассматривал «Доктора». Шаброль первым нарушил молчание. Он назвал пароль и получил отзыв, предъявил свою парижскую фотографию — на фоне Триумфальных ворот, порванную пополам. И только после этого ему была протянута сухая горячая рука.

Жестом Деревянко пригласил Шаброля сесть возле письменного стола.

— У вас есть доклад, записка, отдельные зашифрованные заметки? — поинтересовался хозяин и, видно, вспомнив, представился. — Иван Матвеевич Деревянко. Со встречей и знакомством. Не желаете отметить?

Он двинулся, было, к маленькому столику, уставленному бутылками и чистыми бокалами. Шаброль пожал плечами:

— Простите, Иван Матвеевич. Я за кордоном более пятнадцати лет. Наработались какие-то правила. Привык, знаете ли. И от других того же жду.

— Ну-те, ну-те, — хмыкнул Деревянко неубежденно и глаза подо лбом угрожающе блеснули. — Расскажите, чего от меня ждете. Я тут еще с вашими порядками не разобрался.

Шаброль пояснил, что на любую координационную встречу, инструктаж или разбор операции письменные материалы они запретили друг другу приносить лет еще десять назад. Вызываются только самые необходимые сотрудники, «завязанные» на этом деле — никого лишних. А уж отмечать встречи, проводы или победы запрещено навсегда и нарушение жестко карается. В первый раз замечание, затем и увольнение из органов.

— Так можно и от любого ценного сотрудника избавиться.

— Не понял? — удивился Шаброль.

— Объясняю. Есть у вас в управлении, скажем....

— В управлении? У нас здесь все называется иначе — альянс, группа, объединение, блок, подразделение.

— Ну, это просто фразеология. А если под началом стоит способный, но не очень надежный сотрудник...

— От ненадежных я тотчас избавляюсь.

— Вы не поняли. Не в этом смысле. Он предан делу коммунизма и нацелен на борьбу с его врагами бесспорно. Но он не во всех случаях достаточно активен. Есть сведения о порочащих связях.

— Пожалуйста, поясните, Иван Матвеевич.

— Попробую. — Он откашлялся. — Вы понимаете, я теоретизирую... Ну, скажем, у какого-то вашего оперативника отец — тоже партиец, разумеется, оказался в определенной мере связанным с конкретной группой правотроцкистов. И имел контакты.

— По моему приказу? — удивился Шаброль. — Или сам? И доложил ли он мне тотчас или позднее?

— В любом варианте. Положим, сразу, но что толку. Ваше отношение?

— Провожу дознание, спрашиваю свидетелей. Вместе с провинившимся ищем выход. У вас есть пример или и тут мы ведем, простите, абстрактную беседу? Очень важно, например, кто был тот человек, с которым имел контакт мой подчиненный. С чего он начался, к чему привел? Еще совсем недавно принадлежность к левоэсерам, например, не имела угрожающих последствий.

— Я говорю о троцкисте, о троцкисте, товарищ. По нашему мнению, это большая разница, не так ли?

— Вероятно, так... И если следовать вашему мнению, что я должен сделать?

— Вы же один из наших опытнейших резидентов! Прежде всего рапорт в Центр, полагаю. Немедленное выведение агента, отстранение от всех операций. И возвращение домой. Там разберутся во всех деталях.

— А я? Что я должен сказать его товарищам? Они не раз выполняли совместно смертельно опасные дела.

— Решительно отбрасывайте лирику. И всякую дипломатию. Мы не дипломаты — мы военные.

— Понимаю...

— Я привез инструкцию, вот. — Он достал из внутреннего кармана несколько листков папиросной бумаги и передал Шабролю. — Распишитесь. Прошу внимательно ознакомиться и вернуть. Там ответы на все ваши вопросы. Нет, нет, читайте при мне и возвратите текст.

Шаброль принялся читать. Читал он быстро. Лицо его краснело. Обычная инструкция о правилах конспирации сотрудника за кордоном, «Плюсквамперфектум» — давно прошедшее время — так они с Венделовскнм называли все давно известное. Он вернул бумаги Деревянко.

— Ознакомились?

— Разумеется, лет этак пятнадцать назад, — Шаброль решил, что не позволит этому «типу» взять над собой верх.

— Здесь много нового, мы специально разрабатывали новый подход.

— Да, да. Я некоторые новые подходы тоже замечаю. Позвольте вопрос.

— Пожалуйста.

— По информативным сообщениям ряда агентов и прессе нейтральных стран, — «Доктор» по привычке говорил коротко, словно составлял донесение, которое следовало быстро зашифровать, — нейтральные страны утверждают, что Советы производят определенный поворот в сторону сближения с нацистской Германией.

— Ну-с, ну-с, — не скрывая издевки, ответил Иван Матвеевич. — А вы говорите, мы не дипломаты. Ого, какие!.. Это все мне понятно и ваша позиция ясна. Перейдем теперь к нашим баранам, как говорится. Мне доложили. У вас тут ЧП?

— Разумеется, была некоторая трудность. — Шаброль решил идти ва-банк. — Знаете, прежде чем подчиненный получает новое задание так было принято — об этом ставят в известность его начальника.

Деревянко улыбнулся с издевкой:

— Да вы, голубчик, просто потеряли Монкевица. За это бы с вас надо спросить, да уж, ладно, я добрый. Ну, а где ваш «0135». Его не потеряли?

— Ждет внизу, как было приказано.

— Верно! Сейчас проверим его точность. — Он взглянул на часы, и тут же раздался стук в дверь. — Ну, все правильно, является вовремя.

Венделовский зашел. Щелкнул каблуками, представился, вопросительно взглянул на Шаброля. Тот пожал плечами — что еще мог? Деревянко оглядывал вошедшего неприязненно.

— Из офицеров? — спросил он. — Я белого офицера на ходу чую классовым чутьем!

Шаброль ответил за друге:

— Этот офицер помогал нам Перекоп брать. И пятнадцать лет занимался закордонной работой, орденом отмечен.

— Ну-ну, однако, есть народная мудрость: сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрят.

— Это про меня? — не выдержал Венделовский. — Так, может мне грозит увольнение?

Деревянко отступил:

— Сердитые вы все здесь, горячие. А вот дела-то могли бы выглядеть и получше.

— Что вы имеете в виду?

Иван Матвеевич похмыкал, однако на вопрос не ответил. Он снова забился в огромное кресло, сцепил сухие пальцы и, вывернув ладони, потрещал суставами. Резкий треск в большой комнате прозвучал чуть ли не как выстрел.

— Ладно, дискуссии кончаем, не дли того приехал, — сказал он резко. — Я послан руководством специально, чтобы несколько переориентировать вас. Меняются обстоятельства, и мы меняемся. Придется вам ознакомиться с соответствующими материалами. Садитесь к столу поближе, внимательно читайте, — он вытащил пачку бумаг.

Венделовский с Шабролем переглянулись: опять нарушается прежнее правило. Деревянко перехватил их взгляды:

— Ничего, такое на словах не перескажешь. Целая группа в иностранном управлении работала. Не один десяток донесений с мест суммировали. Даем ориентировки всем нашим группам на местах, знакомьтесь...

Он небрежно кинул на стол пачку бумаг и бросил через плечо, уходя:

— Я тут рядом буду, в спальне. Позовете, когда дочитаете.

И проходя мимо столика с бутылками, подхватил одну, подцепил бокал на тонкой ножке и тщательно закрыл за собой дверь в соседнюю комнату.

Как прилежные студенты, готовящиеся к экзаменам, Шаброль и Венделовский сели рядом и стали читать бледно-фиолетовый текст, напечатанный на тонкой бумаге.

«Структура службы абвера на сегодняшний день представляется таким образом»...

Прочтя первые две строчки, Шаброль и Венделовский переглянулись, и, боясь какого-нибудь подслушивающего устройства, «0135» написал «Доктору» на бумажке:

«Абвера? Почему именно Абвера? И почему это так важно?»

«Переориентировка», — ответил Шаброль, напоминая недавно сказанное Деревянко словцо, и смяв бумажку, сунул ее в карман. Они читали дальше:

«Три оперативных отдела: 1 — внедрение, руководство агентурой, сбор развединформации; 2 — диверсионная работа в тылу (отдел оснащения диверсантов — средства тайнописи, радиопитания, взрывчатка); 3 — контрразведывательная работа. Разведка подчинена трем ведомствам. Нацистская партия контролирует «СД-Айсланд» — в главном управлении имперской безопасности (РСХА). Туда входит и государственная тайная полиция — гестапо (на правах 4-го управления).

Второе — «Абвер» — «Айсланд». Контролируется штабом Верховного главнокомандующего (управление разведкой и контрразведкой за границей).

Третье. Командование сухопутных сил (СХХ) контролируют два разведывательных отдела: 1. «Иностранные армян Востока», «Иностранные армии Запада».

Отдельные службы: а) Служба криптографического анализа н радиоразведки, подчиненной командиру ВВС Герингу, б) «Служба Хенке» при министерстве иностранных дел — высшее политическое бюро НСДАП, возглавляемое Розенбергом, в) Бюро зарубежных организаций нацистской партии, возглавляемое Эрнстом Боле; «Фольксдойче мительштеле» — Центральное бюро лиц немецкой национальности, являющихся гражданами других стран, возглавляемое группенфюрером СС Лоренцем. По существу все это филиалы разведслужбы. В центре разведки «Абвер» — администрация адмирала Канариса, возрожденная на базе ведомства полковника Николаи — это самая старая и самая сильная разведка Германии.

И наконец, Шестое управление. Заведует бригаденфюрер Вальтер Шелленберг, подчиняющийся непосредственно Гиммлеру.

В шестом управлении — это служба безопасности («СД») — две части: «Амт-3» — управление, занимающееся внутренней Германией и «Амт-4», действующее за границей.

— Гестапо — государственная тайная полиция, гехаймштаатсполицай. Далее — Криппо — уголовная полиция. Охранные отряды. Четвертое и шестое управление являются подразделением РСХА — главным управлением имперской безопасности.

— Пожалуй, с первого раза это не запомнишь — протянул Венделовский. — И я еще не понимаю, зачем нам нужно столь скрупулезное знание.

— Ну, это в свое время узнаете, — ответил, будто был все время в комнате Деревянко, распахивая дверь. Бледное лицо его несколько оживилось, может быть, помогло содержимое бутылки, которую он унес с собой. — А сейчас убедились, что пока вы ушами хлопали, разводили свои антимонии, немцы, как деловые люди, преданные вождю партии, целую империю успели создать за пару лет. Учиться надо!

— Нам, коммунистам, у фашистов учиться? — гневно вскричал Венделовский и замолчал, повинуясь тайному знаку Шаброля.

— Можно и у фашистов. Как товарищ Сталин учит: любой опыт можно поставить на службу партии. Кончаем полемику. Давайте конкретно: еще раз пройдитесь по тексту и расходимся. Встречаемся здесь же вечером в девятнадцать ноль-ноль. Монкевиц остается в моем распоряжении. Пока вы свободны.

— Но позволите, Иван Матвеевич! Прошу разрешения сказать! — в голосе Шаброля мягкое «эр» затвердело, зазвучало требовательно и упорно. — Николай Августович Монкевиц завербован нами, и мы «ведем» его весьма долгое время. Я не имею предписания передавать его кому бы то ни было.

— Поскольку мы с вами служим одному богу, уважаемый товарищ «Доктор», могу представиться: я — Деревянко, замначальника разведупра Красной Армии, майор госбезопасности. И право приказывать мне дано вашим начальником — Артузовым Артуром Христиановичем. Этого достаточно или мы будем продолжать бесполезные споры?

— Но я все равно по своим каналам должен связаться с «Центром», доложить обстановку и испросить разрешения.

— Сколько на это потребуется времени?

— До девятнадцати я буду иметь ответ.

— Если бы вы столь же быстро выполняли все возложенные на вас задачи, — и в этот раз не сдержал раздражения Деревянко.

— Хотел бы услышать о своих конкретных промахах.

— Могу. В группе слабо поставлена оперативно-следственная работа... Да, да! Знаю, вы станете опять козырять Кутеповым и Миллером, этими выжившими из ума фанатиками... Это прошлое, уже далекое прошлое. Нельзя жить старыми победами — это тоже мысль товарища Сталина. Нужны новые успехи.

Пропустив мимо ушей все обидные слова, Шаброль сказал спокойно:

— Я терпеливо слушал вас, товарищ Деревянко. Теперь вы послушайте меня. Я знаю ситуацию, которая складывается в ИНО, и о перестановках, которые там произведены и производятся. Я знаком с методами работы нашего большого шефа. У меня есть некоторые сомнения, что вы полностью согласны с ними...

— Сомнения, подумать только, у него сомнения, — издевательски засмеялся Деревянко. — Да знаешь ты, интеллигент недобитый, где ты у меня сидишь? — Он протянул сухую цепкую ладошку и сжал ее в кулачок. — Вот ты где у меня. Дуну — и нет тебя, пропал... Распустились вы здесь на заграничных харчах, народные денежки не жалеете, в игрушки играете, конспирация, мать вашу так...

Он непристойно выругался и вдруг замолчал, пожевал губами, успокоился. Точно чья-то рука перевела рычажок. Ничего не щелкнуло, не звякнуло, а в кресле уже оказался иной человек. Спокойный, вальяжный начальник, знающий себе цену. Долгим взглядом он измерил Шаброля, сказал:

— Ладно, пошумели, обменялись мнениями и забыли. Дело у нас одно: выполнять указания товарища Сталина. Против этого не возражаешь?

— Никак нет, товарищ начальник, не возражаю. — Лицо Шаброля осталось непроницаемым.

— Ну и лады! Читайте еще раз, и разошлись до вечера...

— Ну что ты на все это скажешь? — спросил Шаброль, когда они, коротко, без подробностей рассказав о встрече с Деревянко Гошо и Мрожеку, остались одни.

Венделовский был обескуражен:

— Не могу прийти в себя. Что они там все с ума посходили? И это — начальник? И он смеет говорить, что действует по соглашению с Артузовым? Не могу поверить...

— Многому придется нам теперь поверить, — грустно сказал Шаброль. — Признаюсь, я жалел о том разговоре, который затеял с тобой в Париже. А теперь хочу его продолжить — и будь что будет!

— Это как же понимать, месье Роллан? Ты сомневаешься во мне...

— Да пойми ты, не сомневаюсь. Но люди покрепче тебя болтают невесть что, когда их допрашивают особенно старательно.

— Нет, нет, Роллан, с этим я не соглашусь никогда. Ты что — допускаешь пытки в советских тюрьмах?

— Почему бы нет, если нам советуют учиться у фашистов? Да взгляни ты открытыми глазами на то, что происходит у нас и у них. Да тут не общность, а некая синхронность, словно один фюрер консультируется с другим и поступает по одному плаву. Пункт первый: недоверие к своим недавним приближенным, необъяснимое отстранение их от должности, затем — исчезновение физическое. Капитан Рем, генерал фон Шлейхер и другие... Затем крупная акция. В Германии — поджог рейхстага, плохо подготовленный суд над большевиками и Димитровым. У нас коллективные процессы «Центров», большое число обвиняемых и плохо проведенное следствие. «Правых» и «левых» уклонистов и троцкистов тебе перечислять не надо. Термидор, предсказанный Беседовским, похоже, начался. У них концлагеря, у нас — Соловки. Методы, похоже, одинаковые, фамилии — разные. Еще данные: большая часть шуцбундовцев, бежавших от немцев в СССР, была передана фашистам. Следом пошла группа антифашистов -евреев, отправленных в гестапо. По-моему, товарищ Сталин твердо решил: во всех бедах большевизма решающую роль играют социал-демократы и их руководители, он их называет предателями. А больше всех, по-моему, ненавидит коминтерновцев.

Тут вспомнился Венделовскому рассказ Цветкова о московской гостинице «Люкс», и он пересказал его Шабролю.

— Как видишь, я недалек от истины. Так что надо серьезно задуматься, как жить дальше... — Он помолчал и добавил, — «...или не жить».

— Ты о чем? Об Иоффе?

— И ты знаешь эту печальную историю?

— Разумеется, хотя осмыслил ее по-настоящему только сейчас...

...Много лет назад — в 1927 году — самоубийство одного из первых советских дипломатов А. Иоффе преподносилось официальными сообщениями как результат неизлечимой болезни, как слабость старого большевика.

На самом деле, дипломат видел, как подавляются любые попытки разобраться в существе споров, ведущихся в партии, как становятся «врагами партии и народа» те, чье мнение не совпадает с мнением генсека.

Выстрелом в висок Иоффе завершил свой спор, вышел из фракционной борьбы, был похоронен с почестями и этим спас свое честное имя от позорной клички «предателя и фракционера». Именно такой выход из ситуации пришел в голову Шабролю в тяжкую минуту.

Но это была лишь минутная слабость. Годы работы за кордоном приучили его не принимать скороспелых решений.

— Нет, мы еще повоюем, дружище, — утешил он Венделовского. — Мы еще нужны своей стране, я уверен. А эти Деревянки, их амбиции, указания — это надо перетерпеть. Наше начальство разберется, не сомневаюсь...

Глава десятая. ПАВЕЛ НЕФЕДОВ И ДРУГИЕ

1

Павел Анатольевич Нефедов теперь частенько покидал почти достроенный дом и уезжал в столицу — шумный многолюдный Асунсьон, где неожиданно для себя нашел много новых друзей и единомышленников.

Да это было нетрудно — среди 50 тысяч жителей города было немало искателей приключений, готовых идти по этой девственной земле за удачей и богатством. Красивые прямые улицы столицы вели к террасообразному берегу реки, поросшему густой тропической зеленью. Эта пышная зелень укрывала и много грязных улиц с полуразвалившимися домиками на окраинах. В Асунсьоне сосредоточилась торговля целой страны. Здесь продавали матэ, кожу, табак, апельсины, ром, маниоку. Шумные базары предлагали все, чем богата природа Парагвая. Вокруг обширных складов и железнодорожной станции как пчелы вокруг улья, роились самые разные люди: именно здесь заводил новые знакомства Нефедов. Тут были и разорившиеся купцы и охотники, давно порвавшие с родными племенами и ушедшие со своих земель: бродяги, нанимающиеся на любую работу за пару бутылок рома, матросы, списанные с кораблей. В Асунсьоне среди торгового люда постоянно толкались многоязычные сезонные сборщики плодов, упаковщики и грузчики, люмпены, выдающие себя за искусных врачевателей всех болезней, торгующие чудодейственными мазями, ядами и травами. Все оттенки кожи, все человеческие типы были представлены здесь — от черного и медно-красного, шоколадного или сиреневого, до баклажанного или цвета кофе с молоком. И немало было здесь белых: многие выходцы из Европы и Северной Америки добрались сюда на южный край земли. Это были главным образом люди, еще сохранившие связь с пароходной пристанью и железнодорожной станцией, чьи знания и навыки механики требовались ежедневно.

Было еще одно место в городе, где любил бывать Нефедов, — у кафедрального собора, построенного еще в середине прошлого века. Здесь собиралась публика почище, те, кто читали газеты и любили обмениваться новостями, люди ученые, привлеченные неисследованным до конца краем. Тут можно было встретить зоолога, ботаника — охотника за редкими цветами. Здесь толкались торговцы редкими и диковинными бабочками, каких не было больше нигде в мире. Были тут и золотоискатели-теоретики, и золотоискатели-практики, жизнь положившие на беспочвенные доказательства, ходившие безрезультатно не в одну экспедицию, так и состарившиеся возле асунсионского кафедрального собора. И именно здесь встретил Нефедов человека, с которым подружился особенно крепко. Люку Блэквиллу было лет под пятьдесят. Ростом он был выше Нефедова на голову. Доброе тяжелое лицо цвета медной окалины испещрено глубокими морщинами. Одна, особенно глубокая, рассекала подбородок... Наполовину француз, наполовину англичанин, он, казалось, говорил на всех языках мира. Нефедов сразу обратил внимание на то, как этот гигант с торчащими во все стороны густыми волосами цвета перезрелой пшеницы легко переходит с французского на испанский, на английский и местный диалект — гуарани. С ним было легко говорить, он вызывал симпатию тем, что к любому обращался как к другу.

— А не найдется ли у досточтимого сеньора несколько капель рома? — Обратился тот однажды к Нефедову. — Вообще-то я этой дряни не пью, но сегодня захотелось.

— Увы, с собой я не ношу фляжку... Но, может быть, мы посидим где-нибудь?

Незнакомец вывернул карманы:

— Я совершенно пуст.

— Я угощаю, но предупреждаю, что сам не пью.

— Тогда это неинтересно, сеньор, хотя вызывает уважение. Такие принципы характерны для русских. Вы русский?

— Обязательно, как вы изволите выражаться.

— Разрешите представиться?

— Буду рад.

Познакомились. Здесь и прозвучало звучное имя нового знакомца — Люк Блэквилл.

Новый знакомый внушал полное доверие: что-то было в нем крепкое, настоящее, надежное.

Они просидели несколько часов на остывающих ступеньках кафедрала. Уже солнце клонилось к горизонту, садилось за деревья. Его свет дробился в листве. Время бежало неутомимым галопом. Казалось, оно вслед за солнцем, огромным, раскаленным шаром прыгает по листве, верхушкам деревьев.

Люк рассказал о себе. Был в иностранном легионе. Солнце, Африка, песок. Был в драках и сам оборонялся. Из Африки удрал в Индию. Открыл там небольшое дельце. Вскоре, конечно, обанкротился, остался без гроша.

Люк вытащил старую, обкуренную пеньковую трубку, сунул ее в рот в, не зажигая, продолжил:

— Как-то черт сунул меня на одну дырявую калошу. Проплавал несколько лет и вот добрался до Южной Америки. Тут я понял, наконец, что попал просто в никуда. Чем тут заниматься — ума не приложу. Была работенка: полгода я охранял в сельве Парагвая одного милого чудака, за которым гонялся его столь же милый компаньон. Кто-то из них растратил общие деньги, я даже не понял, кто. Я за полгода износил три пары башмаков, уберег своего клиента и заработал деньжат, вполне достаточных на месяц жизни.

— Ну, а потом, Люк?

— Придет что-нибудь, если ежедневно толкаться у кафедрала.

— У меня есть предложение к тебе уже сегодня, — сказал Павел Анатольевич. Без сомнения, Люк был тем человеком, с которым можно было разделить тяготы экспедиции. Потому что единственной и главной целью Нефедова стала нефть. Он был уверен, что найдет ее, если сумеет собрать средства и людей для экспедиции.

Теперь Нефедов повел атаку на Андрея. Разумеется, всю географическую часть работы Павел Анатольевич брал на себя, однако ему было очень важно иметь в поисковой группе еще одного человека, хоть как-то причастного к геология, да, кроме того, он был уверен в разнообразных талантах Белопольского. Шофер, каменщик, плотник — все умел этот бывший офицер, эмиграция заставила его освоить десяток профессий. И вообще — Нефедов привык к Андрею, на него он мог положиться во всем.

Как демон-искуситель заводил он вечерами разговоры о нефти, о том, как она обогатит страну, да и их — нашедших ее — тоже.

— Сколько можно сидеть за спиной у Сигодуйского? — спрашивал Нефедов, и это был самый болезненный для Андрея вопрос. — Пора нам отдавать ему долги... Решайся, Андрей, собирайся в дорогу...

— А Ирина? Она не согласна, я уверен...

— Но разве ты не глава семьи, Белопольский? Только ты и должен принимать решение.

Состоялся тяжелый разговор с Ириной. Были слезы, возражения, упреки. Но тихое упорство Нефедова, его железные доводы победили: Андрей стал членом экспедиции.

Начали с создания подробной карты, составляли списки необходимого снаряжения, продуктов питания и медикаментов. Сборы затягивались: как всегда не хватало денег, приходилось экономить на всем. Государственной субсидии добиться не удалось, собирали по крохам в долг у знакомых и у тех, кто поверил в «нефть, сулящую огромные доходы». Опытный Нефедов, за плечами которого была не одна экспедиция, решал, сколько нужно купить лошадей и мулов, сколько нанять погонщиков и носильщиков... Был найден бывалый проводник, знавший места поисков с детства.

Вечерами Нефедов, Андрей и Люк Блэквилл, ставший завсегдатаем в доме Белопольских, подолгу просиживали над картами и списками, и Ирине и Сигодуйскому уже стало казаться, что все кончится этими разговорами и планами, что мифическая нефть так и останется мифом.

Дни шли за днями. Подготовка к выходу экспедиции и в самом деле шла не так быстро, как этого хотелось Нефедову. План менялся почти каждый день. Было решено на плоту добраться до реки Парана от Асунсьона, оттуда идти в лес плато Параны к границам Бразилии и Аргентины.

Именно там по расчетам Нефедова и должен был находиться нефтеносный слой, там следовало искать нефть.

Люку Блэквиллу очень ие нравилось, что об экспедиции известно многим в Асунсьоне, он очень огорчался и сердился. Говорил, что такая поездка — дело абсолютно тайное. Вдруг они, действительно, найдут нефть — ведь это громадные деньги, неисчислимые доходы. Зачем привлекать к этому делу всеобщее внимание? Однако именно благодаря слухам об искателях нефти, родившимся в столице, экспедиция, быть может, и не погибла. За ней следили почти на всем пути следования и, — более того! — писали в газетах. Сообщения были кратки, порой противоречивы, хронология событий часто перепутана.

Поначалу писали об эпизодах, случившихся на пути: столкновение с кайманами; встреча с американским львом — пумой — и пятнистым ягуаром, утащившим из лагеря мула. Потом пошли как бы путевые очерки, быт и нравы аборигенов, их полуоседлый образ жизни, занятие земледелием и охотой, даже короткий экскурс в историю Парагвая, принявшего трехцветное знамя французской революции, добившегося независимости, свершившего ряд демократических и экономических преобразований и сумевшего защитить их в ряде военных кампаний...

Спустя месяц сведения о путешественниках внезапно перестали поступать. Впоследствии писали, что у них произошло яростное столкновение с черными ревунами — самыми крупными из обезьян Парагвая. Затем удав задушил мальчишку, погонщика мулов. Долгое время слухов о пропавшей экспедиции не было вовсе. Затем ее следы были обнаружены в лесах плато Параны, в районах пограничных с Бразилией и Аргентиной, где живут индейцы каингая-мбуа. Автор расписывал свирепые нравы племени, сохраняющего традиции и обычаи первобытно-общинного строя. Вслед за тем экспедиция вновь надолго пропала со страниц газет. Потом появились описания участников экспедиции, их портреты. Но поскольку автор, видно, ни о ком ничего не знал, путешественники приобрели очень живописные биографии и характеры людей-богов, которым поклонялись местные жители, начиная от бывшего божества гуарани — тупа, Куарасуй-пара, создавшего жизнь на земле, до йагуару, человека с пятью глазами, который устанавливает срок жизни каждому. В реальность этих людей поверить было трудно.

Последнее сообщение поступило из малоисследованного района водораздела Сиерра-Амамбай и южнее Сиерра-Маракана, покрытого густыми девственными лесами. Этот своеобразный район на юго-западе страны орошают многие реки. Они глубоки и довольно широки. Лианы, могучие стволы деревьев и ползучие травы, отсутствие дорог делают этот район труднопроходимым. Здесь следы экспедиции окончательно затерялись, хотя последнее сообщение и показалось всем многообещающим: геолог Нефедов нашел место, где из земли вытекала буро-зеленоватая, не растворяющаяся в воде жидкость. Местные жители употребляли это вещество как масло для горения, хранящееся в глиняных лампадах. Но район, где это произошло, невозможно было вычислить даже приблизительно. Коварная, местами заболоченная речная пойма поглотила экспедицию... А спустя еще три месяца главная газета Асунсьона опубликовала на первой полосе сенсационное сообщение:

«Экспедиция, которую все считали погибшей, вышла из леса. Они нашли нефть в восточном Парагвае, в Чако, где главным богатством издавна считалось кебрачо («сломай топор» в переводе с испанского) — двадцатиметровое дерево с маленькими колючими листочками, из коры которого вырабатываются водонепроницаемые лаки и краски. Нефть теперь станет главным богатством этого края. Теперь перед провинцией Чако открываются новые, невиданные возможности.

Более другого поражает упорство, выдержка и настойчивость искателей нефти, среди которых в первую голову считаем необходимым назвать двух представителей русского народа, петербургских геологов Нефедова Павла Анатольевича и бывшего студента-горняка, затем капитана русской белой армии, князя Белопольского. Большое участие в экспедиции принял Люк Блэквилл — опытный путешественник и охотник»...

Такое уж бывает везение и бродягам-геологам, искателям! Довольно скоро три друга стали знамениты на всю страну...

Поначалу поиски нефти походили на увлекательную и интересную прогулку. Для Андрея, который встречался с джунглями в первый раз, особенно.

Позднее, уже по возвращении, рассматривая карту пути, Андрей поражался себе и товарищам: как они — истинно русские люди — отправились в столь опасный путь, не имея ни малейшего представления о маршруте, о местах, по которым придется идти, о преградах, которые могут им повстречаться. Он, помнится, еще в начале похода спросил об этом Павла Анатольевича Нефедова:

— Что это? Слепая вера в удачу? В силу, которая вывезет в любых условиях? Англичане, небось, готовясь к походу, совершили бы его заранее по карте, которую пересекли бы, ползая на животах, не один десяток раз.

Нефедов весело улыбнулся:

— Так то англичане. А пуще того сыновья дядюшки Сэма. У них деньги, времени масса я оснащение, о котором нам и не мечталось. У нас же один выбор — риск. Вот и идем куда глаза глядят. Авось кривая вывезет...

В самом деле, они даже не знали, где будет очередная стоянка; не то чтобы лагерь, а просто — ночевка и ужин «чем бог послал», ежели повезет и убьют крупную птицу или осмолят дикого кабанчика... А сколько раз они ложились спать вокруг костерка голодные и засыпали, наглотавшись «жареной водички», чтобы с утра пораньше кинуться вперед, прорубая тесаками-мачете тропу в зеленой стене, цепляясь за корни и лианы, в кровь обдирая локти я колени. Одежда висела на них лохмотьями. Каждый километр давался все с большим трудом. Ощущение авантюризма экспедиции усиливалось.

Однажды Андрей, всегда считавший себя человеком не робкого десятка, испытал страшный, сковывающий душу страх. Впервые в жизни. Это было, когда они дошли до неширокой и неглубокой речушки с отмелями и песчаными островками и хотели было форсировать ее сходу, без остановки, перенося по очереди свой немудреный скарб и рюкзак с отобранными по пути образцами пород. Тут и случилось происшествие, которое по-настоящему испугало Белопольского, да и всех его спутников. Довольно крупный мул, помогавший экспедиции в перевозке груза, сходя с отмели, оступился и упал в воду, согнув передние ноги. И тотчас вода вокруг него забурлила и вскипела: десятки тысяч рыбешек в бешеном танце я прыжках окружили мула и кинулись на него. Мул рванулся было раз-другой, но было уже поздно.

— Это пираньи! Осторожней! — крикнул Нефедов.

Через несколько минут рыбий пир был уже закончен.

От мула остались лишь обглоданные до блеска белые кости. Это были маленькие, с ладонь, рыбешки-пираньи. В миг растерзали они большое и сильное животное. Зрелище было, действительно, страшное.

— Да, картинка, — подавленно сказал Андрей.

— И никакого спасения. Пираньи не дают своей жертве ни малейшего шанса выжить. Надо быть архиосторожным. Особенно возле мелких речушек, — добавил Нефедов. — Один раз увидишь, урок на всю жизнь.

— Понятно, — согласился Андрей...

Их путь продолжался около месяца. Потом джунгли стали заметно редеть — путники начали спускаться по чуть пологим склонам.

А как-то поутру всех разбудил радостный крик Нефедова, который стоял на коленях над какой-то лужей и трубил, словно слон, обретший свою подругу:

— Нашел! Нашел! Мы нашли ее, братцы! Идите скорей сюда! Вот она, нефть! Повезло-то как нам, а?! Теперь она никуда от нас не денется!

Все сгрудились над лужей — с квадратный метр всего. От нее резко пахло керосином, а по ее поверхности плавала сизо-серебристая тонкая пленка.

— Нюхайте, нюхайте! — восклицал Нефедов. — Вот удача, так удача! А еще полагается вот что! — Он погрузил ладонь в лужу и мазнул по щеке Белопольского. — Теперь-то нефть никуда не уйдет от нас!..

Они вернулись в Асунсьон торжественно, при огромном стечении народа. Об их возвращении было заранее оповещено в газетах, и сам президент республики принимал участие в торжествах встречи.

Нарядная толпа жителей города, чиновники и официальные лица приветствовали маленькую группу, вышедшую на площадь. Приветственные речи и поздравления были поддержаны немалой суммой денег, которых хватило, чтобы рассчитаться с долгами и почувствовать себя богатыми людьми. Нефедов решил использовать премию на организацию новых экспедиций; Люк распрощался с друзьями и решил махнуть в Америку («там я скорее растрясу свой золотой мешок»). Андрей был счастлив, что может сторицей отплатить Сигодуйскому за все его траты и заботы в ту пору, когда за душей у него не было ни гроша.

...Дом был достроен, достаток позволил купить красивые вещи, сделать жизнь удобной и приятной. Катя и Маша, щедро осыпаемые подарками, примирились с Андреем. Для Ирины это было главной победой: в семье, наконец воцарился мир.

Сигодуйский по настоянию Андрея подыскивал место для открытия новой аптеки — средства для этого теперь были. Казалось, жизнь покатится по спокойному руслу. И внезапно все это поменяла война.

2

Андрею потом часто вспоминался старый человек, который во время их торжественной встречи грустно проговорил:

— Не было нефти в Чако, не было поводов для споров. А нефть заставит людей воевать: не одному Парагваю захочется владеть ею.

Огромная область Гран-Чако, расположенная в центральной части Южной Америки, вся целиком никогда не принадлежала одному государству: на ее подземные богатства могли претендовать и Парагвай, и Боливия, и Перу, и Бразилия, и Аргентина.

Ничего удивительного не было в том, что в знаменитый Чако-конфликт были практически втянуты все государства Южной Америки. Первые вооруженные столкновения в пограничной области Чако-Бореаль начались еще в 1928 году, а в мае 1932 года между Боливией и Парагваем началась настоящая война.

Усилия Лиги Наций уладить конфликт мирным путем не имели успеха, в результате Парагвай вышел из Лиги Наций. Военные действия втягивали все больше парагвайцев.

Армии для ведения военных действий было явно недостаточно. Семь пехотных батальонов, кони, которых поставляли из Чили, — семь эскадронов по 125 человек с четырьмя офицерами. Один полк горной артиллерии и два дивизиона по две батареи. Основное вооружение — пулеметы Максима и Норденфельда, да четыре скорострельные пушки Шнайдер; рота саперов, так называемое санитарное и ветеринарное управление. Дисциплина слаба — форму носить солдаты не приучены. С оружием обращаться навыков нет...

Но когда была объявлена мобилизация, к началу боевых действий было готово сто тысяч человек. Парагвайцы оказались храбры и мужественны. Им удалось захватить правый берег реки Параны и порт Рно-Негро. Война требовала новых солдат. Не миновала она и дом Белопольских. Однажды на ранчо прискакал вечно моложавый генерал Белякоев в сопровождении босоногого индейца. Генерал лихо соскочил с коня, четко откозырял, проделав немыслимо замысловатое упражнение рукой возле пробкового шлема и щелкнув высокими до колен шнурованными сапогами. Поправив очки, он шагнул к Андрею и, широко разомкнув объятия, обнял и троекратно расцеловал князя. Белопольский не мог вспомнить, чтобы их прежние отношения допускали такое.

— Рад видеть земляка во здравии! — гаркнул Белякоев.

— Здравия желаю, господин генерал! — по-уставному ответил Белопольский.

— Ну что, капитан, вновь наступает время показать, на что годны русские солдаты?! Грудью постоит за... — Он запнулся: прежний словесный стереотип был давно разрушен, новый не складывался и не запоминался. — Парагвай, капитан, наша вторая родина. Она дала нам все! И теперь, когда заиграла боевая труба, наш долг...

Остановитесь, генерал, — прервал Андрей этот высокопарный поток. — Я наслушался таких речей предостаточно. Давайте сразу к делу. И войдем в дом, там поговорим за чашкой кофе...

Ирина, сразу догадавшаяся о цели приезда Белякоева, с тревогой прислушивалась к их беседе. Андрей взял из ее рук две чашки кофе, отослал на террасу: «Я расскажу тебе потом обо всем подробно, а сейчас у нас мужской разговор, извини»...

Со смятенным сердцем Ирина вышла, чуя недоброе.

Белякоев не мог усидеть в кресле. Залпом опорожнив чашечку Кофе, он встал перед Андреем.

— Отвечайте, капитан, без обиняков: вы готовы к добровольному вступлению в местную армию и борьбе за права Парагвая? Армия нуждается в вас!..

— Надо подумать, генерал. Я давно уже не чувствую себя военным человеком.

— Ну, офицер — всегда офицер. Отвечайте проще: вы с нами или нет?

— С кем это с вами, генерал?

— С великим удовольствием перечислю своих соратников. Командир нашей армии генерал Эстигаррибиа культурнейший и образованнейший офицер, бывший слушатель французской Академии генерального штаба, два генерала русской службы: ваш покорнейший слуга и генерал-майор Эри, отличившийся не раз во время битвы с Советами, отлично зарекомендовавший себя моряк князь Туманов, капитан Буланов и... — Он замялся, но быстро закончил, — капитан Белопольский. Знаете, солдаты предпочитают русских офицеров. Это повсеместный факт. Так вы согласны? Каждый русский офицер, с кем мне приходилось говорить, немедля предлагает отправить его на фронт.

— Я не тороплюсь, генерал. У меня семья и обязательства перед вею. Надо подумать.

— Думайте, капитан, но помните, что вы нужны вашей новой Родине. Позвольте откланяться, тороплюсь...

Белякоев ринулся из гостиной, откозырял на ходу Ирине и, вырвав повод из рук поджидавшего его индейца, вскочил в седло.

Проводив Белякоева, Андрей долго стоял у дома, не решаясь войти я сразу приступить к беседе с Ириной. Он знал, что она ждет его с тревогой, но и чтобы успокоить ее, отказываться от предложения генерала не мог.

В последнее время он перестал ощущать себя русским. Вероятно, совершенно иные условия жизни отрывали человека от родной земли — иная природа, жара, язык, звучавший вокруг — с Россией во всем этом не было никакой связи.

И хотя все в доме говорили по-русски, по-русски завтракали, обедали, ужинали, пили чай из самовара, читали русские книги — это были какие-то остатки прежней жизни, невозвратной, невосстановимой.

Особенно после нефедовской экспедиции. Андрей часто ловил себя на том, что предпочитает плохо выпеченному русскому хлебу пресную лепешку, а русскому чаю — горький я терпкий матэ, парагвайский чай, готовить который он научил Ирину. Да и привычные русские словечки как-то само собой изменялись испанскими или индейскими выражениями — они выскакивали помимо воли.

Может быть, потому что росло в нем ощущение приверженности к этому краю, что та жизнь, русская, ушла навсегда и с каждым годом становилась все более смутным воспоминанием, он понимал, что должен идти воевать. Он по сути дела по-настоящему только и умел делать эту кровавую работу — воевать. И сейчас следовало поступить по-мужски, не прятаться от опасности, идти ей навстречу.

К тому же, как толковали газеты, речь шла о нефти, в поисках которой была и его доля. Все благополучие его семьи на этой нефти и было основано... Взять и так запросто отдать ее боливийцам?

Ирина вышла из дома, стала рядом:

— Ты уедешь, Андрей? Опять уедешь? Опять война?

— Что делать, дорогая, видно, мне на роду написано оставаться офицером. Ты не беспокойся, эта война не надолго, это не Россия, здесь все решат недели, может быть месяцы. Давай-ка лучше заварим тыквочку матэ, взбодриться надо немного.

Они вернулись в гостиную. Андрей сел в любимое свое кресло в углу, так, чтобы видеть через большую арку комнаты кухню, где хозяйничала Ирина. Когда он был дома, он всегда садился на это место — он любил смотреть на жену, на то, как она любимым жестом поднимает руки и поправляет волосы, запуская в свою рыжеватую густую гриву тонкие пальцы, на то, как ловко, ничего не задевая и не роняя, она колдует среди тарелок, посуды, кастрюль и умеет, трудясь с самого утра до вечера, сохранять беспечный, бездельный будто вид — всегда прибранная, улыбчивая, всегда желанная. Она и сегодня не позволила себе распуститься, разрыдаться. Насыпав в расписную тыквочку зеленовато-желтый порошок, капнув туда холодную воду, она ждала, пока закипит вода. Ладонью она смахивала слезинки, будто отгоняла от себя рыдание, губы дрожали, а глаза были устремлены на огонь, будто этот чай был самым главным делом на свете.

Она влила крутой кипяток, сунула в тыквочку серебряную трубочку с ситечком — бомбилью — и поднесла Андрею поднос — молча, не укоряя, не пытаясь отговаривать.

Она знала — это бесполезно. Решение было принято.

Андрей привлек ее к себе, заставил сесть на колени:

— Давай будем пить вместе, не хмурься, это последняя наша война, обещаю тебе...

Он и сам не знал, насколько оказался правым.

Да, это была другая, не русская война. Можно сказать, что она велась почти вслепую, наугад. Противник прятался в густых лесах, найти его там было нелегко. Но если находили — яростно кидались друг на друга. Сражение, как правило, начинали топоры, пробивающие узкую просеку. Навстречу, кроша деревья и лианы, двигались боливийцы, пробивая свой ход. Затем начиналась перестрелка — тоже почти вслепую. И лишь после того как расчищалась площадка для рукопашной, которую освещали бомбометы, а бывало, и факелы, начиналась «всеобщая поножовщина». Такие яростные схватки шли по всей линии фронта.

Боливийская авиация систематически бомбардировала скопления сражающихся. Обе стороны несли огромные и бессмысленные потери. Парагвайцы поклялись вырезать всех военнопленных, если хоть одна бомба упадет на их столицу. Жара и малярия, тысячи насекомых и змей, отсутствие воды и однообразное питание, состоящее из несвежего мяса, усугубляли тяжесть боев. Каждые четыре месяца парагвайские солдаты и офицеры отпускались в месячный отпуск.

Измученные до крайности русские офицеры приезжали в Асунсьон. С началом войны город окончательно потускнел. В больнице и в залах кинематографа размещались госпитали, они были переполнены. Жара стала нестерпимой. Канализация вышла из строя. Дождевая вода — подпочвенная, соленая — источала дурной запах, большими лужами стояла на мостовых, на площадях и незамощенных улицах центра. Ковыляли калеки, у костелов — толпы женщин в траурных платьях. К восьми вечера город начинал как бы вымирать. С быстрым наступлением темноты каждого офицера сопровождал полицейский, предупреждающий свистком о том, что кто-то идет к ним навстречу.

Белопольский с группой русских офицеров, которых в армии оказалось намного больше, чем он предполагал (командовали бригадами майоры Леш и Корсаков, полками капитан Таракус и Худолей, батальонами капитан Белопольский — ниже, кажется, не было), сумели получить два номера в гостинице. Не ели, не разговаривали между собой, не вспоминали боевые эпизоды, спали круглосуточно, сушили промокшее и задубевшее обмундирование. Оно не сохло, становилось как панцирь. Андрей хотел было добраться до дому, обнять Ирину и девочек, повидать всю колонию, но потом от этой идеи отказался: сил не было на поездку, а главное, на то, чтобы выглядеть бодрым и уверенным в победе. Появиться дома разбитым, усталым Андрей не мог себе позволить. На утро перед отъездом разбудил всех капитан Таракус. Он выкрикивал непонятные слова, катался по полу и бил что было сил себя по голове кулаками. На него навалились двое, прижали к полу, заставили замолчать. Он вроде успокоился, затих. Дышал тяжело, в углу рта пузырилась пена. Майор принес ему бутылку рома. Таракус отхлебнул и снова забылся, вроде задремал. И вдруг внезапно вскочил — с револьвером в руке, закричал чужим, срывающимся на крик голосом:

— Хва-аа-тит! С меня хватит, сволочи!.. Я опять навоевался, господа офицеры! Мне надоело и я ухожу... И никому не советую меня задерживать. Ни-ко-му! — он пальнул в пол и выбежал из номера.

Никто из офицеров, находящихся в номере, никак не отреагировал. И только пожилой майор Леш сказал, словно в задумчивости:

— Жаль... Хороший мальчик был. Исполнительный. Может, в больницу?

— Его наверно змея укусила, — перебил капитан Худолей. Здесь есть такие змеи, господа, от укуса которых теряешь разум...

— Выходит, всех нас покусали такие змеи, — флегматично заметил пожилой офицер, не подымаясь со своей кровати. — За каким дьяволом мы вмешались в эту войну? Чистое безумие!.. Кого защищаем, как боремся?

Андрею часто приходила в голову подобная мысль, но он не высказывал ее вслух. В конце концов, он сам выбрал эту войну, его никто не неволил.

После отдыха офицеры разъехались по своим частям, чтобы встретиться в конце мая на фронте возле форта Боливан, где уже шли ожесточенные бои и войска под командованием полковника Франка более ста часов безрезультатно атаковали позиции неприятеля.

Боливийские газеты в те дни писали: «Русские офицеры не хотят у нас мирно работать. Они идут «из белой авантюры в зеленую», в Парагвайскую бойню. Но они должны помнить, что для авантюристов у нас не будет пощады. Русских мы в плен брать не будем».

Бой за форт Бокерон был особенно жестоким. В нем участвовали крупные соединения, и группа капитана Белопольского оказалась на переднем крае сражения. Рота Андрея была здорово потрепана боями. Из-за бескормицы пало большинство лошадей и мулов, пушки парагвайцы тащили на себе по немыслимым дорогам, выбивались из сил, отчего застревали почти на каждом метре пути...

Андрей совершенно выбился из сил. Заросший густой щетиной, в оборванном обмундировании, в широкополой шляпе, хоть как-то спасавшей от солнца, он мало отличался от своих соседей.

...Лобовая атака началась с самого утра, еще до восхода солнца. Накануне на участке сельвы Андрей пытался заставить солдат соорудить нечто вроде окопов. Но переплетенная сотнями корней жесткая земля не поддавалась саперным лопаткам, в ход шли мачете, штыки — но лишь маленький холмик перемешанной с травой и порубленными корнями почвы мог соорудить перед собой каждый солдат. Андрей нашел место между двумя могучими лапачо — тяжелая древесина стволов этих деревьев стоила хорошего щита, а розовые и золотисто-пунцовые цветы, которыми были осыпаны ветви, образовали целый шатер над ложбинкой, где он укрылся.

Сигнал атаки, мелодию горна которого ждали, не сразу заставил солдат подняться. Андрей высунул голову, хотел вскочить, закричать «Avante», но не успел... Он не услыхал, как цвикнула пуля. Она пробила голову за ухом, ударилась о могучий ствол лапачо и рикошетом отскочила назад, сорвала погон с его плеча, раздробила ключицу.

Опрокинутый на спину, он видел перед собой прекрасные розовые и золотистые цветы. Он жил, быть может, еще несколько мгновений, и эти нарядные пышные цветы были для него в эти мгновения напоминанием об Ирине — ее пышная красота, бело-розовая кожа, рыжеватые волосы — все это он увидел в цветах лапачо...

Когда атака кончилась, санитары стали подбирать раненых и убитых. Андрея нашли не сразу — ветки дерева, сбитые пулями, почти закрыли его тело. Лицо Белопольского было спокойно, даже можно было разглядеть улыбку на посиневших губах. Но весь череп его был разможжен, кровью залито и лицо и грудь капитана.

Победа досталась в этом кровавом бою парагвайцам. Форт Бокерон был взят. В плену оказалось более 10 тысяч боливийцев.

Капитана Белопольского похоронили вместе с другими павшими в братской могиле. Он остался там одним из безымянных русских офицеров, которые гибли на чужой земле, за чужое дело по всему свету. Немногие из них удостаивались чести быть упомянутыми в истории бесконечных малых и больших войн.

Имя Андрея кануло в лету, не оставив следа, не в пример майору Борису Касьянову, погибшему в Чако, чьим именем был назван мост Асуньон-Лук. В газетах появилась рубрика «Русская кровь в Чако», там перечислялись погибшие смертью храбрых — майор Салазкин, капитан Василий Федорович Орефьев-Серебряков, бывший есаул Донского казачьего полка (последний даже был торжественно похоронен).

Андрея Белопольского в этих списках не было — считалось, он пропал без вести, и долго еще безутешная Ирина вместе с Сигодуйским и Нефедовым ждали от него известий — из плена, из госпиталя, из дальних краев, куда могла занести его судьба.

Президент и правительство Парагвая отметили заслуги русских воинов специальным декретом. Генерал-майор Белякоев и Эри были зачислены в парагвайскую армию чинами генерал-лейтенантов «Гонорио кауза» — со всеми правами и привилегиями парагвайских генералов... Ряду русских офицеров присвоено почетное парагвайское гражданство, они были пожалованы орденами, виллами и угодьями.

Наградой Андрею остались только слезы и память Ирины. Да и она, если сказать правду, утешилась через несколько лет. Сигодуйский, наконец, получил свою награду — руку Ирины. Такова жизнь. Оказывается, в ней побеждают самые терпеливые...

Глава одиннадцатая. ОПЕРАЦИЯ «ТЕВТОНСКИЙ МЕЧ»

1

Гитлер боялся Европейского оборонительного Союза. Все эти крикуны от мелких стран грозили его планам последовательного завоевания Европы и мира. Действовать следовало немедля. И быстро. Меры были изобретены давно: заговор, подкуп, убийства. Совет Гитлеру дал Геринг. Он наметил и первую жертву: требовалось купить префекта парижской полиции Лефорсала, ибо первым должен был пасть Луи Барту. Подготовка покушения поручалась военному атташе в Париже Гансу Шпейделю...

ОТ «ДОКТОРА» ИЗ ПАРИЖА В «ЦЕНТР»

«Операции дано кодовое название «Тевтонский меч». Было разослано распоряжение Геринга: все документы по операции «Тевтонский меч» после принятия к сведению уничтожаются. Об уничтожении сообщать.

Геринг — Шпейделю.

Берлин (сент. 1934 г.).

Имперское министерство авиации

№ 3139/34 — Секретно

Помвоен атташе при герм. Посольстве в Париже г-ну к-ну д-ру Шпейделю лично — Париж.

В приложении, направляемом Вам — два распоряжения относительно операции фюрера и рейхсканцлера «Тевтонский меч» и разработанные исследования бюро моего министерства по ее осуществлению. Распоряжение после ознакомления уничтожить.

Геринг».

ОТ «ДОКТОРА» ИЗ МАРСЕЛЯ В «ЦЕНТР»

«Сообщаю по Вашей просьбе:

Официальные торжества по случаю государственного визита состоятся в Париже. Встречать в Марсель поедут Барту и генерал Жорж. По декрету, подписанному президентом Лебреном, ответственность за поддержание порядка и безопасность возлагается на «Сюрте Насьональ»... Александр[5] сойдет на берег в Марселе. После выполнения первых пунктов церемониала, Александр и его спутники Барту и Жорж направятся в открытом автомобиле из Старой Гавани к префектуре. При следовании по городу автомобиль проедет по главной улице Марселя ла-Канебьер и по улице Сен-Феррель. Перед префектурой состоится торжественная церемония. Полагаем, площадь перед префектурой и улица Сен-Феррель будут запружены толпами народа

Путь следования кортежа разбит на участки, на которых будут использованы лишь полицейские наружные службы численностью около 1300 человек. Поскольку торжественная процессия будет продвигаться медленно, охрану участков, по которым автомобиль уже пройдет, будут снимать и перебрасывать вперед для усиления охраны следующих участков. Армия для охраны не привлекается. По словам Лафорсада, предусмотренный ранее эскорт мотоциклистов будет отменен...

Доктор».

ОТ «ДОКТОРА» ИЗ ПАРИЖА В «ЦЕНТР»

Доставка

дипкурьером

Париж,

рю де Миль, 78 30 окт. 1934 г.

Д-р философии Ганс Шпейдель,

к-н Генерального штаба помощник военного атташе

при Германском посольстве в Париже.

Секретно.

Имперское министерство авиации.

Г-ну мин. авиации Герингу — лично.

Господин генерал!

Разрешите доложить Вам, что в соответствии с Вашими указаниями подготовка операции завершена Я подробно обсудил с Ванко Михайловым все имеющиеся возможности. Мы решили провести операцию в Марселе: там встретятся оба интересующихся Вас лица

Шофер «Владо» подготовлен...

Ганс Шпейдель».

ОТ «ДОКТОРА» ИЗ ПАРИЖА В «ЦЕНТР»

«Д-р юриспруденции,

сотрудник личной референтуры Геринга,

Ганс Хаак

Капитану Гансу Хойхлеру

Дорогой Хойхлер! Официальные торжества по случаю известного вам государственного визита произойдут в Париже. Для приветствия высокого гостя на место высадки в Марселе поедут Барту и генерал Жорж. Поддержание порядка в Марселе и обеспечение безопасности Президент Лебрен своим декретом возложил на Систерова и «Сюрте Насьональ». Подтверждается, что Александр и Барту поедут по Каннебьер и рю Сен-Феррель. Машина, которой они поедут, будет открытая.

Д-р Г. Хаак, резидент.»

ОТ «ЦВЕТКОВА» ЧЕРЕЗ «ДОКТОРА» В «ЦЕНТР»

«К покушению на царя Александра, Барту немецкая разведка активно привлекает группу хорватских националистов-террористов: усташей Мийо Крамо, Ивана Райича, Евгения Кватерника. Непосредственными исполнителями убийства определяются Величко Георгиев (он же Владо Черноземский) по кличке «Владо-шофер». Приметы; среднего роста, с мощным торсом, слегка рыжеват, глаза светло-карие, редкие, желтеющие зубы. Профессиональный убийца. Террористы располагаются Париже и Версале (отель «Золотой лев»).

Цветков».

2

«Горячим гасконцем» звали в политических кругах Луи Барту. Большеголовый, с седой бородкой-клинышком, в хитровато поблескивающих пенсне, он был любимым объектом для карикатуристов всех французских газет. Об этом историке, литераторе, блистательном адвокате-ораторе, члене французской академии, политике, семнадцать раз занимавшем министерские посты, говорили: «иметь его в составе своего кабинета опасно, не иметь — трагично». Почтенный возраст не сказывался на Барту, который умело поддерживал хорошую форму. Он ежедневно вставал в пять утра, принимал холодную ванну, делал гимнастику и через полтора часа садился за рабочий стол. Старик был неуязвим для врагов и соперников. Являясь ранее одним из самых ярых противников Советской России, он в те годы стал сторонником сближения двух стран, противоборствующих гитлеровской экспансии. Все эти годы он исповедывал свое кредо: «в политике надо всегда искать соглашения принципов и примирения интересов». Лун Барту преклонялся только перед фактами. Говорят, перед поездкой в Марсель он предвидел встречу с террористами и требовал от югославской полиции усиления охраны короля.

...Старая марсельская гавань 9 октября 1934 года выглядела праздничной и помолодевшей. На набережной в четком строю застыли шеренги моряков. Свежий ветерок хлопал флагами обеих стран. Визиту Александра хотели прядать особую праздничность. Ведь именно отсюда, из Марселя, в 1915 году отправлялись французские войска на помощь Сербии.

Несколько дней море штормило. Новый эсминец короля запаздывал. Королева Мария умоляла супруга ехать железной дорогой, но Александр никогда не менял планов. Кроме того, он был очарован своим новейшим эсминцем «Дубровник», построенным в Глазго.

Белый корабль короля показался на рейде в два часа пополудни в сопровождения эсминца.

Марсельские форты отсалютовали залпом. «Дубровник» ответил огнем своих орудий. Почетный караул на катере замер по стойке «смирно». Король в адмиральском мундире сошел на набережную, бережно ведя королеву, поздоровался с Барту и группой встречающих сел в открытый автомобиль. Барту садятся рядом, дружески посматривает на бледного молодого короля и его супругу. Генерал Жорж — на переднем сидении. Почему-то нет ни мотоциклистов, ни цепи солдат, ни кавалеристов рядом. Лишь два верховых сзади. Машина трогается. Развеваются плюмажи на треуголках, сверкают на солнце кирасы драгун, золотое шитье на мундирах дипломатов. Улица постепенно наполняется народом. Испуганная королева берет мужа за руку... Большие группы людей держатся возле медленно продвигающегося вперед кортежа. К автомобилю тянутся сотни рук, в открытый кузов летят цветы. Югославский министр двора генерал Дмитриевич, прибывший в Марсель в группе сопровождения, потрясен теми незначительными мерами по охране короля, которые предоставила Франция. Даже цепь полицейских, стоящих в десяти шагах друг от друга, повернута спиной к толпам на тротуарах! Дмитриевич отыскивает марсельского префекта Совэра и требует объяснений: машина короля фактически не охраняется. Почему не прибыл эскорт мотоциклистов? Где кавалерия? Почему машина обычная, с широкими окнами, а не бронированная, с откидным верхом сзади, сдвинутым по случаю хорошей погоды? Создается впечатление, что специально созданы все условия для возможного покушения.

Совэр успокаивает югославского генерала: против террористов приняты все необходимые меры.

Впереди за королевским кортежом появляются еще две машины. В первую садятся военно-морской министр Пьетри и министр иностранных дел Югославии Ефтич, во вторую — Совэр и Дмитриевич. Скорость четыре километра в час. Улица запружена толпой. Временами откуда-то раздается то свист, то крики и аплодисменты. Машины движутся между трамвайными путями. Впереди показывается здание биржи. Время 4 часа 20 минут. Процессия внезапно останавливается. Из толпы выскакивает человек — в руках у него револьвер. Прыгнув на подножку, он открывает стрельбу. Две пули — в грудь Александра, в упор. Тот сползает на сиденье, обливаясь кровью. Еще выстрел! Пуля попадает в руку Барту. (По плану немецких спецслужб сейчас должен прозвучать выстрел агента в спину самому убийце, чтобы не оставлять свидетеля, но этого выстрела нет). Генерал Жорж пытается задержать террориста — в ответ еще четыре выстрела, четыре пули — две в грудь и по одной в руку валят его на пол автомобиля. С мостовой навстречу бежит полицейский, но и его скашивает пуля.

За это время полковник Пиоле успевает повернуть лошадь и выхватить саблю. Два сабельных удара по голове сбивают убийцу с ног. Обливаясь кровью, он падает на мостовую, получив еще две пули от полицейских, открывших беспорядочную стрельбу. Рассвирепевшие ажаны и драгуны набрасываются на террориста и затаптывают его конями. Паника в толпе. Есть убитые и раненые — жертвы беспорядочной стрельбы.

Король Александр без сознания. Его осторожно переносят в здание префектуры, украшенное гирляндами и государственными флагами двух стран. Через несколько минут флаги приспускаются. Король Югославии мертв. Толпа обнажает головы.

Рану Барту поначалу считают незначительной. Повязка, наложенная поверх пиджака и ниже раны, только усиливает кровотечение. Барту и раненого террориста перевозят в больницу. По дороге от большой потери крови Барту теряет сознание. Его оперируют врачи, надеются на благоприятный исход, однако внезапно сердце семидесятилетнего пациента сдает. Французский министр умирает, не приходя в сознание. Тяжело раненого генерала Жоржа пять месяцев лечат в военном госпитале. Убийца умирает в больнице через несколько минут после доставки в операционную. При обыске полиция обнаруживает чехословацкий паспорт на имя Петра Клемана, револьверы «Вальтер» и «Маузер», бомбу. Татуировка ВМРО на руке свидетельствует о принадлежности к террористической организации усташей[6].

Пресса реагирует бурно. Обострились итало-югославские отношения. Дунайский пакт стал весьма проблематичным. После гибели Барту приостановились разговоры и о создании Восточного пакта с участием СССР. Волна бурных авангардистских и антиитальянских демонстраций прокатилась по Югославии. Данные следствия показали: в покушении активнейшую роль принимала тайная усташеская организация, поддержанная правящими кругами Италии и Венгрии. Югославы настаивают на крайних действиях, но Чехословакия и Румыния высказываются против. Англия — тоже не поддерживает воинственных заявлений Югославии. Англичанам вторят и французы: приемник Луи Барту Пьер Луваль обвиняет лишь венгров. В результате в Лиге наций осуждена позиция Венгрии, ее организация усташей.

Судебный процесс, начавшийся в Экс-ан-Прованс, погрязший в попытках разобраться в националистическом движении усташей и их сообщников, можно сказать, окончился ничем. Мелкие исполнители получили небольшие сроки, а затем амнистию. Главари остались за рамками судебного разбирательства. В разгар следствия, в январе 1935 гада, Лаваль приехал в Рим. Было подписано мирное франко-итальянское соглашение. Все острые вопросы оказались решенными, несмотря на то, что вновь подчеркивалась нераскрытая до конца связь усташей с Италией; степень ответственности «Сюрте Насиональ», роль Квартерника и его подручных, необъяснимое поведение французских властей. Суд был отложен и лишь в 1936 году был вынесен окончательный приговор: всех участников, виновных в «добровольном и предумышленном Соучастии в убийстве короля Александра и Луи Барту и попытке убить генерала Жоржа и полицейского Гали при отягчающих обстоятельствах» приговорить к пожизненным каторжным работам...

Остался в тени и еще один человек — Ганс Шпейдель, помощник военного атташе во Франции, связанный с особой нацистской секретной службой, руководимой самим Германом Герингом (так называемое «Исследовательское бюро», сотрудничающее с военной разведкой во Франция и других странах). Через немецких военных агентов в Мадриде он сумел наладить каналы связи с агентами разведки во Франции и Северной Африке, США, Латинской Америке. Вполне допустимо, что нм была установлена связь с представителями советской разведки...

Ганс Шпейдель оставил воспоминания, касающиеся операции «Тевтонский меч». Он расскажет в них и о том, что в небольшом кинозале в рейхсканцелярии Гитлера он несколько раз был свидетелем тога, что фюрер с огромным удовольствием три раза подряд осмотрел кинохронику марсельских событий, сопровождаемую дикторским текстом... На экране — приезд Александра и Барту в Марсель, проезд по городу, толкучка и безалаберность, покушение, выстрелы, паника.

Мелькают фигуры бегущих.

Рядом с Гитлером в просмотровом зале министр иностранных дел, 60-летний барон Константин фон Нейрат — толстый и неповоротливый, всегда будто сонный. Опытнейший дипломат, служивший в Константинополе, Копенгагене, Риме, Лондоне...

На экране падает, обливаясь кровью, Александр. Падает Луи Барту.

— Вот так надо делать дела, — говорит Гитлер, чуть склоняясь к соседу. — Пока вы там дипломатничаете, три пули — и все!..

Нейрат безмолвствует.

— Я знаю ваш вклад в борьбу против Восточного пакта, — смягчается Гитлер. — Но сейчас меня устраивает такое решение.

— Мой фюрер, — находится, наконец, дипломат, — без нас, дипломатов, все равно не обойтись. Теперь наша очередь — замять по дипканалам эту историю. Нам невыгодно, чтобы всплыли связи покушавшихся хорватских террористов с нашим посольством в Париже и с людьми дуче.

— Ни в коем случае! Пусть еще раз прокрутят пленку... Король умер сразу?

— Да, мой фюрер.

— А Барту?

— Его только через три четверти часа привезли в больницу и, к счастью, никто не догадался остановить кровотечение из раны.

— Он сказал что-нибудь в больнице?

— Какую-то ерунду, — лениво отвечает Нейрат...

...После того, как Герингу доложили, что второй террорист убит и свидетелей операции не осталось, он принял решение отправиться на похороны короля Александра. От имени канцлера Адольфа Гитлера и от себя лично Геринг выразил королеве глубокое соболезнование и возложил огромный венок к ногам безвременно погибшего монарха...

Глава двенадцатая. НАД ВСЕЙ ИСПАНИЕЙ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО

1

«Южный экспресс Париж-Лиссабон» бесшумно въехал под стеклянную крышу парижского вокзала и плавно остановился — ни один буфер не звякнул, ни одна сцепка не дрогнула. Проводник вагона в белоснежном кителе приветствовал пассажира по-французски. «У международного вагона и проводник должен быть международный, — с усмешкой подумал Шаброль. — Поди, знает десяток европейских языков не хуже профессора-лингвиста». Было поздно. Путь Шаброля лежал до Мадрида, куда он направлялся по заданию Центра. Шаброль постоял у подножки рядом с проводником, не вступая, впрочем, с ним в разговор. Перроны были почти пусты. Только у одного вагона толпилась группа рослых хохочущих мужчин, человек пять, громко говоривших по-немецки. Пропустив носильщика, у которого форменная куртка с горящими в два ряда пуговицами и золотыми галунами напоминала парадный мундир старшего офицера какого-нибудь колониального конного полка, Шаброль поднялся в вагон н быстро прошел к себе в купе по серому ковру с большим ворсом, заглушающим шаги. Он приказал носильщику соединить оба чемодана стальной цепочкой с карабинами и поставить их под сиденье, затем расплатился с ним. Работа Шаброля требовала постоянных переездов, и казалось бы, можно было привыкнуть к этим бесконечным экспрессам, международным купе и спальным вагонам.

Однако у Шаброля сохранилось это мало объяснимое чувство предвкушения чего-то нового, неизведанного, когда он садился в поезд. И гулкие звуки вокзала, и гудки паровозов, и толпа пассажиров, и угодливость проводников вместе с восхитительно продуманными мелочами дорогого, обитого красным деревом и плюшем спального купе — все это нравилось ему и никогда не надоедало. Однако привычка заставляла и на этот раз, как всегда, быть предельно внимательным. Неизвестно, кем он будет в Испании: это решит Деревянко, подчье начало он направлялся, а пока — он богатый коммерсант, чьи дела, несмотря на испанские события, требуют его личного присутствия в Мадриде. Он подошел к окну, выглянул на перрон. По-прежнему у соседнего вагона беседовали и жестикулировали пятеро молодых людей. Они все были похожи один на другого — тщательно приодетые, обутые в одинаковые туристские башмаки на толстой подошве, в одинаковых беретах, открывающих бритые затылки, и в свободных пиджаках с резинкой сзади. «Ну и публика, — подумал Шаброль, — будто горсть явно из одного какого-то курятника, но чего-то общего им явно не хватает...» И тут же сообразил: «Оружия им не хватает, вот чего! Это военные люди, видно сразу. Им бы по хорошему охотничьему ружью одной марки, раз уж все им подобрали одинаковое!» Ясно, кто они — «эльзасцы» (так это слово и задержалось в лексиконе «Доктора» с тех времен, когда с такими вот молокососами из абвера они с Венделовским схватились в Париже). Теперь это — так называемые «немецкие туристы» (призывного возраста), которые стали шастать по Европе и аккуратно сверять свои карты с тем, что увидели и выведали на местах...

Шаброль плотно закрыл окно и принялся внимательно осматривать купе — сантиметр за сантиметром, иногда прибегая к небольшой сильной лупе и наушникам с микрофончиком. Особо внимательно он осмотрел потолки, место под столиком и туалет. Вызвав кнопкой проводника, он попросил кофейник и чашку, дал несколько франков «чаевых» и поинтересовался как бы между делом: «Что это за публика топчется возле соседнего вагона?» — «Эльзасцы, — серьезно ответил проводник, — туристы-любители. Их теперь в любом поезде и в любой стране полно. Говорят, мода у них на путешествия, вот и разъезжают кто куда».

Проводник осторожно притворил за собой дверь и тут же, как будто это он скомандовал, экспресс плавно снялся с места и двинулся, быстро набирая скорость. Шаброль достал из портфеля несессер и пошел в туалет. Была у него неистребимая привычка — бриться второй раз, на ночь. Он выложил на полочку все необходимое и устроился удобно на откидном сидении. Пустил теплую воду. И тотчас услышал стук в противоположную дверь. И не просто стук, а знакомый, условный. Шаброль замер, изумленный: показалось? Однако вскоре стук повторился. Разумеется, это мог быть только кто-то из своих. Посланец Деревянко? Человек, посланный наблюдать за ним? Связной с новыми инструкциями?

Молниями пронеслись в голове эти предложения.

Но когда, открыв дверь, ведущую в туалет, он увидел перед собой Альберта Николаевича Венделовского, то даже стукнул себя с досады кулаком по лбу: об «0135»-м он совершенно не подумал, а ведь именно у них этот стук служил паролем.

Друзья обнялись. Кто бы ни организовал эту встречу (а это был, разумеется, Деревянко), он подарил им обоим целую ночь для беседы, общих воспоминаний и дружеского общения.

— Ты откуда и куда? — обменялись они вопросом, оба удивленные и обрадованные. Видимо, и Венделовскому не сказали заранее, с кем он должен встретиться в южном экспрессе.

— Ты куда?

— Я — Париж — Мадрид — Бордо. Новое назначение. А ты?

— Из Москвы после учебы. Маршрут тот же. Но до Бордо. Оттуда морем дальше.

— Дальше куда?

— Да туда же, дорогой. «Над всей Испанией безоблачное небо». Понял?

— Как не понять?.. Значит, мы опять будем вместе?

— Это уж как Богу будет угодно...

— Скажи лучше: не Богу, а Деревянко. Чует мое сердце, добром это для нас не кончится. Вот эта встреча наша, зачем она? Ты понимаешь?

— Сие понимать незачем, у меня точное задание удостовериться, что в соседнем купе едет наш товарищ, и доложить, если его там не окажется. Но, конечно, я не знал, что этот товарищ — ты.

— Только и всего? — пожал плечами Шаброль. — Маловато для такой серьезной поездки.

— Да нет, ты не понял, это попутное задание. Главное в другом: я возглавляю группу ребят, направляемых в Испанию. Видал их на перроне?

— Этих немцев? Молодцы, чуть-чуть экипировали их нечетко, уж больно одинаково, а в остальном — неплохо, от немецкой туристской группы не отличишь.

— Мы старались, шеф! — дурашливо ответил Венделовский и от полноты чувств обнял Шаброля: «Боже мой, Роллан, как я рад тебя видеть и какое это счастье — говорить с тобой, не таясь и не притворяясь».

Они уселись рядом на скамью, выключили верхний свет, оставив настольную лампу под шелковым с бахромой абажуром и два ночника.

— Сколько ты был в Москве? — спросил Шаброль.

— Около года.

— Эх, завидую. Давно не видел Москву.

— Нечего завидовать! Я не мог дождаться, когда получу назначение. Ты не представляешь себе, как все переменилось в нашем ведомстве, как стало трудно работать.

— Ну, рассказывай же поподробней, прошу тебя. О себе вначале. Испания — понятно. Но что ты будешь там делать?

— Я возглавляю группу подрывников-диверсантов, — видал же ты этих ребят. Засылаемся в боевой отряд, для конкретных действий... И они, и я прошли специальное обучение. Так что имею новую специальность!

— Не понимаю! Классного разведчика, с таким опытом работы, как у тебя — в простые диверсанты? Это же расточительство. Куда они смотрят, в ИНО?

— Смотрят в рот начальству, мой дорогой Шаброль. Возражать и высказывать собственное мнение не рекомендуется. Кроме того, очень популярны перетасовки и перестановки. ИНО трещит по швам.

— Это как понимать?

— Поговаривают, что отдел вообще сольют с развсдупром. Пока забирают туда народ.

— И никто не протестует?

— Тебе трудно понять, Роллан. Протестуют — непопулярное нынче слово. К тому же — как забирают? Просто: предлагают написать рапорт: «Имея опыт разведывательной работы, руководства специальными и боевыми операциями, прошу командировать меня на специальную боевую работу в Испанию». Понял? Получил псевдоним, стал каким-нибудь Доминго или Рохасом, и все, покатил.

— А как же все это допускает Артузов? Вы виделись? Этого человека сломать невозможно.

— Это особая и больная тема, Шаброль. Я расскажу тебе...

И Шаброль и Венделовский видели в Артузове человека, которому можно было верить до конца, человека прямого, решительного, необыкновенно изобретательного. Любое совещание, которое он проводил, превращалось в великолепную школу, где каждый находил ответы на все интересующие их вопросы. Это о нем сказал Дзержинский: «Верю ему, как самому себе». Артузов ценил своих сотрудников, берег их, никто не рисковал людьми понапрасну.

«Наш фронт незримый, — говорил он. — Он всегда прикрыт дымкой таинственности. Но и на этом, скрытом от сотен глаз фронте, бывают свои «звездные минуты». Чаще всего геройство чекиста заключается не в единственном подвиге, хотя история сохранила немало имен оперативных работников, которые в решительный момент проявляли наивысшую революционную активность, в критически острых, переломных обстоятельствах делали то, что нужно делать. В будничной, напряженной, кропотливой работе, не знающей ни передышки, ни послаблений, разведчик отдает все, что имеет. Это можно назвать «тихим» героизмом. Его повседневно совершают обыкновенные сотрудники... Мы живем в героическое время. Совершаются подвиги целым классом. У этого класса есть авангард. Думается, в этом авангарде найдете и вы свое место...»

На одном из собраний чекистов он сказал так: «Бойтесь превратиться в простых техников аппарата внутреннего ведомства со всеми видимыми его недостатками, ставящие нас в одну доску с презренными охранками капиталистов. Помните, что, став на этот путь, вы погубите ЧК...»

Вот именно это предсказание и вспомнилось Шабролю.

— Похоже, прав был наш начальник. Как он, отвечай же...

— Видел я его незадолго до отъезда. Встретились в архиве НКВД. Он очень изменился, похудел, осунулся. Нес толстую пачку старых газет. Оказывается, пишет книгу о первых годах ВЧК. Я хотел попросить его помочь Гошо Цветкову. Ведь он арестован. Я не сказал еще тебе.

Шаброль опустил голову, сказал с мукой:

— Я поверить не могу. Гошо, это же святой человек, чистый, как стекло. За что?

— Ну, об этом вообще теперь не спрашивают. И даже Артузову на это не ответить. Я просил его помочь, а он только макнул рукой, повернулся — «ничего не могу теперь сделать, мол», — и пошел от меня. Сутулый, поникший, на себя непохожий.

— Ну, а Гошо? Мы ведь виделись тогда все вместе в Карловых Варах. Он оставался в Праге?

— Недолго, как и я. Нас вместе отозвали в Москву. Он обрадовался даже, что его сняли с оперативной работы и направили в Коминтерн. Был доволен, шутил: «Наконец, увижу жену и узнаю, не забыла ли она болгарскую кухню. И Стояна обниму, он уже большой стал». Он с семьей жил в доме Коминтерна — отеле «Люкс». Я ведь рассказывал тебе об этом. Сталин давно не верил коминтерновцам. Он считал их всех социал-демократами, сползавшими к фашизму. Потом он высказывался проще: все они «социал-фашисты». Все! Потом начались поиски «врагов народа». Удары были нанесены по активу Коминтерна в Москве, по тем, кто кинулся искать в СССР политического убежища, по молодежи. Затем удар незаметно перенесли на руководителей зарубежных компартий. Были арестованы немцы, члены руководства югославской партии, Бела Кун из венгерской. И поляки, и болгары — все оказались предателями.

— Стой! — вскричал Шаброль. — Что же им инкриминировали?

— Троцкизм и антисоветизм.

— Гошо исчез после ареста Христиана Раковского. А может, и до. Люди просто исчезают средь бела дня, Роллан. Десятки, сотни людей. Берут даже стариков и детей. И сажают жен.

— А ты? Что сделал ты, чтобы спасти друга?

— Мне оставалось штурмовать Лубянку?

— Да, штурмовать!

— Я сделал другое. Я написал письмо. Сначала наркому, потом Сталину. Оба остались без ответа. А мне... предложили написать рапорт на Испанию. Вот и все. А что касается Цветкова... он во всем признался. Да, он — троцкист, которому было дано задание проникнуть в нашу закордонную разведку и развалить ее изнутри.

— Поверить невозможно! Его заставили. Я бы покончил с собой...

— И это не ново. К такому легкому способу уйти от следствия прибегают многие.

— Пытают?

— После убийства Кирова по личному указанию Сталина была принята секретная инструкция о допустимости применения любых методов следствия. Даже по отношению к детям «врагов народа». Вот до чего мы докатились. Так что подрывник в Испании — это замечательный выход. Знаешь, что будешь убивать фашистов, настоящих врагов. Я доволен и тебе желаю такую же ясную и простую работу. А в хитросплетениях нашего ведомства я теперь уже разобраться не могу.

Они проговорили всю ночь. Лишь когда за окнами вагона показались окрестности Бордо, Шаброль ушел в свое купе.

Они расстались, уверенные в том, что в Испании обязательно встретятся. Ведь оба подчинялись одному человеку, стало быть, работать будут в одной связке. Но судьба распорядилась иначе. Это было их последнее свидание.

2

Солнце стояло в зените и безжалостно прокаливало скалистую каменистую долинку. Разбитый грузовичок «шевроле» тянул за собой густой и длинный пылевой шлейф. Он какое-то время поднимался и стоял высоко над дорогой, а потом медленно оседал на низкую траву и чахлые серые кусты на холмах. Тонкой коркой пыли было покрыто и все в кузове грузовичка — люди, оружие, тючки с одеждой, завязанные узлами совсем по-русски, патронные ящики.

Венделовский полулежал спиной к кабине, облокотившись на тючок. Он не спал несколько ночей, мучился, не мог заснуть из-за солнца, жары, пыли. В кузове с ним ехали те, кто уцелел после последней операции. Их осталось немного. А впереди была опять опасная боевая работа: они должны были завалить дорогу обломками утеса, нависшего над ней. По этой дороге должен был пройти отряд фашистов. Им готовилась засада.

Альберт смотрел в высокое голубое небо. Пустое и бездонное, без краев и хотя бы одного облачка, на котором можно было задержать взгляд. Вендел овс ком у начинало казаться, их накрыли прозрачной голубой шалью и «шевроле» стоит на одном месте, если бы не звуки перегревшегося старого мотора и облака пыли, то и дело обгоняющие машину и словно старающиеся накрыть ее.

Альберт мучился от бессонницы уже много дней. Она пришла после операции на реке, когда его группа подбиралась к опорам моста, чтобы взорвать хоть одну. Их заметили и забросали гранатами. Венделовский был контужен. С той поры он не мог спать. И потом он нес на себе раненого Мигеля Кордону, ловкого динамитчика, веселого мало из Толедо. Его так и не удалось спасти. На его месте в грузовичке сидел сейчас могучий Хуан Эрнандес, портовый рабочий, всегда сумрачный и мало разговорчивый. Рядом с ним Хуан Гарсиа, Альфредо... Новые друзья, с кем он делит хлеб и фляжку вина. Почему-то они не так мучаются от жары, как он. Ох, это солнце!.. Пыль, лежащая на лице, как маска. Это убаюкивающее движение! Черт бы побрал эту Каталонию, Кастилью... Где они находятся, куда двинутся? Когда, наконец, придет сон? Надо заставить себя думать о другом. Считать, может быть? Сколько он в Испании? Месяц, второй, пятый. Скоро будет шестой, уже полгода! Альберт вспомнил дни своего приезда. Веселые, беспечные дни... Знакомства с новыми людьми, боевыми товарищам#. Солнце, тогда казавшееся ласковым и веселым. Уверенность в том, что рядом друзья, а те, с кем идет война, — враги, фашисты.

После суровой, сдержанной Москвы, пронизанной страхом и ожиданием беды, яркая нарядная Испания казалась иногда не реальностью, а какой-то театральной постановкой. Никто не носил строгого военного обмундирования. Генералы походили на рядовых, рядовые обожали увешивать себя оружием, надевать немыслимые, неизвестно какой армии принадлежащие мундиры, широкие разноцветные шаровары, высокие, до колен, сапоги. На головах красовались вместе с цветами армейские кепи, панамы, допотопные треуголки времен Наполеона. У одного вместо шапки — тропический пробковый шлем, у другого — стальная каска. Чаще всего головы украшали лишь яркие, пестрые платки, повязанные по-матадорски. Все эти люди были мало похожи на идейных, закаленных бойцов против фашизма; казалось, что была разномастная веселая вольница, взявшаяся за оружие, чтобы громче и убедительней заявить о себе.

И то, что в Москве по газетам и сводкам казалось суровой схваткой, где четко была проведена граница между республиканцами и фашистами, на месте оказалось зачастую полной неразберихой. Линии фронта не было. Война шла за деревню, за мост, за лесной холм. То тут, то там возникала короткая, яростная перестрелка; где свои, где чужие разобраться было трудно. Народный фронт, разваленный борьбой партий и групп, продолжал круглосуточно митинговать, разбирая солдат из близлежащих частей и населенных пунктов, выделяя самых ‘ горячих ораторов. Анархисты во всем обвиняли коммунистов, призывали к неподчинению любой власти. Ораторы-коммунисты звали к единению. Один митинг сливался с другим. Участники братались с видимым удовольствием. Потом сами себя посылали в разведку, возвращались с трофеями.

В городке, куда приехал Венделовский и несколько русских из его команды, царило общее приподнятое настроение, как и повсюду. Разгуливали вооруженные люди. Возле каждой кофейни собирались толпы. Слышались крики, брань, аплодисменты. Тут же у кафе строили планы скорейшего разгрома мятежников. Группы учились разбирать пулемет, кидать гранаты, стреляли по мишеням из своих винтовок. Какая-то группа уходила в разведку... Не сразу нашел он штаб. Он зашел в костел — там было пусто и прохладно, гулко отдавались звуки шагов. Штаб был рядом, в большом трактире. Похоже, он никем не охранялся и не имел личной связи.

За столом сидело трое. По виду — командиры. Венделовский представился, доложил, кто он и зачем оказался тут.

— Документос, — сурово спросил «коменданте», тот, что сидел посередине. У него была густая, черная, вероятно, очень колючая щетина. Получив удостоверение, выданное Альберту в Москве, он долго и осторожно вертел его в руках, пытаясь прочесть, и вернул с виноватой улыбкой: вероятно, был попросту неграмотен.

— Франсэ? — спросил он, наконец.

— Но, руссо, — ответил Венделовский. И показывая на своих ребят, добавил: — И он — руссо, и он, и он. Москва, руссо!

— Вива! — радостно воскликнул «коменданте» и все пришло в движение. — Акуа? Вино? Муй бьен! Очень хорошо!

Проверка была закончена. Их обняли за плечи и повели во двор, к столам, за которыми, как на митингах, друзья и идейные противники находились всегда рядом. Они ели, пили вермут и перно, оранжад и кофе, конечно. И неизвестно, сколько бы еще это продолжалось, но тут появился высокий, красивый командир, — настоящий «коменданте» — это было видно по тому, как он держался и отдавал команды. Он знал французский язык и попытался объяснять прибывшим русским офицерам ситуацию: «У нас война только начинается. Все учатся, никто ничего не умеет. Окопов не роют: лень, можно спрятаться за камнем или деревом, товарищ. Вот вдруг собираются в колонну, человек пятьсот. Выбирают комитет и «тройки» для руководства. Нашли десяток разбитых автобусов и — вперед на врага. У соседнего городка начинается внезапный яростный бой. Постреляли и разбежались. И тут же спать улеглись. Ни одного часового не выставили. А утро начнется с митингов. Все будут командовать, приказывать, уговаривать, грозить. Усядутся в свои украшенные автобусы — ужас, как ходить не любят! — и помчатся куда-нибудь дальше».

Собеседник Альберта оказался английским кадровым офицером, артиллеристом и сапером, воевавшим в Европе в Великую войну. Он неплохо говорил по-французски, и они вполне понимали друг друга. Англичанин через десять минут понял, что имеет дело с чистокровными русскими, и охотно объяснил, как и где группа сможет найти своих товарищей. Венделовский весело усмехнулся про себя: вся конспирация кончилась еще во Франции. Здесь все это не имело никакого смысла, когда все войска, штабы, тылы, оперативные отделы и боевые отряды были перемешаны и все вместе составляли огромную массу людей разных национальностей, партий и сословий.

Майкл Уилмон оказался хорошим парнем. Они договорились пообедать вместе, а пока что Венделовский, оставив свой отряд, направился на поиски русского «коменданте». Русский штаб занимал небольшой трехэтажный дом, в котором прежде размещался дешевый отель — в угол его попал снаряд. У дверей Альберт наткнутся на грозного часового. Альберт потребовал провести его к начальнику. Вскоре появился еще один русский. Он и вызвался проводить вновь прибывшего к старшому (он так и сказал «к старшому»). Альберт шагал за ним, глядя в его могучий затылок, и думал о том, что испанцы встречи их гораздо сердечнее. Они шли по коридору — пол давно не убирали, лежали кучи бумаг, мятая копирка, кучками папиросные окурки, мелкие осколки кирпича и многослойная пыль. За дверью довольно быстро стучала пишущая машинка. Сопровождающий остановился возле второй двери и осторожно стукнул.

— Входи! — раздался начальственный басок. Сопровождающий отступил, и Альберт увидел за столом старого знакомого: Иван Матвеевич Деревянко был перед ним собственной персоной.

Деревянко оставил машинку, предварительно закрыв ее футляром с замком, заставил себя улыбнуться и, поднявшись из-за стола, представился: Деревянко. Венделовскому оставалось только принять тон, предложенный Деревянко. Человек этот распространял вокруг себя особую атмосферу слепой необходимости подчиняться ему, не возражать, принимать без колебаний каждую его команду, каждое слово. — Расскажите, как ехали, подробно, — приказал он. Альберт принялся перечислять пункты следования, условия поездки, но не упомянул о встрече с Шабролем. Деревянко смотрел мимо Альберта, но внимательно слушал его. И как только прибывший замолчал на мгновение, тотчас раздалось. — Продолжайте, товарищ, продолжайте! — Он достал из стола папку, на которой Альберт заметил надпись «Личное дело», раскрыл ее и погрузился в изучение, глядя одновременно и на Венделовского и задавая ему вопросы. Закрыл палку, удовлетворенно сказал. — Объективка оставлена хорошо, лаконично. Товарищи справляются хорошо. — Он сунул папочку обратно в стол, и Альберт успел заметить там еще несколько таких же. По-видимому, на тех, кто приехал с ним.

Теперь непосредственно о вашей работе. Первое задание. Дело для вас, считаю, чепуховое. Появился, понимаете, у нас тут некий генерал-майор Николай Шинкаренко, любимец белой гвардии, обосновавшийся во Франции. Полюбуйтесь, — он достал из ящика стола фотографию и положил ее между собой и Венделовским. — Артиллерист в прошлом, понимаешь ли. Теперь перековал мечи на орала — писателем стал, наподобие нашего Кольцова. Ряд книг выпустил, другие — вот сообщают — готовит. Он вербует бывших русских офицеров для армии Франко. Очень популярен среди русской эмигрантской молодежи. Короче, его необходимо взять и обезвредить.

— Я должен его убить? — выпрямившись, спросил Венделовский.

— Скор ты на руку, как я погляжу, — строго оборвал его Деревянко. — Я что сказал? Взять и обезвредить! Ты возьми, а потом последует новая команда, ясно?

— Ясно, — ответил Альберт. Задание его не устраивало и он сразу стал думать, как уйти от него. Следует просмотреть книги Шинкаренко, что ли. И найти русских, приехавших сюда воевать на стороне Франко, попытаться завязать с ними знакомство. На это надо время. Он так и доложил. И только после этого Деревянко поинтересовался, где разместилась группа Венделовского, посоветовал выделить двух человек для постоянной связи с его штабом.

— На все про все даю неделю. Как ты там у нас числишься? По нашему псевдониму? (сказал «псевдоним» и заулыбался, ощерив неровные зубы: думал, смешно). Небось «коменданте Педро»? Не угадал? Ну, все равно, для моего отдела ты будешь Педро.

— Я уже докладывал вам — Доминго Лопес. Так. Нарушение ничем не оправдано.

— Уступаю. Цени. Можешь идти. Жду с планом операции через три дня, в это время. Все! Желаю успеха.

Венделовский еле сдержался. Прав был «Доктор», которому пришлось работать с этим безграмотным чудовищем, самоуверенным и ограниченным, и которому поручили руководить в воюющей Испании спецгруппами и отрядами. Такие люди способны провалить все. Учет и анализ обстановки для них — китайская грамота. Однако приходится ему подчиняться.

Постепенно Альберт сформировал группу, в которой доверял каждому, как себе. Заместителем его стал Гарона Рика или «черный» Рика, потому что был еще «рыжий» Рика. Вторым заместителем — русский взрывник Павел Кораблев (Пабло) — специалист по взрывам дорог и мостов. Они готовились по-настоящему воевать с фашистами, а начать надо было с привычной уже для Венделовского истории, с похищения.

Альберт хотел действовать наверняка, учитывая каждую мелочь. Оказалось, что Шинкаренко после ранения (он горделиво сообщал в какой-то газетке: «Я ранен шестой раз») находится в госпитале, лежит в отдельной палате. Как выздоравливающему ему разрешили прогулки...

По предложению Альберта было решено брать Шинкаренко во дворе госпиталя во время вечерней прогулки. Силу не применять: Деревянко желал получить врага целым и невредимым.

Венделовский собирался утром доложить Деревянко о выполнении задания, когда в его комнату ворвался рыжий Рика и, пересыпая свою речь проклятиями, признался, что «проворонил бланко генерала руссо» — белого русского генерала.

Шинкаренко был выкраден точно по плану и доставлен в одно из подвальных помещений гостиницы, где жили люди «коменданте» Доминго. После полной фляжки вина Рика не заметил, как задремал около связанного генерала. Да, видно, и связан был Шинкаренко плохо. Он чуть не задушил Рику, когда своей же веревкой стянул ему за спиной руки и ноги вместе. Освободили товарищи, пришедшие сменить Рику на посту. За ночь Шинкаренко, конечно, успел уйти далеко.

Рассказывая Деревянко о своей неудаче, Венделовский готовился к громоподобному разносу, крикам и угрозам, но неожиданно его доклад вызвал у начальника издевательскую ухмылку:

— Чего-то растерял ты свою квалификацию в Испании, товарищ Лопес. Во Франции у тебя лучше получалось. А может, сам помог Шинкаренко сбежать, может, по Парижу были знакомы?

— Как вам могло такое в голову прийти, товарищ начальник? Вы серьезно?

— Да нет, шучу, конечно. — Деревянко ощерился, но улыбка получилась злобной. — Начинаешь с неудачи, так и запишем... Посмотрим, как дальше дело пойдет...

К огромной радости Венделовского, Деревянко не привлекал его больше к выполнению подобных «спецзаданий».

Посетовав на то, что в его группе маловато русских, «все больше какой-то пестрый интернационал», Деревянко не мешал выполнять простые боевые задания.

Кончился для Венделовского этот незримый фронт — маскировки, «легенды», вечное ощущение тревоги и скрытой опасности.

Товарищам было все известно про него. «Русский из Москвы» — испанское имя было лишь паролем, не более. Притворяться испанцем ему не было нужды. И это было самым прекраслым — можно было быть самим собой.

Боевые задания следовали одно за другим. Команда из штаба требовала подорвать каменный мост через реку Тахо. На это ушло четыре дня. Потом они минировали дорогу, чтобы задержать продвижение колонны танков, орудий и грузовиков с марокканской пехотой. Два дня защищали небольшую высотку от фашистского отряда. Фашисты лезли со всех сторон по склонам, как большие муравьи, голые по пояс, кричали дотемна пьяными голосами: «Вина, фаланхе эспаньола!» Еле отбились от них гранатами. Двое погибли. Их тела тащили за собой в деревушку, куда спустились после боя. Опасались, что встретят фалангистов, с которыми сражались вчера, но застали свежее подкрепление и общее веселье. Оно угасло ненадолго, пока хоронили товарищей, потом вспыхнуло снова. За двое суток проголодались, ели с аппетитом омлет с сыром, свежий хлеб. Тут разыскал его Пабло — Павел Кораблев, сообщил: «Ему передали, что восточнее Сарагосы тяжело ранен полковник Хименес. Он оказался русским. В полевом госпитале старался что-то объяснить врачам по-русски, но никто не мог его понять. Тебя требуют в штаб Доминико. Поедешь в Сарагосу».

Кто такой Хименес, Альберту Николаевичу было известно. В Париже им не доводилось встречаться: полковник Гнилоедский, в прошлом офицер-артиллерист врангелевской армии, прошел весь путь русского эмигранта: Крым, Турция, Париж. Там он стал простым рабочим и, вращаясь в совершенно новой для себя среде, многое понял. Он стал коммунистом, а фашизм отвергал категорически. Одним из первых в числе французов, отправившихся на помощь республиканской Испании, он приехал в Мадрид. Начал воевать в батальоне «Чапаев», потом был переведен в штаб, стал членом военного совета Арагонского фронта, командующим артиллерией.

Но штабная работа не слишком привлекала его. Он хотел воевать с оружием в руках, рядом с товарищами. Смертельную рану он получил, когда пошел в разведку с группой бойцов.

Венделовский познакомился с ним в штабе Арагонского фронта. Узнав, что оба они русские, вначале обрадовались, потом коротко рассказав о себе, огорчились: оказывается, до Испании они были по разную сторону баррикад. Но время и общее дело подружили их: сейчас они были единомышленниками, у них был общий враг.

...Венделовский раздобыл старый «бьюик» и помчался в сторону Сарагосы искать неведомый полевой госпиталь и тяжело раненного Хименеса. Он добрался вовремя. Успел. Перебинтованный так, что на лице видны были только глаза, он лежал на спине, дышал тяжело, со всхлипами. Когда Альберт наклонился над ним, глаза Хименеса наполнились слезами:

— Бог послал мне тебя, друг, в последнюю минуту. Хорошо, что русский человек рядом со мной...

— Мы еще повоюем, — пытался подбодрить умирающего Альберт. — Поправишься...

— Да нет, умираю, — тихо проговорил полковник Хименес. — Я знаю это. Жалею об одном, так и не увидел Россию. А думал, что после победы вернусь домой, что пустят меня. — Он замолчал, затих. Альберт долго стоял рядом, надеялся, что Хименес скажет еще что-нибудь. Но сознание к нему не возвращалось...

Хименеса хоронила вся Сарагоса. За гробом шли представители правительства, армии, всех политических партий. И Альберт шел за гробом. Он не сразу обратил внимание на то, что с двух сторон к нему присоединились двое незнакомых молодых людей, которые некоторое время шли рядом. У ворот кладбища они плечами придержали его, сжали запястья так, что Венделовский не успел выхватить пистолет, и оттеснили из толпы, к машине, стоявшей неподалеку от кладбищенских ворот.

— В чем дело? Кто вы? — пытался вырваться Венделовский.

— Тихо, не шуми. — Русская речь немного успокоила Альберта: свои, разберутся.

— Ты арестован. Поедешь с нами...

Его привезли к какому-то заброшенному зданию, втолкнули в подвал.

— Сообщите товарищу Деревянко, — кричал он вслед уходившим. — Объясните, в чем дело.

Арестовавшие его даже не обернулись на крик. Он остался в темноте.

Двое суток он просидел в мокром каменном мешке. Еды не давали, да он и не мог бы есть все равно. Только мучила жажда, все пересохло во рту и горле. Но когда принесли миску теплой вонючей воды, он даже не смог ее проглотить, только подержал во рту и выплюнул...

Он не мог понять, что случилось. Почему не появляется Деревянко, он не может не знать о его аресте. Ведь ему был известен каждый шаг Венделовского, каждая его боевая операция.

И вдруг четкое, ясное понимание того, что случилось, озарило его: арест произведен с ведома Деревянко, по его приказу. Но почему? Ведь он не отступал от инструкций шефа ни на шаг.

Он начал готовиться к разговору с Иваном Матвеевичем. Где-то теплилась надежда, что он сможет объяснить все и тем самым снимет с себя хоть часть вины. Вины — какой? Которая была? Или это такое стечение обстоятельств? Принимать или отрицать эту неведомую ему вину, — вот о чем думал Венделовский в подвале. Он ослабел и уже стал забывать, сколько дней он просидел тут взаперти. Теперь ему хотелось одного: как можно скорее увидеть Деревянко и услышать, в чем его обвиняют.

Наконец приходит час, когда молчаливый, плохо различимый в темноте стражник рывком поднимает Альберта с пола, где он сидит, прислонясь к стене, и ведет куда-то, подталкивая в спину дулом револьвера.

Они подымаются по какой-то узкой темной лестнице, идут по длинному коридору, останавливаются у тяжелой двери. Альберта вталкивают в комнату.

— С приездом, — слышит он знакомый голос.

Ярко горят в комнате две люстры. Венделовский жмурится от света, прикрывает локтем глаза.

— Ничего, ничего, будьте как дома, «коменданте» Лопес, — издевательски смеется Деревянко и насмешливо смотрит на Альберта. — Что, не понравилось у нас? Извини, это, конечно, не Париж...

Иван Матвеевич сидит в своей любимой позе — в большом кресле за столом. Рядом на маленьком столике пишущая машинка, может быть, место машинистки. А может, и самого Деревянко, его же повсюду принимали за журналиста и небольшие его репортаж г и интервью то и дело появлялись не только в испанских, но и в европейских газетах.

У двери — стул, на который усадили Венделовского. Охранник вышел. Деревянко замолчал, принялся за разборку бумаг и почты на столе. Открыл и осмотрел машинку. Проверил, работает ли лампочка на гибкой ножке под стеклянным абажуром. Достал из планшетки еще какие-то документы, веером разложил в центре стола. Удовлетворенно опять сел в кресло, глубоко погрузился в него — из-за столешницы виднелась лишь голова,, покатый, блестящий череп. Сиял телефонную трубку, отдал несколько распоряжений. И сразу вошли двое в синих комбинезонах и черных беретах, надвинутых на глаза, стали слева и справа от Альберта, за ними вошел молодой человек, чернявый и красивый, с тонкой, но густой ниточкой усов над верхней губой. Принес сафьяновую кожаную папку, раскрыл ее автоматически, стал быстро перебирать пальцами бумаги, не спуская услужливых глаз с начальника.

— Давайте его поближе, — устало приказал Деревянко.

Двое в комбинезонах подняли и пересадили Альберта к столу, под яркий свет лампы. Заросший щетиной, с воспаленными красными глазами, голодный, он изо всех сил старался держаться бодро. Но это плохо получалось. Он ничего не понимал. Деревянко опять принял дружеский тон:

— Салуд, компаньеро Лопес, — приветствовал он арестованного поднятием кулака правой руки. — Буэнос диас[7].

Венделовский не ответил, только затравленно посмотрел на сидящего в кресле.

— Муй бьен[8], — сказал тот. — Дон Лопес не хочет говорить с нами. Это его дело. Мы тоже совсем не заинтересованы в затяжке этой позорной ситуации. Приступим к допросу. Поднимите подследственного и займите свое место, товарищ Саакадзе.

Чернявый красавчик сел за машинку и снова выжидающе-преданно стал следить за каждым знаком шефа.

— Я не буду говорить до тех пор, пока не узнаю, в чем меня обвиняют, — сказал Альберт.

— Взгляните на него, товарищи, — патетически начал Деревянко. — Не узнаете, разве? Наш знаменитый Альберт Венделовский, известный еще под кличкой «Приятель», «0135», — человек сильный, волевой, подготовленный ко всему, даже к пыткам. Он много лет работал в органах нашей разведки за рубежом. И оставался неуловимым для врагов, которых он отлично умел обманывать. Но сегодня у нас иная ситуация. Он под следствием у нас, у чекистов, которых партия обязала бороться с врагами нашей страны, где бы они не находились и какую бы личину на себя не пытались натянуть. — Произнеся эту тираду, Иван Матвеевич откинулся на спинку кресла весьма удовлетворенный и снова обратился к Альберту. — Посему рекомендую не запираться и откровенно рассказать о вашей преступной деятельности в Испании. Не увиливайте: вам не уйти от ответственности.

— В чем я обвиняюсь? — повторил Альберт.

— Здесь обвинения не предъявляют, о своих преступлениях должны рассказать нам подследственные.

— Ну, от меня вы этого не дождетесь.

— Я так и полагал. Мы переведем вас на спецрежим. Посидите, подумайте, у нас есть время, пока война не кончилась. Уберите его, — приказал он.

Дюжие охранники в беретах и комбинезонах отвели Альберта в камеру, очень напоминающую прежний подвал.

Через два дня вся процедура повторилась в точности. Только в поведении Деревянко что-то изменилось. Он дважды или трижды возвращался к тексту одной телеграммы, а потом, поскучнев и поскребя подбородок, сказал:

— Предлагаю вам все-таки отвечать. Иначе придется отправить вас в Москву... и...

— Извольте!..

— Следствие будет вестись там, а это... Это гораздо хуже, уверяю вас.

— В чем вы меня обвиняете? Я отвечу и только правду, сущую правду. Слово... — Альберт задумался и остановился.

— Хорошо. Вы меня уговорили, синьор Доминго Лопес. Начинаем допрос. Ответы должны быть ясными и короткими — «да», «нет». Пригласите свидетеля...

Открылась дверь и вошел... бывший полковник Монкевиц, который сейчас мог иметь совсем другое имя.

— О! — сказал он с деланным удивлением. — Старый знакомый? Какими судьбами?

— Сейчас он ответит мне, а потом уж тебе. Ну, поехали, ребята. Скажите нам, синьор Лопес, с кем вы были связаны в ПОУМе?[9] На кого работали? Явки, пароли, цифры.

— Связи с ПОУМом не входили в мои обязанности.

— Ладно врать! — оборвал шеф. — Ты нам все расскажешь.

«Так вот на чем решили мена провалить, на ПОУ Me, — пронеслось в голове у Венделовского. — Но я ведь ничего не знаю об этом, никакой свази с поумовцами не было».

О ПОУМе знала вся Испания. Он был весьма популярен среди республиканцев. Во главе его стоял Андреу Нин, каталонский писатель. Он считал, что вмешательство Советского Союза только вредит республиканской Испания. Обвинял испанское правительство в слабом противодействии давлению Сталина. Полиция разгромила головку ПОУМа в Барселоне, провела аресты. Все руководство ПОУМа было взято благодаря одной фотографии, которую сделал фотограф Нарвич, бравший интервью у Нина. Он же сфотографировал всех активистов ПОУМа. Нин был обвинен в государственной измене и вскоре исчез. Обо всем этом Венделовский знал из газет, личных контактов ни с кем нз поумовцев не имел.

— Так ты не знаешь, что Нин сбежал к Троцкому, туда же, куда кинулся твой друг Цветков, тоже известный троцкист?

— Цветков в Москве, — слабо возразил Альберт. — Он не троцкист, он честный коммунист-

— Такой же, как ты, предатель, — сквозь зубы процедил Деревянко. — Говори, что можешь сообщить о троцкистском мятеже в Каталонии, который должен был взорвать республиканское единство?

— Нет.

— Странно. Я тебе не верю. Ты был одним из приближенных Нина.

— Это не так.

— Так и запишите: арестованный все отрицает, стараясь запутать следствие.

— Мне нечего сказать.

— Расскажите тогда подробнее о связях с белоэмиграцией. О полковнике Хименесе.

— Вы имеете в виду полковника Гнилоедского? Это был истинный патриот и друг Советского Союза. Член компартии, хороший офицер. Он погиб за наше дело.

— Так, следует только узнать, какие у тебя были дела с белоэмигрантами. Расскажи-ка, как тебе удалось организовать побег другого русского — другого генерала. Не знаю, возможно у тебя с ним тоже были общие дела. Его фамилия Шинкаренко. Говори!

— Шинкаренко — наш враг. И в его бегстве есть моя вина: я не проверил охрану.

— О! — заулыбался Деревянко. — Наконец-то! Вы признаете, вы согласны. А вы понимаете, достаточно одного последнего происшествия, чтобы отправить вас под трибунал?

— Я понимаю. И готов принять любое наказание.

— Подробнее о связи с генералом Шинкаренко. И через него с другими белоэмигрантами Парижа, настроенными антисоветски. Вы ведь работали в Париже, Венделовский?

— Да.

— Тогда об этом подробнее. Вот, например, это сообщение в еженедельнике «Кандид» о ЗОЦе — заграничном оперативном центре и его исполнительном центре в Барселоне, где имеется спецлаборатория, радио, специальные мастерские и тюрьма. Это сообщение не твоих рук дело?

— Нет.

— И о трех самолетах, двух моторных лодках и людях, разделенных на одиннадцать летучих отрядов не ты телеграфировал из Парижа? У нас есть доказательства.

— Нет. Я в этом не участвовал.

— Помогите ему вспомнить, — приказал Деревянко, и мощный точный удар одного из охранников в челюсть сбросил Альберта со стула.

Альберт заставил себя встать и вновь сел на стул. В голове гудело...

— У меня не было связи с белоэмиграцией. Я работал против белоэмиграции, — сказал он.

— Придется все вспомнить, — ухмыльнулся Деревянко. — И не вздумай утаивать и что-нибудь врать. Почему ты не сообщил о встрече с Шабролем по дороге сюда? О чем вы сговаривались? Какие инструкции ты получил от него?

— Это была случайная встреча. Он екал сюда же.

— Я знаю, куда он ехал. С ним будем разбираться отдельно. Тебя переведут в другую камеру, дадут бумагу. И сутки сроку. Придется написать все, мой дон Лопес. И подробнее о твоих московских связях: кто посылал, с кем в паре, какие давали задания. Договорились?

— Я напишу, — внезапно согласился Венделовский.

— Вот и чудненько, — обрадовался Деревянко. — Значит, до завтра. Уберите подследственного.

Они остались вдвоем с Монкевицем, который с нескрываемым удовольствием наблюдал за сценой допроса. Деревянко спросил строго:

— Ты готов? Понял, что от тебя требуется?

— Вам остается только дать указание. Я напишу все, что понадобится для следствия.

— Ну, молодец! С тобой приятно работать. Я скажу, когда тебе приступить к делу.

«Это конец, — думал в своей камере Венделовский. — Монкевиц с его гнусной рожей, оказавшийся на допросе, — это самый плохой знак, это конец. Он даст любые показания, какие будут угодны Деревянко. Но почему? Зачем я понадобился вдруг как враг, поумовец, троцкист?»

Он не мог понять. Жаль, что он так и не увиделся с Шабролем — ведь он тоже мог быть где-то поблизости и мог бы дать умный совет. Впрочем, нет, новая встреча с Шабролем погубила бы их обоих. Ведь и на его шею накинута петля. А может быть, это просто провокация, очередная ложь и Шаброль спокойно работает, останется жив. А ему пришел конец, это ясно.

Он принялся машинально писать в тетрадке, которую принесли в камеру: «конец, конец, конец...»

Нелепо гибнуть так лишь оттого, что Деревянко должен отчитаться в успешной работе: он раскрыл очередного врага народа, троцкиста, поумовца. Они там в Москве все с ума посходили в погоне за троцкистами, Зачисляют в их ряды кого угодно.

Черт возьми! Вероятно, это и есть причина его гибели: желание Деревянко выглядеть отличным работником, проницательным чекистом, от которого не укроется никто.

За почти двадцать лет закордонной работы у Венделовского не было ошибок. Промахов не было. Может, сказывалось и везение, но оно ведь не могло объяснить всех удач, всех отлично выполненных сложнейших операций. И на этот раз все началось открыто и обыденно, а выросло в смертельную опасность, в его полную зависимость от воли и желания другого человека, который однако был многократно страшнее всех его прошлых врагов типа Климовича, Перлова, Врангеля и всех, всех, всех.

Бежать невозможно. Оружия у него нет. Иначе он сам пулей положил бы конец всей этой ужасной истории. Сидеть и ждать смерти? И уйти из жизни запятнанным, с клеймом предателя? Нет, этого он не сделает. У него есть возможность оправдаться. Он напишет всю правду о себе, о товарищах, о Деревянко; Тетрадь надо спрятать, потом ее найдут. А сейчас — пока есть время — надо писать, писать всю правду...

Он писал весь день. Вся его жизнь уместилась в этой тонкой ученической тетрадке. Его родные, люди, с которыми жил рядом, друзья, враги — все они собрались здесь на листочках тетради.

Он писал взахлеб, как одержимый. О Деревянко, о той первой встрече в Карловых Варах, когда он почувствовал в нем чужака, о том, что таких людей нельзя подпускать к чекистской работе. О Шаброле, своих связных, о товарищах, которые появились здесь, в боевом отряде. Он будто прощался со всеми, находя в этой исповеди самые правдивые, самые точные слова.

К вечеру, до крови срывая ногтя на руках, он отодрал кусок плинтуса у стены и засунул в щель тетрадку, скатав ее в тонкую трубочку.

Когда за ним пришли, он был спокоен.

— Ну, написал? — спросил Деревянко, едва Альберт переступил порог его кабинета.

— Нет, не получается, — как можно ленивее ответил Венделовский. — Не знаю, что писать. Вы лучшее Монкевица попросите, он напишет, что нужно.

— Ах ты, мразь! — заорал Деревянко. — Чем ты занимался целый день? Ты же писал, охранник видел!

— Это ему показалось, — так же спокойно ответил Венделовский. — Я вовсе не умею писать...

...Его втащили в камеру полуживым, с кровоточащей головой, перебитыми ребрами, сломанной рукой. Он был без сознания и не приходил в себя до самого конца... Он не слышал, как подручные Деревянко ходили и ползали по камере в поисках тетрадки, не видел, как нашли се за отставшим плинтусом. Он так и не узнал, что тетрадка легла на стол Деревянко и что тот, кривясь и морщась, прочел ее от начала до конца. Он не почувствовал, как его вытащили из камеры, бросили в кузов грузовика и повезли куда-то на окраину города.

Там на следующий день его тело, изрешеченное пулями, случайно нашли в воронке от большой бомбы. Наткнулись на него бойцы интербригады имени Тельмана после атаки. Спорили, из какого отряда этот парень, узнать его было нельзя: вместо лица была кровавая лепешка.

А в отчете Деревянко, посланном в Москву, Венделовский был назван как раскрытый и расстрелянный пособник фашистов, активный деятель ПОУМа, выполнявший в Испании задание Троцкого...

Глава тринадцатая. ЧАС ПИК

ИЗ ПАРИЖА ОТ «ДОКТОРА» В «ЦЕНТР»

«По указанию Деревянко вернулся в Париж. Нуждаюсь новом сотруднике взамен 0135 отозванного в Испанию. Сведений о нем не имею. Прошу заменить 0135 Иржи Мрожеком разрешить поездку в Прагу.

Доктор».

ИЗ ПРАГИ ЧЕРЕЗ «ЦЕНТР» В ПАРИЖ «ДОКТОРУ»

«По указанию Центра выезжаю в Париж. Встреча Монпарнас кафе Куполь понедельник 20 часов среднеевропейского времени.

Иржи».

О боже, сколько было связано с этим великим городом! Сколько дней — радостных и тревожных, свободных от всяких дел и нагруженных с утра до ночи смертельной опасностью, прекрасных летом, весной и осенью, знойных от жары, когда асфальт становился мягким, пружинил и плавился, и в затяжные дожди, когда вечерами в лужах отражались сотни цветных рекламных огней, провел он в этом лучшем в мире городе! Ему казалось, он родился здесь, прожил интереснейшую, полную головокружительных происшествий жизнь и здесь суждено стать ему стариком. Иногда его посещали мысли о том, что и умереть по-справедливости ему положено в Париже, чтобы лежать под одной из березок, которые стали так разрастаться на кладбище Сен -Женевьев де Буа.

Впрочем, он не собирался умирать рано. Его дом был далеко, но «дела» для этого далекого дома временами были так неподъемны, что, казалось, не хватит человеческих сил для их выполнения. Работать рубежом становилось все труднее. Симпатия честных людей по отношению к Советскому Союзу таяли — очень уж открыто сползали советские государственные деятели к сближению с фашистской Германией. Приказы из Москвы часто были противоречивы, задания почти невыполнимы, новое руководство требовало жестких, а иногда даже преступных действий — участия в похищениях, террористических актах, простых убийствах.

Все это никак не укладывалось в привычную для Шаброля схему: он резидент, постоянно живущий в стране под прикрытием давно сложившейся легенды» не должен выходить из «образа», менять обличье, привычки, даже местожительство. Его задача в другом: врасти в чужую среду, наблюдать, координировать действия подчиненных ему людей, держать связь с Центром. Теперь такой стиль считался устарелым. Разведчик должен быть всегда готов выполнить любое задание. Так твердил вновь испеченный заграничный шеф Шаброля, — Иван Деревянко. Он не объяснял смысла своих приказов, не вводил сотрудника в суть дела, требовал слепого подчинения — и только.

Шаброль так и не понял, зачем он был вызван в Мадрид, где просидел, как было приказано, в роскошном номере отеля три дня, а затем, так и не повидавшись с Деревянко, был отправлен назад в Париж. С Венделовским он, разумеется, так и не встретился.

«Ситуация изменилась, необходимости в вашем пребывании в Испании нет», — так объяснил связной, явившийся на место условленной явки уже с билетом на тот же экспресс «Лиссабон — Париж», на котором Шаброль приехал в Мадрид. Оставалось только подчиниться. Искать смысла во всей этой истории было также бесполезно, как и во многих событиях того памятного года, который круто изменил всю его жизнь. Началось с того, что пришлось поменять и местожительство, и внешний вид.

...Шаброль гулял по Парижу. Если б в эти дни кто-то из знавших его прежде столкнулся с ним нос к носу, оя ни за что не узнал бы его в немолодом художнике с мольбертом, в широкой бархатной блузе, расклешенной книзу, в мятой и вытертой велюровой шляпе с широкими полями. Он был совсем не похож на прежнего Шаброля — преуспевающего коммерсанта, владельца антикварного магазина, одетого всегда безукоризненно, будто только что вышедшего от модного портного и парикмахера.

С мольбертом за спиной Шаброль ежедневно приходил туда, где облюбовали места десятки безвестных художников. Он охотно вступал в разговоры, выставлял одну-две свои работы, не надеясь продать их, а скорее привлечь внимание коллег и вызвать спор, в который Шаброль охотно вступал. Иногда он присаживался тут же, разложив на час-другой складной стульчик. Он писал Сену, берега, маленькие парижские дворы, выразительные архитектурные детали или человеческие лица из толпы, привлекшие на миг его внимание. Художником Шаброль был совсем неумелым. Но здесь, на холме Монмартра, художником считался каждый, кто держал в руке карандаш. А как он рисовал — это было его личное дело.

Теперь Шаброль жил в квартале неподалеку от Монмартрского холма, увенчанного белоснежным храмом Секре-Кёр, где в маленьких одноэтажных домиках, построенных без всякой планировки, на крутых улочках с железными перилами любили снимать комнаты приезжавшие ненадолго художники. Здесь привыкли к тому, что постояльцы несколько необычные люди — со своими странностями и причудами: говорят все на разных языках, но отлично понимают друг друга, работают и питаются когда попало, не обращая внимания на быт, нет у них никакого имущества я деньгами они не привыкли швыряться. Чаще всего на «голодном пайке», но если удастся кому-нибудь хорошо продать картину, собираются группой, покупают вино и много еды — отмечают удачу допоздна, спорят до хрипоты, до ссор, редко, впрочем, переходящих в потасовки. Женщины их интересуют главным образом как модели, хотя часто они становились подружками писавшего их художника. Но как правило, заканчивалась работа и кончалась любовь. Это никого не смущало. Шабролю нравилась эта вольная, ничем не стесненная жизнь. Недаром стремились сюда, как правоверные мусульмане в Мекку, художники со всего света. Прекрасный город, чудесные пейзажи, множество коллег, сотни выставок, вернисажей, художественных галерей, богатейшие музеи мира — рай для художника. «Ели бы эта жизнь для меня в самом деле была настоящей! — временами думал Шаброль. — Как просто, оказывается, можно быть счастливым человеком».

Шаброль ждал Мрожека. Встреча состоялась минута в минуту. «Доктор» первым увидел входящего в кафе Иржи, радостно кинулся к нему навстречу, крепко обнял — такие экспансивные манеры со стороны художника были вполне допустимы. «Доктор» и в самом деле был рад: после бессмысленной испанской поездки хотелось доверительных отношений с товарищем, таких, какие бывали у него с Венделовским.

Они долго сидели за столиком в глубине зала, проголодавшийся в дороге Мрожек ел с большим аппетитом, и Шаброль с удовольствием наблюдал за ним: этот жизнерадостный чех был ему давно симпатичен.

Но круто изменилось настроение «Доктора», едва Мрожек начал рассказывать ему о сути дела, которое они должны были провести вместе.

— Затеяна грандиозная провокация, — рассказывал Мрожек. — Немецкая разведка предприняла акцию против высшего руководства Красной Армии. Начальник СД, бывший морской офицер Гейдрих доложил Гитлеру ее цель: скомпрометировать группу высших офицеров, послать в Москву ряд секретнейших материалов (главным образом, фальсифицированных), доказывающих наличие заговора против Сталина под руководством Тухачевского.

Услыхав его имя, Шаброль потерял дар речи. Маршал Михаил Николаевич Тухачевский — блестящий военный талант, крупнейший советский военачальник, один из самых популярных руководителей Красной Армии. Он автор больших военных реформ, человек, насаждавший в армии самые современные методы обороны, наступлений, ратовавший за модернизацию советского вооружения. И он — глава заговора? Чепуха, неумная провокация, плохая выдумка. Ей невозможно поверить!

— Кто хочет верить, поверит! — не согласился Мрожек. — Задумано хитро, не в лоб, а в обход. Настоящая военная операция.

Сталин не любил популярных людей. Маршал Тухачевский был необыкновенно популярен.

Тухачевского называли «запасным Наполеоном». Разве не мог Наполеон быть конкурентом Сталина? Разве не мог он возглавить заговор, чтобы занять место руководителя страны?

На такие выводы, используя подозрительность Сталина, натолкнуть его было нетрудно. И дьявольская хитрость фальсификаторов из фашистского абвера опиралась именно на личные черты характера вождя народов.

Устранять Тухачевского и его ближайшее окружение перед готовящейся войной с Советским Союзом, по мнению Гитлера, было важнейшей задачей. Это значило обезглавить враждебную армию, лишить ее квалифицированного, знающего руководства.

И адская машина лжи была запущена на полный ход...

В свое время Тухачевский проходил стажировку при Германском генеральном штабе. Уехав в Союз, он иногда переписывался со своими немецкими коллегами.

Была инсценирована кража «личного дела» Тухачевского из здания абвера во время пожара. Все документы, найденные там, подверглись изучению, обработке, правке текстов — был скопирован не только почерк, но и характерный стиль Тухачевского. Для этой цели был вызван руководитель отдела, занимающегося изготовлением фальшивок, некто Науйокс, который привлек к работе лучшего гравера Германии Путцига. Прежде всего обработке подверглись сфабрикованные письма Тухачевского «друзьям» из высшего командования Германии (в одном содержались мысли по поводу стремления избавиться от опеки неквалифицированных гражданских лиц, которую вынуждена терпеть армия)...

Как начальник штаба РККА Тухачевский руководил работой по организация военных заказов. Ему приходилось довольно часто встречаться с иностранными , офицерами и генералами, подписывать деловые бумаги, обмениваться письмами. Все эти материалы, собранные в «личное дело» Тухачевского, фальсифицировались безукоризненно. Там же были и фотодокументы, якобы украденные нз архивов СД. Руководил всем специалист по русским делам штандартенфюрер СС Беренс. На «личном деле» стоял штамп бюро адмирала Канариса. В деле — записка, написанная Гитлеру адмиралом. Там заявление адмирала, собиравшегося вступить в контакт с частью тех немецких офицеров, которые подозревались в связях с русскими офицерами-заговорщиками. В деле подлинное предписание Гитлера, одобряющего идею Канариса и возлагающего общее руководство операций на Бормана.

Такова была разработка этой грандиозной провокации, которая должна была перед самым началом войны обезглавить Красную Армию, обескровить ее. Чтобы сведения «о заговоре» были неоспоримы для доверчивого Сталина, они не сразу отправились в Москву. «Деза» — дезинформация шла туда по трем каналам.

Первый — по архивным каналам СД и вермахта из Берлина.

Второй — через президента Чехословакии Бенеша, получившего эти секретные документы и решившего переправить их Сталину. Через советское посольство в Праге Бенеш узнал, что ведется активный обмен информацией между важными лицами в Советской России и немецким правительством. Информация подтверждала наличие военного заговора в России с целью свержения Сталина и создания нового правительства, проводящего прогерманскую политику. Бенеш немедля изложил все советскому послу Александровскому, посол тут же вылетел в Москву. В Прагу прибыл штандартенфюрер СС Беренс, добился встречи с личным представителем президента, которому сообщил: Берлин располагает документами, разоблачающими Тухачевского и других высших командиров РККА. Уже при следующей встрече Беренсу было предложено вступить в деловые отношения с сотрудником советского посольства в Берлине неким Израиловичем. Он и представитель Ежова договорились купить у Беренса досье целиком — за три миллиона золотых рублей. Согласие было получено. Сделка состоялась.

Третий канал — французский должен был дублировать два первых. И этот канал шел через парижское отделение РОВСа. через русского генерала Скоблина[10].

— Через кого? — не скрыл удивления «Доктор».

— Через вашего старого знакомца, полагаю.

— Генерал Скоблин? Сколько вокруг него ходил, за ярого антисоветчика принимал, а мы, оказывается, коллегии! Я и подумать не мог. Ну, дела!

— Да, да...

— Вот все же что значит параллелизм в руководстве и работе: с некоторых пор правая рука не знает, что делает левая...

— Бывший белый генерал, командир Корниловской девизии, один из нынешних начальников РОВСа — и активный сотрудник советской разведки. И как теперь выяснилось, одновременно агент СД. Им послано в Берлин два донесения: в первом сообщается, что командование РККА готовит заговор, который возглавит Тухачевский; во втором, что русские заговорщики тесно сотрудничают с германским генеральным штабом... Интересная деталь: Скоблин — ярый враг Тухачевского еще со времен совместной службы в царской армии; он не может простить ему блестящей военной карьеры: Тухачевский — маршал, а он, Скоблин, — жалкий предатель. Короче, все, что связано с третьим каналом и Скоблиным, выяснять тебе. Первое — найти этого Скоблина.

— Это весьма просто. Я знаю, где он.

— Ну, дела! Где же?

— Полагаю, на своей даче в Озуар ла Феррьер, под Парижем.

— Твоя осведомленность пугает меня.

— И меня. Чтобы выйти на генерала Скоблина, мне, к сожалению, придется связаться с Деревянко. Сейчас с ним сотрудничает известный тебе по Карловым Варам Монкевиц — большой прохвост и перебежчик, сотрудник РОВСа. Связываться с ним — это неприятная и даже опасная для меня миссия.

— А почему ты знаешь адрес Скоблина?

— Да они живут рядом — Монкевиц и Скоблин. Дом одному негодяю мы купили после похищения Кутепова, а Скоблин позднее сам купил себе там пристанище. Теперь понимаю, что тоже на наши деньги.

...Когда Шаброль с неизменным теперь для него мольбертом на следующий день приехал в Озуар ла Феррьер, обе виллы по известному ему адресу выглядели одинаково: ворота были крепко заперты. Вечером — а Шаброль добросовестно просидел за мольбертом, старательно рисуя сельский пейзаж, — не зажегся свет в окнах и ни одна живая душа не показалась на дорожках, ведущих к входу. Ни с чем вернулся Шаброль в Париж.

Он повторил свою поездку на следующий день — и снова никого не увидел.

И только в третий раз, просидев в выбранном укромном месте почти целый день, он увидел, наконец, как к Даче Монкевица подъехал автомобиль и Николай Августович собственной персоной направился к воротам.

Подтянутый, ничуть не изменившийся, в новеньком с иголочки костюме с белым платочком, уголком выглядывающим из нагрудного кармана, он был весьма импозантен. Солидный, богатый человек, владелец собственной виллы. Может быть, перекупленный не одной разведкой, казался именно таким. Шабролю он был отвратителен.

Выждав какое-то время, пока Монкевиц войдет в дом и по-хозяйски расположится в нем, Шаброль, приготовив оружие (в мольберте среди красок теперь всегда лежал его револьвер), вошел в дом. В связке его ключей нашелся нехитрый крючок, годившийся для любых замков.

Монкевиц в уютном домашнем халате, полуутонув в мягком кресле, читал газету. Вход в комнату был за его спиной.

Шаброль подошел неслышно, дуло револьвера приставил к затылку Монкевица:

— Шевельнешься, убью на месте, — пообещал он. — Узнаешь меня?

— Разумеется! Уберите оружие, Доктор. Можем говорить откровенно, мы ведь сотрудники, не так ля...

— Прошу не разглагольствовать, отвечать на вопросы. Где Скоблин? Чем он занят? Когда ты видел его в последний раз?

— Сегодня видел, вместе были на заседании в штабе РОВСа. А в чем дело, черт возьми? Да уберите эту чертову штуку от моей головы, мне неприятно.

Шаброль сунул револьвер в карман, схватил Монкевица за отвороты халата:

— Ах, тебе неприятно! Но я тебя насквозь вижу, мерзавец! Ты расскажешь мне все. Я знаю, что ты копишь свои сведения для тех, кто даст подороже. Сейчас на ставке самое дорогое для тебя — твоя жизнь. Говори, что знаешь о Скоблине. Вы в одной упряжке, знаю. И не отвертишься, убью как собаку!..

...Через некоторое время Шаброль поспешно выбежал из дома. То, что ему удалось узнать, надо было немедленно передать в Москву. Любое промедление могло стоить жизни замечательным людям. О них в первую очередь думал Шаброль. И был счастлив, что сумеет спасти их от беды.

ИЗ ПАРИЖА ОТ «ДОКТОРА» В «ЦЕНТР».

«Сегодня, 13 декабря 1936 года, в Париже по информации Монкевица генерал Скоблин передал представителям немецкой разведки документы следующего содержания Первое: Командование Красной Армии готовит заговор во главе с замнаркома обороны маршалом Тухачевским. Второе: Тухачевский и его ближайшие сторонники находятся в постоянном контакте с ведущими генералами верховного командования и немецкой разведки. Прошу указаний.

Доктор».

Резолюция на донесении: «Устранить.

Подпись неразборчива (...цкий)»

ОТ «ЦЕНТРА» ЧЕРЕЗ ПРАГУ «МРОЖЕКУ» В ПАРИЖ.

«Переводитесь постоянную работу в Париж поступаете непосредственное подчинение Деревянко — «Профессора». Самостоятельные контакты «Доктором» запрещены.

Центр».

ИЗ «ЦЕНТРА» В ПАРИЖ «ДОКТОРУ»

«Самостоятельное вмешательство операцию «Маршал» грозит срывом задуманных действий. Приказом починены «Профессору» — Деревянко. Действуйте только по его указаниям.

Центр».

ИЗ «ЦЕНТРА» В МАДРИД «ПРОФЕССОРУ»

«Назначаетесь старшим группы парижской агентуры. Указываем на самостоятельные действия «Доктора», мешающие проведению важной операции. Необходим ваш строжайший контроль над подчиненными вам сотрудниками Мрожеком и «Доктором». Об исполнении докладывайте.

Центр».

ИЗ МАДРИДА В ПАРИЖ «ДОКТОРУ»

«Выезжаю Париж для постоянной работы. Назначаю встречу четверг 12 дня у Вандомской колонны.

Профессор».

Шаброль уже давно понял, что теперь до конца своих дней — пока он работает в разведке — он привязан к Деревянко. Начальников, как родителей, не выбирают, но это был как раз такой случай, когда хотелось быть круглый сиротой. Как отвратителен был Шабролю его шеф — наглый, грубый, амбициозный, не допускающий простых дружеских отношений, к которым издавна привыкли подчиненные Артузову люди.

Стиль был совсем другой: жесткий приказ, надменный начальственный тон, нескрываемое презрение к подчиненным.

И именно в такие взаимоотношения приходилось вступать теперь Шабролю. Это было мучительно, но неизбежно.

Когда в назначенный день они встретились возле Вандомской колонны, Иван Матвеевич предстал перед Шабролем в каком-то новом для себя обличье. Он весьма терпеливо выслушал Шаброля, слегка пожурил его за самовольные действия, за сцену с Монкевицем, за телеграмму в Москву. Он был хорошо обо всем осведомлен, как оказалось.

— Дело теперь переместилось в Париж, я займусь им немедля, — сказал он, глядя на собеседника в упор. — Только так и не иначе.

— Какое это имеет значение? — отозвался Шаброль. — Ведь важно выиграть время, дать знать в Москву как можно скорее!

— Ну, это, голубчик, буду решать я, — все еще благосклонно сказал Деревянко, — Главный в группе я, мне и принимать решения.

— Я думаю, что в этом случае главный — тот, кто сможет скорее информацию передать. Я понимаю, что теперь все руководство РККА на прицеле. Ружья в любой момент могут выстрелить. Надо принимать меры к спасению невинных.

Иван Матвеевич нахмурился, посуровел:

— Ну, это уж не твоего ума дело, «Доктор»! Ты нашим органам, что ли, не веришь? А? Партии, Сталину не веришь? У нас, дорогой товарищ, безвинных не карают. Пора бы звать. Или ты тут в Париже оторвался от родины, от народа оторвался, возомнил невесть что. Выполняй мои команды. Встречаемся послезавтра, тут же. Получаем' полную информацию, решаем, что будем делать и, конечно, что передавать в Москву...

Разумеется, на очередной встрече «Профессор» и не подумал проинформировать «Доктора» о ходе событий. А они развивались стремительно.

Начальник абвера Гейдрих сразу оценил возможности донесения от Скоблина. Если донесение Скоблина о заговоре Тухачевского достоверно, Советская Россия превратится в военную диктатуру, что невыгодно Германии. Правда, Скоблин имел контакты и с советскими спецслужбами, — они зафиксированы СД, — нельзя исключить, что Кремль сам подбросил эти сведения Скоблину для того, чтобы заставить Гитлера подозревать своих генералов и подтолкнуть Германию к принятию ошибочных действий...

Стали известны слова штандартенфюрера СС Беренса. О Скоблине он якобы сказал: «Даже если Сталин хотел просто ввести нас в заблуждение информацией Скоблина, я снабжу дядюшку в Кремле достаточным доказательством того, что его ложь — это чистая правда».

Гейдрих добился подачи информации о заговоре военному министру Франции Эдуарду Даладье. Тот на дипломатическом приеме обратился к советскому послу Владимиру Потемкину и, взяв его под руку, отвел в сторону, с тревогой сообщил, что Франция обеспокоена возможной переменой политического курса в Москве. Ходят слухи о договоренности между нацистским вермахтом и Красной армией. Не может ли его превосходительство рассеять эту тревогу? Отделавшись несколькими ничего не значащими фразами, Потемкин поспешно покинул прием, вернулся в посольство и послал в Москву срочную шифровку о сведениях, полученных от Даладье...

Прошло еще несколько дней, и, ничего не зная о судьбе своего поспешного донесения, Шаброль решил сам задать вопрос «Профессору», какова реакция Москвы, поняли ли там, что вся эта история с «заговором Тухачевского» — обычная дезинформация, только поданная чрезвычайно умело.

— Ты, Шаброль, не пори горячку. Наше дело доложить, а там решат сами, — важно отвечал «Профессор». — Отдельно дано указание: тебе ни во что не вмешиваться без команды. У нас другое задание, его будем выполнять.

Шаброль спросил прямо: о какой операции идет речь и какая ответственная функция остается на нем. «Профессор» заметно поскучнел, пожевал губами, глядя в сторону, словно повторяя весь их разговор и раздумывая, не сказал ли он что-нибудь лишнее. Остался доволен собой, превратившись в прежнего, сумрачного и всем недовольного «хозяина». Сказал, вперившись взглядом в Шаброля:

— О белом генерале Скоблине, полагаю, не мне тебе рассказывать. И его роль в «дезе» по адресу Тухачевского и других военных тебе известна. Отлично! В ближайшее время Скоблин будет изолирован и, вероятно, нам поручат переправить его в «Центр». Однако произойдет это лишь после свершения не менее крупной и важной операции, связанной с РОВСом. Тут нет еще принципиального указания, нужно ли задействовать тебя. И я думаю. С одной стороны, у тебя большой успех по обезвреживанию Кутепова — совсем сходное дело. С другой, ты, прости меня, — я по-простому, по-нашему! — изговнялся ты в финале операции, когда не отреагировал вовремя на абверовцев, зацепившихся тебе и группе за хвосты. И потом этот «0135», этот Венделовский. По моим подтвержденным данным, в Испании он оказался связан с ПОУМом и всяким троцкистским охвостьем.

— Вранье! Ложь! — крякнул Шаброль и чуть не задохнулся от ярости. — Ты врешь! Это провокация, «Профессор»! Где твои доказательства, где сам Венделовский? Так обвинить можно кого угодно и в чем угодно!

— Ах, боже мой, какие мы сердитые! Знай, твой друг исчез. Полагаю, сбежал, как многие ему подобные. Знай, чтоб не предстать перед судом нашего народа и партии.

— Вранье, выдумки, наглая ложь! — уже криком кричал Шаброль. — Ты сам все это придумал. Какой ты разведчик, если не верить товарищам по работе?! Ты — доносчик, филер, обыкновенный осведомитель.

— Не пришлось бы пожалеть, Шаброль. Не бросайся словами. У меня память хорошая, я ведь все запомню.

— Да пошел ты к черту, провокатор. Я не могу с тобой больше сотрудничать. Я отказываюсь и пошлю донесение Артузову.

— Твой Артузов арестован как «враг народа». Можешь написать ему во внутреннюю тюрьму на Лубянку.

— Ну и сволочь ты, Деревянко. Я не верю тебе. Ты ответишь за все, предупреждаю!

«Профессор» сложил руки на груди, презрительная ухмылка растянула его рот:

— Ошибаешься, Шаброль. Это ты хотел вербовать меня, чтобы дать переждать воинствующим троцкистам и бухаринцам. Ты был готов в содружестве с военными, — кстати учти, все они признались во враждебной деятельности, — убить товарища Сталина и совершить в стране военный переворот. Я сегодня же передам в «Центр» донесение обо всем, что ты тут разболтал.

— Кто тебе поверит, провокатор? Я двадцать лет работаю за кордоном, я проверен десятки раз. Мало ли что ты придумаешь, подонок! На испуг меня берешь?

— Нет, голубчик, и у меня есть свидетель, — торжествующе произнес Деревянко и позвал. — Монкевиц! Заходи, полковник.

Дверь резко раскрылась и действительно появился Монкевиц. Он был также наряден и подтянут, как несколько дней назад у своего дома. Но больше всего поразило Шаброля лицо Николая Августовича. Совсем недавно он видел его испуганным, жалким. Сейчас Монкевиц преданно смотрел на «Профессора» и ждал указаний. Слыхал, к чему меня склонял этот предатель? Вербовал, деньги предлагал.

— Так точно! — лихо ответил Монкевиц.

— Подтвердить можешь?

— Конечно! Своими ушами слышал.

От возмущения и гнева у Шаброля не находилось слов. Он вытащил револьвер и, наставив его на Деревянко, стал пятиться к дверям.

— Ни с места! — крикнул он с порога. — Стреляю сразу!.. Пишите ваши донесения, только сначала попробуйте задержать меня. Мы в свободной стране. Первый же полицейский кинется мне на помощь.

Он захлопнул дверь и кубарем скатился с лестницы отеля (тихий семейный отель неподалеку от вокзала Сен-Лазар выбрал себе под жилье Иван Матвеевич, там — в противоречии с прежними инструкциями — и назначил свидание Шабролю).

Уже в вестибюле отеля Шаброль перешел на шаг, а выйдя на улицу, принял вид спокойно прогуливающегося человека. Отойдя от опасного места за несколько кварталов, уселся на высокий каменный бордюр: следовало сбить паническое настроение, охватившее его. И прежде всего не торопиться, обдумать первые, самые важные свои шаги. Следовало добраться до дому, осмотреть комнату — не оставил ли чего-нибудь компрометирующего. И только потом на вокзал, бежать отсюда, бежать как можно скорее.

Он пересчитал деньги. Маловато, но на первое время хватит... Ну, вперед, Шаброль, да поможет тебе бог!

Он спускается по улице и выходит на площадь. Берет такси, отъезжает. И сразу же оборачивается. Нет, преследователи еще не появились. Какое-то время у него есть. На миг мелькает мысль — искать убежища в посольстве, но он тут же отвергает ее: у первых же дверей его встретит «профессор».

Итак, выбор сделан. Он — невозвращенец. Его удел теперь долго бежать и умело прятаться. И он ведь кое-чему научен годами своей работы. Главное, не суетиться, не мелькать. Делать все планомерно, без суеты.

Он заходит к себе в комнату. Минута на объяснение с хозяйкой; он виноват, что не смог предупредить заранее о своем отъезде. Вот все деньги, что он задолжал, простите, непредвиденные обстоятельства, знаете, болезни приходят к нам и нашим ближним всегда так внезапно. Еще минута — взять мольберт и краски... Шаброль смотрит в окно — чисто будто бы. Он садится в другое такси и дает адрес своей связной. Он обязан предупредить мадам Пино. Ей надо исчезнуть немедля! Минутное прощание. Она готова — словно ждала его визита...

Шаброль вновь меняет такси и направляется на вокзал. Билетный зал. Касса. К счастью, народу мало. Экспресс только через час. Следует внимательно осмотреться; он уверен, что узнает людей Деревянко.

Шаброль, заметно прихрамывая, обходит все помещения. Пока никого. Он нарочно медлит, чтобы выйти на платформу в последнюю минуту и вскочить в вагон уже на ходу. Шаброль успевает схватить несколько газет и — вот он уже едет, он обставил своих преследователей, выиграл у них. Скоты! Жандармы! Убийцы! Не на того напали. Он еще поборется с.ними, он докажет, кто из них прав. Вот из-за таких продажных типов и идет по миру позорная слава НКВД...

Глава четырнадцатая. КУДА ИСЧЕЗ ГЕНЕРАЛ МИЛЛЕР?

1

Большим событием для русской эмиграции было двадцатилетие славного Корниловского полка, которое по специальному решению РОВСа решено было отмстить широко, торжественно — истинно по-русски. Газеты и журнал «Иллюстрированная Россия» помещали многочисленные статьи о боевом пути образцового подразделения Добровольческой армии, многозначительно называемого «Легионом русской чести», олицетворяющего все лучшее, что несла на своих штыках армия монархической России. Вспоминали первый смотр полка. Словно отлитые из стали, застыли в касках трехтысячные отряды, обмундированные в особую корниловскую форму: черно-красные погоны у солдат, на левом рукаве гимнастерки эмблема — на щите череп над скрещенными мечами, внизу — граната. Череп белый, граната красная, щит голубой — все национальные цвета России, за которые добровольцы клялись сражаться не щадя живота своего.

Корнилов передал знамя полка Неженцеву... Так началась славная история корниловцев, основной силы Добровольческой армии. Полка, ставшего высоким символом белой Армии и ее историей. Сам генерал Лавр Корнилов, человек беззаветной храбрости, погиб в конце марта 1918 года. Это случилось во время боя под Екатеринодаром от случайно разорвавшейся рядом гранаты.

В этом же бою под Екатеринодаром был убит и полковник Неженцев. Предводителем Корниловского полка был назначен последний командир лейб-гвардии Преображенцев полковник Кутепов.

«Мы упоминаем среди славных корниловцев еще одно имя — Скоблина, потому что носитель его благополучно здравствует среди нас и ныне олицетворяет собою душу Корниловского полка, являясь хранителем его традиций и отцом полковой семьи на чужбине, — писал один из историков. — Капитан Николай Васильевич Скоблин в возрасте 24 лет принял участие в первом Кубанском походе, а весною 1920 года, в 26 лет, в качестве начальника Корниловской дивизии был произведен генералом Врангелем уже в чин генерал-майора...»

Скобли ну было посвящено много газетных материалов, фотографии разных лет. Перечисляя особо боевые заслуги начальника дивизии, журналисты отмечают изворотливое, изматывающее противника отступление от Орла, упорные и кровопролитные бои под Курском, использование единственной дороги на Фатеж, когда Скоблин сумел быстрыми маршами вырваться из смертельных красных клещей. И особо — бои под Ростовом в декабре девятнадцатого, когда дивизия оказалась отрезанной от переправ через Дон и только трезвый расчет и героизм начальника дивизии спас вверенные ему войска. И роковые дни под Каховкой, в конце августа двадцатого, когда после некоторых успехов в Таврии следовало срочно уходить за Перекопские укрепления... Второго ноября 1920 года генерал Скоблин, едва оправившись от ран, планомерно и без следов малейшей паники погрузил остатки Корниловской дивизии за пароход «Саратов» и оставил Крым...

К двадцатилетию полка военная эмиграция готовилась долго и торжественно. Все детали предстоящего праздника продумывались, согласовывались и коллегиально утверждались начальствующим составом РОВСа. Как-то незаметно праздник Корниловского полка превращался в юбилей Скоблина. Такого количества фотографий в прессе не удостаивался, пожалуй, и сам Главнокомандующий барон Врангель! Выла опубликована, правда, и одна большая фотография генерала Миллера — сегодняшнего, старого уже, погрузневшего, с тусклыми, усталыми глазами и дряблыми щеками. На фотографии выделялись лишь необыкновенной длины усы, доходящие до ушей, густые брови и черно-серая бородка клинышком. Генерал Миллер остался весьма недоволен своим фотопортретом, занявшим всю обложку журнала «Иллюстрированная Россия». Ни в какое сравнение не шла эта жалкая фотография с сотнями снимков генерала Скоблина. И пожалуй, не только сам генерал был тому причиной. Ведь женой его была знаменитая русская певица Надежда Плевицкая, совсем еще недавно любимица царского двора. «Курский соловей», как звали ее журналисты, в эмиграции — баловень армии, всеми и всюду желаемая.

Она происходила из семьи простого многодетного крестьянина Курской губернии Василия Винникова. Жизнь Надежды Плевицкой, в противоположность Миллеру, была полна легенд. Окончив три класса сельской школы, она пела в хоре Троицкого монастыря. Затем, сбежав из опостылевшего монастыря, внезапно вступила в... бродячую цирковую труппу, служила горничной у купца, пела в Киевском русском коре, где выдвинулась, стала солисткой и вышла замуж за бывшего премьера Варшавского театра Эдмунда Плевицкого. Далее — хор Мицкевича, выступления в московском ресторане «Яр» и быстрый путь к славе лучшей исполнительницы народных песен: успех на нижегородской ярмарке (где ее заметил Собинов), еще больший успех на концертах в Петербурге и Москве, триумфальные гастроли по России. Ее исключительно высоко оценила пресса. Она была замечена Шаляпиным и Горьким, Станиславским, Николаем Вторым и придворной аристократией. Плевицкая становится кумиром в России. Ее талант ставили превыше всех политических партий, ее провозгласили «усмирительннцей парламентских бурь». «Единственная», «несравненная», «божественная»!.. Сила Плевицкой была в ее простоте и обаянии, музыкальности и, конечно же, голосе: гибкое, необыкновенно сочное меццо-сопрано, от полушепота до удалых и по-деревенски задорных, лихих выкриков. Так полнозвучно, нежно и доверительно еще никто не пел на русской сцене. Дореволюционные газеты описывали Плевицкую: «На эстраде простая, даже некрасивая русская женщина, не умеющая как следует носить своего концертного туалета. Исподлобья, недоверчиво глядит она на публику, заметно волнуется, но вот первые аккорды — и певица преображается: глаза горят огнем, лицо становится вдохновенно-красивым, появляется своеобразная грация движений... Довольно стройная, но мощная фигура с начесанными вокруг головы густыми черными, блестящими волосами, с черными глазами, большим ртом, широкими скулами, крутыми, вздернутыми, приподнятыми ноздрями. Говор — самый чистый, самый звонкий, самый очаровательный, самый русский! У нее странный и оригинальный жест: она заламывает пальцы, сцепивши кисти рук, и пальцы живут, говорят, страдают... Сильная драматическая игровая сторона ее исполнения».

Во время войны с германцами Плевицкая добровольно пошла на фронт под Ковно сестрой милосердия. Концерты, которые она давала на театре боевых действий и в госпиталях, неизменно встречали восторженный прием. Она стала любимицей и в армии. Восторженные почитатели буквально носили ее на руках, называли «нашим солдатским соловьем». Слушателям импонировал новый наряд любимой певицы — форма милосердной сестры, сменившая обычный сарафан с высоким кокошником или платье с меховым воротничком и скромной белой вставкой на груди, лишенное всяких драгоценных украшений, разве что короткой ниткой жемчуга или заветный медальон-талисман на золотой цепочке...

К этому времени относится второй брак Плевицкой с молодым офицером Левицким, сыном начальника одной из пехотных дивизий на участке Юго-Западного фронта. Позднее Левицкий перешел на службу в Красную Армию, командовал пехотным взводом, а Плевицкая выступала перед красноармейцами в Курске и Одессе. Летом 1919 года, во время боев под городом Фатеш Курской губернии, муж и жена ночью перебежали к деникинцам. Левицкого чуть было не расстреляли в суматохе ночного боя, и лишь вмешательство «кумира армии» спасло его...

Плевицкая полностью разделила судьбу Белой армии — наступление на Москву, бегство к югу, трагедию Новороссийска, эвакуацию из Крыма. И позднее ее удел — тяжелая константинопольская жизнь; Галлиполийский лагерь, где содержались русские воинские континенты; расселение частей на Балканах; наконец, Европа и не слишком обеспеченная жизнь во Франции. Множество изнурительных поездок: сольные концерты, исполнение русских песен для разных граммофонных фирм Старого и Нового Света. Третье замужество — брак с генералом Скоблиным — казался всем невероятно счастливым. Разумеется, генерал Скоблин обожал свою жену и для него она была не просто женщина — великая артистка. У нее должны быть свои слабости. Она любит дорогие украшения, драгоценности — ив будничной жизни, и при торжественных встречах с друзьями. На эстраде же она — сама скромность. Он никогда не мог всерьез подумать о том, что такая женщина станет его женой, что лучи ее славы падут на неприметного ничем армейского офицера.

Надежда была своенравна, порой вспыльчива и даже резка. В ее речи то и дело проскакивало простонародное словцо (сказывалось ее крестьянское происхождение, начало творческой карьеры, когда ей приходилось вращаться в среде подгулявших купцов, хористок, цыган на нижегородской ярмарке).

Став ее мужем, Скоблин сумел раз и навсегда отринуть от себя ее прошлое. Он никогда не вспоминал о начале ее карьеры, о первом или втором ее муже. Он запретил себе думать об этом. Хотя жена была старше его больше чем на двенадцать лет, он не только любил ее, неустанно восхищался ею, боготворил, с радостью готов был исполнить каждую се просьбу, угадать желание, не удивляться любой женской прихоти. Он стад ее первым советчиком во всем: и в выборе нового наряда, и в определении маршрута ее будущего турне, и даже в самом обыденном — в том, кого и куда следует пригласить в ближайшее воскресенье. Он никогда не переставал восхищаться ею, словно она всегда была существом высшего порядка. Никогда не мог забыть, с каким энтузиазмом несли ее на руках после концерта в Галлиполи молодые офицеры и долго бежали за автомобилем; ему неизменно импонировал поистине царственный жест, когда она протягивала руку для поцелуя: ведь ее руки почтительно касались Шаляпин и Собинов, знаменитые писатели и уста самого монарха, государя императора Николая Романова...

Надежда Васильевна, казалось, совсем не меняется. (Он-то знал, чего ей это ежедневно стоило!). Она неустанно ухаживала и следила за собой, своим лицом, руками, фигурой. Она выглядела много моложе сановной Лидии Кутеповой или Натальи Миллер — располневших, превратившихся в гарнизонных офицерш, которых называла своими подружками, а на деле не очень и жаловала.

Плевицкая звала мужа с неизменным почтением Николаем Владимировичем или Николаечкой Владимировичем. При посторонних постоянно демонстрировала внимательную предупредительность, интерес, покорность. И постоянное восхищение по поводу любых его высказываний, рассказах о планах реорганизации Воинского союза, установлении более прочных контактов через «Внутреннюю линию» с соответствующими специальными службами Италии и Германия... Да, Скоблин и Плевицкая считались по-настоящему счастливой супружеской парой, дружным брачным союзом, где жена во всем дополняла мужа. И лишь в самое последнее время словно кошка пробежала между супругами. Когда это началось? Да гад-два назад, не более. И с сущего пустяка. С того временя, как появился в их доме этот бескорыстный богач, любитель русских народных песен, меценат, готовый чуть ли не каждый день приходить к мадам на помощь — жертвовать свои несчитанные франки и доллары на любое милосердное дело. Этот невзрачный еврей с трудной фамилией Этингон (или Эдигтон — Скоблин вечно путал) представлялся человеком ученым, опытным психиатром, страстным исследователем Фрейда и его любимым учеником, доктором, имеющим институт в Палестине, несколько богатых и больших магазинов (меховой и готового платья).

Сначала генерал предположил, что перед ним разыгрывается обычная история: его жена влюбляла в себя многих людей — льстящая психология стареющей женщины. Но собственные наблюдения и некоторые данные, получаемые от близких генералу людей, доказывали: Макс Этингон ничего не добивается от Надежды. Он — платонический воздыхатель. Скоблину стало также известно, что Макс родился в России, более десяти лет был личным секретарем знаменитого Фрейда и очень серьезно занимался наукой, в которой преуспел значительно, став известным в мире психиатром. Его богатство объясняли успехами в торговле мехами. И коммерческой деятельностью его брата Леонида Этингона, тоже меховщика — личности еще более значительной, более богатой. Соединение занятий психиатрией и торговлей мехами делало Этингона человеком незаурядным, даже загадочным. Может быть это и нравилось Надежде Васильевне. Скоблин был равнодушен к Максу Этингону, хотя принимал его у себя, старался казаться приветливым и по-русски хлебосольным хозяином. Но что-то все же настораживало его, подсознательное ощущение опасности, исходящее от его неказистого, на вид добродушного и весьма почтенного человека. И лишь однажды, не так давно, проводив гостя, Николай Владимирович, не сдержавшись, сказал жене, что частые посещения этого невеликого потомка Адама, брата сынов иудейских, может вызвать ненужные и неправильные разговоры в среде русских дворян, способные подорвать реноме Скоблина.

Надежда Васильевна внезапно отреагировала очень нервически:

— Тебе не нравится Макс потому, что он помогает мне и мы пользуемся его помощью? Или прежде всего то, что он жид?

— Почему ты так резко ставишь вопрос, Наденька? — Скоблин и видом своим и тоном фразы показал, что его не так поняли и охоты обострять ситуацию он вовсе не имеет. — Национальность наших друзей не имеет первостепенного значения.

— Тем более, что подобный знакомый одевает твою жену, делает ей дорогие подарки и всячески протежирует мне. Каждый концерт и мое турне — его заслуга, мой генерал. Прошу никогда не забывать об этом. И оставьте вашу юдофобию: она не была свойственна русской армии и никогда не украшала общество.

— Но ведь это ты сказала «жид», — примирительно заметил Скоблин, взяв жену за кисть руки и почтительно целуя ее. Он не терпел ссор, даже самых незначительных, и всегда уступал, шел на примирение первым. У нее было больше выдержки и терпения. Она была уверена в нем и всегда выходила победительницей из их редких размолвок, делая вид, что милостиво простила его, во на деле не отказывала себе каждый раз насладиться своей очередной маленькой победой. Скоблин хорошо знал, жена его — сложный человек, весьма далекий от политики, когда она ей не нужна. Сегодня она обиделась за своего еврейчика, этого Макса, а ведь не зря, судя по всему, злые языки утверждал, что гордость и любимица народа, дававшая в России перед эмиграцией концерты в пользу детей и воинов Красной Армии, раньше, до революции еще, принадлежала к числу весьма активных членов «Союза русского народа Михаила Архангела». Сложный характер, ничего не поделаешь, такой родилась, а жизнь лишь усилила все заложенные в ней противоречия. Выход был один — принимать ее такой, как есть. И Скоблив, давно сделав для себя выбор» безропотно подчинялся ей во всем. Вот я последнее посещение Этингона Скоблин счел бесцеремонным, потому что не был заранее предупрежден о нем. Чувство недовольства усилилось, когда радостная жена, красуясь перед зеркалом, продемонстрировала ему очередной подарок доброго покровителя — большой норковый палантин темного, блестящего меха, который очень украшал Плевицкую, шел к ее смуглому лицу я темным глазам («глаза, как вишни, зубы — жемчуг», — как всегда говорил он, восхищаясь женой). И пришлось принять не только этот палантин, но и сообщение о том, что Макс Этингон взялся субсидировать издание книги жены. Плевицкая давно писала книгу воспоминаний о слоем детстве в юношеских годах — довольно прямую, откровенную, местами резкую, о которой всегда говорила с улыбкой, будто уверенная в невозможности ее опубликования, а на деле давно ведя переговоры с этим дельцом, этим коммерсантом, который уж конечно и тут получал финансовую выгоду.

Скоблин возмутился не на шутку: мало того, что эти мемуары могли повредить ее репутации (многие эпизоды жизни «русского соловьи» и так не раз вызывали очень уж пристальный интерес и своеобразное толкование а среде русских и французских журналистов), они могли задеть в сто честь.

После бурной ссоры славный генерал, как всегда, вынужден был отступить. На участие Этингона в издании записок Плевицкой он, конечно, согласился.

Двадцатилетие Корниловского полка отмечали пышно, парадно, многолюдно. Участников съехалось гораздо больше, чем ожидали устроители. Евгений Карлович Миллер достал лист линованной бумаги, на которой было безукоризненно четко написано «Празднование 20летия полка» и с удовольствием в примечаниях первым делом отметил факт большого стечения корниловцев...

Все шло согласно разработанному им плану.

Торжественная литургия в соборе Александра Невского на рю Дарю. Праздничное молебствие в присутствии генерала Деникина, Мидлера и других представителей царской армии... (В газетах много фотографий из истории полка — Главнокомандующий Добровольческими подразделениями принимает парад частей в Екатеринодаре; награждение отличившихся в боях русских офицеров английскими орденами на набережной в Новороссийске я та.). И сегодняшние, сентябрьские фотографии: у входа в собор Скоблин; вынос знамен Корниловского полка; портреты героев-воинов...

В два часа дня 19 сентября в здании Галлиполийцев состоялось общее собрание. Гостей встречал Скоблин, демонстрировал с гордостью пухлую папку с многочисленными приветствиями, полученными от российских военных организаций со всего света... Генерал Миллер выступил с большой речью, неоднократно прерываемой аплодисментами и громовыми криками «ура! ура! ура!»

Гости перешли вниз, где на всем первом этаже были накрыты столы. Первый тост приглашенные провозгласили за возрождение многострадальной России, за чудесное спасение государи императора. Антон Иванович Деникин предложил тост за славу корниловцев, их доблесть, их прошлое, настоящее и будущее. Дружно грянули родной корниловский марш:

«За Россию, за свободу

коли в бой зовут,

то корниловцы и в воду,

и в огонь пойдут…»

Деникин тоже счел необходимым произнести речь, наполненную патетикой. Ему не очень дружно, но приветливо похлопали: время летело как тучи, гонимые ветром, а в зале, видно, еще были многие из тех, кто не мог до сих пор простить ему Новороссийск и то, что бросил он своих добровольцев, отказавшись от звания Верховного главнокомандующего русской армии...

Зато Надежду Васильевну Плевицкую — после того как объявили, что она согласилась петь, — встретили бурными, несдерживаемыми рукоплесканиями и возгласами, несшимися отовсюду и сливающимися в неразборчивый хор. Во время ее коронного номера «Занесло тебя снегом, Россия», неоднократно проверенного на любой аудитории эмигрантов, многие офицеры, пряча лица, отворачиваясь, незаметно смахивали слезы...

Вслед за окончанием концерта, когда не сразу стих гром оваций, Деникин, всенародно облобызал Миллера, подчеркнуто демонстрируя полную преемственность старого и нового командования, держащего под своим твердым руководством российские воинские контингенты, которые до сих пор оставались прочной основой ядра всех антибольшевистских сил в мире.

Разумеется, подобная демонстрация единения двух вождей вызвала овации и крики: «Ура! Виват, Деникин! Да здравствует, Миллер!»

После обильного обеда грянула музыка и начались танцы. Был поздний вечер 19 сентября. Можно сказать, наступило двадцатое...

Ничто, казалось, не предвещало последующих чрезвычайных и грозных событий. Надежда Васильевна, радостная и разгоряченная своим успехом и своими нарядами, не без труда увела мужа. Они сели в свое авто и направились в отель «Паке», где всегда останавливались в Париже и где сейчас для них уже были приготовлены их апартаменты.

Скоблин казался необычайно молчаливым и сосредоточенным. Задумавшись, он смотрел, как прыгают по мощеной улице и стеклам домов столбы света фар. Плевицкая, напротив, все время что-то громко говорила, смеялась. Радостное возбуждение не оставляло ее. Она спросила мужа о юбилейном вечере, но он не ответил ей. Возможно, не услышал или не расположен был к разговору. Еще несколько раз попытавшись завести разговор с мужем и не получая ответа, Надежда Васильевна замолчала, погасла и тоже погрузилась в мрачное молчание, которое не прерывала до отеля. Что крылось за этим мрачным предчувствием перемен? Какие нелегкие решения приняли эти два человека? Ответы на это появились лишь много лет спустя.

22-го сентября русский Париж буквально потрясло известие об исчезновении генерала Миллера. Слова «исчезновение» вскоре заменили на «похищение». Подробности, громоздясь и противореча друг другу, занимали целиком первые полосы газет всех направлений. Повторялась почти буквально история таинственной пропажи генерала Кутепова в 1930 году, история, в которой ничто не изменилось и семь лет спустя.

Имелась в этом деле, правда, существенная разница. Евгений Карлович Миллер, направляясь на деловую встречу, оставил в своем столе записку: когда и куда пошел, с кем должен встретиться и кто организовал всю эту акцию. Он называл прямо и недвусмысленно — Скоблин, его правая рука, заместитель по РОВСу.

Французская полиция, проявив завидную оперативность, тут же арестовала в гостинице «Паке» Надежду Плевицкую. Скоблин, к которому пришел за объяснениями ночью генерал Кусонский, выйдя буквально на долю минуты раньше на улицу, сумел скрыться и бежал из Парижа. Следы его потеряла и полиция, и специальная комиссия, организованная для разбора дела РОВСом.

Однако следствие началось. Опытные сыщики, филеры, дознаватели крепко «держали» и «вели» Плевкцкую. Она сразу же стала давать интереснейшие показания. Правда, обилие версий, как и в деле Кутепова, сильно затрудняло разбирательство происшествия, мешало отделить правду от умело подсовываемого вымысла. Эмиграция, в которой уже раз за свою историю, расслаивалась на группы и группки. Одни, не смея поверить в сопричастность таких проверенных людей, приводили свои бесспорные доказательства. Другие, не скрывая ярости, отыскивали в биографии и Скоблина, и его жены компрометирующие моменты, которые, конечно же, находили их в изобилии, привлекали на свою сторону правую прессу и журналистов, известных стойкими антибольшевистскими настроениями — наподобие известного Бурцева, остроумнейшего Аверченко или бескомпромиссной Гиппиус...

Пресса, соревнуясь в осведомленности и знании подробностей, знакомила мир с биографиями главных действующих лиц сенсационного процесса. В центре внимания суда и прессы на этот раз оказались люди второстепенные, не оставившие сколько-либо заметных следов в истории Белого Дела. Кутепов, Врангель, Деникин, великие князья Николай и Кирилл, борющиеся за русский престол, были известны широко, в разных странах. Их действия и борьба понятны всем. И известны всем... И что такое Миллер или Скоблин? Кто против кого, за что, почему? Что опять делят эти сумасбродные русские? Между кем и кем?

И следователи по делу Плевицкой, судьи и прокуроры, и присяжные, в основном консервативные мелкие буржуа, занявшие обе скамьи, я большая часть простых зевак, постоянных завсегдатаев Дворца Правосудия, просто не знали и не понимали подоплеку судебного дела. Не могли и не очень старались понять, что это за Военный Союз, который все они представляют. Украли еще какого-то русского генерала. Обвиняется другой генерал. А судить собираются его жену, которую обвиняют «в соучастии похищения первого генерала». Происшествие долго не укладывалось в головах самых лояльных и самых непримиримых экстремистов. Одно не вызывало споров — судебный процесс с первых дней пошел под знаком «руки Москвы» — явного участия большевиков, к которым сразу причислили и жену Скоблина, и второго генерала.

Парижане потребовали рассказов об участниках процесса. Газеты были завалены их письмами. Звучали и требовательные голоса с парламентской трибуны. Судебные заседания пришлось начинать знакомством с подследственной и ее ближайшим окружением. И, конечно, с биографией пострадавшего генерала Миллера...

2

Генерального штаба генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, начальник РОВСа, был назначен после таинственного исчезновения генерала Кутепова в 1930 году. Никогда не участвовавший ни в одном серьезном сражении — «рассуждающий генерал» — во время гражданской войны командовал войсками на севере России (Мурманск, Архангельск), входил в небезызвестное Правительство Чайковского. В середине февраля 1920 года, бросив вверенную ему армию, обрекши на смерть сотни офицеров, продолжавших сражаться, удрал за границу на ледоколе «Кузьма Минин». Ничем не прославил имя свое и в зарубежья, если не считать фразы: «Пусть весь земной шар знает, что у меня в кошельке пять долларов, три франка, два фунта и один золотой», переписки с Черчиллем и лордом Керзоном, весьма, впрочем, короткой.

Миллер знал несколько языков, считался эрудитом. Страдал неоправданным оптимизмом. По его мнению, он вполне соответствовал должности главы Воинского союза. Однако пассивное золотое кольцо на правой руке, редеющий начес волос слева направо, офицерский ремень, вечно сползавший на бок, и кобура, в которой, как знали все, вместо револьвера постоянно находилась заветная фляжка с ромом (любил незаметно приложиться Евгений Карлович!), производили на многих иное впечатление, выказывали сегодняшнего глубоко штатского человека. В новой должности успел он упразднить кое-какие приказы Кутепова, дал десяток выговоров нерадивым офицерам, исключил нескольких со службы без лишения чинов. И все, пожалуй. Лишь однажды, вступившись за честь РОВСа, названного новым «Трестом» и обвиненного в связях с большевиками и, демонстрируя личную храбрость, вызвал совершенно незнакомого газетчика на дуэль, которой, конечно же, помешали. После этого, согласившись с врачами, что это нервный криз, провел курс лечения в лучшем санатории Вурберга. И принялся часто вояжировать по Европе. Официальная версия — инспекция отделов Воинского союза в разных странах. На самом деле — любовь к представительству, приемы комбатантов, пышные застолья и торжественные речи, тосты за возрождение России и скорейшее возвращение по домам.

Личностью Миллер не считался ни среди друзей, ни среди врагов. Так — никчемный человек, не оставивший о себе и памяти никакой в истории, не организуй большевики его похищения. А так, — злословили друзья-ровсовцы, — думай хоть весь день и вспомнить нечего...

Но зато обвиняемая Плевицкая была широко известна. Ее фотографиями — и на суде, и в пору сценических успехов — были полны газеты.

Место рядом с ней на скамье подсудимых пустует. Здесь должен был сидеть генерал Скоблин — тот, кого обвиняют в совершении преступления. На фотографиях и по описаниям тех, кто знал его, это крепкий, стройный для своих лет человек. Простое, ничем, пожалуй, не запоминающееся ординарное лицо офицера. Округлый подбородок, усики, набриолиненные короткие волосы, ниточка пробора слева. Статский костюм, сшитый безукоризненно у лучшего портного. Уголок белого платочка в нагрудном кармане, придающий офицеру несолидный и легкомысленный вид.

Скоблин, генерал-майор, участник пятисот боев гражданской войны. Имя его широко известно и достаточно популярно в Добровольческой и Русской армии. Начальник привилегированной Корниловской дивизии, которой он командовал еще при Деникине и Врангеле. И однако в 1923 году Врангель по непонятным причинам отрешает Скоблина, от командования полком. Существовало несколько версий этого происшествия. Все — крайне неблагоприятные для генерала, однако ни одна не получила никаких убедительных доказательств. В 1929 году генерал Кутепов столь же безосновательно и внезапно восстановил Скоблина в прежней должности...

Последний период командования Скоблина ознаменовался с одной стороны, исключительно ценной в тех условиях консолидацией сил полка и необъяснимым разгоном старшего офицерского состава. Целый ряд наидостойнейших штаб-офицеров, причастных к известным боевым кампаниям и создавших славу гвардейцев-корниловцев, был вынужден оставить полк из-за резких разногласий с его командиром. Последние два-три года Скоблин, по общему мнению, не внушал к себе ни доверия, ни симпатии офицеров всего Первого корпуса. Все громче раздавались голоса, обвиняющие генерала в двоедушии и тайной деятельности в пользу неизвестных партий или хозяев. Особо поражены его странным поведением начальники частей корпуса, собравшиеся в 1935 году для выработки и предоставления, командующим доклада о необходимости проведения срочных реформ в РОВСе. Уже тогда Скоблин, как было отмечено позднее, вел двойную игру. Он всеми способами разжигал недовольство генерала Миллера и всячески интриговал против него, донося с «черного хода» ложные сведения о конфиденциальных заседаниях командиров частей корпуса, облыжно оговаривая совершенно неповинных людей и в то же время оставаясь в дружеских отношениях с командующим. Скоблин располагал определенными средствами и не скрывал это. Он хитро привлекал на свою сторону молодых офицеров, всегда противопоставляя себя Миллеру и намекая, что после таинственного исчезновения Кутепова именно он, Скоблин, его заместитель, должен был возглавить Российский Воинский союз. О двойной игре Николая Владимировича некоторые друзья не раз предупреждали Миллера, однако недостаточно единодушно и энергично — из-за неправильно понимаемого ими чувства боевого товарищества и реакции самого начальника РОВСа, полностью доверяющего своему заместителю Скоблину.

В конце февраля 1935 года Скоблин и Плевицкая попадают в автомобильную катастрофу неподалеку от входа в Венсенский зоологический сад. Вел мотор генерал. В интервью журналистам он охотно и подробно рассказывал о происшествии: «Мы ехали на своем авто в Париж нормальным ходом, не ожидая никаких неожиданностей. Было еще светло. Внезапно я увидел на шоссе слева грузовик, шедший на большой скорости. Со страшным грохотом он врезался в сторону. От удара я и Надежда Васильевна были резко отброшены вправо. Несмотря на довольно поздний час к месту происшествия мгновенно сбежались люди. Они извлекли нас из-под обломков и доставили в госпиталь в Сент-Уане. Надежда Васильевна, раненная в голову, находилась в глубоком обмороке. Я, прижатый к стенке автомобиля, получил, как выяснилось, трещину ключицы и перелом лопатки.

«Нас спасла от гибели икона Умиления Божьей матери, которую мы при наших поездках в авто всегда возим с собой, — дополняет мужа Плевицкая. — И в день катастрофы я положила ее в карман левой дверцы. Удар пришелся как раз с той стороны. Как же после этого не верить в чудо!.. Интересно еще то, что, когда мы недавно посетили с мужем вечер дроздовцев, гадалка-француженка предсказала мне, что я проживу долго. Но узнав, что я езжу в автомобиле, она вдруг подняла палец и пророческим тоном произнесла: Attention! Attention![11]»

«От серьезных поражений головы и лица нас спасли безопасные стекла, которые в момент удара разлетелись в порошок. Весь пол автомашины был покрыт точно снегом», — добавил Скоблин. Известная певица сняла повязку и показала журналистам кровоподтек около глаза, который красноречиво говорил о том, какой опасности подвергались супруги. Воспользовавшись случаем, генерал Скоблин подробно рассказал интервьюерам о своих недавних поездках в Бессарабию и по балканским странам, где его принимали с неизменной теплотой и радушием... Газеты недоумевали: кто и почему охотился за первым заместителем начальника РОВСа? Кому понадобилось физическое устранение боевого генерала и очень популярной в Европе русской певицы?.. Подмечались и некоторые несообразности в рассказах Скоблина об автокатастрофе: поздний час, но было еще светло... грузовик, нанесший им сокрушительный удар, внезапно исчез неизвестно куда... Не пожелал остановиться, несмотря на знаки полицейских и чуть не десятка людей.

В том же 1935 году генералу Скоблину внезапно пришлось предстать перед офицерским судом чести по предъявленному ему обвинению в связях с... большевиками. Обвинения не подтвердились, и Николай Владимирович был реабилитирован. Позднейшие события 1937 года показали, сколь необоснованными были решения того поспешного организованного суда...

Вызываются свидетели — старшие руководителя Воинского Союза: Витковский , Экк, Шатилов, Абрамов, адмирал Кедров, капитан Смородин и другие офицеры.

Лидия Давыдовна Кутепова — жена первого начальника РОВса. Женщина с величественной осанкой, склонная к полноте. Неопределенного возраста, с лицом, на котором застыло горе. Непререкаемая законодательница мод, манер и тона среди жен офицеров Первого армейского корпуса. Типичная полковая дама

Софья Антоновна и генерал Антон Васильевич Туркул. Во времена гражданской войны двухметровый гигант-молдованин командовал Дроздове к им полком, затем — дивизией. Славился крайней жестокостью, цинизмом, сквернословием и любовью к массовым расстрелам пленных, которые производил лично. Антон Васильевич нарочито появлялся повсюду в полувоенной форме. Узкий френч, подчеркивающий его широкую грудь и мощные плечи, широчайшие галифе ярко-синего цвета, высокие, тонкого хрома бордовые сапоги выше колен делали его фигуру еще длинней, грозней я внушительней. Конец войны в годы пребывания в Европе нисколько не изменяли его грубой манеры, а общество, в котором он постоянно вращался, нисколько не трансформировало ни его лексикон, ни обычный тон его разговора, выдававшего в нем боевого рубаху-генерала, одно имя которого заставляло трепетать и красного казачину, и бесстрашного матроса-скитальца морей (порубал их немало в прошлые годы), и либеральствующего интеллигентика, так и не сумевшего разобраться с кем он — с Россией или против нее. И все же в дни процесса это был Туркул и уже не Туркул. Время оставило и на нем свои заметные следы. Гигант порой сутулился, кожа на шее стало дряблой, щеки сморщились и отвисли, как у старого, недавно еще доброго сторожевого пса — наподобие бульдога Макса, что сопровождал его на всех фронтах, а потом внезапно пропал, сгинул во время эвакуации из Крыма...

Суду присяжных были представлены адвокаты Плевицкой — Стрельников и Филонемко (в прошлом «комиссар» в правительстве Керенского, эсер).

3

Что же стало известно полиции?

Между девятью и десятью часами утра генерал Миллер вышел из своей скромной квартиры в Булонии. На нем был светло-серый костюм, весьма поношенная серая шляпа и бежевый габардиновый плащ английского фасона без пояса. В руках — темно-коричневый портфель. Ни в штабе РОВСа, ни в Галлиполийском собрании генерал Миллер не появлялся. Евгений Карлович был очень пунктуальным человеком во всем до педантизма. Если он задерживался, пусть не надолго, к семейному обеду, обязательно телефонировал — предупреждал жену и дочь о каких-либо непредвиденных обстоятельствах и непременно информировал о сроках своего возвращения.

В тот день Миллер домой не позвонил. Встревоженные родственники уже вечером обратились к полиции. Забеспокоились и в штабе РОВСа: в определенный час генерал не появился в офицерском обществе Северян. С заявлением выступил адмирал Кедров. Он безапелляционно заявил: «Миллер и Кутепов — несомненные жертвы большевиков». Направляясь на свидание с неизвестным лицом, Евгений Карлович, вероятно, считал его германским военным агентом в Прибалтике, сопредельной с СССР стране, несомненно располагающим важными сведениями. Из того факта, что начальник РОВСа не сообщил о встрече никому из своих сотрудников, Кедров делал предположение об обязательстве гея дола Миллера держать предстоящее свидание в абсолютной тайне, так как военный агент либо лицо его заменяющее, действовали без ведома своего начальства, под контролем французских агентов. И поэтому особо дорожили соблюдением тайны. Вероятно, у генерала Миллера в последний момент возникли определенные подозрения о ловушке, не перешедшие, однако, в уверенность. Он пошел на свидание один, чтобы не спугнуть «дичь», ограничившись лишь уведомлением своего сотрудника о том, что оставляет письмо на имя генерала Кусонского, которое должно быть вскрыто не ранее десяти часов вечера — в случае, если генерал не вернется и не заберет своего послания... Сейф начальника РОВСа был вскрыт в начале десятого. Извлечена записка, повергшая присутствующих в состояние растерянности и крайнего замешательства. В ней сообщалось: «У меня сегодня встреча в половине первого пополудни с генералом Скоблиным на углу улицы Жасмен и улицы Раффе. Он должен пойти со мною на свидание с двумя немецкими офицерами, вероятно, военными атташе при лимитрофных государствах Штроманом и с Вернером, служащими в здешнем посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка и, на всякий случай, я оставляю эту записку. Генерал-лейтенант Миллер».

Кусонский и Кедров тут же вечером кинулись разыскивать Скоблина. Имея собственный дом под Парижем (никто, как оказалось, не знал — где), Скоблин, частенько приезжая на своей машнне, останавливался в скромном отеле «Паке» на улице Виктора Гюго. Они разбудили ничего не понимающую хозяйку. Она показала: «Супруги — наши старые клиенты. Обычно они приезжали под вечер и занимали комнату на день-два, реже — на несколько часов, до утра. Устроившись, приводили себя в порядок и обычно вскоре уходили. Но в последний приезд мадам меня разбудили: какой-то русский обязательно хотел видеть генерала Скоблина. Был второй час. Я указала ему номер месье на первом этаже. Он прошел вслед за мной, разбудил месье и минут через пятнадцать-двадцать оба они ушли. Больше месье Скоблин ко мне не возвращался».

Кедров вспоминал о ночном разговоре в помещении штаба РОВС, который он провел в присутствии генерала Кусонского, запротоколировавшего всю беседу.

Кедров (почтительно): Ваше превосходительство, вас спешно требуют на улицу Колизе.

Скоблин (недовольно): Я уже лег спать. Что там случилось?

Кедров: Генерал Миллер пропал. Вы, генерал, последний, с кем виделся начальник РОВСа. Поэтому и гфишлось побеспокоить вас. Просим прощения за столь поздний визит.

Скоблин: Это неверно, господа. Я видел генерала Миллера лишь вчера вечером.

Кедров: У меня имеется доказательство — у вас было назначено свидание с генералом Миллером в половине первого пополудни.

Скоблин (оскорбленно): Извольте немедля ознакомить меня с вашими доказательствами, адмирал.

Кедров: Вот. Прошу вас, письмо Миллера.

Скоблин: Нет, нет. Все это подделка, провокация. Я отвергаю. Письмо написано кем-то другим. Я даже таких улиц не знаю.

Кедров: Подумайте хорошенько, Николай Владимирович. Может быть, вы все-таки сообщите нам чтонибудь?

Скоблин: Уверяю вас, я ничего не знаю.

Кедров: В таком случае нам всем следует пойти в полицию.

Скоблин: Извольте, я готов. Хотя абсолютно не понимаю, в чем меня подозревают. В предательстве собственного начальника?

Кедров: Мы далеки от подобной мысли. Но не исключаем возможности, что начальника РОВСа завлекли в ловушку, пользуясь вашим именем, генерал.

Скоблин: Полагаю, вы не приставили к двери часового, который станет сопровождать нас в комиссариат?

Кедров: Мы трое должны немедля сделать общее заявление для полиции. И это все, что мы обязаны сделать в настоящих условиях исчезновения Евгения Карловича.

Скоблин: Хорошо. Я подчиняюсь....

По окончания разбора Скоблин первым вышел из управления РОВСа, быстрым шагом направился к лестнице и, не сказав ни слова, стал спускаться. Кедров и Кусонский — следом. Оказавшись на улице, они увидели, что Николай Владимирович... исчез. И даже тут генералы не подумали, что он сбежал, подтверждая свое участие в деле Миллера. Предположив, что Скоблин, взволнованный событиями, поехал в гостиницу предупредить жену, они наняли такси и помчались в отель «Паке», надеясь там найти подозреваемого. Именно подозреваемого как несколько раз подчеркивал Кедров: в русской офицерской среде, где отношения основываются исключительно на взаимном доверии, обвинение в предательстве расценивается как нечто чудовищное и невероятное. Русский офицер может быть заподозрен в предательстве тогда, когда он сам прямо или косвенно подтвердит этот факт. В случае с генералом Скоблиным лишь его бегство из штаба РОВСа могло служить основанием для подобных подозрений, который офицерский суд чести мог предъявить .ему, потребовав подробных объяснений. Итак, генералы направились в «Паке», чтобы поговорить с Плевицкой, если ее мужа не окажется в отеле.

Надежда Васильевна плача вышла в вестибюль. Она была одна.

— Не приезжал ли Николай Владимирович? — спросил Кедров.

— Боже мой, — повторяла она в странном волнении. — Мой муж исчез. Где он? Что с ним? Что вы сделали с Колей? Умоляю, скажите правду, господа! Где Николай Владимирович?

— Он вышел из управления и пропал, — Кедров и Кусонский пытались успокоить Плевицкую. Эпизод произвел на них тяжелое впечатление...

Впрочем, в те первые дин таинственного исчезновения Миллера, существовала и другая версия его похищения — после того, как д поиску подключилась французская полиция.. Плевицкая была арестована тотчас же в отеле. Следствие начало активно допрашивать всех, знавших Миллера и Скоблина. Генерал Кусонский подтвердил: «Записка была написана руководителем РОВСа на полулисте белой бумаги, характерным почерком, ие вызывающем сомнений, чернилами, от руки, в за клееном конверте с надписью «генералу Кусонскому». Я спрятал ее в свой письменный стоя вместе с деньгами и достал из ящика лишь ночью, когда меня вызвали на улицу Колизе. Конверт был в полной неприкосновенности. Я распечатал его и передал адмиралу Кедрову, а затем — чинам уголовного розыска комиссариата XVI района».

Далее версии все более расходятся. В четверг, около 11 утра, генерал Скоблин был якобы арестован и доставлен под охраной французских полицейских в помещение Галлиполийского общества на улицу Фэзандери, где собрались председатели воинских организаций и начальники групп (в том числе группы Туркула, отколовшейся из РОВСа). Адмирал Кедров сообщил обстоятельства исчезновения Миллера. Его информацию дополнил полковник Мацы л ев, якобы встретивший генерала накануне около пяти часов пополудни возле квартиры Евгения Карловича и его супруги. На вопрос Мацылева, куда он торопится, Скоблин ответил, что намерен нанести визит генералу Деникину и поблагодарить его за участие в празднике корниловцев.

Собравшиеся были возбуждены и с общего согласия курили безостановочно. Капитану Смородину поручили пригласить Скоблина. Появился Николай Владимирович. Вид его был ужасен, неопрятен. Казалось, он не спал несколько суток и держался из последних сил. Оглядев собравшихся, он заявил ломким голосом:

— У вас очень накурено, господа. Ночью у меня был сердечный приступ. Прошу проветрить помещение. Я буду ждать в коридоре. — Генерал вышел и... вновь исчез. Навсегда.

Больше его никто никогда не видел. Оставалось лишь гадать, куда мог исчезнуть подозреваемый из дома, оцепленного полицией[12].

Плевицкая утром сбежала из дома и весь день блуждала по парижским проспектам... Потом она появилась и сказала следователю, что пока генерал Миллер прятался неизвестно где, она с генералом Скоблиным... кушала бутерброд с икрой и заказывала себе платье в салоне мадам Каролини, принадлежащем Максу Эпштейну. Однако официант кафе и сам Эпштейн сообщили, что завтрак и примерка платья предшествовали похищению Миллера. Тогда генеральша начала снова плакать и пить в большом количестве валериановые капли. Деньги у нее нашли: и франки, и фунты, и доллары — как оказалось, жили генерал с генеральшей на широкую ногу. Плевицкая тут же заявила следователю, что у нее богатый поклонник, который дает ей деньги, ну, просто симпатичный еврей, меценат, влюбленный в чистое искусство. Заботясь о своей репутации, мадам Плевицкая сказала: «Он мне давал деньги только за пение...» Газеты писали о перстне, который батюшка-царь пожаловал Плевицкой и о кознях большевиков. Французы в каждом бородатом человеке видели генерала Миллера. Получил развитие новый вид модного спорта: охота на бородачей...

Жена барона Врангеля вступилась за Скоблина, сделав заявление: «Никогда генерал не мог стать советским агентом. Он неминуемо был бы главой всех белых военных организаций». Следователь допрашивал директора Международного банка, в котором Скоблины держали свои сбережения, Шульмана (он же Шварц, Эпштейн и др.). Шульман тоже был другом Скоблиных и даже часто гостил на генеральской даче. Он заявил: «Они боготворили царскую семью. Более убежденных и, как я уверен, более искренних монархистов было трудно встретить. Поэтому для меня возможность работы Скоблиных на большевиков представляется совершенно невероятной. Скоблины чувствовали слабость к Германии. Вспоминаю: неоднократно генерал говорил, что рано или поздно Гитлер спасет Россию. Если парижский поклонник помогал прекрасной Плевицкой, генерал Скоблин помогал прекрасному Гитлеру — корыстно или бескорыстно, об этом возможно судить только предположительно. Все парижане знают, сколько стоят дамские туалеты у Эпштейна. Но сколько стоит похитить в Париже белого генерала, никому не известно: таксы на это нет».

Некий бывший офицер с благоуханной фамилией Вонснцк ий — глава всероссийской фашистской партии — обещал 25000 франков тому, кто обнаружит похитителей генерала Миллера. Вонсяцкий мало чем рисковал: деньги принадлежали его жене. Он не отличался и особой любовью к исчезнувшему. Вот как именовал Вонсяцкий Миллера незадолго до похищен и я (газета «Фашист» № 30): «Генерал от дизентерии». Вонсяцкий утверждал, что из-за руководства Миллера из 20000 членов общевоинского союза осталось всего 20 человек. «Генерал Миллер уклонился от каких бы то ни было реформ и собирался уйти на покой. Люди белой армии мириться с этим больше не хотят. Восстание поднял «вождь» дроздовцев ген. Туркул. Состоялось совещание под председательством ген. Фока. Последовал ответный удар — Миллер приказом № 3 исключил Фока из своей организации. Гея. Туркул солидаризировал с Фоком и тоже вышел из Союза»... Газета «Часовой» защищала мятежников. В № 175 она писала: «Реформы в РОВСе необходимы». В том же номере отзыв о Скоблине: «У него недюжинные административные способности». Мы узнаем, что Скоблин недавно ездил в Софию и Белград, т.е. в те места, где белогвардейцы водятся стадами. Ген. Туркул тем временем съездил в Берлин. Он начал издавать в Париже свою газету «Сигнал»...

Что касается Фока, то он отправился в Испанию. Газета «Возрождение» доказывала: «Существует в военных русских кругах некая организация, иногда называемая «Внутренняя линия». Уже давно говорили, что Скоблив был верным ее участником. Эта внутренняя организация создавалась из самых верных людей, которые должны были наблюдать за всеми членами Союза.

С некоторым опозданием был опубликован приказ по РОВСу, подписанный генералом Абрамовым. Адмиралу Кедрову предписывалось вступить в исполнение должности начальника Первого отдела Воинского союза...

Супруга таинственно исчезнувшего начальника РОВСа Миллера обратилась с письмом к Президенту Французской республики. «Большевики действуют в Париже как у себя дома, — пишет она. — Неужели во Франции уже установлен диктат Сталина?..»

Адмирал Кедров составил комиссию под руководством генерала Эрделн, которая занялась выяснением роли Скоблина в РОВСе, его участием в похищении генерала Миллера, связью с «Внутренней линией» и обстоятельствами его бегства. Необходимо ждать результаты его работы... Руководство Воинского союза отмечает, что во Франции создалась обстановка, явно мешающая нормальной деятельности РОВСа. Правительство Народного фронта рассматривает СССР как своего союзника. В случае столкновения мировых сил Французская республика — такая как ныне — очутится на стороне Коминтерна. Два злодеяния (похищение генералов Кутепова и Миллера) совершены по одному рецепту. РОВС бессилен вмешаться, но его достоинство требует перенесения центра деятельности в такую страну, где русские генералы были бы в безопасности от международных гангстеров.

Газета «Возрождение» немедля выступила против переноса штаба русской военной эмиграции из Парижа, ссылаясь на тот факт, что именно переезд генерала Врангеля в Брюссель оторвал его от активной политической деятельности и обрек на полную изоляцию от вчерашних комбатантов и руководимого им РОВСа. Мнения как всегда разделились. Генерал Абрамов будто бы принял решение о перенесении центра Союза в один из небольших европейских городов. Из Берлина подал голос генерал фон Лампе: «Большевики просто издеваются над безграничной глупостью наших эмигрантских вождей, — писал он. — Показывают всему свету, что их можно таскать в мешке, как обезьян за хвост и среди бела дня. Это вульгарно до глупости, но совсем не верно. И мы не имеем права забывать это, обсуждая вопрос о РОВСе, о пребывания его центра и главы его. Мне кажется, вопрос должен быть решен определенно. Такой Париж «обедни» не стоит!»

Внезапно генерал Абрамов назначает нового начальника РОВСа — «из-за выяснившихся общеполитических условий, не позволяющих ему выполнять обязанности начальника Военного совета в месте постоянного местожительства». Что сие значит? Все теряются в догадках.

Начальником стал генерал Алексей Петрович Архангельский, бывший работник Генерального штаба. В гражданскую войну он служил в штабе Красной Армии, чем оказал большую помощь добровольцам. 1 марта 1919 года Архангельский бежал к белым, был предан суду и с триумфом оправдан. Алексея Петровича назначили в Военное управление штаба Главкома, а позднее — дежурным генералом штаба. Он состоял при Врангеле, был произведен в генерал-майоры и генерал-лейтенанты. Среди боевых офицеров репутацией не пользовался За ним закрепилось обидное прозвище «подчасок». И вот теперь новое, столь высокое назначение!.. В военных кругах эмиграции шутили: «Должность малоприятная, желающих занять ее мало: того и гляди украдут». От генерала Архангельского ждать чего-либо экстраординарного не приходилось. Никто и не полагал, что ему, руководителю комиссии Эрдели, удастся распутать тайну исчезновения генерала Миллера или найти Скоблина. Единственное, что получалось у Архангельского, — издание пустопорожних приказов по РОВСу.

Французская полиция между тем упорно продолжала следствие по делу Плевицкой, единственной свидетельницы происшедших событий, способной, как казалось, пролить свет на необъяснимое поведение и бегство генерала Скоблина. Впрочем, и полицейское следствие шло, как говорится, ни шатко, ни валко...

Скоблин был сторонником активной борьбы, врагом Миллера, поклонником Гитлера, «вождем» «Внутренней линии», единомышленником Туркула и Фока... Может быть, его торопили заграничные друзья, демонстрируя активность. Надо было создать побольше шума в газетах. Все упования на Германию... Вонсяцкий провозглашает: «Скоро на Советскую Россию обрушится молодая, выросшая до колоссального могущества Германия Адольфа Гитлера, — штурмовика священной свастики. Начало войны Германии против СССР — начало нашего освобождения... Уничтожив Советы, Германия получит колоссальный рынок с его 170 млн. потребителей». Престарелые генералы скалят вставные зубы и молодые полковники, которым надоело прислуживать в ночных кабаках, лихо становятся во фрунт. Вот и берлинская газета «Новое слово» поучает: «Надо... упразднить свои силы. Поменьше говорить и мечтать о въезде в Кремль, а подумать о тех рубежах, деревнях и городах, которые лежат на пути к сердцу России...» В Париже русские коагуляры распространяют листовки с призывом к террору, продают издания «Национального Союза» нового поколения». Адрес вырезан. Впрочем, «Возрождение» охотно сообщает, что технические занятия этой террористической группы происходят на улице Блюм, 34. Они издают во Франции газету, где приветствуют захватнические планы Гитлера, направленные против Франции. Они открыто готовятся поддержать изнутри фашистский мятеж и принять участие в гражданской войне. Они издают и распространяют, вопреки французским законам, листовки с призывом к убийствам. Они хотят отплатить стране, которая их приютила, кровью французов — ибо эти «лягушатники» проголосовали за Народный фронт и не собираются склонить свой фригийский колпачок перед кавалерийским сапогом германского генерала.

Журнал «Иллюстрированная Россия» в статье Столыпина «Что такое «Внутренняя линия»», преподносил читателям иную версию. Он писал: «Когда Кутепов, вождь в полном смысле слова, был убрав, советское проникновение стало возможным. Достаточно было поставить двух-трех изменников на командные посты военной организации, построенной на принципе безоговорочной дисциплины, и разлагающая работа могла начаться. Два-три офицера, в их числе и Скоблин, сгруппировали вокруг себя малое число своих бывших подчиненных, наиболее слепо им преданных. Они использовали этих «товарищей», сделав из них бессознательное оружие Советов. Эта маленькая, но сугубо опасная ячейка, которая скоро распространяла свои щупальца, и называлась «Внутренняя линия».

Итак, две версии. Берлин и гестапо, Москва и чекисты. И ни одного сколько-нибудь крепкого доказательства. Лишь одно давало не слишком четкий след.

4

Прежде всего полиция обратилась к истории семьи Плевицкой и сбору материалов, относящихся к началу и середине двадцатых годов — к моменту их появления в Европе. Выяснилось, Скоблины приехали в Берлин из Праги в 1923 году, поселялись в русском пансионе на Грольманштрассе. Плевицкая получила работу в ресторане на углу Клейнштрасся и Уландштрассе, где ей платили 30 марок за вечер. Она выступала всего месяц, после чего муж и жена вернулись в Прагу, чтобы на следующий год повторить свой вояж.

Появившись в Берлине вторично, они близко сошлись с богатой еврейской семьей некоего Шварца на Раухштрассс, который отвел Скоблиным две комнаты в своей квартире. Не ясно почему он дал 1700 марок и на наем зала Блютнера, где был организован большой юбилейный концерт известной певицы, вся сумма от сбора которого пошла ей. И далее, почти ежегодно Надежда Васильевна концертировала в Берлине...

Первый допрос Плевицкой, можно сказать, ничего ие дал следствию. Дознание не продвинулось ни на шаг.

Будучи изначально почти уверенным в причастности Скоблина к похищению, полицейские между тем тщетно пытались ответить, чьи же интересы представлял ныне русский генерал: ГПУ, гестапо или Франко? Несколько свидетелей высказывали взаимоисключающие версии. Более того! Запутывались и первоначальные данные, собранные в первые сутки. Действительно, существовала записка генерала Миллера. Но его ли рукой была она писана, почему не была показана и передана семье? Кто взял деньги у госпожи Кривошеиной? Она не смогла подтвердить уверенно, что это был Скоблин: он появился ночью без пальто и шляпы она разговаривала с ним несколько минут. Позднее Кривошеина утверждала, что твердо помнит: человек, разбудивший ее ночью, действительно, пришел без шляпы, но в черном пальто нараспашку, с висевшими длинными концами шарфа...

Был допрошен полковник Мацылев. Он показал, что Скоблин, вызванный из отеля «Пакс» Кедровым и Кусонским, покинул отель без шляпы, с черным пальто на руке. Француз, сторож гаража на бульваре Першинга, припомнил, что человек, явившийся к нему ночью и спрашивающий полковника Мацылева, был в шляпе. Разные данные даже в таких мелочах!..

Н. Е. Миллер, сын исчезнувшего генерала, дал показания комиссару полиции Рошу об отношении генералов, которые он назвал дружескими и товарищескими. Н. Е. Миллер обратил внимание Роша на инцидент, имевший место вскоре после похищения Кутепова. 2 августа 1930 года Миллер и его семья едва не стали жертвами автомобильной катастрофы. Генерал в сопровождении дочери и бывшего адъютанта Изюмова, ехал из Эпинея в Париж. Близ Жювизи на них налетел грузовик, мчащийся с огромной скоростью. Сестра и Адъютант были ранены и доставлены в госпиталь. Машина смята. Отец уже тогда предположил, что за ним началась охота агентов ГПУ, но не обратился к властям, не подал жалобы, полагая, что расследование все равно ни к чему не приведет...

Тут можно кстати сказать и о комиссаре полиции. Рош — истый француз, во всем не терпел не только разных цветных, приезжавших на «гастроли» во Францию (в каждом он видел потенциального вора или убийц), он не терпел и веек этик политиканствующих иностранцев — сторонников коагуляров, Муссолини,

Франко или Гитлера, — в том числе и воинствующих русских, среди которых каждый второй представлялся генералом, а девятый является им и организатором какого-либо тайного общества, продающемся если не ГПУ и не кремлевским диктатором, то испанским республиканцам или, — по крайней мере, — парижскому Народному фронту. Всех этих людей Рош ненавидел. Он был бы счастлив, если они перебили, уничтожили друг друга как можно скорее. По роду службы Ровву приходилось порой скрывать свои чувства, но следует признать, это плохо удавалось ему. Лозунг «Франция — французам», то и дело приходилось убирать в сейф, но с собой комиссар ничего не мог поделать: углы этого лозунга то и дело вылезали наружу, торчали из каждого слова, каждой фразы непримиримого полицейского.

Получив новое дело к расследованию, Рош сделал предварительное заявление для прессы: «Мы не ошибемся, если скажем, что полиция разыскивает тело генерала Скоблина. Маловероятно, что Скоблин, уже достаточно изобличенный некоторыми белыми генералами как большевик, еще жив. Весьма мало шансов, что он успел убежать. Его убили те, кто его изобличил и счел подлинным предателем. За Скоблиным после пропажи его непосредственного начальника Кутепова без сомнения было установлено самое тщательное наблюдение». Предположение полицейского комиссара поддержала дочь Миллера, госпожа Чекан, утверждающая, что Николая Владимировича, конечно же, «уже нет в живых». Он знал слишком много и его должны были убить те, кому он служил. В первый раз два гада назад, когда он подвергался обвинению, он знал, что доказательств нет и потому не бежал. Теперь он спрятался, исчез... Если Скоблин был советским агентом, то был им не со вчерашнего дня. Ведь поселялся он во Франции незадолго до похищения Кутепова...»

Мало прибавило материалов следствию обращение к начальнику общей канцелярии князю С. Е. Трубецкому и полковнику А. А. Зайцеву, отвечавшему при Кутепове за осведомительную работу в России: «Был ли и при Кутепове связан с ГПУ Скоблин? Какие отношения существовали между ними?» — «Кутепов являлся почетным корниловцем. Со Скоблиным он был на «ты», относился к нему с полным доверием».«Мог ли Скоблин иметь отношение к связям Кутепова в России?» — «К вашему делу он отношения не имел. И не о всех своих свиданиях, связанных с этой работой, ставил нас в известность. С людьми, ездившими в Россию, он сносился непосредственно без нашего ведома. В таких случаях принимало участие лишь лицо, рекомендовавшее «курьера», — «Вероятно ли, что таких «курьеров» рекомендовал Скоблин?» — «Точно ответить невозможно. Я затрудняюсь».

Вопросы Трубецкому были о том же. «Доверие существовало несомненно — полное, как к боевому товарищу. Скоблин являлся бравым, доблестным генералом. Подозревать его в чем-либо никому не приходило в голову. Это было бы просто смешно».

Рош задал вопрос Зайцеву об отношениях к Плевицкой.

«И к ней, разумеется, я относился с полным доверием, — ответил полковник. — Однако я припоминаю... такие, например, факты. После похищения генерала Кутепова в течение двух-трех недель я ежедневно, в одиннадцать вечера, приезжал к Лидии Давыдовне для доклада о результатах дознания. Часть сведений я сообщил при них. Следовательно, Скоблин через жену мог знать, в каком направлении велось следствие. — «Во время того дознания фигурировало ли имя генерала Скоблина?» — «Нет, он не принадлежал к ближайшему окружению Кутепова и даже не был допрошен полицией. Более близкие отношения у Скоблиных были с семьей генерала Миллера».

Комиссар, исследуя доходы, которыми располагала чета Скоблиных, выяснил следующее: генерал имел автомобиль, земельный участок в Озуар ла Фуррьер и второй — на юге Франции. За счет каких источников, неизвестно, ибо концертные турне Плевицкой были довольно редки — один-два в год. Финансовый достаток начался после тридцатого года. До этого бывали времена, когда популярная артистка, по отзывам соседей, зачастую ходила в стоптанных башмаках...

5

Вечером в четверг 23 сентября полиция доставила известную певицу в тюрьму «Птит Рокетт». Директор проверил приказ об аресте. Были взяты отпечатки пальцев. Затем две надзирательницы в черных глухих платьях подвергли ее тщательному обыску — отобрали деньги, сумочку, тюбик со снотворным. В камере, куда ее препроводили, находились еще две женщины. Всю ночь Плевицкая громко рыдала. Монахиня — сестра Анжелика, ухаживающая за ней, тщетно пыталась выяснить, в чем нуждается подследственная и есть ли у нее адвокат. Плевицкая, так и не овладевшая французским языком, с трудом объяснила, что ей нужно белье и платки, а потом, перейдя на русский, сказала:

— У меня пропала память. Я ничего не могу вспомнить. И фамилию адвоката забыла. Он русский. Известный всем.

— Не Филоненко ли?

— Совершенно верно! Он хороший. Заклинаю вас, помогите мне. Боже мой! За всю свою жизнь никогда худого слова никому не сказала. Помогите мне вызвать этого Филоненко, умоляю!..

В кабинете судебного следователя состоялась их встреча. Захлебываясь слезами, Плевицкая бормотала:

— Мне кажется, меня заживо похоронили и все обо мне забыли. Бросили, отвернулись.

Оставшись с ней наедине, Филоненко попросил рассказать обо всем происшедшем правдиво. Плевицкая дважды перекрестилась:

— Клянусь, я ничего не знала и не знаю. Весь день в среду мы с мужем ездили по делам, вместе завтракали. Говорят, я неправду показала следователю насчет часа завтрака. Уходя из кондитерской, я посмотрела на часы и мне показалось, что уже 12 с половиной. Но я ведь близорукая и могла ошибиться. Потом муж повез меня к портнихе, потом мы были на вокзале — провожали дочь генерала Корнилова. В последние дни, в связи с корниловскими праздниками, мы совершенно выбились из сил. В среду рано пообедав в Галлиполийском собрании, рано легли спать. Когда в час ночи за мужем пришли, мы со сна ничего не поняли. Он так торопился, так быстро одевался, что забыл на столе свой бумажник — там были все наши деньги: 50 фунтов и 7 тысяч франков. Вот эти-то деньги и нашли у меня при аресте. А муж ушел без гроша... Прошел час, два. Вернувшись в гостиницу, в начала смертельно беспокоиться. Смертельно. Стояла у окна, тряслась, как в лихорадке, и ждала. Я поняла — случилось несчастье... Рассвело, а его все не было. Появилась полиция, меня начали допрашивать. В 8 утра я отправилась в Галлиполийское собрание, надеясь узнать, что стало с мужем. Никто ничего не знал. Я пошла бродить по улицам. Я не встретила его... Разве вы можете подумать, что я что-то утаиваю?! Да если б я встретила его, я б вцепилась в него обеими руками, я на смерть пошла бы вместе с ним!

— Почему же вы не отправились к жене Миллера? Ведь вы были дружны, не так ли? — перебил ее адвокат Фнлоненко и его полное лицо человека, знающего все заранее, приняло скучающее выражение.

— Не знаю... Я потеряла голову... Я обезумела. — Плевицкая вновь заплакала, заламывая руки. — Я крутилась по улицам, вглядываясь в лица прохожих. Казалось, сейчас вот я встречу мужа и все выяснится. Я садилась в какие-то автобусы, ездила в такси — не знаю, не помню, какие адреса давала шоферам. Я с ума сходила от горя. Домой боялась вернуться, думала, меня там убьют.

— Кто и почему? — Фнлоненко изобразил чрезвычайное удивление. — В связи с преступлением вашего мужа? Не так ли?..

— Я не могу поверить в виновность мужа! — поспешно воскликнула Плевицкая. — Был момент, когда письмо Миллера заставило меня заколебаться, усомниться в нем. Но потом я подумала, что он не захотел бы запутать меня, слабую женщину. В такое страшное дело... Как он мог меня бросить на произвол судьбы и бежать?! Ведь он мог позвонить по телефону, мог письмо написать. Он любил меня, мы душа в душу прожили семнадцать лет! Нет, его убили, убили!.. Вы что — не верите?!

— Нет. — К Фнлоненко вновь вернулось скучающее выражение. — Я слушаю вас слушаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Я не выношу одиночества. Абсолютно не выношу. Если б я была одна в камере, я давно разбила б голову о стену. С этими двумя женщинами-воровками, француженками, — я не понимаю, что они говорят, — а все-таки легче, они дышат рядом. Мне пищу приносят, убирают, а я их подкармливаю: тюремный паек невелик.

— Может быть, у вас, Надежда Васильевна, имеются какие-либо просьбы к тюремным властям?

— Есть, конечно. Пусть прикажут выдать мне больше снотворного. И чтоб возили меня на допросы в такси. За мой счет, разумеется. Вы ведь скоро снова навестите меня, господин Филоненко? Да?

— Ну, разумеется, Надежда Васильевна, — теперь лицо адвоката выражало твердую уверенность.

— Вы ничем не успокоили меня, во мне все стало легче. Будут ждать. Приходите почаще, бога ради! Я молиться за вас стану — помогите мне, бога ради...

После ухода самоуверенного адвоката время для Плевицкой останавливается. Вечера были мучительны, тоскливы, безысходны. Она ждала, пока соседки улягутся спать и прекратят невыносимые разговоры, почтя непонятны ей. Наконец, камера погружалась в темноту. Становилось тихо, как на дне глубокого колодца. Плевицкая оставалась одна. Одна — наедине со своими неутешными думами...

Ночи были одинаково страшные и тягуче длинные. Слабый серый рассвет поздно проникал в маленькое зарешеченное оконце, и это еще более удлиняло время ее страданий, и пребывание один-на-один с тоскливыми и безысходными мыслями. Плевицкая боялась сойти с ума в одну из таких ночей. О чем она думала? О грехах своих? Грешна она была перед богом, а не перед людьми... Перед кем она была виновата? Перед Плевицким, не давшим ей ничего, кроме своей фамилии? Этот жалкий танцоришка? Этот селадон и сутенер? Перед кем она была действительно виновата — так это Скоблин. Он любил ее и хотел сделать счастливой. Он шел на все, он жертвовал и честью русского офицера. Кто виноват, что все получилось не так, как задумывалось? Почему? Неужели их кто-то предал, сообщил полиции? Нет, не может быть. Николай Владимирович сам шаг за шагом проверял все, никому не доверяя... Но ей-то он верил, не скрывал ничего... Почему он ушел один, бросив ее в отеле? Это ведь не было оговорено. Хотя появилась внезапно эта записка Миллера, примчались эти Кусонский и Кедров. Где-то здесь, возможно, и кроется их ошибка. Ошибка, к которой он был совсем не готов. И от этого все пошло-поехало не так, как было условлено... И вдруг Плевицкую словно озарило! Разве не может быть, что он таким образом просто хотел избавиться от нее? Решил и предал. Подставил вместо себя под арест, а сам сбежал я какое-то теплое местечко. Но почему? Разуверялся я ее любви, убедился в неверности, поэтому и захотел отомстить. Но она никогда не говорила ему о своей любви и давала не так много доказательств ее. Правда, за время их женитьбы она ни разу не изменила ему: жена первого русского генерала должна была быть вне подозрений. Он это понимал, он верил ей... За что же теперь он испытывает ее, зная, что она в тюрьме, что она ни в чем не виновата. Она бедствует, ей предстоит вынести позоры допросов, враждебные газетные сенсации, долгий и унизительный судебный процесс. У нее не осталось друзей. Кругом одни враги — и все против одной слабой, беззащитной женщины, о которой уже все говорят, что она виновата. И следствие, и полиция, и прокурор, и присяжные — их больше двадцати, во у них одно лицо, на котором ясно читается приговор ей. Все доказывают, что она — большевистский агент. Как можно доказать недоказуемое? Но в их французских судах все можно. Все против иностранцев. Они люди второго сорта. И докажут недоказуемое, ее судьба будет решена окончательно. Пощады ждать неоткуда. Ее удел — тюремный каземат, куда отвезут ее не на месяцы, на годы. Филоненко успокаивает — вину Плевицкой суд доказать не сможет. Миллера не нашли. Скоблин исчез. Ну, приговорят на год-два «за соучастие». Подадим апелляцию, обратимся к президенту, и останется годик, а то и полсрока условного осуждения...

Плевицкая не спит. Думает, вспоминает... удивляется: почему это ее «Коленька» ни записки, ни слова не прислал с воли?

Надежда Васильевна, стараясь успокоиться, подумала, что может, зря она так плохо думает о своем «Коленьке». Может, в это самое время он делает все, чтобы спасти ее, вызволить из заточения. Они с Максом люди опытные. У них сила, ум, деньги. Они могут все. Надо научиться ждать. Довериться богу и ждать помощи от мужа и друзей. Они не предадут. Они откроют тюремные засовы. Весь этот ужас скоро должен кончиться. Ее не хватит надолго. Она может и заговорить. Она не будет куклой для мужа, для его друзей... Хватит! Пора бороться за себя...

6

Ни Миллер, ни Скоблин все еще не были обнаружены.

Дело затягивалось, зато полиция демонстрировала крайнюю активность в допросах арестованной Плевицкой. Она взяла еще защитника. Это был мэтр Стрельников. Им помогал переводчик Цапкин.

...Дворец Правосудия.

Такси останавливается возле крыла, где идет предварительное следствие. Тихо необычайно. По распоряжению министра юстиции доступ фотографам и журналистам сюда запрещен. Появляется дама в котиковом манто, черной шляпе с вуалью. Это Плевицкая, сопровождаемая двумя инспекторами в штатском. Она медленно поднимается на третий этаж по каменной лестнице, следует в комнату 35. Здесь ее ожидает первая неожиданность — очная ставка с женой Миллера, его сыном и дочерью. Общая заминка. Не кланяясь, они проходят мимо арестованной, садятся.

Лицом к высоким окнам, к свету занимает место Плевицкая. Она плачет. Плачет и генеральская жена Наталья Миллер.

— Вы должны помочь нам, Надежда Васильевна, — умоляюще говорила она. — Скажите, где наши мужья?! Откройте эту страшную тайну.

— Я не знаю... Боже, верьте. Я не повинна ни в чем.

— Заклинаем вас. Скажите правду! Облегчите свое сердце.

— Господи! Да разве возможно подозревать меня при наших отношениях? Ведь Александр Павлович Кутепов был посаженным отцом на моей свадьбе. — Плевицкая протягивает руки к Наталье Миллер, нервически восклицает. — Спасите! Вы спасите меня! Умоляю! — У нее подлинная истерика. — Если мужа не найдут, я постригусь в монахини.

Не выдержав, Наталья Николаевна, смилостивившись и сострадая, осторожно гладит арестованную по плечу, шепчет;

— Молитесь богу! Бог не оставит вас. Он поможет, веруйте.

Плевицкая истово кланяется, целует руки Наталье Миллер и призывает в свидетели Бога. Тяжелая очная ставка продолжается. Начинается новый допрос. Полицейский следователь заставляет арестованную вновь повторить свои показания, надеясь найти в них несоответствия, дающие ему повод выстроить новую версию.

— Генерал Миллер исчез в среду 22 сентября. Между 12 и 2 часами, отправившись с улицы Колизе на свидание с вашим мужем, не так ли? — спрашивает хитроумный следователь Рош. — Когда вы расстались с мужем? Вы показывали, что это произошло в час ночи и, не дождавшись его возвращения до утра четверга, исчезли сами на целый день. Так? Где вы находились?

— Ходила как безумная. Я же говорила вам.

— Почему вы не пошли к Миллеру? Почему не позвонили?

— Я не знала, как ехать... куда ехать. Я не говорю по-французски, я растерялась. Совершенно потерялась, господин следователь.

— Вспомните еще раз, где вы ели?

— Пила кофе с бриошем на площади Жанны д’Арк. Там мы часто бывали с мужем. Думала, может, встречу его.

— Ранее вы утверждали, что не ели целый день. И обычно завтракали на Елнсейских полях, в кафе «Мариньян».

— Я забыла. Я все забыла, простите меня, грешную.

— Повторите, пожалуйста, когда вы видели мужа?

— Домой он вернулся в среду. Вынул из костюма два бумажника. Один — с деньгами. Положил на камин.

— Да, это я помню. А эта записная книжка вам знакома?

— Она принадлежала... принадлежит мужу.

— Вы ее взяли из отеля «Пако, носили с собой весь четверг и почему-то хотели избавиться от нее. Почему?.. Не трудитесь: я напомню вам запись в конце ее.

— Какая запись? Откуда она взялась?

— Я читаю. «Передать Е. К. о свидании в 12 часов 30 минут. Поговорим»... Что сие значит?

— В первый раз вижу!

— Мне кажется странным совпадение времени тут и в записке, оставленной генералом Миллером. И инициалы «Е» и «К». Все это серьезная улика против вашего мужа.

На помощь ей приходят адвокаты. Филоненко делает заявление: он требует либо немедля отпустить арестованную на свободу, так как во время пребывания на допросе не было сделано указание на факты, которые могли быть истолкованы как содействие главному виновнику преступления; либо дополнить обвинение и сформулировать его так, чтобы заключение его подзащитной в тюрьму могло получить законные основания. Мэтр указывает на неполные сведения о средствах семьи Скоблиных и на тот факт, что до сих пор полицией не был произведен обыск в так называемом «Советском доме» на бульваре Монморанси близ перекрестка Жасмэн-Рафе, могущий дать серьезные материалы следствию.

Адвокат Стрельников, крутя перстень на левой руке, говорит о необходимости срочной проверки следствием алиби генерала Скоблина, ибо мадам Плевицкая утверждает, что, пока она находилась в мастерской дамского платья Эпштейна, муж ждал ее на улице с 12 часов 15 минут примерно до часу с четвертью.

Следователь решительно возражает. Алиби не подтверждается: нет свидетелей, которые могли бы представить веские доказательства, что в указанное время генерал никуда не отлучался. При первом допросе сама мадам утверждала, что вышла из мастерской одна.

Плевицкая соглашается. Да, она вышла из мастерской одна и пошла пешком в сторону площади Виктора Гюго. Николай Владимирович догнал ее и объяснил, что, устав ждать, отвел машину на боковую улицу. Она его выбранила и они поссорились. Затем они вместе поехали на Северный вокзал, куда прибыли задолго до отхода поезда, чтобы достойно проводить госпожу Корнилову-Шапрон, дочь генерала Корнилова.

Следователь дает приказ немедля провести техническую экспертизу автомобиля Скоблина, стоящего в гараже на улице Лоншань. Экспертиза подтверждает неисправность машины и правдивость Плевнцкой. Следствие дает обстоятельные ответы и о средствах семьи, позволяющих нм жить скромно, но прилично. В 1930 году, по словам Плевицкой, она получила две тысячи долларов «от знакомых». На них была приобретена земля и дом в Озуар ла Фсрьср (единовременно было внесено десять тысяч франков, ежегодная выплата составляла 9,5 тысяч) и куплен за 7 тысяч автомобиль. Она получала гонорары за свои выступления и турне. Примерно 30-40 тысяч в год. Выпустила ряд пластинок. Напечатала книгу воспоминаний «Дёжкин карагол», рассказывающую о ее жизни и первых шагах в большом искусстве. Адвокат Стрельников зачитывает свидетельские показания о более чем скромной жизни четы Скоблиных в Озуар ла Ферьер.

Мы жили очень скромно, — подхватывает Плевицкая, — часто не хватало на посуду, на простыни. И потом эти отели, рестораны!.. Николай Владимирович не скупился, но дома иногда я гроша не было. К обеду подавали лишь борщ и мясо. Комнаты мы оклеивали сами. Часть забора он сам сделал.

— На одни бензин для авто марки «Пежо» вы тратили 70 франков в день, — с укоризной заметил следователь Марш.

— Я не знаю... Николай Владимирович вел все счета.

— А та весьма солидная сумма, которую у вас изъяли при аресте, мадам?

— Я боюсь напутать... Счета вел Николай Владимирович. Да! Вспомнила! После автокатастрофы мы получили 60 тысяч франков страховки. Это приличная сумма, не правда ли?..

По ордеру комиссара Марша, начальник особой бригады следователь Рош явился в помещение Лионского кредита на Итальянском бульваре, где, как выяснилось на допросе одного из свидетелей, генерал Скоблин имел сейф. Сейф вскрыли при соблюдении всех необходимых формальностей. Полиция обнаружила несколько процентных бумаг, имеющих ничтожную ценность, и никак иных компрометирующих документов...

Среди десятков свидетелей, допрошенных Рошем, оказался и генерал Туркул, переехавший из Болгарии и проживающий на улице Олье, в доме 18. У него был произведен обыск, изъяты многочисленные документы на русском языке. Антон Васильевич Туркул показал:

— Со Скоблиным я познакомился в 17-ом году, в городе Станиславе, во время нашего наступления в Галиции. Он, в то время еще штабс-капитан, командовал батальоном уже сформированного тогда Корниловского ударного полка. Я — батальоном 164-й пехотной дивизии. Всю гражданскую войну мы провели бок о бок. Скоблин командовал Корниловской дивизией. Я — Дроздовской. Отношения между нами носили самый дружеский характер до последнего времени, что вполне естественно для старых соратников... Обвинить меня в сношениях с гестапо и похищении генерала Миллера столь же нелепо, как обвинить в этом, например, Милюкова. Мои разногласия с начальником РОВСа носили принципиальный характер, ибо РОВС является организацией военно-бытовой, а «Русский национальный союз участников войны», которым я руковожу, — военно-политической. Я никогда не призывал членов РОВСа входить в мою организацию. Мы не занимались и вербовкой добровольцев для Франко, как беспардонно лжет большевистское «Юманите». При всей симпатии к генералу Франку мы считаем, что должны беречь силы и кровь наших членов для будущей освободительной борьбы за Россию...

О чем его допрашивал Рош в связи с деятельностью Скоблина, а также о содержании последней беседы двух русских генералов в кафе «Мариньян», Туркул решительно отказался отвечать журналистам, которые продолжали ссылаться на статью Михаила Кольцова в «Правде», прямо обвиняющего Туркула в похищении генерала Миллера...

Ходатайство об освобождении Плевицкой под залог было отклонено следствием. Следующий допрос назначен на 11 октября. Намечался также выезд в Озуар комиссара Марша, инспекторов полиции и Плевицкой, в сопровождении ее защитников. Розыск генералов шел десять дней и «представлялось уже весьма сомнительным, что они скрываются на территории Франции, — заявил прессе следователь. — Алиби Скоблину было установлено супругами по сговору до совершения преступления. Показания по делу дали уже около ста человек. На очереди известный журналист-разоблачитель Бурцев, друг и сподвижник Врангеля и Кутепова, генерал Шатилов, ныне шофер такси».

Бурцев заявил твердо, без тени сомнений: «Скоблин — провокатор, агент ГПУ и немецкий агент, участвовавший и в похищении Кутепова. Из одного заграничного источника мною получены прямые указания на его связь с большевиками и гестапо... Если дело Кутепова не научило эмиграцию бороться с провокацией, то пусть этому ее научит дело Миллера. Его необходимо было убрать, чтобы поставить на его место своего человека, Скоблина. Недаром, увеличивая свою популярность, он разъезжал по провинциям, посещал заграничные отделы РОВСа, недавно устраивал корниловские торжества...»

Шатилов, занимавший много лет должность начальника Первого отдела РОВСа, вынужденный в 1934 году выйти из Воинского союза в силу поднятой против него широкой кампании, рассказал следствию о деятельности так называемой «Внутренней линии», призванной следить за тем, чтобы в среду эмиграции не проникали большевистские агенты. Никакого отношения к работе в России, по его словам, «линия» не имела. С 35 года во главе ее был поставлен Скоблин. Через год — сам Мидлер. Часто свои деловые встречи Николай Владимирович любил устраивать в кафе «Маринъян» на Елисейских полях. Шатилов назвал несколько лиц, часто посещавших это кафе...»

В тюрьме Плевицкая получала довольно много писем от почитателей таланта, сподвижников мужа — корниловцев, представителей различных кругов эмиграции из многих стран. Писем ободряющих и поддерживающих заключенную, не верящих обвинению, выражающих свою любовь и преклонение перед силой духа «русского соловья», которая должна пройти через все испытания и доказать всем противникам России «величие ее лучших дочерей». Попадались, конечно, и другие письма — гневные, злые, даже оскорбительно-осуждающие, грозящие высшим судом за неслыханное вероотступничество и измену светлому делу. Этот поток угнетающе действовал на арестованную, лишал ее покоя и душевного равновесия: от мужа по-прежнему ничего не было. Правда, накануне не объявленной ей поездки в Озуар, дочь капитана Григуль, адъютанта Корниловского полка, пыталась неудачно передать Плевицкой записную книжку мужа. Вскоре принесли письме из Дании от великой княгини Ольги Александровны. Та писала: «С ужасом узнала о постигшем вас страшном несчастий. Мы все эти дни думаем о Вас, молимся, чтобы Господь послал Вам веру и силы... жалеем, надеемся на скорое освобождение... Правда скоро восторжествует, а великие ваши страдания искупятся...» Письмо очень ободрило Плевицкую...

Полиция разыскивала некоего Вадима Кондратьева, известного в эмигрантских кругах, работавшего в Париже шофером такси. Человек буйного нрава, бывший офицер-первопроходник , корниловец, он не порывал связей и с полковым собранием, где три года назад было возбуждено дело о его связи с большевизмом. Приняв его извинения, командир полка (не Скоблин ли?) распорядился дело прекратить. По слухам, Кондратьев устроился агентом по продаже радиотоваров, часто разъезжал по Франции и другим странам, что, конечно, способствовало его деятельности агента ГПУ. Розыск продолжался безрезультатно: Кондратьев исчез. В органах сюртэ и судебной полиции дело Миллера велось с полной тайне»...

В русской колонии Озуар ла Феррьер тем временем разразился скандал. Все жители, окончательно рассорившись, писали доносы друг на друга...

Вилла Скоблиных в Озуаре представляла собой небольшой двухэтажным домик из серого камня с желтыми ставнями. Железные ворота были выкрашены окрой. Над оградой — три березки. Надпить — «злые собаки». Дорожки садика усыпаны желтой хрупкой листвой. На трех грядках огорода поникла красная ботва. На стене дома засохшие розы. Раскрыт пустой гараж. Всюду следы запустения, увядания, неприбранности и бесхозности.

Сюда полиция привезла русскую певицу, которую сопровождали адвокат Стрельников и Филоненко. Предстоял детальный обыск. Так как Озуар принадлежал к мэлонскому судебному округу, комиссар Марш доверил (вопреки мнению следователя) своему мэлонскому коллеге Лапорту произвести самый тщательный осмотр вещей и документов Скоблина в присутствии свидетеля — настоятеля местной церкви отца Малишевского.

Надежда Васильевна в котиковой шубке, черной шляпке и белой шерстяной кофте с высоким воротимом вышла из тяжелой полицейской машины. Глубоко вздохнув в минуту постояв недвижимо, огляделась и заплакала. Навстречу ей, надрываясь лаем, кинулся пес на цепи — белый «Пусик». Репортеры защелкали затворами фотоаппаратов. Пять котов выскользнули на крыльцо. Следом вышла Мария — прислуга-полька. Она показала: «Хозяин оставил мне двести франков, когда уехал с барыней в Париж. От этих денег давно ничего не осталось; пришлось заплатить за уголь и в лавку. Теперь сама кормлю собак я кошек. Жаль животных...» Плевицкая слушала ее с непонятным безразличием, закрыв глаза рукой.

Подъехала вторая черная машина со следственными властями из Мэлона. Здесь находился инспектор полиции Питэ, его помощник и переводчик Цапкин. Все вошли в дом. Осмотрели довольно большую столовую. По внутренней лестнице поднялись в кабинет, отделенный горкой от спальни. По обе стороны письменного стола, на покрашенных деревянных полках, вдоль стен в беспорядке были свалены книги, журналы, какие-то бумаги и фотографии. Плевицкую пригласили к столу. Без колебаний она открывает ящики и внезапно начинает заметно волноваться. Руки ее дрожат. Она зачем-то передвигает телефон и радиоаппарат, поправляет желтые занавески на окнах. За аркой двухспальная кровать, выкрашенная, как она свидетельствовала на допросе, самими хозяевами.

— Все ли на своих местах? — интересуется Марш.

— Пропала счетная книга, четыре папки с отзывами о моих концертных турне. — Плевицкая указывает, где что искать. — Не вижу и коробки с документами.

— Возможно, они в другом кабинете хозяина? — подсказывает адвокат.

Второй кабинет Скоблина — по другую сторону лестницы, но дверь туда запечатана.

— А скажите, Мария, была ли у вашего хозяина пишущая машинка? — сурово спрашивает Марш, подзывая служанку.

— Я никогда, не видела, — уверенно отвечает та. — Господа печатать не умели и не печатали.

Открывают двери. На видном месте — пишущая машинка. Присутствующие переглядываются. Начинается кропотливый обыск: здесь много вещей, принадлежащих генералу. Прежде всего оружие — три револьвера (один — большого калибра), палка с ножом и специальным устройством внутри. Несколько томов документов: обильная шифровальная переписка с корреспондентами во Франции и за границей и два трактата о масонстве и по международным политическим вопросам), — генерал, оказывается, не чурался и литературных занятий. Полицейские обнаруживают копии списков видных деятелей русской эмиграции — от крайне правых до левых; географические планы расположений эмигрантских центров; какие-то графики и диаграммы. Определяют, что Скоблин пользовался тремя шифрами; цифровым, буквенным и смешанным. Обнаружена и копия записки, найденной в записной книжке, переданной Плевицкой дочерью офнцера-корниловца. Текст записки зачитывает Марш.

Мэтр Стрельников решительно возражает. В записке сказано: «Передать приглашение Евгению Карловичу между 12 часами 30 минутами и тринадцатью часами на завтрак». Именно на завтрак, а не «на завтра» — что весьма важно. Адвокат просит запротоколировать это. Слово кончается закорючкой, что позволяет следствию толковать его неправильно. Между тем в записке Миллера, де, ничего не говорится о завтраке. Миллер шел на свидание со своим заместителем, который должен был отвезти его к немцам Штроману и Вернеру (фамилии, конечно, вымышленные). Следовательно, записка начальника РОВСа относится вовсе не к 22, а к 20 сентября, когда Миллер, Скоблины и полковник Трошин договаривались позавтракать в ресторане «Москва». Марш обещает приобщить замечание адвоката к делу, подвергнув записку внимательнейшему криминалистическому исследованию...

Даже беглый осмотр архива Скоблина, найденный в Озуар и требующий подробного изучения и систематизации, рождает десятки новых вопросов у следствия. Кто производил всю эту работу? Печатал документы (генерал ведь не умел печатать), чертил графики, шифровал телеграммы и письма? Агенты ГПУ, сотрудники «Внутренней линии», которую распустили лишь для вида? Гестаповцы?.. Чем дальше двигалось следствие, тем больше появлялось «белых пятен» — там, где все казалось простым я однозначным. В поле зрения Марша попадались все новые я новые свидетеля, допросы которых, ничего не проясняя, да валя необъяснимые повороты, не укладывающиеся в первоначальную схему дознания и — похоже! — ведущие в тупик...

Уже перед отъездом полицейских, закончивших обыск на даче Скоблина в Озуар ла Феррьер, к Маршу обратился Филоиенко: Надежда Васильевна убедительно просит разрешения взять с собой на память о «разрушенном и поврежденном доме» иерусалимское издание Библии. Есть и другие издания, но иерусалимское издание — особо важное и памятное для нее, она повсюду возила его с собой чуть ли не целую жизнь. Кроме того, ей необходимы теплые вещи из шкафа. Марш приказывает вскрыть шкаф и внимательно осмотреть Библию. Просьба арестованной удовлетворяется. На обратном пути певица задерживается в столовой, долго рассматривает портреты на стенах — хозяина дома, каких-то генералов и светских дам. Просит разрешения взять на память хотя бы один из них.

— Что там написано, на обороте? Переведите, месье, — обращается следователь к адвокату Стрельникову. Тот читает: «Моему родному Жаворонку Надежде Васильевне Плевицкой сердечно любящий ее Федор Шаляпин».

— Тот самый, знаменитый? — удивляется следователь. — Но он совсем не похож на свои другие портреты.

— Он в гриме царя Бориса, месье, — не без сарказма подчеркивает Стрельников. — Русский царь, знаете ли...

— Достаточно, — обрезает его Марш. — Все готово? Едем, господа!..

Машины трогаются одна за другой. Мария закрывает скрипучие ворота. Плевицкую увозят в тюрьму. Следующий допрос назначен на 4 ноября в три часа пополудни. Времени мало, а необходимо еще столько сделать: исследовать скоблинский архив, отдельно — записную книжку, переданную Плевицкой в тюрьму. И обязательно найти и допросить русского офицера, капитана Закржевского, чья фамилия внезапно всплыла в связи с «Внутренней линией». Но попробуй найди его, если, по отзывам его знакомых, он потерял работу (какую? почему?) , срочно уехал из Парижа в Софию, где взялся руководить... джаз-оркестром, а в настоящее время совершает турне по Европе. Эти странные русские!.. Дело без сомнения вновь заходит в тупик. Ему снова нечего сообщить представителям прессы, атакующим дворец Правосудия. Прокурор республики достаточно выразительно показывает свое недовольство работой всей парижской полиции, которая оказалась неспособной обнаружить даже следы двух исчезнувших генералов... А тут еще обращение к Президенту республики Лебрену Наталии Миллер. Безутешная жена (не вдова ли?) пишет: «Семь лет назад генерал Кутепов был похищен большевиками. Теперь моего мужа постигла та же судьба. В тревоге и отчаянии и обращаясь к Вам... Двенадцать дней назад адвокаты Морис Рибе и А. А. Стрельников, от моего имени обратились к судебному следователю Рошу, согласившемуся с ними, приняли решение о производстве обыска в доме, снимаемом полпредом СССР, находящемся вблизи места, где было назначено свидание моему мужу (угол улицы Раффе и бульвара Монморанси). Чтобы произвести обыск, сенская прокуратура обратилась в Министерство иностранных дел с вопросом — не пользуется ли этот дом дипломатической неприкосновенностью. И вот двенадцать дней мы ждем ответа... Существует сильное подозрение, что именно в этом месте муж был заключен в ловушку и похищен. Установлено, что крытый грузовик полпреда стоял перед воротами в начале полудня и был вечером обнаружен в Гавре, близ советского парохода «Нейтесиндикат», который поднял якорь, не закончив разгрузки, ибо капитан потребовал отпускные бумаги, как только грузовик подъехал к борту. Невозможно допустить, чтоб в такой великой стране совершилось подобное... Во имя правосудия всю мою надежду возлагаю на Вас».

Обращение Наталии Миллер тут же поддержала Плевицкая, немедля присоединившаяся к ходатайству: «Всей душой хочу, чтобы были обнаружены подлинные виновники преступления, совершенного над генералом Миллером и, как я убеждена, над моим мужем генералом Скоблиным».

Наивные русские дамы! — думает следователь Марш. — Без сомнения, за их спиной действует эта русская Особая комиссия, не располагающая ни одним реальным и проверенным фактом, но имеющая бездну непререкаемого апломба, которая заседает ежедневно с 15-го октября в помещении Галлиполийского общества.

Впрочем, одна позитивная мысль родилась тут и у следователя Марша: просить прокурора Дюкома извлечь дело Кутепова из-под сукна и передать ему для нового прочтения. Кто знает, что может открыть новое прочтение тек материалов теперь. Может быть, что-то и «высечется», если сравнить старый и новый способ похищения. Может появится начало ниточки, которая еще тогда смоталась в тугой большой клубок...

7

Следователь Марш под конец допроса задал вопрос, на который, как он предупредил, ждал только откровенного я добросердечного ответа, который будет оценен следствием:

— Как вы полагаете, мадам, виновен ли ваш муж?

— Раз он смог бросить меня, значит, правда, случилось что-то невероятное. Записка, оставленная генералом Миллером, и то, что он меня бросил, против него, — Плевицкая заломила руки.

— Следовательно, виновен?

— Я отвечу вам на него, когда Николаю Владимировичу также будет предоставлено слово. Хочу, чтобы он сказал все и ответил на ваши вопросы при мне.

— В таком случае и мне, и вам придется подождать, мадам...

16 октября 37 года в Париже, между 8 и 9 утра полицией было произведено еще девять обысков. Первым, конечно, значился «советский дом», который, как выяснилось, дипломатической неприкосновенностью не пользовался. Полиция захватила и опечатала ряд документов. Изучение этих документов ничего не дало. Полиция пришла к выводу: об обыске знали и, повидимому, к нему успели подготовиться... Были проведены домашние обыски и у лиц, связанных с РОВСом и «Внутренней линии»: у капитана Клешнина (на предмет выяснения средств к существованию); капитана Савина, владельца небольшого ресторана на рю Эмиля Золя (проверялось, на какие средства он открыл свое заведение и приобрел автомашину), изъята переписка от имени «Внутренней линии» и прокламация, выпущенная ,после исчезновения Миллера и подписанная «С. П. Пантелемонов». Объяснения Савина призваны неудовлетворительными, все материалы обыска направлены в полицию. Был депозитирован и допрошен, наконец, Закржевский. Он показал: «Внутренняя линия» работала в тесном контакте с руководством РОВСа — освещала обстановку в целом и групп лиц, была «ушами и глазами Воинского союза». Закржевский признался, что располагает подлинными экземплярами шифра и кличек, упрекал французские власти в плохой охране руководства РОВС — организации, отлично проявившей себя в борьбе с международным большевизмом. Задержанный дал характеристику руководства Союза. Генерал Миллер не только знал все о деятельности «ВЛ» — «Внутренней линии», знал всех ее членов, но и не раз пользовался их услугами. Николай Владимирович Скоблин с зимы 1936 года был «несколько отодвинут» от руководства «ВЛ», так как обвинялся рядом генералов в том, что следит за ними, пользуясь услугами «ВЛ». В руки полиции попали документы о деятельности НТСНП[13], обвиненного Скоблиным в провокациях, разложении эмиграции и дискредитации неугодных ему лиц. Один из подобных документов — «Извлечение из курса общетехнической подготовки НТСНП» был передан для парижской печати. В нем предельно ясно были сформулированы задачи новой организации.

Полиция обыскала также квартиру из трех комнат «евразийцев» братьев Ланщиковых, допрошенных во время акции. Источники существования братьев явно не соответствовали свободному образу их жизни, хотя они и представились литераторами, из коих старших занимался литературной работой по заданиям «одного ученого» (!), а второй для «известного католического общества! (!!). При детальном осмотре их квартиры в том же доме был обнаружен и «кабинет», напоминающий скорее общежитие для трех-четырех гостей. После допроса братья Ланщнковы были отпущены, дав обязательство о невыезде, но через неделю, бросив квартиру, скрылись. Дополнительной проверкой выяснилось: младший сумел выехать в СССР, где стал летчиком в Красной Армии. Старший перебрался не то на север Африки, не то в Испанию...

По распоряжению Марша были обследованы также квартиры ровсовцев Завадского-Красиопольского, капитана Кацмана, Шварца, а также помещение в доме 41 по бульвару Монморанси, где помещались школы детей советского торгпредства и полпредства, редакции коммунистической газеты «Юманнте», утверждавшей, что следы похитителей обоих русских генералов ведут в гестапо. Обыск был произведен в доме 44-46 на рю Дюрантен, густо населенном русскими, — нечто среднее между гостиницей, ночлежкой и казармой, где бесконечные коридоры круглосуточно освещались тусклыми электролампами. Репутация сомнительная: никто не знал, кому принадлежит этот особняк и сколько человек пользуются его гостеприимством. На шестом этаже, по лестнице «Б», была квартира 117, те допоздна ежедневно стучала пишущая машинка. Здесь находился «кабинет» уже известного полиции Завадского-Краснопольского, в свое время обвиненного рядом газет в содействии похищению генерала Кутепова. На третьем этаже в квартире шесть жильцом считался известный Беседовский — бывший советник советского полпредства, первый «невозвращенец», боящийся гнева Сталина. Беседовского ни один житель дома не видел. Ее оплачивал почему-то некий Шварц-Этигон, который заявил, что никакого Беседовского не знает... По-видимому, жилец имел все основания скрываться, боясь мести московских агентов. Полиция объявила розыск. В печати анонимно появилось набранное петитом сообщение, что арендатор квартиры не знает никакого Шварца[14], а не живет на рю Дюранти лишь потому, что квартира ему не подошла. Полагали, объявление дано самим Беседовским...

Очередным из серии обысков, предпринятых французскими властями, стал обыск на квартире некоего Богговута-Коломийцева, представлявшего в Париже интересы... шведского спичечного короля Кретера (рю Помп дом 157, меблированная квартира из семи комнат). Не составило труда выяснить: Богговут — подставное лицо. Никто не платил домовладельцу. Задолженность превысила сто тысяч франков. Богговут никогда и не жил тут, приходя лишь ночевать. Но именно здесь хранились его обширные архивы, покрытые густым слоем пыли. Опечатав, полиция вывезла три огромных пакета...

И наконец, последний визит следствия на рю де Бюси, 12, в помещение «Союза возвращения», где занимались ие только культурной работой, но и отправкой добровольцев в Испанию и возвращением эмигрантов в Советский Союз. Обыск оказался неожиданным. Власти явились утром. Шесть инспекторов сюртэ и судебной полиции перерыли пять больших и две маленьких комнаты, осмотрели погреб. Все, что вызывало их подозрения, было упаковано, отпечатано и увезено.

Была допрошена и известная поэтесса Марина Цветаева, которой полиция заинтересовалась в связи с деятельностью ее мужа Эфрона, активного «евразийца», несколько лет назад вступившего в «Союз возвращения». Она рассказала: «Экстренно собравшись двенадцать дней назад, Эфрон сказал мне, что должен уехать в Испанию. С тех нор мне о муже ничего не известно...» По эмигрантским кругам Парижа поползли слухи: Эфрон — агент ГПУ, он вербовал русских, устраивал им свидание в итальянском ресторане на бульваре Сэн-Мишель с неким советским человеком, называя его Анатолием Анатольевичем Краснокутским. У того, как говорили, была и другая, будто бы армянская фамилия, назвав которую его-де в определенное время можно вызвать из советского полпредства. «Евразийцы» поспешили отмежеваться от своего активиста... Позднее газеты объявили: Эфрона видели в Швейцарии. Каким-то необъяснимым образом он оказался причастным к исчезновению (снова исчезновение!) некоего Игнатия Рейса — русского, якобы принимавшего участия в охоте за сыном Троцкого Львом Седовым, предпринятой ОГПУ по личному приказанию Сталина...

Тюремное заключение Плевицкой было продлено еще на месяц «в интересах следствия и выяснения истины». Марш просит произвести дополнительный обыск в кабинете Скоблина в присутствии Надежды Плевицкой, Натальи Миллер и их адвокатов. Дополнительный обыск был разрешен в самые последние дни октября...

Вновь сорваны печати. Первым входит Марш. Внимательно и неторопливо оглядывается, словно пришел сюда впервые. Налево в углу свалены в кучу бумаги и книги (откуда они вновь здесь? Ведь все наиболее интересное было вывезено после первого осмотра!). Направо — диван, покрытый желтой тканью, под цвет оконных занавесок (разве было это покрывало? Нет, решительно кто-то успел уже побывать тут!). Перед следователем, перед окном — рабочий стол хозяина. В кабинете две пишущие машинки — на подоконнике и зеленом, выгоревшем сукне столешницы (а служанка Мария, хорошо помнится, при первом допросе чуть не клялась, что в доме вообще ни одной машинки никогда не видела). Ничему и никому тут нельзя верить, придется начинать все сначала — и осмотр, и дознание.

Плевицкой разрешено разбирать личные бумаги. Она на полу раскладывает концертные афиши, программки и — под пристальным взглядом Марша — многочисленные альбомы с семейными фотографиями. Инспектор Фурье принес пачку оплаченных и неоплаченных счетов, весьма крупных (неплохо жила семья этих русских, ни в чем себе не отказывала). Следователь смотрит на мощную женщину — скуластую, с большим ртом, полными, чуть вывернутыми губами и яркими, блестящими черными глазами — совсем не красивую, нет. К тому же потускневшую, заметно встревоженную, угнетенную всем происходящим, и думает о ней. Как могла известная певица, которая с успехом гастролировала в Европе и за океаном и пользовалась большим успехом публики, стать соучастницей политической аферы? Поистине — непостижима эта славянская душа! Подняв из-под горы бумаг, он приносит мадам черное полотнище без древка, пробитое пулями.

— О! — говорит она, не сдерживая радостного восклицания. — Знамя корниловцев. Какое счастье! Этим полком командовал мой муж! Водил свой полк в атаки. Он был героем. Одним из героев России. Он не может быть виноват! Он не предатель, он — жертва! — Плевицкую снова сотрясают рыдания, она не в силах сдержаться.

Обыск задерживается. Следователь дает распоряжение: пока полицейские опечатывают 90 пакетов и готовят документы на их изъятие, мадам принесут завтрак из ресторана «Кок Фэзан», расположенного неподалеку. Плевицкая, несколько успокоившись. достает из буфета графин, расставляет посуду. Она просит принести полбутылки красного вина, немного салата из овощей и кусок непережаренной курицы. (Это вновь с неудовольствием отмечает Марш: «именно непережаренной»). Судя по этому заявлению, «мадам прежде всего заботилась о себе, своих привычках и исполнении своих прихотей...» Не здесь ли следует искать корни ее поведения при обыске и на допросах, частые переходы от безутешной слезливости и кажущейся житейской неприспособленности к спокойному практицизму, продуманной деловитости и изворотливости, холодного ума. Позавтракав, Плевицкая через переводчика Цапкина вновь обращается к комиссару с просьбой найти отца Дмитрия Малишевского — наставника храма в Озуаре, близкого ей, и принять ее незамедлительно — она хочет исповедаться и причаститься. Во время второго посещения «дома с желтыми окнами» у следователя рождаются подозрения. Почему Плевицкая столь упорно добивалась получения Библии в зеленом переплете? Может, потому что генерал пользовался ею, как ключом к применяемому им шифру? Надо будет отправить ее немедля экспертам...

Допросить священнослужителя не удается. Охраняя тайну исповеди, он отказывается отвечать на вопросы. Марш вновь, уже в который раз, натыкается на стену и вынужден признать свое поражение.

В адрес следствия и Плевицкой ежедневно приходят десятками письма от маньяков (иначе их не назовешь!), предлагающих свою помощь в расследовании очередного «преступления большевиков». Доброжелатели уверенно показывают, что генерал Скоблин жив и под какой-нибудь личиной вынужден скрываться, чтобы уберечься от пули или ножа коммунистов, присланных из-за рубежа Сталиным… Один корреспондент безапелляционно утверждал, что Скоблин убит возле моста Александра и тело его следует искать в Сене, другой передавал случайно подслушанный телефонный разговор, из которого столь же убедительно следовало, что генерал, оглушенный и брошенный в Сену, все же выплыл чудесным образом близ одного из западных мостов, приводятся разнообразные подробности, фамилии и адреса свидетелей. Поддавшись на очередную провокацию, полиция более двух часов толпилась возле мостов, баграми с двух берегов исследовала дно и искала «тело». Было обнаружено старое пальто, башмак и банка из-под консервов, завернутая в несколько слоев газеты, первый из которых датировался январем 1930 года — днем похищения Кутепова что дало повод ряду парижских газет посоревноваться в остроумии. Все это казалось занимательным для Марша и Роша, если бы следствие имело хоть одну-две правдоподобные версии: куда же исчез генерал Скоблин, куда он подевался?..

Затем к Маршу попал ряд материалов, которые он сложил в отдельную папку с надписью «Новый «Трест»?» Бумаг было довольно много, но ничего нового, неизвестного полиции они не содержали... Вот Скоблин по поручению Миллера начинает возглавлять всю секретную работу в России. Эта его роль известна лишь весьма ограниченному количеству сотрудников из руководства РОВСа. После похищения Кутепова, провала «Треста» северные «окна» с Россией окончательно закрыты. Конспиративная работа теперь идет в двух направлениях: 1) в западном по отношению к Москве (генерал К... в Праге) и 2) в южном (полковник Ж... в Румынии). Финансирование всей работы через генерала Абрамова, живущего в Софии. Требуя «активных действий», Скоблин настаивает на возобновлении линии через Прибалтику, где у него имеются личные связи: это облегчит всю работу, если она будет поручена ему. Предпринят ряд попыток, которые одна за другой проваливаются... Евгений Карлович Миллер с женой Натальей сам, без помощи РОВСа, совершает две поездки в Прибалтику и, — как доложил по возвращении, — вступает там в контакт с людьми на границе, находит прочные связи. Правда, несколько человек, отправленные позднее им из Парижа, вскоре безрезультатно вернулись назад, однако Скоблин вновь поехал с инспекцией в Прибалтику и по возвращении оттуда выступил с новым планом. Теперь его план представлялся совершенно иным: полный отказ от активных одиночных действий «боевиков», а вместо этого — создание в каком-нибудь крупном центре мощной, разветвленной организации, которая занималась бы исключительно осведомительной работой и вредительством на территории Советской России. Скоблин призывал найти для подобной работы не просто знающего и проверенного офицера, но человека толкового, глубоко интеллигентного, с безупречной просоветской репутацией. Тут вроде бы и выплыли первые имена Штромана и, — как будто! — Вернера (бывшего одно время германским военным атташе в одной из прибалтийских стран). Впрочем, документ с этими фамилиями вскоре исчез самым непонятным образом, и Марш не мог поручиться, что там назывались именно «Штроман», «Вернер», а не «Шумахер» и «Геркер»: все больше усиливалась свара между РОВСом и НТСНП — сыпались бесконечные взаимные обвинения, печатались разоблачительные материалы в газетах, давались скандальные отчеты о собраниях, где противники без устали обливали друг друга помоями, обвиняя в помощи международному большевизму.

В этой газетной шумихе осталось незамеченным важное для Марша заявление полковника Фесенко, который в рапорте на имя генерала Эрдели (фамилию председателя комиссии РОВСа комиссар запомнил хорошо) докладывал о попытке бывшего офицера-корниловца Магденко, несомненно агента ГПУ, завербовать Фесенко, сведя его в Берлине с агентом по кличке «Георгий Георгиевич». Ни подробностей этой акции, ни деталей, описания внешности Магденко или «Георгия Георгиевича» донесение не содержало и лишь на следующий день Марш случайно (опять случайно! В этом деле все — случайно, зыбко, непредсказуемо) натолкнулся на довольно старое уже высказывание начальника берлинского отделения РОВСа генерала фон Лампе, свидетельствующее о хорошем знании корниловца Магденко: тот никогда не скрывал своих отношений с большевиками. Фон Лампе существовал реально. Его следовало немедленно найти и допросить. Марш тут же принялся за дело — тем более, что ему сообщили, генерал Лампе в настоящий момент находится в Париже. Фон Лампе, ставший не так давно генералом и очень гордившийся этим, подтвердил: Скоблин в Берлине встречался с Магденко. Около пяти лет они находились в постоянных дружеских отношениях. Магденко не раз приводил слова Скоблина: «Мне нужен верный человек, с которым можно было бы поддерживать постоянные сношения, а к тебе я имею полное доверие. Правда, в Германии есть у нас специальный представитель. Но именно потому, что он занимает официальный пост, это может его скомпрометировать. Речь идет о таких вещах, о которых не должен знать ни Лампе, ни сам Миллер».

Если принять на веру слова русских, генерал Скоблин уже не первый год является законспирированным красным агентом. Но к чему ему потребовалось убирать Миллера? Это ведь не Кутепов, полный священной ненависти к большевикам, готовый к борьбе с ними до последней капли крови. Миллер — чиновник, канцелярист. Да и РОВС уже не прежняя боевая организация, занимающаяся массовым засылом «боевиков»-террористов в Россию. Возможно, Скоблин и не имел каких-то глобальных задач. Его цель была проста и примитивна: свалить Миллера и занять его место, превратив штаб РОВСа во второй или третий «Трест». Но где в таком случае сам Скоблин? Убит? Украден и увезен? Зачем?..

8

Новый допрос главным образом был связан с письмами и документами, привезенными из Озуара, и новыми людьми, упоминавшимися в них. Многие материалы оказались зашифрованными; и технической части сюрте пришлось изрядно повозиться, чтобы добраться до сути. В большинстве зашифрованных документов речь шла по организации концертных турне. Корреспондент, чья подпись неизменно не прочитывалась, сообщал: турне в Советском Союзе будет длительным и дорогостоящим, придется сократить как-то маршрут и «создать специальный денежный фонд на границе», в помощь известному генералу. Позднее было прочитано: «генерал — фигура вне подозрений», однако его участие в концертном турне никак не оговаривалось и не объяснялось. Плевицкая объяснения по письму дать отказалась, сообщив, что видит «сию бумажку впервые», ничего не понимает и не в состоянии припомнить, когда, от кого и при каких обстоятельствах данное письмо было ею получено... В общем, переписка генерала Скоблина носила антибольшевистский характер. Однако попадались и письма, выражающие явное преклонение перед национал-социализмом и Гитлером — достойным вождем народа, призванного спасти Европу от нашествия большевиков. Скоблин жаловался неизвестному корреспонденту на хроническую нехватку средств, на возникающую порой «необходимость урывать деньги из сумм концертной деятельности Надежды Васильевны». На просьбу прокомментировать это утверждение мужа, Плевицкая вновь повторила, что «все хозяйство вел Скоблин, а о наличии или отсутствии денег она никогда не имела ни малейшего представления». И лишь позже следователь получил полное и первое истинное удовольствие — когда ему сообщили, что тайна зеленой Библии — Евангелия от Иоанна — раскрыта после повторного исследования. На первой странице издания эксперты обнаружили присутствие симпатических чернил, а под ними запись шифровального ключа и указание, как им пользоваться.

Марш, стараясь скрыть торжество, обратился к хозяйке дома. Плевицкая спокойно заявила, что зеленая Библия — чужая. В свое время полиция не смогла отыскать ту, что принадлежала ей. Теперь — она в этом уверена! — кто-то имел наглость подбросить ее к другим вещам. Марш едва не вспылил, но сумел сдержаться и продолжал допрос, вызвав вторично генерала Шатилова, на которого давно не возлагал никаких надежд. Просто решил поговорить, как-то успокоиться. И действительно, успокоился: генерал Шатилов попросил запротоколировать свое новое заявление, что в виновности генерала Скоблина теперь он не сомневается.

Следователю приносят какое-то письмо и докладывают: просила передать мадам Миллер. Он разворачивает бумагу без всякого любопытства.

— Это записка Натальи Миллер, писанная рукой ее мужа. Донесение генералу Драгомилову об организации Завадского-Краснопольского — некоего особого отдела, призванного следить за руководством РОВСа и «Внутренней линии». Еще организация?! Наподобие русских деревянных кукол-матрешек одна в другой. В первом списке все мелкие сошки: капитан Савин, Пилюгин, Трошин, Кауфман и другие. Но на полях любопытное — моды платьев и шляп, надпись: «Надежда Алексеевна». И далее: у нее бывают Скоблин с супругой, супруга Миллера. Надпись еле заметная, карандаш вытерся, но прочесть можно: собрание в воскресенье и понедельник. Будет Скоблин. И потом капитан Савин, капитан Савин — он ведь владелец ресторана на авеню Эмиля Золя?! Внезапно разбогатевший водитель такси? Точно — он. И Закржевский, все ускользавший руководитель джаз-оркестра, гастролер по Европе. Он! Все в одном клубке, и это отнюдь не случайно... Был произведен повторный обыск в доме модных шляп «Надин» на улице Сан-Лазар 100. Хозяйка мастерской, как оказалось, была в близких отношениях с Завадским-Краснопольским, которого характеризовала исключительно положительно — как доброго, щедрого, высокоморального и порядочного господина. Обыск, естественно, ничего не дал. Не удивило Марша заявление хозяйки и о том, что политическими взглядами своего знакомца она совершенно не интересовалась...

Во время последнего допроса некий Пика рассказал следователю Рошу о встрече с генералом Скоблиным 22 сентября у метро «Жасмэн»...

В протоколе допроса Пика значится: «...22 сентября в 12 часов 55 минут, — я всегда аккуратно возвращаюсь домой к завтраку, — я вышел из метро «Жасмэн», где выхожу ежедневно. Мое внимание обратили на себя два человека, стоящие наверху лестницы и громко переговаривавшиеся. Должен сказать, я недолюбливаю иностранцев. Особо раздражает меня, когда в метро или в бусе громко разговаривают на непонятном мне языке. Я не выдержал и сказал тоже достаточно громко: «Опять эти русские нарушают порядок...» Или что-то в таком духе. Тот человек, что стоял лицом ко мне, обернулся, и я сразу опознал — это был генерал Скоблин. Его фото печатали все газеты!»

Рош пригласил Пика еще раз для беседы. Тот слово в слово повторил первоначальные показания. «А как был одет его спутник, тот, что стоял к вам лицом, помните?» — «Ну, еще бы, месье! — с горячностью воскликнул француз. — У меня профессиональная память: я — парикмахер. Он был в непромокаемом пальто защитного цвета. На голову ниже своего спутника и плотнее его. Пышные усы, знаете ли». — «А не могли бы вы, месье, показать мне обоих на этих карточках!» — Марш разложил перед Пика с десяток фотографий. Тот растерялся. — Благодарю вас за помощь следствию, месье Пика, — сказал, сдерживая гнев, Рош. — Можете быть свободным...»

Экспертиза карандашной записки позволила прочитать отдельные слова: «это Миллер... Жасмэн... Штроман... Вернер...» Свидание устроено Скоблиным... Нет! Это просто новая попытка сбить с толку следствие, запутать его. Сторонники освобождения Плевицкой активно распространяют всевозможные слухи, подхватываемые газетами. В «Журьиаль» опубликовано бездоказательное сообщение о том, что Миллера похитил генерал Кусонский. Записка начальника РОВСа была явно подделана, конверт, в котором она была вручена Кусонскому, таинственно пропал или... специально утаен. Никто, кроме Кусонского, записку не брал. Он же заставил и Скоблина выйти из отеля «Паке» раньше других, чтобы избавиться от него. Следует, пока не поздно, арестовать Кусонского и со всей тщательностью допросить его.

Первоначальная задача, как понимал теперь Рош, казавшаяся весьма простой, усложнялась, вовлекая в орбиту подозреваемых все новых и новых людей. Комиссия под руководством Ивана Егоровича Эрдели, в которую входили генералы Тихменев и Пешня, бывший прокурор московского окружного суда Тверской, присяжный поверенный Соколов и другие, трудились ежедневно. После нескольких бесед с Эрдели Рош пришел к выводу: от комиссий открытий ждать не приходится. Они выслушивали множество лиц и записывали их показания анонимно: каждый должен быть уверен, что его сообщения не явятся преждевременным обвинением, основанным лишь на его показаниях. В конце концов Эрдели признался следователю: получая огромное количество агентурных сводок и донесений о деятельности «Внутренней линии» он «совершенно потерял голову» от всей этой неурядицы и путаницы. «Я был просто поражен, — жаловался он. — Конспиративные беседы содержали не столько сведений о большевистских агентах и их сообществах, сколь подробные сплетни и злобные небылицы о внутренней жизни «Воинского союза». Я твердо заявил руководству: «Читать эту литературу и поощрять ее более не хочу. Работа комиссии в настоящий момент по моим данным не может считаться удовлетворительной».

После этого комиссия распалась или находилась накануне распада...

Как известили французские вечерние газеты, полицейские власти запретили отцу Дмитрию посещать Плевицкую в тюрьме. Вместо него назначение получил отец Лев Жилле — настоятель французского православного прихода и тюремный исповедальник для русских заключенных. Со ссылкой на него и успешно проводимое содействие, газеты состязались между собой в составлении небылиц, печатали фантастические сообщения о генерале Скоблине. Серьезно разрабатывалась версия о его бегстве на... аэроплане. И, возможно, в... Испанию. С 8 часов 23 сентября на всех пограничных постах и в морских портах было установлено строжайшее наблюдение, разосланы приметы, сведения о лицах, могущих войти в группу сопровождения генерала. В сопредельных странах также производился розыск, наводились справки... «Идиоты! — гневался Марш, в ярости разбрасывая по кабинету газеты. — Надо быть неизвестно кем, чтобы ежедневно сообщать преступнику где и как его ищут!..»

Советское полпредство заявило о полной непричастности к исчезновению белых генералов.

Марш — человек упрямый и честолюбивый — выступил с официальным заявлением: полиция на сегодняшний день не располагает абсолютно никакими приемлемыми версиями об исчезновении Миллера и Скоблина, однако энергичные поиски продолжаются. К Маршу и Рошу подключена группа наиболее опытных следователей. Нет сомнения, что в скором времени им удастся выйти на след преступников и обнаружить, наконец, пропавших генералов... Но пока, — и он это отлично понимал! — у Марша по-прежнему существовал лишь один шанс сделать хотя бы шаг на пути дознания — вновь провести допрос уже ненавистной ему Плевицкой, главного и, возможно, единственного участника происшедших событий. Все остальные русские и французы, допрошенные им в связи с этим делом, не дали ни одного намека, ни одной пусть самой пустяковой зацепки, которую можно было попытаться рассмотреть серьезно и попробовать размотать. Как сообщало из камеры «доверенное лицо» Марша (одна из воровок-француженок), Плевицкая в последние дни хандрила, почти не разговаривала, спала по много часов, укрывшись с головой котиковым манто. Разбуженная, отказывалась от еды, плакала и молилась. Марш понял, что продолжение контакта с подследственной обречено на провал, и принял решение повременить несколько дней. Вызвав несколько человек, уже допрошенных ранее, придирчиво сопоставил их показания, добившись признания от мецената Шульмана (Эпштейна, Шульца), что в последнее время тот действительно часто ссужал Скоблина деньгами. (Ранее незначительные суммы, о которых-де забыл.) Марш вновь засел за изучение прессы, надеясь на вороха неправдоподобных сенсаций, из столкновения откровенного вранья и полуправды выбрать хоть что-то. Толчок его мысли дала статья советского писателя Кольцова в «Правде» за № 269, которая внезапно высветила новую фигуру, мимо которой до сих пор проходило следствие. Этим новым человеком являлся известный генерал Фокк, имевший боевую биографию и хваставшийся, что ни разу в жизни он не отступил от своих принципов офицера императорской армии. По духу это был второй Туркул, старающийся ни в чем не уступать тому, первому, кого считал для себя образцом. Еще в 1930-м Фокк командовал артиллерией на Перекопе. Бежал за границу, прошел туретчину, Балканы. Стал активным ровсовцем при Кутепове, во время исчезновения которого, по некоторым косвенным уликам, вызывал у многих офицеров подозрения, которые время не разбило и не подтвердило.

Уже в начале испанских событий генерал Фокк, конечно же, оказался среди франкистов. Он — командир укрепрайона Кинто в Арагонии, считавший себя подлинным патриотом, помогавшим испанцам сдержать натиск большевиков. «Нам разрешают носить по форме русские национальные цвета и награды, — писал он с восторгом в Париж. — Мы боремся за бога, родину и короля. Вот уже три дня мы сражаемся с III Интернационалом, выполняя тем самым долг перед Россией. Пусть наше участие пока еще незначительно, но факт присутствия русских офицеров на фронте доказывает, что в эмиграции не все говоруны, активные только за рюмкой водки, но и люди, жаждущие свою ненависть к большевикам воплотить в деле». Сдержать большевиков Фокку не удалось. Он бежал из укрепрайона, бросив архив и письма. Среди документов находился и секретный приказ Шатилову — полно представлять РОВС перед различными организациями Европы и Балканского полуострова; приказ об отчислении из Воинского союза генерала Туркула, стремящегося возглавить некую тайную организацию, располагающуюся в Германии и Италии: приказ Миллера, объявившего в приказе выговор Фокку «за возглавляемое им массовое антидисциплинарное выступление офицеров»; два письма Туркулу и рапорт Миллеру о выходе из РОВСа (Причины? Сказано прямо. Во-первых, он считал Евгения Карловича не столь вождем «военного союза», сколь администратором и чиновником, причем не bз лучших. И всячески противопоставлял ему боевого генерала Скоблина — георгиевского кавалера, пролившего кровь за белое дело. Скоблин должен был по праву возглавить Союз, возродив подлинно боевую организацию. Попутно выяснилось, что генерал Фокк, направившись в Испанию, должен был по просьбе самого Франко выяснить, кто из русских эмигрантов, воевавших там, являлся тайным агентом НКВД, представителем Москвы, активно работающим среди «возвращенцев»). Левая печать, которой стали известны «подвиги» Фокка, обрушилась на него, прослеживая тесные связи русского генерала с испанскими террористами, французскими кjагулярами, а через них — и с немецким гестапо. Белогвардейцы, связанные и с итало-германскими фашистами, имели свои счеты с генералом Миллером, известным своим демократизмом и умеренно-левыми взглядами. Миллера следовало устранить! И возглавить эту акцию поручалось не кому-нибудь, а именно Скоблину. По мнению Марша, тут был определенный резон: два ровсовца, два генерала разительно отличались друг от друга. Но на кого же тогда работал Николай Владимирович? Где искать его и тех, кто руководил им? Судя по сообщениям специального корреспондента РОВСа и журнала «Часовой» в Испании генерал-майора Николая Всеволодовича Шинкаренко (он же Белогорский), публициста и писателя, автора профранкистских «Испанских писем» и несколько книг, Фокк появляется на театре военных действий эпизодически, без лишней помпы вояжируя по Западной Европе. Марш все же подстерег генерала в Париже и дважды беседовал с ним об исчезнувших руководителях «Воинского союза». Фокк держался самоуверенно, даже нагловато, намекая на свою полную информированность о жизни русской эмиграции, но по существу дела не мог (или не захотел!) сообщить ничего заслуживающего внимания. Правда, на вторую встречу он пришел подготовленным, со своей версией похищения, которую с апломбом отстаивал. Версия Фокка напоминала бытовавшую семь лет назад историю похищения генерала Кутепова, увезенного большевиками в Нормандию и отправленного пароходом в Советский Союз. Для правдоподобия приводились особые детали и специфические для данного времени и обстановки подробности. Генерал Миллер оказывался привезенным на грузовике в Гавр, посажен на пароход «Мария Ульянова» и отправлен через Стокгольм-Каунас в Ленинград. Скоблин после драматического допроса в штабе РОВСа оказывается переброшенным не то в Испанию, не то в Южную Америку. Под конец второй встречи Фокк, легко отринув все сказанное ранее, выдвинул новую версию, по данным «из проверенных источников», которые пока, естественно, не могут быть обнародованы. Евгений Карлович был вывезен из Франции советским консулом в Брюсселе Григорьевым с помощью некоего Айзенберга в автомобиле с номером «ЦД.113Х» и паспортом на имя польского гражданина Станислава Булатовича из Вильно. Скоблин в тот же вечер выехал в Марсель, где несколько дней скрывался в потайной квартире своего сообщника, затем на каталонском пароходике «Наполес» прибыл на улицу Верди 100. Далее следы его теряются, судьба пока известна не точно.

«Подробности», сообщенные Фоксом, не оставляли ни малейших сомнений в опереточной фантазии русского генерала, начитавшегося Эжена Сю или Конан Дойля. Жаль было потерянного времени. Трудно расписываться в собственном поражении. Все сроки, отпущенные на следствие, окончились. А тут еще опровержения, валившиеся на Марша и Роша одно за другим. Так было окончательно установлено, что зеленая библия — не пособие для шифровальщика. Записная книжка, переданная Плевицкой, не содержала абсолютно никаких секретных данных. Письмо и крестик, полученные в камере от некой Валентины Малаховой и предположительно оцененные следствием как тайный знак от мужа, оказались лишь даром благодарной почитательницы певицы, разделяющей общее негодование по поводу незаконного ареста «божественной, кристально чистой и глубоко верующей Надежды Васильевны». В письме вспоминаются ее выступления в Берлине. Корреспондентка слышала ее и в Галлиполи, где маялась Плевицкая, как и все русские женщины, жены русских офицеров, вынесшие страду походов, горя, боевого огня». Нет, — как сразу определил для себя Марш, — и в этой посылкой все «чисто». Он ни на минуту не сомневался: захоти следствие найти в Берлине Валентину Малахову, это не составило бы никакого труда...

Что же могло представить правосудию следствие в результате долгой и кропотливой работы? Оспариваемое алиби Плевицкой, которая дает не слишком точное время посещения ателье Скоблиным? Версию поломавшейся внезапно машины? Тщательно затираемый «гаврский след», для уточнения деталей которого упущено время?.. Можно ли восстановить его во всей полноте? Или использовать одну из последних речей Евгения Карловича, в которой он, — словно в предчувствии своей участи, — говорил о переговорах французских властей с советскими дипломатами, которые в качестве компенсации за передачу промышленных заказов потребовали разгрома активных эмигрантских организаций, под которыми в первую очередь подразумеваются все организации РОВСа. Как говорил тогда Миллер? «Я не верю, что Франция в 1931 году может последовать примеру Болгарии Стамболийского 29-го года и поэтому меня это известие, имеющее несомненные основания, не только не огорчает, но искренне радует, ибо не может быть лучшего свидетельства, что РОВС одним своим существованием сознается советской властью как наибольшая угроза и опасность...» Пророческие слова! Они могут быть использованы в качестве косвенных улик на будущем процессе — не более. Что еще может получить следствие? Настроение присяжных? И то, пожалуй, что певица — русская, иностранка, а после шумного дела коагуляров у нас не любят иностранцев, занимающихся французской политикой, тем более поучающих нас, навязывающих свой образ мыслей, свои законы поведения. Такие настроения вполне перекроют все недостатки и просчеты следствия, — решил Марш.

Итак, допросы окончились. Пусть начинается суд. Французский народ против политиканов-эмигрантов, заговорщиков и террористов разных мастей. Марш делает заявление для печати: процесс начнется днями. Судить будут Плевицкую: она — единственный свидетель и соучастник совершенного преступления...

9

Плевицкая, между тем, пребывала все в той же камере и в том же обществе двух воровок-француженок, из которых старшая была опытным осведомителем полиции. Имя исполнительницы русских народных песен в последнее время все реже стало появляться на страницах газет. Общество начинало терять интерес к исчезнувшим генералам и к будущему процессу над русской певицей.

...По поводу Нового года Надежда Васильевна получила праздничный обед — бифштекс с картофелем и четверть литра красного вина. У нее появился еще один русский адвокат — некий мэтр Майер, который подал кассацию и заявил, что надеется на пересмотр ряда материалов следствия. Их первая встреча прошла в доверительной доброжелательной обстановке. Плевицкая была необычно возбуждена и говорлива.

Уже более полугода провела Плевицкая в тюрьме, ожидая суда. Закончив следствие, Марш добился отпуска и уехал из Парижа, передав дела своему коллеге, де Жирару... В Гавр вернулся пароход «Мария Ульянова», на котором, как подозревали, — и увезли Миллера (А, может, и Скоблина? Или их вместе?). Де Жирар поспешил допросить капитана и некоторых членов команды, понимая, что по истечении стольких месяцев это абсолютно бесперспективное дело. Капитан пристойно говорил по-французски и поражал находчивостью: на каждый вопрос следователя у него (точно заранее заготовленный) тотчас находился обстоятельный и вполне правдивый ответ. «Вез ли он ящики?» — «Вез, небольшие, картонные, человека туда ни за что не засунешь, не распилив предварительно». — «Что находилось в ящиках?» — «Какой-то архив, бумаги, книги как будто. И продукция парижской галантерейной и кожевенной фабрик. Или тонкого белья и косметики — я уж и не помню. Впрочем, это легко проверить по судовым документам... Да* были еще и металлические детали сельскохозяйственных машин, весьма крупные. Они крепились прямо на корме и юте без ящиков. В трюм их не спускали».

Де Жирар проверил. Да, какие-то косилки, молотилки, детали грузовиков были. И без обшивки досками — точно. Он был не силен в технике, посему подстраховался беседой с помощником капитана и двумя матросами, но и эта беседа не дала ни малейшей «ниточки». Пароход по пути не заходил ни в один из немецких портов. Почему? Чем вызвана подобная торопливость? Капитан решительно отрицал подобное. Судно заходило в Гамбург и Данциг. Там грузили в трюмы зерно и пополняли запасы топлива. И это отражено в судовом журнале — не желает ли господин полицейский взглянуть? Жирар заставил себя задержаться и допрос начал с моряков, которые чуть-чуть сбились и на миг задумались. Один коротко взглянул на капитана. Жирар, нюхом почуяв нечто важное, попытался изолировать матроса для беседы один на один, но матрос, точно сбросив секундное оцепенение, отвечал уверенно и точно, как и его товарищи. Пришлось признаться в поражении. Но, конечно, и показать большевику, что следователь не такой уж простак, дающий любому краснопузому водить себя за нос. Иронично улыбаясь, он поинтересовался, сколько судовых журналов имеется обычно на борту советских судов и всегда ли команды отличаются столь завидным единомыслием. Капитан не принял шутливого тона. Он отвечал, что журнал один — в этом смысле советские суда не имеют отличий от пароходов любой другой страны, независимо от того, кто управляет ими; что касается единомыслия, то и тут не следует удивляться: советские люди после революции действительно единомышленники и заняты общим делом — строят новое общество. Жирар обвинил капитана в большевистской пропаганде. На том и кончилось.

В это время французские власти (под несомненным давлением левых, прокоммунистических элементов) начали высылку из страны нежелательных иностранцев. Эмиграция встревожилась: у многих отобрали удостоверения, без которых не возобновлялись нансеновские паспорта. Люди лишались работы, жилья и спокойствия, как много лет назад, еще в Болгарии. Дошло приказание и до бывших врангелевских генералов, пяти активных ровсовцев, которые продолжали заниматься политикой (как им объявлялось), несмотря на то, что в те годы, в большинстве своем, занимали мизерные должности, по большей части — мелких служащих, шоферов такси или рабочих автомобильных заводов. Было предложено оставить Париж до 20 апреля генералам Туркулу, Павлову, Кочкииу, Шатилову. Генерал Кусонский, числившийся безработным, получил месячную отсрочку. Выехать предлагалось также журналисту Борису Суворину, генералу Эрдели и Абрамову, переехавшему из Болгарии, члену правления НТСНП Столыпину (сыну убитого российского премьера), ряду членов комиссии, организованной РОВСом для пояска Миллера и Скоблина, и многим другим. В защиту высылаемых выступил эмигрантский комитет во главе с Маклаковым, редакции ряда «независимых» русских газет и журналов, наиболее уважаемые и финансово независимые деятели торговли и промышленности, представители интеллигенции... Многие из высылаемых должны были выступить в качестве свидетелей в предстоящем процессе, сказать свое слово в защиту или против Плевицкой.

Надежда Васильевна за стенами тюрьмы, казалось, теряла всякий интерес к происходящему. Временами и к самой себе, к своей участи. После неоднократных просьб ей вернули, наконец, зеленую Библию и на какое-то время эта Библия как будто взбодрила ее.

Она реже впадала в прострацию, постоянно молилась и даже пыталась заговорить с соседками-воровками. Она похудела на четырнадцать килограммов, требовала врача. Директор тюрьмы поручил доктору Полю освидетельствовать арестованную. Тот нашел у нее нефрит почек, но не в тяжелой или опасной форме. Надежда Васильевна ругала его, ненавидела и боялась. И всем жаловалась на него, писала и говорила, что тюремного костоправа специально наняли уморить ее. Это было форменное помешательство, идея фикс. Соседкам поручили следить за ней днем и ночью: администрация снова опасалась, как бы русская не покончила жизнь самоубийством. Впрочем, вскоре Плевицкая совершенно успокоилась, потребовала тетрадь и чернила, заявив, что намерена писать дневник — надеется продать его за тридцать тысяч франков, не меньше. Деньги ей будут нужны. Петь она больше не сможет, доходов никаких, и она очень потратилась на такси, когда ее чуть не через день возили на допросы, покупала еду, отказываясь от тюремной пищи. От идеи писать дневник она вскоре отказалась, заявив однокамерницам, что дневник — чепуха, она и слова правды записать не сможет до суда, а вот выйдет на свободу и расскажет о себе все так, как сделала это с успехом и «Дёжкином карагоде».

Плевицкая ждала суда, уверенная в своем освобождении...

Глава пятнадцатая. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ ВУ СОУЧАСТИИ

1

В конце концов, не выдержали парижские власти, постоянно подвергаемые критике общественностью и — особо! — левой печатью. «Суд, пусть, наконец, будет суд!» — требовали не только горожане, пресса, но и представители всех слоев страны. Парадокс политической ситуации и в те дни заключался в том давлении, которое осуществляло правое большинство на левое правительство, грозя свалить его. Комиссару Маршу прямо было указано, что дальнейшее промедление и затяжка процесса против большевиков невозможны, что все упущения следствия могут обернуться для него потерей служебного кресла и концом карьеры. Комиссару ничего не оставалось, как излить весь свой гнев и недовольство высокого начальства на следователя Роша. Не выбирая выражений, Марш сказал, что его терпение иссякло окончательно: следствие топчется на месте, над ними смеется весь Париж — от последнего клошара до высшего правительственного генерала. У них есть один выход — скорейшее назначение дня начала процесса. Недостатки следствия, обнаруженные защитой, им придется прикрывать сообща. Ничего другого! Только суд. Пусть, наконец, разразится этот суд, будь он проклят!..

2

«...рассмотрев материалы предварительного следствия по делу об исчезновении генерала Миллера, выслушав заключения прокурора Помонти и ознакомившись с объяснениями защитников, мы выносим решение о предании суду Плевицкой Надежды Васильевны и ее мужа генерала Скоблина (заочно)...

26.1.30 года был похищен Кутепов, а 22.9.37 года при столь же загадочных обстоятельствах исчез его преемник генерал Миллер. Вспомнив обстоятельства покушения, мы приходим к заключению, что бегство Скоблина устанавливает его вину, которая подтверждается всеми свидетельскими показаниями.

Виновность Плевицкой выяснилась также достаточно в процессе предварительного следствия. А именно:

1) При аресте Плевицкая хотела утаить от власти записную книжку мужа, в которой было отмечено свидание с Миллером;

2) Установлена недостаточность легальных средств для того образа жизни, что они вели;

2) Из показаний Плевицкой и генерала Кусонского, передавшего слова Скоблина, явствует, что в день похищения супруги не расставались до 16 часов 30 минут;

4) Находясь в модном ателье, Плевицкая пыталась создать алиби мужу;

5) Поведение Плевицкой после ее ареста является результатом предварительного сговора с мужем;

6) Плевицкая имела влияние на мужа, находилась в курсе всех его дел и не могла не знать о готовящемся похищении Миллера.

На основании этого постановлением предать Николая Скоблина суду присяжных по обвинению: а) в том, что он задержал, лишил свободы и держал в заключении Миллера больше месяца; б) в том, что учинил насилие с заранее обдуманными намерениями. Плевицкой предъявлено обвинение в соучастии свершения данного преступления...»

О решении Плевицкой было сообщено председателем суда. Три дня ей предоставили на подачу кассационной жалобы. Кассацию Плевицкая не подала. Ей официально объявили: дело будет рассматриваться Сенским судом в ноябре или декабре сего года — через четырнадцать месяцев после исчезновения генералов. 12 присяжных. Досье в 2500 страниц. Вызываются 64 свидетеля. Прокурор Помонти взялся доказать вину подследственной, хотя прямых доказательств у него — как все знали — не было. К тому же по закону жена не отвечает за поступки мужа, даже если она заранее знала о его намерениях. Газеты сходились в оценке будущего процесса: судьба русской певицы целиком зависит от часов, висевших в кондитерской. Если она сумеет доказать, что завтракала там с мужем именно в 12.30 (то есть во время начала свидания генералов), затем направились в модное ателье, а Скоблин ждал ее на улице, что около трех часов пополудни они провожали дочь Корнилова (хотя и приехали на вокзал порознь, так как у Николая Владимировича внезапно что-то случилось с мотором автомобиля), — процесс будет ею выигран...

В преддверия открывающегося процесса, который обещал быть несомненно скандальным и захватывающим, общественное мнение французских деловых кругов и широких масс русской эмиграции вновь обратило свои взоры к событиям конца прошлого года. Забурлили страсти. Левые и правые — «стенка на стенку» — пошли друг на друга. После опубликования постановления на какой-то миг наступила напряженная пауза. Все словно прислушиваясь друг к другу, ожидая непредвиденных, серьезных разоблачений, чтобы накинуться сообща на предателя общих интересов, хотя никто не мог еще сказать, в чем они и как каждый относится к заключенной, томящейся в камере столь долгий срок.

Отношение к Плевицкой было, можно считать, выжидательным. Особо активных сторонников в среде русских она не имела. Посему и запоздалое постановление о предании ее суду тоже не вызвало ни удовлетворения, ни особого сострадания людей.

3

Огромная толпа собиралась ранним утром у Дворца Правосудия.

Зал суда оказался переполненным. Все проходы заняты любопытствующими, любителями острых ощущений. божество журналистов, фото- и кинооператоров. В первых рядах — наиболее известные представители русской колонии. Среди них жена Миллера, ее брат и дочь, бывшие белые генералы.

Приводят Плевицкую, одетую во все черное. Она похудела, постарела, но держится хорошо и охотно позирует. Журналисты потребовали разрешение сделать ряд специальных фотографий, и такое разрешение им было предоставлено. Плевицкую защищает Филоненко и Стрельников.

Производится перекличка свидетелей. Не явились Туркул, Борис Суворин и некоторые другие русские, высланные недавно из Франции. Зато по специальному разрешению вызваны в суд генералы Деникин, Шатилов, Кусонский.

Внезапно — общее оживление в зале: вызывается... Троцкий. Все вскакивают. В задних рядах недовольные голоса требуют тишины и соблюдения порядка. Слева поднимается коренастый, широкоплечий господин. Отвечает несколько скованно: «Да, именно он — Троцкий Сергей Владимирович, шофер. Русский...» Всякий интерес зала к нему пропадает.

Оглашается обвинительный акт.

Председательствующий вызывает ответчицу, которая расссказывает суду свою биографию, подробно отвечает на вопросы о первом и втором браке, вызывающие некоторое недоумение в зале. Далее председательствующий дает подробную характеристику Российскому Воинскому союзу, который на протяжении десяти последних лет занимается шпионажем и террористическими актами в Советской России. Раздаются многочисленные голоса протеста сидящих на скамейке руководящих ровсовцев, но председательствующий никак на них не реагирует, объявляя, что главное, чем придется заниматься ему — не установлением характера деятельности военной организации русских эмигрантов, а определением степени участия мадам Плевицкой в похищении генерала Миллера, ибо убийство его еще не доказано.

Подследственной задаются вопросы: Выступала ли она в Америке в пользу советских детей? Правда ли, что в Курске красные называли ее «советской матушкой»?

Плевицкая: Клевета! Такого концерта в Америке я не давала. В Курске меня не могли так звать: мне было тогда всего 35 лет.

Рассказывает, как она и Скоблин провели роковой день, доказывая уже известное следствию алиби мужа.

Председательствующий: На какие средства вы жили? Почему именно вам помогал некто Этингтон?

Плевицкая: Этингтон — очень добрый человек. Он меценат. Помогал мне бескорыстно. Верил в мой талант.

Крик из зала: Этингтон и его брат — советские агенты.

Плевицкая: Это грязная клевета. Бездоказательная к тому же...

Начинается допрос свидетелей, не давший ничего нового.

Два полицейских комиссара, в поддержку председательствующего, выступают с докладами о деятельности РОВСа.

На этом первое заседание, не принесшее никаких сенсаций, разочаровавшее прессу и посетителей, заканчивается...

4

Количество присутствующих в зале суда увеличилось чуть не вдвое. Много русских дам и генералов. Особо много адвокатов и журналистов. Поминутно вспыхивает магний, щелкают фотокамеры. Толпа ожидает, когда доставят подследственную. Наконец, толпа приходит в движение — точно волна прокатывается от стены до стены. Полицейские быстро и незаметно проводят Плевицкую. Она еще более похудела и осунулась. Лицо желтовато-серое, глаза потухшие. На ней прежнее черное крепдешиновое платье с черной широкой лентой, охватывающей ее лоб; она в длинных черных перчатках и шнурованных высоких ботинках. Суетливость толпы, общее любопытство и поминутные вспышки магния раздражают Надежду Васильевну. Она болезненно морщится, отворачивает лицо, закрывается черным шелковым шарфом. В трех шагах на ее пути — жена генерала Миллера Наталья Николаевна, рядом — брат ее мужа и сын Николай Евгеньевич — худощавый молодой человек в очках. За ними еще группа свидетелей: генерал Деникин, вызванный в Париж специальным разрешением французских властей, Шатилов и Кусонский.

Наталья Миллер кажется очень обиженной и заплаканной, с трудом старающейся сохранить спокойствие и собственное достоинство. Она тоже в черном платье, бархатной шляпке. И минимум украшений — лишь золотые сережки, часики на груди, золотая лорнетка. Глаза опущены, губы строго поджаты. Она будто демонстративно не чувствует приближения своей бывшей подруги. И вдруг, не сдержавшись, протягивает к ней руки:

— Надежда Васильевна, вы должны помочь мне найти мужа.

— Боже мой. Я не знаю... Верьте. Я в этом не виновна.

— Заклинаю, скажите правду! Бога ради!

— Господи! Я не виновна ни в чем, повторяю вам...

Секретарь суда монотонным голосом читает обвинительный акт. Маются в сонливой неподвижности двенадцать присяжных — торговцы, чиновники, мелкие рантье. Плевицкая безотрывно смотрит в окно. Иногда — косым, коротким взглядом — на витрину с вещественными доказательствами. Их мало.

Председатель начинает допрос. Переводчик, торопясь, старается объяснить подсудимой общий смысл вопросов и ответов четырех полицейских, вызванных сегодня в качестве свидетелей.

Затем слово получает следователь Рош. Он докладывает: «Комиссар из Гавра с уверенностью свидетельствует, что видел автомобиль советского полпредства, прибывший в порт, после чего на пароход «Мария Ульянова» началась погрузка больших ящиков. Это показалось ему подозрительным и он немедля протелеграфировал в Париж, в отдел политической полиции, откуда ему сообщили, что в его рапорте нет необходимости и он может повредить отношениям между Францией и СССР»... Его коллега, правда, опровергает подобное мнение: он не допускает мысли о том, что тело Миллера могло быть увезено на «Марии Ульяновой»: судно ушло раньше появления подозрительного автомобиля, времени для доставки и погрузки ящиков у злоумышленников просто не было. Третий свидетель, по его словам, хорошо знающий русских из среды бывших военных, дает весьма нелестные отзывы о ближайшем окружении Миллера, а особо — о Скоблине и Туркуле. Отвечая на вопрос комиссара о повторном обыске в советском доме, свидетель выражает решительно: у полиции-де не имелось оснований к новому обыску.

Председательствующий неожиданно патетически обращается к Плевицкой: «скажите, где находится генерал Миллер? Ведь только это может спасти вас».

Плевицкая отвечает. Голос ее дрожит. «Я открыто смотрю в глаза всем французам. Я страдаю больше всех. Господь Бог видит, что я невиновна!..»

Адвокат, поддерживающий истцов (жену и сына Миллера), заявляет, что защитниками подсудимой являются лучшие адвокаты Москвы. Не случайно они были также наняты в июне сего года — в Парижском военном суде состоялся разбор дела журналистов Алексеева и Люби по обвинению в шпионаже. Заседания происходили при закрытых дверях. Благодаря стараниям мэтров Филоненко и Стрельникова суд оправдал обоих подсудимых. Это ли не свидетельство высокой квалификации его московских коллег?.. С бурным протестом выступают Филоненко и Стрельников. Разгорается жаркая дискуссия, во время которой следователь Рош допускает необдуманное высказывание: оказывается, бывший министр внутренних дел Дормуа давал телеграфный запрет на отправку миноносца в погоню за «Марией Ульяновой»...

Комиссар Марш, опираясь на материалы следствия, внезапно выдвигает новую версию случившегося: Скоблин, Туркул и, вероятно, Миллер готовили... убийство Троцкого, которое не свершилось или было отложено из-за нехватки денег, да и Туркул проболтался. У следствия есть доказательства, что поименованные выше лица занимались шпионажем, но не против Франции, а против Советской России. Он просит Плевицкую, называя ее умной и энергичной женщиной, рассказать, как она руководила деятельностью мужа.

Плевицкая отвечает: «Глупой я не была, монстром тоже. Когда генерал Скоблин на мне женился, он взял слово, что я никогда не буду вмешиваться в полковые дела и политику. Я никогда этого не делала».

Адвокат Филоненко сомневается в наличии двух документов, доказывающих, что его подзащитная и ее супруг занимались шпионажем. И просит Марша хотя бы назвать то новое, чем внезапно стало располагать следствие, и указать, когда появились подобные данные. Не отвечая на вопрос адвоката. Марш продолжает задавать вопросы подсудимой.

Марш: в каком часу вы приехали в ресторан?

Плевицкая: Времени я точно не знаю.

Марш: Почему вы не позволили владелице ателье пригласить мужа в салон? Ведь он два часа сидел в авто?

Плевицкая: Муж терпеть не мог, когда я выбирала платья.

Марш: Но за два часа он мог выполнить и какие-то свои дела?

Плевицкая: Да. Вероятно.

Марш: Как любящий супруг мог бросить вас и, не предупредив ни о чем, исчезнуть?

Плевицкая: Значит... Я... Я не знаю... (Плачет).

Марш: Простите, госпожа Миллер была вашей приятельницей?

Плевицкая: Да. Наталья Николаевна — мой хороший друг.

Марш: Вы уже знали, что генерал Миллер исчез?

Плевицкая: Да. Мне сказали, что и мой муж исчез.

Марш: Почему вы тотчас не отправились к госпоже Миллер?

Плевицкая: Вы же человек и должны понять. Я была избалованная жена. Я с ума сошла. Я обо всем забыла, кроме мужа, даже адрес Миллеров забыла.

Следователь Рош: Полагаю, вы просто боялись встречи с женой генерала и ее вопросов?

Адвокат Фнлоненко: Это лишь ваше предположение.

У жены Миллере начинает дрожать подбородок, ей становится дурно, и сын выводит ее из зала.

Рош: Как жаль, господа присяжные, что генерал Кусонский так поздно вскрыл письмо. Какая ошибка! Если бы полицию предупредили вовремя, Скоблин не мог бы бежать.

Легкий смех в зале. Шутку Роша, похоже, оценили.

Вызываются генерал Кусонский и адмирал Кедров. Свидетели отвечают с помощью переводчика, что не могли и предположить, какую важную роль играет полученная ими записка. Филоненко обращает внимание суда на ряд неточностей в ответах свидетелей, на неточные вопросы следствия. Председательствующий останавливает защитника, заявляя, что сегодня судят не Кусонского. Защитник вновь подчеркивает тот факт, что раз Плевицкая не бежала после ночного визита генералов, следовательно, она невиновна. Внезапно выступает комиссар Марш: он просит за протоколировать все, что говорил Фнлоненко о неточности формулировок следователя.

5

Продолжается допрос свидетелей и пикировка адвокатов. События все более запутываются. Судят уже не столько Плевицкую, судят генералов, РОВС, ГПУ, гестапо — кого угодно. Материалов в прессе об этом дне меньше обычного. Как отмечали наблюдательные журналисты, Плевицкая уже вполне освоилась с происходящей процедурой. Она поминутно принимает эффектные позы, изображая то неискушенную школьницу, то впавшую в оцепенение и пригорюнившуюся русскую бабу, неспособную разобраться в происходящем. Часто подносит к глазам платок и вытирает несуществующие слезы. И все время оглядывается на публику, на своих адвокатов и на двух полицейских, застывших сзади.

Генеральный инспектор полиции Монтанель упрекает следователей — и в первую очередь Роша — в плохом расследовании дела. Комиссар Марш согласен: Рош не проследил «Гаврскую версию», не установил, почему судно не прошло через Кильский канал. Следователь Рош отвечает, почему он отказался от «Гаврской версии»: экспертиза показала, что из Парижа в Гавр можно добраться лишь за 3-4 часа.

Монтанель: Как вы относитесь к Кусонскому?

Рош: Поведение его кажется мне странным.

Монтанель: Знаете ли вы о списке агентов, обнаруженном на даче Скоблина?

Рош: Не знаю.

Монтанель: А то, что некоторые из них служили во Французской полиции?

Рош: Мне это не известно.

Марш: Ответ, достойный находчивого следователя.

По залу прокатывается сдерживаемый смех.

Отвечая на вопрос председателя, генерал Шатилов показывает: Скоблин интриговал против Миллера, хотел занять его место. С Плевицкой он встречался на квартире жены генерала Кутепова. Вскоре после похищения Кутепова Плевицкая всегда играла роль друга семьи.

Плевицкая, подтверждая слова Шатилова, добавляет, что Лидия Давыдовна Кутепова всегда нелестно отзывалась о Шатилове, а когда Скоблин впервые представил его, она заметила: «несимпатичное лицо, не правда ли?»

Шатилов: Плевицкая всегда была искусной комедианткой.

Плевицкая неестественно громко смеется.

Филоненко: А что вы делали в Испании, генерал?

Шатилов отказывается отвечать, замечая, что этот вопрос ему уже задавали при высылке из Франции.

Филоненко: У вас есть прямые доказательства вины Плевицкой?

Шатилов: Прямых доказательств нет, но она всегда была злым гением Скоблина.

Председатель: Да? Я понимаю.

Филоненко (Шатилову): Вы контактировали с руководством испанских националистов, с которыми имели отношения и Миллер, и Скоблин, и Туркул, не так ли?

В зале поднимается невообразимый шум. Председатель вынужден объявить перерыв. Первым слово берет Филоненко, чтобы сделать заявление: он убежден, что похищение генералов связано с испанскими событиями. Вызывается свидетель Деникин. Не является ли он родственником Скоблиных?

Деникин: Бог спас. Лично Плевицкую я не знал, на концерты ее не ходил. Скоблина знал мало. Он несколько раз приглашал меня в Брюссель, но я отказывался, подозревая здесь скрытую политическую акцию.

Филоненко: Правда ли, что на заседании национального комитета вы говорили об отношении Шатилова со Скоблиным и большевиками?

Деникин (он держится спокойно и с достоинством): Я никогда не присутствовал на заседании национального комитета.

Филоненко просит прокурора Помонти огласить репорт о заседании национального комитете. Прокурор интересуется, чей это рапорт.

Филоненко: Конечно, это рапорт сюрте!

Деникин: Этот рапорт выдуман от начала до конца.

Филоненко: Миллер давал деньги не только Скоблину, но и Шатилову. На них последний и ездил в Испанию, отвозя туда очередную партию «добровольцев».

Председатель спрашивает Плевицкую, помнит ли она бывшего корниловца Вадима Кондратьева, приятеля ее мужа, которого хорошо знали в эмигрантскиих кругах по антисоветским высказываниям и подозрению в принадлежности к агентам Москвы? К сожалению, задержать Кондратьева полиции не удалось.

Плевицкая уже отвечала на этот вопрос следствия и повторяет, что никогда не знала Кондратьева.

Знает ли она человека по фамилии Этингон. Леонид Этингон?

Плевицкая: Тут ошибка. Я знаю Макса Этингона.

Председатель: это он послал вам из Иерусалима библию? Расскажите суду о нем и о ваших отношениях.

Плевицкая: Макс — замечательный человек, добрый и состоятельный. Он одевал меня с ног до головы. Но не думайте! Я никогда не продавалась за деньги или подарки. Да и Макс никогда не был заинтересован в амурных приключениях.

Председатель: Знаете ли, мадам Плевицкая, где он сейчас?

Плевицкая: Он собирался уехать в Палестину. Он врач-психиатр, кроме того у него меховое дело. Он состоятельный человек. Без его помощи я не издала бы и свои книги.

Председатель: Этот меценат — такой горячий поклонник русской музыки?

Плевицкая: Ну, естественно, поклонник. Он оказывал поддержку и многим другим артистам.

Председатель: Я назову сейчас несколько фамилий. А вы, мадам, постарайтесь вспомнить: где, когда и при каких обстоятельствах вы слышали эти фамилии. Не торопитесь. Я буду говорить медленно. Итак… Игнатий Райс... Этингон Леонид... Эфрон Сергей. Ну, пока и достаточно. Вспоминайте. Эти люди назывались вам на предварительном следствии?

Плевицкая: Нет!.. Я не помню. И никого не знаю. Но слышала о брате Макса. Как будто его, действительно, звали Леонид. Он тоже занимался мехами, много ездил по срочным делам.

Председатель: Благодарю вас, мадам, за ценные сведения.

В зале голося, шум, насмешливые возгласы. Председатель объявляет заседание закрытым.

6

Председательствующий начинает новое судебное заседание с того, что повторяет вопрос Плевицкой: не вспомнила ли она хоть одну из названных им фамилий? Передает бумагу переводчику, тот читает отчетливо: Игнатий Райс[15], Леонид Этингон, Сергей Эфрон...

Плевицкая беззвучно шевелит губами — повторяет. Нет, она никого не знает. И не видела. Лишь слышала как-то от доктора Макса Этингона, что у него есть брат. Больше, к сожалению, ей добавить суду нечего...

Вновь вызываются свидетели: дама средних лет Кривошеева — она последняя видела Скоблина, который явился к ней ночью, попросил взаймы 200 франков и стакан воды; затем некто Райгородский — у него отдыхала ночью Надежда Васильевна после того, как целый день бродила по Парижу. Узнав из газет, что ее ищут, Райгородский на такси отвез ее в Галлиполийское собрание. Полковник Федосеенко, выпятив грудь, тоном декламатора заявил, что является агентом Москвы, став таковым по приказу Миллера. Федосеенко предупреждал Миллера об отношении Скоблина, но ему не поверили — поэтому и исключили из РОВСа.

Список свидетелей все увеличивался... По требованию защиты показания дают: бывший адъютант Корниловского полка полковник Трошин (он и капитан Григул были свидетелями того, как Скоблин в Озуаре отдавал последние приказания прислуге перед бегством); вновь — известный журналист и «разоблачитель агентов-двойников» Бурцев (в 1934 -году из одной сотрудничающей с ним конторы он получил данные о том, что Скоблин — немецкий и советский агент, участвовавший в похищении генерала Кутепова); бывший сотрудник советского полпредства Беседовский, который заявил: «Один из бывших коллег говорил мне, что нам известно все, что делается вокруг Кутепова — от известного генерала, мужа известной певицы; корабельный агент, фамилия которого, к сожалению, не сохранилась в протоколах: («Я поднялся на борт «Марии Ульяновой» без четверти четыре. Грузов в ящиках обнаружено не было. Я сидел в каюте капитана, когда пришел матрос и что-то доложил. Капитан бросился из каюты так поспешно, что меня это удивило и я спросил: не случилось ли на борту несчастья? Капитан ответил, что все в порядке. В начале пятого я спустился на берег... Судно вскоре отшвартовалось»).

Филоненко задает вопрос корабельному агенту: «Почему судно направилось в Ленинград, минуя Кильский канал, кружным путем? Не связано ли это с боязнью подвергнуться обыску?»

Корабельный агент подтверждает подобную возможность. Его поддерживают два таможенника, бывшие тогда на причале. Один утверждает: на пирс прибыл грузовик забрызганный грязью. Три матроса с трудом сгрузили ящик и подняли на борт. Кому принадлежал грузовик, он сказать не может... Защитник вновь привлекает внимание присяжных к уже рассмотренному судом факту — доказано, что таинственный грузовик прибыл в Гавр в 3 часа. Расстояние более двухсот километров. Следовательно, он выехал из Парижа до покушения на Миллера, которое произошло около часу...

Председательствующий делает заявление: в суд явился бывший министр внутренних дел Дормуа и передал письмо, в котором изложены причины, мешающие ему публично давать показания, так как они явятся разглашением правительственной тайны. Как бывший член Правительства Дормуа не считает себя вправе давать оценку действий своих коллег. Однако если высокий суд сочтет необходимым, Дормуа готов представить отчет парламенту или своим избирателям.

Обратившись за советом к прокурору Помонти, председатель сказал, что ответ Дормуа вполне обоснован и соответствует французским законам.

Узкий коридорчик соединял зал с комнатой, где сутками томились свидетели. Мрачно. Сыро. Деревянные скамьи, чугунная печь. Давно не мытое серое окно. Свидетели остерегаются говорить между собой: ни для кого не секрет, что среди них имеются и «информаторы». Вот день назад адмирал Кедров обменялся несколькими репликами с Кусонским. Десятиминутный их разговор, подслушанный кем-то, был немедля доложен председательствующему и комиссару Маршу, которые уже на следующем заседании потащили недоумевающего адмирала к следовательскому барьеру...

Старый адвокат Морис Рибе, поседевший на процессах во Дворце Правосудия, отлично знающий дело и владеющий голосом, упорно «выстраивал» версию, преследуя чисто политическую цель. Казалось, Плевицкая его нимало не интересовала. Он старался доказать: генерала Миллера советские агенты завлекли в «Советский дом» на перекрестке Жасмэн-Рафе и бульвара Монморанси, убили, а его труп скрытно, возможно, в ящике на грузовике советского полпредства переправили в Гавр, где перегрузили на пароход «Мария Ульянова», чтобы отвезти в Россию. Впрочем, и у Рибо явно не хватало доказательств по всем пунктам, и он, первый, хорошо понимая это, упорно продолжал отстаивать свою версию.

7

Первым словом предоставляется Рибе.

Рибе: (вопрос Кедрову): Правда ли, вы сказали: в этом деле надо давать показания не по совести, а по обстоятельствам?

Адмирал Кедров: Ничего подобного не было сказано! Прошу переводчика господина Цапкина быть максимально точным. Кусонский сказал мне: «Кажется, я перестарался», а я ответил: «Никогда не следует слишком стараться. Все нужно делать в меру»...

Рибе: Ответ дан свидетелем не по существу. Прошу вызвать сына генерала Миллера... — Не знает ли он о том, что Туркул не раз заявлял о необходимости убрать начальника РОВСа?

Сын Миллера подтверждает это. Однако адвокат Филоненко заявляет, что Туркул допрашивался и обыскивался своевременно. Против него и Шатилова нет никаких улик.

Эксперт Феврие докладывает о материальных расходах семьи Скоблина-Плевицкой.

Филоненко, возражая, приводит данные, полученное от Плевицкой. Здесь учтены гонорары за концертные выступления и суммы, выданные ее супругу от имени РОВСа и через «Внутреннюю линию». Его данные существенно расходятся с данными экспертизы. Феврне доказывает, что семья никогда не располагала значительными суммами.

Тщательно протоколируются оба мнения.

Дают показания: редактор газеты «Возрождение» Семенов, акомпаниатор певицы Дубенский, эмигрант Зензинов, тюремный врач доктор Поль; журналист Борис Суворин, активные евразийцы Клешины, генерал Иван Егорович Эрдели, председатель комиссии, созданной РОВСом в целях поиска похищенного Миллера, бывший генштабист, работающий ныне в Париже шофером ночного такси; снова журналист Вакар (газета «Последние новости»), некий Пика, который видел Миллера в день исчезновения у метро в непромокаемом пальто (которое, по словам Натальи Николаевны, находится дома); капитан Григул, продемонстрировавший записную книжку Скоблина, содержание которой вызвало споры и разнородные мнения... Показания всех вышеназванных свидетелей не содержали никаких новых сведений, которые могли бы реально помочь суду...

Председательствующим с сожалением было отмечено, что следствием пока по-прежнему не допрошены генералы Федор Федорович Абрамов и Антон Васильевич Туркул, до сих пор не получившие право на въезд во Францию. Между тем их показания, показания людей, чрезвычайно близких к обоим исчезнувшим генералам, возможно, смогли бы прояснить ряд важных моментов, дать новый толчок следствию, прояснив заодно и кое-какие обстоятельства жизни небезызвестного полковника Монкевица, исчезнувшего в начале тридцатых годов и вроде бы появившегося в Москве не то в качестве пленника, не то сотрудника ОГПУ. И французская полиция, и представители русского «Воинского союза» должны помнить, что именно Монкевиц давал весьма нечеткие показания по делу генерала Кутепова, исчезнувшего при столь же загадочных обстоятельствах, как и нынешние...

С согласия присяжных оглашается сенсационное сообщение газеты «Пари Суар» от 11 декабря 1938 года. Здесь помещено сообщение о смерти двух русских эмигрантов, имеющее несомненно связь с похищением генерала Миллера.

Некая госпожа Годи свидетельствует: «Ее бывший сожитель Сенько и его друг полковник Чимерин умерли подозрительной смертью, потому что слишком много знали о похищении начальника РОВСа». Чимерин, обладающий, по-видимому, секретными документами, передал их Сенько и просил хранить у себя. После этого Чимерин исчез, а позднее, дней через десять, его труп был извлечен из Сены. Полиция и судмедэксперты почему-то решили, что это самоубийство в припадке безумия. Узнав о смерти абсолютно здорового человека госпожа Годи решила пойти в полицию, но Сенько умолял ее не делать этого, иначе и его жизни будет угрожать смертельная опасность. На другой день Сенько был обнаружен мертвым, и снова полиция определила, что имеет дело с самоубийством. Однако госпожа Годи сочла, что ее сожитель был сначала отравлен, а потом повешен. Она просила через газету, чтобы и ее допросили в суде. Газета сразу устроила анкету среди врачей, принимавших участие в осмотре обоих трупов. Смерть полковника показалась весьма подозрительной. Труп Сенько исследован не был: он таинственно исчез!..

Было оглашено письмо вдовы генерала Кутепова, присланное из Югославии в адрес суда. Лидия Давыдовна писала: она, де, не знает, участвовали ли Скоблин и Плевицкая в похищении ее мужа. Но когда она жила у сестры в Риге, Плевцкая и Скоблин приезжали туда и вели себя весьма странно — неоднократно доказывали, что Миллер стар и должен отказаться от руководства РОВСом. После похищения ее мужа семь лет назад Плевицкая каждый день бывала у нее в доме и все уверяла ее, что Александр Павлович жив. Когда Надежду Васильевну спрашивали, на чем основана ее твердая вера, она отвечала, что видела это во сне и ничуть не сомневается.

Председательствующий просит подсудимую прокомментировать это письмо.

Плевицкая: «Я не могу сказать, с кем Скоблин мог встречаться в Риге. Он постоянно был со мной. К Кутеповой я приходила для того, чтобы вместе с ней поплакать, вспомнить дорогого Александра Павловича и погоревать вместе. Наше пребывание в Риге не было связано с политикой, в которой я, — как уже не раз говорила здесь, — ничего не понимаю».

Показания дает эксперт Блюменфельд. Ему удалось расшифровать переписку мужа и жены Скоблиных при помощи зеленой Библии. Он заявляет, что переписка не дает никаких серьезных обвинений против генерала и актрисы. В письме, правда, есть утверждения, что Миллер стал стар и его надо заменить другим лицом. Филоненко возражает: уже давно доказано, что зеленая Библия не служила шифром — это не подлежит сомнению. Блюменфельд рассказывает о всех своих впечатлениях после ознакомления с перепиской:

«Плевицкая чрезвычайно умная женщина, отлично понимающая все, что вокруг нее происходит, быстро схватывающая суть любого вопроса», — заявляет он.

Плевицкая: «Я все понимаю и рада, когда мне делают комплименты. Я — умная, но не подлая. Ум у меня не злой и никакого зла я никогда никому не причиняла».

Основатель газеты «Единый фронт» Павлов на вопрос председателя о профессии под смех зала отвечает: «Эмигрант. Высланный из России... Затем из Болгарии... Теперь — из Франции».

Комиссар Рош оправдывается: «У меня были о вас крайне неблагоприятные полицейские сведения».

Свидетель протестует против попытки изобразить на суде всех русских эмигрантов темными личностями, оклеветать их. Филоненко подчеркивает: теперь доказано» что против Павлова были выдвинуты обвинения, оказавшиеся после проверки неосновательными. Что касается показаний госпожи Годи, нет сомнений, и они построены лишь на собственных фантастических предположениях, без учета реальных фактов.

Допрашивается бывший контрразведчик ротмистр Баранов, работающий ныне ночным сторожем. Он заявляет, что в 1919 году подсудимая была в очень хороших отношениях с большевистским комиссаром Шульгой и комендантом Домбровским, известным своей жестокостью.

На вопрос председательствующего Плевицкая объясняет: «Я их, действительно, знала, но дружбы с ними никогда у меня не было. После того как французы покинули Одессу, меня вместе с актрисой РощинойИнсаровой выбросили из гостиницы, где мы жили. Я пошла к Домбровскому и он приказал дать ей квартиру. Вот и все!»

8

Предедатель интересуется его профессией.

Алексинский: Я — русский литератор, пишущий на французском языке. Я являюсь лидером русской социал-демократии и играю — могу сказать без излишней скромности — руководящую роль в русской демократии. Суд может убедиться в этом путем опроса моих коллег, который я могу назвать тотчас же.

Председатель, прервав свидетеля, решительно говорит, что все высказанное Алексинским не имеет отношения к делу, он предлагает сторонам задавать вопросы свидетелю.

Филоненко: Знает ли господин Алексинский, что Надежда Васильевна Плевицкая неграмотна?

Алексинский: Не неграмотна, господа судьи. Но делает по 10-12 ошибок в каждой фразе.

Допрос свидетелей заканчивается. Объявляется очередной часовой перерыв. По возобновлении судебного заседания наплыв публики настолько увеличивается, что уже через полчаса приходится закрыть двери. Жандармы, несшие охрану, получают строжайший приказ никого не впускать. Тут же произошел и любопытный комический эпизод, ибо охранники, не знающие в лицо Председателя, отказали ему в праве прохода внутрь помещения. Председателю пришлось долго убеждать жандармов, что дело без него слушаться не может, но его гневные возгласы ничего не дали. Пришлось вызвать жандармского офицера, который и провел Председателя в зал. Судебное заседание началось с опозданием. Председатель, заняв свое место, с облегчением заявил об окончании судебного следствия и предоставил слово защитникам.

Адвокат Стрельников — в мантии, плотный и крепко сбитый, с большим перстнем на левой руке, который он часто крутил, — неожиданно... отказался от слова, заявив, что, будучи в недалеком прошлом белым офицером, сомневается в том, что сможет быть достаточно объективным в данном деле. Однако он обязан подчеркнуть: белая армия России всегда была боевой частью союзных армий, совместно проливающей кровь в течение долгих лет мировой и гражданской войны. Он сел, уронив пухлое лицо на руки и задумался, словно забыв даже то, где находится. Его речь без сомнения произвела впечатление на собравшихся.

Вслед за ним слово получает присяжный поверенный Филоненко. Он поднимается — коренастый и самоуверенный, — стоит, твердо и широко расставив ноги. Его речь, проникнутая гневом, направлена в первую очередь против представителей следствия, которых он обвинял в безобразном поведении всего расследования. «Ни у кого нет доказательств вины той, которую судят, а пока содержат в тяжких тюремных условиях, подвергая бесчисленным допросам и моральным мучениям», — говорит он.

Слушая речи русских юристов и французских представителей судебных властей, которые ей переводил Цапкин, Плевицкая сидит согнувшись, прикрыв лицо левой рукой в черной лайковой перчатке, как будто только сейчас впервые поняв, что ей угрожает.

Конец своей речи Филоненко обратил целиком к присяжным. В ней имелся излишний пафос и уверенность, которую многократно подчеркивала его поза, но следует признать, что выступление русского адвоката, пожалуй, сильно подействовало на чувства собравшихся в зале. Только присяжные реагировали на нее вяло. По их бестрастным лицам и одинаково усталым позам трудно было предположить, куда направлены мысли, что у каждого на уме, и к какому выводу он склоняется. Опытный защитник, перестраиваясь на ходу и меняя тональность выступления, стал обращаться исключительно к присяжным с еще большим пафосом и напором.

«Какая ужасная драма развивается здесь, перед вами, господа присяжные! — восклицал он. — Какая ужасная драма разъединила этих женщин! Какой ужасный секрет таится в голове подсудимой, бледное лицо которой говорит яснее любых слов покаяния. Я хочу вновь и вновь подчеркнуть, господа присяжные, что в нынешнем процессе речь идет не столько о похищении светлой памяти генерала Миллера, не только об очищении его имени от всевозможных нападок, но и о чести всей русской эмиграции во Франции. Плевицкая, по моему глубокому убеждению, не виновна в покушениях на видных деятелей русской эмиграции — в вызове за пределы страны Миллера, в похищении генерала Кутепова. Известная русская актриса — слабая женщина, господа. Это доказывает отсутствие фактов у следствия или неверное их толкование. Обратите внимание хотя бы на первый. Плевицкая спокойно выбирала себе платье в то время, когда ее муж Скоблин предавал Миллера, и она знает об этом?»

Филоненко подробно останавливается на ошибочном толковании действий Скоблина и Плевицкой в день похищения, анализирует не получивший достаточного подтверждения тот факт, что они не остановились на вилле, а внезапно вернулись в город, чтобы переночевать в одном из отелей. Следствие уверяет: их тянуло на место преступления, как тянет каждого преступника туда, где он осуществил свою злую роль и совершил тяжкое правонарушение. Но факты, где факты, господа?!. Следователь Рош всеми силами поддерживает версию, что Скоблин и Плевицкая еще задолго до похищения генерала Кутепова, являлись опытными, хорошо оплачиваемыми агентами Москвы. Отсюда, мол, и обилие денег, позволяющее покупать одно за другим — и виллу, и автомашины, и придерживаться того образа жизни, который они широко демонстрировали. После похищения Кутепова их материальное положение еще более улучшилось, а Плевицкая, де, не смогла дать правдоподобное объяснение этому. Утверждается, что русская актриса все великолепно знала и всецело руководила мужем, получала и отправляла шифрованные им письма, хотя на суде она предстала перед всеми малограмотной, ограниченной, с трудом оценивающей все происходящее. Значит, опять голословное утверждение. Этого мало, чтобы решать судьбу человека...

Слово получает Марш. Обращаясь к Плевицкой, комиссар патетически восклицает: «Есть еще время, мадам Плевицкая, сказать правду. Скажите, что вы сделали с генералом Миллером? Вас умоляют об этом вдова и его сын».

Пауза. Гробовая тишина воцаряется в зале. Надежда Васильевна начинает все судорожней дышать, всхлипывает и рыдает. Вопрос Марша остается безответным. Он обращается к присяжным: «Эта женщина, которая сидит на скамье подсудимых, — изменница и предательница. Она недостойна даже вашего презрения!» — и Марш вновь подробно рассматривает разные версии исчезновения Миллера, выставленные свидетелями и защитой во время предварительного и судебного следствия. По его глубокому убеждению, единственно правильная версия — это след, по которому сознательно не пошла французская полиция, получившая приказ министра внутренних дел Дормуа, след, который из Парижа ведет в Гавр, а оттуда на борт советского судна.

Собравшиеся аплодируют. Комиссар поднимает руку: он требует тишины. Он продолжает: «Остальные версии исчезновения генерала Миллера и бегства Скоблина созданы искусственно и не имеют никаких оснований». Марш не скупится на упреки в адрес полиции.

Пытаясь утешить плачущую госпожу Миллер, Марш заканчивает свою речь такими словами: «Плевицкая не пожалела вас, мадам. Французское правосудие не пожалеет Плевицкую!»

Общие аплодисменты.

Слово предоставляется прокурору Помонти.

В своей сравнительно короткой речи прокурор указывает, что по суду совершенно безразлично, какими мотивами руководствовалась Плевицкая и Скоблин, кого они представляли на французской земле — агентов ГПУ, свою русскую разведку или немецкое гестапо. Присяжные должны вынести свое решение о вине Плевицкой (ее и только ее мы можем судить сегодня!).

По мнению прокуратуры, Плевицкая, как было доказано на процессе, является сообщницей своего мужа и ответственна перед законом... Поэтому правосудие требует для Плевицкой пожизненной каторги!

В зале точно разорвалась бомба. Невообразимый шум. Голоса и выкрики с мест сливаются в общий гомон. Громко рыдает Плевицкая. Она откидывается назад и сидит так всю остальную часть заседания, не проявляя, кажется, более никакого интереса к тому, что происходит в зале.

Защитник Филоненко в резкой форме полемизирует с Помонти. Он заявляет: как и во всяком процессе, проходящем во французском суде, и ныне не может быть речи о мщении, лишь о правосудии. Посему он обязан помочь добиться истины, чтобы восторжествовало, наконец, правосудие. Из-за этого ему придется говорить о некоторых вещах, о которых, может быть, и не следовало говорить тут — об очень резком выступлении против военных кругов русской эмиграции, без учета того, что и здесь имеются разные течения, интриги, недопустимые экстремистские представители наподобие генерала Туркула и некоторых других. Во всем этом французскому судопроизводству разобраться трудно. Во всяком случае, данное судебное разбирательство не установило истины и не доказало вины Плевицкой. Также голословны все данные о «Гаврской версии», не имеющие документальных доказательств и основанные лишь на показаниях весьма противоречивых и случайных лиц, многие из которых не внушают абсолютно никакого доверия (Туркул и его окружение, например, как и многие другие военные русские эмигранты из самых разнообразных групп, чье политическое лицо также весьма неопределенно).

Адвокат Филоненко продолжает свою речь. Прежде всего мэтр делает заявление: он считает свою основную задачу в том, чтобы вести защиту Плевицкой только на основании законов Франции.

Перейдя к подробному разбору улик, Филоненко вновь и вновь подчеркивает, что ни один свидетель не привел мало-мальски серьезных доказательств вины его подзащитной. Филоненко просит особо отметить, что вокруг процесса Плевицкой создалась крайне неблагополучная, нездоровая атмосфера, вследствие сильной агитации в печати и обществе. Она способствует поддержанию крайне негативного отношения к широко известной в мире исполнительнице русских песен. Ему же, защитнику, бороться не с кем. Он вынужден «бороться с пустым местом». Плевицкая оказалась чуждой местному обществу. Вокруг нее была искусственно создана атмосфера недоверия и подозрительности — так называемый «неблагоприятный климат», укрепившийся еще более отдельными тенденциозными свидетелями. В этой связи адвокат подвергает критике и выступление прокурора (он, например, утверждал, что Плевицкая — злая и безжалостная женщина. Откуда он это взял, какие есть тому доказательства?); тенденциозное очернительское выступление Мацылева, который в прошлом был обязан жизнью его подзащитной; пристрастные показания редактора газеты «Возрождение» Семенова, который голословно утверждал, что Плевицкая давала в Америке концерты в пользу «красных детей», в то время как точнее было бы сказать «в пользу голодающих детей в Советской России», в пользу известной организации Гувера, что совсем не одно и то же. Можно назвать такое безосновательной попыткой объявить мецената и состоятельного человека, врача-психиатра Макса Этигона чуть ли и не самым крупным агентом ГПУ, или яростные свидетельства против Плевицкой генерала Эрдели, который сам должен вскоре предстать перед судом по обвинению в растрате.

Прерывая Филоненко, Марш ставит вопрос своему опытному русскому коллеге: почему же тот не заявил обо всем этом, когда свидетель Эрдели давал показания у барьера.

Не отвечая на вопросы Марша, Филоненко приступает к опровержению ответов генерала Шатилова и рассмотрению всего жизненного поведения генерала.

Филоненко суммирует все сказанное на суде по вопросам, связанным с доходами семьи Плевицкой и Скоблина. Он бросает много упреков следствию в грубом искажении сумм, получаемых супругами, и путанице в указании источников. Основной источник доходов — широкая концертная деятельность его подзащитной, оплачиваемая высокими гонорарами. Генерал Скоблин, как показывали многие, имел доход и по «Внутренней линии», так как Миллер располагал суммами в несколько миллионов франков, оставшимися после похищения Кутепова. Небольшая вилла и подержанная автомашина — вовсе не признак богатства семьи.

Затем Филоненко переходит к вопросу о соучастии Плевицкой в похищении генерала Миллера. Ни один из допрошенных тут свидетелей не представлял ни подлинного письма или записки, проливающих свет на свершившиеся события. Что касается нескольких писем, полученных Плевицкой, они явно были адресованы генералу: могла ли неграмотная или в лучшем случае малограмотная актриса разбирать сложнейшие ходы, для ознакомления и расшифровки которых даже комиссару Маршу понадобилось не менее недели. Филоненко категорически отвергает таинственную историю с зеленой Библией, которая, по словам обвинения, нужна была лишь как ключ к шифру. Адвокат вновь — в который раз! — возвращается к этому вопросу, доказывая, что неграмотная Плевицкая не смогла бы расшифровать письмо по библии... Филоненко употребляет все свое красноречие, нападая на Кусонского, показания которого «ложь с начала до конца». Сомнительное, подложное алиби, которое якобы выдумала Плевицкая, на деле является ловкой выдумкой самого Кусонского, который успел выпустить Скоблина, но почему-то задержал адмирала Кедрова. Весьма умело ставит под сомнения Филоненко и показания других свидетелей обвинения. Свою трехчасовую защитительную речь, произнесенную с блеском и подлинным ораторским искусством, адвокат защиты заканчивает патетическим призывом к присяжным. По его словам, все монахини тюрьмы, где томится Надежда Васильевна Плевицкая, молятся за ее оправдание.

— Господа присяжные! Мы пришли к выводу во время столь долгого процесса: вина Плевицкой не доказана. Я подчеркиваю — не доказана. Весь уличающий ее материал состоит исключительно из голословных утверждений, зачастую противоречащих друг другу... Во имя правосудия я прошу вас, господа присяжные, об оправдании моей подзащитной!

В зале разражается подлинная буря. Председатель с трудом наводит порядок, выдворив многих присутствующих из зала, после чего вновь обращается к Плевицкой:

— Имеет ли подсудимая что-нибудь прибавить к речи защитника?

Плевицкая некоторое время молчит. Потом ее плечи начинают сотрясаться от глухих рыданий. Слова она произносит с трудом: «Я — сирота, господа. У. меня есть один свидетель — Бог. Он знает, что я в жизни никому... никому не сделала зла. Кроме любви к мужу, я ничего в жизни не знала... И за это теперь я отвечаю», — согнувшись, будто от страшной боли, она опускается на свое место. Подсудимую пытаются поднять, но ноги не слушаются ее. Она вновь падает на скамью...

Председатель оглашает семь вопросов, поставленных судом суду присяжных.

1. Было ли произведено похищение генерала Миллера не Плевицкой, а другим лицом?

2. Длилось ли лишение свободы генерала Миллера больше месяца?

3. Была ли Плевицкая сообщницей при похищении генерала Миллера?

4. Было ли совершено на генерала Миллера нападение с целью лишить его жизни?

5. Если было, то с заранее ли обдуманным намерением?

6. Имело ли место заключение генерала в ловушку?

7. Установлено ли сообщничество Плевицкой в завлечении Миллера в ловушку с целью лишения свободы?

(Непосредственно к Плевицкой относятся вопросы 3 и 7)...

В 5 часов 20 минут 15 декабря присяжные заседатели удаляются в совещательную комнату.

Председатель, обращаясь к публике, предупреждает, что каков бы ни был вердикт присяжных, публика, собравшаяся в зале, должна соблюдать полный порядок и тишину. Виновные в малейшем нарушении порядка или в каких-нибудь выкриках будут немедленно арестованы и преданы суду...

В зале суда наступает гнетущая тишина...

Старшина присяжных оглашает вердикт.

На все семь вопросов присяжные отвечают утвердительно (как заявлено позднее, решение принято большинством: 11 — за и 1 против). Большинство признали наличие смягчающих вину обстоятельств...

Прокурор на основании вердикта присяжных требует для подсудимой максимального наказания — пожизненной каторги.

В зале — гул возмущенных и радостных голосов, истерические женские выкрики. Филоненко просит суд ограничить наказание заключением в тюрьму на пять лет, принимая во внимание крайне болезненное состояние его подзащитной, которая с большим трудом перенесла предварительное заключение.

Председательствующий вновь обращается к Плевицкой с предложением сказать что-то.

Плевицкая встает с трудом, раскрывает рот, но сказать ничего не может. Пауза затягивается.

Внезапно, с неожиданным спокойствием и самообладанием, будто речь идет не о ней, Плевицкая опускается на скамью. Она спокойно перебрасывается несколькими репликами со своими защитниками. Зал замолкает: на публику этот внезапный переход к полному спокойствию производит явно неблагоприятное впечатление...

Суд удаляется для определения размера наказания.

Журналисты атакуют адвоката Филоненко с целью узнать, не будет ли Плевицкая подавать кассационную жалобу. Фотографы беспрерывно снимают ее. Плевицкая внешне абсолютно спокойна.

Ровно в шесть часов появляются члены суда. Председательствующий оглашает приговор: Плевицкая приговаривается к 20 годам каторжных работ и высылке из Франции на десять лет. Гражданский иск удовлетворяется в размере одного символического франка. Кроме того, на Плевицкую возлагаются все судебные издержки, достигающие значительной суммы.

Плевицкая выслушивает приговор, застыв, закрыв лицо руками.

Председательствующий объявляет заседание суда оконченным.

Приговор производит сенсацию: никто из присутствующих не ждал столь сурового наказания. Собравшиеся уверены, что при пересмотре дела в кассационной инстанции приговор будет смягчен. Высказывались мнения большинства: думали, ну, дадут год тюрьмы и тут же выпустят — ведь 14 месяцев просидела Плевицкая за решеткой... Ну, максимум, что ожидает актрису, чья вина так и не доказана, три-пять лет. Ведь ей уже 52 года. Изумленными казались даже адвокаты госпожи Миллер, свидетели, журналисты...

Обращает на себя внимание один из присяжных. Он сидит четвертым с края — человек с пышными гэльскими усами, выпученными рачьими глазами, лицо его выражает непреклонную злобу. Неизвестный резко и шумно оттолкнул стул, повысил голос, обращаясь к адвокату. Именно его поведение, по общему мнению, и вызвало прецедент для кассации. Входя в зал, господин сделал заявление журналистам и сообщил, как проходило голосование присяжных, что строжайше запрещается судебной процедурой...

Парижские газеты оживленно обсуждали слишком суровый приговор, по-разному объясняя его. Прежде всего все ссылались (как и подобает органам различных политических партий) на ряд важных государственных соображений, из которых на первое место все ставили перелом в общественном мнении и веру во франко-советский пакт; во-вторых, заметно ухудшается отношение к иностранцам вообще (французам надоели заговоры, сведение эмигрантских счетов и политические преступления на их земле); и наконец, факт, что все присяжные по воле случая оказались людьми крайне правых взглядов.

К адвокатам ни у кого не могло быть никаких претензий. Филоненко, казалось, сделал все, чтобы облегчить участь своей подзащитной. Что касается Стрельникова, то сам факт его появления на процессе представлялся многим несколько загадочном. Лишь перед процессом Плевицкая внезапно заявила, что хочет иметь второго адвоката и им будет не кто иной как Стрельников. Адвокат, по общему признанию, не понравился ни публике, ни присяжным. Он не столько защищал подсудимую, сколько выгораживал французскую полицию, запутывал «Гаврский след» и старался всячески опорочить военные круги русской эмиграции.

Из зала суда Плевицкая вышла спокойная, словно окаменевшая. Отворачивая лицо и не отвечая на вопросы журналистов, она, не убыстряя размашистого шага, добралась до полицейской кареты и, не оглядываясь, поднялась внутрь.

Возвратясь в тюремную камеру, Надежда Васильевна поужинала и легла спать. Двум женщинам из уголовных (первые «подсадные утки» были к этому времени заменены, так как не смогли выведать ничего, представляющего хоть какой-то интерес для полиции) приказали не спускать глаз с русской, боялись ее самоубийства.

Заключение Плевицкой было определено отбывать в женской каторжной эльзасской тюрьме в местечке Агепо, известной своей суровой дисциплиной и режимом (письма раз в месяц, свидания раз в год, разговоры на первые пять лет во время работы и прогулок запрещены и т.д.).

Конец дня, вечер и особо ночь Плевицкая провела в состоянии, близком к помешательству. Она снова и снова возвращалась к своей жизни со Скоблиным, особенно к последнему году ее. Вспоминала детали и всякие мелочи, казавшиеся необыкновенно важными, а на самом деле бывшими сущей безделицей, которые и в голове держать не стоило...

Ей вспоминался муж и — тяжкая перемена, давившая его все последние годы. На людях еще держался, а дома, наедине, словно черная туча накрывала его.

Плевицкая стала вспоминать, когда же случилось это точно. И долго мучилась, не могла вспомнить. А потом вдруг точно буквы горящие на тюремной стене стали высвечиваться. И в слово огненное медленно складывается — «Ва-дим», «Ва-дим», «Вадим». Плевицкая тут же спомнила тот теплый сентябрьский вечер, когда Скоблин вернулся из Парижа в Озуар ла Феррьер. Он был за рулем. А рядом — незнакомый, но словно виденный уже где-то сухощавый господин неопределенного возраста, не то француз, не то итальяшка — по виду черномазый, вертлявый, с набриолиненными блестящими черными, как склеенными волосами и загорелым, маленьким, как сухая груша, лицом лилипута. Она еще очень удивилась тогда, когда он подошел, галантно поцеловал руку хозяйки, представился — «Вадим Кондратьев, журналист» и заговорил по-русски. Торопливо и не четко произнося слова. Он не понравился ей сразу — своей вертлявостью и суетливостью. Но стал довольно частым гостем семейства Скоблиных. И всегда его привозил сам хозяин. Иногда его оставляли на ночь, если ужин затягивался, но рано утром он исчезал внезапно, незаметно, не сказав никому ни лова... Да, вот откуда шла опасность ее дому, семье и ей лично. Точно Плевицкая сразу увидела, угадала, почувствовала некие черные флюиды, идущие от Вадима Кондратьева, которого она позвала про себя «козлом», «сыном сатаны» и почему-то «колченогим», хотя Вадим сохранил вполне офицерскую выправку и совершенно не хромал... У нее он рождал неясные, но одинаковые предчувствия. От него пахло опасностью. Надежда Васильевна как-то сказала об этом мужу. Тот отмахнулся: пустое, он добрый и, как все мы, несчастный парень, у него финансовые неурядицы и нелады с нансеновскнм паспортом. Потерял, просрочил — что-то такое. Можешь не обращать на него внимания. Впрочем, он говорит, что скоро уезжает в Германию. Возможно, и не увидишь его больше.

Она обратила внимание на слова мужа «несчастный, как все мы» и вспомнила их. И вот теперь, уже после процесса, на котором фамилия «Кондратьев» упоминалась несколько раз, в тюремной камере, вечером, Плевицкая, будучи очень суеверной, корила себя за то, что не доверилась своим ощущениям и не остерегла по-настоящему мужа — не отвела от их семьи беду. Сейчас она знала, что еду эту принес Кондратьев, с него все началось.

На какое-то короткое мгновение к Плевицкой пришло успокоение, родилась надежда на то, что суд вроде бы и не окончен. Она обратится к высшим властям Франции, к президенту, Филоненко найдет самые нужные и самые важные слова о ее невинности, и все поверят им, двери тюрьмы откроются, к ней вернется прежняя спокойная жизнь, возобновятся гастроли. Повсюду ее приезду будут рады. Зрительские симпатии, аплодисменты, цветы, — как в прежние годы — в каждой стране, в каждом концертном зале... Ее ждут люди. Они благодарны, они счастливы. Арестантке даже показалось, она видит толпу ожидающих зрителей. Показалось, она слышит сильный запах так любимых ею роз...

И тут же настроение Плевицкой отчего-то резко переменилось. Навалилась у стал ось, страх, охватило чувство безнадежности. Она пропала. Она осуждена навек — в этих тюремных стенах, как в могиле. Ее и похоронят тут безлюдно и никто не узнает, где ее могила, никто не придет помолиться за нее и положить хоть один цветочек... Ей захотелось бежать. Бежать, куда угодно, — вдоль по дороге, по аллее, обсаженной березами, у которых переплелись ветви верхушек, образуя как бы шатер; по улице, наперекор потоку машин и автобусов. Она вскочила с постели и заметалась по камере, охватив себя руками. Форменная паника овладела ею.

— Тихо, падаль! — крикула зло одна из сокамерниц и кинула в нее сабо.

Она затихла, как будто заснула, продолжая думать о том, что покатилась ее жизнь под гору, что ничего уже не изменится: это не в силах сделать ни она и никто другой. Да и нет возле нее такого человека, который смог бы и захотел сделать что-то для ее спасения, для облегчения ее участи. Двадцать лет... Двадцать лет — и окончена жизнь. Она выйдет из тюрьмы (если выйдет, если доживет!) глубокой старухой...

Утром следующего дня приехал в тюрьму Филоненко. Адвокат не узнал своей подзащитной: перед ним была незнакомая, тяжело больная женщина. Серо-зеленое, опавшее лицо, черные круги под потухшими глазами, глубокие скорбные складки в углах рта, желтая, стеариновая кожа, повисшая под скулами и на шее, болтающаяся, точно гребень индюка. Усталая, измученная, опустошенная... У нее не хватило сил встать и протянуть руку. И слова она произносила тихо и невятно, виновато улыбаясь и лишь иногда поднимая плечи, как бы говоря: «простите, простите, я не могу ничего больше...»

Адвокат привез кассационную жалобу. Плевицкая, не читая, подписала ее. На время действия кассации приостанавливалось исполнение приговора. Поэтому осужденную не переодели в арестантское платье — мешкообразную юбку, кофту из грубого сукна и белый полотняный чепчик. Несколько месяцев она оставалась и в прежней камере — до решения кассационного суда. Если приговор будет кассирован, Плевицкую должны будут передать новому суду присяжных, в другом департаменте. Если приговор останется в силе, переведут в Агепо, в женскую каторжную тюрьму. Тогда остается лишь маловероятная надежда на помилование или сокращение срока каторги президентом республики...

Надежды, надежды!.. 7 апреля 1934 года Плевицкая покинула, наконец, парижскую тюрьму «Птиит рокет», где провела почти полтора года, обжилась среди заключенных, надзирательниц, монашенок, относившихся к ней с определенными симпатиями. В камерах даже собрали для нее 150 франков, на которые ей купили пару туфель и провизию на дорогу... От посетившего ее Филоненко она узнала об отклонении кассации и вступлении приговора в силу. Известие поразило ее. Она рухнула на койку и проплакала весь день и ночь...

Было составлено от имени Плевицкой прошение о помиловании и подано министру юстиции Марщандо. В прошении, между прочим, говорилось: «Плевицкая — искупительная жертва. Она заплатила за преступную деятельность некоторых иностранных организаций во Франции и вновь и вновь твердит о своей полной невиновности. Осужденная убеждена, что след ее мужа рано или поздно отыщется, он даст о себе знать, и тогда все обвинения против нее спадут, как осенние листья с некогда пышной кроны дерева...»

Плевицкая не скрывала, что путешествие из Парижав каторжную тюрьму в фургоне для заключенных, разделенным на крошечные зарешеченные кабинки, очень пугает ее.

«Боюсь, запрут меня там и останусь я одна в этой клетушке на всю жизнь», — говорила она тюремщикам...

«Путешествие» Плевицкой началось. Первый этап — поездка из «Птит Рокет» в тюрьму Фрэн под Парижем, где собирали партию заключенных для отправки дальше. Либо в Ренн, либо в Агепо. Плевицкая бродит по камере в арестантском платье и котиковом манто. Она очень страдает: не может исповедываться, ибо в «Птит Рокет» нет русского священника...

В виде исключения, по приказу министра внутренних дел, Плевицкой разрешено свидание с адвокатом. Эта небольшая задержка позволила ей избежать отправки с партией в Ренн. Плевицкая получает направление в тюрьму Фрэн — всего в 15 километрах от Парижа — целый тюремный городок, окруженный высокой каменной стеной. Следует миновать одни ворота, другие. Возле третьих показать разрешение монахине. Слева от стены расположены дома тюремного персонала. Справа — большие корпуса для заключенных, больница, колония малолетних и даже ясли для детей арестованных. Миновав ворота, заключенный попадал в небольшую приемную. Стол и два стула, табуретка для арестанта, голые стены — вот их обстановка.

— Голубчик вы мой, — «обращается к Филоненко с рыданием в голосе Плевицкая. — Ангел! Спасибо, что не забыли меня, несчастную. Гляди, старухой стала я в этом Фрэне. — Полосатое платье арестантки, из-под которого торчит рубаха из грубой холстины, чепец на голове, толстые чулки и сабо и впрямь старят ее чуть не на два десятка лет.

Адвокат рассказывает ей о посещении министра юстиции — он просил о возможности замены одиночного заключения на общую камеру. Есть надежда.

— Буду за вас денно и нощно молиться, — говорит Плевицкая. — Снизошли до меня, спасибо. А еще спасибо митрополиту Евлогию: батюшку прислал, чтобы меня исповедовать. Очень утешил меня батюшка... У меня же и гроша нет. Вот и кофе пью без сахара, хлебушком закусываю. Беда — кофе мне пить нельзя: сердцебиение начинается. Кофе да кофе, а чая нет. Одно осталось развлечение — пятнадцатиминутная прогулка во дворе. Встаем в шесть сорок пять. В мастерской клеим разную картонную мелочь за два франка в день. А у меня б тысяч судебных издержек, остается франк, из которого половина — на мое тюремное содержание... Я знаю: никогда не выйду отсюда и мужа — Колечку — никогда не увижу. Сердце у меня часто болит, особо если в карете куда везут, разделенной на клетки. Тут не быть мне живой, знаю. Просьба у меня: вы можете передать письмо госпоже Миллер?

— Нет, таких прав у нас нет, — решительно отказывается Филоненко.

— Тогда скажите ей, что я страдаю за нее, что думаю о ней. Она прекрасный человек. Пусть простит меня. Пусть поможет в моем горе и присоединится к просьбе о помиловании. Земно ей за это кланяюсь...

Надежда Васильевна, стоя на пороге приемной, провожает гостя. Медленно закрываются двери. Треск ворот... вторых... первых.

Вскоре, по слухам, Плевицкую перевозят в Ренн.

Несмотря на все усилия адвокатов и даже на просьбу Наталии Николаевны Миллер, обратившейся к министру юстиции с мольбой о смягчении участи Плевицкой, условия содержания ее в тюрьме Ренна не изменились. Каторга оставалась каторгой — с выговорами, денежными штрафами, лишением права пользоваться кантиной (магазином), смирительной рубахой и карцером в виде наказания, запрещением часовой прогулки и переписки на два-три месяца. Небольшая порция масла, сыра, 800 граммов хлеба и тарелка бараньего рагу, два раза по кусочку сушеного мяса в неделю — вот и весь рацион осужденной.

Через три года в Ренне Плевицкая умирает. По другим данным, ее расстреляли гитлеровцы, оккупировавшие Париж, север Франции и не пожелавшие разбираться с каждым из особо опасных преступников.

Так ушла из жизни великая русская актриса. Совсем недавно — уже в 1990 году — по документам стало совершенно ясно, что Плевицкая давно была платным агентом НКВД так же, как и ее муж, генерал Скоблин.

Настоящая актриса, она сыграла свою роль до конца, может быть, и сама поверив, что была невиновна в преступлении. Да и считался ли в те годы преступлением любой способ борьбы против «врагов народа», какими были объявлены белые российские генералы?..

Глава шестнадцатая. ГЕНЕРАЛ МИЛЛЕР И ЕГО ПРОТИВНИКИ

1

Поезд шел на Гавр. Шаброль решил, что там, в огромном порту, за ним следить будет труднее, а в том, что следить за ним будут, он не сомневался. То, что он не увидел никого из тех, кого можно было принять за преследователей, ни о чем еще не говорило: таких, как он, родное ведомство не выпускает из виду; быть может, даже «Профессор» не знал того, кто наблюдает и за ним, и за подчиненными ему людьми...

Но отступать некуда. Сдаться на милость Деревянко — безумие. И бесполезная, бесправная смерть.

Если он сумеет вырваться из Франции и доберется до какого-нибудь тихого уголка земли, он сумеет передать в Москву свое письмо, рассказать о том, как действуют за кордоном типы, подобные «Профессору», написать правду об отношениях за рубежом к действиям советского правительства (он теперь был уверен, что Деревянко на свой лад переделывает все донесения подчиненных ему разведчиков, докладывает в Москву только то, что должно понравиться начальству)...

«Холодная голова и чистые руки» — знаменитое требование Дзержинского давно забыто. Руки многих разведчиков запятнаны кровью, они втянуты в ту грязную игру, где главные козыри — ложь, похищение, убийство. Он напишет об этом в Москву, он расскажет обо всем, чему был свидетелем и — увы! — не по собственной воле зачастую — участником. Кому адресовать письмо? Сталину? Очередному наркому — они меняются в последнее время часто, один за другим. Он еще подумает об этом, письмо должно быть основано на точных фактах, быть лаконичным и твердым. Страшно думать о том, что случится, если его все-таки выследят и схватят. Вряд ли убьют сразу. Они уже имели такую возможность и не раз. Могут увезти в Москву и посадить в какой-нибудь сфальсифицированный процесс. «Троцкистский центр в ИНО ГПУ», скажем? Это вероятно, если у них в подвалах имеется еще несколько детей «гнезда А рту зова» (неужели он действительно арестован, дал себя арестовать?).

Есть еще вариант: его могут выдать любой разведке мира, как отыгранную карту. Тогда он остаток жизни проведет в тюрьме: пожизненное заключение — обычный приговор шпиону. Да, шпион, как ни объясняй свои действия желанием служить родине, ты все-таки был шпион, лазутчик в чужом стане...

Мерное покачивание вагона усыпляет. Но спать нельзя. Можно подсчитывать удары колес на стыках рельс. Чтобы не спать, он разворачивает газету. В глаза сразу кидаются громадные шапки: «Злодейское похищение генерала Миллера, начальника РОВСа». «Опять русский генерал исчезает днем, в центре Парижа».

Шаброль торопливо пробегает строчки сообщений. Разумеется, сценарий похищения генерала Кутепова.

Вот для чего придерживал Деревянко его и Мрожека, говоря о готовящейся крупной акции. Разумеется, у Шаброля был уже подобный опыт, ему, вероятно, предназначалось участвовать и в этой операции.

Впрочем, на этот раз не все так гладко. Оказывается, генерал Миллер был предусмотрителен: отправляясь на условленную встречу, он оставляет записку в сейфе своего кабинета, а в записке пишет, что встречу организовал генерал Скоблин.

И следом — новое сообщение: генерал Скоблин исчез после того, как пытался уверить руководство РОВСа в своей невиновности.

«Слава богу, — думает Шаброль, — я не участвовал в этом деле. Они пропали оба: и Миллер, и Скоблин. Неважно, что один числится врагом, а другой — сотрудником. После операции, получив все нужные сведения, начальство считает, что отработали свое и похищенные, и похитители. Это шлак, он предназначен на выброс».

Он вышел из игры сам. Теперь только бы добраться до Гавра, а там на пароход — хоть матросом, хоть пассажиром, как прядется.

К счастью, есть запасной документ, он успел вытащить его из тайника, когда забегал домой. Нет теперь никакого Роллана Шаброля, нет «Доктора». Теперь он Антуан Шатенье, который навсегда покидает Францию...

В Гавр поезд пришел под вечер, уже начинало темнеть. Это радовало Шаброля — он хорошо знал город, а помехой темнота окажется лишь для его преследователей. Он решил, что не будет искать пристанища в городе, вспомнил, что как-то довелось ему недельку провести в предместье Гавра — в Сен-Адрэсс, где было прекрасное морское купание и потому, кроме множества дачных вилл, несколько небольших скромных гостиниц. Добраться туда можно было на трамвае — это тоже было удобно.

Сентябрь, как всегда во Франции, был очень теплым, и появление одинокого мужчины в курортном городке было делом обычным. Его скромный багаж — довольно объемистый сак — тоже был обычным для человека, приехавшего на недельку-другую отдохнуть, поплескаться в теплом еще море, завести интрижку с одинокой девушкой, а их было много в курортный сезон на побережье.

Так что Антуан Шатенье не вызвал ни у кого никаких подозрений.

Он переночевал в скромном и тихом номере гостиницы, расположенной так близко к пляжу, что всю ночь слышен был ему мерный плеск волн. Этот звук успокаивал его, но заснуть все равно не удавалось. Во Франции — он повял это твердо — ему никогда не будет покоя, настороженность и ожидание беды будут с ним постоянно. Наутро он отправился в порт. Он нарочно не брился, надел самую затрапезную пару-брюк, какая нашлась в его саке, на нижнюю трикотажную фуфайку не надел пиджака, повязал платком голову и в таком непрезентабельном виде, оставив в гостинице все остальное свое нехитрое имущество, стал бродить по гавани с видом бездельника-фланера. В маленьком кафе, которому был придан вид портового кабачка — вместо стульев стояли маленькие бочонки, большие бочки заменяли столы, стены были увешаны рыбачьими сетями и картинками на морскую тематику, — он просидел полдня, терпеливо пережидая недолгое соседство со случайными посетителями... Он ждал, пока судьба не подбросит ему матроса с какого-нибудь судна, идущего в далекий рейс.

И когда под вечер двое немцев уселись рядом, требуя беспрестанно новых бокалов с пивом, он понял, что именно они ему и нужны.

Ему всегда было легко заводить знакомства, а по-немецки он говорил с таким ярко выраженным баварским акцентом, что любой немец признавал его за своего. Пауль и Генрих — новые его знакомые — так и решили с самого начала и были весьма удивлены, когда узнали, что Антуан — чистокровный француз, что тетка его когда-то была гувернанткой в Баварии в богатом доме, она и обучила племянника немецкому и баварским акцентам.

Этим Антуан еще больше расположил к себе новых знакомых, а новые бокалы с пивом — теперь уже за счет Антуана — скрепили дружбу навсегда.

Антуан признался соседям, что потерял работу — разорился хозяин мастерской, где он служил механиком, — разругался с женой (она лишь недельку терпела его безделье), ушел из дому и теперь готов отправиться куда глаза глядят, хоть к черту на рога, лишь бы не видеть этого постылого Гавра, крикунью жену, а пуще всего проклятущую тещу, которую он терпел года три, а теперь, — конец, терпенье кончилось, пропади они пропадом, чертовы бабы!

И Пауль и Генрих поддержали нового приятеля:

— Да плюнь ты на них, еще пожалеют, что такого парня потеряли. Хочешь, приведем тебя на нашу посудину? В команде всегда кого-нибудь не хватает.

— А куда идете?

— Далеко, в Канаду, через океан.

— Годится! Пожалуй, тут пивом не отделаешься, бутылку бурбона ставлю!

В обнимку вышли они из кафе; поддерживая заметно огрузневших немцев, Антуан, подчиняясь командам, довел приятелей до парохода, стоявшего в самом конце причала, и вместе с ними поднялся на борт. Он оглядел причал — ни одной живой души не было в этой части порта. Все ликовало в нем: кажется, он вырвался, пускай ищут его люди «Профессора» по всем городам Франции.

Великое дело — иметь множество профессий. Механику, разумеется, нашлась работа в машинном отделении. И уходил «Рюген» на следующий день...

Разумеется, Антуан Шатенье не высунул носа с парохода. («Еще одумается моя Коллетт, прибежит в порт искать меня, я давно говорил ей, что хочу поплавать», — так объяснил он Паулю и Генриху свое нежелание опять посидеть в кафе, где они познакомились.)

...И вот, наконец, «Рюген» в открытом море. До Канады много дней плаванья, много вахт придется отстоять Шабролю, так что его забывшие о грязной работе руки станут настоящими руками пролетария — в ссадинах и мозолях, с въевшимся в поры машинным маслом.

Но и это доставляло ему радость. Он старался забыть Шаброля, «Профессора», Венделовского и Мрожека, он заставлял себя не вспоминать ни о ком, ни о чем.

Еще не пришла пора вернуться к этому: впереди новая жизнь — и кем он станет в ней, он и сам не знал толком....

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Один из героев этой книги Роллан Шаброль, как и много других реальных лиц, послуживших для него прототипом, позднее получил полупрезрительную кличку «невозвращенца».

Кто были эти люди? Что руководило ими? Имена многих впоследствии были облиты грязью, позорное клеймо «врага народа» долгие годы сопровождало каждое упоминание о них в печати.

До сих пор неизвестно, сколько советских разведчиков в годы сталинщины были засланы в различные страны для подрывной работы. Начиная свою деятельность еще в Союзе, эти люди и за рубежом зачастую считали для себя возможным использование любых средств, не исключая преступлений, для достижения цели. Ведь атмосфера вседозволенности, превышения власти, нарушения закона постепенно становилось нормой для органов внутренних дел, для разведки. Честные люди, старые большевики видели это совершенно ясно. Они главным образом и становились невозвращенцами.

По справедливости нужно сказать, что были среди «невозвращенцев» и те, кто после ряда преступлений спасали свою шкуру; боясь ответственности за совершенные преступления, бежали на запад, где охотно выбалтывали секреты советской разведки, не гнушаясь выдачей своих недавних товарищей и сотрудников.

Их имена справедливо забыты.

Но тот, кто мужественно боролся в те страшные годы против террора, возведенного Сталиным в норму, достойны того, чтобы быть названными. Большинство этих людей — сотрудники комиссариата иностранных дел, советские полпреды, торгпреды, сотрудники миссий и других служб за рубежом после недолгой работы отзывались в Москву, им предъявляли обвинения в измене и шпионаже, и они исчезали бесследно.

Немногим удалось избежать этой страшной судьбы. Бармин, Агабеков, Ганецкий, Беседовский — вот лишь несколько людей, которым удалось спастись.

Гражданская война в Испании в 36-38 годах, когда туда были негласно направлены сотни советских людей — не только летчики, танкисты и артиллеристы, но дипломаты, журналисты, разведчики, называвшиеся советниками при республиканском правительстве Испании, для большинства из них кончилась трагически. Отозваны и уничтожены были многие «испанцы» — и среди них старый большевик, бравший Зимний, генеральный советский консул в Испании Антонов-Овсеенко, его предшественник советский посол Розенберг, шеф иностранного отдела ГПУ Слуцкий, известный в Испании под именем Маркоса, его помощник Михаил Шпигельгласс — один из опытнейших работников ИНО... Этот список можно продолжить.

Они не смогли при жизни сами рассказать о себе: быть может еще хранятся в архивах НКВД их исповеди и протоколы допросов, где, несмотря на жестокие пытки и издевательства, они пытались защитить себя и дело, которому служили.

Но свидетельства других дошли до нашего времени.

Игнатий Райс — разведчик, долго работавший за рубежом, старый большевик, бежавший на Запад, отправил Сталину письмо, полное гнева и боли.

«Письмо, которое я вам сегодня направляю, мне следовало написать давно — в тот день, когда 16 человек были убиты в подвалах Лубянки по команде «отца народов». Тогда я смолчал. Не поднял я голос и после следующих убийств... До сего времени я следовал за вами, отныне не сделаю ни шага. Здесь наши пути расходятся. Тот, кто молчит и сейчас, становится сообщником Сталина и предателем дела рабочего класса и социализма. За плечами у меня 16 лет подпольной работы, это не мелочь. Но у меня достаточно сил, чтобы начать сначала. Потому что спасение социализма нуждается в новом начале. Я возвращаюсь к свободе. Назад к Ленину, его учению и делу.

P.S. В 1928 году я был награжден орденом Красного Знамени за заслуги перед пролетарской революцией. Я возвращаю его вам».

Судьба Райса была предрешена.

В начале 1937 года под Лозанной был найден его труп, буквально изрешеченный пулями. Имена прямых исполнителей этой акции остались неизвестными, но в подготовке операции по устранению «врага народа» Райса принимали участие многие. И среди них Сергей Эфрон — муж замечательной русской поэтессы Марины Цветаевой, и Вальтер Кривицкий, глава военной разведки СССР по Западной Европе.

Эфрон через «Союз возвращения на родину» вернулся с дочерью в СССР и вскоре был арестован и погиб.

Кривицкий, член партии с 1918 года, старый чекист, жил в Гааге под видом австрийского антиквара, долго беспрекословно выполнял задания наркома Ежова, но бывал в Москве, видел, какие громадные перемены происходят в органах разведки, как исчезают люди, проверенные годами опаснейшей работы. Дело Тухачевского и других военных было последней каплей.

Кривицкий в своих воспоминаниях «Я был на службе у Сталина», вышедших в Амстердаме в 1940 году, писал: «23 мая 1937 года, собираясь вернуться в Гаагу на свой разведывательный пост, я зашел в кабинет замнаркома внутренних дел Михаила Фриновского и спросил его, как объяснить массовые аресты командиров Красной Армии? Как может он, Кривицкий, руководитель западной европейской агентуры, работать, не зная, что происходит в его собственной стране? Фриновский возбужденно ответил, что раскрыт заговор, какого еще не знала история». Мучимый сомнениями и совестью, через полгода Кривицкий бежал в США. Там он написал упомянутую выше книгу и опубликовал ее. За ним началась охота.

Через четыре года он был найден мертвым в отеле нью-йоркской гостиницы. При нем нашли записку: «Если придут к выводу, что я совершил самоубийство, знайте, что это дело рук НКВД».

Случайно удалось уцелеть другому «невозвращенцу» Орлову — Александру Никольскому (он же Л. Л. Фельдбин). Быть может, его спасло то, что свои воспоминания «Тайная история преступлений Сталина» он решился опубликовать лишь после смерти тирана. За ним охотились 14 лет после его бегства из Испании, где он выполнял задания «железного наркома» Ежова, но ему удалось спастись.

Но самым знаменитым «невозвращенцем» оказался, как известно, Федор Раскольников. (Ф. Ильин), советский полпред во многих странах Европы, чье прозрение тоже завершилось во время процесса над маршалами Красной Армии. Он почуял недоброе, когда его всеми способами, суля новые высокие должности и посты, стали заманивать в Москву. Но привычно подчиняясь дисциплине, он вместе с женой и дочерью отправился в путь, однако по дороге из газеты узнал, что его в Союзе судили заочно и приговорили к высшей мере наказания.

Он прервал поездку, сумел скрыться сам и спрятать семью. Лишенный всяких средств, он долго бедствовал, но писал: «Я предпочитаю жить на хлебе и воде на свободе, чем безвинно томиться и погибать в тюрьме, не имея возможности оправдаться». Ему удалось спастись, но психика его, воля к жизни были сломлены.

Узнав о подписании пакта дружбы между СССР и фашистской Германией, он, в день сообщения об этом, перерезал себе вены, но его спасли. Однако через 10 дней после начала второй мировой войны он, находясь в больнице и пользуясь тем, что лежит один в палате на пятом этаже, выбросился из окна. Смерть его была мгновенной.

Раскольников остался в истории страны как один из первых открытых борцов против сталинской тирании.

Его знаменитое «Открытое письмо Сталину» долго было подпольной литературой в Советском Союзе. Те, кто его хранил и читал, а тем более давал читать другим, осуждались на длительные тюремные сроки. И тем не менее о письме знали в стране. За рубежом оно было широко известно. Вот его полный текст, опубликованный газетой «Новая жизнь» 1 октября 1939 года в Париже:

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО СТАЛИНУ

Я правду о тебе порасскажу такую, что хуже всякой лжи.

«Сталин, вы объявили меня «вне закона». Этим актом вы уравняли меня в правах — точнее, в бесправии — со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечаю взаимностью — возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вам не поможет, если награжденный орденом, уважаемый революционер-народоволец Н. А. Морозов подтвердит, что именно за такой социализм он провел 20 лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости.

Стихийный рост недовольства рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического маневра, наподобие ленинского перехода к нэпу в 1921 г. Под напором советского народа вы «даровали» демократическую конституцию. Она была принята всей страной с неподдельным энтузиазмом. Честное проведение в жизнь демократических принципов конституции 1937 г., воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап расширения советской демократии. Но в вашем положении всякий политический маневр — синоним надувательства и обмана.

Вы культивируете политику без этики, социализм без любви к человеку. Что сделали вы с конституцией, Сталин? Испугавшись свободы выбора, как «прыжка в неизвестность», угрожавшей вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя.

В промежутках между сессиями вы бесшумно уничтожаете «зафинтивших» депутатов, насмехаясь над их неприкосновенностью и напоминая, что хозяином земли советской является не Верховный Совет, а вы. Вы сделали все, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно заменив диктатуру пролетариата вашей личной диктатурой, вы открыли новый этап, который в историю нашей страны войдет под именем эпохи террора. Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста. Никому нет пощады.

Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозник и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и маршал Советского Союза — все в равной степени подвержены ударам бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.

Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть.

Вы начали с кровавой расправы над бывшими троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами, потом перешли к истреблению старых большевиков, затем уничтожили партийные и советские кадры, выросшие в гражданской войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали избиение комсомола. Вы прикрываетесь лозунгом борьбы с «троцкистско-бухаринскими шпионами», но власть в ваших руках не со вчерашнего дня! Никто не мог «пробраться» на ответственный пост без вашего разрешения.

Кто насаждал так называемых «врагов народа» на самые ответственные посты государства, партии, армии и дипломатии?

Иосиф Сталин.

Кто внедрял так называемых «вредителей» во все поры советского и партийного аппарата?

Иосиф Сталин.

Перечитайте старые протоколы Политбюро — они пестрят назначениями и перемещениями только одних «троцкистско-бухаринских шпионов», «вредителей», «диверсантов». Под ними красуется подпись: И. Сталин.

Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках. «Ищите и обрящете «козлов отпущения»», — шепчете вы своим приближенным и нагружаете пойманные и обреченные жертвы своими собственными грехами.

Вы сковали страну жутким страхом террора. Даже смельчак не может бросить вам в лицо правду.

Волны самокритики, «невзирая на лица», почтительно замирают у подножия вашего престола.

Вы непогрешимы, как папа! Вы никогда не ошибаетесь!

Но советский народ отлично знает, что за все отвечаете вы, «кузнец всеобщего счастья».

С помощью грязных подлогов вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинений знакомые вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм.

Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, Максим Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос.

Зная, что все — ложь, вы шепчете своим приближенным:

— Клевещите, клевещите, от клеветы всегда что-нибудь останется.

Как вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. И сейчас я не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его «сговор» с Гитлером и Гессом.

Вы — повар, готовящий острые блюда: для нормального человеческого желудка они несъедобны.

Над гробом Ленина вы принесли торжественную клятву выполнить его завещания и хранить как зеницу ока единство партии.

Клятвопреступник, вы нарушили и это завещание Ленина.

Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многих соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других, невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они никогда не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Ее нет в живых.

Вы расстреляли ее, Сталин!

Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних соратников и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мертвых, убитых и опозоренных вами людей и присвоили себе все их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на ее костях построили новую «партию Ленина — Сталина», которая служит удобным прикрытием вашего единодержавия. Вы создали ее не на базе общей программы и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы новой партии объявлено необязательным для ее членов, но зато обязательна неостывающая любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением в любви к Сталину.

Вы — ренегат, порвавший со своим вчерашним днем, предавший дело Ленина!

Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения новых кадров! Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниет в ваших казематах? Скольких из них вы расстреляли, Сталин?

С жестокостью садиста вы избиваете кадры, полезные и нужные стране: они кажутся вам опасными с точки зрения вашей личной диктатуры.

Накануне войны вы разрушаете Красную Армию, любовь и гордость страны, оплот ее мощи.

Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войны, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев гражданской войны, которые преобразовали Красную Армию по последнему слову военной техники и сделали ее непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять Красную Армию — ее руководителей, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала еще сильнее.

Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии, от главнокомандующего до взводного командира, вы воскресили институт политических комиссаров, который возник на заре Красной Армии и Красного Флота, когда у нас еще не было своих командиров, а над военными специалистами старой армии нужен был политический контроль. Не доверяя красным командирам, вы вносите в армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину.

Под нажимом советского народа вы лицемерно воскрешаете культ исторических русских героев Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут вам больше, чем казненные маршалы и генералы.

Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японской разведки с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, в изобилии подбрасывают вам подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей.

В созданной вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнудела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят — или притворяются, что верят, — как неоспоримому доказательству.

Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «Внутренняя линия» РОВСа в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полномочного представительства в Болгарии — от шофера М. И. Казакова до военного атташе полковника В. Т. Сухорукова.

Вы уничтожаете одно за другим важнейшие завоевания Октября. Под видом борьбы с «текучестью рабочей силы» вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих и прикрепили их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный механизм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера, сопровождая бесконечную чехарду смещений и назначений арестами и травлей инженеров, директоров, рабочих как «скрытых, еще не разоблаченных вредителей».

Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестоких, антипролетарских декретов.

Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартир.

Рабочий класс с самоотверженным героизмом нес тяготы напряженного труда, недоедания, голода, скудной заработной платы, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил, что вы ведете к социализму, но вы обманули его доверие. Он надеялся, что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься радостно и легко.

Вы отняли даже эту надежду: вы объявили социализм построенным до конца.

И советские рабочие с недоумением, шепотом спрашивают друг друга:

— Если это социализм, то за что боролись, товарищи?

Извращая учение Ленина об отмирании государства, как извратили весь марксизм-ленинизм, вы устами наших безграмотных доморощенных «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева и Луначарского, обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.

Ничто не мешает вам завтра объявить построенным коммунизм.

Примитивный вульгаризатор, вы делаете все, чтобы дискредитировать ленинскую теорию построения социализма в одной стране.

Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Чтобы заставить их работать на колхозных полях, вы под видом борьбы с «разбазариванием колхозной земли» разоряете сегодняшнюю базу материальной жизни крестьян — их приусадебные участки. Издеваясь над колхозным крестьянином, вы додумались до взимания мясного налога не со скота, а с гектара земли.

Организатор голода, грубостью и жестокостью неразборчивых методой, всегда отличающих вашу тактику, вы сделали все, чтобы дискредитировать ленинскую идею коллективизации.

Лицемерно провозглашая интеллигенциию «солью земли», вы лишили минимума внутренней свободы труд писателя, ученого, живописца.

Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовства запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за все отвечающих головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать свое мнение, не отмеченное казенным штампом.

Вы душите советское искусство, требуя от нет придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает вашу пресловутую, набившую оскомин «гениальность».

Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, «рожденного от луны и солнца», а вы, как вое точный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.

Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей.

Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том что она была женой Сокольникова?

Вы арестовали их, Сталин!

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг. Я видел своими глазами рассылаемы советским библиотекам огромные списки книг, подле жавших немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 году в полученном мною списке обреченной огню запретной литературы, я нашел мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году». Против фамилии многих советских писателей, публицистов и критиков значилось: «уничтожить все книги, брошюры и портреты».

Вы лишили советских ученых — особенно в области гуманитарных наук — минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа исследователя становится невозможной.

Самоуверенные невежды интригами, склоками и травлей не дают работать ученым в университетах, лабораториях, институтах.

Выдающихся русских ученых с мировым именем, академиков Ипатьева и Чичибабина вы на весь мир провозгласили «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя, доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный для вашего режима факт, что лучшие ученые бегут из вашего рая, оставляя вам ваши «благодеяния»: квартиру, автомобиль и карточку на обеды в совнаркомовской столовой.

Вы истребляете талантливых русских ученых.

Где лучший конструктор советских аэропланов Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы арестовали Туполева, Сталин!

Нет области, нет уголка, где можно спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссер, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин!

Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Уничтожая везде и повсюду золотой фонд страны, ее молодую смену, вы истребили в расцвете лет талантливых и многообещающих дипломатов.

В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае — лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии — наша родина, когда логика последовательной борьбы за мир требует открытого вступления Союза Советов в международный блок демократических государств, скорейшего заключения военного и политического союза с Англией и Францией, — вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник между «осями».

Во всех расчетах вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к родине, которая вам чужда, а из животного страха потерять личную власть.

Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперек дороги нашей страны.

«Отец народов», вы предали побежденных испанских революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о них другим государствам. Великодушное спасение человеческих жизней не в вашем характере. Горе побежденным! Они вам больше не нужны!

Еврейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними двери нашей страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить многие тысячи эмигрантов.

Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывая глаза.

Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вами и не с вашим обреченным режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого тридцать лет, а вы разгромили ее в три года. Мне было мучительно больно лишиться моей родины.

Чем дальше, тем больше интересы вашей личной диктатуры вступают в непримиримый конфликт с интересами рабочих, крестьян, интеллигенции, с интересами всей страны, над которой вы измываетесь, как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.

Ваша социальная база суживается с каждым днем. В судорожных поисках опоры вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам», создаете одну за другой новые привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками, но не можете гарантировать новым «калифам на час» не только их привилегии, но даже право на жизнь.

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго.

Бесконечен список ваших преступлений! Бесконечен список имен ваших жертв! Нет возможности все перечислить. Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых, как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа организатора голода и судебных подлогов.

Ф. Раскольников

17 августа 1939 года».

Вряд ли сумел бы Шаброль написать такой яростный сочившийся кровью и ненавистью текст. Но мысли, со державшиеся в этом гневном письме, еще долгие годы посещали Шаброля в его нелегкой, полной смертельной опасности жизни. Жизни, в которой главным было исчезнуть, спрятаться от Сталина и его верных под ручных, не останавливавшихся ни перед чем и все эти годы без устали шедших за ним по следу. До самой его убийства...

Последнее, о чем хочется сказать в связи с изданием всего романа «Семь смертных грехов».

Благодаря раскрытым ныне архивам КГБ мы можем сегодня назвать и подлинное имя сотрудника ЧК, внедренного в верхушку руководства белого движения в годы гражданской войны, «кружения» по Балканам и Европе, прошедший с русской армией весь ее тернистый путь по разным странам и городам.

Подлинная фамилия капитана Калентьева — адъютанта генерала Якова Слащева, боевого кутеповского штабного офицера, дипкурьера генерала Врангеля — Дмитрий Быстролетов. Он прожил большую жизнь, полную грозовых событий. Двадцать лет закордонной работы, трудная эмиграция в Европе и Южной Америке, двадцать лет сталинских лагерей. Я успел познакомиться с ним, побывал в его квартирке на проспекте Вернадского. Дипломированный врач по образованию, он был способным художником, самобытным литератором. Две книжки увидели свет при его жизни. Но главная, рукописная, созданная в лагерях и на этапах, все еще ждет, к сожалению, своей очереди в отделе рукописей Санкт-Петербургской публичной библиотеки.

М.. Еленин

15 октября 1993 года

Примечания

1

В некоторых современных рассказах о похищении Кутепова есть ссылки на показания безымянных свидетелей, которые якобы своими глазами видели, как двое, схватив русского генерала за руки, несмотря на сопротивление, сумели лишь с помощью «полицейского» затащить Кутепова в автомобиль марки «Делаж» (называется почему-то и «Альфа-Ромео» серо-зеленого цвета). Еще одна свидетельница на мосту Альма, где образовалась автомобильная пробка, сумела разглядеть, как один из пассажиров закрывает лицо своего соседа носовым платком. На ее вопрос «полицейский» из машины поспешил объяснить: их товарищ попал в дорожное происшествие, ему придавило ноги, и теперь ему дают подышать эфиром, который, как известно, притупляет боль...

Странно, никто из названных свидетелей ни разу не вызывался в суд и полиция не дала себе труда установить, а случались ли автокатастрофы на мосту Альма в тот час? На суде официально допрашивался лишь один случайный свидетель — санитар, вышедший покурить к окну второго этажа госпиталя Святого Иоанна. Он вызывался в судебное заседание, был допрошен по правилам и заявил; человек в темном пальто и фетровой шляпе сам, без всякой помощи извне, сел в машину, дверь которой ему предупредительно отворили изнутри. Фамилия санитара (а вернее, уборщика клиники) — Огюст Стемнец. (Здесь и далее прим. автора).

2

Иностранный отдел в ОГПУ.

3

Дезинформация.

4

Значительно позднее, после исчезновения Е.К. Миллера. Именно эти события помешали Ф.Ф. Абрамову занять пост начальника РОВСа. «В силу местных обстоятельств я принял решение отказаться от должности… Новые общественно-политические условия не позволяют мне выполнять обязанности начальника РОВСа в месте моего постоянного местожительства», — писал он решительно.

5

Александр 1 — король сербов, хорватов, словенцев — заметная политическая фигура на Балканах, сторонник коллективной безопасности народов.

6

ВМРО — «Внутренняя македонская революционная организация», основана а Болгарии против Югославии.

7

Привет, товарищ Лопес. Добрый день (исп.).

8

Очень хорошо (исп.).

9

ПОУМ (Партит Обред д'Унификаций Марксисте) — троцкистская организация л Испании.

10

Скоблин был уже давно завербован ИНО ОГЛУ через бывшего офицера корниловца Валима Кондратьева, которым умело выдавал себя за давнего знакомого генерала и его сослуживца по корниловскому полку. Кондратьев сумел войти в доворие к Н.В. Плевицкой, жене Скоблина, известной певице. Принимал косвенное участие и в похищении генерала Кутепова.

11

Внимание! Внимание! (фр.)

12

Тайна Скоблина объяснилась лишь в начале войны с гитлеровской Германией, когда, благодаря нелепой случайности, гестапо удалось разоблачить бывшего колчаковского министра Третьякова, работавшего на СССР. Третьяков жил на верхнем этаже дома, где Скоблин должен был предстать перед судом чести в сентябре 1937 киса. У него и скрылся преследуемый генерал.

13

Народно трудовой союз нового поколения — организации фашиствующей русской молодежи.

14

Б. Т. Шварц сразу представился полиции фигурой весьма примечательной, имеющей далеко идущие связи. Внезапно замкнулся тут и круг, ведущий к ...Плевицкой. Это была непредсказуемая удача, за которую следовало всеми силами держаться... По данным, подученным Маршем, Шварц (он же Эпштейн) — французский гражданин по рождению, сын бывшего директора мануфактурного завода в Москве, ныне вице-председатель объединенных текстильных фабрикантов в Базеле. Не стесняясь я средствах, Шварц жил в Париже, занимался политикой. Купил типографию, издавал газету «Наше знамя» весьма определенного направления и какие-то брошюры. И вдруг — о, удача! — был привлечен в качестве свидетеля защиты по делу Плевицкой. Именно он — Шварц-Эпштейн — владелец магазина готового платья давал пояснения о происхождении ряда определенных сумм для укрепления германофильских влияний среди русской эмиграции. Именно он — главный меценат и друг известной певицы. Следователь выясняет еще одну фамилию свидетеля — Этингон. Он — родной брат известного советского разведчика Этингона, связанного впоследствии с убийством Троцкого. Впрочем, из процесса Плевицкой Шварц сумел таинственно исчезнуть.

15

И. Райс — уроженец польской Галиции, офицер советской разведки в Швейцарии. Узнав о злодеяниях Сталина, написал ему письмо, обвиняя в убийстве Зиновьева, Каменева и других видных коммунистов. Райс не доверил письмо почте. Он передал его знакомой — жене работника торгпредства в Париже. Та немедля отдала его представителю НКВД. Письмо, по-видимому, дошло и до адресата... Изрешеченный пулями труп Игнатия Райса был найден недалеко от Женевы.

Content

Семь смертных грехов. Роман-хроника. РАСПЛАТА. КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая. ОДИССЕЯ КАПИТАНА БЕЛОПОЛЬСКОГО

Глава вторая. БЕЛОПОЛЬСКИЙ В ПАРИЖЕ

1

2

3

Глава третья. ОДИССЕЯ КАПИТАНА БЕЛОПОЛЬСКОГО. (Продолжение)

1

2

3

Глава четвертая. БЕЛОПОЛЬСКИЙ В ПАРИЖЕ. (Продолжение)

Глава пятая. ГАЗЕТЫ СООБЩАЮТ...

1

2

Глава шестая. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

2

3

4

Гласа седьмая. ИНФОРМАЦИЯ ИЗ РАЗНЫХ СТРАН ДЛЯ ПРОФЕССИОНАЛОВ И ЛЮБИТЕЛЕЙ

1

2

Глава восьмая. ДОРОГИ ЧЕРЕЗ ОКЕАН

1

2

3

Глава девятая. ТАЙНОЕ СВИДАНИЕ В ЦЕНТРЕ ЕВРОПЫ

Глава десятая. ПАВЕЛ НЕФЕДОВ И ДРУГИЕ

1

2

Глава одиннадцатая. ОПЕРАЦИЯ «ТЕВТОНСКИЙ МЕЧ»

1

2

Глава двенадцатая. НАД ВСЕЙ ИСПАНИЕЙ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО

1

2

Глава тринадцатая. ЧАС ПИК

Глава четырнадцатая. КУДА ИСЧЕЗ ГЕНЕРАЛ МИЛЛЕР?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава пятнадцатая. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ ВУ СОУЧАСТИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестнадцатая. ГЕНЕРАЛ МИЛЛЕР И ЕГО ПРОТИВНИКИ

1

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания