Ольга Елисеева

Наследник Тавриды

Часть 1

Глава 1

Заговор разгильдяев

Санкт-Петербург. 1820 год.

Настал день, когда император Александр Павлович потерял терпение.

В самом конце доклада министр двора, заметно конфузясь и потупляя взоры, сообщил о новом бесчинстве, которое совершили в Царском Селе шалопаи-мальчишки из Лицея. Вернее, их товарищи старшего выпуска. В воскресенье некто коллежский секретарь Пушкин притащился в alma mater и, ободряя себя «Клико», отправился гулять по коридорам, соединявшим учебные помещения с дворцом. Там, в темном переходе, куда отворялись двери с половины фрейлин, он вдруг заслышал шелест платья и, вообразив, будто это горничная княгини Волконской Наталья, кинулся ее целовать.

— Наташка! Наташка! — в неописуемом восторге кричал шалун. — Вот и свиделись!

Каков же был конфуз, когда вместо ответного чмоканья секретарь получил звонкую пощечину и обнаружил в своих объятьях саму княгиню.

— Наглец-ц, — протянул император, внимательно глядя в потолок и изучая рисунок крылышек амура на лаковом плафоне вокруг люстры. — Но ведь там могла оказаться и… ее величество?

Министр двора посчитал за благо многозначительно промолчать. Государь и его супруга давно не составляли единого целого, жили отдельно и даже выходили на прогулки в разные часы, чтобы не стеснять друг друга. Однако покушения на свою жену — пусть и воображаемого — Александр простить не мог. Он знал толк в куртуазных сценах и мигом угадал за попыткой сорвать поцелуй с уст фрейлины страстное признание госпоже.

— Это который Пушкин? — выдавил император, покусывая губу.

— Сочинитель, — отозвался докладчик. — Велено будет разузнать?

В тот же день начальник штаба гвардейского корпуса генерал Бенкендорф в сотый раз дал себе клятву не искушать благодушия жены. Вчера Александр Христофорович, вместо того чтобы проводить супругу в театр, столкнулся в Главном штабе с Сергеем Волконским и, зайдя с ним в ресторацию Талона на Невском, убил остаток дня, вспоминая славное партизанское прошлое. Домой генерал явился заполночь. Его встретили неприветливо, выслали спать в кабинет и на неделю лишили семейных радостей. Мадам умела дуться.

Досада охватывала Бенкендорфа при мысли о намеченном на сегодня торжественном обеде Конногвардейского и Кавалергардского полков, куда он был приглашен. В сложившихся обстоятельствах пить не следовало. Хуже того — генерала вызывал к себе командир гвардейского корпуса Васильчиков. В неурочное время, не на доклад, а специально присланной через адъютанта запиской. Значит, стряслось нечто. Что именно, начальник штаба не знал. По нынешним временам ожидать можно было всякого.

Бенкендорф влекся на прием, мучимый изжогой и самыми дурными предчувствиями. Генерал Васильчиков их не обманул.

— Александр Христофорович, — начал он, несколько смущаясь и глядя куда-то в угол. — Нами получено новое предписание. Извольте ознакомиться.

Илларион Васильевич был низеньким живчиком с пышными усищами, которыми имел привычку шевелить во время разговора. Щуплый и подвижный, он плохо переносил бездействие и, как маятник, метался вдоль стола, пока Бенкендорф читал документ. Наконец начальник штаба свернул листок и вопросительно поднял глаза.

— Как сие должно трактовать?

— А как хотите, так и трактуйте! — взвился Васильчиков. — Сами понимаете, какое теперь время! Приказано вводить в гвардии внутреннюю полицию, так сказать, для надзора за особо резвыми болтунами.

Следует отметить, что чувство времени должно было возникать у начальника штаба само собой, без какого-либо влияния газет. Ибо «Ведомости» о событиях в Европе не сообщали. В Испании, Португалии, Италии, Неаполитанском королевстве разом, как по команде, полыхнули военные мятежи. Полковник Риего с Астурийским батальоном прошел от Леона до Мадрида и потребовал введения конституции…

— Друг мой, Александр Христофорович, — генерал Васильчиков засунул два пальца за тугой форменный воротник и с силой потянул его. — На устройство внутренней полиции государь выделил сорок тысяч рублей. Деньги немалые, и они нам позарез нужны. Вы же сами докладывали, лошади в кирасирском полку — дрянь. Амуницию давно пора менять. Ну, где, скажите на милость, мы найдем заговорщиков? А найти надобно. Голубчик.

Начальник штаба смотрел на генерала не мигая. Правда, много чего не хватало. Те же палаши, зимняя форма, фураж — особая статья. Даже обидно, что император, игнорируя их просьбы подкинуть деньжат на экипировку, вдруг отвалил такой куш для слежки.

— Тысчонок шесть, я думаю, употребить на соглядатаев, — сказал Илларион Васильевич. — Составим бумагу, де такие-то и такие-то болтают лишнее. Заядлых говорунов мы и так знаем. Серьезных дел за ними не водится. Отпишемся как-нибудь. Выделенные же средства употребим на нужды корпуса.

Бенкендорф кивнул. Его бесстрастное рябое лицо не отразило никаких эмоций. Но в душе Христофоров сын кипел, как чайник. Почему выгребать стойло всегда достается ему?

Громкие крики «Ура!» заглушали голоса. За длинными столами, накрытыми белыми льняными скатертями, восседали офицеры-конногвардейцы и кавалергарды. Шампанское лилось рекой. Сначала говорили тосты в честь государя и отцов-командиров, вставали при каждом поднимаемом бокале, потом веселье потекло вольнее. Лица покраснели, разговоры сделались развязнее. Часть начальства отвалила, и все расслабились.

Бенкендорф тоже теперь относился к «начальству», но и ему дышалось свободнее, когда люди, вылетевшие в гвардию из-под крыла Аракчеева, покидали стол. Те пили мало. И вечно были настороже. Не то следили за другими, не то боялись за себя. Оставшиеся расстегнули верхние пуговицы мундирных воротников, что по уставу строжайше запрещалось, и понеслась душа в рай, язык в Шлиссельбургскую крепость.

Справа от Бенкендорфа, уже не понижая голоса, обсуждали арест полковника фон Бока.

— Ведь он правду написал государю, что из гвардии вычищают офицеров с боевым опытом.

Мигом явился листок с копией письма: «Почему император ненавидит тех, кто хорошо послужил родине в 1812 году? Потому что они напоминают ему о его собственном позоре». Бенкендорф прищурился и повел глазами. А прав Бок: повыбило наших. Почему Волконский приезжает из Бессарабии, а Лунин из Польши? В столице им службы не нашлось? Государь рассылает недовольных по медвежьим углам, чем делает их еще недовольнее. Многовато новых лиц. И все мальчишки. А солдаты воевавшие? Станут они слушаться командиров-желторотиков? Может, на то и расчет?

Слева затеяли спор о делах в Испании. Дался им этот Риего!

— Бескровная революция возможна только благодаря армии. Не дай бог, как якобинцы, позвать народ на улицы. А вы какого мнения, Алексей Федорович?

Обращались к командиру бригады Орлову, рослому сорокалетнему красавцу, вместе с братьями прославившемуся в минувшую войну. Считалось, что он имеет влияние на молодых офицеров.

— Не верю я в бескровные революции, — солидно пророкотал генерал. — Дайте срок. Резня в Мадриде пойдет похлеще, чем в Париже. Думаю, всякий честный человек со мной согласится.

— Вот как? — раздался голос с другого конца стола. — Вы, значит, считаете, что тот, кто с вами не согласен, бесчестный человек? — Это был подполковник Лунин, дебошир, какого свет не видывал. — За такие слова я готов вызвать вас на поединок.

Орлов никак не ожидал, что в его разговор с товарищами вмешаются со стороны.

— Что же вы меня провоцируете? — насупился он.

— Никак нет. — Лунин встал. — Я не бретер. Но всякий должен защищать свою репутацию. А вы только что назвали меня бесчестным человеком.

Невозможно представить положения глупее. Все собравшиеся смотрели на противников. Вызов был брошен. Отступать на глазах у полутора сотен офицеров, многие из которых твои подчиненные, — лучше сразу застрелиться.

— Извольте. — Алексей тоже встал. Ему очень не хотелось ввязываться в свару. Дуэли запрещены. Утаить поединок не удастся. Завтра же генерал схлопочет выговор. Но отказаться — еще хуже.

Толпа народу вывалила на широкий полковой двор. Бенкендорф знал, что Орлов плохой стрелок. Лихой рубака, но мазила. Поэтому его удивил выбор оружия — пистолеты. Кажется, Алексей закусил удила и не обращал внимания на существенные мелочи. Лунин, напротив, держался очень хладнокровно. Маленький, щуплый, с живой, выразительной физиономией, он был исключительно точен и ловок в движениях.

Воткнули сабли, отсчитали по десять шагов с каждой стороны.

— Сходитесь!

Как вызванная сторона, генерал имел право стрелять первым и от досады на нелепость ситуации бабахнул почти сразу, как только повернулся. Пуля просвистела далеко от локтя Лунина.

— Я дам вам фору! — насмешливо прокричал тот и разрядил пистолет в воздух. — Подойдите поближе.

Орлов вскипел пуще прежнего. Он не выносил, когда его поучали.

— Тщательнее наводите пистолет! — ухмылялся Лунин. — Мы всего-то и выпили бокалов по восемь! Руки еще не должны дрожать. Правее, правее, выше…

Не выдержав этих издевательств, Алексий снова спустил курок. И снова мимо.

— Видно, сегодня не ваш день, — со смехом отозвался Лунин. Он демонстративно навел пистолет на голову противника, подержал несколько секунд, а потом вскинул дуло к небесам. Прогремел выстрел. Галки сорвались с крестов полковой церкви. — Прекратим комедию, — бретер лениво зевнул. — Надеюсь, теперь вы понимаете, как ошибались насчет честных людей?

С этими словами Лунин повернулся и гордо двинулся к открытым дверям, провожаемый гулом восторженных голосов. Алексей остался на месте. Он был жалок и смешон. А герой дня принимал поздравления.

Бенкендорф увидел, как Лунина нагнал Михаил Орлов. Было естественно ожидать, что брат опозоренного командира бригады предложит наглецу теперь потягаться с ним. Но Мишель дружески похлопал подполковника по плечу.

— Спасибо за жизнь Алексиса.

У Бенкендорфа отвисла челюсть.

— Ты с ума сошел? — Его возмущению не было границ. — Этот Лунин публично унизил твоего брата…

Мишель полоснул старого приятеля ледяным взглядом, но ничего не ответил.

— Не лезь к нему, — с усталой злостью бросил Алексей. — У него теперь другие братья. Им он и угождает.

Карета миновала Казанский собор, обелиск с крестом и каменный мостик, под которым прачки полоскали белье. Потом покатилась вдоль длинного двухэтажного здания Гостиного двора, отделенного от улицы частоколом молоденьких липок. Углом на Невский выходила Императорская библиотека, за ней открывался чахлый сквер, а в глубине — стройное здание Большого театра. Съезд начинался около шести, в половине седьмого поднимали занавес, что, впрочем, не прекращало притока зрителей.

Граф и графиня Воронцовы прибыли вовремя. Михаил Семенович не выносил опозданий. Он сам помог жене выйти из экипажа и, держа ее под руку, поднялся по лестнице. Это была красивая пара. Высокий седоватый генерал с навечно приросшей к лицу любезной полуулыбкой. И хрупкая, маленькая дама, бросавшая вокруг себя быстрые взгляды подвижных темных глаз. В фойе Воронцовы встретили генерала Закревского с женой — забавную чету, где муж головы на полторы был ниже своей ненаглядной половины, а супруга блистала такой откровенной, бесстыдной красотой, что проходившие мимо дамы отворачивались от нее, дабы не портить себе настроение. Знакомые устремились друг к другу. Мужчины пожали руки, женщины расцеловались. Поскольку оба семейства были без родственников, то решили смотреть спектакль вместе, в ложе Воронцовых.

Давали «Нину, или сумасшедшую от любви», одну из любимых петербургских опер. Сегодня выступала итальянская труппа, и явилась возможность сравнить ее исполнение с французским. Женщины уставились на сцену, а генералы стали потихоньку бубнить о своем. Глупейшая дуэль Орлова с Луниным уже занимала умы.

В тот момент, когда Нина у мраморного фонтана топила в слезах остатки рассудка, а Закревский театральным шепотом заявил: «Лунин и в Польше не остепенился. Как только великий князь его терпит?» — в зал через боковую дверь вошел молодой человек и с шумом двинулся вперед по ногам сидящих.

На опоздавшего зашикали. Михаил Семенович, не терпевший нарушений общественных приличий, презрительно скосил глаза. Юнец проталкивался к своему месту во втором ряду. Какая-то барыня стукнула его ладонью в спину, и он рассыпался в извинениях, делая шуточные поклоны направо-налево, причем отдавил еще больше ног. Это уже не лезло ни в какие ворота, и граф достал лорнет. Вообще-то его зрение позволяло читать заголовки газет в руках у зрителей партера. Но лорнет служил знаком крайнего неудовольствия.

Всякому воспитанному человеку известно: если вас лорнируют, значит, вы привлекли внимание. Ведите себя потише. Какое там! Опоздавший невежа считал за доблесть игнорировать правила приличия. Он наконец пробился к своему креслу и плюхнулся с таким скрипом, что певица поперхнулась самой высокой нотой. Повертев головой по сторонам, шалун тоже достал лорнетку и принялся пристально разглядывать восседавших в ложах дам. При виде госпожи Закревской он даже присвистнул, но на лице графини задержал взгляд долее приличного.

— Елизавета Ксаверьевна, извольте отклониться немного вглубь, — ледяным тоном сказал Михаил, сам вплотную придвигаясь к красному, обитому бархатом бортику и как бы заслоняя собой жену.

Это не понравилось шалопаю, и он скорчил графу уморительную рожу. Было видно, что наглец не может решить, которая из дам ему больше нравится. Лиза смотрелась рядом с соседкой как фиалка в тени чайной розы. Но ее нежное лицо дышало такой простотой и свежестью, что, отведя глаза в сторону, неугомонный мальчишка тут же вновь поднял их наверх в поисках графини.

Михаилу захотелось немедленно спуститься в зал и выволочь паршивца за шиворот из театра. Но подобное поведение было ему не по чину, и он предпочел с холодным высокомерием игнорировать дальнейшие выходки невежи. «Черти кого пускают в театр! — думал граф. — Какой-то черномазый фигляр». Внешность у субъекта действительно была примечательной. Маленький, верткий, как обезьянка, с чуть приплюснутым носом, толстыми губами, поминутно обнажавшими в ухмылке ряд ослепительно-белых зубов, он был смугло желт и сверкал красноватыми белками. Оставалось только гадать, откуда в Питере взялся подобный экземпляр. С начала века стало модно иметь в богатых домах черных горничных, и Михаил решил, что это побочный сын какого-нибудь вельможи от девки-арапки. Иначе трудно было объяснить изящный фрак и ту развязную свободу, с которой мальчишка держался в кругу дворянской публики.

Ему явно приглянулись очаровательные соседки, и он всеми силами старался привлечь их внимание. Громко шикал на актеров, свистел, когда певцы не вытягивали нужных нот. И даже топал ногами при выходе толстого тенора, изображавшего героя-любовника. В паре кресел от невежи сидел какой-то щуплый майор, судя по вниманию, с каким он смотрел на сцену — провинциал. Некоторое время офицер дергался, неодобрительно косился на арапа, потом не выдержал и сипло попросил:

— Молодой человек, тише. Вы мешаете.

Ответом ему был вызывающий взрыв смеха.

— Вам что же, нравится эта галиматья?

Майор виновато сморгнул.

— Весьма любопытно-с.

Шалун одарил соседа презрительным взглядом.

— Ежели я вам чем-то не по нраву, мы можем выяснить отношения, как подобает благородным людям.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся от него офицер. — Только, ради бога, помолчите.

Сосед насмешливо фыркнул и отвернулся от моралиста. В следующую секунду ему вновь сделалось скучно. И, судя по всему, душно. Он всей пятерней стянул с головы нелепый парик и начал обмахиваться им. При этом показался его выбритый после болезни череп, круглый, наподобие бильярдного шара.

— Вы только посмотрите, что вытворяет этот шут! — со смехом воскликнула Аграфена Закревская. — Весь зал пялится на него, а не на актеров.

Ободренный ее вниманием, шалопай сунул руку в карман, извлек оттуда листок бумаги, развернул и пустил по рядам. Михаил Семенович прищурился. Без лорнета он видел гораздо лучше и в первый момент не поверил глазам. Это была небольшая афишка, дурно отпечатанная, со слепым французским шрифтом. Но сомнений быть не могло: на ней красовался портрет Лувеля, убийцы наследника французского престола герцога Беррийского. А наверху шла подпись от руки: «Урок царям!»

Мир очевидным образом сошел с ума. Мавры затевали революцию в снегах Санкт-Петербурга!

— Миша, у меня что-то разболелась голова. — Елизавета Ксаверьевна всегда знала, когда муж хочет уйти. — Поедем домой. Мне кажется, французская труппа исполняла оперу лучше.

В воскресенье, когда все порядочные люди ходят в церковь, а потом бездельничают, Александр Христофорович Бенкендорф отправился в библиотеку штаба гвардейского корпуса. Не то чтобы им овладела страсть к чтению. Ему надо было подумать. Дома же поминутно приставали дочки, редко видевшие отца и повисавшие на нем при первой возможности. В собственном кабинете даже в светлый праздник генерала могли найти и нагрузить делами. Следовало сокрыться от глаз и обмозговать увиденное. Дуэль Орлова с Луниным не шла из головы.

Почему Мишель не только не вступился за брата, но и благодарил тезку? Для чего понадобилось публичное унижение командира бригады? Как теперь Орлов станет служить? Неужели подаст в отставку? Этого еще не хватало!

— Ваше высокопревосходительство.

Александр Христофорович вздрогнул и поднял глаза. Возле его стола стоял библиотекарь гвардейского штаба Грибовский, неприметный молодой человек, никогда не позволявший себе дерзости напрямую обращаться к вышестоящим. Бенкендорф знал его пару лет и считал, умным, скромным и исполнительным офицером. Недавно он сам подтолкнул карьеру Грибовского, назначив правителем канцелярии комитета раненых. Парень — доктор права Харьковского университета, а ходу наверх никакого! Многие тогда роптали: Грибовский опубликовал книгу о юридических аспектах крестьянской реформы. Но Бенкендорф плевать хотел на злопыхателей. Надоели тупицы!

Сейчас библиотекарь был бледен и мял в руках большой пакет из коричневатой грубой бумаги.

— Не имея возможности лично передать донесение на высочайшее имя, — с легким заиканием сказал он, — я осмелился нижайше просить вас, как особу часто встречающую государя, принять на себя этот труд.

— Не так уж и часто, — протянул Бенкендорф, испытующе глядя в глаза Грибовского. — А вам известно, Михаил Константинович, что подавать донесения следует, не нарушая субординации? Сначала мне, от меня Васильчикову и только потом императору?

Грибовский смешался.

— Дело имеет такую важность… — промямлил он. — Умоляю, ваше высокопревосходительство, не сочтите за оскорбление чина. Моя служба протекает у вас на глазах. Припомните, провинился ли я хоть раз? Был ли замечен в дурных поступках?

— Ну, хорошо, — смягчился Бенкендорф. — Что это? — Он постучал пальцем по пакету.

— Донос, — честно признался библиотекарь.

— На кого? — опешил генерал.

— На злоумышленников.

Оба несколько мгновений в упор смотрели друг на друга.

— Позволите полюбопытствовать? — выдавил из себя Бенкендорф.

На лице Грибовского выразилась мука. Он не знал, может ли доверить сведения такой секретности даже начальнику штаба. Но, с другой стороны, довести их до государя было больше некому.

— Читайте, — с обреченным видом согласился библиотекарь.

Бенкендорф развернул конверт.

«…Считаю своим долгом сообщить Вашему Императорскому Величеству…»

Александр Христофорович пробежал глазами лист. Раз. Другой. Третий. Работа за него была сделана. По щучьему велению. Только вот прищучить за эту работу могли и его, и Васильчикова, и Грибовского. И еще много разного народу. Потому что высочайшая воля непредсказуема, и очень может быть, что, ограждая государя от опасности, они подставляют собственные головы под удар.

«…Состоя с прошлого года членом Коренной управы “Союза благоденствия”, думал я поначалу, что радение сего общества направлено ко благу человечества и ко смягчению в Отечестве нашем тягостных порядков крепостного уклада. Однако же весьма скоро убедился, что товарищи мои, большею частью люди молодые и поверхностно образованные, видят единственным способом достижения благородных целей кровавое возмущение. Руководят ими лица высокого положения. Николай Тургенев, Федор Глинка, Муравьевы, Михаил Орлов, Оболенский, Якушкин…»

Лучше бы этого не знать.

Библиотекарь вопросительно смотрел на генерала.

— Нужно ознакомить с донесением Иллариона Васильевича. — Бенкендорф вздохнул. — Друг мой, вы осознаете степень собственного риска?

Вечером, когда Воронцовы вернулись во дворец на Английской набережной, их визитировал Николай Тургенев. Породистый молодой человек с приятным лицом, но из-за близко посаженных глаз его взгляд все время уходил в сторону. Казалось, гость избегает смотреть прямо. Когда граф командовал корпусом во Франции, Тургенев служил там по дипломатической части, а вернувшись в Россию, пошел в гору и теперь занимал должность помощника статс-секретаря Государственного совета.

Лиза удалилась к себе, а мужчины остались в кабинете. Графиня не любила Николая. После его посещений у мужа происходило разлитие желчи, и он начинал говорить, как якобинец. Язвительно и зло. Чему удивляться? Государь подписал назначение Воронцова генерал-губернатором, но не отдал приказа отбыть к месту службы. Ждал. Наблюдал. Выдерживал нового наместника на коротком поводке. Это бесило Михаила.

Недавно, по просьбе Тургенева, граф обратился к императору за разрешением создать общество, где помещики могли бы обсуждать способы освобождения крепостных. Александр Павлович высказал массу любезных слов и заверил в своем личном благоволении. Лиза внутренне негодовала.

— Почему эти господа сами не пошли к царю? Они используют тебя.

Михаил морщился. Он не собирался спорить с женой на скользкие темы. Но той все равно казалось, что бывший сослуживец втравливает мужа во что-то опасное. Поэтому, пренебрегая правилами хорошего тона, молодая дама потихоньку пробралась к кабинету. Дверь была полуоткрыта.

— Государь не намерен исполнять принятых на себя обязательств, — слышался из-за нее сухой голос гостя. — Я вообще не понимаю, почему все, имеющие средства, не переселяются из России? Здесь невозможно дышать. Я постарел в Петербурге за два года на сто лет…

— Вы уверены, что в Европе карбонарии не украсят вами фонарь? — с усилием рассмеялся Михаил.

Николай только дернул головой.

— Скоро и здесь не будет проходу от желающих освещать улицы телами аристократов. — Он полез в карман сюртука, явил свету вчетверо сложенный листок и, найдя строки, отчеркнутые ногтем, продекламировал:

«Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу!

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу…»

Граф поперхнулся.

— Что это?

— Стихи. Один поэт. Совсем молодой. У него большие неприятности.

— Не удивляюсь. — Воронцов выхватил листок из рук собеседника и зашвырнул в камин.

— Что толку? Завтра будет новое, — меланхолично отозвался Тургенев. — Государь упустил время, когда все можно было решить мирно.

— Боюсь, что легкость, с которой вы смотрите на подобные вещи, не делает вам чести, — отчеканил хозяин дома. — Как вы себе представляете горы трупов на Невском?

Лиза отошла от двери. Она по-прежнему ничего не понимала и стыдилась своего поведения. Часов около 12-ти гость уехал. Тогда молодая женщина накинула капот и отправилась в кабинет мужа. Михаил неподвижно сидел в кресле, рядом с ним на столике у камина стоял полупустой стакан бренди. Графиня подошла сзади и положила ему руки на плечи.

— Пойдем?

— Я сейчас, — он поцеловал ее в ладонь. — Иди.

Квартира, которую офицеры снимали в доме графа Остермана-Толстого, выходила на Галерную улицу. Две комнаты в нижнем этаже делили между собой адъютант хозяина Иван Лажечников и майор Денисевич, приехавший из Малороссии. Около восьми часов утра постояльцы были отвлечены от своего военного туалета требовательным стуком в дверь. В прихожую вошли три незнакомца, один из которых — худенький молодой человек во фраке — заявил, что у него к майору дело чести. Он метнул на умывавшегося Денисевича огненный взгляд, при этом крылья его арапского носа затрепетали.

— Скажите, сударь, вы ли вчера столь невежливо обошлись со мной в театре? — вопросил штатский. — И готовы ли сегодня дать мне удовлетворение?

Стоявшие за спиной у юноши два кавалергардских поручика, молодца и красавца, довольно заухмылялись, погромыхивая шпорами и саблями.

— Я? — опешил Денисевич. Он был выбрит ровно наполовину и вертел в руках мыльный помазок.

— Вы были вчера в театре? — потребовал ответа вошедший.

Майор кинул.

— Меня помните?

Денисевич сощурился, и на его лице мелькнуло раздражение.

— Вы тот самый наглец, который всем мешал.

— Отлично. Мы уговорились с вами драться.

Удивлению майора не было границ. Он отставил тазик, взял со спинки стула полотенце, скомкал его и снова бросил на стул.

— Я ничего подобного… И с какой стати?

Его замешательство легко было понять. Это в столице власти сквозь пальцы смотрели на дуэль — слишком много знатных шалопаев — а у них, в провинции, живо пустят под суд и поснимают густые эполеты. Чего майору явно не хотелось.

— Да кто вы, черт возьми, такой, что требуете ответа у штаб-офицера?

Один из кавалергардов выдвинулся вперед и пробасил:

— Вам не стыдно будет иметь дело с моим товарищем. Он дворянин старинной фамилии. Пушкин. Мы секунданты.

При звуке этого имени адъютант Лажечников побелел и подался вперед.

— Не с Александром ли Сергеевичем имею честь разговаривать? — выдохнул он.

— Да, — штатский поклонился, по его губам скользнула приветливая улыбка. Против соседа своего «оскорбителя» он ничего не имел. — Ваш товарищ вчера в театре в присутствии многих слушателей осмелился делать мне выговоры.

— Но вы кричали и мешали остальным смотреть оперу, — возмутился Денисевич.

— Я уже не школьник, — холодно отрезал молодой человек. — И теперь пришел решить дело, как полагается.

Лажечников сам пописывал в стол и о знаменитом авторе «Руслана и Людмилы» был наслышан.

— Обождите, господа! — Схватив соседа за руку, он потащил его в другую комнату.

— Вы понимаете, кто это? — обратился адъютант к Денисевичу, как только дверь закрылась. — Это же Пушкин!

Майор хлопал глазами. Как видно, ни «Ноэль», ни ода «Вольность» в малороссийскую глушь не дошли.

— С ним нельзя стреляться, — гневным шепотом просипел Лажечников. — Это наш Байрон.

— Не имею чести знать, — виновато отозвался Денисевич. — Как вы сказали?

— Байрон, Шиллер, Гете в одном лице и по-русски. Хотите стать убийцей Шекспира?

— Все эти господа вздумали со мной дуэлировать? — ужаснулся простак. — Из-за того, что я сделал замечание в театре?

— Вам лучше извиниться, — глубоко вздохнув, сказал Лажечников. — Если вы хотя бы поцарапаете пулей вашего противника, назавтра получите столько вызовов, что домой живым не выберитесь.

— Боже мой! — простонал Денисевич. — Лучше бы я не ездил в театр. Знаете ли, у нас в гарнизоне с дуэлями очень строго.

— Так идите и откажитесь, — адъютант подтолкнул товарища к двери. — Будем считать, что секунданты настояли на примирении.

Ошалевший от услышанного майор вышел к гостям.

— Господин Пушкин, — начал он неуверенным тоном. — Вчера я действительно… задел вас. О чем сожалею. Не согласитесь ли вы считать инцидент… не бывшим?

Молодой человек несколько мгновений молчал, пристально глядя в растерянное лицо оскорбителя. Потом медленно, в задумчивости кивнул.

— Хорошо. Я вас извиняю.

Денисевич протянул ему было руку, но гость не принял ее и, чуть заметно хмыкнув, удалился. За ним прогрохотала шпорами по паркету кавалергардская свита.

— Алексей Федорович! Что я слышу?

Орлов поморщился. Менее всего он хотел встречаться с великим князем Николаем. Тот имел привычку говорить что думает и питал к генералу горячую приязнь.

— Вы подали в отставку?

Орлов с неохотой обернулся и поклонился царевичу. Это был рослый худощавый молодой человек с чеканным профилем, очень подходивший для того, чтобы идущие на смерть приветствовали его: «Аве, цезарь!» Становилось даже досадно, когда во время разговора мраморное лицо Никса оживало, принимая самое простецкое выражение.

Они столкнулись на Комендантской лестнице Зимнего дворца, где всегда полно лишних глаз, и великий князь увлек генерала налево, в пустынную анфиладу залов.

— Зачем вы написали прошение?

Алексей Федорович помялся. Под пристальным взглядом царевича он чувствовал себя неуютно.

— Вы же знаете эту историю. Я не могу больше командовать. Надо мной смеются почти в лицо.

Никс побагровел.

— А вам не приходило в голову, что именно этого они добивались?

— Кто?

Великий князь жестом пригласил собеседника к окну. Во внутреннем дворике шел развод караула.

— Кто у нас служит? — отрывисто произнес он. — Есть честные, исполнительные офицеры. Их мало. Они тянут лямку, несмотря на издевательства. Есть добрые малые, которых большинство. Такие были бы хороши в хороших руках, но под влиянием развратных товарищей опускаются. А есть горсть паршивцев, которые перепортили все стадо. Тронь одного, остальные встанут на дыбы. Лунин для нас чужой. Приехал и уехал. Его руками воспользовались. И спрятались в тени.

— Я уже подал прошение. — Орлов поднял ладонь, как бы отметая все рассуждения.

Великий князь опустил глаза в пол.

— Я его стянул со стола у брата.

— Ваше высочество! — Алексей Федорович онемел от ужаса.

— Давайте порвем! — взмолился царевич. — Без вас бригада пропадет.

Генерал требовательно протянул руку. Великий князь положил в нее бумагу. Несколько секунд Орлов смотрел на плотный гербовый лист, потом с силой скомкал.

— А государь?

— Я все улажу.

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга Михаил Андреевич Милорадович крутил в руках увесистый перстень-печатку с вырезанным на рубиновом поле девизом: «Прямота меня поддерживает». Драгоценный подарок императрицы-матери скрывал секрет — плоский камень откидывался, как крышка, а под ним красовалась овальная пластинка слоновой кости с профилем Марии Федоровны, выточенным ею самой. Поскольку генерала и августейшую вдову связывали далеко не служебные отношения, то мысли, навеваемые презентом, заставляли Милорадовича едва приметно улыбаться.

Впрочем, сегодня был как раз такой день, когда прямота должна была поддержать генерал-губернатора. Государь приказал ему призвать к себе коллежского секретаря Пушкина, сказывают, крамольного писаку, и истребовать у него тексты виршей, не пропущенных цензурой.

Сопляк явился в половине двенадцатого, и генерал, как положено, с час промариновал его в передней. Пусть чувствует, к кому пришел. Потом, когда шустрый, как юла, штафирка провертел на стуле дыру, Милорадович милостиво велел пустить.

— Сударь мой, — Михаил Андреевич обратился к гостю важно и вместе с тем ласково, — у меня лично нет к вам никаких вопросов. Но его величество наслышан о дурном содержании ваших стихов. По городу ходят сотни списков. Мне приказано получить от вас экземпляры.

Говоря это, губернатор чуть презрительно косился на засаленные лацканы легонького не по погоде фрака, на тонкую мальчишескую шею визитера и на отсутствующую запонку его правого манжета. Гость не произвел на генерала серьезного впечатления. Государь воюет с мальчишками, заключил Милорадович, и в такт своим мыслям неодобрительно покачал головой.

— Ваше высокопревосходительство, — голос у фрачника был звонким и от волнения вибрировал. — Не знаю, чем я имел несчастье вызвать неудовольствие императора. Однако должен заверить, что стихи я сочиняю для собственного развлечения и записываю из них только то, что может быть подано на рассмотрение цензуры и напечатано в журналах. Если иногда товарищи мои со слуха запоминают иные куплеты, то в том нет моей вины…

— Так вы отказываетесь предоставить властям тексты своих сочинений? — насупился Милорадович. — Это лишь усугубит ваше положение.

— Нет! Отчего же? — с живостью воскликнул Пушкин. — Я лишь говорю, что у меня нет списков. Но я помню стихи и, если вы дадите мне перо и бумагу, то через полчаса у вас будут экземпляры.

Губернатор молча указал за конторку, стоявшую справа от его стола и предназначенную для секретаря.

— Извольте. Но предупреждаю, среди вашей писанины должны быть: похвалы вольности, какая-то рождественская песенка и куплеты про ножик.

Гость согласно кивнул и принялся скрипеть пером, от усердия прикусывая язык. Когда он закончил, Милорадович забрал у него листки и, не взглянув, спрятал в стол.

— Я могу быть свободен?

Генерал отрицательно покачал головой.

— К несчастью, нет. Вот что я должен вам сказать, Александр Сергеевич. Вы изрядно прогневали его величество. Сначала государь предполагал заключить вас в крепость. Но, соболезнуя вашей молодости, склонился на слезные просьбы ваших друзей и заменил заточение ссылкой в Кишинев.

На лице молодого человека отразилась растерянность.

— Кто же, если не секрет, заступился за меня?

Милорадович снова глянул на перстень и усмехнулся.

— У вас, юноша, есть почитатели даже в царской семье.

Глава 2

Наказание невиновных

Темень уже завладела городом, и казармы Семеновского полка затихли, когда в длинном гулком коридоре первого этажа раздался протяжный крик, в неурочное время призывавший служивых на перекличку. Рядовой «государевой роты» Яков Хрулев, сложив руки рупором, вопил во все горло, а на его надсадный вой из сырых камор выбегали товарищи в полном обмундировании и строились с нарочитой тщательностью. Офицера с ними не было.

На переполох из своей комнаты выскочил фельдфебель и, протирая очумелые глаза, вопросил:

— Вы чё, братцы?

Ответом ему был дружный гул, а рядовой Николай Степанов, как впоследствии выяснилось, накануне ходивший по холостым солдатским артелям и подбивавший людей на неповиновение, сунул фельдфебелю в нос лист бумаги.

— Жалобу хотим подать. Законную. На полковника Шварца. Зачем заставлял Серегу Торохова плевать в лицо барабанщику Чистякову, понеже тот дурно зорю бьет?

— Да вы ополоумели, братцы, — попытался унять рядовых фельдфебель. — Где это слыхано, чтобы рота полковому командиру пеняла? Разойдитесь по-хорошему. Хуже будет.

Ему не вняли. Напротив, в ответ послышались насмешливые выкрики:

— Куда уж хуже?! Вона, у Харитона Павлова ус выдрали. А кто всыпал Кузнецову пятьдесят горячих? Когда это было, чтобы с медалями и под розги?

— Верните нам бывшего полковника! — вторили другие. — Для чего Яков Александрович ушел? Да и по своей ли воле?!

Здоровенные усачи вели себя, как сирые дети, ополчившиеся против злой мачехи. Четыре месяца назад, по государеву приказу, их покинул герой и красавец полковник Потемкин, распустивший боевую единицу отсутствием порки дальше некуда. Его сменил плюгавый немчина Шварц, лично рекомендованный царю Аракчеевым — офицер честный, но жесткий, по словам самого графа. Такой был и надобен. Теперь дня не проходило в любимом полку Александра I, чтобы кто-нибудь не отведал шпицрутен и чьи-нибудь штаны не были вывернуты на предмет поиска по уставу пришитой казенной бирки.

— Братцы, Христом Богом прошу, разойдитесь! — сипел фельдфебель. — Добра из этого не выйдет.

Его не слушали.

— Разойдемся, дай срок! — гаркнул Хрулев. — Так разойдемся, что тут камня на камне не останется. Зови офицеров, пусть идут по начальству. Будем здесь стоять, пока грамотку нашу не возьмут.

Между тем господа офицеры заперлись в своих комнатах и не думали унимать дебоширов. Была ли это трусость, или негласная поддержка — бог весть. Аки соляные столбы, рядовые не сдвигались с места. Помаленьку о замешательстве стало известно в остальном полку. На втором этаже послышался топот, а в окнах других казарм замелькали огни.

Трудно было придумать что-нибудь проще, чем принять жалобу. Шварца терпеть не могли и подчиненные, и высшее гвардейское начальство. Чужак, аракчеевский выкормыш. Это надо ухитриться — за несколько месяцев взбунтовать полк! Дурака стоило отстранить под предлогом болезни, а солдатам пообещать разбирательство.

Командир гвардейского корпуса Васильчиков так бы и поступил, но… у него на столе лежало донесение Грибовского, из которого следовало, что некие тайные силы подбивают солдат к неповиновению. Посему, глубоким вечером 16 октября, получив известие о замешательстве в Семеновском полку, Илларион Васильевич действовал быстро, но необъяснимо для большинства обитателей столицы. По тревоге была поднята первая бригада гвардии и розданы боевые патроны. К Манежу двинулась конная артиллерия с картечными зарядами в стволах. Все сие могущество в грозном грохоте проследовало по улицам под окнами изумленных горожан, дабы арестовать одну невооруженную роту с листком бумаги.

Бедолаги затворились в Манеже, вокруг которого ощетинилась пушками остальная гвардия.

— Илларион Васильевич, я вас умоляю, пустите меня к ним! — Из дому прискакал бывший командир Потемкин и, распушив перья, ринулся на защиту подчиненных. — Это люди смиренные. Они меня послушают. Их довели до бунта грубым обращением…

— Яков Александрович! — взвился Васильчиков. — Ради бога! Вы их избаловали, а теперь выгораживаете! Здесь вашей вины не меньше, чем Шварца!

— Конечно! — огрызнулся полковник, совсем позабыв, с кем разговаривает. — За четыре месяца превратить образцовую часть в полный п….ц.

Он осекся, осознав, что сказанул при начальстве лишнее.

— Видно, с кого ваши люди берут пример!

Васильчиков нервничал, понимая всю глупость положения — спушками на роту. Семеновцы отказывались расходиться, пока у них не примут жалобу.

— В таком случае вы будете арестованы! — прокричал, привстав на стременах, начальник штаба гвардии Бенкендорф. — Выходите по одному и без оружия.

Оружия у рядовых и так не было. Сообщение об аресте привело их в веселую злость. Не нарушая строя, они покинули Манеж и под дулами орудий маршевым шагом двинулись к Петропавловке. Но каково же было удивление начальства, когда из казарм вслед за первой «государевой ротой» стали выходить остальные — также в полном порядке, хотя и без офицеров — строиться в колонны и отбывать под арест. В этом демонстративном презрении был и вызов, и упрек, и плохо скрываемое чувство собственного превосходства.

Илларион Васильевич поднял руку и прикоснулся к своим эполетам, будто проверяя, на месте ли они. Ему уже было ясно, с кого государь спросит за сей ночной позор.

— Трусы! — Аграфена Закревская была вне себя от ярости. — Ничтожества! Неужели все эти годы я оставалась так слепа?

Она буквально изливала на мужа потоки презрения.

— И вы называете себя дворянами! Старшими офицерами! Нацепили ордена и думаете, что они заменят вам совесть?

— Груша, Груша, уймись…

Дежурный генерал Главного штаба не знал, как заткнуть жене рот.

— Проглотили языки и сидите! — бушевала Аграфена. — А ни в чем не повинных людей под кнут и в рудники!

«Если бы под кнут», — вздохнул про себя Арсений Андреевич.

Следствие по делу семеновцев приняло неожиданный оборот. Когда разразился скандал, государь был на конгрессе Священного союза в Троппау. Все хором кинулись умолять его вернуться. Но император считал, что именно этого и добиваются его противники.

«Карбонарии, рассеянные по лицу Европы, вынуждают меня бросить здесь начатое дело и бежать домой тушить пламя революции, — писал он генералу Васильчикову. — Через своих приверженцев в России они возмущают войска, чтобы доказать: наша армия ненадежна, ее нельзя послать ни в Италию, ни в Испанию». Бенкендорф специально показал Арсению отчеркнутые строки в письме государя: «Меня не стоит уверять, будто источником возмущения была жестокость полковника Шварца. Я приписываю случившееся влиянию тайных обществ, которые расплодились в гвардии после войны».

Сообразно сказанному был и приговор: «Прогнать каждого через батальон шесть раз и отослать в рудники». Суровость поразила многих. Однако военное начальство настолько опростоволосилось во время возмущения, что никто не осмелился возражать.

— Трусы! — не унималась Аграфена. — Командиры дивизий Потемкин и Розен хотя бы показали свое негодование. Вы тоже могли выразить несогласие.

— Ага, и оказаться в отставке? — Арсений закипал медленно, но если расходился, унять его было трудно. — Чего они добились? Надели семеновскую форму и гордо расхаживали по всем гостиным, будоража умы? Солдатам не помогли, зато снискали славу фрондеров! Вы, я полагаю, уронили бы немало слез, если бы меня сняли с должности и вам пришлось бы покинуть двор!

— Зато я смогла бы вас уважать! — парировала Аграфена.

Она все-таки довела его до взрыва.

— А о том, чтобы я мог уважать вас, речи нет?

— В чем дело?

Ее ледяной тон взбесил генерала еще больше. Сузившимися в щелку глазами Закревский буравил жену, будто хотел пригвоздить к месту.

— Я сыт по горло вашими похождениями!

Аграфена плавно повернулась к нему.

— Я не виновата, что мне нужно больше, чем вы можете.

Ничто так не оскорбляет человека, как правда.

— Довольно! — генерал вскочил. — Я подаю просьбу о разводе. И дочь останется со мной!

— А мое приданое?

— Уж как-нибудь ребенка я прокормлю!

— Не валяйте дурака, Сеня. — Закревская встала и гордо двинулась вон из комнаты. — Я сама уезжаю от вас в Италию.

— С кем из любовников? — выдохнул генерал с такой ненавистью, что Аграфене на мгновение показалось: он вот-вот швырнет ей в голову подсвечник.

— С принцем Кобургским. — Она свысока смотрела на мужа. — Используйте мое приданое для того, чтобы достойно содержать дочь.

Лиза всегда собиралась на бал нарочито долго. Вертелась перед зеркалом, кокетничала со своим отражением, выбирала драгоценности. Граф относился к ее тайному пороку снисходительно. Ему нравилось баловать жену. Лучшие туалеты из Парижа, голландское кружево, лондонское белье и чулки. Они богаты и могут себе позволить жить без оглядки на цены. Со своей стороны, супруга щепетильно следила за его гардеробом. До выхода в отставку Михаил не мог и помыслить, сколько светскому человеку потребно манжет, галстуков и шейных платков. За неделю менялось двадцать рубах, десять брюк, дюжина жилетов и две дюжины носок. Так что Воронцов без всякой наклонности к мотовству слыл щеголем.

— Ваше сиятельство, четверть восьмого. — Он позволил себе нотку нетерпения в голосе.

Лиза что-то чирикнула за дверью гардеробной и через пару минут появилась на пороге в блеске изумрудно-зеленого муарового платья с осиной талией. Ее прическу украшали перья райской птицы, через обнаженное плечо был перекинут прозрачный шарф, концы которого стелились бы по полу, не придерживай их дама в кулачке.

Михаил Семенович молча щелкнул пальцами, чем обычно выражал одобрение ее наряду. Определенно, он взял за себя Золушку. Пусть теперь кусают локти. Кто им мешал разглядеть принцессу?

Сегодня Воронцовы ехали на бал к министру финансов графу Гурьеву на Литейный проспект. Не так далеко, и платье, к счастью, не успеет сильно помяться в карете. Когда они войдут в зал, у всех глаза лопнут. Это было чертовски приятно, ибо Михаил хотел, чтобы ему завидовали. Его супруга имела успех. Однако Лиза несла свое совершенство с удивительным тактом. Ее приходу радовались старушки — строгие судьи нынешних нравов. Бойкие девицы прикусывали язычки. Дамы бледнели. Мужчины выдвигались вперед, ловя рассеянный взгляд графини. А Воронцов самодовольно похмыкивал, предвкушая, как вечером останется с женой наедине.

От Английской набережной до Литейного самым тихим шагом четверть часа. Майскими вечерами никто не гнал, ездоки наслаждались прогулкой. Супруги сели в открытый экипаж и, не торопясь, добрались до проспекта минут за десять. Перед парадным подъездом уже теснились кареты. Кучер правил на привычное место. Лакеи спрыгнули с запяток, растворили дверцы и помогли графине спуститься. Воронцов соскочил на землю сам. Он взял жену под руку, и они торжественным шагом двинулись наверх по ступеням, дорогой приветствуя знакомых.

Высокие двери с цветными стеклами были распахнуты. Возле них привратник в алой ливрее с басонами Гурьевых кланялся гостям. Михаил уже было занес ногу на порог, когда услышал извиняющийся голос слуги:

— Ваших милостей пускать не велено.

В первую секунду он подумал, что ослышался, и удивленно поднял глаза на лакея.

— Ты что, голубчик, в своем уме?

— Точно так-с, — с вежливой непреклонностью отозвался привратник. — Графа и графиню Воронцовых приказано проводить к их карете.

Михаил Семенович стоял как громом пораженный. Лиза опомнилась первая. Осторожно, но твердо она взяла мужа за локоть и повлекла за собой прочь. Они шли, провожаемые изумленными взглядами, ни на кого не оборачиваясь и ничего не говоря. Граф смотрел вперед невидящими глазами. Никогда в жизни он не переживал такого унижения.

Без понукания кучер сам хлестнул лошадей, и карета поспешно выкатилась из ряда праздничных экипажей. Супруги сидели внутри молча. Стыд сжигал обоих. Но если у Лизы щеки горели, то Михаил был мертвенно бледен. Воронцов не сразу отважился скосить на жену глаза. Догадывалась ли она о причине произошедшего? Ее, урожденную графиню Браницкую, фрейлину, любимицу государыни, холоп не пустил в порядочный дом!

Лиза молчала. Она смотрела в сторону и покусывала губу. Краем уха женщина слышала, что многие в свете недовольны поступком Михаила. Считают опасным обсуждение проектов о крестьянах. Пока государь поддерживал идею, роптали вполголоса. Но, вернувшись с конгресса, Александр Павлович в узком кругу высказал свое неодобрение «поспешностью горячих голов». Этого хватило. На фоне следствия в Семеновском полку слова императора звучали угрожающе. И вот один из министров отказал Михаилу от дома. За ним последуют другие.

Лиза протянула руку и завладела пальцами мужа.

— Может, нам стоит уехать на время?

Командир гвардейского корпуса Васильчиков всегда дышал с государем «не в ногу». Причем делал это искренне, в полной уверенности, что его действия получат высочайшее одобрение. Нежелание Александра брать под арест заговорщиков, перечисленных в доносе Грибовского, показалось ему ошибкой, и он испросил аудиенции, чтобы уточнить, так ли понял обожаемого монарха.

— Сии люди весьма зловредны, — настаивал генерал. — Возможно, не без их наущения случилась заминка в Семеновском.

Государь поморщился, как от зубной боли. Его любимый полк! Он числился шефом семеновцев еще в бытность великим князем. В чем и когда им было отказано? А они отплатили черной неблагодарностью. Единицу расформируют и наберут заново. Тех, кто не угодил в рудники, ждет Кавказ. Офицеров разошлют по дальним гарнизонам. Но чего хочет Васильчиков? Что за странная манера давить на императора?

— Вот, хотя бы Николай Тургенев, — бубнил генерал. — Грибовский пишет, что он «нимало не скрывает своих взглядов, гордится званием якобинца, грезит гильотиной и готов рискнуть, чтобы выиграть все при перевороте». Его наставления вселили во многих молодых людей пагубный образ мыслей.

Александр Павлович поджал губы.

— Я знаю, что он держится крайних убеждений. Но я также знаю его за честного человека. Этого достаточно. — И видя, что Васильчиков недоуменно хлопает глазами, продолжал: — Мой милый Илларион Васильевич, вы служили мне с самого начала моего царствования. Я сам долгие годы разделял подобные заблуждения. Не мне их судить.

«А кому же?» — хотел спросить генерал, но сдержался.

— Ступайте, — отпустил его государь.

Когда смущенный и безмерно озадаченный командир гвардейского корпуса вышел, Александр Павлович приблизился к окну. Его кабинет выходил на набережную. Нева была сплошь покрыта парусами мелких весельных лодок, яликов, прогулочных яхт. В отдалении у Петропавловки маячил трехмачтовый фрегат. Желтоватые очертания крепости в утреннем тумане были словно обведены голубым контуром. Она, как черная мысль, постоянно присутствовала в поле зрения.

Император снова поморщился. Хотят, чтобы он немедленно всех схватил. А может, даже перевешал. Жестокость и трусость — две оборотные стороны невежества. Что при этом скажут союзники? Европа? Из одного уважения к себе монарх не должен показывать, что у него в стране существует непокорность. Тем паче заговор.

Впрочем, как ни туп Васильчиков, а разговор он начал с Тургенева. Кишками чует, кто сметану съел! Император вздохнул и отвернулся от окна. Единственная крупная рыба, попавшаяся на глаза гвардейскому сыску. 30 степень посвящения, «Великий восток Франции». Когда после войны галльские братья обращали внимания на самых толковых из наших, Тургенев был принят вместе с Давыдовым и Орловым. Он сразу поднялся очень высоко и теперь, вероятно, выполняет здесь не свои желания. Его трогать нельзя.

Александр вернулся к столу и повертел в руках верхний лист донесения Грибовского. Резонеров по этому списку он тихо удалит из гвардии. Пусть тогда попробуют устроить переворот! Но наказывать нужно не только их. А в первую голову тех, кто допустил, чтобы по полкам расползлась гниль. Мало, еще очень мало надежных офицеров, присланных графом Аракчеевым из поселений…

До обеда состоялось заседание Государственного совета, после которого император ласково поманил рукой помощника статс-секретаря Николая Тургенева и тихо, так, чтобы никто не слышал, сказал ему:

— Брат мой, как христианин христианину советую вам: покиньте Россию.

Высочайшая аудиенция оставила у начальника штаба гвардейского корпуса самые противоречивые ощущения. Хотелось или сразу идти на Лебяжью канавку топиться, или отправиться в родовое имение Фалль разводить пчел. Однако по здравому размышлению, Александр Христофорович пошел в кофейную на Невском, откушал там рюмку французского коньяку — выпил бы водки, но дела, — закусил лимоном и, очутившись на улице, кликнул экипаж.

К дому Воронцовых он подъехал еще засветло, когда жара с петербургских улиц уже перелезала на жестяные крыши, а из подворотен вместе с длинными тенями явственно надвигались сумерки. Бенкендорф знал, что ему рады, и с удовольствием посидел бы с Лизой, но сейчас имел разговор к одному Михаилу. По едва приметному движению руки мужа графиня встала и, поцеловав Шуру в лоб, удалилась к себе.

— Что-то не так? — Воронцов насупился. — У тебя неважный вид.

Бенкендорф замялся.

— Помнишь наш разговор в Париже? Ты тогда спрашивал, правильно ли поступил, подав в отставку. Кажется, я готов ответить.

Михаил поднял бровь.

— Да. Абсолютно. — Александр Христофорович перевел дух. — Но я не за тем пришел. Мой сегодняшний разговор с государем… Тьфу ты, черт! Все в голове мешается! Слушай, Миша, тебе надо уезжать. И как можно скорее.

Граф не мигая смотрел на друга.

— Объяснись.

— Я пытаюсь! — сорвался гость. — Так вот, накануне неприятностей в Семеновском полку мы получили известие, что в гвардии действует шайка… ну, тайное общество. Были известны его члены. Все. По фамилиям. Не бог весть какие птицы. Но офицеры. Мы с Илларионом Васильевичем подали императору доклад. Солдат наказали весьма сурово. Я думал, что этих господ хотя бы допросят.

— И что? — с живостью поинтересовался Воронцов. В его глазах мелькнул незнакомый Бенкендорфу сухой блеск.

— Ничего. Трогать не велено. — Александр Христофорович сокрушенно опустил голову. — Сегодня я отвечал на вопросы государя. И знаешь, о ком он спрашивал?

Лицо графа оставалось непроницаемым.

— О тебе. — Гость выдержал паузу. — О Ермолове, Киселеве, Орлове, Волконском. Обо всех, кто реально имел вес в армии. Александра Павловича интересовали вы. И ваши, так сказать, связи с теми, кто указан в списке заговорщиков.

Михаил поднялся. На его лице застыла неприятная улыбка.

— И что же ты сказал?

Бенкендорф заерзал.

— Сказал, что на тебя влияют братья Тургеневы. К счастью, государь этим удовлетворился. Но, Миша, я не знаю, что за каша варится в царской голове! — Гость не мог больше сдерживаться. — Я не понимаю логики его размышлений. И я боюсь.

Воронцов подошел к буфету красного дерева, достал оттуда бутылку бренди и два стакана.

— Чего? Не на тебя же влияют Тургеневы, — съязвил он.

— Но на мне отражаются решения государя, смысла которых я не улавливаю, — парировал генерал. — Виноваты одни, наказывают других. Кто гарантировал, что завтра вас всех не призовут к ответу?

Граф разлил бренди по стаканам.

— Разве вы с Илларионом Васильевичем не можете объяснить…

— Васильчиков снят с должности, — выдавил из себя Шурка. — Я тоже.

Рука хозяина застыла в воздухе, и бренди перелился через край.

— Не доглядели. — Бенкендорф невесело рассмеялся. — Не знаю, кого поставят командовать штабом гвардии. Мне дают первую кирасирскую дивизию. Илларион Васильевич пока никуда не определен. Останется членом Государственного совета. Не густо.

Михаил с жалостью смотрел на друга.

— Ты подашь в отставку?

— Нет. — Александр Христофорович покачал головой. — Меня из армии придется сапогами выпихивать. А тебе скажу: если ты сейчас испросишь у императора разрешение ехать за границу, он только обрадуется. Подальше от греха. Видно, сильно ты насолил своими идеями про крестьян.

Михаил задумался.

— Я рассчитывал уехать совсем в другом направлении.

— Езда бывает не только на юг, но и на север, — разозлился Бенкендорф. — В кандалах и с казенным сопровождением! — Он помедлил, потом взял друга за руку. — Пусть рассеются подозрения. Генерал-губернаторство от тебя не убежит.

Глава 3

«Далече северной столицы»

Кишинев. 1823 год.

— Я вас познакомлю. Забавный парень! — Мишель Орлов влек за собой брата Федора по извилистой улице к Инзовой горе. Старый город, топорщась черепичной корой крыш, обступал их с обеих сторон. Солнце лупило в макушки, из чего можно было заключить, что близится полдень и вскоре в доме губернатора подадут дульчец с турецким кофе.

— Тебе придется перезнакомить меня с половиной здешних жителей, — благодушно осклабился Федор. Третий из героических братьев, потерявший под Бауценом ногу, но не веселое расположение духа, приехал, чтобы помирить старшего с младшим. И попал в объятья почти раскаявшегося Мишеля. — Будем считать, что мой костыль заменяет миртовую ветвь. Если вы с Алексисом продолжите посылать друг другу проклятья через пол-империи, я, ей-богу, вправлю вам мозги этой деревяшкой!

Мишель заверил добродушного полковника в согласии идти на мировую. И пустился в рассказы о городе.

— Самый занятный малый в Кишиневе — Пушкин, племянник поэта. Да ты его видел на реке у переправы. В красной феске.

— Коротышка? А зачем ему железная палка?

— Тут свой случай. — Мишель рад был поточить лясы. Федор не каждый день выбирался из деревни. — Пушкин решил стреляться с Толстым-Американцем. Тот распустил слух, будто государь, прежде чем выслать поэта из столицы, велел высечь его за шалость в Царском Селе.

— Поделом, — заржал Федор. — Не пытайся цариц целовать!

— В отместку Пушкин рассказывает, что Толстой во время американского путешествия был за шулерство высажен товарищами с корабля на необитаемый остров за шулерство. Вместе с ручной гориллой. Жил с ней, как с женой. А потом съел…

Федор хрюкнул, подавившись смехом.

— Каждое утро он стреляет в стенку восковыми пулями. И носит железную палку, чтобы тренировать руку.

— Штафирка, — презрительно бросил Федор. — Ладно, поглядим.

Дом генерала Инзова располагался на холме. Это было двухэтажное оштукатуренное здание, стены которого, по местной моде п, окрывали картинки с изображениями вьющихся растений. Сзади к постройке примыкал сад, по скату холма спускался виноградник. Под ним в лощине гремела река Бык. Чуть в стороне находился птичник, и неумолчное квохтанье, кукареканье и чириканье сопровождало каждый разговор в комнатах.

Генерал Инзов, добродушный старик, относился к ссыльному по-отечески мягко. Жалкий вид юноши, добиравшегося с севера почти без гроша, в каких-то обносках, тронул сердце наместника. Разве родных у него нет? И что за манера у нынешних родителей открещиваться от детей, чуть только они прогневают государя?

Мишель Орлов представил брата хозяину и завсегдатаям его дома — полковникам Алексееву и Липранди. Первый был мастером стула местной ложи «Овидий». Второй — резидентом Главного штаба, часто исчезавшим на турецкой стороне и щеголявшим неизвестно откуда бравшимися деньгами. Те радушно приняли безногого новичка, и братья остались до обеда. Пушкин не появился. Он с утра сидел, запершись в комнате — марал бумагу. Домоправительница генерала молдаванка Катерина пару раз порывалась постучать. Но из-за двери слышалось:

— Я работаю!

Почтенная дама нервничала: как без обеда?

— Куконаш Пушка, — наконец закричала она. — Вы не завтракали, не пили кофе, теперь отказываетесь от щей. Я принуждена буду отворить своим ключом. И поставить вам еду на стол.

С этими словами «жипуняса» Катерина загремела связкой, болтавшейся у нее на железном кольце у пояса. Но не успела отомкнуть дверь, как створки сами распахнулись и в лицо экономки вылетел ком рваной бумаги.

— Вот вам! Вот! — раздался изнутри гневный голос. — Из-за вас я погубил целую страницу! Куриные мозги!

Домоправительница гордо выпрямилась, отмахнула от себя бумагу и, повернувшись к кухне, крикнула стряпухе:

— Куконаш Пушка хочет куриных мозгов!

Ее слова были встречены дружным смехом. Алексеев поднял с полу листки и сокрушенно вздохнул.

— Еще напишет, — ободрил его Липранди.

Назавтра безногому Орлову вздумалось играть в бильярд. Он прихватил с собой обоих полковников и, по широте душевной, Пушкина, с которого схлынуло вчерашнее вдохновение. Тот сидел, нахохлившись, как птенец, и в задумчивости грыз ногти.

— В бильярдную Гольды? Можно. Лучшее средство взбодриться после бессонницы.

— Полуночничали? — спросил Федор.

— Писал. А нынче голова болит.

— Стакан жженки это поправит.

Липранди недовольно глянул на Пушкина, у которого загорелись глаза.

— Федор Федорович, — понизив голос, сказал он. — Молодой человек деликатного сложения, и водку так глохтеть, как мы с вами, не может.

— Я же ему в рот не вливаю! — искренне удивился Орлов. — Все лучше, чем слушать разговоры моего братца о политической экономии.

При этих словах лица у всех четверых вытянулись, и они поспешили покинуть дом. Бильярдная была просторным, не слишком чистым зданием, по окна вросшим в землю. Под низким потолком клубился сизый дым. Полковники заняли лучший стол. По требованию Орлова хозяин распорядился варить жженку, причем хитрый еврей уверял, что станет поливать сахарную голову чистейшим коньяком. Чему, конечно, никто не поверил.

Пока Федор рассказывал Пушкину — единственному, кто никогда не участвовал в бивачных попойках, — как правильно приготовлять священный напиток, все шло хорошо. Ссыльный внимал Орлову с завистью и восхищением. Он попытался не поверить, что жженку пьют из пистолетов, заливая в дуло. Но все трое с рвением бросились заверять юношу в правдивости Федора. Пришлось сдаться.

— Ах, если бы и у меня сейчас был пистолет!

— Зачем? Они потом стрелять не годятся, — буднично бросил Липранди. — Ей-богу, хуже нет, чем вычищать из затвора застывший сахар!

Пока не поспела жженка, разминались портером. Потом хозяин внес дымящуюся вазу. Алексеев и Орлов, как старые гусары, порешили пить вкруговую. Липранди для виду воспротивился, но более из-за Пушкина, чем из-за себя. Он был человек привычный. Однако ссыльный сам громче всех требовал смертной чаши. Первая ваза кое-как сошла с рук, даже удары не стали слабее. Но вторая, поднесенная услужливым Гольдой, подействовала. Лица покраснели, шары взялись ускользать от киев, а устья луз на глазах сузились. Пушкин развеселился, вздумал подходить к бортам бильярда и вспрыгивать на них, мешая игре.

— Да что делает этот школяр! — возмутился Федор. — Он мне сию секунду погубил верный шар! Уймитесь, сударь!

Полковник же Алексеев угрожающе постучал кием о ладонь, присовокупив, что дурачков по-свойски учат. Этого Пушкин снести не мог. С воплем:

— Ах, так! — он разбежался от стены, плюхнулся животом на бильярд и смешал руками шары.

— Что же это?! — Федор схватил поэта за шиворот и, прежде чем Алексеев с Липранди успели помешать, поднял в воздух, размахнулся и вышвырнул в окно. Благо ставни не были закрыты.

С улицы донеслось истеричное кудахтанье. Падая, Пушкин раздавил курицу. Через минуту он фурией вбежал в дом и ринулся на обидчиков с кулаками.

— Я вас вызываю! И вас тоже! — выдохнул ссыльный, хватая Орлова с Алексеевым за рукава. — А вас… — он обернулся к Липранди, — прошу быть моим секундантом.

Делать нечего. Как наиболее крепкий на голову, резидент Главного штаба оговорил с приятелями условия. Завтра в десять. У дома Липранди. Примирение невозможно. И увел разбушевавшегося поэта с собой. Дорогой они спустились на берег Быка, где полковник умыл своего подопечного. Тот уже начал трезветь и раскаиваться.

— Все моя арапская кровь! Я загораюсь, как порох!

— Причина для дуэли вовсе не достойная, — уговаривал Липранди, помогая Пушкину подняться. — Дело при бильярде, под жженку. Надо бы замять.

— Ни за что! — взвился тот. — Я докажу им, что не школьник! Скверно, гадко. Но как же кончить?

— Без хлопот, — пожал плечами спутник. — Не они вас, а вы их вызвали. Если они завтра придут мириться, то честь ваша не пострадает.

— Это басни, — молвил Пушкин со вздохом. — Теодор никогда не согласится. Он обрек себя на верную гибель.

Липранди хмыкнул, но товарищ не почувствовал иронии.

— Все-таки лучше умереть от пули поэта или убить его, чем всю жизнь прозябать в деревне!

— В деревне масса приятного, — зевнул полковник.

Они уже стояли у дома Липранди. Это была обширная мазанка, внутри выстеленная турецкими коврами и заставленная великолепной мебелью на азиатский манер. По стенам висело богатое оружие. В сенях возилась молодая цыганка, с успехом заменявшая барину горничную, кухарку и любовницу.

— Ложитесь-ка, сударь мой, спать, — сказал резидент. — Утро вечера мудренее.

Он подождал, пока приятель засопит, а сам повлекся на поиски остальных участников драмы. Оба обретались в доме Алексеева, уже охолонувшие и почти трезвые.

— Я не охотник на обезьян! — заявил Федор. — А если наша дуэль навредит брату? Да тьфу, в самом деле! Что я буду мальчишек стрелять?

— Как бы закончить миром? — Алексеев принес трубки. — Ведь нас, господа, засмеют. Право, засмеют.

— Приезжайте завтра, как условились, и скажите Пушкину, что готовы забыть жженку.

Липранди чувствовал: уломать собственного подопечного будет сложнее. Еще затемно он вернулся домой, и во мраке подслеповатой мазанки обнаружил, что поэт и цыганка не теряли времени даром. Взяв блудливую девку за косы, Липранди рывком поднял ее с места.

— Ты что, Шекора, забыла, кто твой барин? — Со смехом он отвесил ей легонького пинка и, ни слова не сказав вероломному постояльцу, завалился спать.

Наутро полковник проснулся позже гостя. Застал того уже умывшимся и с бледной мрачностью в лице. На рассказ Липранди о готовности противников примириться Пушкин взял секунданта за руку.

— Скажите мне откровенно, не пострадает ли моя честь? Ведь они, должно быть, издеваются надо мной?

— Ни капли. Они просят мира.

— Это что-то несообразное, — протянул Александр Сергеевич, принимаясь ходить по комнате. — В той легкости, с которой Теодор отказался от дуэли, таится презрение.

— Да нет же, говорю вам, — рассердился Липранди.

— Я никогда не поверю, чтобы такой рубака, как Орлов, упустил случай подраться.

Полковник горестно вздохнул. Сколько между ними лет разницы? Десять? Двенадцать? Мир странным образом изменился после войны.

— Послушайте, Александр Сергеевич, — серьезно сказал он. — Мы видели в жизни больше крови, чем вы чернил. Случаев подраться у Теодора было достаточно.

В это время во двор явились Алексеев и Орлов, серьезные, чуть сконфуженные, но со смешинкой в глазах. После кратких объяснений они ударили Пушкина по рукам и полезли обниматься. Решено было отпраздновать примирение в Зеленом трактире в верхнем городе.

Белая Церковь.

Лиза сидела в светлой горнице у холодной печи и низала бисер. На ковре посреди комнаты играла маленькая Александрина, в открытое окно с улицы долетал сдуваемые ветром лепестки белого шиповника. Лето царило над имением, укрыться от жары удавалось только в саду да в больших прохладных залах с низкими потолками. Целый выводок детей носился где-то по дому, во дворе и на голубятне. Властная хозяйка Белой Церкви Александра Васильевна Браницкая примирилась со своими польскими отпрысками, отчего на имение сошла Божья милость.

Топая по ковру за лошадкой на колесиках, Александрина поскользнулась и стукнулась носом о деревянное седло. Поднялся рев. Лиза подхватила ее на руки.

— Сколько вас с Мишей учить, не таскайте ребенка! — немедленно отозвалась из соседней комнаты Александра Васильевна.

Графиня в четвертый раз была на сносях. Первая дочь Катя умерла через несколько дней после рождения. А год назад скончался мальчик, названный Сашей в честь дяди-канцлера. Как назло, Михаил опять уехал. Еще вчера не было никаких забот, а сегодня весь мир рухнул генерал-губернатору на голову. Лиза впервые поняла, что такое ждать человека, который и не думает возвращаться.

— Мама, я ему наскучила.

— Глупости. — Госпожа Браницкая хлопала дочь по плечу. — Ты привыкла, что муж всегда под боком. Теперь у него есть дело. Он будет уделять тебе внимание между строительством дорог и спуском пароходов на воду.

Вряд ли такая перспектива могла ободрить Лизу. Но главное испытание ждало ее впереди. В субботу утром приехал Александр Раевский. Увидев, как он выходит во дворе из экипажа и окруженный толпой ее родни идет к дому, графиня чуть не уронила чашку со сливками. Лиза не могла поверить глазам. Как он посмел? Как может так уверенно подниматься на крыльцо, так улыбаться ее братьям, целовать руку матери, чмокать в щеки кузин! Она не знала, что делать. Бежать было поздно. С побелевшим, растерянным лицом графиня предстала перед ним в гостиной. Их разделял ковер, на котором как ни в чем не бывало возилась маленькая Александрина.

— А вот и моя племянница! — провозгласил Раевский. Лиза глазом не успела моргнуть, как он поднял девочку на руки и расцеловал в ямочки на щеках. При этом Сашенька, обычно не любившая чужих, тянула к нему ручки, хихикала и болтала ногами.

— Отдайте! — Женщина сделала решительный шаг вперед. Но тут силы изменили ей, и она лишилась чувств.

Очнулась молодая графиня через несколько минут. Ей растирали виски уксусом.

— Да не толпитесь вы! — с досадой бросила Александра Васильевна. — Окно пошире распахните. Эка невидаль. Брюхатую бабу сморило.

Лизу проводили в спальню, где оставили одну. Она лежала на кровати и думала, как такое возможно? Этот человек брал на руки ее ребенка! И никто, никто во всем доме не знает, насколько чудовищно все, что он делает. Ей нет защиты!

Вечером графиня смогла спуститься к столу. Снова, как в старые, счастливые времена, за ним было многолюдно и весело. Радовались приезду кузена. Расспрашивали о делах в Италии. Он ведь недавно из Неаполя. Трунили, не связался ли Александр с карбонариями. И даже не подозревали, как близки к истине. Лизе снова сделалось не по себе, и она раньше времени ушла спать, приказав горничной остаться на ночь в ее комнате. Просьба молодой женщины не вызвала удивления: барыня на сносях, ей боязно.

Только через два дня Лиза нашла в себе силы объясниться с Александром. Она застала его на вольте верхом на молодой каурой кобыле, которую он учил, методично меняя аллюры. В белой рубашке, с черными кудрями, волной падавшими на отложной воротник, Раевский был великолепен. Заметив графиню, он спешился и, бросив повод подоспевшему берейтору, подошел к ограде.

— Как здоровье, дорогая кузина?

Его глаза смеялись. А манера держаться с ней была такой непринужденной, такой доброжелательно-свойской, словно между ними никогда не было ничего дурного. Лиза даже на мгновение усомнилась в здравости собственного рассудка. Но потом взяла себя в руки.

— Как вы осмелились приехать сюда? — спросила она твердым тоном.

— Для меня несносно не видеть вас столько времени, — просто отозвался Раевский. — Я слышал о ваших несчастьях и полон сочувствия.

Лизина рука взвилась в воздух для пощечины, но молодая женщина усилием воли удержала себя.

— Ваша наглость не имеет границ, — отчеканила она. — Вы в своем уме? А если я выдам вас?

— Никогда, Лиза. Никогда. — Он продолжал улыбаться, но взгляд его стал холодным и повелительным.

— Почему? — Графиня собрала все свое мужество, чтобы изобразить голосом усмешку.

— Потому что вы добры и сострадательны. И потому, что вы… все еще любите меня.

Лиза хотела уйти, но неведомая сила удерживала ее на месте.

— Вам действительно ничего не стоит предать меня, — продолжал Александр. — Карбонарии разгромлены. На них идет охота. Я скрылся в России. Здесь никто не знает обо мне. Я полностью в ваших руках.

Ему доставляла странное наслаждение та безграничная власть, которой Лиза сейчас обладала над ним. От ее желания зависело погубить его. Но Раевский знал, что она этого не сделает.

— Вы чудовище, — с ожесточением произнесла графиня. — Вы должны понимать, как обидели меня.

— Любя.

Александр вновь сделал знак берейтору подвести лошадь. Даже право заканчивать разговор он оставлял за собой.

Одесса.

Михаил Семенович открыл глаза среди ночи и долго не мог понять, где находится. Ему привиделся страшный сон. Снилось, что он молод, на Кавказе, и после сражения при Гяндже, почему-то закончившегося неудачей, горцы уволокли его в крепость. Там посадили с другими несчастными в яму. Горластые обреки стояли вокруг дырки и мочились пленным на головы. Граф исхитрился вывернуться и увидел их лица — государь Александр Павлович, Нессельроде, граф Ланжерон, Гурьев и де Витт — чумазые, в грязных бараньих шапках, с кинжалами.

В окне чуть заметно алел восход. Было часов пять. Над морем в дымке маячил малиновый краешек солнца. Скоро золото разольется по всему горизонту, пробирающая кожу прохлада удержится часов до восьми, а дальше бархатное тепло завладеет городом на весь день. Сентябрь — светлое и тихое время. Михаил потянулся, прочел наскоро «Отче наш» и позвонил в колокольчик, требуя умываться.

Дел хватало, даже если бы он вовсе не ложился. Наместничество напоминало растревоженный улей. Из Бессарабии шли дурные вести: разбой и толпы беженцев, не подчинявшиеся никакой власти. В Крыму контрабандой жили целые села. Стычки казаков с татарами на Кубани превращались в побоища. На Херсонщине градом погубило урожай пшеницы, отчего переселенцы побросали мазанки и двинулись побираться в глубь страны. При этом хлеб был. Он лежал на складах, но до появления нового генерал-губернатора никто не осмелился подписать приказ о его раздаче.

Еще в июне, когда они с Лизой ехали на юг, Воронцов впервые столкнулся со здешними порядками. Возле самой границы наместничества, откуда графиня должна была повернуть к Белой Церкви, а граф двигаться дальше, на дороге им попалась толпа замызганных татар, как видно, бредущих уже не первый день. Впереди грязные овцы — так много, что не видно людей. За ними телеги, кибитки, плетеные короба на колесах. Тучи детей. Старухи, восседавшие на передках и правящие колымагами. Угрюмые пешие мужчины. Они выглядели угрожающе. Как любая толпа голодных.

— Спросите у них, кто они и куда идут, — приказал граф. Его сопровождали чиновники местной администрации. Одесский градоначальник Гурьев, сын министра. Несколько коллежских советников. Никто, как оказалось, не знал по-татарски. Позорище!

— Эй, Туманский. — Гурьев поманил молоденького штатского с кудрями до плеч. — Ты вроде понимаешь по-ихнему.

Юноша кивнул. Смущаясь, он выдвинулся вперед и начал с запинкой. Но потом повел разговор бойко. Остановившиеся татары мрачно огрызались и не были склоны удовлетворять праздное любопытство.

— Скажи им, что я генерал-губернатор, пусть отвечают.

Туманский кашлянул, скосил глаза в землю — он робел нового начальника — и сообщил скороговоркой:

— От Отуз идут. Тамошние жители. Две деревни. Между горами в лощине. Разрывали собой земли графа Мордвинова. Он возьми да и подай в суд. Согнали их.

— А разве у них не было бумаги на владение? — спросил Воронцов.

— Лет сорок назад была. Да где-то затеряли. Народ темный. Не знали, что понадобится. Всегда там жили.

Воронцов сжал губы в тонкую складку. На его щеках обозначились жесткие морщины.

— Пусть поворачивают и идут домой. Переведи им.

Татары загалдели. Естественным образом они выражали сомнение в благополучном исходе дела. Из толпы послышались гневные выкрики. Мужчины подались к коляске. Лиза испугалась. Несколько чиновников были плохой защитой. Граф встал.

— Я поеду с вами. Напишу приказ о том, что разрешаю вам вплоть до пересмотра дела жить на своих местах. Переводи, — он бросил быстрый взгляд на Туманского, но тот уже и сам затараторил. Смышленый парень. — С вас соберем подписной лист, что вы от века обитаете на Отузе. Выправим новую грамоту на владение.

Его ли уверенная манера, или извечная тяга простаков думать, что рано или поздно все будет хорошо, но толпа отхлынула от экипажей, раздались гортанные крики, подгонявшие скот, и телеги начали разворачиваться.

— Миша, ты действительно можешь им помочь? — с сомнением прошептала графиня.

Воронцов снисходительно глянул на жену.

— Как сказала твоя матушка? Это мое наследство.

— Но Мордвинов очень влиятельный человек. Член Государственного совета. Ты наживешь сильного врага.

Граф кивнул.

— Очень, очень влиятельный. Потому в суде и закрыли глаза на беззаконие. А у этих людей нет даже бумажки о том, что они существуют.

Ему удалось провести свою волю. Не без сопротивления. Но генерал-губернатор настоял. Через месяц, заехав в Белую Церковь, в разговоре с Браницкой он удивлялся:

— Я всегда высоко ставил Мордвинова. Кажется, чувство чести не позволяет…

Александра Васильевна зевнула.

— Мордвинов? Это тот, что у дяди шестьсот рекрут уморил? Ха! Может, с равными он и честен. А то дикари. Скотина бессловесная. Правильно его дядя из адмиралтейства прогнал. Все Ушакову отдал. Тот был — душа человек.

Крым, как Ноев ковчег, вмещал каждой твари по паре. Татары, турки, евреи, армяне, караимы, русские, украинцы, поляки, сербы, болгары, молдаване, волохи, румыны, казаки… И почти все с оружием. Ибо большая часть поселенцев — изгнанники из османских земель. Нужно было дать им защиту, пропитание, приспособить к делу и не позволять резать друг друга. Старым чиновникам Воронцов не доверял, новых собирал по крохам. Очень не хватало Казначеева с Фабром. А их след простыл. Как в воду канули.

Особенно же сильно не хватало Лизы. Так сильно, что минутами Михаил почти физически не мог переносить ее отсутствия. Но что делать? У Александры Васильевны ей лучше. Там чистый воздух, спокойно, много родни. Дочка присмотрена. А здесь? Дома еще нет. Одни стены и запах штукатурки. За ночь по щучьему веленью дворцы не строят. Нет сада. А без тени в Одессе не жить. Но хуже всего — то чуму занесет с турецкого берега, то колодцы на сто верст стоят с гнилью у дна. Нет в городе хорошей воды. Одно вино. Хоть мойся мадерой!

Лиза же сердилась на него. Он чувствовал это в каждый свой приезд. Уговаривал, утешал, обещал скоро забрать.

— Потерпи, я все сделаю. Чума! Пылища на улицах! Я так боюсь за вас с Сашей.

А она за него не боится?!

Если бы сейчас Лиза была с ним, не снились бы кошмары!

Село Каменка. Киевская губерния.

Имение Давыдовых раскинулось на берегу реки Тясмины. За деревянной церковью открывался вид на барский дом — скорее дворец, — точно по волшебству перенесенный в дикие степи из сердца просвещенной Европы. Хозяйка, урожденная герцогиня де Граммон, слыла местным божеством, на алтаре которого дымились разбитые сердца. Муж Александр Львович с равнодушной ленцой взирал на свое сокровище. Кавалеры не уставали повторять строчки неподражаемого Дениса: «О, Аглая, как идет тебе быть лукавой и обманчивой…» Но капризница добивалась иных стихов.

С некоторого времени ее внимание притягивал смуглый постреленок, завезенный как-то братьями Давыдовыми в гости. Нынче Пушкин примчался в дрянной повозке, нанятой за гроши у чумаков, стоя, запыленный, с горящими глазами и без шляпы. Встретившая экипаж двенадцатилетняя дочка хозяев в страхе бросилась от энергично жестикулировавшего гостя.

— Сумасшедший!

— Ах, глупая, — урезонила ее мать. — Он всегда такой.

Чемодан с рукописями остался неразобранным. Зато, лежа на бильярдном столе, поэту удалось закончить «Кавказского пленника» и еще множество милых мелочей, не предназначенных для печати. Маленькая Адель, думая извиниться за нерадушную встречу, с первого дня была с гостем ласкова, чему Пушкин предал особое значение. Как-то за обедом поэт сидел визави с ней и, покраснев до ушей, бросал на предмет страсти огненные взоры, чем вогнал ребенка в трепет.

— Прекратите, — шепотом потребовал от него старинный приятель Александр Раевский. — Она еще дитя, вы ее смущаете.

— Пусть! — отрывисто выдохнул поэт. — Накажу кокетку. То любезна, то жестока!

Он схватил вилку, зубчиком нацарапал на салфетке: «Час упоенья лови, лови! Младые лета отдай любви!» — и живо перебросил через стол. Не выдержав такого штурма, барышня вскочила и, дробно стуча каблучками, выбежала вон.

Все это происходило под неодобрительно прищуренными небесно-голубыми очами матери. Аглая Антоновна закусила губку, взяла испорченную салфетку и нарочито небрежно промокнула ею рот.

— Чудесный день. Солнечно, но не жарко. Не прогуляетесь ли со мною в саду, мсье Пушкин? — спросила она по-французски.

Александр поднялся. На его лице выразилась досада. Менее всего он хотел выслушивать нотации ревнивой метрессы.

— Итак, друг мой, вы считаете, что Адель — готовый идол для поклонения?

Спутники шли по дорожке, обсаженной кустами белых роз.

— Вы же знаете, мадам, что мое обожание всегда невинно.

— Ах вы, ветреник! — Аглая погрозила гостю пальцем. — А давно ли вот у этой скамейки вы уверяли меня в вечной любви?

— Вечная любовь живет три недели.

Аглая всплеснула руками.

— Что за мода пошла у молодых людей покорять дам цинизмом?

Пушкин не мог понять, смеется она или всерьез взялась за упреки.

— Помилуй бог, сударыня! Мы добрые друзья. Скука, ревнивый муж, удобный случай — вот наши права на близость. Мы отлично провели время.

— И с такими понятиями вы осаждаете мое дитя? — Был ли ее гнев шуткой?

Пушкин вздохнул глубоко и горестно, всем видом показывая, сколь нелепым ему кажется разговор.

— У вас дочь, у меня младший брат. Их время любить. Наше — злословить.

Госпожа Давыдова вспыхнула. Никогда в жизни она не слышала ничего оскорбительнее. И от кого? От мальчишки, которого из милости приютили в ее доме! Больше не удостоив спутника ни словом, Аглая повернулась и пошла прочь. Ее грациозная фигура несколько раз мелькнула за кустами.

В это время Пушкина позвали из окна кабинета хозяина.

— Александр, иди сюда! У нас спор!

На втором этаже в диванной, примыкавшей к комнатам Василия Львовича, собралась компания гостей, среди которых был добрейший генерал Раевский с двумя сыновьями и зятем Мишелем Орловым. Он внимательно взирал на молодежь и мучился подозрениями, не состоят ли некоторые из этих господ в заговоре. В означенный день конспираторы сговорились сбить старика с толку. Орлов предложил вопрос: насколько было бы полезно учредить в России общество на манер карбонариев.

— Что из этого выйдет? — рассуждал он. — Заказные убийства? Кровавый переворот? Захочет ли кто из нас запятнать себя участием?

— Но и терпеть произвол Аракчеева невозможно, — возразил Василий Львович.

— Однако не восставать же с оружием в руках против присяги, — заметил Орлов.

— А почему бы и нет?! — взвился со стула Пушкин. — Почему нет? Когда царь обманул надежды подданных? Когда наши братья в Испании и Италии сражаются с тиранами, а мы поставляем солдат для подавления свободы!

— А потому, юноша, — окоротил его старик Раевский, — что негоже русскому человеку проливать русскую кровь на русской земле. Однако же и вы, братцы, не правы. — Он обернулся к остальным. — Тайное общество одним фактом своего существования может принести много пользы. Государь, зная о заговорщиках, остережется творить беззаконие. А известие о том, что общество велико, может подвигнуть его к реформам.

— Ваше высокопревосходительство говорит, как якобинец, — рассмеялся Орлов. — Если бы теперь уже существовало нечто подобное, вы бы не присоединились к нему?

— Почему же? — надулся старик. — Может, и присоединился бы. Даже наверное присоединился бы.

Его слова были встречены гулом одобрения.

— Тогда дайте вашу руку, — провозгласил Мишель.

Николай Николаевич на мгновение заколебался, а потом протянул ладонь вперед и с жаром потряс руку зятя. Тот расхохотался.

— Вы, конечно, понимаете, что сказанное — шутка.

Все заверили Орлова, будто не принимают его слова всерьез. Один Пушкин разволновался, вскочил и зашагал по комнате.

— Да что же это, господа! Вы дали мне надежду! А выходит, нет ничего святого, только розыгрыш?

— А ты решил, что тебя сейчас примут в карбонарии? — подтрунил Александр Раевский.

— Ах, оставьте! — Раскрасневшийся от обиды поэт ринулся вниз по лестнице, и до собравшихся донесся грохот. Видно, последние ступеньки он миновал кубарем.

— Вот потому у нас и нет тайных обществ, — с оттенком досады заключил старик-генерал, — что состоять в них хотят одни шалопаи. Или я ошибаюсь?

Миргород. Херсонская губерния.

Штаб-квартира 3-го уланского полка.

Военные поселения.

Полковник Казначеев взял со стола пистолет. Он смотрел на оружие отстраненно и несколько свысока, будто не одобряя того, что сейчас собирался сделать. Это была пара «лепажей» несчастного Ожеро. Зачем он тогда купил их? Неужели знал, что пригодятся?

Саша прищурился, пытаясь понять, какой именно пистолет сыграл роковую роль в гостинице «Шартье». Как будет правильно? Если он застрелится из другого? Тогда вся пара станет роковой. Или из того же, что Ожеро? В таком случае трагическое пересечение их судеб обретет изящную концовку. Тот — этот? Этот — тот?

Он не решил. Со двора послышался топот. Кто-то взбежал по лестнице дома и заколотил в дверь. Судя по характерному сочетанию русских и французских фраз, к нему ломился Фабр.

— Алекс?

Пришлось открывать. Полковник ввалился в комнату, повел по сторонам курчавой головой, вознегодовал на беспорядок и прокурорским тоном осведомился:

— Опять пил?

Когда-то они были друзьями. Очень близкими. Да и теперь, наверное… Раньше оба служили у Воронцова во Франции. Потом при расформировании корпуса попали в поселения. Вместе прошли через следствие о бунте под Новгородом, но за неимением улик были без понижения в чинах отосланы на юг, к графу Витту, начальнику здешнего аракчеевского царства.

— Наш граф приехал! — выдохнул Фабр, не в силах больше удерживать новость.

— Эка невидаль, — зевнул Саша. — Он что ни день ездит.

— Да нет же! — оборвал его Алекс. — Наш граф! Михаил Семенович! Приехал к Витту.

Казначеев переменился в лице.

— Он тебя видел?

— Нет. Его сразу пригласили в дом. Вряд ли он знает, что мы здесь.

Сашины губы дрогнули в горькой усмешке.

— А если и узнает? Кто мы ему? Сватья-братья? Мы здесь каторжные. У нас на лбу клеймо. Захочет его сиятельство из-за нас ссориться с Виттом?

Фабр поник. Он понимал правду друга. Но эта правда довела бывшего адъютанта сначала до стакана, а потом… Алекс нехорошо покосился на пистолеты.

— Ты что удумал?

— Ничего, — буркнул Саша. — Чистил их.

— Оно и видно, — разозлился француз. — Опустился ниже некуда! Станем за себя графа просить, что ты ему скажешь?

— А то и скажу, — почти выкрикнул Казначеев. — Христом Богом молю, ваше сиятельство, заберите нас отсюда. И в ноги. А уж там, как ему совесть позволит.

Бывший заместитель начальника штаба махнул рукой. Не время ссориться.

— Вот что, друг. Седлай двух лошадей. Сам сделай, не доверяй никому, донесут. И веди их потихоньку к балке. Там дорога делает крюк. За косогором не видно. Подождем, когда поедет назад. Нагоним. Хоть повидаем. И… что Бог даст.

Жизнь в России сделала Фабра фаталистом.

Тем временем Михаил Семенович действительно наслаждался обществом графа Иосифа де Витта. Это был маленького роста подвижный субъект. Смуглый, как грек, и вспыльчивый, как поляк. Его мать, знаменитая фанариотка Софья де Витт, во втором замужестве графиня Потоцкая, долгие годы служила русской резиденткой в Польше, выполняя самые щекотливые поручения. От нее сын унаследовал не только авантюрную жилку, но и самою должность — негласного агента императора Александра на юге. Он собирал сведения обо всем, что интересовало государя, и помимо видимой лестницы чинов двигался по невидимой, становясь все нужнее монаршей особе. Именно эта близость к царю возбудила в сердце Аракчеева род ревности. На беду, Витт был нечист на руку, много играл и проигрывал, содержал самую роскошную любовницу между Варшавой и Одессой. Вскрылись растраты. А этого Змей не любил, но тронуть Витта не мог, пока тот был нужен государю.

Воронцова хозяин южных поселений принял с напускным радушием. Его линии вклинивались в наместничество Михаила Семеновича, но не подлежали административному контролю генерал-губернатора. Им предстояло сглаживать неизбежные трения. А значит, визит нового наместника оправдан. Конечно, лучше было бы, если бы должности начальника южных поселений и генерал-губернатора Новороссии соединялись в одном лице. Витт изо всех сил намекал на это государю. Но Александр Павлович придерживался римского изречения: «Разделяй и властвуй». Он не позволил Витту слишком усилиться, но в утешение приказал следить за Воронцовым. Это поддерживало у агента надежду, что рано или поздно он сумеет подловить графа на чем-нибудь предосудительном.

Сложность заключалась в одном: отправляя Михаила Семеновича из столицы, государь сказал ему, что Витт претендовал на его место. И теперь Воронцов держался настороже. Подобная информация очень полезна, когда не хочешь, чтобы люди сговорились друг с другом против тебя. Александр Павлович мастерски владел этим оружием.

Рассыпаясь во взаимных любезностях, два начальствующих лица прошли на веранду графского дома, где был накрыт стол.

— А ваша супруга еще не изволила прибыть в Одессу? — осведомился Витт. — Вы, как я слышал, недавно женаты и, должно быть, скучаете?

— Дамское общество всегда облагораживает жизнь, — улыбнулся Воронцов.

— В таком случае позвольте представить вам мою добрую подругу графиню Каролину Собаньскую.

На веранду вошла высокая величественная женщина лет тридцати и с самым приятным видом подала гостю руку для поцелуя. Михаил Семенович знал, что Витт и его любовница живут не скрываясь. Впрочем, происхождение и богатство дамы позволяло ей с блеском нести свою скандальную репутацию. Как человек светский, Воронцов не позволил себе ни жестом, ни словом обнаружить истинного отношения. Он повел себя с изысканной любезностью, ухаживая за Каролиной, как ухаживал бы за всякой женщиной своего круга. Его безупречное поведение понравилось хозяевам, и за столом завязалась непринужденная беседа.

При этом госпожа Собаньская с любопытством разглядывала нового мужчину. Она признала гостя красивым. И весьма желанным. Михаил посчитал ее наглой. Он несколько раз поймал себя на том, что непроизвольно упирается глазами в вырез ее платья. Каролина заметила это и громко рассмеялась. Ее невинное кокетство рассердило графа, он постарался взять себя в руки и во все остальное время смотрел на супницу.

При первой встрече дела не обсуждались. Высокие стороны ограничились заверениями в любой момент разрешать все возникающие споры и оказывать друг другу полное содействие. За сим Воронцов удалился.

— Что ты о нем скажешь? — спросил Витт, когда они с Каролиной остались с глазу на глаз.

— Весьма-а, — протянула женщина и, спохватившись, добавила: — Весьма опасен. Умен. Осторожен. И многое знает.

Витт кивнул. Он доверял ее интуиции.

— Я того же мнения. С ним будет трудно.

На губах госпожи Собаньской расплылась дразнящая улыбка.

— Всякого можно на чем-нибудь поймать. Граф — человек с двойным дном. Под всеми его деловыми качествами он мягок и честен. Такие люди часто совершают промахи. Из самых лучших побуждений.

— Каролина, душа моя, — взмолился Витт. — Ты должна стать к нему поближе. Я же видел, как он на тебя смотрел! Немного сведений из его частной жизни нам не повредит.

Оба не имели ни малейшего понятия, что в этот самый момент на дороге у балки наместник совершает искомый промах.

Казначеев и Фабр нагнали его карету верхом. В первую минуту граф подумал, что Витт послал ему сопровождение. Но, выглянув в окно и узнав скачущих, вскрикнул и застучал кулаком в стену, требуя остановиться. Несколько мгновений все трое не могли сказать ни слова. Потом Казначеев заревел, как младенец. Фабр затараторил, силясь втиснуть в несколько фраз все пережитое. А граф схватил обоих за руки и втянул в экипаж.

— Я вас обыскался! — воскликнул он с такой досадой, словно сослуживцы были виноваты, что их загнали в поселения. — Черт дери! Вы, оказывается, здесь. И что прикажите делать?

Вопрос не требовал ответа. Из линий увольнения не бывает.

— Батюшка, Михаил Семенович, — возопил Казначеев, порываясь прямо в карете встать на колени. — Христом Богом молим. Сдохнем мы тут! Не выдавайте!

Как бы Фабру не было стыдно за друга, он почел долгом от себя добавить:

— Истинная правда. — И перекрестился. Почему-то справа налево, хоть и был католиком.

Несчастный вид и странные манеры товарищей произвели на Воронцова тяжелое впечатление. Прав Шурка, здесь из дворян холопов делают.

— Оставайтесь, — отрывисто бросил он. — Скоро выедем из поселений. Я вас спрячу.

Глава 4

Неприятности

Кишинев.

В субботу утром генерал Сабанеев въехал в Кишинев и не узнал города. Из тихого провинциального убожества он вдруг превратился в караван-сарай. Вместо двенадцати тысяч теснилось до пятидесяти. А вокруг, сколько хватало глаз, табором раскинулись кибитки, телеги, палатки и цветные шатры. Беженцы из Греции, Молдавии и Валахии запрудили Бессарабию шумной, многоводной рекой. Они галдели, требовали еды, места для житья, защиты от турок. Несчастный наместник Инзов не знал, что с ними делать.

Сабанеев велел править к дому генерал-губернатора.

— Ну, Иван Никитич, у тебя прямо вавилонское столпотворение! — заявил гость, всходя на крыльцо. — Мне в Тирасполе, благодарение Богу, такое пока не снилось.

— Да уж, есть за что Господа славить! — Инзов обнял товарища. — Никогда не думал, что на старости лет попаду в переплет. Черт их разбери, откуда столько понаехало на мою голову!

Хозяин кликнул экономке, чтобы подавала обед, да велел звать из-под ареста «куконаша Пушку», который сидел без сапог. Он, вишь ты, ездил на днях верхом по городу, увидел в одном окошке прелестный девичий профиль и с криком:

— Ба, ба, ба!!! — направил коня на ступени дома.

Девица, не донеся ложку до рта, упала в обморок. Родители подали жалобу. Инзов запер ссыльного дома, отобрав у него обувь.

Нынче около полудня старик навестил арестанта. Поэт сидел на кровати в чем мать родила — жара стояла прямо-таки абиссинская — и пером отстукивал ритм по одеялу. Поняв, что не вовремя, генерал хотел ретироваться, но Пушкин вскочил и за руку утянул его в комнату.

— Это все пустое! — воскликнул он. — Ничего в голову нейдет. Как вы поживаете, Иван Никитич?

— Да вот-с, — Инзов закашлялся. — Хотел-с поговорить с вами об испанской конституции. Думал немного развлечь.

Глаза поэта зажглись.

— Что тут говорить, ваше высокопревосходительство! Любопытно посмотреть, как в наших журналах опубликуют ее текст!

Наместник засмеялся и присел на край кровати. Право слово, мальчишка забавный. И что не скажет, то в самое яблочко!

— Раньше монархи воевали друг с другом, — продолжал Пушкин. — А теперь со своими народами. Нетрудно догадаться, кто победит. Что слышно про восставших греков?

— Ничего утешительного, — вздохнул Инзов. — У переправы через Прут был бой. Возле местечка Скуляны на неглубоком месте скопились телеги и народу несколько тысяч. Этэристы побросали оружие и кинулись скрываться от турок в толпу. Те стали жарить по беженцам. Народ попрыгал в воду и вплавь до здешнего берега. Тут их прикрыл огонь наших батарей.

— Стыдно должно быть грекам. — Пушкин покусал кончик пера. — Как они мне огадили своей трусостью!

— Пойдемте обедать, — поманил арестанта Инзов. — Ко мне сейчас друг приедет, генерал Сабанеев. Только вы при нем, того, не надо о политике…

— Да я и тут посижу, — пожал плечами поэт.

— Нет, нет, это неловко. Что вы, как в темнице.

Вняв увещеваниям старика, Пушкин явился за столом, был представлен Сабанееву, и, исполняя обещание, сидел как в рот воды набрав. После пары рюмок лафиту генералы совсем забыли о нем и пустились в разговоры. А их шаловливый сотрапезник обмакнул вилку в соус и ну чертить на скатерти профили обоих. У Инзова нос картошкой и волосы торчком. А Сабанеев… Сабанеев ему долго не давался. Это был невысокого роста живой волчок лет за пятьдесят. С умным подвижным лицом без красы. Из-под ершистой вздорности у него проглядывало добродушие, а минутами и затаенная боль.

— Сам посуди, Иван Никитич, — вещал гость, — каким манером идут дела. Нигде не марается столько бумаги, как у нас. Все рапорты да резолюции. Ничто не соображено с возможностями человеческими. Плац, маневры, плац, маневры. А ведь солдата и поберечь надо, война на носу.

Наместник повздыхал.

— Твоя правда. Да что делать?

— Ох, не знаю. — Сабанеев с хрустом разломил куриное крыло и надолго замолчал, отдавая должное искусству «жипунясы» Катерины. — Корпус мой — две дивизии некомплектных. Взглянешь — вздрогнешь. Казармы сырые. Хороших ротных нет. Продовольствия не допросишься. В самый день моего вступления в должность одного бедолагу из егерского полка засекли за украденную индюшку. Ропот повсеместный. Я, что мог, поправил. Но нужны деньги из Петербурга и хоть малое к людям снисхождение.

— Когда у нас о людях думали? — Инзов велел подавать сладкое. — Сколько я прошу вспомоществования для беженцев. Как саранча, скоро весь город съедят. Нет ответа.

— Я тебе расскажу один случай, — Сабанеев с наслаждением вытер губы. — Передай экономке от меня душевное спасибо. Так вот. Стояли мы у Сульца, в восемьсот тринадцатом году. Было там большое озеро, и ввечеру я пошел поглазеть на закат. Едут мимо казаки. «Куда скачете, молодцы?» «Коней купать». И, не замедляя шага, дальше. Топают мои пехотинцы с котелком. «А вам чего не спится?» «Виноваты, ваше высокородие. Каши поели, пить захотелось». И стоят столбом. Так мне горько стало. Может ли быть человек виноват, что ему пить хочется? Один народ, а… — он махнул рукой. — Кому воля, кому недоля.

Инзов всей душей сочувствовал другу, но что они могли изменить? Хозяин кликнул принести трубки.

— Вот ты мне скажи, Иван Васильевич, скоро ли, на твой взгляд, грохнет?

Оба имели в виду войну с Портой. Бедствия другого сорта просто не приходили служакам в голову.

— Да уж, грохнет, так грохнет, — Сабанеев затянулся. — Вишь, турки-то весь Фанар вырезали. Патриарха вниз головой повесили. Неужели мы и такую пощечину стерпим? С другого бока, если посмотреть, то мы к войне не готовы. Штабные одну песню тянут — шапками закидаем.

— Мудозвоны! — раздался под потолком столовой хриплый старческий голос.

Оба генерала вскинули головы и в изумлении уставились на большого белого попугая, хлопавшего крыльями и раскачивавшего клетку. Мгновение они молчали, а потом зашлись дружным хохотом.

— Святая правда! — повторял Сабанеев. — Истинно так!

— Это Александр Сергеевич нашалил, — сквозь слезы отозвался Инзов. — Ну до чего шкодливый парень! Спасу нет! Выучил птицу ругаться по матушке.

Одесса.

Есть женщины, рожденные для оглушительного успеха. Каролина Собаньская принадлежала к их числу. Ее трудно было назвать красивой. Рост и фигура античной кариатиды сочетались с крупными, даже грубыми чертами лица и низким, щекочущим утробу голосом. Не всякий был способен устоять перед исходившим от нее мощным призывом плоти.

Вскоре после возвращения из Миргорода Воронцов присутствовал на балу у Гурьевых. Ровно посреди праздника в залу вступила божественная Каролина. Высоко неся гордую голову, увенчанную двойной диадемой, она прошествовала через гостиную и, не обращая внимания на ропот дам, опустилась в кресло с видом королевы, занявшей трон.

Ее чеканный профиль, выделявшийся на фоне бархатной портьеры, привлек внимание наместника. Почувствовав его взгляд, Собаньская немедленно обернулась, и пришлось подойти, ибо молчание было бы расценено как невежливость. Они обменялись парой ничего не значащих фраз. Заиграли кадриль, и Михаил глазом не успел моргнуть, как оказался в паре с пассией де Витта. Хотя и не мог припомнить, приглашал ли ее, или графиня просто оперлась на его руку, когда услышала музыку.

Закончилась кадриль. Они прошли тур вальса. Когда скрипки смолкли, на них уже посматривали косо.

— Проводите меня на воздух, — потребовала Каролина. — Здесь душно.

Вынужденная любезность — оборотная сторона хорошего воспитания. Чугунный балкон выходил на Приморский бульвар. Внизу раздавались голоса прохожих, тускло горели фонари. За зеленью акаций, обнимавших дом, свет мерцал рассеянно и нежно.

— Вы так скучаете по супруге? Неужели никто не может развеять вашу грусть? — Собаньская взяла Михаила руку спокойно и твердо, как если бы имела на это право.

— Сударыня. — Воронцов высвободил свои пальцы. — Прекрасный вечер.

— О, несомненно! — рассеялась она. — Его можно сделать еще лучше. Поедемте к вам.

Каролина была абсолютно уверена в своей неотразимости. Граф понял, что не может отвести глаз от полных, будто молоком облитых плеч собеседницы. Собственная слабость разозлила его.

— Ну же, никто ничего не узнает, — поддразнила Собаньская.

— Уже знает весь зал. — С этими словами Михаил Семенович взял графиню под руку, распахнул балконные двери и с самой изысканной предупредительностью проводил на место.

— Прощайте, рыцарь печального образа. — Каролина покусывала веер. — Вы будете сожалеть.

— Этот человек добывает деньги из воздуха! — Граф Ланжерон не терял приподнятого настроения, даже когда сердился.

Бывший новороссийский генерал-губернатор, некогда выпросивший для Одессы статус «порто-франко», считал себя благодетелем города. На его даче в виду Карантинной гавани собралась тесная компания из трех персон. Градоначальник Гурьев. Феликс де Рибас, держатель откупа на соляные промыслы. Граф де Витт. Все сплошь люди деловые. Шелкопрядство, разведение овец, рыбные ловли, а главное — морская негоция с Францией, Италией и Турцией — давали им ежегодно миллионные прибыли. А даровой труд военных поселенцев утраивал капитал. Очень не хотелось, чтобы в налаженном хозяйстве кто-то шуровал палкой!

— Вообразите, — негодовал Гурьев, молодой, отменно некрасивый тип с круглыми глазами камбалы. — Он решил застроить весь Приморский бульвар! Раздал участки желающим, безданно-беспошлинно. Одно условие — через пять лет дом в три этажа. Выписал Кваренги! Из каких, спрашивается, средств? Только пыль в глаза пускать! Но город в восторге.

— Скоро рукоплескания утихнут. Новый налог на дорожное строительство многих отрезвил, — покачал головой Витт.

— Он выкрутился. — Гурьев был задет за живое, ибо граф влез в его прерогативы. — Предложил частным подрядчикам на свои деньги строить казенные здания, с тем чтобы администрация потом арендовала их у владельцев. Очень выгодный, я скажу, прожект. Купчишки сразу приумолкли.

— Приумолкли они, как же! Только и слышно, граф то, граф се. Его сиятельство намерен мостить улицы, долбить скважины с водой. Заказал пароход в Англии… На это нужны деньги. Где он намерен их брать? Из кармана обывателей? Вся Новороссия по миру пойдет.

Ланжерон затянулся сигарой и обвел гостей насмешливым взглядом. Веселость нрава помогала ему относиться к неприятностям с чисто французской легкостью.

— Вы напрасно так встревожились, господа. Недостаток средств — та ловушка, в которую наместник сам себя загонит. Он амбициозен и горд. Не спросясь совета, решил долбить местный камень. А известняк что? Труха. Если им мостить улицы, через год под ногами останется одна пыль. Казенные же деньги будут потрачены. Вот вам и повод для донесения в Петербург. — Ланжерон поклонился в сторону Витта. — Мы бы ему сказали об опасности. Но он не спрашивает! То же и скважины. На достаточную глубину их пока увести нельзя. Какое-то время будет вода, а потом пойдет грязь. И опять казенные миллионы на ветер.

— Что же вы предлагаете? — буркнул Гурьев. — Ждать? Пока в Петербурге почешутся его снимать, он натурально доберется до наших дел. А контрабанда…

— В том-то и прелесть! — всплеснул руками Ланжерон, поражаясь непонятливости гостей. — Контрабанда дает верный доход. Ему не покрыть растрат казенных денег, не вступив в нашу невинную негоцию. Да и сама эта отрасль должна его заинтересовать. Сейчас он богат, а будет еще богаче. Ему надобно намекнуть. Ведь пресечение подзаконного товарооборота с Турцией лишит работы тысячи местных бедолаг. Он же не захочет, чтобы люди голодали.

— Говорю вам, он создает рабочие места, как фокусник! — рассердился Гурьев. — Одно мощение улиц. А дороги? А скважины? Скоро на всем побережье не останется свободных рук.

— Вы не знаете самого главного. — Феликс де Рибас снисходительно улыбнулся, глядя на собеседников. — Он приходил ко мне говорить о создании пароходства. Прямое сообщение с Константинополем. Конечно, на паях состоятельные граждане такое бы потянули. Миллионы поплывут по воде без всякой контрабанды. Я сказал, что все это еще незрело. Что надобно обмозговать. Но, господа, если его сиятельство снизойдет до беседы с греческими и еврейскими купцами, они вцепятся в идею. И мы окажемся в хвосте очереди акционеров. Не знаю, как вы, а я крепко подумаю над приглашением. Боюсь опоздать.

Его слова произвели неприятное впечатление. Открытое пароходство, пусть и с выплатой казне приличного куша, грозило свести коммерческий интерес контрабанды на нет.

— Я напишу отцу, — проронил сквозь зубы Гурьев. — И постараюсь сделать так, чтобы разрешение на эту авантюру не было дано.

— Черт! Но откуда у него такая хватка? — не сдержался де Рибас. — Ведь ничего же не понимает, а чует, где деньги ж.

Кишинев.

— Я убежден, что перстни найдутся, надо только хорошенько поспрашивать у евреев. — Поэт ни в чем не видел препятствий.

— Они, может, свои и не отдадут, — усомнился Алексеев. — Есть скупщики старья и краденых вещей. Вот хотя бы ведьма Полихрони, мать Калипсо.

— Едем к ней! — Пушкин был всякую минуту готов пуститься в предприятие. — Нам нужны печатки, и чтобы гравировка была талмудическими буквами.

Накануне на заседании ложи встал вопрос о приличных всякому секретному сообществу символах. Запонках, брелоках, перстнях и прочей фанаберии. Стоило заказать, но куда таинственнее было выманить у местных раввинов «настоящие» каббалистические печатки с еврейскими надписями. Каждая из них могла таить в себе заклинание, или даже определение судьбы. Решили ехать к пифии — старухе Полихрони, которая, живя на окраине, промышляла сердечной ворожбой и скупкой краденого.

У нее имелась красавица-дочь — причина, по которой ссыльный стихотворец так охотно согласился сопутствовать другу. Пятнадцатилетняя Калипсо делила ласки между ревнивым поэтом и любым другим, смотря по интересу.

— «Когда легковерен и молод я был, младую гречанку я страстно любил», — с усмешкой продекламировал Алексеев. — Сейчас войдем, а там армянин. Кинжал с собой?

Пушкин вспыхнул.

О Калипсо говорили, будто первую страсть она познала в объятьях лорда Байрона, еще живя в Греции, до бегства от турок. Сия вздорная сплетня так воспламенила воображение поэта, что он пожелал наследовать знаменитому певцу «Корсара».

— Я уверен, что Лейлу Байрон писал с нее, — доказывал Александр Сергеевич. — Да и как можно, имея мать-ворожею, не привлечь лорда-разбойника?

У Калипсо был всего один недостаток — огромный клювообразный нос, который природа, точно в насмешку, посадила на премиленьком личике.

— Как ты не боишься, что, целуя, нимфа проклюет тебе в башке дырку?

— Ах ты, бездельник! — Пушкин схватил с земли камень и бросился за Алексеевым.

— Опомнись, несчастный! Я не армянин! — хохотал тот, увертываясь.

Так, смеясь и притворно сердясь друг на друга, они дошли до маленького домика в предместье на болотистом берегу Быка. Стоя у плетеной изгороди, Калипсо снимала с нее сухие горшки. Увидав посетителей, она приветливо замахала рукой и осталась на месте, не спуская с Александра Сергеевича лукавый взгляд черных, густо подведенных глаз.

— Черт, — простонал поэт. — За две недели я оставил здесь более трехсот рублей.

— Скоро тебе нечем будет платить за вдохновение. — Алексеев напустил на себя почтительный вид и чмокнул ручку молодой Полихрони. — Матушка дома?

— Отдыхает, — отозвалась девушка. — У нее с вечера были посетители. Заговаривала неудачи. Совсем умаялась.

— Ты сходи, скажи: по делу, — попросил полковник. — Если сговоримся, заплатим сразу.

Девушка немедленно ушла. Через пару минут из-за низкого, почти соприкасавшегося с землей окна послышался скрипучий старушечий голос. Мать ворчала и не хотела вставать. Но дочь что-то энергично выговаривала ей по-турецки. Видно, посул возымел действие. В дверях мелькнула головка нимфы, гостей пригласили войти.

Глинобитная мазанка не являла внутри ничего примечательного. Простота пополам с нищетой. Деревянный выскобленный ножом стол, изъеденный молью ковер. За перегородкой, где почивала старуха, зашевелился ворох тряпья, и госпожа Полихрони вылезла на свет божий. Она воззрилась на гостей с недовольством и алчным интересом. Узнала Пушкина, кивнула по-свойски и указала на лавку.

— Что надо?

Бедный запас русских слов позволил ей сразу перейти к делу.

— Нам нужны еврейские перстни с печатями, — сказал Алексеев. — За каждый заплатим по три рубля. К тебе приносят старые вещи. Поищи, будь любезна.

Старуха поколебалась, потом, решив, что господа действительно нуждаются в ее услугах, а не хотят с потрохами выдать полиции, Полихрони потащилась за свою загородку. Там она долго рылась, ворочала какие-то ящики, открывала и со стуком закрывала крышки. Что-то пересыпала из ладони в ладонь. Наконец скупщица вернулась, неся в подоле десятка два перстней, из которых Алексеев придирчиво выбрал штук двенадцать. Остальные либо не были печатками, либо на них красовались арабские и турецкие буквы. Полковник отверг их, чем вызвал негодование старухи.

— Ты и так получишь с нас вдвое против того, что эти погремушки стоят, — отрезал он, доставая деньги.

При виде ассигнаций ворожея повеселела, загребла бумажки горстью и, радушно кивнув гостям, мол, всегда рада услужить, отправилась к себе.

— Калипсо, дай веревку, — Пушкин нанизал перстни на корабельный жгут, которым разжился у возлюбленной, и повесил себе на шею.

— Ты пойдешь через город с этим боталом? — подтрунил над ним товарищ.

— Я пока никуда не пойду, — ухмыльнулся поэт, бросая на гречанку игривые взгляды. — Нам и в саду хорошо.

— «Когда легковерен и молод я был…» — Алексеев послал парочке воздушный поцелуй.

Одесса.

Бегство Казначеева и Фабра не осталось незамеченным, и генерал де Витт вынужден был нанести наместнику ответный визит. Он увидел великолепный дом, возводимый на утесе над Практической гаванью. В сторону моря дворец открывался белой колоннадой, особенно ярко выделявшейся на фоне зеленого склона. Красивее места, чем северная оконечность Приморского бульвара, в Одессе не было. И тот факт, что именно здесь угнездился Воронцов, почему-то особенно разозлил гостя.

— Сударь, вот и первое недоразумение между нами, — начал он, когда генерал-губернатор радушно приветствовал его и провел в кабинет. — Думаю, мне не надо излагать суть дела?

С точки зрения закона все козыри были на руках у Витта, и ему хотелось посмотреть, что Воронцов предложит в качестве отступного за две пустые полковничьи головы. Наместник пригласил гостя к письменному столу, достал из орехового секретера большой план побережья, где особым образом отмечались участки земли, купленные им в последнее время.

— Прошу.

Дважды повторять не пришлось. Де Витт придирчиво оглядел каждый из заштрихованных красной тушью островков блаженства и указал на Ореанду. Здесь у него был загородный дом, и он хотел округлить свои владения.

— Вы подпишете приказ об увольнении господ Казначеева и Фабра. Я — дарственную.

Начальник поселений пожал плечами.

— Вот гербовая бумага, — продолжал Воронцов. — Не стоит затягивать дело. Заверим сегодня же в губернском правлении.

Скорость, с которой совершилось выгодное дело, поразила Витта. Он-то по крайней мете остался в выигрыше. А что получил этот дурак? Впору было смеяться. Но что-то в стремительной и жесткой манере графа заставляло забыть веселье.

Начальник южных поселений уехал. А Воронцов приказал позвать к себе Сашу и Алекса, которые уже несколько дней жили у него в бельведере.

— Ваше сиятельство, вы скрываете нас, как беглых, — смущенно улыбнулся Фабр. — Бесконечно это продолжаться не может.

— Нет. — Граф указал на подписанные Виттом бумаги. — Я вас выкупил.

Кишинев.

— Александр, спишь?

Пушкин был разбужен Алексеевым, с улицы распахнувшим рукой окно.

— Нет, курю! — огрызнулся поэт, поднимаясь на локтях. — Чего тебе?

— Ложу «Овидий» закрывают. Из Петербурга пришло предписание. Я подумал, вдруг будет обыск. Я подумал, ты живешь в доме наместника. У вас не станут шарить. Спрячь у себя тетради заседаний. Там ничего важного. Списки членов, протоколы, сбор взносов…

— Так чего же ты боишься?

— Не знаю. А вдруг? Слушай, в них хорошая бумага. С обратной стороны все листы чистые, можно писать.

Пушкин задумался.

— Давай, — наконец сказал он, протягивая за окно руки и принимая увесистый сверток. — Я в свой чемодан положу. Среди черновиков не отроют.

Успокоенный Алексеев побрел домой. А поэт снова заснул, крайне довольный приобретением. Стопа бумаги стоила 25 рублей. Таких денег у него не было, и он вечно клянчил «обороты» в канцелярии.

Тульчин. Бесарабия.

Маневры на юге прошли в октябре. Михаил Семенович, хотя и не служил больше по военному ведомству, был приглашен на них, как генерал-губернатор. Смотр 2-й армии состоялся под Тульчином. Много топота, пыли, трубных гласов и мелькания конских икр. Начальник штаба генерал-майор Киселев получил благодарность, а командир дивизии Серж Волконский — особый отзыв.

— Передайте князю Сергею, — с милостивой улыбкой сказал Александр Павлович, — что командовать дивизией у него получается лучше, чем управлять государством.

Услыхав такое, Серж почувствовал себя голым. Ничто не могло укрыться от лорнетки и близоруких очей императора.

В целом августейший гость остался доволен состоянием войск. Перед самым отъездом приключился забавный случай. Во время обеда в шатре у государя пришло письмо от министра иностранных дел Франции. Он извещал об окончании стрельбы на Пиренеях. Александр пробежал листок глазами, удовлетворенно кивнул и сделал знак своему адъютанту Соломке прочитать послание вслух.

— Господа, доблестные французские войска одержали победу над мятежниками, — сказал тот. — Вот что нам пишут: «Испания и Португалия освобождены. Две революции прекратились одновременно. Два короля вновь возведены на троны. Таков результат войны, которую мой повелитель предпринял в интересах всей Европы. Вам, государь, как вдохновителю Священного Союза, также принадлежит честь этого триумфа!»

— Риегу повесили, — шепотом сообщил сидевший рядом с Михаилом Бенкендорф.

— Какая радость, — презрительно скривился Воронцов. Ему не нравилась идея армейских марш-бросков в поисках конституции. Он не скрывал своего отношения, но и не собирался делать его достоянием гласности. Как назло, именно в этот момент Соломка замолчал, и слова графа прозвучали над затихшим столом особенно отчетливо.

Император сделал вид, что не слышит их. Но в тот же вечер все сколько-нибудь несчастные от отмены испанской конституции называли графа «подлецом и придворным подхалимом».

Между тем снискать благоволение Александра было не так легко. Он уже знал, что в нарушение его приказа не переводить офицеров из поселений на другие должности, Воронцов похитил двух полковников. Донес не Витт, но у императора имелось множество источников. Царь выразил неудовольствие, как всегда изящно. После маневров подписал длинный список награждений, был необычайно щедр. Пожаловал в полные генералы 24 человека. А наместника Новороссии оставил как есть.

Это было унижением перед лицом целой армии. Михаил служил дольше всех произведенных и уже 12 лет дожидался чина. Оскорбившись, он мог снова подать в отставку, чего и ждали. Однако Воронцов не собирался уходить с новой должности. Он проглотил обиду и уехал в Одессу, метаться в стенах недостроенного дома. Его опять учили, как мальчишку!

— Ваше сиятельство, это наша вина, — Казначеев осмелился заговорить с начальником первым. — Вы должны знать, что мы понимаем…

Граф остановил его жестом.

— Повод и причина — разные вещи. Нет никакой вашей вины. В Петербурге я прилагал усилия, чтобы разыскать вас. Мне трудно работать без людей, которым я доверяю.

Воронцов редко говорил подобные вещи. Оба полковника почувствовали себя представленными на повышение.

— У меня есть для вас две должности, — продолжал наместник, — правитель моей канцелярии и чиновник по особым поручениям. Я придерживал их в надежде, что вы объявитесь.

В первую минуту Казначеев и Фабр не усомнились, кому что предназначено. Бывший заместитель начальника штаба мог принять чернильное царство, а адъютант — носиться по полям и весям с важными заданиями. Но граф их огорошил.

— Я хочу, чтобы Саша остался при мне. А вы, Алекс, имеете вполне самостоятельный и верный взгляд на сущность управления и нужны в разных местах.

Это решение было вызвано печальной склонностью Казначеева, развившейся уже в поселениях. Он клялся и божился, что отныне ни капли. Но Воронцов отрезал:

— Вот на моих глазах и не капли. Возьму под арест и верну Витту.

Пугал.

Белая Церковь.

Лиза узнала о неприятностях мужа не без помощи Раевского. Желая унизить соперника, он положил на стол свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Развернув газету, графиня увидела список пожалований. Чин полного генерала получил даже 24-летний Клейнмихель — гроза столичных плац-парадов. Но Михаила среди награжденных не было.

Несколько мгновений молодая женщина молчала. Потом отложила «Ведомости», допила чай и кликнула девку собирать вещи.

— Мать моя, ты что удумала? — возмутилась Александра Васильевна. — Восьмой месяц. Роды на носу…

Лиза молча показала на газету в полной уверенности, что старая графиня поймет. Нет, она рвалась из Белой Церкви не потому, что скучала. Хотя скучала более, чем могла сказать. Ему сейчас плохо, но он никогда не опустится до жалоб. Не позовет ее сам.

Госпожа Браницкая водрузила на нос очки, пробежала столбец с фамилиями счастливцев, фыркнула нечто вроде «Злодей!» и позвала доктора Хатчинсона, наблюдавшего за здоровьем графини.

— Ехать? Сейчас? — возмутился англичанин. — Исключено. По голой степи, в ее положении. Малейшая тряска… Жара…

— Довольно разговоров, прыщ британский! — прикрикнула на него старуха. — Михаил Семенович платит тебе не за болтовню. Чтоб довез в целости, и ее, сердечную, и ребенка. Смотри мне! — Браницкая с таким видом оперлась на эбеновую трость, что сразу стало ясно, об чью спину будет сломана палка.

— А как же ее сиятельство Александрина? — заикнулся доктор.

— Сашенька поедет с матерью.

Никаких возражение старуха не потерпела. Она перекрестила дочь, велела непрерывно молиться в деревенской церкви о ее здравии, и, прижав Лизу к необъятной груди, прошептала в самое ухо:

— Не позволяй ему жалеть себя. — Браницкая была рада, что Лиза начала помаленьку понимать мужа. Молчит — не значит все в порядке. Она бы и сама поехала, но Михаилу сейчас нужна его семья.

Провожать Лизу к карете вышли все — братья, сестры, свояченицы. Охали, крестили, чмокали в щеки. Раевский на мгновение задержался на подножке кареты, когда остальные уже соскочили, и с тихой ухмылкой бросил:

— Вам кажется, что вы спешите утешать мужа. На самом деле вы бежите от меня.

Глава 5

Белая башня

Царское Село.

Белая башня строилась быстро. Великий князь Николай нашел брата, разговаривавшего с архитектором Демут-Малиновским.

— Вы посылали за мной, сир?

Александр Павлович сделал царевичу знак подождать. За неимением лучшего Никс стал глазеть на четырехгранник, еще не покрытый готической крышей и зиявший стрельчатыми провалами окон с деревянной основой для витражей. Стены-руины и подъездной мост, как в рыцарском замке, дополняли картину. Рабочие устанавливали в нишах статуи крестоносцев.

— Вам нравится, дорогой друг? — с мягкой улыбкой осведомился государь. — Прелестно, не правда ли? Этот новый стиль мне по душе. После страшных гримас революции Европа понемногу возвращается к своему естественному состоянию. Даст Бог, Священный союз преобразует народы в одну христианскую нацию. И этой нацией, этой любящей семьей будут править новые монархи. В Башне я хочу разместить комнаты для вашего сына Александра. Он уже большой мальчик. Ему пора переходить из женских рук под опеку воспитателей.

Никс вздрогнул.

— Я не совсем понимаю ваше величество. Разве Саше плохо с нами?

Император слабо дернул рыжеватой бровью, но все еще продолжал улыбаться.

— Не плохо. Но дамское воспитание…

— Мое воспитание вы никак не назовете дамским, — вспылил великий князь.

Александр Павлович обладал ангельским терпением.

— Друг мой, согласитесь, ведь вы не можете уделять сыну должного внимания. Вы заняты службой. Для мальчика только лучше будет переехать в отдельные покои, где гувернеры и преподаватели займутся им надлежащим образом.

Про себя Николай Павлович сказал в ответ очень многое. Но вслух выронил только одно слово:

— Нет.

Государь склонил голову набок, стараясь расслышать. Он был глуховат.

— Позвольте мне самому знать, что лучше для моего сына, — дрожащим от волнения голосом повторил великий князь.

Губы Александра растянулись в прямую, твердую линию.

— Вы забываетесь, ваше высочество. Жизнь вашего ребенка, как и ваша собственная, принадлежит империи.

— Не отрицаю. — Николай имел вид решительный и несчастный. — Но он маленький, мне его жалко.

Братья смотрели друг на друга. И царевич все отчетливее осознавал, что государь не понимает. Хуже того, он искренне, до глубины души оскорблен. Его забота отвергнута, воспринята как посягательство. Никсу сделалось неловко, но и согласиться он не мог.

— Ваше величество, — начал великий князь, с трудом подбирая слова. — Разве я хоть раз ослушался вас? Мне было восемнадцать лет, вы велели ехать в Пруссию и жениться. Я так и поступил. Моя супруга каждый год беременна, хотя ее здоровье не позволяет этого. Мы все делаем для укрепления императорского дома. Но я не могу отдать сына. Шарлотта этого не переживет.

Он не знал, как объяснить.

Александр Павлович побелел. Потом махнул рукой: этого упрямца не переспорить.

— Весьма прискорбно, что вы полагаете между мною и собой такой высокий барьер. Право, ведь я вам с Александрой не чужой и хочу как лучше…

Первое, что сделал Николай Павлович после разговора с братом, пошел и пожаловался матушке.

— Вам надо быть осторожнее. — Вдовствующая императрица покачала головой. — Неужели вы не понимаете, что своей неподатливостью можете обидеть его величество. Все мальчики в возрасте Саши мечтают иметь рыцарский замок.

— Мой сын хочет домик Робинзона на острове. — Никс закусил губу. Он не мог сказать: «Саша иногда боится спать один и прибегает к нам…»

В покоях великокняжеской четы тишиной и не пахло. Дети валялись на ковре посреди комнаты, для верности накрытом еще шкурой тигра, и тянули каждый на себя усатую голову чудовища. Мари обожала брата, Саша снисходил до нее. Разбросанные по полу игрушки представляли странную смесь девчачьего и мальчишеского мирков. Кукольный домик, присланный тетей Аннет из Голландии, соседствовал с россыпью оловянных, хорошо раскрашенных солдат высотой в ладонь. Это была английская коробка — красные мундиры. Неожиданный и очень трогательный подарок Веллингтона. Мари любила стучать кулачками в братний барабан и поднимала оглушительный рев, когда уставшие от шума взрослые отнимали игрушку. Сейчас между детьми была тигриная голова, в подкладке которой они проковыряли дырку и устроили тайник. Что за сокровище на этот раз находилось в черепе зверя и послужило яблоком раздора, Никс не знал. Он поднял сына на руки и строго потребовал:

— Уступи сестре. Она дама.

Мальчик отчаянно замотал головой. Но отец шепнул ему на ухо, что поздно вечером, когда все заснут, они вдвоем спрячут в тигра настоящие патроны, и Саша унялся. Великий князь торопливо поцеловал Александру в щеку, и она тотчас поняла — муж чем-то расстроен. Избегает смотреть в глаза и не гогочет от удовольствия, устроив с детьми возню на ковре.

— Ступайте, — царевна отпустила фрейлин. — Что-то случилось?

— Нет, ничего. — Врать он не умел. Во всяком случае, ей. Его так и распирала обида. — Вообрази, государь предложил поселить Сашу отдельно от нас, с какими-то воспитателями, в Белой башне. Я сказал, что он маленький. Мы почти поссорились. Maman говорит, я не должен раздражать брата, иначе…

Александра подняла руки и попыталась взять у Никса ребенка. Но муж вцепился в мальчика, точно сию секунду должны были явиться его забирать. Так они стояли, каждый со своей стороны, держась за Сашу и друг за друга. Маленькой Мари сделалось обидно, она бросила тигра, подползла и начала карабкаться отцу по ноге. Скосив глаза в зеркало, царевич невольно расхохотался.

— Все будет хорошо, — твердым голосом сказала Шарлотта. — Никто их у нас не отберет. Ты не позволишь.

Она обладала сильным характером. Но почти все время казалась слабой. Даже в ее блеклом лице с остреньким носиком, глубоко посаженными серыми глазами и невидимыми бровями ему чудилась особая красота. Хотя все находили, что великая княгиня не так хороша, как должна была бы быть.

— Я не хочу жить и бояться собственного сына. Чтобы между нами были те отношения, которые разорвали сердце моему отцу и погубили Александра. Это противоестественно.

Шарлотта погладила мужа по руке.

— У нас все как у людей. Кстати, погода разгулялась. Солнце. Пройдись с Сашей до пруда, только не долго.

Маленького царевича укутали. Октябрь — коварный месяц. И, взяв сына за руку, Никс отправился с ним по аллее. Они не пошли к пруду. Великий князь знал маршрут поинтереснее.

— Я хочу показать тебе остров. — Через несколько минут, когда ноги пятилетнего Саши устали, отец посадил его себе на шею. — Это недалеко. Ты не боишься воды?

Мальчик помотал головой. Странно. Сам Никс в его возрасте боялся.

Свернув в одну из боковых аллей, великий князь ускорил шаг и минут через пятнадцать достиг совсем диких мест. Здесь не стригли траву, и она бурой гривой лежала на земле, прибитая недавними дождями. Кажется, здесь? Вроде эта тропинка? Точно. Раздвинув ветки боярышника, Никс спустился к кромке канавы. Неглубоко. Раньше они с Рыжим перебирались на лодке. Теперь ему по колено. Ни мостков, ни доски на другой берег не было, и царевич форсировал канал. Судя по тому, как притих на плечах ребенок, ему все-таки было боязно.

Отец выбрался из воды и ссадил мальчика на траву. Тот сделал два шага и тут же шатнулся обратно к ногам взрослого. На него из-за желтой листвы зиял темным входом старый полуразвалившийся шалаш. Он был давно необитаем. И оттого исполнен угрозы.

— Здесь жил Робинзон? — спросил Саша.

— Два Робинзона, — рассмеялся отец. — Никто из них не хотел быть Пятницей.

Варшава.

Константин Павлович стоял на веранде Бельведера — октябрь в Варшаве теплый месяц — и курил александрийскую сигару. Ему надо было подумать. А думать великий князь не любил. Утром он получил письмо от императора, в котором тот заверял, что все обещания исполнены. Эта загадочная фраза заключала в себе сокровенный смысл. Теперь надо было решать. На одной чаше весов лежал постылый венец, на другой… О, на другой была рука Жаннеты. Выбор казался ясен. И все же, все же… Заставлять его отказываться от прав на наследство жестоко и несправедливо. Он старший за Александром, и никто не может отнять то, что принадлежит ему по закону! С другой стороны, Жансю католичка и не принадлежит ни к одному царствующему дому. Но разве Петр Великий не посадил рядом с собой на трон прачку?

Константин не был Петром Великим. Да и времена другие. Словом, от него требовали отречения. И началось это не вчера.

— Когда кто-нибудь имеет честь управлять таким народом, как наш, он должен быть готов ко всему. — Осенью 1819 года в Варшаве братья прогуливались по парку Брюлевского дворца. Александр был недоволен неуступчивостью сейма, но еще более установившейся в гвардии нарочитой вольностью. — Монарх должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока может удерживать в уме всю империю. Я же смертельно устал…

— Вы слишком много времени проводите в дороге, — осторожно отозвался Константин. — Уверен, пара месяцев покоя в Царском восстановят ваши силы.

Государь покачал головой.

— Я говорю не о физической усталости. Хотя и о ней тоже. Нравственное утомление превышает ее во сто крат. Признаюсь тебе: я хочу отречься. Ты должен решить, что будешь делать в сем случае.

Александр Павлович любил говорить о желании оставить трон. И всегда внимательно следил за реакцией собеседника.

— Я попрошу у вас место вашего второго камердинера, — не моргнув глазом, отозвался Константин. — И стану чистить вам сапоги.

Император улыбнулся.

— Когда настанет срок, я вас оповещу, и вы напишете свои мысли матушке.

О чем писать? Разве такой разговор можно почесть серьезным? Константин потер лоб. Как получилось, что снять корону хотел старший брат, а отрекаться заставляют его?

На веранду вышла Жозефина Фридрихс и обняла великого князя за плечи.

— Ты слишком много куришь. Это вредит легким.

— Ах, оставьте. — Константин взял ее за руку. — Мне надо с вами поговорить. Вы старый друг. Вы дадите мне добрый совет.

Жозефина повела его в сад, усадила на скамейку и позволила положить голову к себе на колени. Это была смуглая быстроглазая дама с веселым личиком. В 1803 году она содержала в Петербурге шляпную мастерскую. Царевич влюбился в смешливую модистку и поселил у себя, сначала в Стрельне, потом в Варшаве. Жозефина родила ему сына Пашу, но никогда не посягала на исключительное внимание Константина.

— Государь пишет, что препятствие со стороны моей бывшей жены устранено. Она готова дать развод. Но, решаясь на брак с полькой-католичкой некоролевских кровей, я должен помнить о законе нашего отца. Подобные союзы запрещены. Дети от них не имеют прав на престол. Император намекает, что я должен отречься.

Последние слова дались великому князю с трудом.

— Но ведь ты никогда не хотел царствовать! — удивилась Жозефина.

— Да, да, — торопливо выдохнул великий князь. — Меня удавят, как батюшку. Я знаю.

— Так за чем дело стало? — ободрила его мадам Фридрихс. — Разве у тебя отнимают пост? Или состояние? Кажется, ты жертвуешь только заботами. А приобретаешь любовь.

— Так-то оно так, — начал Константин.

— Так и только так! — воскликнула собеседница. — Ваш платонический роман с Жаннетой продолжается уже пять лет и всем в Варшаве надоел. Съешьте наконец вишенку! А то девушка устанет ждать и выйдет замуж за другого.

— Никогда! — Великий князь вспыхнул. — Кому я нужен, старый, толстый, лысый! Только ей!

— Ну и еще капельку нам с Пашей, — засмеялась Жозефина.

Царское Село.

Император Александр сидел у себя в Малом кабинете. На стенах три горных пейзажа. В окно направлена зрительная труба, чье блестящее медное тело и полированный деревянный штатив хорошо гармонировали с зеленым сукном столов. Уютно, тихо, безопасно. Как раз так, как и должно быть сегодня, когда он призвал к себе архиепископа Филарета для прощального разговора. Добрый пастырь кое-что увезет в Москву, но об этом никто не должен знать.

На столе перед государем лежали три документа. Каждый из них был по-своему хорош.

За номером первым шло письмо брата Константина из Варшавы. Александр долго выманивал сей невинный текст. Понимал ли великий князь, на что решился? Или думал, что, черкнув несколько строк об отказе от наследственных прав, после смерти старшего брата успеет все переиграть? Александр этого не позволит. Одна бумага не делает погоды, но в сочетании с официальными манифестами перестает звучать по-семейному и приобретает политический смысл. Поэтому к посланию брата император добавил еще два документа, о которых Константин узнает в свое время. Один сделает его счастливым. Второй… отберет счастье у другого человека, навеки лишив свободы.

Губы императора сжались. Так должно быть. Николай выдержит. Четверть века он, Александр, сам несет тягчайшее бремя, и видит Бог, не хотел бы передавать проклятье по наследству. Но нет выбора. Брату придется сломать себя. Груз велик, телега еле ворочает колесами. Нужно впрягать молодую лошадь.

Архиепископ Филарет явился ровно в три. Этот сорокалетний пастырь никогда не опаздывал. У него было умное, проницательное лицо, светившееся мягкостью. Очень красивый, добрый человек. Император ему доверял.

— Садитесь, ваше высокопреосвященство, — после взаимного поцелуя рук сказал государь. — Взгляните на это.

Филарет присел к столу и взял первый документ. По мере того как он читал, на его лице отражалось удивление. «Не чувствуя в себе ни сил, ни дарований, чтобы взойти на отеческий престол, осмеливаюсь просить Ваше Величество передать мое право тому, кому оно принадлежит после меня». Архиепископ поднял на императора глаза. Тот молча кивнул, жестом остановив возможные вопросы.

Второй документ перекочевал в руки гостя. Это была копия ответного письма Александра в Варшаву. «Дорогой брат, ценя возвышенные чувства Вашей души, я увидел в добровольном письме Вашем новые доказательства горячей любви к Отечеству. Уважая изъясненные Вами причины, я решился дать Вам полную свободу следовать сделанному выбору».

Наконец третья бумага была передана Филарету, и архиепископ увидел, что это черновик манифеста, в котором император подтверждал отречение от престола цесаревича Константина и назначал своим преемником брата Николая.

— Поправьте и перепишите документ прямо здесь, — приказал Александр. — Никто не должен знать о его существовании. Он будет положен в конверт, который вы отвезете в Москву и поместите в ковчег в алтаре Успенского собора. Будут еще три копии. В Сенате, Синоде и Государственном совете. Но законную силу имеет только ваш экземпляр. Если со мной что-то случится, эту бумагу нужно обнародовать прежде всякого другого действия.

Архиепископ был человеком спокойным и привычным к послушанию. Он переписал манифест четыре раза. Запечатал листки в конверты. Дождался, пока государь сделает на них надписи, уведомлявшие должностных лиц, что в случае его кончины письма следует немедленно вскрыть. А потом спросил:

— Ваше Величество, не кажется ли вам, что это худший способ добиться желаемого? Уже два десятка лет имя цесаревича Константина произносится как имя наследника на каждом молебне. Если вы хотите, чтобы подданные привыкли считать Николая Павловича вашим преемником…

Государь поднял руку.

— Все, что я хочу, я изложил вам. Исполните свой долг. А я исполню свой.

«Движение дел у нас теперь меланхоличное», — писал бывший дежурный генерал Арсений Закревский бывшему начальнику Главного штаба князю Петру Михайловичу Волконскому. Оба доигрались. 1823 год ознаменовался полной сменой высших военных чинов. Змей проглотил Солнце. Граф Аракчеев — армию.

Ропот, поднятый господами офицерами по поводу похода в Италию, до глубины души оскорбил государя. Симпатия к карбонариям и нежелание «воевать за австрийцев» были всеобщими. Отдать войскам любой приказ император не мог. Это решило судьбу Главного штаба.

Как-то во время Государственного совета, где Волконский демонстрировал том «Военных законов», специально изданный Закревским для аудиторов, Аракчеев спросил:

— Это те самые дрянные законы, которые не позволяют мне повесить провинившегося прапорщика?

— Да вот законы-с, — отвечал князь.

— Ну, извините, я на медные деньги у дьячка учился! — съязвил Змей.

— А я закончил Пажеский корпус.

Они воззрились друг на друга с такой ненавистью, что всем стало ясно: даже присутствие государя не удержит их от склоки. Одна половина армии — холеная, образованная, проникнутая якобинским духом и гордая победами минувшей войны, — не переносит другую — лапотную, выпестованную в поселениях, приобвыкшую к пощечинам и жадную до должностей.

Выбор остался за императором. Волконский был отправлен на воды в Карлсбад. Закревский получил назначение генерал-губернатором Финляндии и командиром Отдельного Финляндского корпуса. Если это и была ссылка, то почетная. Но Арсений закусил удила. Единственный из всех, он ушел, хлопнув дверью. Напечатал в типографии при Главном штабе «Отчет по управлению армией» и разослал тираж по полкам. До трети потери личного состава от бескормицы, отказ обучать солдат чему-либо, кроме фрунта, выдавливание в отставку офицеров с боевым опытом…

Воспламенив умы, Арсений Андреевич удалился в Финляндию. Откуда попросил отставки. Но получил лишь молчание. Ощущение собственной ненужности придавливало душу. Все были недовольны государем. Государь — всеми.

Неаполь. Италия.

— При чем здесь вы? — Госпожа Закревская кидала вещи в саквояж с таким остервенением, словно за ней гнались. — Я не собираюсь следовать за вами в Англию. Я еду в Россию.

Принц Леопольд Кобургский ей не верил.

— Кто может положиться на твое слово, Венера? Вчера ты устроила мне истерику, будто я хочу тебя бросить. А я всего лишь хочу жениться на английской принцессе. Поверь, не каждый день делаются такие предложения.

Аграфена фыркнула, выражая презрение к Англии, тамошним девицам, тайной дипломатии и продажным немецким принцам.

— Я не еду за тобой. Я еду в Россию, — повторила она.

— А почему же ты сегодня на балу упала в обморок, когда я объявил о своем решении?

Груша одарила любовника одним из тех взглядов, которым женщины говорят: вы слишком высокого о себе мнения.

— Я получила письмо из Петербурга и читала его в тот самый момент, когда вы осчастливили публику заявлением о своей помолвке.

— Вы не получали никакого письма. Вы все выдумали! Вы собираетесь преследовать меня! Аграфена, умоляю, ради всего святого…

— Да кому вы нужны?! — Закревская взвилась. — Вот письмо. Тут сказано, что моего мужа сняли с должности и сослали в Финляндию. Я минуты здесь больше не останусь.

Леопольд продолжал ей не верить. Это был красивый мужчина чуть за тридцать, брат первой жены цесаревича Константина. Их роман с Аграфеной продолжался полтора года, и принц питал убеждение, что ревнивая Венера намерена его погубить.

— Ваш муж? Не смешите меня! За время нашего знакомства вы ни разу о нем не вспомнили!

— Откуда вам знать, о чем я вспоминала?! — бросила Груша. — Мой муж — честнейший человек. Вы даже не знаете, что это за человек! Это прекрасный человек! Не чета вам.

— Да уж, конечно! — съязвил Леопольд. — Вы явились ко мне голодная, как из монастыря. Что-то он не особенно вас баловал.

— Удовольствия, которыми вы хвастаетесь, может доставить любой конюх! — парировала Закревская. — Посмотрите на себя. Вас покупают. Вы продаетесь. Нам не о чем говорить.

Не собираясь больше сносить ее оскорбления, принц Кобургский поднялся.

— В таком случае я желаю вам доброго пути. — И уже у двери, обернувшись, переспросил: — Вы действительно едете в Россию?

Финляндия.

Погода в Або не хуже, чем в Петербурге. Снять дачу в предместье все равно, что на Каменном острове. Арсений Андреевич уверял себя в преимуществах тихой жизни. Он привез в Финляндию дочь, которая была слишком мала, чтобы понимать, каково сейчас отцу. Девочка легко привыкла жить без матери, потому что ветреная супруга генерала редко уделяла ребенку внимание. Ее исчезновение потрясло кого угодно, только не Лидочку.

Сам Арсений носил в сердце занозу. Один раз судьба одарила его по-летнему щедро. Почему он не скончался вскоре после свадьбы? В пылу взаимных упреков генерал бросил Аграфене:

— Незачем было выходить замуж!

— Когда вы звали меня под венец, то собирались оставить вдовой, — отрезала она.

— Прости, что не умер.

Действительно, его жизнь тянулась, не нужная теперь никому. И особенно тяжко было сознавать, что тянулась благодаря Груше. Она возила его на воды. Нашла лучших врачей. Не позволяла переутомляться за бумагами. Им было хорошо вместе. Проклятая семеновская история!

Вечером в субботу генерал Закревский возвращался из города на дачу и велел кучеру ехать нешибко, наблюдая, как солнце садится в туман над заливным лугом. Вдруг из-за поворота показалась дорожная карета, которую влекла четверка сильных немецких лошадей. Она двигалась в том же направлении, но с большей скоростью. Расстояние сокращалось. Разъехаться на узком проселке было невозможно. Уступать генерал-губернатор не собирался. Раздраженный жизненными неудачами, он стал спесив.

— Ваше высокопревосходительство, сшибут нас! — обернулся к нему кучер.

— Я им покажу, сшибут. Тоже моду взяли…

В этот момент карета, по приказу седока, затормозила. С запяток спрыгнул лакей, не по-здешнему загорелый, и поспешил к коляске.

— Ваша милость, — обратился он к Закревскому, низко кланяясь. — Не прогневайтесь. Путешествующая знатная дама просит вас подойти.

Арсений крякнул. На черта ему дама? Но все же тряхнул воспитанием и отправился за слугой. Парень растворил перед генерал-губернатором дверцу. В полутемной глубине кто-то зашуршал атласом, и знакомый голос произнес:

— Не могу ли я попросить ночлега на той ферме, которая виднеется за лугом?

Глава 6

Бес Арапский

Одесса.

Весть о приезде графини застала Михаила Семеновича врасплох. Около восьми часов утра он диктовал секретарю запрос в Министерство финансов о торговом обороте Одесского порта за год. По подсчетам, проведенным его служащими на месте, таковой составлял девять миллионов рублей. Наместнику было любопытно, какую сумму подали наверх. Зная ее, вчерне можно было судить о размере хищений.

Разбор дел на время усыплял самолюбие Воронцова. Но стоило какой-нибудь бумажке благополучно перекочевать с его стола на секретарский, как граф снова вспоминал свое положение. Недовольство государя ни для кого не секрет. Карьера буксует, как тележное колесо в грязи. Полными генералами стали списочные сопляки, герои вахтпарадов! А его опять отхлестали по щекам!

— На чем встали?

Канцелярист хотел прочесть последнюю фразу, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась и в щели мелькнуло удивленное лицо Казначеева.

— Ваше высокопревосходительство, из дома сообщили. Госпожа графиня приехала вместе с дочерью. Ждут вас.

Михаил подскочил как ужаленный. Когда? Почему без предупреждения? Что-то случилось? Ни на один вопрос Саша не знал ответа. Он смотрел на начальника и глупо улыбался, полагая, что весть радостная. Сам Воронцов похолодел. Хорошо, если Лиза в порядке. Но что заставило ее пуститься в путь? В теперешнем состоянии? Граф вообразил худшее. Они опять потеряли ребенка. И жена не смогла остаться в Белой Церкви, где все напоминает о горе.

Канцелярия генерал-губернатора располагалась в доме Потоцкого, нанятом для казенных нужд. До собственного особняка — двухэтажного каменного здания во дворе строящегося дворца — было два шага пешком. Но наместники по улицам не бродят. Едва сдерживая нетерпение, Михаил доехал в коляске. Путь же по двору проделал галопом. Мимо изумленных слуг, разгружаемых тюков, сундуков и корзинок, которые вереницей носили на второй этаж. Двери зала были распахнуты. Еще утром пустой, он заполнялся вещами, так что ногу негде было втиснуть.

— Лиза!

Графиня с Александриной на руках стояла посреди этого царства неразберихи и отдавала распоряжения. На голос мужа она обернулась и просияла. Ее большой, выпирающий живот не могло скрыть даже свободное платье. У Михаила отлегло от сердца.

— Ты очень рисковала, — выдохнул он наконец, продравшись к ней через брустверы коробов и свертков.

— Я соскучилась.

Воронцов притянул жену к себе.

— У меня тут… Полный беспорядок… Ничего не готово…. И еще всякие обстоятельства…

Лиза коснулась губами его щеки.

— Мне кажется, тебе будет полезно на время забыть об обстоятельствах и поволноваться за меня.

Петербург.

К Талону не принято было ездить гурьбой. Всякий приходил сам себе господин и, лишь вступив под благословенную сень ресторации, соединялся с товарищами. Арзамасцы любили это местечко, впрочем, как и кавалергарды, а вот гусаров и улан принимали заведения на другой стороне Невского. Часов около шести, в пятницу, здесь сошелся за портером, лимбургским сыром и страсбургским пирогом «опекунский совет» бессарабского изгнанника. Ибо всякому ясно, что сами о себе поэты не заботятся. Не ведают, что творят.

— Говорили ли вы перед отъездом графу Воронцову о Пушкине? — спросил, протирая очки, князь Вяземский. — Я сам, ей-богу, не осмелился. Вы знаете его короче.

— Конечно, говорил. Я не отличаюсь вашей застенчивостью. — Александр Тургенев, брат Николая, придвинул к себе тарелку с трюфелями. Он мало походил на брата-ипохондрика. Полноватый, кудрявый, с добродушным лицом и толстыми губами эпикурейца. Друзья в ужасе воззрились на сотрапезника. Изысканные блюда французской кухни заставляли его желудок исполнять трели эоловой арфы.

— Вот как дело было. Я спросил Нессельроде, у кого Пушкин теперь должен служить, у Воронцова или у Инзова? Нессельроде утвердил графа и сам сказал ему об этом. А потом уж и я истолковал Воронцову положение вещей. Каков Пушкин и что нужно для его спасения. Наместник обещал употребить Сверчка для какого-нибудь дела и дать его таланту досуг. Все пойдет на лад. Меценат, море, исторические воспоминания. За дарованием дело не станет. Лишь бы не захлебнулся.

Вяземский удовлетворенно кивнул.

— Давно пора кому-нибудь из сильных мира сего взять беса арапского под крыло. Сверчок писал мне, что хочет остепениться. Ему скучно в Кишиневе. А досада — плохой советчик. Того и гляди, настрочит что-нибудь язвительное. Беда!

— Вы полагаете, в Одессе он будет вести себя тише? — с сомнением проговорил Жуковский, склонив голову к плечу и ласково глядя на собеседников. — Живя здесь, он по утрам рассказывал мне, где всю ночь не спал. Целый день делал визиты к б… недостойным женщинам, а вечером играл в банк. Боюсь, офицеры генерала Инзова его только испортили.

— Сверчка не худо бы года на три запереть в Геттингенский университет и кормить молочным супом, вместо шампанского, — кивнул Тургенев. — Талант тоже можно промотать. Сидит в глухой дыре, а об его выходках спорят обе столицы!

— Не могу не согласиться, — вздохнул Вяземский. — Хотя все это очень умно.

— Что? — почти хором спросили собеседники, не угадывая ход его мыслей.

— Да поведение нашего Байрона. Будь я его антрепренером, лучшего бы не придумал. Пушкин так умеет обставить свои выкрутасы, что о них говорят во всех гостиных. От него вечно ждут эдакого. Чтоб уши краснели, а сердце замирало. Половиной известности он обязан скандалам. А поэзия заставляет всех с симпатией брать его сторону в любом споре.

Оба сотрапезника молча смотрели на Вяземского, на их лицах читалось осуждение.

— Вот-вот. Вы на себя, господа, поглядите. Зеркало напротив! — сухо рассмеялся князь. — Мы, друзья, не можем уберечь нравственность Пушкина и предлагаем человеку, который Сверчка в глаза не видел, заняться его воспитанием. Ей-богу, если бы Воронцов знал, какую свинью вы ему подложили, сбежал бы из Одессы!

Одесса

Михаил Семенович принял Пушкина ласково. Еще летом разбойник выпросил у Инзова разрешение отбыть в Одессу. Де-здоровье и застарелый аневризм требуют морских ванн. Генерал пустил пташку на волю. Из глубины азиатских степей Сверчок явился в Европу, отогрелся на солнце и застрекотал на все лады. Ресторации и итальянская опера заметно взбодрили поэта. Между тем колесо судьбы крутилось без всяких усилий с его стороны. Новый наместник, узнав, что ссыльный очень кстати сам заявился куда его не звали, не выказал ни малейшего неудовольствия и пригласил Александра Сергеевича к себе.

Прибыв в губернаторскую канцелярию около 12-ти, поэт застал хозяина Новороссии за столом, припорошенным бумагами. Двое секретарей, стоя с обеих сторон, попеременно подкладывали наместнику то один то другой документ. Воронцов быстро пробегал текст глазами и либо отодвигал в сторону, либо подписывал, если не имел никаких вопросов. Заметив посетителя, он немедленно отложил перо, не выдерживая положенной начальственной паузы. Этот жест объяснялся не особым вниманием к Пушкину, а желанием поскорее покончить с ним, освободившись для других дел. Граф указал поэту на стул.

— Вы имеете предписание от вашего начальника министра иностранных дел Нессельроде перейти в мое подчинение. Новым местом вашего жительства определена Одесса. Я вижу, вы здесь освоились? — Воронцов улыбнулся. При этом дрогнули только его губы. Остальное лицо не изменилось. Утомленное и замкнутое, оно не позволяло сказать, как граф на самом деле относится к переводу ссыльного. — Со мной говорил о вас Александр Тургенев. Я знаю его с самой лучшей стороны.

Пушкин поклонился. Михаилу Семеновичу показалось, что он уже где-то видел этого человека, и воспоминание не было приятным. Длинный черный фрак, галстук, затянутый так, что из-под него не заметен ворот рубашки. Да полно, есть ли она там? Малый явно нуждается. Предложить ему заработок?

— Ваше жалование определено в семьсот рублей. Вы приписаны состоять при моей канцелярии. Меня просили дать вам свободный досуг, и я не стану посягать на ваше время. Если соскучитесь без дела, милости прошу. Работы горы. Об оплате…

Александр Сергеевич поспешно покачал головой.

— Мое жалование из министерства я воспринимаю не иначе как паек ссыльного. Оно едва покрывает расходы и присылается крайне неаккуратно. Поэтому я считаю себя свободным в выборе занятий. Скажу вам, как светский человек светскому человеку…

Воронцов еле скрыл улыбку. Молоденький коллежский секретарь пытался держаться с ним на равных. Это было забавно. Не оскорбительно, а забавно. Ведь никакого равенства между ними быть не могло. «Прав Бенкендорф, это послевоенное поколение не имеет ни малейших понятий о субординации».

— Как светский человек светскому человеку, — продолжал Пушкин, — что я литератор и живу главным образом, публикуя свои стихи в журналах.

«Тоже пошла мода брать деньги за рифмы! — в душе возмутился граф. — Скоро на домашние спектакли билеты начнут продавать!»

— По этой причине я должен много работать пером. И не могу тратить время на составление деловых бумаг.

— Воля ваша. — Наместник развел руками. — Хотя, знаете, и Ломоносов, и Державин были государственными людьми и не стыдились заниматься службой. Впрочем, как вам будет угодно.

Таким ответом Пушкин был удовлетворен.

— У меня богатая библиотека, — продолжал граф. — Человек пишущий, без сомнения, должен продолжать самообразование. Можете ею пользоваться.

— Благодарю, — просиял поэт.

— Кроме того, как генерал-губернатор я держу открытый стол для своих чиновников и милости прошу на обед, когда у вас случится желание.

Пушкин боднул головой, выражая не то согласие, не то замешательство. В приглашении ссыльного к столу было много барства. К тому же, упоминая «своих чиновников», граф сразу указывал поэту его место. А ведь тот пришел к наместнику, как дворянин к дворянину.

Встав из-за стола, Воронцов протянул гостю руку для прощания. Но это не было открытое братское рукопожатие. Пальцы наместника скользнули по ладони поэта, как бы стряхивая ее. Александр Сергеевич напоследок обвел глазами кабинет и остановил их на пачке гербовых листов. Граф поймал взгляд гостя.

— Вам нужна бумага? — В его голосе послышалось понимание, которое задело Пушкина. Он не нищий! И не ищет покровителей!

— Нет! — вспыхнул посетитель. — С чего вы взяли?

Они расстались, еще раз обменявшись заверениями во взаимном почтении. И граф тут же забыл о Пушкине, потому что, и правда, не собирался заниматься его воспитанием. А Александр Сергеевич вышел на улицу и в задумчивости двинулся по Приморскому бульвару в сторону мола. Новая печаль сжимала его грудь. Ему стало жаль покинутых цепей. Грязного, крикливого Кишинева, соломенных крыш, чумазых венер, доброго старика Инзова. Будет ли новый начальник так снисходителен к нему? Граф говорил очень любезно. Но в его манерах не было и тени сердечного участия.

— Александр Сергеевич! — Пушкин обернулся. Его нагонял давний знакомый Вигель. — Какая встреча! Не думал, что застану вас в Одессе.

— Меня перевели под начало к наместнику, — нехотя проронил Пушкин. — Да вот что-то тоскливо на душе. Все бы хорошо. А не верится. Говорил сейчас с ним. Он ласков. Но в упор меня не видит.

Вигель состроил хитрые глаза и, понизив голос, сообщил:

— Он сейчас никого не видит. К нему жена приехала. — И, вильнув бедрами, сделал эротичный жест, долженствующий обозначать самую суть семейных обязанностей.

Пушкин заразительно засмеялся, обнажив ряд белоснежных зубов. Вигелю всегда удавалось развеселить его. Они знали друг друга еще по «Арзамасу». После достопамятной поездки в Мобеж карьера Филиппа Филипповича застопорилась. Сперва он числился в Москве по архиву Иностранных дел. Там тоже не ужился и был сбыт с рук в Новороссию. Воронцов принял его, ничего не зная о прежних подвигах. Опытные чиновники всегда нужны.

— Где вы теперь остановились? — спросил Филипп Филиппович. — Время к обеду. Не пора ли найти приятное местечко?

— Охотно, — отвечал Пушкин. — Но я, право, неуютно чувствую себя во фраке. Специально надел для визита. Куда как лучше мои кишиневские архалук и феска! Вы помните меня в феске? Не правда ли, я похож на турка?

Приятели дошли до пересечения Ришельевской и Дерибасовской улиц, куда углом выходил отель барона Рено. Тут выяснилось, что Вигель квартирует буквально стена о стену с Пушкиным.

— Это надо отметить! — восхитился поэт. — Вон мой балкон. Выходит прямо на угол. Я любопытен, обожаю смотреть туда-сюда. Слева море! Справа театр! Но обедать мы будем не здесь. Идемте к Отону на Дерибасовскую.

Переодевшись и взяв в руки неизменную палку, чей железный блеск пугал прохожих, Пушкин пустился с товарищем вниз по улице и вскоре увлек его в маленькую ресторацию, где, судя по запаху, подавали устриц.

— Тс-с-с! — Поэт приложил палец к губам. — Прямо из Константинополя. Доставляют в шаландах через море. Свежее не найти в Петербурге! А стоят вчетверо дешевле.

— Одесса — приятнейший для жизни город, — согласился с ним Вигель. — А что это у вас за перстень? Я прежде не видел.

Пушкин мгновенно спрятал руку за спину. На его пальце красовалась массивная печатка с витиеватой надписью на иврите.

— Память об одном братстве, которое ныне под таким же запретом, что и я сам. Кстати, знаете, масоны, как и вы, привержены вежливому греху, из-за которого погиб Содом.

Вигель не смутился.

— Я на днях еду в Кишинев по поручению графа. Застряну надолго. Кого мне там искать?

— Братьев Полторацких, — отозвался Пушкин. — Старший глуп, как архиерейский жезл. А меньшой вполне годен к употреблению. Предоставляю их вашей опытности.

Собеседники выбрали стол у окна. Со стороны они представляли любопытную пару. Живой молодой человек, хрупкий, как тростинка, и наряженный, как ярмарочный зазывала. И пухлый, лысеющий господин за тридцать, с респектабельным брюшком солидного чиновника, на котором поблескивала золотая цепочка от часов. Расторопный француз-официант замелькал перед ними, перекликаясь с французом-поваром и передавая приветы гостей хозяину-французу.

— Европа! — протянул Пушкин, с наслаждением наблюдая, как перед ними расстилают чистую льняную скатерть. — Там итальянцы. Там греки. Там немцы. Как я от этого отвык! В Кишиневе явится какая-нибудь замурзанная цыганка, кинет на стол ком мамалыги и ну кромсать его ножом. Если вы брезгливы, лучше не совать нос на кухню и не смотреть, как готовят бессарабские кулинары.

— Кому, кроме Инзова, передать приветы? — спросил Вигель.

— Да всем, кого встретите, — отозвался поэт. — Меня там каждая собака знает. Целуйте ручки госпоже Майгин. Пульхерии Варфоломей объявите за тайну, что я в нее влюблен. Кланяйтесь Алексееву. Скажите, бумаги на месте. Где и что Липранди? Мне брюхом хочется его видеть!

Вигель обещал всех разыскать. Вдруг он пристально уставился в окно, перестав слушать собеседника.

— Вот она.

— Кто? — не понял поэт, но, проследив за взглядом приятеля, увидел щегольской экипаж, остановившийся на другой стороне улицы у витрины модной лавки.

— Супруга нашего Артаксеркса. Эсфирь. Новая хозяйка Одессы.

В экипаже сидела молодая дама, чье лицо было затенено соломенной шляпкой с палевыми розами. Разглядеть ее поэту не удалось.

— Хороша?

— Очаровательна. — Вигаль пожевал губами. — Кокетка, как все. Вчера из деревни и тут же по галантерейным магазинам. — В его глазах зажглись лукавые огоньки. — Вы, я вижу, как охотничья собака, сделали стойку? Жена начальника — законная добыча подчиненного?

— Меня перевели из Петербурга в восемьсот девятнадцатом…

Генерал Киселев прибыл в Одессу в самом плачевном состоянии. Его можно было намазывать на хлеб, а можно хлебать ложками. Начальника штаба 2-й армии привез командир корпуса Сабанеев и сдал Воронцову едва ли не под расписку.

— Михаил, умоляю, проследи за ним. Может и пулю в лоб пустить. Дрянное дело.

Дело действительно было дрянь. Однако бывший флигель-адъютант государя обладал большей твердостью духа, чем ему приписывал сердобольный старик. Это был красивый, очень обходительный военный администратор, чуть младше Воронцова. Его манеры выдавали придворного. Но острый ум, заметный в разговоре, и волевой взгляд не позволили наместнику прописать гостя по ведомству шаркунов из приемных.

— Он ухлопал на дуэли своего подчиненного, — по секрету сообщил Сабанеев. — А отвертеться было нельзя. Всему заводила полковник Пестель. Ну да он тебе сам расскажет.

Воронцов вовсе не жаждал откровений из полевого быта 2-й армии. Но если Иван Васильевич просил поиграть в няньку, граф не мог отказать.

— Я был новый человек. Прислан из Петербурга. Меня побаивались…

Михаил Семенович навещал гостя. И по мере того как оба проникались взаимным доверием, суждения генерала становились все откровеннее.

— Командующий армией генерал Витгенштейн хотел видеть на этом месте кого-нибудь из своих. Я тоже держался настороже. Сначала мне казалось, что на мою должность метит Сабанеев. Он был начальником штаба всей армии во время заграничного похода. Я видел в нем врага и ждал каверз. Признаюсь, мое впечатление исподволь подогревал майор Пестель, адъютант Витгенштейна. Он всем заправлял в штабе до моего приезда. Но по чинам я не считал его опасным. На первых порах я не мог пренебречь опытом Пестеля. Потом заметил в нем недюжинный ум. Изощренный и какой-то мрачный.

Михаил вспомнил, что когда-то то же самое говорил ему Бенкендорф.

— В двадцатом году из Петербурга поступило предписание создать внутреннюю полицию, — продолжал гость. — Мы вместе работали над составлением устава и циркуляров, и я имел случай убедиться, что передо мной в полном смысле слова государственный человек. Досада охватывала от того, что подобные дарования отринуты свыше. Но иной раз брал страх, ибо никаких нравственных оснований под ними не было. Он, например, мог сказать, что не видит большой беды переселять народы. Помнится, я ответил, что администрация не может организовать транспортировку больших масс людей без потерь. «Что в них? — удивился Пестель. — Лишь бы место очистили».

Киселев глубоко затянулся. Он курил голландские сигары. Михаил считал это мерзкой привычкой, но сейчас терпел, понимая, что табак — успокаивающее, а генерал страдает расстройством нервов.

— Я забирал власть в штабе в свои руки, и мне становилось с Пестелем тесно. Я пять раз посылал государю просьбу произвести его в полковники. Наконец император внял, Пестель получил Вятский пехотный полк и уехал из Тульчина. Я вздохнул свободнее. Но он, видимо, догадался, что я просто хотел от него избавиться. Да и по каким-то причинам ему было удобнее тереться в штабе. Без него вскрылись недостачи казенных денег, всплыли бумаги, которые мне уже давно надлежало знать, да они не доходили до моих рук. Я обсчитал бюджет заново. Оказалось, что за прошлый год неизвестно куда утекли миллион шестьсот тысяч рублей. Сначала я заподозрил дивизионных командиров и хорошенько прошерстил голубчиков. На каждом что-то было. Но все это мелочи по сравнению с грандиозной суммой, растаявшей, как дым. Сперва мне было любопытно, куда можно девать такие деньжищи? Потом сделалось страшно, на что они употреблены? Как только я над этим задумался, случилась моя несчастная дуэль.

Киселев взял новую сигару, помял ее в пальцах, но, заметив, что гость морщится, отложил.

— У этого Пестеля есть сторонники? — спросил Воронцов. — Ну, многие были недовольны его уходом из штаба?

— Вообще он замкнут. Друзей почти нет. Но у него поразительное умение влиять на людей. Серж Волконский и старше по чинам, и известней, а слушается, как ребенок. Из молодых офицеров тоже. Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол.

В комнату вошла жена Киселева Софи со стаканом валериановой настойки.

— Поль, не надо. Ты устал сегодня, — попросила она. — Уже поздно…

— Нет, — генерал отстранил ее руку. — Мне нужно закончить. Люди, о которых я говорю, приезжают в Одессу, встречаются здесь с кем-то, обделывают дела. Полтора миллиона, стоившие мне душевного равновесия, могут лежать здесь в одном из иностранных торговых домов и ждать своего часа.

Воронцов слушал внимательно. Он давно понял, что начальник штаба не просто так пустился в откровения.

— С Мордвиновым вот как вышло. — Генерал сделал над собой усилие и продолжал. — Этот несчастный был из тех, кого я снял с командования бригадой за растраты. Он утверждал, что невиновен. И кончил вызовом. Отказаться я не мог, хотя стреляться с подчиненным — нарушение субординации. Но я знал, что его выставила целая группа «обиженных». Ни у кого другого смелости не хватило. А этот, черт его знает, может, я и правда ошибся? Во всяком случае, он был глуповат и не мог дать внятных объяснений, куда девались деньги. Словом, я принял решение стреляться.

Софи, не покинувшая комнату, заткнула уши. Дуэль произошла в ее именины. Полон дом гостей. Муж сказал, что уедет часа на два по делам службы, потом вернется. Протанцевал с ней мазурку…

— Мы встретились в местечке Ладыжине, в сорока верстах от Тульчина. Мордвинов ждал меня в парадной форме и оскорбился, что я приехал в сюртуке. Условия, выставленные им, были варварские. Восемь шагов. Число выстрелов неограниченное. Пистолеты кухенрейтеровские, очень тяжелые. Он несколько раз повторил, что ранение его не удовлетворит. Непременно один из нас должен остаться на земле. Стреляли по команде. Он метил в голову, пуля прошла у меня возле виска. Я целил в ноги, попал в живот.

Киселев закрыл лицо руками.

— Я знал, что от выстрела пистолет подбросит. И все равно целился так. Я хладнокровно убил его. Понимаете? Я чувствовал, что убью, но спустил курок. Я хотел показать им, что не боюсь. Что со мной не надо шутить.

Софи положила мужу руку на плечо.

— Скажите ему, Михаил Семенович, зачем он себя мучит? Этот человек тоже желал его смерти.

Но Воронцов молчал.

— Он думал, что просто ранен, — продолжал Киселев. — Я и мой секундант Бурцев довели его до ближайшей корчмы. Он жил еще несколько часов, в полном сознании, а я все это время сидел рядом и держал его за руку… — Генерал не справился с голосом, было видно, что его бьет озноб. — Он рассказал мне, что Пестель требовал от него стреляться. Но и это еще не все.

Воронцов поднял брови. Чего же больше?

— У меня в столе лежит донос. Список членов их общества, — тусклым, как пепел, голосом сообщил Павел Дмитриевич.

Граф вздрогнул.

— Вы не доложили императору?

— Зачем? Судьба Бенкендорфа и Васильчикова кое-чему учит. Я не могу предсказать реакцию государя. Может статься, он вытрясет из армии последних боевых офицеров. А война на пороге. Ах, я только на нее и надеюсь!

Михаил его отлично понял. Как ни дико желать войны, но она одна способна была отвлечь на себя массу горючего материала. Тысячи буйных голов, сегодня готовых ринуться в заговор, устремились бы за крестами, подвигами, чинами. А там, глядишь, и остепенились… Но государь медлил.

Тирасполь. Штаб-квартира 1-го корпуса 2-й армии.

Крикун Сабанеев никогда не пропускал воскресной службы. На 56-м году от рождения ты или неисправимый атеист, или уже все понял. К первому пороку Иван Васильевич не был склонен даже в младые годы, когда учился в Московском университете. Глубину же упования на Бога обрел в первом бою, под Мачином. Мать честная, вот было дело! Теперь генерал смотрел вокруг себя с усталым спокойствием. Ни чума, ни турки, ни французы не могли его удивить. Изумляло лишь стремление людей все время буянить. Спасу нет, до чего неспокойный народ!

Сам Иван Васильевич уже отвоевался и откуражился. Хотел тишины. Милого хуторка в теплом краю. Дома — полной чаши. Хозяйства. И хозяйки. Денег на усадьбу хватало. Что же до жены, то первая супруга скончалась накануне нашествия Бонапарта. Новой он не завел. А возраст не позволял надеяться ни на что путное. Грустно человеку в одиночку встречать старость.

Впрочем, седина в бороду, бес в ребро. Вот уже третий месяц, стоя у обедни, Сабанеев, вместо того чтобы молиться, таращился в спину жене полкового фельдшера. Ух, и была же это спина! Полная, широкая, с округлыми выпуклостями там, где руки врастают в тело, с круто изогнутой, точно лебяжья шея, поясницей… Пульхерия Яковлевна — так звали небесное создание — воспитывала тучу детей и привечала в доме полковых сирот, для которых сам Иван Васильевич устроил школу.

Занозой всему был ее муж, под пьяную руку бивавший бабу. А коль скоро спирт у полкового фельдшера — первое лекарство, то бесстыжие зенки этого прохвоста всегда оказывались залиты. Маленький, тщедушный, он мог переломиться, стоило супруге опустить ему на хребет свою белую, тяжелую, как крыло усталой птицы, руку. Однако из робости Пульхерия Яковлевна защитить себя не могла. И это ее горестное положение вызывало у генерала особую жалость.

Школа, которую организовал Сабанеев, сблизила их. Фельдшерша привела туда своих обормотов. И стала каждый день носить в большущем узле пироги для всей голодной братии. Вздыхала, гладила детишек по головам, иной раз машинально наводила порядок — то смахнет пыль с доски, то поправит скатерть. Не нарочно, по привычке. Кого-то высморкает, кого-то причешет. И пойдет прочь по улице, колыхая боками под блестящим на солнце, застиранным сатином.

Далеко не с первого раза генерал осмелился заговорить с ней. Так, если встречал, кивал, мол, здравствуй, Пульхерия. А она кланялась, совсем по-деревенски. Будто он барин. Дел в дивизии прорва. В школу не наездишься. Но, приметив, что жена фельдшера забредает туда ближе к обеду, Иван Васильевич зачастил глянуть на подопечных. Как-то раз удостоился пирожка. Угостила его женщина так простодушно, что грех было отказываться.

— А отменно вы стряпаете, мадам, — сказал генерал.

Пульхерия Яковлевна залилась румянцем удовольствия.

— Да что ж, дело нехитрое. Сиротам нравится.

Тут Иван Васильевич подумал, что и он в каком-то смысле сирота, и, наверное, потому ему по вкусу домашняя еда. В первый раз они больше друг с другом слова не молвили. Но потом как-то освоились. Стали пускаться в разговоры.

— Вы откуда, позвольте полюбопытствовать, родом?

— С-под Ярославля мы. Мещанина Загосина дочь. Батюшка мой веревки плел.

— А мой батюшка, видать, этими веревками все перевязывал. Я ведь тоже ярославский уроженец.

Ну, тут, конечно, земляки весьма обрадовались обретенному знакомству. И принялись обходиться друг с другом попроще. Как-то Сабанеев заметил на скуле женщины ссадину. Пульхерия соврала, будто неловко опустила коромысло. Она не умела жаловаться. Но когда в следующий раз пришла с синяком на подбородке, генерал вызвал к себе фельдшера — небывалая честь — и устроил ему разнос.

— У тебя шестеро детей! Пьяная скотина! А ты при них бьешь мать. Если я еще раз увижу… только услышу, что ты посмел… пальцем тронуть жену! Я тебя прогоню с места без содержания.

Сабанеев едва совладал с собой. И чего людям не живется? При такой крале! При славных ребятишках! Более всего ему хотелось придушить засранца. Тот стоял, ухмылялся и очевидным образом не понимал, чего от него добиваются. Моя жена — хочу, с кашей ем!

Генерал все меньше и меньше хотел отпускать Пульхерию Яковлевну из школы домой. Тем более что она как-то обмолвилась:

— Так бы и осталась здесь. Я бы эту халупку прибрала, печку выбелила. Хорошо тут, как за каменной стеной. А у меня? Одно и то же. Где была? Где гуляла? Будто я гуляю.

Дело решилось само собой. Вечером в воскресенье, когда Иван Васильевич сидел у себя на квартире и дул чай с ромом, мимо окон по улице опрометью в сторону Днестра пронеслась Пульхерия, вереща благим матом. За ней гнался фельдшер с обухом в руках. Допился черт до белой горячки! Генерал вылетел во двор в одной рубашке. Даже форменный сюртук забыл накинуть. Сбил злодея с ног, отобрал «оружие» и только потом кликнул караульных.

— Под арест его. Суток на трое. Не хватало нам еще смертоубийства в корпусе!

Распоряжался, а сам думал о другом. Пульхерию Яковлевну он нашел на берегу реки. Она схоронилась в ивовых плавнях, залегла, как заяц, за пенек, ни жива ни мертва. Генерал извлек ее на свет божий, ободрял, утешал, а уж там, как водится, и обнимал. Наконец увел к себе. Там они поладили без всяких объяснений, словно давно знали, что так тому и быть. Утром Пульхерия Яковлевна засобиралась домой. Но Иван Васильевич удержал ее.

— Незачем тебе туда идти. Я за детьми. Здесь будете жить.

Фельдшерша ахнула. Мало ей позора на одну ночь, так теперь совсем в открытую слыви пропащей.

— Я на тебе женюсь, — собравшись с духом, заявил генерал. — Сегодня же выгоню твоего мужа, и венчаемся.

— Так нельзя, — испугалась женщина.

— Можно, — отрезал Сабанеев. — Я здесь начальство.

Он говорил правду. На сто верст вокруг главнее него не было.

Иван Васильевич пошел к дому фельдшера. Отворил дверь. Дети прятались на печке. Двое старших убежали на огород и там пересидели до рассвета. «Надо было еще вчера за ними сходить!» — укорил себя генерал. Но, с другой стороны, если бы он сделал это, вряд ли осмелился бы подступиться к их матери.

Ребята послушно пошли за ним и обосновались на его квартире. Протрезвевшему фельдшеру Сабанеев пригрозил сослать его в Сибирь за попытку убийства, и тот с перепугу канул в неизвестность. Больше генерал его не видел. Через неделю Иван Васильевич венчался с Пульхерией Яковлевной, причем священник тоже не осмелился ему перечить. Потом Сабанеев отвез семью на хутор и зажил там отменной жизнью, о которой мечтал.

Кишинев.

— Да что вы меня учите чести, Александр Сергеевич! — пылил Липранди. — Поединок поединку рознь. И здесь Киселев прав. А Мордвинов дурак! Упокой, Господи, его душу! Не понравится мне приказ командира, и я его — к барьеру?

— Вы меня не слышите или не хотите понять! — Поэт едва не хлопнул собеседника обеими руками по коленям. — Что такое Киселев? Царский любимец. Пусть он сто раз мил, образован и умен. Тем хуже! Я не выношу оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего святого! Меня восхитил Мордвинов. Слабый призывает к ответу сильного. Ценой собственной жизни. В этом истинная поэзия.

Кибитка встала. Друзья прибыли в Кишинев. Волей-неволей пришлось помириться.

Осень всегда благотворно действовала на Пушкина. Чуть только на дворе начинали кружиться желтые листья или дождь лупить по верхушкам деревьев, он запирался дома, носа не казал на улицу и погружался в себя. Но на юге осень тепла, как разогретый солнцем бок абрикоса. Вот вроде бы и пора писать, а за окном еще солнце, и люди, и соблазнительный мир без штормов. Поэт чувствовал себя кусочком железа, вокруг которого помещено несколько магнитов, тянущих его в разные стороны. Усилием воли он заставлял себя каждое утро, спозаранку, работать, лежа в постели. Потом вскакивал, одевался и возвращал занятое у дня время веселью. Так он жил одной ногой в осени, другой в лете, отдавая Богу богово, а кесарю кесарево.

Это не только не утомляло, но и будоражило нервы. Крайности выявляют суть вещей. Неожиданно в Одессу нагрянул Липранди, которого Воронцов взял на службу, и поэт сговорился с ним вместе съездить в Кишинев за вещами. Там они застали много перемен.

Город притих. Инзов на время отбыл в Петербург, сдав команду новому наместнику. Еще в июле граф не без содрогания наведался в сердце молдавских степей. Дом, где он остановился на ночь, по утру штурмом взяла толпа просителей. Они кричали все разом, жаловались на беззаконие и угрожали не выпустить генерал-губернатора из города, если тот сегодня же не раскроет тюрьму и не рассудит всех, кого туда посадили.

— Да у меня и Собрания Узаконений с собой нет! — опешил Воронцов.

— А ты суди по совести! — кричали ему из толпы. — Совесть-то у тебя есть?

Пришлось судить. Неделю кряду. Наместник устал, как будто на нем пахали. Но не считал время потраченным зря. Благодаря глупейшим делам, вроде похищения цыганами овец кишиневского уроженца Раича и продаже их в таборе беженцев на шапки, он узнал о нуждах края больше, чем мог выяснить за год, сидя в Одессе. Пришлось менять полицмейстера, частных и квартальных надзирателей, за взяточничество закрывать суды.

«Инзов, может быть, старик и добрый, но совсем не попечительный, — писал Михаил жене. — Не могу рассказать тебе всех мерзостей, которые тут нашел. Разбойники запросто разъезжают окрест, обирают целые деревни и наведываются в город. Люди живут скученно, отсюда грязь и пороки всякого рода. Детьми торгуют, как при турках. Содержат гаремы. И все на глазах у властей. Ух, дурно!»

За первый приезд удалось немного. Чуть разгрузить город от беженцев, отправив их караваны к другим местам — в Аккерман и Килию. Разогнать пару притонов — турецких бань и кофеен, — где продавали краденое и предлагали услуги самого извращенного восточного вкуса. Все это рассказал приятелям полковник Алексеев, которого Пушкин и Липранди первым делом нашли в Кишиневе.

— Да что же наш Инзушка? — расстроился Пушкин. — Неужели его сняли? — Он был крайне опечален судьбой доброго генерала. — Ведь это несправедливо. Его, должно быть, Воронцов обнес перед правительством.

— Сами вы несправедливы, сударь, — возразил Липранди. — Воронцов получил приказ сменить Инзова в Петербурге, задолго до того как приехал сюда.

Но неприятный осадок остался на сердце у поэта. Человека, который дал ему защиту и кров, выгнали с места, без всякого уважения. Ему на смену пришел другой — властный и энергичный, без малейшего снисхождения к слабостям. Он уже заранее не нравился Александру Сергеевичу. Да и причесанный Кишинев тоже.

Решено было наведаться к Варфоломею. Потанцевать вечером. Обменяться парой слов с прекрасной Пульхерицей. Пестрый дом, в котором она жила под Инзовой горой, собирал все приличное общество города. Егор Варфоломей некогда стоял с булавой на запятках кареты ясского господаря Мурузи, но потом разжился на хлебных поставках.

Время близилось к шести, уже съезжались гости. Огромная веранда, пристроенная к жилищу, заменяла зал. Резные деревянные столбы, поддерживавшие крышу, были увиты виноградом. Его шершавые листья жухли на ветру, но вечера все еще казались теплыми. По углам павильона стояли длинные столы, за которыми подавали угощение. Центр был освобожден для танцев.

Услышав музыку, Пушкин ускорил шаг, и приятели вскоре вышли к освещенной веранде. Поэт устремил быстрый взгляд на танцующих, заметил Пульхерицу и залился краской.

— Воистину, пожалеешь о цепях, когда сквозь них прорастают такие розы!

Оба полковника рассмеялись и подтолкнули его вперед.

— Идите, поздоровайтесь с ней.

Споткнувшись о порог, ссыльный вошел на веранду. Между тем Пульхерица кружилась в центре вместе с отцом и под дружные хлопки гостей отплясывала джок. Ее за то и звали «легконожкой», что она никогда не уставала и, как заведенный механизм, готова была пуститься вскачь в любое время дня и ночи. На вид ей можно было дать лет восемнадцать. Но таковой она была и по приезде Пушкина три года назад, и во время путешествия государя Александра Павловича по Молдавии, когда сам царь прошел с ней тур по залу офицерского собрания.

— Ах, господин Пушкин! — обрадовалась дочь хозяина, когда танец кончился. — Где же вы были? Неужто хотите нас совсем бросить?

На это шутливое приветствие поэт смутился.

— Вы, Пульхерия Егоровна, должно быть, слышали, я теперь служу в Одессе.

— Ах, как далеко! — засмеялась она. — Кадриль играют. Пойдемте танцевать.

В этой бесхитростной девушке было нечто — не сказать кокетство, скорее властная, притягательная сила молодого здорового существа, — что совершенно обезоруживало кавалеров. Высокая, полная, круглощекая, она никому не отдавала предпочтения, не отвечала на ухаживания, со всеми плясала с одинаковой охотой и всех слушала с внимательным равнодушием.

— Вам Вигель должен был сказать, что я в вас влюблен, — прошептал Пушкин, ведя партнершу в круг. — Могу ли надеяться на знак взаимности?

Пульхерица улыбнулась и, искоса глядя на него, отвечала:

— Ах, какой вы, мсье Пушкин! Все-то вы шутите!

Не добившись от «легконожки» толку, поэт надулся и после кадрили плюхнулся в углу на скамью. Пульхерица, между тем вместе с матерью пошла мимо столов потчевать гостей.

— Отчего вы не кушаете? — ласково повторяла она. — Возьмите дульчец. Просим, просим.

Ее отец тем временем уселся на диван, сунул под себя ноги, как турецкий паша, взял в руки янтарный чубук и, приветливо глядя на собравшихся, шевелил усами в три дюйма, напоминая довольного жизнью таракана.

— Ах, как здесь все опротивело! — воскликнул Александр Сергеевич, разочарованный приемом красавицы. — Несносный город! Прочь отсюда!

Но его уже окружили знакомые дамы.

— Одесса! О, Одесса! — наперебой чирикали они. — Какие ленты нынче вошли в моду? Мы слышали, целая революция шейных косынок? Газовые больше не носят? Правда, что француженки надели кружевные?

Пушкин пустился во всех подробностях рассказывать о высоте талий на нынешних туалетах. О том, что принято надеть в театр, а что на прогулку, и что соломенные шляпки приличны лишь в солнечные дни, тогда как тюрбан дозволителен к вечернему платью… Его внимательно слушали. Обменивались репликами, негодовали на варваров-мужей и строили предположения, что весь слабый пол Одессы вскоре оценит Александра Сергеевича так же, как оценили кишиневские подруги.

— Я буду вам писать, — снисходительно заверял поэт.

— Вы уже видели жену наместника? — допытывались у Пушкина сестры Раич. — Говорят, у нее самые богатые туалеты в Одессе? Говорят, муж ей ни в чем не отказывает, но держит взаперти в деревне у матери, лишь бы никто на нее не покусился!

Поэт отвечал презрительным смешком светского человека.

— Видел? Только мельком. Впрочем, я скоро нарисую вам графиню в тридцати шести позах Аретино.

Его циничная колкость вызвала притворный ужас и восторженные хлопки.

— Боюсь, что наш друг плохо поладит с новым начальником, — вздохнул Липранди, искоса глядя на Пушкина. — У него просто талант наживать врагов.

Одесса.

То ли графиню Воронцову действительно растрясло дорогой, то ли супруги на радостях побеспокоили ребенка, но роды состоялись неделей раньше срока. С первых родин Михаил не выносил, когда это событие происходит у него на глазах. Боялся. Но Лиза держалась молодцом. Малыш оказался крепкий, на удивление крупный и, по словам доктора Хатчинсона, здоровый. Странно, но именно этот мальчик, которым мать отважилась рискнуть ради мужа, вцепился в жизнь обеими ручонками.

Он появился на свет 23 октября, а через несколько дней в одесском кафедральном соборе состоялось крещение, где ребенка нарекли Семеном в честь деда. Супруги и рады были бы тихо отметить семейное торжество. Но положение генерал-губернатора этого не позволяло. Все новые и старые чиновники Воронцова присутствовали на пышной церемонии, выстроившись в церкви и с серьезными лицами слушая, как от воды верещит младенец. Пушкин был среди них и немало потешался над торжественным комизмом ситуации. Строил рожи, упирал руки в бока бубликом и прохаживался от колонны к колонне. На него никто не обращал внимания, и это было досадно.

Поскольку одесский дом наместника еще не достроили, Михаил спешно нанял для жены красивую дачу Рено в пригороде и там поселил ее с малышом. Публика передавала из уст в уста, что «маленькая графиня в добром здравии и скоро начнет принимать».

Глава 7

Медная Венера

Финляндия.

Аграфена явилась в Або прекрасная, как розан. Закревский заметно повеселел. В первый вечер, когда он встретил жену на дороге, и та попросилась переночевать, генерал думал оставить тяжелые объяснения до завтра. Но Груша пришла к нему ночью и не ушла до тех пор, пока все снова не стало хорошо. Уже после она лежала, уткнувшись лицом в его ладонь, и всхлипывала:

— Сенечка, я больше никогда не уйду от тебя.

Не сказала: не изменю. Закревский усмехнулся ее простодушию. Груша не умела и не любила лгать. Он знал, что она будет грешить. Но Арсений готов был смотреть на это сквозь пальцы, лишь бы жена осталась. В сущности, ему не так уж много надо.

— Я тебя люблю, — сказал он, поцеловав беспутную красавицу в медные кудряшки на затылке.

Груша снова заплакала, обняв его и зарывшись носом в одеяло.

— Я думала, ты меня прогонишь.

— Ты бы хоть на дочь сходила посмотреть, — укорил ее муж. — Вам ведь заново придется знакомиться.

Аграфена беспечно фыркнула.

— Меня дети любят.

Она оказалась права. Лидия так восхитилась великолепием неизвестно откуда взявшейся матери, что немедленно произвела ее в феи. Она продала свое маленькое сердечко за итальянских кукол. За тысячи поцелуев. И за рассказы о прекрасных принцах, которые будут осыпать ее цветами, как только она подрастет. Послушав, как на каждый вопрос девочки Груша отвечает: «Можно», — генерал понял, что супруга явилась из Неаполя погубить дочь. Но госпожа Закревская оставалась в Финляндии недолго. Недели через две она получила письмо от вдовствующей императрицы. Мария Федоровна звала ее к себе.

— А не пошла бы эта старая корова… — рассердился Арсений. Ему вовсе не хотелось оставаться одному.

— Нет, — покачала головой Аграфена. — Ее величество по пустякам не беспокоит.

Павловск. Окрестности Санкт-Петербурга.

Императрица Мария Федоровна рисовала в угловой комнате Павловского дворца. Из окна-эркера открывался вид на занесенную снегом реку. Тяжелый гранитный мост, перекинутый на другой берег, укрывали шапки сугробов. Зима пришла на один день, как бывает в ноябре. С моря прорвался поток сырого холодного воздуха. Вечером завьюжило, завыл ветер в трубах, на рассвете метель улеглась, и милый сердцу парк предстал во всей красе. Жаль только, что пора собираться в город. Летняя резиденция не годилась для холодов. Ее величество медлила по одной ей известной причине. Она желала встретиться с нужным человеком без лишних глаз. А в столице о приезде Закревской сразу узнают.

— Дама, за которой ваше величество посылали, здесь. — Лакей отступил, пропуская Грушу в зал.

— Девочка моя, как я рада тебя видеть!

Гостья сделала глубокий реверанс и застыла, ожидая, пока вдовствующая императрица поцелует ее в лоб.

— Вы из Або? Одобряю ваш поступок следовать за мужем в Финляндию. Наконец здравый смысл возобладал в вашей хорошенькой головке! — Мария Федоровна потрепала бывшую фрейлину по щеке.

— Мой муж скучает на севере, — намекнула Аграфена. — Это назначение не для него.

Вдовствующая императрица спрятала улыбку в уголках губ. Цена названа.

— У меня к вам поручение. Весьма щекотливого свойства. Помните графа Ростопчина, друга покойного императора? При дворе, он всегда ухаживал за вами.

Закревская передернула плечами. «Старый ловелас!»

— Сейчас Федор Васильевич живет в Москве, — продолжала пожилая дама. — Но две недели назад приехал в Петербург. Мне стало известно, что при нем находится важный документ. Это эпистола моего несчастного мужа, написанная не в лучшем расположении духа. Он привез ее специально для того, чтобы передать генералу Куруте, приближенному цесаревича Константина. Если письмо попадет в Варшаву, я буду крайне огорчена.

— А что в письме? — Аграфена считала этот вопрос уместным.

Ее величество выдержала паузу.

— Упаси вас Бог даже заглядывать в конверт, дитя мое.

«Вы предлагаете мне соблазнить и обокрасть старика?» — про себя рассмеялась гостья.

«Я предлагаю вернуть твоего мужа из Финляндии», — мысленно отвечала ей собеседница.

— Я попробую.

— Вы сделаете.

Царское Село.

Надев высокие болотные сапоги и повязав шеи шарфами, великие князья Николай и Михаил отправились на «свой» остров. Он больше не принадлежал им, переходя по наследству к новому поколению царской семьи. Так решил Никс, и Рыжий чуть досадовал на него, но понимал: пора. Кажется, они в последний раз собирались жечь здесь костер из сломанных веток старого шалаша. Нужно расчистить место для домика. Весной, когда земля подсохнет, начнут строить.

— Как тебе только в голову пришло? — с некоторой злостью осведомился Михаил, подняв тяжелые, крест-накрест сколоченные доски, с которых посыпалась жухлая трава.

— Не сердись, — отрывисто бросил Никс. — В конце концов твои дети тоже будут тут возиться.

Рыжий задержал руку и почему-то очень странно посмотрел на брата, но ничего не сказал.

— Может, и не стоило показывать Саше остров, но я был так расстроен этой Белой башней…

Царевич почувствовал, что младший его не слушает. Вытянув шею, он смотрел куда-то вперед. Проследив за его взглядом, Никс присвистнул. Вдалеке, за кромкой парка, уголком виднелась чухонская ферма, откуда во дворец доставляли молоко. Ее деревянные баньки выходили на озеро, из их распахнутых дверей валил пар, и сейчас было видно, как по мосткам к воде бегут крошечные человеческие фигурки — пара мужских, гурьба ребятишек и две бабы. С расстояния не доносились голоса, но визг, плеск и хохот легко было представить. Никс перевел взгляд на брата и удивился выражению раздраженной зависти на его лице.

— Здоровый мужик, а на голых пейзанок пялишься! — Он отвесил Рыжему шуточный подзатыльник. — Женить тебя пора!

Старший не ожидал, что Мишка отреагирует так болезненно и зло.

— Женить? — прошипел он. — И это мне говоришь ты?

— Я, — не понял Николай.

Младший прищурил глаза, его губы искривились от обиды, как бывало в детстве, когда брат отнимал у него ружье.

— Ты! — выдохнул Рыжий. — Ты! Дубина! Я так и знал, что ты ничего не понимаешь!

Он схватил целую охапку сучьев и торопливо зашагал с ней к костровищу. Никс застыл на месте, ожидая объяснений. Их не последовало. Брат не вернулся, а сел на берегу земляного канала, взял прут и стал взбивать темную воду.

— Константин гораздо умнее тебя! Знаешь, что он сказал в мой последний приезд в Варшаву? Что меня не женят, чтобы не создавать твоим детям у престола соперников.

Последнюю фразу Михаил выпалил одним духом. Потом сразу сник и сгорбился, словно потратил на нее все силы.

Николай молчал, медленно переваривая сказанное. Хмурился, жевал желтую травинку. Встал, отправился обратно к шалашу. Рыжий поплелся за ним. Несколько минут они работали, не проронив ни слова. Расчистили площадку. Подожгли костер.

— А знаешь, что я тебе скажу? — наконец вымолвил Никс, снимая грязные перчатки. — Что твой Константин скотина, каких мало.

Санкт-Петербург.

Из дворца на Литейном Ростопчин никуда не выезжал. Не ходил на прогулки. Не посещал церковь, ложу, театр! Аграфена с ног сбилась его выкуривать. Сначала дело казалось ей простым. Чуточку противным, не более. Однако старый интриган засел дома, как прыщ в заднице, и таращил на сват божий глаз-гнойничок. Боялся.

Закревская устала проезжаться под его окнами в коляске и делать сановнику куртуазные знаки. Он пялился на нее, исходил слюной и только. К тому же погода была по-питерски промозглой, и прекрасная куртизанка раскашлялась. Груша уже решилась признать поражение, как вдруг мальчишка, приставленный за целковый караулить «жертву», сообщил: закладывают карету ехать в театр. Легкий озноб пробежал по телу Закревской. Мгновенно явились горячие щипцы, румяна, опрокинутая на стол шкатулка с жемчугом. Суетившейся девке надавали пощечин, требуя миланский туалет с открытыми плечами.

Через четверть часа Аграфена Федоровна уже садилась в экипаж, оставив позади вороха раскиданных тряпок и облака пудры. У Закревской отсутствовало достойное сопровождение, а дама не появляется в свете одна. «Увижу знакомых, прибьюсь», — решила она. Ей повезло. Заплатив пять рублей за кресло, Груша вошла в вестибюль, где толпилась уйма народу, и крикнула наудачу: «Кузен!» Тут же несколько голов обернулись.

— Ты меня зовешь? — раздался сзади знакомый голос.

— Да, да, Теодор! — Дама оглянулась. За ее спиной возвышался румяный гигант с округлым полным лицом, темными кудрями и приветливо блестевшими черными глазами. Его так и хотелось ущипнуть за руку, чтобы проверить, не отломится ли кусочек сдобы. Это был Федор Толстой Американец.

— Теодор, небо тебя послало! — Груша тут же взяла быка за рога. — У тебя ложа?

— Вестимо, — кивнул он. — Слушай, а что ты вообще делаешь в Петербурге? Я слышал, ты в Неаполе, потом в Або…

— Я быстро езжу, — на ходу отозвалась Аграфена. — Ты видел Ростопчина?

— Охотишься на мамонтов? — удивился граф. — Он только что прошел по лестнице.

— Идем. — Груша повлекла кузена наверх. Тот пытался рассказывать ей о злоключениях на Аляске. Уверял, что обвинения его в разврате — чистой воды вымысел…

— Так ты, правда, съел обезьяну?

— Нет! — возопил Толстой. — Что за бредни? Откуда обезьяны на Аляске?

Но Груша уже устремилась в резные позолоченные дверцы ложи.

— Что бы там ни было, Теодор, люди не понимают нас, Толстых. Надо уметь жить на широкую ногу и изведать всех ощущений, если повезет.

— Золотые слова! — восхитился кузен. — За это стоит выпить!

— Стой, стой, вот он! — Закревская вцепилась в подзорную трубу, которую Федор, по примеру многих, носил в театр на поясе. — Дай! Ага. Вижу.

Граф Ростопчин восседал ярусом ниже них и не мог заметить, что подвергся такому пристальному вниманию. Он был неопрятно сед, сутулил плечи и поглядывал по сторонам с язвительной усмешкой. В его умном лице не было ничего приятного. Сразу становилось ясно, за что Павел приблизил этого человека. Чуть вздернутый нос и круглые глаза навыкате. Тот же тип, что и у покойного императора. Глядя на Ростопчина, легко угадывалось, каким бы стал убиенный монарх, доживи до преклонных лет.

— Старье берем? — Толстой был не прочь посмеяться над кузиной. — Раньше любовники воспевали тебя в стихах. Этот прославит бряцанием костей.

Аграфена его не слушала.

— Кто сейчас вошел к нему в ложу? — нервно потребовала она. — Я его не знаю.

— Генерал Курута. Дядька великого князя Константина.

— Дядька? — поразилась Груша.

— Ну да, — кузен кивнул. — Был когда-то. Да так и остался. Говорят, каждое утро изучает содержимое горшка и докладывает подопечному, хорошо ли тот сходил.

Аграфена прыснула. Она вообразила благообразного пожилого военного с урильником в руках. Между тем происходившее в ложе у Ростопчина требовало ее внимания. Там старый сановник и генерал с орлиным носом уселись рядом, ведя непринужденную беседу. Они смотрели на сцену, где шла опера «Днепровская русалка», и, казалось, были увлечены светским разговором. Груша нацелила на них подзорную трубу и только благодаря ей увидела, как в руку военного скользнул небольшой сложенный листок бумаги. Передача состоялась. Больше Ростопчин ее не интересовал.

— А что ты знаешь о Куруте? — впилась она в Федора с новой силой.

Кузен пожал круглыми плечами.

— Грек. Служит в России с детства. Горяч, как они все. Мот. Картежник. Ловелас. Вечно не при деньгах…

— Ну, сейчас-то у него приличная сумма, — перебила брата Закревская.

— С чего ты взяла?

— Он приехал из Варшавы. По важному делу. Неужели Константин не дал ему подорожных?

Толстой со свистом втянул воздух.

— Вот было бы славно усадить его сегодня за штос! Я, знаешь ли, в очень стесненных обстоятельствах…

Женщина глянула на кузена свысока. О том, что Американец нечист на руку, знали все.

— Не смотри на меня так! — вскипел тот. — Я всего лишь поправляю ошибки фортуны!

— Да на здоровье! — Груша подняла ладони, демонстрируя свою полную лояльность. — Вот, взгляни, Ростопчин уходит. Курута остается. Ему нравится, как Телешова дрыгает ногами! Слушай, Теодор, голубчик, у меня к тебе предложение. Где нынче играют без помех?

— В Красном Кабаке.

— Если я тебе его туда привезу, ты сможешь вывернуть ему карманы?

Граф несколько мгновений смотрел на сестру. Потом кивнул.

— Мне нужен только клочок бумаги, который будет с ним. Остальное твое, — оговорила условия Груша. — По рукам?

Дважды не пришлось повторять. Сосредоточив все внимание на генерале, Закревская вскоре добилась того, что он заметил ее ухищрения, был польщен и стал поглядывать на ложу Толстых. Дождавшись начала следующего акта, дама тихо выскользнула в коридор и спустилась ярусом ниже. Это была обычная уловка для тех, кто хотел без лишних вопросов очутиться в креслах рядом со своим «предметом». Курута принял игру. Он впустил красавицу к себе для приятного знакомства. На вид генерал был еще хорош собой, а блеск высокого положения предавал ему шарма. Поэтому он не заподозрил коварства и вскоре был готов ехать за райской птицей на край света. Тем более к цыганам в Красный Кабак! Если дама желает плясок и шампанского, подать немедленно!

В отличие от Ростопчина Курута вовсе не осторожничал. Как человек военный, он презирал опасности. Внимание светской львицы, чьи романы обсуждали в Варшаве с таким же жаром, что и в Петербурге, льстило ему. Закревская была не из тех женщин, связь с которыми скрывают. Напротив. Таким трофеем принято хвастать!

К Красному Кабаку на Петергофской дороге подъехали уже в сумерках. Издалека его трактиры сияли огнями. Мимо катились коляски с песельниками. Голоса и бряцание струн слышалось из открытых дверей. Генерал заметно приободрился: в молодости лихой гусар, он чувствовал вкус к здешним радостям, но знал также, и куда из многочисленных заведений прилично будет отвести даму. Впрочем, и Грушина не робела. Уверенно шла по дороге, не обращая внимания ни на привалившихся к стенам пьяниц, ни на половых, бодро сновавших туда-сюда с ящиками шампанского.

— Где Таня поет? — спросила Закревская одного из них и, следуя за движением его руки, направилась к открытым дверям. У нее с Федором было условленно разыскать хор с Садовой улицы.

Маленького роста смуглая цыганка заливалась соловьем. На мотив «Пряди, моя пряха», она исполняла грустнейшую песню «Ах, зачем, поручик, сидишь под арестом?», которая тронула Аграфену до слез. Парни в красных рубахах расхаживали между столами, нося угощение. Курута потребовал отдельный кабинет. Их мигом провели. Подавали русские блюда. По просьбе дамы Таня являлась к ним дважды одна и раз вместе с хором. Груша верно угадала, что генерала будет несложно разогреть. Пока она с умилением слушала «Не одна ль в поле дороженька», спутник налегал на содержимое графина. Когда тот опустел, Закревская обняла Таню, благодаря за радость, и шепнула:

— Найди, Федора Ивановича. Скажи, кузина зовет.

Толстой явился как джинн из лампы. Если бы он промедлил минуту, то между готовым к бою генералом и его стремящейся к отступлению знакомой произошла бы заминка. Но граф поспешил. Он прикинулся, что ошибся дверью, бурно извинился и при этом так красноречиво пересыпал карты и побрякивал серебром в кармане, что Курута поневоле заинтересовался.

— Ах, господа, какой случай! — прощебетала Аграфена. — Позвольте представить, генерал, мой кузен граф Федор Толстой. Теодор, это Дмитрий Дмитриевич. Извините, господа, я на минуточку…

По неловкой ужимке, которую она изобразила, оба поняли: даме надо отлучиться. Пускай ее. Долго она не задержится. А пока мужчины могут скоротать время.

— Генерал, идемте к нам. Мы буквально за стеной. Сестра не будет досадовать.

Курута поколебался. Но выпитое уже тяготило его желудок, ему приятно было бы усесться, а не стоять столбом. И он позволил увлечь себя за карточный стол, где время останавливает ход. Излишне говорить, что Груша не пришла ни через минуту, ни через две. Полчаса миновало, когда цыганка Таня заглянула к играющим и сообщила, дебарыне дурно и она прилегла в хозяйской комнате на диван.

— От шампанского бывает, — бросил Федор. — Лучше б кузина пила водку.

В это время генерал понтировал и только махнул рукой, мол, ладно, потом. Для начала Толстой позволил ему выиграть трижды кряду. Дальше проиграть по мелочи, сущие пустяки. И опять два раза повернул колесо фортуны в пользу гостя. А когда азарт захлестнул беднягу, начал его обирать. Деньги, кольца, табакерка с портретом великого князя несколько раз переходили из рук в руки. Федор давно мог забрать их себе и уйти, но помнил слово. Никакого письма на груде ассигнаций не появилось. Он позволял Куруте время от времени возвращать себе что-нибудь из проигрыша, только для того, чтобы не отпустить его от стола.

Свечи выгорели до половины. А искомый листок отсутствовал. Американец начинал злиться. Наконец он методично выгреб у противника все подчистую. Генерал был заметно пьян: по уговору с Толстым, один из слуг постоянно подливал ему портера, что после водки не ведет к добру.

— Как же я поеду обратно в Варшаву? — проревел Курута, стараясь сосредоточить взгляд на эмалевом изображении Константина Павловича.

— Разве вам нечего больше поставить? — любезно осведомился Толстой. — Найдите хоть закладное письмо. И разом отыграетесь.

Гость хитро прищурился.

— Письмо. Да, письмо. Не закладное. Но ты не лезь, не лезь. Это, брат, такое письмо! Дороже, чем весь Санкт-Петербург! Во как!

Бумажка, по виду старая, легла на груду ассигнаций. Федор нехотя сдал карты. Играл с ленцой, нарочито затягивая развязку. Ждал, когда генерал сам отвалится от стола. Курута оказался мужик крепкий. Но в какой-то момент и он, низведенный портером до степени младенца, перестал удерживать голову. Толстой услышал, как генеральский лоб стукнулся о доски, и поздравил себя с удачно проведенным вечером.

— Аграфена, войди.

Женщина появилась на пороге бледная и усталая. Будто это она ночь напролет возилась с дядькой цесаревича.

— Я и не знал, что у меня такие полезные родственники! — рассмеялся Федор. — А что за бумажка? Вряд ли ты стала бы беспокоиться из-за любовных записок. Твой генерал не ревнив.

Лицо Груши стало отстраненным и замкнутым.

— К моему мужу это не имеет никакого отношения. — Она взяла со стола письмо и, чуть помедлив, добавила: — Ко мне тоже.

Варшава.

Осень в Варшаве гораздо теплее, чем в Петербурге. Дворец Бельведер был окутан листвой, в которой среди желтого и алого еще господствовал зеленый. Утки с пруда и не думали подаваться в чужие края, а пирамидальные тополя у берега тянули к небу по-южному поджарые тела.

— Благодарю, обед был прекрасный. — Император отложил салфетку. — Я вижу, семейная жизнь пошла вам на пользу, дорогой брат.

Константин Павлович довольно хрюкнул и сделал гостю радушный знак, приглашая его в курительную комнату. После сытной трапезы табак — лучшее лекарство от несварения желудка.

— Я сейчас присоединюсь к вам. — Александр хотел остаться наедине с молодой супругой великого князя. Ей после свадьбы был пожалован титул княгини Ловицкой. Или Лович, как говорили в Польше. Русские остряки находили тут намек на умение хитрой шляхтянки поймать в силки доверчивого царевича. Но видит Бог, сам государь ничего подобного сказать не хотел. Жаннета ему нравилась.

Мягкость, изящество, прекрасное воспитание и золотое сердце соединялись в этом небесном существе. Говорили, что, «танцуя гавот, она проскользнула в сердце великого князя». Белокурая, с бледно-голубыми глазами и светлыми ресницами, княгиня напоминала портрет, сделанный пастелью. Александр всегда предпочитал полек. В Петербурге блистало целое созвездие: сестры Потоцкие, Собаньская, Стройновская, Влодек… Но и в их кругу Жаннета не потерялась бы.

— Вас что-то огорчает, дорогая сестра? — спросил император, доверительно беря молодую женщину за руку. — Сегодня вы весь день печальны.

Лович отвела глаза.

— И вчера, я заметил, у вас веки припухли, — настаивал Александр. — Уж не обижает ли вас Константин?

— Нет, что вы! — всполошилась она. — Его высочество ангел.

Августейший гость усмехнулся. Константина называли по-разному… Видно, она и вправду любит мужа.

— У моего супруга доброе сердце, — в запальчивости произнесла Жансю. — И… быть может, это ему вредит.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Видите ли, государь, — княгиня замялась, — прошлое не всегда легко выпускает нас из своих тисков. У вашего брата до меня была другая жизнь, и я не вправе требовать от него… В то же время я и не могу не огорчаться, видя, как мой дом…

— Ну же, — подтолкнул ее государь.

— Как мой дом, — набралась храбрости Жаннета, — посещает его бывшая люб… та женщина. И ведет себя запросто. Здесь ее сын, я понимаю. Нельзя отнять у матери дитя. Но уже вся Варшава говорит, будто великий князь… живет с нами обеими.

Так!

— Довольно, дорогая, — самым ласковым тоном произнес император. — Я поговорю с ним, а госпожа Фридрихс сегодня же получит повеление покинуть Польшу. Больше вас никто не побеспокоит.

Санкт-Петербург.

Итак, вот эта гадость! Мария Федоровна несколько раз согнула и разогнула листок. Не решилась прочесть сразу. Встала и, не выпуская письма, прошлась от стола к окну. Глянула на семейные портреты на стене. «Ах, мой милый Паульхен, все прошло, все…»

Кто бы мог подумать, что через четверть века раздраженная писулька ее мужа поставит на кон царский венец. «Александр, Константин и Александра — мои кровные дети. Прочие же? Бог весть! Мудрено, покончив с женщиной все счеты, иметь от нее младенцев». Вдовствующая императрица еще несколько мгновений смотрела на строчки. Потом горячая пленка задрожала у нее перед глазами и она опустила руку. Сколько боли принес ей этот человек!

Элен, Като, Мари, Аннет… Михаила он тоже отрицает? Даже если в 90-х годах не все было ладно, между ними случалась супружеская близость. Да, она пережила двухлетний роман с гоф-фурьером Данилой Бабкиным, редким красавцем. Злые языки намекали, что Никс и Аннет похожи на него. Языки? Разве у самой императрицы нет глаз? Она глубоко вздохнула, открыла кочергой чугунную дверцу на печке и положила листок в огонь. Прости, Паульхен. «Все прошло, все…»

Царицу не беспокоил вопрос, сунула ли любопытная Аграфена нос в добытый документ. Подобные тайны сами по себе налагают на уста печать. А вот если государя познакомить с откровениями отца, он может переменить текст запечатанных пакетов в Успенском соборе. Чего Мария Федоровна совсем не хотела. Недаром Константин написал: «прошу передать мое право тому, кому оно следует после меня». А не указал прямо: «Николаю». Догадывается? Или просто не любит младшего? Теперь все равно.

Важно, что она любит Никса.

Было время, когда Мария Федоровна жаждала трона для себя. Что греха таить? Вкушая отравленные яблоки, мудрено сохранить здоровый желудок. Ее, венчанную императрицу, в ночь убийства Павла тоже отстранили от власти. И сделал это старший сын. Да, она кричала охране, не пускавшей ее к телу мужа: «Я хочу царствовать!» Александр никогда не простил этого матери. Мать — Александру.

Теперь она стара и играет на стороне третьего сына. Почему? То ли он и правда похож на Данилу. Славный малый! То ли вместе с женой сделал для maman чего не смогли другие дети. Дал ощущение дома. В старости начинаешь это ценить.

В дверь постучали. Государыня резко дернула головой. Неужели нельзя оставить ее в покое? На пороге возник Никс. «Помяни черта к ночи!» Мать рассмеялась.

— Ваше высочество, как всегда, вовремя.

Царевич не смутился.

— Мне нужно поговорить. — У него был мрачный вид, он крутил в руках табакерку — плохой признак. Сам Николай не курил и не нюхал табаку. Стало быть, нервничает и нуждается в какой-нибудь рогульке, чтобы занять пальцы.

— Я уже заметила, что когда у вас все хорошо, вы не идете ко мне, — съязвила вдовствующая императрица.

— Напротив, мадам. Напротив. — Он без разрешения сел на диван. В своем амплуа, очень любезен! — У меня-то как раз все в порядке. Я хотел поговорить о Михаиле.

Мария Федоровна подняла выцветшие брови.

— Что случилось?

— Почему ему нельзя жениться?

Кратчайший путь к цели — прямая. Мать прищурилась и молча смотрела на сына. Если бы можно было соединить двух братьев — Александра и Николая — вышел бы отличный монарх. Умный и честный, любезный и искренний, проницательный и твердый. Но всех совершенств природа не дает никому.

— А ты сам как думаешь? — почти насмешливо спросила она. — Это ведь не латинские корни. Ясно, как вода в стакане.

Николай потер лоб.

— Мне так не нравится. Да и какими соперниками моим детям могут быть дети Михаила?

Мария Федоровна пожевала губами. Несколько минут назад она сожгла документ, на основании которого следовало бы объяснить Николя суть вещей. Впрочем, к счастью. Не приведи бог, он из благородных чувств начал бы артачиться и, подобно старшим братьям, играть в отречения. Его правда, младшего пора женить. Теперь уже это безопасно. Двое старших внуков. Александра носит третьего.

— Хорошо.

На взгляд Никса, мать согласилась неожиданно легко, и он с подозрением уставился на нее.

— Как ты думаешь, Мишель имеет что-нибудь против моей племянницы? — Поскольку у императрицы был выводок племянниц, сын впал в раздумья. — Фредерика-Шарлотта, дочь принца Пауля-Карла. Я видела ее в прошлом году в Штутгарте. Очень умненькая девочка. — Мария Федоровна порылась в столе и извлекла на свет божий миниатюру на слоновой кости. — Отдайте вашему брату. Пусть подумает.

Никс удовлетворенно кивнул и спрятал портретик в карман. Когда он вышел из натопленных апартаментов, Михаил немедленно отлепился от стены. Как в детстве, младший всегда знал, когда брат пойдет к матери заступаться за него. На сквозной, пронизываемой холодом лестнице они ушли в глубокую нишу окна и спрятались от случайных глаз.

— Можешь считать меня серым волком. Я добыл тебе принцессу.

Миниатюра перекочевала из ладони в ладонь.

Финляндия.

Явление госпожи Закревской в Або было омрачено непредвиденным происшествием. Аграфена на всех парусах неслась к дому. Ее переполняла гордость от удачной миссии, она хвалилась своей ловкостью и тем, что сумела обставить все, не уронив достоинства. Это делало радость скорой встречи с Арсением совсем чистой, лишенной стыда и угрызений совести. Не тут-то было.

Подъехав к даче, Груша увидела свет на веранде и сквозь цветные стекла рассмотрела за столом двоих. Один, без сомнения, был ее мужем. Другой… О, этого никак не могло произойти! Что она за несчастная дура! Вместе с генералом за чаем сидел Константин Батюшков, ее неаполитанский поклонник. Ее тень. Ее раб. Ее мука. Он писал красавице стихи. Волочился по всем гостиным. Смешно умолял не покидать его. Грозил. Настаивал. Гнался вслед. Но Аграфена никому и ничем не считала себя обязанной. Она бы дорого дала, если бы сейчас за ней притащился, кусая локти, Леопольд Кобургский, бросив свою английскую выдру. И то только для того, чтобы картинно выставить его на глазах у Арсения. Груша обожала эффектные сцены.

Что же до Батюшкова — в прошлом офицера и дипломата, ныне поэта, поскольку больше он ни на что не годился, — то его ей видеть совсем не хотелось. Надоел. Госпожа Закревская решительно поднялась по ступенькам, отворила дверь и вместо приветствия потребовала от мужа:

— Прогони его!

При этом ее палец уперся в побледневшего и разом съежившегося гостя.

— Не могу. — Арсений Андреевич поднялся из-за стола. Лицо его было осунувшимся и печальным. — Извини, Груша. Но за свои дела надо отвечать. Этот человек пока останется здесь.

— Что? — Аграфена задохнулась от возмущения. — В каком смысле? Как? — Ей пришло в голову, что муж хочет ее наказать, и она отчаянно затрясла рукой. — Все это глупости. Не знаю, что он тебе наговорил, но я с ним почти не знакома. Мало ли кто вздумает за мной волочиться!

— Сядь, Груша, — остановил ее генерал. Его глаза были красными от усталости. — Ты не понимаешь. Я никуда не могу отправить Константина Николаевича. Он сумасшедший. Он пришел сюда из Италии. Надеюсь, не пешком. И он мне ничего не говорил. Только читал стихи. Про тебя. И не про тебя. Я послал письмо его родным. Вскоре они приедут. А пока куда же его девать?

Пораженная Аграфена опустилась на стул и потянула с себя шаль.

— А вы здесь, значит, чай пьете? — только и спросила она. — Константин, вы меня узнаете?

— Русалка! — засмеялся поэт. — Медная Венера. Я написал для вас новую элегию.

— Мой Бог, — прошептал доведенный стихами до отчаянья генерал и, махнув рукой, поплелся к себе. — Груша, мне завтра на службу. Я понимаю, ты с дороги. Но я здесь уже который день, как в чаду…

— Вам, должно быть, интересно узнать, что принц Леопольд обвенчался в Вестминстерском аббатстве, — светским тоном сообщил гость.

Закревская вскинула руки к лицу и дико расхохоталась, точно не поэт, а она сама лишилась рассудка. Оказалось, что спрятаться от себя нельзя даже за спиной Арсения.

В ближайшие три недели их жизнь напоминала семейное помешательство. Нет, Батюшков не буянил. Он был тих и благопристоен. После первых дней, когда поэт излил на генерала потоки рифм, он впал в меланхолию и по утрам никого не узнавал. Даже свою Венеру.

— А вы кто такие будете? — с любезным видом спрашивал гость, садясь за завтрак.

— Я Арсений Андреевич Закревский, финляндский генерал-губернатор, — невозмутимо отвечал хозяин. — А это моя супруга Аграфена Федоровна.

— Очень приятно, — улыбался тот. — А я кем вам прихожусь?

— Вы отставной капитан от инфантерии. Константин Батюшков. Наш друг.

— Вот оно что, — заключал поэт.

Тут в столовую врывалась Лидочка, которую он узнавал безошибочно и которая его не боялась. Просто веревки вила, вторая мать.

Вечером генерал играл с гостем в шахматы. Иногда тот писал что-нибудь и норовил тут же порвать. Но Арсений отбирал у него листки и запирал в стол, видимо, считая их имуществом, относящимся до родственников. Наконец те приехали. Батюшкова собрали в дорогу. Он тепло простился с хозяевами, поцеловал Лидочку в обе щеки. Пожал Закревскому руку.

— Выздоравливайте, Константин Николаевич.

— Премного благодарен. Будете в наших краях…

Когда колокольчик смолк, Арсений тяжело выдохнул и, пробормотав: «Видно, много я людей погубил, что меня Бог так карает», — побрел наверх, в свой кабинет. Постояв еще немного, Аграфена поднялась за ним. Муж лежал на диване, отвернувшись к стене. Она встала рядом на колени и поцеловала его руку.

— Прости меня.

— Я только это и делаю.

Глава 8

Катакомбы

Одесса.

— У нас четыре дома в Одессе, а нам негде жить!

Если бы Лиза упрекала, граф бы вспылил. Но жена смеялась. Они сидели в кровати и толкались. Не хватало только огреть его подушкой!

— Смотри. Тот сарайчик на взморье, который ты купил у Ришелье. — Жена загнула палец.

— Он летний. Я спал там в жару. Сейчас холодно.

— Дворец с колоннадой. — Лиза загнула второй.

— Одни стены! Может, года через три…

— Особняк Фундуклея, нанятый тебе от города.

— Отделана пока одна парадная столовая.

— Домик в Дерибасовском саду, — не унималась графиня.

— Это моя походная канцелярия. Ты же не хочешь обитать среди бумаг и вестовых!

— И дача Рено, — Лиза показала мужу полный кулачок зажатых пальцев. — Пять. Я ошиблась. У нас пять домов.

— Радуйся, мы богаты.

Было воскресенье. Воронцовы не поехали ни к заутрене, ни к обедне. Ладно, к вечерне, потом в театр. Они и так почти не бывали вместе. Досуг у генерал-губернатора отсутствовал. Даже когда выпадало свободное время, приходилось топтаться на людях. Он публичный человек, жене придется это понять и разделить с ним бремя жизни под прицелом тысячи глаз. Пока Лиза пряталась. Михаил не торопил. Ко всему надо привыкнуть. Его с детства воспитывали в британской сдержанности: взвешивай каждое слово, каждый шаг. Все, тобою сказанное, может быть использовано против тебя. В России жили иначе. И молодая дама с ее безыскусностью становилась легкой мишенью для стрел соперниц.

— Эти графини Гурьева и Ланжерон смотрят на меня, точно я стянула у них рубль.

Михаил хохотал в ответ.

— Ты у них не рубль стянула! А первое место в городе. Леди порто-франко!

— Уж лучше я буду дружить с Ольгой. Во избежанье зла.

Воронцов хмурился.

— С Ольгой-то как раз немудрено попасть в историю. Впрочем, она нам родня.

Не успели граф и графиня обрадоваться встрече, как оказались втянуты в громкий семейный скандал. Сначала из Москвы под крыло к наместнику примчался его двоюродный брат Лев Нарышкин, добрый, меланхоличный малый, спасавшийся от кредиторов покойного отца. Тогда же в Одессу свалились, как снег на голову, сестры Потоцкие.

Дочери прекрасной фанариотки Софьи де Витт, они не отличались строгостью нравов, зато обладали сказочным приданым. Женившись на Софи, генерал Киселев не прогадал. Однако судьба не готовила ему покоя. Ольга приехала в Тульчин погостить, и однажды сестра, войдя в комнату, застала ее в объятьях мужа. Тихий гарнизонный городок взорвался фейерверком сплетен. Ольга бежала в Одессу, за ней гналась Софи. За Софи — супруг.

Пестрая карусель завертелась в доме Потоцких на Дерибасовской. Воронцовы в полном онемении наблюдали за происходящим. К счастью для всех, прекрасная разлучница налетела на Нарышкина. Они как нельзя больше подходили друг другу. Лев нуждался в деньгах. Ольга в замужестве.

Граф предпочел бы, чтобы жена знать не знала о некоторых аспектах супружеской жизни. Но Лиза озадачила его:

— Бедный Павел Дмитриевич!

— Мне казалось, ты будешь жалеть Софи?

— Я буду жалеть Льва. Если бы Софья глубоко переживала случившееся, она бы не подняла скандал.

— А ты? Что бы ты сделала на ее месте?

Лицо Лизы мгновенно погасло.

— Никогда не задавай мне таких вопросов. Слышишь?

Александр Раевский приехал в Одессу ночью. В темноте город показался ему огромным. Хотя назавтра при свете дня он уже смеялся над своим впечатлением и называл порт не иначе как Парижские Мазанки. Действительно, много гонора, уйма европейских товаров, дешевый кофе, все национальные типы от Марселя до Трапезунда, вонь, жара, отсутствие воды и тени. Итальянская опера соседствовала с караван-сараем, а рессорные английские коляски на улице обгоняли телеги чумаков.

Могло показаться, что Александр пустился вслед за графиней. Отчасти это было так. Его забавляла охота на Лизу. Но в Одессе у Раевского имелись и другие дела. Он намеревался жить частным лицом, не привлекая ничьего внимания. А между тем ждать корабль из Неаполя. Ибо, если человек, как карта, раз попал в колоду тайных обществ, его уже не выпускают из виду, тасуют, на время откладывают в сторону, чтобы в нужный момент бросить на стол. Так и случилось.

Александра известили, что граф Мочениго приедет на юг России для свидания с «братьями». Эту новость привезли в Васильков поляки, когда встречались с Михаилом Бестужевым-Рюминым. О результате их переговоров Раевский не знал. Зато ему пришел привет из далекой Авзонии. Не ждали!

Друзья уговорили полковника, как человека вольного, отправиться в Одессу на разведку. Он был не против. Там по крайней мере можно дразнить Воронцова, ухаживая за Лизой. Кроме того, на юге Собаньская, которую они с Пушкиным решили поделить. Да и сам Пушкин. От его шалостей животики надорвешь. Нет, решено. Он едет. А что до итальянцев, то надо уметь сочетать приятное с полезным. Роль эмиссара льстила самолюбию.

Раевский прибыл в Одессу, и первым, кого встретил в ресторации у Отона, был Сверчок.

— Mon cher! — объятья, поцелуи, общий стол. — Как ты? Откуда? Твой брат? Твои сестры?

— Я их не видел.

— Жаль! — Поэт нахмурился. — Ты уже читал «Бахчисарайский фонтан»? Мари не обижена?

— С чего?

Пушкин еще больше насупился.

— Я был в нее влюблен так долго и мучительно. Вымарал почти все строфы про чувство. Право, жаль! Но незачем метать бисер перед свиньями. А читатель — свинья. Потолкуем лучше о Собаньской. Вот женщина, достойная всяческих похвал. Хотя бы не корчит из себя порядочную.

— Да, она порядочная б…! — согласился Раевский.

— Нам таких и надо. Я пью здесь, как Лот содомский, жаль, под рукой нет ни одной дочки. Зван в гости к генералу Витту. Его Цирцея, конечно, будет там. Жаль, Вигель укатил. Он бы составил компанию.

— Не могу одобрить твой круг. — Раевский погрозил приятелю пальцем. — Вигель слывет за человека с противоестественными наклонностями просовывать нитку в иголку, облизывая кончик.

— Друг наш Филипп отличается всюду, где нужны терпение и слюна.

Оба заржали, довольные собой.

— Ах, как я счастлив, что ты в Одессе! Здесь скучно и промозгло. — Пушкин помрачнел. — Я вращаюсь в компании самодовольных дураков из канцелярии наместника, вроде Туманского. Самого видел только раз. Да и не в радость. Важен. Холоден. Занят.

— А графиня? — Раевский почти перебил собеседника, но тот не обратил внимания. — Вы познакомились?

— Нет пока. — Поэт стал в рассеянности грызть зубчик вилки. — Меня приглашали к ним на обед. Да что за веселье при сотне чиновников? То ли дело у милого Инзушки…

— Тебе надо привыкать, — снова перебил приятеля Раевский. — Как в Кишиневе, тут не будет. Открытый дом — открытый стол. Если ты хочешь познакомиться со здешним обществом, придется бывать.

Пушкин отмахнулся.

— На хлебах у Воронцова я жить не стану. Меценатство вышло из моды. Независимость, вот мое кредо. Но я гол как сокол! Отец-каналья не шлет ни копейки. Зарабатывать пером не могу при нынешней цензуре. Просил брата изъяснить родителю, что, право, подыхаю. В Петербурге, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, а он вечно бранился за 80 копеек, которые ни я ни ты для слуги бы не пожалели!

Излив все это на друга, Пушкин затих. Видно, он давно хотел выговориться.

— Ты дичаешь от одиночества, — заключил Раевский. — Я займу тебе триста рублей. С уговором. Не играй сразу.

— Покорно благодарю, — поэт расплылся в горькой усмешке. — Я и так должен Инзову триста шестьдесят. Да Туманскому сорок.

— Твой добрый дедушка простит. И довольно. Поехали в театр. Что там сегодня?

— Марикони поет. Нет, это подлинно чудо! Ты должен услышать.

Белый театр был залит светом масляных фонарей. Сотни плошек, расставленных по карнизу, представляли род иллюминации. Давали «Семирамиду» Россини, и половина одесского гарнизона намеревалась топать по сцене в эскорте царицы Вавилона, блестя доспехами из фольги. Кареты теснились на площади, так что приятели едва пробились сквозь толпу.

— Здесь прекрасная галерка, ей-богу! — твердил Пушкин. — Без мест, без нумерации. Публика сидит на ступенях, как в римском цирке. В патетических местах барышни вскрикивают и можно хватать их за бока!

Раевский посмотрел на него сверху вниз.

— Ты предлагаешь мне, полковнику, лезть на галерку? И хватать барышень за бока?

Поэт сник.

— Мы заплатим за кресла. — Александр вынул кошелек.

Через несколько минут друзья оказались в зале. Первый ряд занимала чиновничья молодежь из свиты Воронцова. Казначеев, Левшин, Лонгинов, Туманский. Все они любезно приподнимались и пожимали Пушкину руку. Приезд Раевского вызвал оживление. Многие не видели его с Мобежа.

— Решил проситься на службу? — с легким превосходством осведомился Казначеев.

— Нет, я птица вольная, — усилив его интонацию, отозвался бывший адъютант.

— Думаешь задержаться?

— Смотря по обстоятельствам. — Раевский вскинул голову и обвел глазами ложи.

Генерал-губернатора с супругой еще не было. Наместнические кресла пустовали. Зато соседние балкончики бенуара занимала самая изысканная публика. Нарышкины, Голицыны, Долгорукие, Гурьевы, Ланжероны, Потоцкие, Собаньские, де Рибас. Русские, польские, французские фамилии. В глазах рябило от нарядов дам и блеска расшитых мундиров их мужей. Впрочем, ложи не отличались от петербургских или киевских. А вот в партер, казалось, выплеснулись самые колоритные типы из порта. Приодетые, чисто вымытые и благоухавшие парижскими духами пополам со стамбульскими благовониями.

Внимание Раевского привлек огромный мавр в алой рубахе, поверх которой красовалась куртка, расшитая золотом. Его необъятное брюхо было обвязано турецкой шалью вместо пояса, а из ее складок выглядывали пистолеты. Другая шаль — белая — окутывала голову гиганта. В тон ей были белые чулки, доходившие до колен.

— Что это за чучело? — поразился полковник.

— Тс-сс, тихо! Это Морали! Египетский корсар, — сообщил Пушкин театральным шепотом. — Мой добрый приятель.

Услышав его голос, Морали довольно заухмылялся. Ему нравилось поражать публику.

— Хочешь, познакомлю?

— Уволь. — Раевский поднял руки. — Он, чего доброго, возьмет меня в плен и продаст на галеры.

Поэт расхохотался.

— Думаю, ему не нужны отставные вояки. Он высматривает здесь товар получше. — Тут Пушкин осекся, потому что в ложу бенуара вступила чета Ризничей, окруженная толпой поклонников жены.

— Смотри-ка, а у этой горбоносой кобылки почитателей не меньше, чем у примадонны! — изумился Раевский. — Вот с кем надо знакомиться.

— Я их знаю, — выдавил Пушкин, почему-то глядя в пол. — Это Иван Ризнич, хлеботорговец из Триеста. Я свел с ним дружбу, когда жил в Кишиневе. В июле он привез сюда жену. Амалию. Дочь венского банкира Риппа. Она не то немка, не то итальянка…

— Не то еврейка, — прищурив глаз, бросил Раевский. — Хороша. Только дылда. Познакомь меня с ними.

— В антракте, — промямлил поэт. — Начинают.

Александр хотел удивиться, с каких пор Пушкин так вежлив в театре. Но, взглянув на друга, понял, что тот не решается идти к Ризничам без надлежащего душевного волнения. Надобно подождать. Дирижер Дзанотти взмахнул палочкой. Раздались первые звуки увертюры. Занавес поплыл в стороны, открывая сцену в роскошных декорациях. На деревянных, расписанных под камень, сводах стояли кадки с миртовыми деревьями, изображая сады Семирамиды. Плавно, как тень, выскользнула Марикони. И голоса в зале стихли.

Эта итальянка умела петь. Даже Раевский оценил. Он собирался шепнуть Пушкину, мол, presto-prestissimo. Но заметил, что поэт смотрит на ложу Ризнич. Все, что пела заезжая дива, проходя через его сердце, устремлялось наверх, к ногам прекрасной негоциантки. Александр задумался, как можно быть постоянно влюбленным? И пришел к выводу, что любовь в его приятеле живет сама по себе, вне зависимости от предмета. Она изливается на ту женщину, которая в данный момент перед глазами. Это чувство — род поэтической одержимости.

Сею секунду образ Ризнич казался самым ярким слепком с идеала. В чувственной красоте Амалии было что-то вакхическое. Высокая, с пламенными очами, с изумительно длинной шеей и густой черной косой, она была облачена в очень странный наряд, скорее напоминавший амазонку, чем вечернее платье. Эта эксцентричность, как видно, особенно восхищала Пушкина. Ему нравилось, когда дама бросала вызов обществу.

Но у красоты есть и другие грани. Александр перевел взгляд на наместническую ложу и невольно вздрогнул. Воронцовы вошли в зал уже после начала и сделали это так тихо, что никто не заметил. Генерал-губернатор знаком запретил дирижеру прерывать музыку. А ведь положено было всему залу встать и поклониться. Граф почти не изменился, только больше поседел. А Лиза… Лиза расцвела. Как ей идут роды! Раевский опустил глаза. Будь он проклят! Если бы он знал, если бы только мог вообразить…

Полковник почти застонал. Неужели она его больше не любит? Когда-то, мороча голову глупенькой девочке из Белой Церкви, Александр лелеял в ней свое отражение. Теперь искал в себе ее образ. Дурак! Почему он не сделал ее тогда же своей любовницей? Подлец! Почему поступил с ней в Италии так жестоко? Простит ли она его когда-нибудь?

Раевский снова вскинул голову. Вот гвоздь его несчастий! Богатый, уверенный в себе, получающий все, что заблагорассудится, от женщин до генерал-губернаторства. Какую злую шутку сыграла с ним судьба!

Царица Семирамида на сцене захлебнулась самой высокой нотой, зал взорвался рукоплесканиями.

— Антракт. — Пушкин подергал друга за руку. — Пойдем, я представлю тебя Ризничам.

Спутники поднялись по широкой лестнице, покрытой ковром. Она вела прямо к дверям наместнической ложи, и Александр внутренне сжался, вообразив, что сейчас распахнутся створки. Немая сцена. Но Воронцовы не выходили, и приятели оказались в фойе второго этажа. Все поклонники Амалии не умещались на балконе и толпились возле. Пушкин пробился внутрь. Прекрасная дама полулежала в креслах, томно облокотясь на расшитую бисером подушку, и рассеянно слушала изысканные глупости чичисбеев. На приветствие поэта она сонно подняла глаза, скользнула ими по лицу Раевского, кивнула и снова отвернулась.

Однако полковника интересовала вовсе не амазонка. Ее муж, Иван Ризнич, дремал под жужжанье свиты своей жены и оживился лишь когда Пушкин представил ему спутника.

— Раевский? — повторил он по-итальянски. — Вот как?

Заметив в петлице у купца аккуратно продернутую ленточку трех заветных цветов — голубого, красного и черного — Александр сделал ему знак карбонариев, сложив руки особым образом. Ризнич ответил.

— Вы тот человек, которого я жду? — после краткой паузы спросил он.

— Если вы тот человек, который ждет корабль из Неаполя.

Негоциант вздохнул.

— В это время года плаванье небезопасно. Я знаю, что бриг вышел. Но не знаю, миновал ли он проливы. Возможна задержка в Синопе.

— Пассажир, который едет на нем, остановится в вашем доме?

— Как только это произойдет, я дам вам знать.

Трудно было провести вечер удачнее. Раевский церемонно раскланялся с семейством хлеботорговца и повлек приятеля обратно в партер. Занавес вновь шевелился, а из оркестровой ямы раздались звуки каватины.

Полковник Казначеев деятельно ковал канцелярское благополучие своего начальника. Первым человеком, с которым он поссорился на этом поприще, был Филипп Филиппович Вигель. Они встретились в Дерибасовском саду в домике, прежде принадлежавшем градоначальнику Трегубову. Это строение наместник нанял для своей канцелярии, и оно уже расползалось по швам от количества бумаг. Внизу была приемная, на втором этаже — четыре просторных комнаты, где работали чиновники. Между столами сновали посетители и просто любопытные, всем хотелось глазком взглянуть на нового генерал-губернатора. Их не гнали.

— Потолкаются и уйдут, — уговаривал Михаил Семенович подчиненных. — Потерпите.

Ради него терпели. Хотя народ мешался под ногами, опрокидывал чернильницы и таскал гербовую бумагу. Наместник время от времени выходил из кабинета, брал дела, обменивался парой слов то с одним, то с другим и снова исчезал. Его явление дарило канцеляристам минуту тишины, когда галдеж стихал и пришедшие застывали в благоговейном молчании.

— Устроили цирк! — сердился Саша. — Ей-богу, ваше сиятельство, еще день, и всех разгоню.

Чтобы прекратить походное управление, Казначеев затеял реорганизацию. Канцелярия разделилась на четыре департамента. Последний, куда отошли все бессарабские дела, Казначеев думал отдать Вигелю. Стройность системы радовала глаз. Однако Вигель думал по-иному.

— Я, любезный Александр Иванович, вряд ли соглашусь после прямого подчинения министру иметь над своей головой еще одного начальника! — кипятился он.

— Знаю я вас, Филипп Филиппович, — прямо сказал Саша. — Его сиятельство так загружен, что и вздохнуть некогда. Вы уедете в Бессарабию и, не имея необходимости докладывать никому, кроме самого генерал-губернатора, станете там решать дела по своей воле. Я сего позволить не могу. Всю отчетность благоволите мне на стол.

Они бы поссорились, если бы не граф, очень вовремя вышедший из кабинета, признавший правоту обоих, велевший Вигелю незамедлительно ехать в Кишинев, считаться в прямом подчинении наместника, а все бумаги пересылать в канцелярию. Не дав Филиппу Филипповичу возразить ни слова, Воронцов увлек Сашу с собой в кабинет.

— У тебя десять минут. Ты хотел говорить приватно.

Правитель канцелярии кашлянул.

— Я тут немного пораскинул мозгами, навел справки, — начал он. — Кое с кем потолковал. Помните, вы тогда говорили, что не понимаете, почему чума часто возобновляется. Карантины, что ли, ослабли?

Воронцов весь обратился в слух. Да, он как-то обмолвился о своем недоумении. Но не думал, что Саша так быстро возьмется за дело. А тот из кожи вон лез, чтобы оправдать доверие. Ведь граф оставил его в Одессе вроде как под присмотром. Это оскорбляло Казначеева. Что он, в самом деле, не может себя в руки взять?

— Так вот, карантины действуют, — продолжал полковник. — Во всяком случае, не хуже, чем лет двадцать назад, когда чума за турецкие границы не выходила. Все суда, идущие законным порядком, окуриваются.

— Что значит, законным порядком? — граф всегда схватывал суть.

— То и значит, ваше сиятельство, что с османской стороной много прямых сношений на лодках и шаландах. За всеми не уследишь. А сам народ дикий, не понимает, что в мотке шелка может везти заразу. С контрабандой язва и приходит.

— Так. — Воронцов скрестил длинные пальцы и хрустнул ими. Нечто подобное он и подозревал.

— Вот. — Саша положил на стол листок. — Я тут все обсчитал и нарисовал схему. По первым сведениям. Конечно, будут уточнения. Греки на море забирают у турок товары. Перегружают прямо из лодок в лодки. Везут к нашему берегу. Тут евреи у них перекупают и продают. В горном Крыму через перевалы возят татары. В Бессарабии — цыгане. А русские чиновники за взятки покрывают.

Граф придвинул бумагу.

— Просто удивительно, какое у них царит согласие! — позволил себе комментарий Казначеев. — Вроде режутся с османами. Когда мимо храмов друг друга проходят, плюются. А на тебе!

— Деньги не имеют национальности, — вздохнул Воронцов. — Чума тоже.

Александр Раевский поселился в маленьком домике на углу Дерибасовской. Старая акация, торчавшая во дворе, давала немного тени. Его хозяйство вела дворовая девка, пригожая и глупая, которой Пушкин, встречая в дверях, норовил поцеловать ручку.

— Что у тебя за подлая привычка чмокать ее лапу? — с раздражением бросал Александр. — Она ей бог знает где возится!

Поэт краснел, боком протискивался в комнату и садился в кресло у стола напротив дивана, на котором имел обыкновение возлежать хозяин. Тот пускал в потолок колечки дыма и язвительно рассуждал о странностях бытия.

— Ты опять притащил с собой ворох листочков? Ну, читай. Я жертвую ушами.

— А-а! — отмахнулся Пушкин. — Тебе ничего нельзя показать. Аспид! — Но тут же смягчился и признался почти шепотом. — Месяц как начал новый роман. Да не просто, а в стихах. Дьявольская разница! Вроде байроновского «Дон Жуана». В каждой строке захлебываюсь желчью. Описал петербургскую жизнь…

— Читай, — повторил Александр. — До обеда время скоротаем.

Поэт вздохнул, открыл первый лист.

— «Мой дядя самых честных правил…»

Раевский снова откинулся на подушки. На первую главу ушло полчаса. Когда голос смолк, хозяин еще несколько минут не нарушал тишины. Потом встал с дивана и молча пожал Пушкину руку.

— Прости, брат. Это, право… Это… совсем не Байрон. Отдавай же себе справедливость! Как легко. Я тебя, ей-богу, поцелую.

Они обнялись.

— Накатал целую песнь. А дальше кони встали, — пожаловался Пушкин. — Завезли моего Евгения в деревню. Что там, ума не приложу.

— Соседи. — Александр вернулся на диван. — Сельскую идиллию описывать не меньше желчи надо. Маменьки, дочки на выданье. Папаши-скопидомы. Девки в малиннике.

— Что проку? — пожал плечами Пушкин. — Обрисуешь какую-нибудь барышню, глядь, она выскочила замуж за гусара. Или того хуже — за генерала. Ведь у тебе две сестры за генералами. Право, пошло!

— Пошло, а что делать? — рассмеялся Раевский. — После войны генералов прорва. Надо же их куда-то девать.

— Мой Онегин — не семейный человек. Ему обременять себя без надобности.

— Обременять? — переспросил Александр, приподнимаясь на локтях. — Я тоже долго думал нечто в этом роде… Больно потом бывает. Да поздно.

Поэт в изумлении уставился на друга.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, — резко оборвал его Раевский. — А вот послушай сказочку. Про белого бычка. Жил-был самоуверенный болван. Жила барышня. Назовем ее, да хоть Татьяной. Она в него влюбилась, призналась и просила взять замуж. Но он… Как ты сказал? Не хотел себя обременять. Уехал. Она потужила да вышла… Верно. За генерала. Теперь к ней не подступиться. Знатна, богата, у всех на виду. И верна мужу. А муж, — тут полковник не сдержал отвращения в голосе, — такая скотина… Что ты там рисуешь?

Пушкин перевернул лист, по которому водил пером, и Раевский с изумлением увидел напротив оборвавшихся строк два чернильных профиля. Маленькая фигурка Лизы. Такая нежная, хрупкая. Сидит, сложив руки на животе и чуть наклонив голову в чепце, из-под которого выбиваются черные кудельки. А справа — крупно Воронцов. Крайне довольный собой.

— Они? — поэт сложил лист и убрал в карман. — Я видел, как ты смотрел на нее в театре.

Утро четверга Казначеев посвящал бесплодной борьбе с просителями. Михаил Семенович настаивал, чтобы правитель канцелярии раз в неделю лично принимал страждущих. Так жители города притирались к новой власти и привыкали не бояться ее. Собственные слова графа. Ха! Боялись они, как же! Такого горластого и наглого населения не было даже в Мобеже!

Мало того, что одесситы вставали ни свет ни заря и начинали, треща на всех языках, ломиться в присутствие. Они еще и требовали, чтобы разбором их дрязг занимался чуть ли не лично генерал-губернатор. Сию секунду, например, в кабинет ворвалась упитанная дамочка и, вытолкнув кормой задних, захлопнула дверь.

— Я и самому наместнику скажу! Это грабеж! Где их высокопревосходительство?

— Я за него, — меланхолично отозвался Саша.

Тетка уставилась на него с подозрением, а потом выпалила жалобу. Не уходить же, раз прорвалась.

— Рожнова моя фамилия. Купчиха. Держу меблированные комнаты. А в первом этаже бильярд. Имела от магистрата разрешение в ночь на 1 января устроить коммерческий съезд гостей с балом, фейерверком и закусками. Продала билеты. Народ прикатил. Музыканты ну им марш играть. А полицейский пристав явился и разогнал всех. Велел свечи тушить и чтобы скрипачи убирались. А в двух домах от меня еврейке Рухле дозволено было всю ночь гостей угощать и танцы устраивать. Это как?

— Нехорошо, — согласился правитель канцелярии. — Как фамилия пристава?

— Курцевич. У меня тут жалоба. В ней все указано. С кого убытки взыскивать? 47 рублей 40 копеек. Изволите видеть. Извозчикам 3 рубля 20 копеек. Музыкантам 12 рублей. Дрова и уголь 1 рубль 50 копеек. На ту же сумму свеч. Сваренный кофе три фунта — 3 рубля. Сливок и лимонов — рубль тридцать…

Казначеев выдернул у купчихи бумажку. Бегло просмотрел. Все точно.

— А где разрешение магистрата?

— Туточки. — Тетка полезла за пазуху. — Только вы, господин хороший, уж не знаю как, но избавьте меня от магистратской волокиты. Они денег не отдадут. И над обидой моей посмеются.

Казначеев весело глянул на нее.

— Зачем нам магистрат? И так ясно. Разрешение было? Было. Пристав закон нарушил? Нарушил. Видать, Рухля ему на лапу дала…

— Истинный крест, дала. — Тетка начала мелко креститься.

— Вот мы с Курцевича и взыщем. Пусть поглядит, стоила ли та взятка теперешнего платежа.

Саша написал резолюцию и звонком колокольчика вызвал секретаря. Рожнова смотрела на него, как на фокусника.

— Благодетель мой! — завопила она, поняв, что дело решено. — Век буду Бога молить! Как зовут-то тебя, сыночек?

— Александр Иванович.

Саша выпроводил купчиху, и тут же в кабинет ввалилась депутация грузчиков, изъяснявшаяся только по-итальянски. За ними двигались ломовые извозчики, к счастью, русские. Они напирали на передних плечами и, по всему видно, не одобряли факта их существования. Из получасового взаимного крика Казначееву с трудом удалось выведать, о чем сыр-бор. Он подозревал нечто подобное. Разные племена делили между собой профессии. Греки были булочниками, молдаване угольщиками, армяне цирюльниками, болгары огородниками, евреи стекольщиками… В порту орудовали загорелые сыны Авзонии и никого не хотели принимать с собой в долю. Сейчас они схлестнулись с ломовиками.

— Я не могу гарантировать, что вперед разгружать суда будут только итальянцы, — сказал Казначеев. — Порт растет. Извоз тоже дело не сугубо русское. Но, коли у вас сложились корпорации, так извольте сами выставлять нужное чисто своих, чтобы сделать всю работу. А нет, так не пеняйте, что находятся смышленые чужаки, которые перехватывают ваш хлеб.

Грузчики надулись, но вынуждены были ретироваться. На их место явился коллежский советник Юшкин, державший за шиворот несчастнейшего из смертных — театрального обозревателя Треско, за которым, гомоня, лезли актеры, а у них в неволе — доктор Плис. Юшкин, мужчина крупный и в усах, сотрясал тщедушного критика, как грушу в ураган, но почему-то медлил вышибить мозги. Смущали уверения труппы, будто несчастный — лунатик, и согласное кивание врача, подтверждавшего диагноз.

— А ну цыц! — гаркнул на них Саша. — Все по порядку.

— Просыпаюсь я, эта, ночью, — коллежский советник поклонился, не выпуская Треско из своих медвежьих лапищ. — А живем мы на Ришельевской. Фонарь в окно так и лупит.

— Прошу заметить, луна, — пискнул критик, но тут же затих, как полупридушенная кошкой мышь.

— А я что говорю? — рявкнул Юшкин. — Фонарь. Эта. Смотрю: он, гад, по спальне ходит. И руки вперед. Чисто привидение. Но я его, каналью, знаю. Второй год под мою бабу клинья бьет. Ночью в дом залез!

— Он лунатик! — хором заверещали актеры. — Ну, доктор, ну, дорогой, скажите им!

— Да-с. — Плис важно склонил увенчанную черной шапочкой голову. — Есть явление сомнамбулизма. Господин Треско ходит во сне.

— А я тут при чем? — обомлел правитель канцелярии.

— Как при чем? — не понял Юшкин. — Бить мне ему морду?

— Бейте.

Актеры пытались возмутиться, но Казначеев объяснил: если пустить дело законным порядком, их «лунатика» придется признать вором. А уж тогда тюрьма неминуема. Так что лучше прослыть наказанным ловеласом. Юшкин издал громоподобный рев радости и повлек соперника вон из канцелярии. Саша призвал сержанта и велел приглядеть — без смертоубийств.

Он не чувствовал, что принимает соломоновы решения. Но понимал, зачем начальник возложил на него крест. Уму непостижимо, сколько полковник узнавал за один четверг! Саша уже мог сказать, кто с кем в связи и от кого получает какой куш. Особливо было велено прислушиваться ко всему, что могло навести на след контрабандистов.

Вечером Казначееву улыбнулась удача. Он уже намеревался складывать дела, когда к домику канцелярии подъехала коляска и из нее вышли две хорошо одетые дамы в сопровождении почтенного вида пожилого господина с артистической гривой седых волос. Прищурившись, Саша узнал дирижера Дзанотти. Его спутниц полковник видел впервые. Они поднялись на второй этаж к кабинету и попросили доложить о себе тоном, не допускавшим и мысли, что их немедленно не примут. Горестно вздохнув, Александр Иванович велел пустить.

Дамы присели в реверансе, музыкант поклонился. Казначеев блеснул вежливостью и предложил им располагаться в креслах.

— Рассказывайте вы, Джузеппе Карлович, — обратилась старшая к дирижеру. — У меня что-то нервы расходились. Варенька, душа моя, сядь подле и возьми меня за руку.

Младшая исполнила ее просьбу. И они, как две горлицы, примостились в углу дивана. Старшей было возле сорока. Высокая, стройная, с тонкими чертами лица, она отличалась какой-то меланхоличной робостью и была одета в темное визитное платье и черную кружевную наколку, скрывавшую волосы. Вдова, решил Саша. Ее спутница — полная круглолицая девушка, белая и румяная, как ватрушка — держалась куда решительнее. Она точно покровительствовала тетке.

— Меня вы, должно быть, видели, Александр Иванович, — начал гость. — Я дирижер Дзанотти. Позвольте представить моих спутниц. Княгиня Вера Петровна Гагарина. Княжна Варвара Дмитриевна Волконская, — дамы кивнули. — Нас привел к вам весьма необычный случай.

Казначеев сделал внимательное лицо.

— Княгиня устраивает у себя в доме детские музыкальные праздники. Она содержит танцкласс мсье Резголя. Я имею честь аккомпанировать на рояле. Вчера, в половине пятого, когда веселье было в разгаре, произошло событие… из ряда вон выходящее… необъяснимое…

— Ах, — воскликнула Вера Петровна, — что же теперь будет? Без моих вечеров малышам негде научиться правильно себя держать! Все испугаются, перестанут к нам ездить. Класс придется закрыть. Кто-нибудь из богачей перекупит Резголя. А я… я останусь одна. Вы не можете себе представить, молодой человек, что значит для меня этот класс!

— Тетя, — остановила ее спутница. — Мы ведь ничего не рассказали. Господин полковник нас не понимает.

«Хоть у кого-то голова на месте!» — вздохнул Казначеев.

— Так вот. — Дзанотти решительно одернул фрак. — Вчера, в половине пятого, в зале вдруг погас свет. Разом все свечи потухли! Воцарилась тишина. И в ней мы услышали, как по лестнице шелестят чьи-то шаги, раздаются еле уловимые голоса. Потом — шуршание по паркету сотен легких ног. Шелковые юбки, атласные башмачки. Мы стояли скованные ужасом, а вокруг нас точно скользили невидимые гости — вздыхали, плясали, перешептывались. Все смолкло так же внезапно, как началось. Слуги зажгли свет. Но праздник был сорван, дети подняли плач, родители развезли их по домам.

В жизни Казначеев не слышал ничего нелепее. Ему предлагалось вести войну с привидениями. Если бы не почтенный вид дирижера, крайняя горесть княгини и энергичное, здравое кивание ее племянницы, полковник бы решил, что над ним подшучивают.

— Чего же вы от меня хотите? — озадаченно спросил он.

— Разберитесь, умоляю вас. — Гагарина начала ломать руки. — При порядочной власти разве могут в городе твориться такие вещи?

Саша должен был согласиться, что нет.

— А раньше подобное происходило? — осторожно осведомился он.

— Нет, конечно! — в разговор вступила княжна. Пока Дзанотти рассказывал, она лицом, жестами и взглядом живых голубых глаз подтверждала каждое слово. — Но этот дом, он вообще странный. Я приехала сюда из Ярославля по вызову тети. Так вот у нас…

— Меня не интересует, мадемуазель, что у вас в Ярославле, — оборвал ее Казначеев. — Чем странен дом вашей тетки?

Княжна хотела обидеться. Но поскольку попала в центр внимания, решила не упускать случая.

— Он выходит на море, и сильный ветер, бывает, творит чудеса. То задует свечку. То книгу перевернет. То начнет двигать стулья. Сквозняки свирепые. Но не в этом дело. Воздушная тяга такова, что не знаешь, откуда в следующую минуту подует. Вроде все закрыто, а веет из самых неожиданных мест. Особенно из гроба.

— Из какого гроба?

— Ну да, — подтвердила княгиня. — У нас есть комната, развернутая к стороне моря. Высокая и узкая, как склеп. Ее все зовут гробом. Там никто из прислуги не хочет жить. Да и днем туда заходить страшновато. Иной раз слышны голоса, даже стоны и плач. А потом вдруг смех и будто бы пьяное пение. Но уверяю вас, она совершенно пуста.

У Саши мурашки пробежали по спине. Но он напустил на себя серьезный вид.

— У вас под домом большие подвалы?

— Вы шутите? — переспросила княгиня. — Громадные. Весь город построен на катакомбах. У нас тоже пустоты, образовавшиеся от выемки камня.

— А они соединяются с другими ходами?

— Не знаю, наверное. Там везде можно пролезть.

Казначеев с облегчением вздохнул.

— Тогда сквозняки понятны. Но вот голоса мне не нравятся. В городе полно всякого сброда, а вы живете на каких-то средневековых криптах, в которые всякий вор может забраться. Оттуда беспрепятственно к вам в дом.

Княгиня встрепенулась. Похоже, ей до сих пор не приходило в голову ничего подобного.

— Ходы из остальной системы катакомб в ваш подвал надо заложить камнями, — сказал Казначеев. — Но сначала я попросил бы у вас разрешения осмотреть их.

— Милости просим, — развела руками Гагарина.

При этом Саша заметил, как в глазах ее спутницы мелькнул веселый огонек. Они поднялись и вместе двинулись к выходу. Только тут выяснилось, что княжна Волконская чуток кривобока. Ее полнота скрадывала этот недостаток. Но совсем изгладить его не представлялось возможным. Оттого-то девушка и держалась командиром, что приличествующее ее возрасту застенчивое кокетство было бы смешно. Она опекала тетку и, видно, приехала из ярославской глуши, чтобы стать домоправительницей в хозяйстве богатой родни.

Выйдя из канцелярии, спутники сели в экипаж. После пяти в Дерибасовском саду становилось скучно. Ветер с моря дул шквалами, и сухие длинные стручки акаций стрекотали, как кастаньеты. Доставив Дзанотти на квартиру напротив отеля «Норд», коляска покатила к дому Гагариной. Это был красивый особняк, одиноко возвышавшийся, подобно утесу, среди бурного моря скрюченных кустов сирени. Войдя в дом, Казначеев с удовольствием убедился, что слуг тут достаточно и бедных дам есть кому защитить в случае ночного налета из-под земли.

— Ну, ведите меня в гроб, — потребовал он.

Хихикая и делая страшные глаза, Варвара Дмитриевна повела гостя на второй этаж. Целый выводок горничных со свечами следовал за полковником.

— Вот, — княжна сделала широкий жест. — Проклятье нашего дома.

Тетя неодобрительно воззрилась на нее. Но девушка не смущалась. Как видно, ей и самой было любопытно наконец попасть в комнату, о которой ходило столько слухов. Как и предупреждала хозяйка, помещение оказалось пустым. Даже голым. Каменные стены никогда не были забраны ни обоями, ни даже побелены. Грубые плиты нарочито обнажали свои шершавые грани. Ступенчатый потолок напоминал гробницу. На пыльном полу еще можно было разобрать линии пентаграммы, нарисованной белой краской.

— Мадам, ваш муж был масоном? — деловито осведомился Саша.

— Да, — отозвалась та. — Но он умер еще до указа государя о запрещении лож. Надеюсь, вы не собираетесь спросить с меня…

— Нет, нет, — остановил ее гость. — Просто эта комната, вероятно, использовалась как камера ожидания. Отсюда должна быть лестница в другие помещения.

— Под окном плита не вмазана в пол. Ее приподнимают. Там есть кольцо.

Саша пересек помещение, нашел люк, о котором ему говорили, и поднял его. Известняк — не самый тяжелый в мире камень. Пылищи, конечно, многовато. Зато искомая лестница открылась его глазам сразу. Внизу царила темнота.

— Мне должен кто-то светить, — окликнул полковник женщин, застывших на пороге.

Горничные колебались.

— Я пойду. — Варвара Дмитриевна храбро шагнула в комнату.

— Душа моя, это неприлично, — зашептала тетка. — Он молодой мужчина, там темно.

Княжна ответила ей гневным смешком.

— Моя внешность, кажется, должна гарантировать…

— Так мне посветят? — перебил их Казначеев.

Отобрав у стоявшей рядом девки шандал, Волконская подошла к люку и заглянула туда. Из подвала веяло теплом и сыростью. Там было душно. Это удивило Сашу. Он привык, что под землей царит холод.

Варвара застыла на краю лестницы. Гость начал осторожно спускаться. Через несколько минут света стало не хватать, и он поманил девушку за собой. Они двигались в тусклом извилистом коридоре, стены которого были изрыты рукотворными пещерками и углублениями. Сначала на потолке попадались масонские символы — солнце со змеящимися лучами, лапчатые кресты и розы. Потом подвал приобрел вид временного прибежища гонимых — остатки костерков, сальная копоть, разбитый штоф, какое-то тряпье. Затхлая вонь мешала дышать. Варя взялась рукой за горло.

— Вам стоит вернуться. — Казначеев хотел отобрать у нее свечку, но девушка подняла руку.

— Слышите?

Он ничего не различил. Только потом ему показалось, что в отдалении раздаются голоса. И почти тут же спутница задула пламя.

— Зачем?

— Тихо, — она опустила руку и стиснула его пальцы. — Я боюсь. Это какие-то люди. Вдруг они нас заметят.

— И что?

— Это плохие люди, — настаивала девушка. — В катакомбах обитают всякие подонки. Разбойники и контрабандисты.

— Контрабандисты? Откуда вы знаете про контрабандистов?

— Про них весь город знает. Я потому и заставила тетю поехать к вам. Она во всем ищет мистику. А тут просто бандиты. Они и поют по ночам. И бутылки бьют. Того и гляди выйдут в наши подвалы.

Барышня оказалась догадливее, чем он думал.

— Я хочу показать вам их. Чуть вперед. Там будет большой коридор.

— Так вы тут были? — изумился полковник.

— Конечно.

— Одна?

— Они все боятся. — Варвара уверенно взяла его за руку и двинулась вперед. — Осторожно, — шептала она. — Выбоины в полу. Чувствуете?

Минут через пять полковник ощутил прикосновение к лицу свежего сквозняка. А сделав еще несколько шагов, буквально выпал в осевой просторный тоннель, куда вел ход из подвала Гагариной.

— Говорят, здесь раньше выбирали камень для строительства крепости. Еще при турках. Когда Хаджибей пал, под землей спрятали сокровища. Казну османского капудан-паши. Ее до сих пор ищут. — Все это княжна сообщила горячим шепотом и вдруг прижалась к стене. — Вон, смотрите, огоньки. Движутся. — Она потянула полковника обратно в душное лоно хода. Там, вжавшись в крошащийся под руками камень, спутники стояли, ожидая неизвестно чего.

Голоса вдалеке стали яснее. Говорили по-гречески. Потом по-русски. Послышался грохот тележных колес о камень. Стук упавшего ящика. Брань. Снова тяжелый топот ног. Под землей несли и везли груз. Мимо притаившихся наблюдателей при свете сальных коптилок прошествовал целый караван. Носильщики двигались достаточно далеко, чтобы не заметить две пары лихорадочно горевших глаз. Одни волокли на плечах тюки. Другие — длинные гладкие сундуки, похожие на гробы, в которых Казначеев безошибочно определил ружейные ящики. Третьи — бочонки. Они свернули за угол подземной галереи и скрылись из виду.

И почти сразу же в отдалении вновь послышались голоса, теперь уже разговаривавшие по-татарски.

— Господи, да сколько же их тут? — удивился Казначеев.

— Это разные компании, — шепнула Варвара. — Первые — греки, этэристы. У них свои дела. Теперь, наверное, беспошлинные торговцы. Во-он прошли западным коридором. Еще ведь и нищие живут.

— Где?

— Если вы пойдете блуждать, то рано или поздно наткнетесь на их ночевки. Люди в катакомбах получают от контрабандистов долю и охраняют товар.

— А что они прячут?

— Заразу, — просто ответила девушка. — Шелк, шерсть, благовония. Парчу. Все с того берега. Если сюда занести чуму, то она мигом охватит нищих, и город уже не спасти. Болезнь выпрыгнет из-под земли.

— Пойдемте, — полковник потянул ее за руку. — Вы достаточно показали. Я благодарен.

— Благодарны? — переспросила она странно дрогнувшим голосом. — Тогда поблагодарите меня. Ведь сейчас не видно, какая я.

— Сударыня, вы очень недурны. — Саша крепко сжал ее пальцы и повлек за собой по коридору.

Девушка обиженно всхлипнула. Обратный путь они проделали быстрее.

— Надо завалить тут все камнями, — сказал полковник Гагариной, когда поднялся обратно в дом. — Завтра же я отдам распоряжение о том, чтобы вам выделили три телеги лома из карьера. Рабочих можно нанять в порту.

— Моя племянница не слишком утомила вас? — Вера Петровна с укором глянула на Волконскую. — У нее в голове одни фантазии.

— Ваша племянница, мадам, — Казначеев склонился к руке княгини, — оказала городу неоценимую услугу. Буду ли я иметь счастье видеть вас с нею на балу у наместника на Масленицу?

Гагарина заверила, что придет, если получит приглашение. А Варвара Дмитриевна полоснула полковника хмурым взглядом и сделала вид, что не замечает его намерения поцеловать ей руку.

Глава 9

Бал

Март 1824 года. Одесса.

Пальцы застыли над клавишами, последний звук еще дрожал в воздухе, а маленькая гостиная взорвалась аплодисментами. Раевский видел, как генерал Киселев встал, чтобы поцеловать графине руку. Как Ланжерон рассыпался во французских комплиментах. Как смущенный Туманский грыз согнутый палец, не решаясь подойти. И как подался вперед Пушкин, впервые слышавший фортепьянный концерт в исполнении Лизы.

Это был триумф. Впрочем, как и всегда, когда ее сиятельство решалась играть для слушателей. Робкая от природы, она редко уступала просьбам, хотя ежедневно занималась по несколько часов. У Лизы был несомненный талант. И раньше эту тайну знал только Александр. Они хранили ее про себя. Подальше от всех. Кузен привозил ноты, просиживал рядом с упражнявшейся девушкой, пел с ней на два голоса, но никогда не заставлял заливаться соловьем на потребу публике.

Полковник до боли прикусил губу. Происходившее было насилием над скромным, вечно прячущимся существом. Или муж не понимает, как ей тяжело общее внимание?

— Елизавета Ксаверьевна, просим, просим! — раздалось с разных сторон. — Стыдно скрывать дар!

Графиня приподнялась и, придерживая кончиками пальцев газовый шарф, поклонилась. На ее щеках играл румянец. Нет, ей нравилось выступать. Нравилось восхищение и благодарность. Жаль, что врожденную скованность не побороть. Сегодня Лиза решилась, можно сказать, с горя. Михаил уделял ей так мало внимания! Пусть хоть сейчас бросит своих купцов в бильярдной и услышит, кто играет.

Уловка удалась. За стуком шаров граф различил знакомую мелодию, на минуту поднял кий, сделав знак партнерам подождать:

— Этот переход в си-бемоль у ее сиятельства получается особенно виртуозно.

Ничего не смыслившие в музыке откупщики и торговые консулы застыли из уважения к хозяину, а через мгновение по движению его руки вернулись к игре. Ни подойти к двери в гостиную, ни тем более поблагодарить супругу Михаилу в голову не пришло.

— Это нечто чудесное, — горячим шепотом твердил Пушкин. — Я был осел, что не ходил сюда. Графиня прелесть!

Раевский бросил на друга досадливый взгляд. Сейчас поэт мешал ему. Он сам пришел без приглашения, на правах родственника. Лиза не могла его выгнать, но не могла и радоваться.

— Между вами, как будто, кошка побежала? — Пушкин не замечал своей бестактности.

— Кокетство, не более. — Неприятная улыбка искривила губы полковника. — Эта женщина принадлежит мне. Хотя сама не сознает этого.

— Пока я вижу, что ты таскаешься везде, где только можешь ее встретить. — Сверчок напустил на себя вид опытного ловеласа. — Скажи правду: ты пропал.

Панибратское высокомерие крайне не понравилось Александру.

— Знаешь, что такое магнетизм? — с ноткой превосходства спросил он. — Сейчас я стану смотреть графине в спину, и не далее как через минуту она оглянется, встретится со мной глазами и смутится.

Поэт не поверил. Раевский расположился поудобнее, скрестил руки и ноги и уставился на склоненную шею Лизы. Хозяйка пела итальянский романс Гальяни. От подобранных волос на кожу спускался темный завиток. Такой знакомый, такой чужой. Боль обожгла сердце полковника. Сколько раз он целовал это место? В жизни не так часто, как в памяти. «Будь проклята моя глупость! Лиза, вспомни, вспомни! Я здесь!»

Молодая женщина вздрогнула и прервала игру чуть раньше, чем хотела. Она беспокойно повернулась, сама не понимая, почему. И тут же наткнулась на требовательный взгляд Раевского.

— Господа, я сделаю паузу, — с улыбкой сказала графиня. — Мой кузен прекрасно заменит меня в перерыве. Александр Николаевич, прошу к роялю.

Этого он не ожидал. Коверного клоуна вам не надо? Внешне полковник сохранил спокойствие.

— Я спою «Печального трубадура».

Все захлопали. Музыка была на слуху. Кузен поменялся с хозяйкой местами, и та оказалась в кресле возле Пушкина. Поэт подобрался, менее всего желая произвести на нее неприятное впечатление. Но Елизавета Ксаверьевна смотрела не на него. Раевский склонил голову, чуть тряхнул темными кудрями и пробежал для разминки пальцами по клавишам. «Ах», — сказали дамы. Мужчины насупились.

Пел трубадур печальный

Под сенью тополей,

Пел о слезах отчаянья,

Пел о любви своей.

Я, трубадур, не смею

Богатства дать ей в дар.

Ведь все, чем я владею —

Любви безумной жар.

Судьба виновна злая,

Зажегши страсть в крови,

Но я и умирая

Шепну слова любви…

Нежная музыка Козловского тронула многих. Александр играл не хуже Лизы. Когда двенадцать куплетов сплошных стенаний кончились, ему хлопали с энтузиазмом.

— Вы еще не слышали, как мы с кузиной исполняем романсы на два голоса, — сказал Раевский. — Думаю, шуточная песенка после грустной будет к месту.

Полковник снова положил пальцы на клавиши. А хозяйка, чуть поколебавшись, приняла вызов. Она понимала, к исполнению какой мелодии подталкивает ее добрый родственник, но решила отомстить Михаилу за равнодушие. Поделом! Они споют!

Лиза в карты мне гадала,

Буду ль счастлив я любя.

Лиза, разве ты не знала,

Что люблю одну тебя?

Справедливости ради стоит сказать, что в песне фигурировала Таня. Но кузен нарочно заменил имя. Деревенский романс на то и поется по-русски, что — дело семейное.

В карты я когда гадала

Все, что может быть с тобой,

То, божусь, не ожидала,

Что мой ангел, пленник мой.

Гости были рады перейти от высокой музыки к простодушным куплетам. Дамы зашелестели заветными альбомчиками, уже послышались перешептывания. Многие могли исполнить «Стонет сизый голубочек», или «Изменил и признаюся, виноват перед тобой», что, конечно, оживляло вечер.

Объяви свое решенье,

Тут не нужно ворожить.

Прочь жестокое сомненье,

Умереть мне или жить?

При последнем аккорде Раевский опустился перед графиней на одно колено, чем вызвал смех и хлопки. Игра, о, конечно, игра! Взяв кузину за руку, полковник раскланялся. Лиза быстро высвободила пальцы. На ее губах дрожала улыбка. Она была рада, что гости довольны. И тут взгляд графини наткнулся на мужа. Михаил стоял в дверях, прислонившись к косяку, и не сводил с нее глаз. Очень вовремя! Именно теперь он пришел.

— Вы никогда не пели эту песенку при мне, сударыня, — произнес Воронцов.

— Может быть, не было партнера для второго голоса? — дерзко осведомился Александр.

— Может быть, может быть. — Хозяин ласково поклонился гостям и снова исчез из зала.

Раевский почувствовал, что Лиза сжалась. Странно, но на расстоянии это ощутил и Пушкин.

— Она его боится, — прошептал поэт.

Павловск.

Дурная погода не позволяла широко открывать окна. Пора было покидать дворец и перебираться в город. Но великокняжеская чета оставалась на месте. Доктора запрещали трогать Александру Федоровну. Последняя беременность протекала тяжело, царевне пускали кровь, ее мучили мигрени, как обычно, отекли ноги, и молодая дама почти не вставала. Под конец начались судороги. Никс впал в панику.

Разом представилась их короткая, счастливая жизнь. Вспомнились грехи. Во-первых, он не верил, что старший сын все-таки его, пока малыш не подрос и не обнаружил разительного сходства с отцом. Во-вторых, когда родилась дочь Мария, великий князь не выразил радости — ему хотелось еще мальчишку. Но может статься, это будут единственные дети… «Господи, — молился царевич. — Только не она, только не она».

Вышло, как просил. Не она. Ребенок. Мальчик родился мертвым. Александра поправлялась медленно. Много лежала, глядя в потолок. Ни на что не жаловалась. Лишь просила выхлопотать ей у государя разрешение навестить отца и братьев в Берлине. Никс обещал. Он сидел с женой и вслух читал самый модный роман сезона — «Айвенго».

Однажды, когда больная заснула, Мария Федоровна вызвала сына из комнаты.

— Я хочу, чтобы вы с Шарлоттой пробыли в Берлине как можно дольше, — с нажимом сказала она. — Если вам там надоест, поезжайте на воды.

Николай опешил.

— Но у меня полно дел в Инженерном корпусе…

Мать остановила его жестом.

— Послушай, упрямая голова. Мне не понравились ни эти судороги, ни эти мигрени. Ты знаешь, что у Елизаветы был любовник?

— У ее величества? — не понял великий князь.

— Да-а, — протянула пожилая дама. — Некто ротмистр Охотников. Он умер в восемьсот седьмом году от чахотки. Однако были и другие разговоры. Достойные доверия люди сообщали мне, что его ударили ножом, когда он выходил из театра. Как всегда, во всем винили Константина.

— Вздор! — не сдержался Никс. — Зачем ему…

— Незадолго до этого Елизавета родила девочку. Не от его величества. Наш ангел страдал. Вскоре крошка умерла. Вообрази, что случилось бы, если бы жена твоего брата принесла мальчика. Он считался бы наследником престола.

— Вместо Константина? — запоздало догадался Николай. Великий князь стоял с растерянным лицом, потом взмахнул рукой, как бы отгоняя от себя подозрения. — Я не верю, что такое возможно. Константин бурный человек, но тем меньше он способен на обдуманную подлость.

«А он начинает разбираться в людях», — вздохнула Мария Федоровна.

— Не сам. Но ты должен знать, что у каждого из нас есть сторонники, чья дальнейшая карьера зависит от того, кто, в конечном счете, займет трон. Мы не всегда можем контролировать их поступки. Зато они очень часто контролируют членов императорской семьи. Вокруг Константина таких людей довольно. Даже если лично его высочество хочет отказаться от короны, это не значит, что ему позволят. Мальчик мой, умоляю, учись скорее. Все, что я говорю — азы.

Одесса.

Граф Мочениго отверг посредничество Александра Раевского. Это настолько потрясло полковника, что он не смог скрыть раздражения даже перед своей любовницей Каролиной Собаньской. Последняя делила ласки между обоими сыновьями бородинского героя. И признавалась, что, проснувшись ночью, не может сразу сообразить, кто из них рядом.

Иных женщин хочется затащить в свою постель. К иным лестно попасть самому. Каролина входила в последнюю категорию. Ее лицо освещалось улыбкой полного понимания, когда она слушала жалобы любовника.

— Он повторял: «Мне нужен мастер, позовите мастера!» — Нанесенное оскорбление жгло Раевскому язык. — Вообрази! У нас один мастер шотландского обряда. Он живет в Линцах. Я не мальчик на побегушках и не поеду за Пестелем.

Мочениго не забыл Александру их старых размолвок на горе Нола, когда оба подвизались у карбонариев. Теперь, увидев русского брата в Одессе — колыбели Этэрии, — итальянец решил нарочито затягивать переговоры и требовать более высоких персон.

— Так что ему надо? — переспросила Собаньская. — Он привез денег? Или хочет их? Кого он вообще представляет?

Ни на один вопрос Раевский ответить не мог. А ведь именно за этим его прислали из Василькова.

— Не тужи. — Было жарко, и Каролина в длинной сквозистой рубашке сидела у Александра в ногах. — Я постараюсь его разговорить. Но ты должен помнить: мой генерал тоже держит нос по ветру. Ему очень не понравится, если здесь на юге что-то заварится без него.

Раевский саркастически рассмеялся, отчего его лицо пошло морщинками-лучиками, обратившись в маску Мефистофеля.

— Я думал, де Витт — верный сын отечества.

— Что не исключает перемен в отечестве, — парировала Собаньская. — Он не знает, какая сторона предпочтительнее. Эдакий Гулливер, стоящий ногами на обоих берегах пролива. Так же, как и ты.

Александр потянулся к графине и поцеловал ее в крупный смеющийся рот. Она все понимала, эта умная, опытная женщина, в которой доля цинизма напоминала соус с перчинкой, поданный к роскошному ломтю телятины.

— Хорошо, я благословляю твой поход за сведениями. — Раевский перекрестил пассию на католический манер. — Но смотри, не все неси своему старому казнокраду. Вырони из когтей что-нибудь и для меня.

Каролина не умела промахиваться. Ее единственной неудачей за последний год стал наместник. Да и тот только усилием воли. Что за жена, ради которой муж отвергает добровольные приношения своему чину? Графиня оказалась обыкновеннейшей внешности и недалекого ума. Это еще больше оскорбило Собаньскую. С памятного вечера Воронцовы сделались ее врагами. Впрочем, к каждому был особый счет.

С Мочениго провала не последовало. За два дня Каролина выжала из итальянца больше, чем Раевский за неделю.

— Положение серьезно, — объяснила она любовнику. — Те, кого представляет твой злополучный граф-карбонарий, имеют штаб-квартиру в Вене. Они покровительствуют тамошней Этэрии, но не только ей. Их желание состоит в том, чтобы русские братья потихоньку приютили здесь, на юге, остатки разбитых этэристов и приняли на хранение ценности — оружие, награбленное добро. За это вам обещается всемерная поддержка в тот момент, когда вы сами начнете действовать. Этэрия Одессы получит новых, обстрелянных членов, которые на время растворятся в городе. В условленный час они помогут при захвате порта. Отсюда прямая связь с Европой. А в Италии, Испании и Греции под золой тлеет огонь.

— Мягко стелят, — отозвался Александр, мигом поняв, в какие хлопоты хочет ввести общество заезжий карбонарий. В сущности, Мочениго не обещал ничего конкретного. Зато все старания по обустройству толпы вооруженных пораженцев русская сторона должна будет взять на себя. — Я подобные вопросы не решаю. Нужно говорить с членами Управы.

В начале марта в Одессу приехал Липранди. Он был назначен графом в комиссию по прокладке дорог и колесил по наместничеству с картой, готовясь дать ответ: что строить, где и в какую цену? Местный камень его не радовал. Везти гранит из Европы — смешно. Есть свой диабаз, но на разработку ушли бы годы. С этими новостями полковник отправился на доклад к Воронцову. Был ободрен и приголублен.

— Ну и что, что прочнее базальта. Будем взрывать. Вы же видите, сколько народу расплодилось. Если не занять их работой, уйдут в разбойники.

По своему обыкновению, граф пригласил приезжего на обед. Липранди в прекрасном расположении духа явился к наместнику и застал там Пушкина. Кислого и не в своей тарелке. Поэт сидел далеко от полковника и через стол переговаривался с Ольгой Нарышкиной. Она метала в него стрелы Амура, самым бесстыдным кокетством добиваясь внимания. Вообще Александра Сергеевича окружало дамское общество. Никто из серьезных чиновников с ним не разговаривал. Те смотрели наместнику в рот. Зато слабый пол был явно заинтригован новой поэтической персоной на одесском рейде. Время от времени в разговор вмешивалась графиня. Она бросала два-три слова и снова отвлекалась на общую беседу. Выражение лица Александра Сергеевича было такое скучное и такое пренесчастное, что полковник исполнился жалости.

— Куда вы теперь? — спросил он, когда трапеза закончилась и приятели столкнулись в передней.

— Отдохнуть, — буркнул Сверчок. — Сами видите, что здесь за обеды! Это вам не Инзов! Не Орлов! Попробуй слово сказать — съедят. Все только то уместно, что нравится графу.

— Чего же вы ожидали? — удивился полковник. — Это его дом. Если вам нужен пунш и тесная кампания, поезжайте в трактир к Папе-Коста. Там можно ноги на стол закидывать.

Поэт ничего не ответил и поспешил выйти. Зная переменчивость его настроений, Липранди тут же выкинул из головы разговор. Часов около восьми он явился в отель Рено и, проходя мимо номера Пушкина, услышал из-за двери громкий хохот с надрывами.

— Куконаш Пушка, когда ты смеешься, у тебя кишки видны! — Полковник толкнул дверь.

Александр Сергеевич без сюртука, в одной белой, не весьма чистой рубахе сидел на коленях у мавра Али, или Морали, как его тут называли, и щекотал гостя за пухлые бока. Тот всеми силами уклонялся от проворных пальцев поэта, чем веселил хозяина до слез.

— Вот видишь, Иван Петрович, какая мне по вкусу компания! — воскликнул Пушкин. — Это корсар родом из Туниса. У меня лежит к нему душа. Может быть, мой дед с его предком были родней?

Морали на эту тираду отвечал только белозубой улыбкой. Было видно, что ему нравится поднимать Пушкина, как ребенка. Подбрасывать его и забавляться с ним.

— Судя по роже, этот малый картежник и плут, — сказал Липранди по-русски. — Впрочем, я таких люблю. Пойдемте ко мне пить чай.

Честная кампания переместилась в номер полковника, который, где бы ни жил, не утрачивал своего бедуинского гостеприимства. Пустились в воспоминания о Кишиневе. Теперь Пушкин локти кусал, как там было славно!

— И квартира, и стол, — сетовал он. — Без копейки. Друзей целый город. Инзушка меня душевно любил. Хоть и сажал под арест без сапог. А здесь? Скучно, моя радость!

— Тебе и там казалось скучно, — отозвался Липранди, выкладывая на блюдо сушеный виноград.

— Я дважды просился у царя в отпуск. — Голос Пушкина исполнился неподдельной грусти. — Нет ответа. Остается одно. Взять тихонько трость и поехать посмотреть Константинополь. На Святой Руси невтерпеж.

— Отпуск из ссылки? — рассмеялся Липранди. — Ты оригинал!

Поэт опять ухватил мавра за бока.

— Чтобы развеяться, нужны сильные средства. Вот Морали — мое единственное утешение.

— Это ни в какие ворота не лезет, — Михаил Семенович поспешно сложил листок и отбросил его от себя, точно не мог держать в руках. — Есть в городе хоть одно происшествие, не связанное с Пушкиным?

Лиза подняла брови. Они сидели в кабинете графа в новом доме Фундуклея, отделка которого была почти закончена. На Масленицу им предстояло впервые принимать гостей, и оба боялись ударить в грязь лицом.

— Казначееву придется на день закрыть канцелярию и всех секретарей заставить писать приглашения! Народу прорва.

Елизавета Ксаверьевна вертела в руках список гостей. И то хмурилась, то покусывала чуть оттопыренную нижнюю губку.

— А Ланжероны обязательно?

— Обязательно.

— А Гурьевы?

Сколько раз они это обсуждали! Должность не позволяет Михаилу ограничиться кругом добрых знакомых. Он вынужден принимать первые персоны города, даже если ему самому приятнее было бы обойтись без их ядовитых улыбок и льстивых похвал с двойным дном.

— А де Витт со своей… Собаньской? — Лиза упорно не хотела смириться. — Ты же говорил, что он твой соперник.

— Именно поэтому мы будем с ними очень любезны.

— Все это гадко. — Графиня вздохнула. — Ну, хоть моего кузена-то мы имеем право не звать?

Ее голос прозвучал жалобно, но муж был непреклонен.

— Нет. Даже если бы Раевский просто был в прежние времена моим адъютантом, его пришлось бы пригласить. А он, к несчастью, еще и твой родственник. Хочешь толков? Почему Воронцовы чураются своей родни? Должно быть, она для них недостаточно богата?

— Ты так серьезно воспринимаешь сплетни! — Лиза собиралась встать, но граф удержал ее.

Они были уже в самом конце списка и уперлись в строчку: «Генерал Ив. Вас. Сабанеев с супругой». Михаил надолго задумался. Он любил старика и не мог отказать ему в приглашении. Но его жена…

— Вот где мина, подведенная под фундамент нашего маскарада. — Граф передернул плечами. — И что делать?

Лиза не поняла.

— Он же твой друг.

— Он мой друг, который всю жизнь женился на ком попало! — Воронцов встал с кресла и заходил по комнате. — Его первый брак — анекдот на всю армию. Заехал в метель в церковь. Ночь, темно. Пара свечек. Барышня ждет жениха. Видать, увозом. Ему говорят: «Наконец вы добрались! Скорее, скорее!» И ставят рядом с девицей… Наутро только дело выяснилось.

Лиза изумленно округлила глаза. Ей Иван Васильевич казался таким почтенным!

— А теперь? — Граф снова опустился в кресло. — Отобрать жену у лекаря и венчаться с ней без развода. Как ты воображаешь, он войдет в зал под руку со своим незаконным приобретением?

— А как де Витт входит?

В словах Лизы была правда.

— Посмотри на дело по-человечески, — продолжала она. — Мы принимаем толпу людей, скверных и нам чужих, только потому, что у них высокое положение. И в угоду их представлениям о приличиях ты колеблешься, звать ли старого друга?

Воронцов побледнел. Он сердился на жену, но признавал справедливость ею сказанного.

— Самому ему я хоть сейчас напишу приглашение. Но в том-то и беда, что он оскорбится, если мы не позовем его вместе с супругой.

— А мы позовем вместе. — Графиня потерлась щекой о щеку мужа. — Я уверена, что Иван Васильевич не поставит тебя в неловкое положение. Он приедет один. Но ему дорого будет наше участие.

— Хорошо-о, — протянул Михаил. — Зовем обоих. Будь, что будет.

В кабинет постучали. Секретарь принес краткий перечень происшествий вчерашнего дня. Лиза сидела на подлокотнике мужниного кресла и прянула в сторону, словно ее, как девочку, поймали за поцелуями в гостиной.

— Мадам, вы хозяйка дома. Сядьте на диван.

— Мне около тебя весело. — Она протянула руку и похитила со стола листок, который граф так поспешно отбросил при словах о Пушкине.

Оказалось, что их несносный гость отправился на прогулку за город и забрел в расположение батарейной роты. На поле были расставлены пушки, которые поэт от нечего делать стал рассматривать, трогать и даже влезать верхом. Молоденький поручик Григоров почел сии упражнения неприличными и осведомился об имени шалуна. «Пушкин». — «Как Пушкин? Поэт?» — «Точно так». — «Пали, ребята!» — И скомандовал торжественный залп.

— Они бы еще салют царей устроили! — с раздражением прокомментировал граф.

Лиза пожала плечами.

— Тебе ядра жалко?

Вместо ответа Воронцов открыл шкатулку и протянул ей последнее письмо Киселева из столицы. «Должен предупредить, любезный Михаил Семенович, что до государя из Одессы доходят порочащие вас слухи. Будто вы окружили себя неблагонадежными людьми и дерзаете принимать советы от поднадзорных, вроде Пушкина».

Михаил поморщился.

— Теперь ты видишь, что ссыльного мне подкинули, чтобы иметь повод для недовольства.

Весна особенно ощущалась на побережье. С моря дул влажный теплый ветер. Под его дыханием снег быстро сходил со склонов, обнажая порыжевшую, но все еще густую траву, из-под которой сразу начинала переть зелень. Солнце порой припекало. Пушкин пристрастился ездить на взморье и смотреть на залив. Вокруг была совершенная пустыня. Только белый особняк дачи Рено виднелся в отдалении.

Поэт брал извозчика, обещал заплатить ему по пять рублей в оба конца. Ни копейки не давал, требуя в долг и угрожая железной палкой. И катил себе к заливу. Там гулял часа два, сидел на песке, бросал в воду камни. Коляска ждала. Потом возвращался той же дорогой, клянясь завтра же все вернуть. Странным образом ямщики его боялись, суеверно предполагая в ездоке не совсем человека. Один было сунулся в гостиницу за деньгами, но вылетел как ошпаренный, и потом рассказывал, что «черномазый черт» бросился на него с бритвой.

Раз, гуляя между обломками скал, Пушкин набрел на тонкий ручеек, уже не схваченный льдом. Тот тек к морю из ивняка, начинавшего кое-где покрываться зеленоватой дымкой. Поблизости поэту послышалось побрякиванье конской сбруи. А затем тихие голоса и долгий звук поцелуя. Путник нашел происходящее забавным, заглянул за валун, гладкой спиной врезавшийся в кусты, и увидел двух лошадей, мирно жевавших молодые ветки. Чуть дальше на толстом стволе ивы сидела женщина, сбросив с головы на песок широкополую мужскую шляпу. Над ней склонялся галантный кавалер. Он держал даму за руку и пил ее поцелуй, нарочито растягивая удовольствие.

Та была в амазонке, на ее запястье висел хлыстик, длинный подол платья завернулся, открывая большие неизящные ступни — единственный изъян прекрасной Амалии. Поэт едва не вскрикнул. Кто же был его соперник? Молодой граф Яблонский, с которым Ризнич кокетничала в театре и дома. Значит, все состоялось? Пушкин отпрянул за камень и привалился к его разогретому солнцем боку. Кровь ударила Сверчку в голову. Он тяжело задышал.

Железная палка была с ним. Он вообразил, как сейчас вырвется из укрытия и нанесет поляку удар в темя. А потом раскроит череп ветреной итальянке. Мгновенный ужас в ее глазах представился ему так ясно, что поэт испугался сам себя. Пушкин попятился от камня, пока не успел натворить бед, и опрометью бросился по песку прочь. Выскочив на дорогу, он не заметил коляски и, как безумный, побежал пешком в город.

— Барин! Барин! — отлучавшийся по естественной надобности кучер догнал седока только на второй версте.

Изнемогая, весь в поту и пыли, Пушкин позволил посадить себя в экипаж.

— Чёй-то вы вздумали сбесяся бегать? — простодушно недоумевал извозчик. — Никак с бабой нелады?

Любовь Одессы к балам обнаруживалась на Масляной неделе с особым размахом. Не было богатого дома, где бы не плясали. Главным событием нового сезона стал маскарад во дворце генерал-губернатора. Больше пятисот гостей. Горы угощений, реки прохладительных напитков, винные озера и лужи коньяка. Тщательно отобранные театральные оркестры. Море первых цветов. Фрукты, доставленные с турецкого берега и из собственных графских оранжерей под Владимиром.

Пушкин получил приглашение вместе со всеми чиновниками канцелярии. Пропустить такое событие он не мог. Но и влачиться в дом наместника, где сквозь него будут смотреть важные господа, тоже не хотелось. К тому же взять напрокат маскарадное домино и маску стоило 60 рублей. Цена кусалась, а костюм был скромнейший. Нечто из театрального реквизита. Негодуя на вес мир, Александр Сергеевич отправился на праздник пешком. За коляску пришлось бы платить еще десять рублей. Это не прибавило поэту хорошего настроения.

После происшествия с Ризнич кровь еще кипела. Ревность к Яблонскому сводила с ума, в то время как муж Амалии не вызывал никаких чувств. Что за новость, ревновать молоденькую женщину к супругу? Разве они не за тем идут замуж, чтобы стать свободными?

Довольство на чужих лицах сегодня раздражало Сверчка. В особенности же улыбка генерал-губернатора, который вместе с женой встречал гостей в зале и каждому говорил нечто приятное. Вереница приглашенных двигалась мимо них, мужчины раскланивались, дамы приседали. Такого шелеста атласных юбок, трепета страусовых перьев и блеска драгоценностей Александр Сергеевич не видел с Петербурга. Всякий норовил выставить себя напоказ и одеться почуднее. Барон Брунов вырядился червонным валетом и сплошь обшил свой фрак картами. Он склонился перед Воронцовыми и протянул им французский мадригал:

— Королю сердец от валета червей!

Его шутка вызвала смех и одобрительные хлопки, а немедленно прочтенный стишок — плоский и пошлый — возгласы: «Charmant! Charmant!»

Хозяева были счастливы! Приход Пушкина они отметили любезными кивками и парой ничего не значащих слов. При этом тень пробежала по лицу графа и тут же исчезла. Казалось, он на что-то сердится, но не подает виду. Отойдя от них в сторону, поэт примостился у колонны и стал наблюдать за происходящим. Бал удался на славу. Несколько раз мимо него промелькнула в мазурке мадам Ризнич. Отчего-то сегодня Сверчка разозлил ее римский профиль. Следом семенила пухленькая жена богача Рено — сдобная, как деревенские бабы.

К Пушкину приблизились супруги Ланжерон.

— Отчего вы не танцуете, мсье? — приветливо спросил француз. — Или поэты больше не вальсируют?

— С вашего позволения, на следующий тур я приглашу вашу прелестную супругу, — поклонился Александр Сергеевич. — А то все дамы в зале выглядят, как на сельской ярмарке. Не исключая графиню. Чем больше у людей денег, тем меньше вкуса.

Хмурое лицо госпожи Ланжерон зажглось румянцем. Когда после танца они вернулись на место, разговор продолжался в присутствии Гурьева, его супруги и подошедших Витта с Собаньской.

— Вы не знаете, отчего граф так мрачен? — спросил Александр Сергеевич. — Мне кажется, он сердит на меня.

— И немудрено! — рассмеялся бывший генерал-губернатор. — Вы явились без мадригала. Не то, что Брунов.

Пушкин вспыхнул.

— Но я приглашен сюда как светский человек! Мое происхождение не таково, чтобы отираться в передней у вельможи с одами!

— Расскажите это нашему Милорду! — продолжал потешаться Ланжерон. — Начальник, требующий од даже от своих чиновников, тем более ожидает рифмованных комплиментов от сочинителя!

— Я не сочинитель! — взвился Пушкин. — Я русский дворянин. Под грамотой о призвании Романовых на царство шесть подписей моих предков.

— Боюсь, что в это время предки его сиятельства выносили навоз из конюшен ваших пращуров, — любезно улыбнулся Гурьев. — Наша новейшая аристократия имеет коротенькие родословные.

— Достоинство всегда достоинство, — возразил Пушкин. — Смешно только видеть спесь герцогов Монморанси, первых христианских рыцарей, в отпрысках пирожников и церковных певчих.

— Этим людям богатство заменяет знатность. — Ланжерон улыбнулся. — Вот возьмите нашего хозяина. Он поиздержался в Париже, женился на деньгах и теперь благоденствует. Маленькая графиня — внучатая племянница князя Потемкина. Вообразите, какое за ней приданое!

Пушкин скосил глаза в сторону Воронцовых. Так их брак — сделка? Обычная в свете?

— Прошу бывать у нас с супругой. Всегда рады визиту. — Ланжерон поклонился. Заиграли полонез, единственный доступный для стариков танец, и он, подхватив свою молодую красавицу, двинулся с ней в торжественном шествии.

Поэт остался один у колонны. Он видел, как двоюродный брат хозяина Лев Нарышкин пригласил Елизавету Ксаверьевну. А граф протянул руку Ольге. Они составили две первые пары, и нельзя было не заметить, что золовка безбожно кокетничает с деверем.

— Хотите мадригал? Вы его получите, — прошептал Пушкин.

Только явление на балу генерала Сабанеева развеяло поэта.

Иван Васильевич приехал один. Да, он оценил дружеский жест Воронцовых и даже показал приглашение Пульхерии Яковлевне, которая залилась слезами. Но достойная женщина наотрез отказалась сопровождать мужа.

— Мне и так чести много, — заявила она. — Кто я? И кто они? Ты меня поднял выше некуда, детей растишь. Но я свое место помню. Поезжай и поклонись им от меня.

До глубины души тронутый ее словами, Иван Васильевич отправился в дорогу. Вот только то, что он придумал с маскарадным костюмом, не всем пришлось по сердцу. Генерал прикидывал и так и эдак. Наконец решился изобразить заморского консула. Облачился во фрак и украсил его всеми иностранными орденами, которые у него имелись. За прошедшие месяцы Пульхерия Яковлевна откормила нового мужа на славу, поэтому его толстая фигура, как елка обвешанная звездочками, представляла комичное зрелище.

— Это какой-то скандал! — раздался в двух шагах от Пушкина возглас по-французски. Граф Гурьев смотрел на Сабанеева с крайним возмущением. — Все иностранные консулы будут оскорблены тем, что награды их держав используются в маскараде!

— А вы не доносите государю, — простодушно отвечал поэт. — Презрение к орденам союзников подобает русскому генералу.

Гурьев покосился на собеседника и отошел. Вокруг разворачивалось пестрое действо. Шестнадцать пар шахмат устроили представление в обеденном зале. Два волшебника на ходулях управляли игрой, показывая длинной палочкой каждой из фигур ее ход. Танцоры в атласных костюмах двигались с балетной точностью. Гости окружили поле и наперебой давали советы распорядителям. Те принимали их с поклоном, так что каждый мог почувствовать себя гроссмейстером. Однако прежде чем начались ссоры и перепалки, игра финишировала: черный король получил мат от белой королевы одновременно с белым, взятым в плен королевой черных. Зрители разразились рукоплесканиями.

Пушкин вернулся в танцевальный зал, где заметил забавную сцену. Правитель канцелярии Казначеев ужом вертелся вокруг пухленькой белолицей особы, пытаясь пригласить ее. А девушка хмуро отказывала ему. Кажется, она была чуть кособока и, возможно, стеснялась, но полковник пристал, как банный лист. Наконец непреклонная сдалась и при звуке котильона протянула кавалеру руку. Они прошлись в паре весьма складно. Мрачное лицо дамы просветлело, разговор оживился. «Еще бы горбатую нашел!» — возмутился Александр Сергеевич. Сегодня он решительно не готов был смотреть на мир со снисхождением.

На следующее утро Липранди и Алексеев отправились в отель и нашли Пушкина еще в кровати. Он сидел, поджав под себя ноги, что-то самозабвенно строча на листке.

— Сочиняю оду вчерашнему собранию. — Поэт казался очень не в духе. — Вообразите, этот лизоблюд Брунов назвал нашего Милорда «королем сердец», а тот принял как должное!

— Ты же принимаешь как должное, когда в честь тебя палят из пушек, — пожал плечами Липранди. — По тому, что я слышу в городе, графа любят.

— Никто его не любит! — взвился Пушкин. — И, ради бога, Иван Петрович, прекрати хоть ты петь ему дифирамбы! А то мы с тобой поссоримся.

Алексеев понимающе кивнул:

— У их сиятельства прелестная жена. А наш ловелас таких грехов не прощает.

Липранди огляделся по сторонам. В комнате Пушкина царил беспорядок. Потолок и стены, как в Кишиневе, были измызганы нашлепками восковых пуль. К обоям булавками крепились какие-то бумажки, походившие на бабочек в коробке натуралиста. Отколов одну из них, полковник прочел: «Федор Толстой», а вторую: «Яблонский».

— Скоро здесь появится Воронцов?

Пушкин отбросил лист и спрыгнул с кровати.

— Хорошо, что напомнил. Месть своим врагам — первая христианская добродетель.

Липранди хотел что-то сказать, но Алексеев остановил его жестом.

— Оставь. Наш, если в кого вцепится, то или вызовет, или изведет эпиграммами. Дуэлировать с графом он не может, значит, остается второе.

— Это почему не могу? — негодующе воскликнул поэт. — Очень даже могу. Только пока не за что. А эпиграммы готовы. Слушайте, тут про всех гостей!

Он обрушил на приятелей каскад убийственных, но точных четверостиший, умея выставить напоказ самое больное место каждого. У Липранди в голове застряло только:

Пляшет Ризнич с римским носом,

С русской жопою Рено…

— Вы это… Александр Сергеевич, лучше никому не показывайте, — посоветовал полковник. — Право, многие обидятся. Вы и графа с графиней не пощадили.

— Не показывать? Вот еще! А зачем же я писал?

— Он очень ожесточился, — сказал Алексеев, когда приятели вышли от поэта. — Боюсь, отобранными сапогами здесь дело не обойдется.

Глава 10

Русалка

Финляндия. Окрестности Або.

Обычно Аграфена дрыхла до полудня. Поэтому утром в воскресенье, открыв глаза, генерал с неудовольствием обнаружил, что кровать пуста. Он-то собирался… ну да ладно. Запустив в волосы обе пятерни, Арсений Андреевич с силой взлохматил их, стараясь прогнать Морфея.

— Тишка!

Злодей не явился.

— Тишка!!! Твою мать!

Внизу послышался топот, точно к даче подскакала лошадь. Потом стук дверей. Грохот и поспешные шаги на лестнице.

— Барин, беда! — Денщик кубарем вкатился в спальню. Его сапоги испачкали турецкий ковер.

— Ее сиятельство! Эта… Там… У озера… Стреляется с госпожой Бухсгевден!

Арсений сморгнул. Секунду он не мог понять, в чем дело.

— Ее сиятельство, вишь, повздорила со здешними дамами, — захлебывался Тишка. — И вызвала Бухсгевденшу. Крику было!

Арсений схватился за голову. Не слушая больше, он кинулся одеваться. Насилу втиснулся в форменный сюртук. Правду Груша говорит, пора новый шить! Генерал догадывался, из-за чего сыр-бор. Чувствовал, что долго терпеть пренебрежение провинциалок его жар-птица не станет. До приезда Аграфены первой дамой в Гельсингфорсе слыла супруга начальника штаба корпуса госпожа Бухсгевден — здравомыслящая и немолодая особа. Закревский относился к ней ровно. Даже с почтением. Раздражала только бабья любовь перемыть чужие кости. Пока Груша каталась по Италиям, генеральша правила мирком корпусных дам и задавала тон размеренной жизни. Но явилась Солнце! И обожгло лягушачьи спины. Стоячее болото забурлило. «Кто она такая? Откуда взялась? Мы не обязаны принимать ее в кругу порядочных женщин!» По единодушному приговору, Закревский должен был выставить вертихвостку. Тогда бы заслужил уважение.

Однако задеть Аграфену оказалось нелегко. Знатна, богата, в дружбе с вдовствующей императрицей. И вдруг дуэль! Арсений наспех натянул сапоги, комом засунул рубаху в штаны. Когда застегивал ремень, понял, что руки дрожат. За кого он боялся? Глупее ситуации придумать нельзя!

Из страха, что коляску будут закладывать слишком долго, генерал вскочил на Тишкину лошадь и дал шенкеля. Денщик уже седлал вторую, думая нагнать барина по дороге. Озеро находилось в двух верстах. Может, чуть больше. Неважно. Здешний край — студеный, как блюдце вчерашнего чая, — имел свою красоту. Если бы не короткий день, не гнус над болотами, не холод, не сырость, не вареный народ — рай земной.

Аграфену муж заметил издали. Картинно изогнув спину, заложив левую руку за поясницу и вытянув правую вперед, она стояла на берегу у седого валуна. Ее медные волосы, собранные в простую косу, трепал ветер. Белая рубашка с коралловым мужским галстуком а ля Байрон была стянута в поясе кожаным ремнем. Разрезная юбка от амазонки не скрывала облегающих лосин. Дуэлянтка была, как всегда, скандально хороша.

Шагах в двадцати от нее находилась госпожа Бухсгевден. И… тоже держала пистолет. Арсению кровь бросилась в лицо. Только такая наглая тварь, как его жена, способна довести почтенную мать семейства до нарушения всех приличий.

— Дамы! Прекратите! — закричал он что есть мочи.

В этот момент из перелеска вынырнул экипаж начальника штаба, и генерал Бухсгевден выскочил из него, путаясь в длинном плаще.

— Прасковья! Остановись! — орал он благим матом. — Подумай о детях.

Их у Бухсгевденов было пятеро. Есть о чем беспокоиться!

— Три!!! — пронзительно взвизгнула Аграфена, и звук одновременно грянувших выстрелов заглушил голоса.

Когда дым рассеялся, обе дамы стояли. Промазали! Еще бы! Мужья коршунами накинулись каждый на свое добро. И если начальник штаба охал и хлопал над ненаглядной половиной крыльями, то Закревский сразу, без разговоров влепил пощечину.

— Дура! Ей-богу! Сколько ты будешь меня позорить?!

Аграфена дерзко вскинула голову.

— Бьет, значит любит!

Она пошла к камню, вынула из кармана платок, намочила его в воде и приложила к лицу. Арсений задел ее по носу. Теперь ему было стыдно.

— Эй, Прасковья! — повернувшись к противнице, крикнула Груша. — Глянь на свою правую сережку!

Госпожа Бухсгевден обеими руками схватилась за ухо. Стон, который она издала, свидетельствовал о том, что украшение испорчено. Золотая безделушка была срезана пулей, аккуратно отделившей камешек от дужки.

— Я не собиралась тебя убивать! — продолжала Аграфена. — Но запомни: если ты еще раз скажешь дурное слово о происхождении моей дочери, я отстрелю тебе оба уха!

Не выдержав, начальник штаба оставил жену на траве и зашагал к ним. Это был почтенный генерал, с которым Закревский до сих пор не имел трений.

— Сударыня, вы… Ну, знаете, сударь, с такой супругой… Ваше место в желтом доме…

Он был прав. Арсений смотрел на жену молча.

— Ты думаешь, я виновата?! — взвилась Аграфена. — Эта змея говорила гадости о нашей семье!

Закревский не отвечал. Он знал обо всех ее проделках. Она стреляла в цель. Плавала нагишом в заливе. Правила яхтой. Учила дочь фехтованию на кинжалах. И принимала мышьяк в микроскопических дозах, чтобы приучить себя к ядам…

— Поехали домой.

Тишка подвел в поводу хозяйскую кобылку.

— Ты сердишься?

Арсений наклонился с седла и прошептал Груше на ухо, что она должна сделать, чтобы заслужить его прощение. Та расхохоталась и дала коню шпоры.

Одесса.

Да можно ли оскорбить женщину горше, чем похитив у нее туалет?

В субботу утром графиня Авдотья Петровна Гурьева отправилась на Александровский проспект в магазин госпожи Томазини. Там двумя днями ранее она приметила выставку новых парижских платьев. Торг в Одессе беспошлинный, и любая заморская безделица обходится вдвое дешевле. Даже негоциантки щеголяют перчатками и газовыми косынками с улицы Фобуар. Что же говорить о дамах состоятельных? Способных заплатить за полный туалет двести, нет, двести пятьдесят рублей!

Авдотье Петровне приглянулось бальное платье цвета «нильских вод» — крик сезона после праздника у герцогини Орлеанской. Его украшали бледно-золотые кружева шантильи и цветок лилии на корсаже. Венчал туалет тюрбан Сильфида. Стоило сокровище пятьсот рублей, и цена гарантировала, что в ближайшие дни, даже недели, ни одна здравомыслящая дама близко не подойдет к покупке. Пусть хозяйка магазина сбавит сотню-другую.

Графиня Гурьева не была простушкой и тоже предпочла бы подождать. Но мысль, будто кто-то успеет украсть у нее из-под носа «нильские воды», чуть только разлив спадет, сводила Авдотью Петровну с ума. Ей снился кринолин на излете и ажурная пена с блестками солнечной пыли. Наутро госпожа градоначальница решилась и, не сказав мужу ни слова, взяла полтысячи рублей ассигнациями. Бумажки плотно похрустывали у нее в ридикюле, когда коляска катилась по проспекту. Мадам Томазини встретила клиентку с почти турецким подобострастием. Но, скользнув глазами по шеренгам платьев, Авдотья Петровна не увидела шедевра. Сердце ее сжалось.

— А где туалет а-ля масленичный карнавал? — рассеянно осведомилась она, тая невольный трепет.

— Ах, мадам, как жаль, что вы приехали только сегодня, — прозвучал роковой ответ. — Ее сиятельство госпожа графиня послала за ним вчера вечером.

Гурьева едва не уронила ридикюль.

— Без примерки? — Ее губы изогнулись.

— Она сказала, что горничные подгонят. И заплатила вперед за лучший наряд, который пришлют в следующем месяце.

Ноги Авдотьи Петровны подкосились. Эта женщина не просто опередила ее! Она позаботилась о том, чтобы и впредь иметь фору перед соперницами! Неслыханно!

Время шло к утреннему чаю. В египетской гостиной графини Ланжерон собралась милейшая компания. Сама хозяйка, графиня Роксана Эделинг, урожденная Струдза, жена обер-гофмейстера Саксен-Веймарского двора, и визитировавший чету Ланжеронов Филипп Филиппович Вигель. Невинно шутили, мыли кости соседям. Как вдруг за окном застучали колеса, послышался стук отворяемых лакеями дверей, шум атласных юбок на лестнице, и в комнату влетела госпожа Гурьева с красными пятнами на щеках.

— Что с вами, милочка? — воскликнула Роксана, поднимаясь ей навстречу. — На вас лица нет!

— Нет лица?! — истерично расхохоталась Авдотья Петровна. — А скоро на всех нас не будет платьев!

С этими загадочными словами она упала в кресло и испустила дух, точно собиралась в райские кущи.

Хозяйка была шокирована, но, замкнутая и чуть диковатая от природы, не смогла произнести ничего членораздельного.

— Подайте воды! — Мадам Эделинг энергично позвонила в колокольчик.

А Филипп Филиппович на правах старого друга четы Гурьевых приблизился к обессиленной гостье и пощупал ей пульс.

— Что стряслось, ваше сиятельство? — участливо осведомился он. — Грабеж? Пожар? Ненастье?

— Грабеж! Бесстыдный. Наглый. Среди бела дня! — Авдотья Петровна залпом осушила стакан и немного пришла в себя. Она походила на сердитую кошку, которая шипит и выпускает когти из подушечек.

Вигель отступил, сел на стул и с затаенным смешком уставился на градоначальницу. Какими впечатлительными женщины становятся за порогом тридцати! Тут и мигрени, и истерики, и мужья-мерзавцы, и охладевшие любовники, и предательницы-подруги…

— Пока вы нижете бисер, — воинственно мяукнула Гурьева, — эта… la petit Worontsoff скупила все приличные туалеты нынешнего сезона и потребовала, чтобы ей доставлялись новые парижские платья, прежде чем их выставят на продажу!

Последнее было неправдой. Но потрясло собравшихся до глубины души. Дамы вскрикнули. Неслыханная наглость! Они не станут ходить в обносках наместницы!

— Это неприлично, — сказала Роскана Эделинг, наклонив вперед коровью голову на короткой шее, точно собиралась бодаться. Фрейлина высочайшего двора, она не отличалась красотой, но слыла настолько умной, что сам император Александр удостаивал ее бесед. — Мне казалось, что графиня лучше воспитана. Супруге генерал-губернатора не пристало…

— Воспитана? Кто говорит о воспитании? — взвилась до сих пор молчавшая госпожа Ланжерон. Необщительная и мрачная, она редко подавала голос, но уж если высказывалась, то с крайним ожесточением. — Деревенская дурочка, которую его сиятельство вытянул из Богом забытой глуши под Белой Церковью!

Филипп Филиппович прикусил губу. Забавно наблюдать, как одесская мещанка честит урожденную аристократку, любимицу вдовствующей императрицы. Но вслух он ничего не сказал. Была нужда? В здешнем обществе его принимают и ценят именно за скрытое недоброжелательство к наместнику. И к его супруге.

— Взгляните, кем она себя окружила! Чего стоит Ольга Нарышкина? — продолжала Ланжерон. — Не удивлюсь, если вскоре мы услышим о ее собственных похождениях.

— Этот Пушкин, он волочится за Собаньской или за Ризнич? — осведомилась Гурьева, приняв из рук лакея чашку крепкого кофе.

Вигель ерзнул на стуле.

— Мне кажется, наш поэт, как Отелло в Дездемону, влюблен в ее сиятельство. И ревнует с неистовством мавра.

— Ревнует? Помилуй Бог! — со смехом воскликнула Эделинг. — А кто злодей Яго?

Филипп Филиппович погрозил дамам пальцем.

— Приглядитесь к кузену. И вам многое откроется.

Гельсингфорс.

— У меня нет никакого желания вас обманывать! — Молодой человек сидел за столом в гостиной Закревских и таращил на генерал-губернатора глаза. Он робел и даже чуть заикался. Но гнул свое. — Когда я проезжал через Вильно, то видел вблизи города полки Литовского корпуса.

— А зачем вы вообще дали крюк, вместо того чтобы ехать прямо к месту службы? — Арсений Андреевич кипятился уже не первую минуту.

Гость засопел и уперся глазами в пол.

— Любопытно стало. Никогда не бывал.

Вот! Новое поколение! Ни малейшей ответственности! И ведь служит не просто так, а штрафником. Рядовым, после того как чуть не потерял дворянство! Все равно без царя в голове! Стишки строчит!

Впрочем, раздражение генерала было связано не столько с молодым поэтом, сколько с принесенной им вестью. Какого черта Литовский корпус делает в Литве? Так близко от границы с собственно-русскими губерниями? Учения? Это он понимает. Но польским войскам положено топтаться гораздо западнее. Может, между августейшими братьями есть договоренность о совместных маневрах? Но тогда почему ему, командующему корпусом в Финляндии, ничего не известно о намеченных передислокациях?

Мальчик сопел и хмурился. Аграфена с укором взирала на мужа.

— Я правду говорю, — чуть не заплакал Боратынский. — Зачем мне лгать?

— А зачем вам было воровать двести рублей? — окоротил его начальник. Хотя про себя подумал: «В том-то и беда, парень, что я тебе верю».

Поэт вспыхнул.

— Я для того и пошел в солдаты, чтобы выслужить прощение.

Он встал, но Арсений махнул рукой, приказывая гостю оставаться на месте. Глупая история! Все зло от закрытых учебных заведений. Там черти чем дети балуются. Придумали какое-то общество «мстителей» — небось, за спущенные для порки штаны — и обчистили квартиру педагога. Чуть не лишились чести. К счастью, Боратынскому попался умный дядя, сказал стервецу: «Благодари Бога, что родился дворянином. Служба все смоет». А тот послушался. Закревский прикомандировал мальчишку к штабу.

— Вы не должны на меня сердиться, Евгений Абрамович, — сказал генерал. — Сведения, привезенные вами, более чем важны. И я настоятельно прошу: никому о них не говорить. Проезжая через Петербург, вы слышали, что государь болен?

— Да-с, — сердито отвечал юноша. — Весь город об этом судачит. У его величества рожа на ноге, он был при смерти.

— Допивайте чай и ступайте по своим делам, — распорядился генерал-губернатор. — Возможно, вам придется снова совершить путешествие в Вильно.

Аграфена ободряюще улыбнулась гостю. Мальчик был свежий и румяный, как яблочко. Так и хотелось его схрупать!

— Думаешь, врет? — спросила она, когда Боратынской ушел.

— Все литераторы врут. Это их профессия. — Арсений начал расхаживать от окна к столу. — Не знал бы я его дядю, топал бы он сейчас по плацу, а не в штабе груши околачивал. Однако, — генерал резко завернул у этажерки с книгами, — проверить стоит. Но так, чтобы никто не заметил нашего интереса. Ты, кажется, хотела прокатиться в Вильно…

— Да, — начала с воодушевлением Аграфена, — там галантерейные лавки, не чета Гельсингфорсу! Что такое шведские тряпки против французского белья? — Она осеклась и уставилась на мужа глазами-блюдцами. — Ты хочешь отправить меня на разведку? Сенечка! Я тебя умоляю! Пошли меня с тайной миссией! Не пожалеешь!

Буря ее восторга насмешила генерала.

— Никаких разведок. — Он сел обратно за стол и знаком приказал супруге налить еще чаю. — Просто прогулка. С тобой поедет мой адъютант Львов, смышленый малый. И этот шалопай. Куда ж его девать?

Одесса.

Угол Ришельевской и Дерибасовской напротив театра был местом сбора извозчиков. Ветер с моря трепал их широченные армяки, стянутые в поясе сафьяновыми ремнями, и норовил сдуть высокие шляпы, удерживавшиеся на головах одной тяжестью медных пряжек. Кучер Береза, мужик осадистый и крепкий, проезжался шагом вдоль фасада гостиницы Рено, смекая раньше других подцепить седока, буде тот выйдет из дверей. С час ему не везло, дело близилось к полудню, и стоило на минутку заглянуть к Папе-Косте, где извозчикам перепадало по кружке пенного: не зря они на все лады хвалили пассажирам греческий трактир.

Береза уже было поднял кнут, когда рама на втором этаже хлопнула и на балкон выскочил босой всклокоченный постоялец в одной рубахе.

— Эй, ты! — закричал он самым веселым голосом. — Тебе я должен пятнадцать рублей за поездки?

— Ну, мне, — насупился Береза, половчее перехватывая хлыст.

— Айда сюда! — Черномазый барин приветливо помахал рукой и улыбнулся, обнажив ряд белых, крупных, как у лошади, зубов.

— Не пойду! — Извозчик поднял вожжи, чтобы хлестнуть по спине кобылы. — В прошлый раз вы меня чертом ругнули и с бритвой бросились. Кто вас, нехристя, знает.

Барин рассмеялся.

— Не серчай. У меня тогда ни гроша не было. Я злился. А теперь мне денег прислали, и я добрый. Иди.

Мужик покряхтел, но поплелся. А вдруг правда? Постоялец встретил его в дверях пустой и, сразу видно, бедной комнаты.

— Вот тебе, друг, по шести рублей за каждую поездку. Да вперед наука: не суйся под горячую руку. Я буйный.

— Барин, голубчик, — возликовал Береза, — а сегодня никуда везти не надо?

Пушкин поскреб в затылке.

— Покатаемся?

Сначала Береза провез черномазого нехристя по Ришельевской, кругом по Соборной площади, по Екатерининской улице, потом ему одному ведомыми закоулками вырулил к спуску в Карантинную гавань, а там уже мимо подернутых первой зеленью склонов. Слева от них тихо вздыхало море. Прибойная волна перекатывала обломки досок, строительный мусор и целые бревна, разбухшие и почерневшие в воде. Извозчик знал, куда править, и, не задавая лишних вопросов, погонял лошадей к косе с видом на дачу Рено. Там седок должен был по своему обыкновению выйти и на час опустить коляску. Но сегодня, сделав отменный крюк, Пушкин велел возвращаться к недостроенному губернаторскому дворцу. За пару домов от него он слез и дальше побрел пешком.

Лиза шла по дорожке, затененной кустами жасмина. Их только что высадили в грунт, и они тянули к голубовато-серому небу еще голые ветки. Садик был мал. Но до жары и его хватало. Александрина бежала впереди, сжимая в руках лошадку-скакалку и сабельку. Вся в отца!

Графиня нахмурилась. Неужели нельзя хотя бы сегодняшнее утро провести с ними? Нет, муж уселся сводить дебет с кредитом. Невыносимо! Женщина не понимала, как такой щедрый, далекий от педантства человек может часами выписывать колонки цифр и скрупулезно вычислять, где продешевил, а где выиграл. Английское воспитание!

Теперь его сиятельство считал за всю губернию и был совершенно счастлив.

Молодая дама присела на лавку с чугунными ножками. Александрина вскачь понеслась к цветнику, угрожая деревянной саблей еще не раскрытым головкам тюльпанов. Ее розовые атласные туфельки впечатались в жирный чернозем.

— Ой!

Прямо из-за стеклянной стены теплицы на девочку вышагнул смуглый маленький человек в цилиндре и длиннющем фраке. Он вертел в руках трость с железной ручкой в виде собачьей головы и зверски таращился на свои испачканные в земле штиблеты. Видно, так и шел сюда по клумбам!

— Батюшки светы! — воскликнула Саша, голосом и ухватками подражая бабушке. — Что это вы удумали, сударь? Топтать первоцвет!

Незнакомец наставил на Александрину блестящий набалдашник трости и сделал страшные глаза:

— А вот я тебя заколдую!

— Не пугайте ребенка! — Лиза поднялась. — Что вы тут делаете, Александр Сергеевич?

Пушкин смутился. Собственно, он ничего не делал. Шел мимо, заметил в саду ее сиятельство, миновал груды битого кирпича и ямы на месте будущего забора. Увяз в клумбе. Нарвал таких фиолетовых и белых… Подснежников? Ну да, так, кажется. Неважно. Поэт полез за пазуху и с поклоном преподнес графине изрядно помявшийся букетик.

— И вам не стыдно? — Лиза уже поняла, что сердиться на него бессмысленно. — Это же цветы из моего сада!

Гость покраснел и стал вертеть злополучный пучок, не зная, куда его деть.

— Дайте, — смилостивилась графиня. — Я приколю на платье.

Пушкин просиял. Утренний туалет хозяйки украсился подснежниками на корсаже.

— Отчего вы давно у нас не были? — спросила Лиза светским тоном. Но тут же перебила себя: — Александр Сергеевич, уступите Саше свою трость. Неужели вы не видите, как она на нее смотрит?

Поэт всучил Александрине собачку, и та оседлала палку, забыв про лошадь.

— Я самоедка и езжу на лайках! Но-о!!!

Теперь собеседники могли говорить спокойно. Ребенок на минуту отвлекся.

— Так где вы бываете? — повторила графиня, склоняя голову к плечу и внимательно глядя на Пушкина. — Неужели в салоне госпожи Ризнич?

Гость нахмурился, потом улыбнулся, словно придумав удачный ответ.

— Когда человек страдает сердечным недугом, он избегает места, где заразился.

Лиза рассмеялась.

— Вы влюблены в Ольгу? Нет, постойте. Я угадаю. В Варю Волконскую? Нет? — На губах графини дрожала лукавая улыбка. — В кого же у нас можно влюбиться?

Поэт многозначительно молчал.

— Почитайте что-нибудь.

Обычно он этого не делал. Разве даме. И разве наедине.

— Древние называли Тавриду вратами в Аид. Я сделал набросок о Прозерпине, полюбившей простого юношу.

Графиня приготовилась внимать. Она была благодарным слушателем и если что-то умела, так это проявить участие и высказать одобрение. Лишь бы не обидеть доверившегося человека.

Плещут воды Флегетона,

Своды тартара дрожат,

Кони бледного Плутона

Из Аида бога мчат.

Вдоль пустынного залива

Прозерпина вслед за ним,

Равнодушна и ревнива,

Потекла путем одним.

Пред богинею колена

Робко юноша склонил.

И богиням льстит измена:

Прозерпине смертный мил…

— Стихи еще не отделаны. — Пушкин не был доволен собой. Почему он смущался в присутствии этой женщины? Что в ней? Она мила, не более.

— Вы, должно быть, много трудитесь. — Графиня кивнула каким-то своим мыслям. — Я не верю, чтобы такая легкость давалась сама собой.

Поэт чуть не подавился воздухом. Она блаженная? Или святая? Никто никогда не задавал ему подобных вопросов.

— Мадам, я работаю, как лошадь, — признался он.

Оба засмеялись.

— Я почему спрашиваю, — извиняющимся тоном пояснила Лиза. — Потому что, упражняясь на фортепьяно, трачу уйму времени. А все потом говорят: смотрите, как просто!

Они пошли рядом, разговаривая и шутя.

— Вы чудесно играете. Здесь больше нет такой музыки. Даже в театре!

Лиза зарделась.

— Можете посещать наш дом, когда я занимаюсь. Раньше муж… — Она запнулась, подумав, что не стоит касаться семейных дел.

Из кустов вылетела Александрина и на всем скаку срубила прутиком желтую головку одуванчика.

— Я Жанна д’Арк! — Целый ворох мелко накрошенных одуванчиковых листьев посыпался матери на платье.

Графиня с хохотом отскочила. В это время на втором этаже распахнулось окно.

— Лиза! Я сбился! — Михаил Семенович с таким укором глянул на жену, что бедняжка поперхнулась собственным весельем.

Воронцов скользнул по гостю недовольным взглядом, молча поклонился и с силой захлопнул ставню.

Гельсингфорс.

Путешествие в Вильно оказалось очень интересным. Во-первых, Аграфена по очереди соблазнила обоих спутников, да так, что ни один не знал про другого. Во-вторых, шпионская миссия сама по себе увлекательна. Издалека Груша видела польские войска, но все необходимое — численность там, и размещение — разузнал Львов. Так что ей не пришлось особо утруждаться. Зато она ходила с Боратынским по магазинам, нагружая бедного юношу пирамидами коробок и заражая его сладким ядом своих любовных откровений. Очаровательный штрафник читал ей стихи:

Как много ты в немного дней

Прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей

Как страшно ты перегорела…

Она воображалась ему розой, сломанной бурей. Все еще свежей и облитой влагой недавнего дождя, но с поникшими лепестками.

Раба томительной мечты!

Чего еще душою хочешь?

Как Магдалина, плачешь ты

И, как русалка, ты хохочешь!

— Какие у вас интересные сравнения, — дразнила его Груша. — Решено, отныне я буду зваться русалкой. Вы умеете плавать? Хотите со мной на взморье?

Юноша краснел до корней волос. Немудрено, что, когда на вторую ночь в Вильно дама проскользнула к нему, он не оказал сопротивления. А утром выдавил из себя со слезами на бумагу:

В ней жар упившейся вакханки,

Горячки жар — не жар любви.

Его искреннему раскаянию Груша не поверила. Поэты, они ведь не совсем мужчины. Так, предмет для удовлетворения дамского честолюбия. Важного занятия нет. Чинов тоже. Связь с ними не может считаться чем-то серьезным.

Львов — другое дело. Парень расторопный, внимательный. Все записывал, вычерчивал и составлял планы. По его выкладкам выходило, к Вильно постоянно прибывают польские войска. Вроде на учения. Никого в городе это не беспокоило. В столице, как видно, тоже. Но береженого Бог бережет. И адъютант не видел в своей миссии ничего необычного. Иной расклад — отношения с женой начальника. Здесь ему было страшновато. Но и отступать он не привык.

Груша забавлялась от души. На обратном пути, проезжая через станцию Фридрихсгам, она оставила в журнале регистрации запись по-французски: «Принц Душка-Дурашка с половиной своего двора и гарема». Кто посмеет пенять генерал-губернаторше?

Между тем Арсений Андреевич и сам получил кое-какие сведения. За два дня до возвращения «разведывательной миссии» его навестил генерал-адъютант цесаревича Константина граф Ожаровский. Они были знакомы по прежней службе, и подобный визит не заключал в себе ничего необычного. Если бы не дела в Вильно…

Ожаровский слыл красивым малым. Когда-то именно с ним императору изменила многолетняя любовница Мария Нарышкина. Теперь, глядя на гостя, генерал невольно сравнивал его с государем.

— Садитесь, ваше сиятельство. Что привело вас в Гельсингфорс?

— Сознайтесь, что вы озадачены моим визитом? — усмехнулся граф. У него была такая ясная и такая дерзкая улыбка, что становилось ясно, на какие кренделя небесные Нарышкина променяла тихие жалобы августейшего друга.

— Да-с, — озадаченно кивнул Арсений. — Странно ехать из Варшавы в Петербург через Финляндию.

Ожаровский энергично кивнул.

— Но я имею к вам конфиденциальный разговор. Считайте, что я веду его от своего имени и от имени генерала Куруты. Хотя, конечно, его высочество великий князь Константин Павлович осведомлен о моей миссии.

Закревский молчал.

— Вы уже, наверное, знаете, что наши войска дислоцированы возле Вильно?

Генерал кивнул.

— А также, что его императорское величество чрезвычайно болен.

Снова наклон головы. Арсений чувствовал, что сейчас безопаснее объясняться жестами.

— Все в руках Господа и, может статься, что вскоре его высочество цесаревич отправится из Варшавы в Петербург, чтобы осуществить свои законные права.

Все это было ясно, как божий день. Генерал-губернатор Финляндии не понимал другого: при чем здесь он. И его корпус.

— Если Всевышний лишит нас нынешнего государя и его высочество проследует к отеческому престолу, — осторожно проговорил Арсений, — кто может этому помешать?

Ожаровский снова улыбнулся. И на этот раз его белозубая, острая, как сабля, ухмылка не понравилась генералу.

— Так вы согласны с тем, что цесаревич — законный преемник императора?

Закревский вытаращил глаза. Сомнения на этот счет у него не возникало.

— Однако есть люди при дворе и в гвардии, которые думают иначе, — продолжал генерал-адъютант. — При осуществлении своих прав его высочество может встретить сопротивление. Чтобы этого не случилось, вверенные Константину Павловичу войска должны сопровождать его в столицу. Такое передвижение…

Ах, вот оно что! Арсений выпрямился. Его высочество хочет иметь защиту из польских частей. А передислоцироваться из западных губерний к Петербургу они могут только с согласия прилежащих войск.

— Вы зря теряете время, граф, — сухо сказал Закревский. — Государь болен, но вовсе не на краю могилы. А если Бог призовет его, то никто не станет препятствовать законному наследнику перебраться в столицу. Однако перевести вслед за собой иностранные войска на территорию России, ни я ни другие командующие корпусов не позволят. При первом шевелении я двину свои части в Литву и перекрою границу.

Ожаровский встал.

— Вы называете польские войска «иностранными»?

— Одиннадцать лет назад я с ними воевал. Что изменилось?

Одесса.

Михаил Семенович сердился на супругу. Не то что бы Лиза подала повод. Боже упаси. Но граф испытывал непривычное раздражение. Это мучило его. Утром он вздумал браниться с ней из-за Пушкина. Нашла компанию!

— Сударыня, я не помню, чтобы приглашал этого человека.

Лиза вертела в руках соломенную шляпку. Она знала, какие россказни ходят о поэте по городу. Если их заметят вместе на прогулке, это не послужит ей к чести.

— Но он сам вряд ли виноват…

— Что не делает его более приятным. — Лицо Михаила оставалось хмурым. — Двадцать четыре года! Я в его возрасте вел переговоры о присоединении Имеретии.

— Которые провалились. — Супруга всегда умела сдернуть графа с небес на грешную землю.

— Никому об этом не говори, — рассмеялся он. — Но все же! Есть разница? В канцелярии полно дел. Говорят, этот Пушкин нуждается. Ну, повози пером по бумаге!

— Мне кажется, он очень много работает, — в задумчивости произнесла Лиза. — У него все руки в чернилах.

— Не знаю, — пожал плечами граф. — Нельзя быть поэтом и не читать книг. Я предложил ему нашу библиотеку. Ты его здесь видела?

— Может быть, он тебя боится?

— И слава богу! — Воронцов сдержал раздражение. — С такими манерами надо отправлять не в ссылку, а в штрафной батальон.

— Ты его просто не разглядел.

— А какая нужда тебе его разглядывать?

Лиза в изумлении смотрел на мужа. Она давно не видела его таким желчным и злым. Новая служба значила для Михаила много. Почти все. А опальный поэт, сам того не понимая, стал причиной нареканий из Петербурга. Кто бы мог подумать, что какой-то коллежский секретарь бросит тень на карьеру генерал-губернатора!

— Держись от него подальше, — предупредил граф.

Гельсингфорс.

Гельсингфорс тих и провинциален. Слишком много высоких гостей — для него редкость. Вот почему пассажир легкой рессорной коляски, миновавшей заставу ранним мартовским утром, старался пониже надвигать лощеную шляпу с высокой черной тульей и повыше поднимать лисий воротник пальто. Кое-где лежал снег. Ветер со шведской стороны всегда холодный. Рано было перелезать из шубы в весеннее и менять подбитые мехом полусапожки на французские туфли. Карл Васильевич чувствовал себя простуженным и несчастным.

Он велел править к генерал-губернаторскому дому и, вступив в переднюю желтого особняка с белыми дорическими колоннами, доложить о себе только хозяину. По властной манере и неприятному, повелительному тону, лакеи тотчас признали в незнакомце важную персону. Мальчик-гайдук метнулся к господской спальне. Был тот ранний час, когда ее сиятельство почивала особенно крепко, а его высокопревосходительство норовил урвать клочок теплого блаженства под боком у супруги.

— Те чё? — спросонья осведомился Закревский, ухватив мальца за ухо.

— Там вас такой… маленький… носатый… очень гордый… Ой!

Арсений зажал пацаненку рот, чтобы не разбудил Грушу. А сам протер глаза. Какого, спрашивается, дьявола?

Зевая и чертыхаясь, он накинул турецкий халат, сунул ноги в туфли без задников и пошлепал в соседнюю комнату. Направо будуар жены. Налево его уборная. Белая печка, покрытая плиткой. Зеркало. Стол. Кувшин в тазу. Умывальный прибор из черепахового панциря. Заглянул в громадный шкаф мореного дуба за мундиром. Так и есть, Тишка со вчерашнего дня задрых, не приведя барское платье в порядок. Где, спрашивается, горячая вода? Где мыло? Где, черт дери, сам денщик?

Наскоро поплескав холодной влагой в лицо и облачившись в первый попавшийся форменный сюртук, Закревский поспешил в кабинет, где в кресле у стола его уже ожидал гость.

— Карл Васильевич? Какой неожиданный сюрприз. — Он не сказал «приятный».

— Арсений Андреевич, сколько лет, сколько зим! — Нессельроде поклонился. — Не чаяли встречи?

Да уж, министр иностранных дел — редкая птица. Не всякий генерал-губернатор удостаивается чести лицезреть его у себя дома.

— Удивлены?

Закревский развел руками.

— Между тем все очень просто, — вздохнул гость. — Помните наш разговор у меня на Литейном? Я предрек, что вы далеко пойдете.

Это он в смысле «за полярный круг»? Арсений обиделся. Да, его услали к северным оленям!

— Государь поправился. И выражает вам свое неизменное благоволение.

Генерал крякнул.

— Для этого он и прислал вас?

— Именно. — Тонкие губы Нессельроде растянулись в подобие улыбки. Почему-то сейчас Арсения интересовал праздный вопрос, может этот человек дотронуться языком до кончика носа? — Его величество прекрасно осведомлен о миссии Ожаровского, — продолжал Карл Васильевич. — Вы действовали правильно. Не все командиры корпусов поступили так же.

Закревский прикинул, что теперь жди снятия с должностей.

— Я кое-что добавлю к словам императора. — Круглые, птичьи глаза гостя, казалось, подернулись пленкой. — Мы всегда понимали друг друга. Вы с женой акционеры Русско-Американской компании?

Меньше всего генерал-губернатор ожидал такого вопроса. Да, отец Аграфены отдал часть приданого ценными бумагами. Шельмец! Знал, что они ничего не стоят!

— Я вас удивлю, — продолжал Нессельроде. — Их цена пошла в гору. А скоро взлетит на тысячу процентов. И все только потому, что вы придвинули войска к границе.

— Я не понимаю…

— Вам не обязательно, — с обезоруживающей ласковостью отозвался гость. — Общество по-прежнему мечтает о помощи грекам. Но война с Турцией не принесет барышей. Другое дело, если мы продолжим продвижение от Аляски в глубь континента до Гаити и Сандвичевых островов.

У бывшего дежурного генерала Главного штаба глаза на лоб полезли.

— Куда?

— О, все сначала пугаются! — заверил его гость. — Но потом сознают выгоду. Русско-Американская компания тысячекратно преумножит прибыль.

— А при чем тут мой корпус? — Арсений все еще был крайне озадачен.

— Константин — царь для Константинополя. Если он придет к власти, война с турками неизбежна. А ее не хотят многие. Почти все знатные особы при дворе — держатели акций.

— Цесаревич — законный наследник, — проронил генерал. — А после него — младшие великие князья…

— Забудьте о них, — покачал головой гость. — Есть более солидные люди. Их возглавляет брат вдовствующей императрицы принц Александр Вюртембергский. И они вам очень признательны.

Арсений почувствовал, что холодный пот выступает у него на лбу. Вместо удовольствия от благодарности он ощущал гадливость. И страх. Помимо воли его втравливали во что-то низкое. Генерал считал, что исполняет долг. А оказалось, действовал в интересах партии.

— Благоволите покинуть наш дом, — услышал Закревский голос собственной жены. Аграфена стояла в дверях, величественная и гневная, как Афина-Паллада. Ей не хватало копья, чтобы запустить в голову карлика. — Вон! — повторила она, повелительно вскинув руку.

— Ах, сударыня, как я счастлив лицезреть вас в столь откровенном наряде! — не смутился Карл Васильевич.

Груша была… э-э, действительно, несколько… голой. Прозрачный итальянский батист, а сверху атласное утреннее неглиже.

— Я сказала: вон!!! — рявкнула она. — И передайте государю, что бесконечные проверки нашей верности унизительны! Я готова сейчас, у вас на глазах сжечь акции!

— Было бы любопытно взглянуть, — свистящим шепотом отозвался Нессельроде.

Госпожа Закревская прошествовала через кабинет к индийской шкатулке с инкрустациями из слоновой кости. Ах, вот где они хранились! В руках у Аграфены был ключ. Замок щелкнул. Женщина порылась среди бумаг и достала несколько плотных листов с гербовыми печатями.

— Вам не удастся притянуть моего мужа ни к одной из придворных группировок, — бросила она. — Скажите императору, он ищет изменников не там!

Груша взяла с шифоньера спички. Присела на корточки у камина и, пока онемевшие от ее решимости мужчины молчали, запалила край одной из акций. Когда огонь на березовых поленьях занялся, она положила в камин остальные. Красные сургучные кругляши расплылись и начали пузыриться.

— Такой демонстрации наших верноподданнических чувств достаточно?

Нессельроде смотрел на бумагу, пожираемую пламенем, и прикидывал, скольких тысяч лишилось семейство Закревских.

— Вы поступаете очень глупо, сударыня, — наконец сказал он.

Одесса.

С месяц Михаил Семенович приглядывался к княжне Волконской, при которой его правитель канцелярии вздумал неметь. Барышня была умна, начитана и отличалась житейской сметкой. Малость кривобока. Но и Саша не Аполлон. Они встречались на вечерах и обедах у общих знакомых. А так как вся аристократическая Одесса — десять-двенадцать семей, то круг был тесен. Большого приданого за Варварой Дмитриевной не обещали. Зато имелся титул, и здесь, на юге, она только украсила бы собой двор наместника.

Взвесив все за и против, Воронцов решил «выдавать Сашу замуж». Он держал совет с Елизаветой Ксаверьевной и, получив от нее лестный отзыв о невесте, взялся за дело. На воскресном приеме наместник несказанно смутил девушку, пригласив к себе в кабинет.

— Сударыня, — заявил он серьезным тоном. — В ваших руках счастье моего подчиненного и друга. Я хотел бы, чтобы вы понимали: на правителе канцелярии его карьера не остановится. Он небогат. Но, вручив ему свою руку, вы не будете жалеть. Сам Александр Иванович исключительно честен, потому состояния не наживет. Однако при разумной супруге его место может приносить доход. Я обещаю, что дам способы совершенно законно сколотить капитал, участвуя в морских торговых операциях. Если вы не будете слишком злоупотреблять его служебным положением, на мелочи я закрою глаза. Устроит вас такое приданое?

Щеки княжны Волконской порозовели.

— Здесь какой-то подвох, — протянула она. — Почему вы так хлопочете за него?

Воронцов решил говорить прямо.

— У вас твердый характер, Варвара Дмитриевна. А Саша такой человек, что его надо держать в руках. К несчастью, пока он служил не у меня, в нем появилась пагубная страсть…

Княжна остановила собеседника жестом.

— Я понимаю.

Граф с облегчением вздохнул.

— Так вот, Александру Ивановичу нужна такая жена, которую бы он почитал и боялся.

— На ваш взгляд, я подхожу? — рассмеялась девушка.

— Надеюсь, — без тени улыбки отозвался Воронцов.

Волконская несколько минут стояла в задумчивости, потом кивнула.

— Я должна решиться. Ничего не обещаю, ваше сиятельство.

— Решайтесь, — ободрил граф. — И когда Саша сделает вам предложение, скажите: «да».

Глава 11

Белая голова

Санкт-Петербург.

Вяземский был исключительно доволен эффектом, который произвело его предисловие к «Бахчисарайскому фонтану». Разорвавшаяся бомба. Ей-богу! Сам Пушкин такого не ожидал. В одночасье из знаменитого он стал коммерческим автором. И сделал это не кто-нибудь, а князь Петр Андреевич. Чем страшно гордился.

Кто бы мог подумать, что шалопай-мальчишка так распишется! Поначалу ныл из Кишинева, ныл и из Крыма. Ни друзей, ни забав. Потом пообвыкся, стал со скуки марать бумагу. Пока в столицу шла мелочь, ею тешились барышни и молодые офицеры. Денег на безделках не заработать. Но когда появились «Братья разбойники», «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан», этим уже можно было торговать.

Пушкин в ссылке был похож на капитал, положенный под проценты. Чем больше он оставался вдали от столиц, тем солиднее становились дивиденты. «Фонтан» превзошел все ожидания. Вяземский взялся пристраивать его в печать. Он заворожил издателей горькой участью поэта — ничто так не возбуждает интерес публики, как гонения правительства. Договорился о невиданном тираже — 1200 экземпляров, — который книготорговцы с колес взяли «в деньги», то есть раскупили подчистую, выложив три тысячи рублей. По пятьдесят целковых за строчку! Каково? Особенно если вспомнить, что «Руслан и Людмила» принесли автору всего пятьсот рублей.

Блестящая сделка! Вяземский немедленно отправил в Одессу гонорар. Но такие операции не осуществляются без интереса. Сама по себе талантливая рукопись не гарантирует продаж. Коммерческий успех складывается из усилий многих: издателей, офень и даже хорошеньких сплетниц, разъезжающих из дома в дом со скандальными новостями об авторе. Будет только справедливо, если человек, который все это предусмотрел, получит процент. О, не с гонорара поэта — боже упаси грабить нищего — а с распространения.

Уже в марте стало ясно, что риск оправдался. «Фонтан» окатил публику с головы до ног. Прибыль позволила Вяземскому погасить кое-какие долги. Несколько лет карьерных неудач подорвали его кредит, родовое имение Спасское под Тверью пришлось продать. Но князя занимали сейчас другие вещи. Вместо предисловия к «Фонтану» он написал статью о романтизме. Досталось всем любителям классического старья.

Приход Александра Тургенева с новостями о Сверчке насторожил молодого критика.

— Государь читал «Кавказского пленника» и сказал, что надо бы помириться с Пушкиным.

— То есть его вот-вот вернут?

— До этого еще далеко. — Тургенев вздохнул. — Но лед взломан. Царь отлично чувствует настроения публики.

— Не кажется ли тебе, Александр Иванович, — осторожно начал Вяземский, протирая круглые очки, — что нашему бесу арапскому лучше пока поостеречься от столичной жизни? Опять пойдут кутежи, попойки, волокитство…

— Ты думаешь, они прекращались в ссылке? — рассмеялся гость.

— Так-то оно так, — протянул князь. — Да только пока он шлет поэму за поэмой, одна лучше другой. Вернется, все забросит!

Тургенев призадумался.

— Только сегодня отправил ему три тысячи рублей с верным человеком, — сообщил Вяземский. — А как возьмется за дело сам, то по африканской горячности поругается с цензорами, передушит издателей, но больше пяти рублей за строку не получит. Помяни мое слово!

Одесса.

— С вами, греками, не садись! — обиженно выдохнул Морали. — Живо без фески оставите.

Сегодня славному корсару не везло. Он поставил и продул уже около пяти сотен. А сгрудившиеся вокруг стола сыны свободной Эллады все не отпускали его. Хотя, Аллах свидетель, мавр с удовольствием бы ушел! Шайтан занес его к Папе-Косте в подвал, где, по слухам, шла самая азартная и самая нечистая игра в городе.

— В Тунисе за шулерство рубят пальцы, — пыхтел он. — Я чую, что вы меня надуваете!

— Здесь не Тунис, — ухмылялся кривой Ставраки. — Отыгрывайся или плати.

Карты ложились на стол с характерным хрустом. Играть старыми пачками в Одессе было не принято. Не столько по брезгливости, сколько из опасения. Крапленые карты — подрезанные и с неприметной зернью тайных знаков — конечно, водились. Мастера умели аккуратно запечатать их в новенькие бумажки и так ловко подклеить краешек облатки, что и опытный глаз не сразу отличал шулерскую проделку.

Морали никак не мог подловить своих удачливых партнеров. В трактире у Папы-Косты всегда играли на интерес. Пока в верхнем зале обедали, пили кофе и курили кальяны, внизу, под досками пола, шли грязные поединки, где никто не мог бы поручиться, что, войдя свободным человеком, не выйдет вечным должником профессионального мастера выворачивать карманы.

— Ставраки, лысый плут! Ты уже выманил у меня два баркаса табаку! — кипятился добродушный Морали. — А теперь тебе подавай золотой пояс.

Тунисец промышлял в Одессе тем же, что и все — контрабандой. Есть два берега и море. Как, имея барку, не возить по волнам все, что душе угодно? Как не доставлять глупым гяурам гашиш, спрятанный в тюках с табаком? Пахучая травка нравилась русским офицерам не меньше, чем турецким пашам или греческим разбойникам. Лорд Байрон ценил ее. Бессмертные Саади и Гафиз не написали бы ни строчки без волшебного дыма. Раз-другой, сидя на коленях у Морали, попробовал кальян и Пушкин.

Он, что ни день, смурной. Ходит, мается. А привезет мавр подарок, раскурит трубку, и тоски как не бывало. Весел, смеется, лопочет по-французски — сущая обезьянка. Вот бы его в серебряный ошейник с бубенчиками и в гарем Синопского паши — наложницам на забаву. Видали, пери, такого зверька?

— Ты потому не хочешь отдавать баркасы, что у тебя в табачке кое-что зарыто! — с кривой ухмылкой отвечал Ставраки. — Каков товар, таков и торг. Не нам, беднякам, с тобой тягаться. Мы возим мелочь из Кандии. На дырявых лодках. А ты — под тугими парусами от самого Египта.

Морали нравилось, когда им восхищаются. Потому и сумел Ставраки приволочь его в притон. Потому и обставил в вист. Не выпустил из-за стола, пока оба баркаса, золотой пояс, все перстни и даже кинжал с сурой не были проиграны подчистую.

— Не стану платить! — кипятился Морали. — У вас на картах крап!

— За слова отвечать надо! — взвился Ставраки. А остальные участники по его знаку сгрудились вокруг мавра. — Или деньги на стол, или плати товаром.

— Не дождетесь! Вы обманщики!

Корсар хотел встать, но два сына Папы-Косты сзади навалились ему на плечи и прижали ладони гостя к столу. В руках у старшего сверкнул кинжал.

— Хочешь лишиться пальца, любезнейший?

Морали вытаращил глаза, а лезвие вошло в деревяшку в волосе от его мизинца.

— Мы тебя играть не заставляли, — меланхолично бросил Ставраки. — Сам пришел.

Греки вывели надувшегося, как младенец, Морали из общего прокуренного зала и подтолкнули к двери в стене. Судя по обшарпанному виду, она вела в погреб. Мягкий известняк под домами долбился легко, и двух-, трехэтажные подвалы не были редкостью. По ступенькам мавра стащили вниз. Было темно и душно. Пористые стены потели, сочась беловатой влагой. Пленнику связали руки и толкнули в угол.

— Платить придется.

Морали обиженно засопел. Нет, он не желал отдавать баркасы. Там травки тысяч на десять. В Бессарабии поменяет на турецкие деньги, еще больше получится.

— Чтобы ты не думал, что мы шутим, — сказал младший отпрыск Папы-Косты — пошлем твоей команде подарок. — С этими словами он быстро схватил мавра за кольцо в правом ухе и молниеносным движением отсек мочку вместе с украшением.

Морали взвыл от боли.

— Что? Что? Что вы делаете? — До последнего момента ему казалось: все происходящее — игра. Род забавы бешеных греков.

— Подумай крепко, — сказал Ставраки. — Каждый день мы будем отрезать у тебя по пальцу. Глупо согласиться через неделю. Когда на руках останутся одни культи.

— Все кончено! — простонал Раевский, как только дверь в его комнату распахнулась и на пороге появился Пушкин. — Она меня выгнала.

Он лежал пластом на диване, не имея сил пошевелиться. Друг действительно застал его не в лучшую минуту. Таких вспышек слабости Александр не прощал ни себе, ни тому, перед кем их обнаруживал.

— Бог мой, какая женщина! Ни слова упрека. Я поступил с ней низко. Лучше бы она упрекала! Когда упрекают, еще можно надеяться. А ее единственное желание — больше никогда меня не видеть!

Полковник отвернулся к стене и бурно разрыдался.

— Я подлец! Подлец! И я не могу без нее жить.

Пушкин приблизился и доверчиво потрепал друга по плечу.

— Полно. Все дамы смотрят на сторону.

— Ты не знаешь, — с ожесточением выдохнул Раевский. — Лиза — рабская душа. Она безоговорочно подчиняется тому мужчине, которого считает сильным. Много лет таким был я. Но я ее обидел. И она нашла другого хозяина. Это человек властный, хищный. Он полностью подавил ее. Вы сами видели у него на обедах: десятки людей ловят каждое слово, жест, щелчок пальцев. Он не терпит в человеке собственных суждений. Почему граф невзлюбил вас? Потому, что вы не спешите записаться в толпу его поклонников…

— Я могу поклоняться даме, но не мужчине! — рассмеялся Пушкин.

Раевский сел.

— Бывают мужчины, нуждающиеся в почитателях куда сильнее любой дамы. Я понимал это еще в Мобеже. Но Лиза ослепла и не хочет видеть его низости. Знаешь, на чем зиждется хваленая слава нашего героя?

— Нынче все герои, — пожал плечами поэт.

— При Краоне, когда сыну графа Строганова снесло ядром голову и несчастный отец не в силах был отдавать приказания, Воронцов присвоил себе команду и победу, не имея на это никакого права.

— Подлец!

— А Лиза, — праведный гнев схлынул с Александра, — считает его образцом благородства. Но пусть! Так лучше. Если бы она однажды прозрела, то навсегда осталась бы несчастной.

Пушкин смотрел на друга с удивлением. Он не предполагал в Александре таких страстей. Насмешки надо всем, что составляло жизнь сердца, казались его единственным развлечением. Так вот он, наш Вальмон! Сначала поэту, совсем как в романах Лакло, представлялось, что Раевский добивается уступчивости у добродетельной женщины. Склонить такую на путь измены — подвиг для светского льва. Но выходило, что прекрасную простушку надо защищать не от соблазнителя, а от мужа.

— Что же ты будешь делать? — спросил Пушкин, озадаченно глядя на демона с заплаканным лицом.

— Я уезжаю по делам. — Раевский полоснул друга сумрачным взглядом. — А ты, если хочешь, поступай пажом в свиту ее сиятельства. Будешь иногда напоминать жестокосердной о моем существовании.

Граф де Витт не поехал на встречу с Мочениго. Полковник Пестель тоже. Вместо этого они встретились друг с другом. Каждому было что предложить. Командир Вятского полка пребывал в мистической грусти. Крушение европейских революций, казалось, отодвигало неизбежную развязку в России. Ему представлялось целесообразным или вовсе распустить тайное общество, или открыто идти к царю и, запугав численностью организации, заставить отречься от престола.

Сии мечтательные планы приходили в голову внезапно, среди серьезной работы, требовавшей максимального напряжения сил. Мятеж должен начаться в Петербурге. На помощь столице двинется 2-я армия, командующий которой Витгенштейн и начальник штаба Киселев будут арестованы. Для похода нужны деньги, квартиры, магазейны. Всем этим занимался генерал-интендант Юшневский. Солдатам объявят о передислокации. То, что в стране новая власть, служивые узнают на подступах к Петербургу. Если рядовые выйдут из повиновения, на русской революции можно ставить крест.

В разгар этих увлекательных занятий из Италии явился какой-то эмиссар. Его приезд добавил нервозности. Ни Пестель, ни Витт не пожелали вступать в контакт с неизвестным. Генерал боялся пойти не с той карты. Он хотел, чтобы заговорщики считали его своим. В случае неудачи их всегда можно сдать. Полковник жаждал подсоединить к мятежу военные поселения. Если Витт окажется изменником, его следует повесить…

В местечке Линцы, где квартировал Вятский полк, состоялась тихая, почти домашняя беседа.

— Поймите меня правильно, Павел Иванович, я предлагаю вам содействие своих частей. Это не шутка. Однако мне неприлично быть лицом второстепенным. Вам придется открыть детали.

— Поймите и вы меня, Иван Осипович, я один не решаю вопрос о принятии новых членов. Вас опасается Юшневский. Но между нами возможен личный договор. Я обязуюсь известить вас о времени восстания. Вы — присоединиться к нам. Во главе такой силы, как поселенные полки, вы не сможете играть вторые роли. Кое-кому из наших придется потесниться.

Сильный сквозняк, дувший Морали в бок несколько часов подряд, заставил несчастного тунисца отвлечься от размышлений о своей горькой участи. И призадуматься, а нет ли из подвала выхода? Вокруг царила темнота. Злодеи-греки, уходя, унесли лампу. Но в какой-то момент чуткие ноздри корсара уловили едва приметный запах моря. А значит, помещение не заканчивалось глухой стеной. Мавр решил проверить эту мысль. Он с трудом поднялся, ноги затекли. Двигаться на ощупь Морали не мог, поскольку запястья были связаны. И все же он решил проверить свою догадку, осторожно тычась головой в стороны. Вскоре выяснилось, что подвал если и рубили в известняке, то лишь углубляя естественную полость. Она не была закрыта наглухо. В левой стене имелась щель, сквозь которую и тянуло ветром.

Морали попытался пропихнуть свое тучное брюхо в дыру. Это оказалось нелегко. Он оцарапал бока. Пленник очень боялся застрять. Но постепенно щель будто бы чуть-чуть раздалась в стороны, пропуская бедолагу вглубь. Мавр протискивался, сдирая кожу с костяшек скрученных пальцев. Уже на лбу и на затылке вспухали шишки, из рассеченной брови сочилась кровь. Постепенно ход стал шире, его потолок ушел вверх. Еще минут через десять ноги Морали стали свободно ступать по относительно ровному полу, а глаза привыкли к темноте — верный признак того, что в сумрак подземелья откуда-то просачиваются жидкие нити света. Ничего подобного в подвале Папы-Косты не было. Комнатная тьма — самая непроглядная.

Теперь беглец видел, что находится в длинном коридоре, вырубленном в толще известняка. Была ли это заброшенная шахта, или старый турецкий подземный ход времен Хаджибея? Морали не стал ломать голову. Главное — он утек из-под носа своих врагов. Сердце беспечного корсара ликовало. Тунисец не ведал, куда выберется и выберется ли вообще. Но сознание того, что шулера-греки, позарившиеся на его товар, не получат ни крупинки заветного зелья, наполняло пленника мстительной радостью. Он уже воображал, как вытянутся их гнусные рожи, когда… В этот момент вдалеке мелькнул свет.

Морали чуть не задохнулся от счастья. Белая, дневная полоска. Сомнений быть не могло. Он ускорил шаг. Побежал бы, если бы ноги не подгибались от счастья и усталости. Еще немного. В лицо уже задувал свежий бриз. По ушам ударил гулкий отзвук прибоя. Последние силы были готовы оставить тунисца. Как вдруг до него долетели голоса. Сердце подскочило у Морали к горлу. Сначала он подумал: погоня. Но, прижавшись к стене и переведя дух, осознал, что звуки доносятся со стороны света. Там были люди. Они разговаривали, громко окликали друг друга, бранились. «Это рыбаки!» — подумал беглец. А кому еще быть? Забрались в пещеру переждать жару. Он снова потянул носом. Теперь ветер явственно доносил до него запах дыма. А через минуту — ухи. Сидят, варят похлебку. Морали почувствовал, как хочет есть. Целые сутки он крошки в рот не брал! Корсар спешил, как мог. Не его вина, что от голода и нахлынувших чувств ноги совершенно не слушались.

Полукруглая, асимметричная дыра в стене обрывалась в открытое море. Ослепительно яркий свет лился с той стороны. Там чиркали по бескрайнему небу чайки. На сиявшем, как ртуть, море виднелся корабль со спущенными парусами. От него к берегу сновали две лодки, из которых человек двадцать что-то выгружали на гальку, а потом по цепочке передавали вверх по склону. Они ругались по-гречески и норовили не удержать тюки. Явление незнакомца со связанными руками и окровавленным ухом произвело на честную компанию ошеломляющее впечатление.

Пара идиотов с перепугу выпустила ящик, и он грохнул о камень, разлетевшись на доски. Из щелей градом посыпались металлические шарики. Дробно стуча, они катились по склону вниз, и некоторые булькнули в воду. Пули. Морали не успел ничего сказать. Не успел даже отшатнуться в глубь прохода и пуститься наутек. Стоявший у самого устья пещеры человек перехватил его согнутой в локте рукой за шею, а потом коротко, но сильно ударил под ребро. Мавр почувствовал, что между костями протиснулось что-то лишнее, совсем не нужное в теле. Осознать, что это нож, у Морали не хватило ровно половины вздоха.

Михаил Семенович покусал губу. Ему было неприятно дело, которым он собирался заняться. Но и отклонить от себя эту необходимость граф не мог. Как обычно, Воронцов еще с вечера знал, как поступит. И тем не менее промедлил до утра, надеясь на свежую голову рассуждать взвешенно и здраво.

У него на столе лежали пошлые куплеты про «жопу Рено», изображавшие гостей маскарада в самых дерзких и обидных выражениях. Хуже всего — это был их с Лизой первый праздник. Генерал-губернаторский бал. А несносный мальчишка все испортил! Теперь порядочные люди три раза подумают, прежде чем принимать приглашения наместника.

Граф взял перо.

«Его высокопревосходительству Карлу Васильевичу Нессельроде.

Милостивый государь!

Вашему сиятельству известна причина, по которой в мое подчинение был переведен от генерала Инзова коллежский секретарь Пушкин. Я не могу пожаловаться на него. Напротив, по всему, что я узнаю через градоначальника Гурьева и полицию, он стал гораздо умереннее. Но собственный интерес молодого человека заставляет меня просить государя о помещении его в иное место. В Одессе он имеет множество льстецов. Это кружит ему голову и мешает осознать необходимость самообразования. Если Пушкин будет жить в другой губернии, он найдет больше времени для занятий и избежит опасного общества. Надеюсь, моя просьба не будет истолкована ему во вред.

Вашего высокопревосходительства покорный слуга

Граф Воронцов».

Нет, он не мог позволить себе оставить Пушкина на юге. О каждой необдуманной выходке поэта станут доносить в Петербург. Де, вон как у наместника ссыльные распоясались!

Михаил Семенович позвонил в колокольчик. Явился Казначеев. Граф подтолкнул к правителю канцелярии странички с эпиграммами на маскарад.

— Я поручаю вам вызвать коллежского секретаря Пушкина и передать ему мое крайнее неудовольствие.

Лунная ночь накрыла степь, как перевернутая чашка. Апрель, уже по-летнему жаркий, дышал предвкушением морских купаний. Но в сумерки казалось, что по земле вот-вот побежит изморось. Близилось время, когда из травы полыхнут маками. В Бессарабии Пушкин не пропускал этих дней, они были для его сердца и горестны, и чудны. Вспоминалась цыганка, дочь вожака табора, за которой он следовал месяца три, пока однажды утром под пыльным пологом шатра не нашел их постель пустой. Ему сказали, что птичка упорхнула в соседнее кочевье с новым другом. Поэт не стал искать ее, просто вернулся в Кишинев, а через год узнал, что Земфиру зарезал молодой цыган-любовник. Сейчас тени прошлого теснились перед ним. Может, потому что цвела степь.

Разве не было ему предсказано горе? Две ссылки, немилость и смерть из-за женщины? Разве за всем этим не стоял белый человек? Как-то, увидав Воронцова на белой лошади, поэт пришел в смятение. Граф имел привычку часов в шесть, закончив работу в канцелярии, гулять верхом по городу, заезжая в самые отдаленные и ветхие уголки. Спешивался, заходил под гнилой кров, еще не высохший после зимней мокроты, о чем-то договаривался с хозяевами. На следующий день, глядь, либо детей скопом уводили в приют, либо старшая дочь, вместо улицы, шла к кому-нибудь в услужение, либо отец, еще не совсем спившийся, получал наряд возить на клячонке камни для набережной. Можно, можно, можно помочь!

Намедни, свернув с Соборной площади, граф продирался меж еврейских лавчонок, пытаясь уяснить, как сдвинуть эту рухлядь саженей на сто от церкви и сколько будет стоить подобное предприятие. Из подслеповатого оконца ростовщика его заметил Пушкин. Воронцов ехал по грязной улице на ослепительном скакуне и казался существом иного мира — белый на белом, точно ангел смерти. Александр Сергеевич невольно прижал к животу руку с заветным перстнем-талисманом на сердоликовой печатке.

— Не скажешь ли, любезный Шолем, что здесь написано и убережет ли меня эта вещица от бед?

Ростовщик прищурился. Сдвинул на лоб круглые очки, примотанные к ушам бечевкой. И хитро поглядел на посетителя.

— Таки вы хотите знать, чья тут надпись? Вас надули. Сара, Шейна, гляньте, как в Кишиневе делают гешефт! Молодой человек, слушайте сюда, это, верно, проделки какой-нибудь дрянной шиксы, которая сбыла вам печать за талисман? Тут сказано: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Надпись для оттиска, она перевернута.

Пушкин смутился.

— Не думайте об этом, — ободрил его ростовщик. — Ступайте к Папе-Косте, он знает одного грека. Старого обиралу! Тот сумеет растолковать вам завтрашний день так же ясно, как я сегодня говорю: у моего клиента завелись деньги.

— Это ненадолго, — рассмеялся поэт. Получив гонорар от Вяземского, он поспешил выкупить кое-что из вещей: пару колец, пресс-папье в виде золотого негритенка со штанами из слоновой кости, письменный прибор.

Сверчок вышел на улицу в еще худшем настроении, чем брел сюда. Но мысль найти грека-гадателя застряла у него в голове. Это оказалось нетрудно. Хозяин трактира имел процент со всех, кого отправлял к прорицателю. Вечером того же дня Пушкин сговорился ехать с прощелыгой в степь.

— Гляди, шельмец, — поэт показал железную палку. — Я тотчас замечу, что ты врешь. Мне не раз гадали. И предрекли недоброе. У товарища все сбылось. Хочу знать, скоро ли мой черед?

Грек разразился каркающим кашлем и погрозил гостю костлявым пальцем.

— Ай, ай! Такой молодой, образованный господин! А тешит себя суевериями! Что мы можем знать, темные людишки? То, что у вас была цыганка, которую зарезали?

Пушкин отшатнулся. Такого он не рассказывал никому.

— Хорошо, я поеду с тобой. Но смотри, говори все начистоту.

Теперь он мучился сомнениями. У него была страсть выпытывать будущее. Еще в Петербурге вместе с приятелями Пушкин ездил к немке-гадалке Киргоф на Морскую улицу. Когда она раскинула на него карты, то сперва очень удивилась и принялась кланяться: «Вот важный господин! Быть вам в чести!» А потом вдруг резко смела колоду со стола. «Не надо. Все плохо». Но Пушкин настоял. «Вам умереть от белого человека. Бойтесь белой лошади и белой головы», — повторяла старуха. С тех пор, стоило поэту встретить блондина, он нарочно старался поссориться с ним, чтобы узнать, не тот ли это роковой Weisskopf.

Открытая коляска увезла Александра Сергеевича глубоко в степь. Старик правил сам, к одному ему известному месту. У камня на холме, напоминавшего очертаниями человеческую фигуру, грек спешился и велел ездоку оставаться в экипаже. Из-за облака вышла полная луна. В ее ярком свете колыхавшийся волнами ковыль отливал серебром.

— Что это за камни?

Старик не отвечал. Архипелажского грека задуло сюда сторонним ветром. Он был чужой среди кочевых курганов и гранитных баб с оспинами от ветра на плоских щеках. Но, дока в своем ремесле, гадатель чуял, где из-под земли тонкой струйкой поднимается черная тяга. Его приплясыванья и картавые заклиная насмешили бы прежних хозяев здешних мест. Но за неимением лучшего… Старик зарезал курицу, раскрутил ее за лапки над головой, кропя окрест глыбы кровью, и вымазал камень там, где, по его разумению, было лицо. Потом надолго затих. Лежал на холме, уткнувшись лицом в землю. Пушкину надоело.

— Бросай цирк! — крикнул он.

Тут лошади заплясали на месте, будто напуганные ночным ветром. Заржали, кося красноватыми глазами, принялись кусать уздечки и норовить встать на дыбы. Поэту пришлось их держать. Наконец гадатель встал, отряхнул штаны и поплелся к коляске. Вид у него был усталый.

— Вы будете великим. Даже очень. Много женщин пожелает вас.

— Женщин? — развеселился Пушкин.

— Вы не захотите щадить их. Никого. И вас никто не пощадит. Вы добрый человек. Сердце у вас мягкое. Но ум злой. Вы заставляете себя поступать жестоко. Думаете, если вы не обидете первым, обидят вас. Над всеми смеетесь, а сами не можете перенести малейшую шутку. Себе прощаете то, что в других зовете низостью…

— Довольно! — крикнул поэт. — Я вас не для того нашел, чтобы узнавать свои пороки. Грозит ли мне опасность? Кто меня преследует?

— Ваш друг. Ваша любимая. Ваш начальник, — вздохнул старик. — Не все зависит от вас. Дуло, нацеленное вам в грудь, не обязательно выстрелит. Бойтесь высокого белого человека.

— Блондина или седого? — быстро переспросил Пушкин.

— Что? А. Не знаю. Очень красивый, холодный. Кажется, иностранец.

Трудно было лучше описать Воронцова. В задумчивости Пушкин возвратился домой. На столе лежали неоконченные «Цыганы». Поэт затеплил свечу, начал было перечитывать, править строку за строкой и сам не заметил, как быстрое перо начертило профиль Милорда. Хмуро сдвинутые брови, капризно сжатые губы и ревнивая складка на лбу. Алеко. Мрачный красавец. Как ему раньше не приходило в голову?

Казначеев считал, что все входы из катакомб нужно заложить камнями, предварительно выгнав обитателей. Но Михаил Семенович распорядился сначала разведать, чьи грузы лежат в бесконечных переходах, и проследить, к кому из купцов тянутся нити от спрятанных товаров. Легко сказать! Саша не знал, как подступиться. А тут еще пропал Морали. Исчезновение такой колоритной фигуры трудно было не заметить.

Возможно, тунисец сбежал, чтобы не платить долги? Но отчего-то Казначееву в это не верилось. С некоторых пор он мрачно поглядывал на здешний воровской мирок. Прелестный город, а под ним целое гнездо порока — нищие, контрабандисты, мятежники. Не туда ли и канул опереточный корсар?

К счастью, в Одессу с новым докладом явился Липранди. И граф прикомандировал его к Саше.

— Полковник еще во Франции содействовал тамошней полиции, отыскивая роялистских заговорщиков. Работал с Видоком. Ему и карты в руки.

Саша с интересом воззрился на сослуживца. Невысокий, хрупкий, с тонкими длинными усами, кончики которых можно было бы закручивать за уши, тот имел вид человека, привыкшего есть с ножа, не боясь обрезаться. Правитель канцелярии осчастливил Липранди своими открытиями. Гость предложил ехать на Чумную горку, куда на весеннее солнышко подались нищие из подземных нор.

— Человек любит тепло, — рассуждал он. — А куда этим бедолагам деваться? Если бы у нас зима была, как в Италии, они бы вовсе ночевали на улице и не нуждались в крове. Сейчас нагородят себе шалаши, станут варить похлебку из отбросов. Пойдет у них жизнь.

Казначеев уже на подъезде к горе зажал нос. Вонь стояла нестерпимая. У подножия простиралась свалка. На гребне — некие подобия жилищ из досок, коробок и тряпья.

— Это вы бросьте, — одернул его Липранди. — Не вздумайте показывать, что вам подле них гадко. Ничего не расскажут.

Правитель канцелярии должен был смириться. Они оставили коляску и пешком поднялись по склону. Сперва им под ноги с дружным лаем ринулась целая свора собак — облезлых и костлявых. Из всех человеческих привычек обитатели здешних мест оставили одну — иметь подле себя четвероногое блохастое счастье.

— На что им псы? — поразился Саша. — Самим есть нечего.

— Сами не съедят, а этим отломят, — бросил Липранди. — Они с ними в обнимку в холода спят — греются. А сейчас шавки роются в мусоре и ничего не требуют.

«И откуда он все знает?» Будто поняв мысли Казначеева, спутник пояснил:

— Мне пришлось в Париже прошерстить немало подвалов и трущоб. Вы будете удивлены, но многие идут нищенствовать по своей воле. Им так легче.

Полковники уже поднялись к шалашам. На вершине гулял пронизывающий ветер с моря. Он хоть немного раздувал запах гнилья и немытых человеческих тел. Несметные стаи ворон покрывали горы мусора. Изредка к ним спускались ястребы, тогда черная братия с граем поднималась в воздух, уступая место более крупному сопернику. Оглядевшись по сторонам, Саша заметил, что местные жители вовсе не бездельничают. Перед ним было целое кочевье тряпичников, которые методично выбирали из гор мусора еще годные лоскутки и вещицы.

Дети сновали тут и там. Женщины раздували под котелками огонь. Старухи приглядывали за найденными сокровищами. Возле Казначеева раздался гомон ребячьих голосов. Сопляки вытянули из мусорной кучи картонного паяца с одной ногой и задергали его за веревки. Клоун задрыгался. Малышня покатилась со смеху и пустилась бегом по лагерю, размахивая находкой.

— Вам чего надо? — спросил гостей широкоплечий детина, по всему видно, присвоивший себе право распоряжаться.

Саша хотел осадить его, но Липранди сделал товарищу знак помолчать.

— Тебя, думаю, и надо, — сказал он. — Отойдем в сторонку. А то тут солидным людям не потолковать.

Детина осклабился, обнажив черные, съеденные почти до десен зубы, и жестом показал в сторону. Липранди достал из кармана серебряный рубль.

— Вот тебе, приятель, чтобы не думал, что мы покушаемся на ваше добро. Все, что нам нужно, немножко сведений. Кто-нибудь здесь слыхал про мавра Али?

Нищий пожал плечами.

— Что-то не припомню, кто такой…

— Вспоминай скорее. — Полковник все еще держал рубль в руках, не спеша отдавать. — На всю Одессу один негр. Мудрено о нем не знать.

— Мало ли черномазых бродит под землей. В темноте не разберешь… — Детина прикусил язык.

— Значит, в темноте? — переспросил Саша. — В катакомбах вы его видели?

Но Липранди снова остановил спутника.

— Будем в дурачки играть, или денег хочется?

Оборванец потянулся за рублем.

— Хорошо, только на меня не слаться.

— Какой разговор.

— Наши, которые намедни вышли из нор, поминали какого-то мавра. Проигрался он. А денег не отдавал. Вот его греки и затащили в подземелье. Хотели держать, пока не раскошелится. Но там какая-то у них вышла драчка. То ли он чего не то увидел, то ли ему что лишнее сказали… Врать не буду, не знаю. Если ехать за Карантинную гавань, там выход есть из катакомб. Лаз. Поищите у берега в скалах. Может, и найдете чего.

Липранди помрачнел.

— А что за греки?

Детина передернул саженными плечами.

— Вы смеетесь, господа хорошие? Папы-Косты греки. Какие же еще?

— Я вижу, ты парень смышленый, — полковник похлопал нового знакомца по спине. — Выуди нам тут пару-тройку человечков порасторопнее. По пяти рублей на нос получите за сведения, чьи товары внизу лежат. А ты, как начальник — десятку.

— Задаток? — деловито осведомился оборванец.

Липранди отсыпал по три рубля на рыло.

— Буду ждать завтра к вечеру, — предупредил он. — А теперь, Александр Иванович, поспешим. — Полковник взял Казначеева под руку. — Сдается мне, мы увидим в скалах нечто неприятное.

Действительно, полиция, которую они призвали, чтобы прочесать берег от Карантинной гавани, через час обнаружила тело тучного мавра. Его заприметили с лодки по красной рубахе. Было очевидно, что Морали скинули с высоты. Полицейские баграми зацепили негра и подтащили к борту. В боку у корсара зияла дыра, на усатом, добродушном лице застыло удивление. Отыскать в склоне лаз не составило труда, и начальник канцелярии пометил крестиком его местонахождение на карте.

Глава 12

Саранча

Май 1824 года. Одесса.

Михаил проснулся от того, что Лиза гладила его по плечу. Она еще не до конца разлепила глаза, но уже тянулась к нему. Наступало золотое время. После родов близость для женщин болезненна. Стоит проявить терпение. Почти как с девицей. Зато потом чувственность обостряется. Тогда муж бывает вознагражден. Граф заранее придумал себе подарок — морское путешествие в Крым на яхте, и дожидался только конца мая, чтобы сбежать от канцелярщины.

Накануне у него был плохой день. Почти провал. Казначеев и Липранди, опираясь на рассказы подземных осведомителей, сообщили наместнику список купцов, державших в катакомбах контрабандный товар. Греки и евреи. Можно было бы сразу наложить секвестр. Но у генерал-губернатора были иные планы. Идея пароходства гвоздем засела в голове.

Особыми ордерами Воронцов дал знать еврейским торговцам, что ждет их у себя к десяти утра. Каково же было удивление наместника, когда в означенный срок никто не явился. Он не ведал, что накануне замешанные в контрабанде купцы собрались на приморском хуторе Ланжерона, своего давнего покровителя.

— Напрасно ожидаете от него снисхождения, — сказал патриций старым клиентам. — Дядя нынешнего наместника канцлер Александр Романович за взятку от московских купцов ввел черту оседлости, и вы теперь можете торговать только в западных губерниях. Племянник не будет мягче. Конфискует товары. Да еще возбудит уголовное преследование.

Присутствовавшие переглядывались и кивали головами. Правду говорит. Истинно так.

— Не следует идти к нему на поклон, — подытожил прежний хозяин юга. — Мне доподлинно известно, что до царя доходят слухи о самоуправстве наместника и вскоре его сменят. Подождите.

Торгаши вздыхали. Боязно. Пока Воронцов — власть.

Михаил Семенович не был поклонником пословицы про гору и Магомета. Когда гора не хочет сдвигаться с места, ей показывают порох. На следующий день вышло распоряжение убрать с площадей корчмы и лавки на сто саженей от православных храмов, «ибо раздающиеся из них крики нарушают тишину и благолепие обряда нашего». Депутация лучших представителей общины явилась на порог графской канцелярии, как по мановению волшебной палочки.

— Очень рад вас видеть, — ласково встретил их наместник. — Так что? Потолкуем о ваших товарах с турецкой стороны? Предупреждаю, от исхода разговора будет зависеть полюбовное согласие насчет лавок.

Излишне говорить, что все мало-мальски состоятельные представители кагала вышли из канцелярии пайщиками нового пароходства. Их пример возымел влияние на греков. Но с этими портовыми драчунами нужны были свои меры.

Впервые историю о трех тысячах апельсинов граф услышал от почтенного Александра Скарлатовича Струдзы, чьи предки три поколения подряд заканчивали жизнь в Стамбуле от рук мстительных турок. На сей раз грек выступал от лица всей общины.

— Дело вкратце вот в чем, — заявил он, получив аудиенцию у наместника и располагаясь напротив Воронцова в креслах. — Вы, может быть, слышали, что городок наш в начале века погибал от неурожая и чумы. Испрашивать вспомоществования у императора Павла боялись. Как вдруг восьмого февраля тысяча восьмисотого года корабли моих родственников Струдза и Раксомати привезли в порт груз в три тысячи апельсинов. Их решено было послать ко двору. Раксомати доставил плоды, чем снискал благоволение монарха. В оплату за диковины государь вручил нам двести пятьдесят тысяч рублей. Струдза с компаньоном положили деньги в городской ломбард под десять процентов годовых. Ломбард выдавал горожанам ссуды, и помаленьку жизнь наладилась. Теперь мы хотим вернуть вклад. За четверть века сумма выросла. И город должен нам восемьсот семьдесят пять тысяч.

Воронцов чуть не присвистнул.

— Нам достаточно будет, если наш пай выплатят акциями будущего пароходства, — продолжал посетитель, — и мы получим в нем преобладающее коммерческое влияние.

«Не потратив ни копейки», — про себя добавил наместник. Подобное предложение таранило его идею насквозь. Еще не окрепнув, пароходство будет работать единственно на оплату апельсинового долга. Из него мигом сбегут настоящие пайщики.

— Мы поступим иначе, — задумчиво протянул граф. — В мае мне привозят из моих владимирских оранжерей три тысячи померанцевых деревьев с завязью. Вас не радует совпадение цифр? Остается лишь посчитать… За три тысячи заплатили двести пятьдесят, значит, по восемьдесят три рубля за штуку? Восемьсот семьдесят пять тысяч делим на восемьдесят три рубля, получаем…

Струдза обомлел. Ему и в голову не приходило, что проценты за четверть века можно отдать апельсинами. Однако Воронцов старался не терять чувства юмора. Он оторвал уголок бумажки, набросал на ней столбик с обидно длинным остатком, который можно было рассматривать как дольки.

— Получаем десять тысяч пятьсот сорок два апельсина. Первый урожай ваш. Продайте его на привозе. А деньги вложите в пароходство. Так будет справедливо.

Струдза поднялся.

— Я сообщу о ваших словах соотечественникам, — с достоинством сказал он. — Думаю, они будут оскорблены.

К вечеру уже весь город рассказывал о сделке века, потешаясь находчивости генерал-губернатора. Этой выходкой он купил сердца одесситов. В сумерки канцелярию забросали оранжевыми плодами. Злоумышленниками оказались портовые мальчишки, получившие за шалость по рублю. Следовало проявить твердость. Неделю каждая из сторон оставалась при своем. Но в начале мая к Казначееву зачастили греческие негоцианты. Они приходили по одному. И обиняками справлялись, можно ли еще вступить в компанию и нельзя ли сохранить это в тайне от соотечественников. Когда оказалось, что почти все повязаны одним крепким корабельным канатом, секрет раскрылся, к страшному возмущению Струдзы.

Кишинев.

Раевский отсутствовал в Одессе недели три. У него были дела в Васильковской управе, но долго задерживаться под Киевом он не хотел. Южная Пальмира притягивала его, как магнит. Там жила королева в башне из слоновой кости. Играла на рояле, а по вечерам выходила на балкон дышать морским бризом. Их последний разговор ошеломил Александра. Его выгнали! В Белой Церкви Лиза была более беззащитна. А здесь, чуть что, бросалась к мужу и загораживалась им от всего света.

Раевский не сомневался: Лиза принадлежит ему, они созданы друг для друга, чары надо снять. С такими мыслями полковник на обратном пути завернул в Кишинев, где, по слухам, старая Полихрони смыслила в любовной ворожбе, как римский папа в мессе. Александр переехал реку и приказал править по берегу Быка, пока не наткнулся на бедную мазанку с лошадиным черепом. Пушкин хорошо описал ему место.

Гость подошел к двери. Секунду помедлил. Потом стукнул согнутым пальцем. Створки распахнулись. Молодая сирена окинула его быстрым взглядом и, хотя он еще не успел слова молвить, бросила в теплый сумрак за спиной:

— Мама, к тебе!

Александр вошел. Центральная комната, где незваных гостей встречала пифия, была сплошь устлана коврами. Вытертые до коричневатого основания, они лишь кое-где топорщились островками цветной шерсти. На эти-то ковры ему было предложено сесть, что полковник исполнил с крайней брезгливостью. Старуха появилась не сразу. Как видно, она наряжалась для посетителя, что было совершенно излишне. Такой карги Александр в жизни не видел. Темный балахон и митра, расшитая каббалистическими знаками, только усиливали впечатление. Назвать Полихрони «доброй старушкой» Раевский бы не решился.

— Я беру за ворожбу двадцать пять рублей, — буднично предупредила хозяйка. — Моя дочь за песни и остальное пятьдесят, если, конечно, угодно будет с ней остаться.

Александр заверил, что готов заплатить всю сумму старшей из обитательниц мазанки, только бы ее колдовство подействовало.

— Жалоб нет, — отрезала Полихрони. — У вас имеется вещь, принадлежавшая предмету страсти? Можно ворожить и на имя, но золото надежнее.

Раевский снял с шеи медальон. Подумать только, Лиза подарила ему эмалевый портрет в 1817 году, и он долго не носил, а потом надел. После ее свадьбы.

— Даже локон! — старуха подцепила кривым пальцем темную прядку, спрятанную в медальоне.

Александр вздрогнул. Ему захотелось отнять у нее волосы Лизы. В прикосновении этой твари было что-то кощунственное. Полихрони помусолила прядь, понюхала, хмыкнула и кивнула. Помогавшая ей дочь развела огонь в переносном треножнике. Остро запахло сандалом.

— Подойди, дай руку.

Полковник подумал, что ведьма собирается гадать по ладони, но та вытянула нож с волнистым лезвием и знаком приказала закатать рукав рубашки. Он повиновался.

— Крови много не будет, — успокоила хозяйка.

Железо рассекло гостю кожу на предплечье. Темные, густые капли упали в огонь, и почти тут же старуха поднесла к лепестку пламени локон. Волоски затрещали и съежились. Полихрони отряхнула пальцы.

— Эта женщина тебя не любит, — презрительно бросила она. — Сам виноват.

Александр не скрыл раздражения.

— Ее можно вернуть?

Ведьма пожевала губами.

— Бросим карты.

Калипсо протянула гостю платок, чтобы остановить кровь, а ее мать тяжело проковыляла к столу и, достав из-за пазухи засаленную колоду, потребовала снять. В центр она положила трефовую даму, сверху — раскрытый медальон. Вокруг Лизы огромной звездой разметался пасьянс. Старуха начала поднимать карты, то фыркая, то качая головой, то бормоча под нос по-гречески.

— У тебя есть соперник, — наконец сказала карга. — Но он сам себя погубит. Не заботься о нем. Женщина много слез прольет из-за клеветы. Она вызовет большую страсть у большого человека. Счастья между ними не будет.

«Это Воронцов», — подумал Раевский.

— Счастья уже нет.

Полихрони покачала головой.

— Есть защита. Очень крепкая. Пока муж от нее не отвернулся, мне не достать.

— Что же делать? — взмолился Раевский. — Ты денег хочешь? Я дам больше.

— Дурачок, — рассмеялась гречанка. — Я говорю, что могу. А уж ты решай. В моей силе положить между ними остуду.

— И то хлеб, — вздохнул Александр.

Пифия вернулась к треножнику. Дочь придвинула туда высокий стул. Старуха взгромоздилась на него и взяла в руки белую трость. Помахивая ею над огнем, она мало-помалу впала в полузабытье, шепча заклинания на смеси греческого, древнееврейского и арамейского языков. Раевский недоверчиво следил за ней и чувствовал, что его крепко надули. Наконец Полихрони начал приходить в себя. Пот градом катился с ее лба, балахон взмок. Она выглядела так, будто пробежала версту по дороге в гору.

— Все, — заплетающимся языком объявила ведьма. — Деньги отдайте Калипсо.

С этими словами старуха сползла со стула на пол и упала бы, если б девушка не подхватила ее. Нимфа отвела мать за занавеску, где та, судя по скрипу, повалилась на кровать. Раевский стоял не шевелясь. Голос Калипсо вывел его из оцепенения.

— Вы останетесь?

— Нет. — Александр толкнул рукой дверь и с явным облегчением выбрался на улицу.

— От работы лошадь сдохла, — этими словами Казначеев начинал и заканчивал каждый день в канцелярии. Ждали, ждали тепла, дождались! Едва на полях показалась зелень, как с турецкой стороны явились тучи саранчи, которые где летели, а где прыгали, но везде пожирали всходы. Народ возопил о грядущем голоде. Чиновники молодой канцелярии — по большей части люди военные и привыкшие иметь дело с двуногим неприятелем без крыльев — содрогнулись. Один генерал-губернатор оставался тверд, как скала.

Он запросил у старожилов сведения, нельзя ли истребить сие библейское бедствие. Но услышал неутешительные рассуждения о гневе Божием. Оставалось уповать на закупки продовольствия в не тронутых египетской казнью местах, для чего следовало понять масштаб ущерба. Сколько десятин земли пострадало в каждом уезде и сколько голодных ртов рассчитывают на помощь с казенных складов. Канцелярия собралась в поход. Вооружившись тетрадями и перьями, все от полковников до коллежских регистраторов ехали считать и описывать.

Под трубные гласы и звон стремян в Одессу явился Вигель с известием, что Бессарабию тоже задело. Его немало позабавили изменения, произошедшие в городе. По приказу наместника названия улиц, прежде писавшиеся по-французски, заменили русскими. Со стен домов сняли таблички «Rue de Richelieu» и «Strada di Ribas».

— Наш граф — истребитель саранчи, освободитель цыган и борец за родную грамматику! — потешался Филипп Филиппович, сидя с Пушкиным у Сикара.

— Каких цыган? — не понял поэт. — Кишиневские новости до нас не доходят.

— Разве вы не знали, что цыгане крепостные? — подтрунил над ним Вигель. — Вы же, говорят, несколько месяцев провели в каком-то таборе. Все эти оборванцы в рабстве у бояр. Кочуют туда-сюда, воруют кур и лошадей, а часть награбленного уступают господину. Такой народ.

Сверчок был потрясен. Представить холопами кочевых детей вольности он не мог.

— Его сиятельство одним росчерком пера уничтожил старинное ярмо и пустил бездельников на свободу. После чего рухнул дом Варфоломея. Бояре видят в этом перст Божий.

— Дом Варфоломея упал? — удивился Пушкин. — Отчего?

— От снега, голубчик. — Филипп Филиппович налегал на ростбиф. — Вы же знаете, что папаша Пульхерицы оказался несостоятелен по откупам? Дом пристроили в казну, там теперь временная квартира наместника…

— Какая ирония! — воскликнул Пушкин. — Этот человек налагает руку на все, что прежде было мне дорого. — Милый сердцу Кишинев не устоял против натиска нового владыки. Хорошо хоть Инзову оставили управление делами переселенцев! — А что, Иван Никитич вспоминает обо мне?

— Передал вам целый короб домашних сладостей от «жипунясы» Катерины, — отозвался Филипп Филиппович. — Там и варенья, и пирожки, и дульчец, и сало нутряное. Чуть не со слезой говорил, прощаясь: «Как же так? Ведь он ко мне был послан. Понимаю, ему тут скучно. Но разве я мешал ему ездить куда он хочет? А у Воронцова будет ли ему хорошо?»

Пушкин готов был разрыдаться.

— Скажи ему… Скажи… А, ничего не говори! Я совсем не достоин его доброты.

В этот момент к Сикару явился посыльный из графской канцелярии и сообщил поэту, что дома его ждет ордер.

— Какой ордер? — не понял Александр Сергеевич.

— Известно какой, — деловито отозвался юноша. — Как всем чиновникам, состоящим в правлении Новороссийской губернии. О саранче.

Сотрапезники поспешили окончить обед и отправились в отель Рено.

— Какое мне дело до саранчи? — дорогой недоумевал Пушкин. — Уже полгода состою здесь ссыльным, и граф ни разу не обнаружил желания привлечь меня хоть к чему-нибудь. Да и гожусь ли я для канцелярии?

Дело выяснилось, когда поэт поднялся к себе. Кто-то безжалостно разгреб в стороны рукописи на его столе и на освободившееся место, ровнехонько посередине, положил бумагу, подписанную наместником:

«Состоящему в моем штате коллежскому секретарю Пушкину.

Поручаю Вам отправиться в уезды Херсонский, Елизаветградский и Александрийский. Явиться в тамошние присутствия и потребовать сведения: в каких местах саранча побывала, в каком количестве и какие учинены меры? После чего осмотреть пострадавшие поля и донести мне лично».

Кровь бросилась Пушкину в лицо. Он схватил Вигеля за руку.

— Вы видите! Видите?! Что я ему сделал?!

Пылая, как хворост, поэт кинулся искать фрак и чистые панталоны.

— Куда вы?

— В канцелярию!

Казначеев не удивился визитеру.

— Пришли за дорожными суммами?

— Какими суммами!? — заорал Александр Сергеевич, так что писаря вздрогнули. — Я шестисотлетний дворянин и не могу ловить в степи саранчу!

Казначеев поднял на него усталый воспаленный взгляд. Он не совсем понимал, что ему сказали. Но, увидев, что посетитель ломает тонкие пальцы, схватил его за локоть и втолкнул в кабинет.

— Чем вы недовольны?

Бешено вращая глазами, поэт потряс перед носом у полковника ордером.

— Это оскорбление. Формальное. Абсолютное. Граф видит во мне коллежского секретаря. А я, признаться, думал о себе кое-что другое!

— Сядьте, — потребовал Казначеев. — Успокойтесь.

Он налил воды из графина и протянул гостю. Его ровный голос возымел действие. Пушкин рухнул на стул, залпом осушил стакан, а затем, сделав над собой адское усилие, заговорил с расстановкой.

— Семь лет я службою не занимался. Я сам выбрал свою дорогу и смотрю на стихотворство как на ремесло, доставляющее мне пропитание и независимость. Граф не захочет лишить меня ни того ни другого!

— Но позвольте. Вы получаете казенное жалование…

Пушкин подскочил со стула.

— Эти семьсот рублей — паек невольника. Я готов от них отказаться, если не могу быть властен в своем времени.

Казначеев был поражен таким оборотом. Еще вчера они говорили с Воронцовым, что нет худа без добра и трагическое развитие событий — прекрасный повод привлечь Пушкина к делу.

— А то, глядите-ка, опять трое суток кутил на кораблях эскадры. Блевал, чуть за борт не вывалился.

— Я хотел бы удалить его из Одессы, — молвил граф. — На днях повторил в письме к Нессельроде эту просьбу. Желательно, чтобы перед переводом в другое место он сделал что-нибудь полезное. У меня тогда появился бы повод с похвалой отозваться о нем и, может быть, испросить награду. Скажем, увеличить содержание. Учитывая масштабы бедствия, он не станет лениться. Как дворянин, Пушкин не может отказаться от борьбы с общественным злом.

Выходило, что именно как дворянин ссыльный был задет болезненнее всего.

— Помилуйте, господин Пушкин. Многие выше вас чинами едут. Полковники, статские советники. Никто не почел себе за унижение…

— Повторяю, я отказался от всяких выгод службы, — отчеканил поэт. — Мое время принадлежит только мне. Я не могу принимать приказаний. Как не могу искать покровительства равного.

Раевский до слез смеялся, услышав о саранче.

— Помилуй бог, Пушкин! Да он просто ревнует тебя к своей жене, в гостиную которой ты зачастил.

Поэт вспыхнул. Он действительно в последнее время все обязательнее бывал на вечерах графини. «Онегин» продвигался, и чем далее, тем больше места захватывала Татьяна. Тем чаще профили Воронцовой появлялись на полях. Кроткий образ Элизы по временам сливался с деревенской барышней, теряя лоск большого света.

Уехать казалось выше сил. Да, конечно, граф ревнует. Разве может быть иначе? Внезапно Пушкин обнаружил, что ни разу не был приглашен в гостиную самого наместника. Там собиралось совсем иное общество. Большая пустынная зала делила между собой две приемных. В одной граф расположил бильярдную, где самозабвенно катал шары с разными плебеями из местных толстосумов. Они говорили о деле. Поставках пшеницы, откупах на соль, долблении скважин. Его сиятельство чувствовал себя как рыба в воде. Однажды Ризнич, желая польстить, стал хвалить английское воспитание, мол, приучает аристократов к трезвому расчету.

— Мой прадед — волжский купец, — рассмеялся Воронцов.

Нашел чем хвастать!

У графини веселились иначе. В ее гостиной сходились избранные. Здесь можно было говорить о музыке, о литературе. Чуть-чуть о политике. Не нарушая общую благопристойность. Когда Пушкин впервые пришел сюда, Элиза сказала ему:

— Мне предрекали, что я возненавижу вас. Это неправда. Мне кажется, вы очень добры. Но отчего-то дичитесь.

Александр Сергеевич хотел немедленно ответить какой-нибудь колкостью, но в графине все было так тихо и просто, что насмешка не пришла на ум.

— Я собираюсь подать в отставку, — насупившись, бросил поэт Раевскому.

— Ни в коем случае! — воскликнул тот, вскакивая со своего любимого дивана. — Ты должен поехать. Хотя бы для того, чтоб выглядеть жертвой. А уж я позабочусь раздуть историю о несправедливых гонениях. Публика будет в восторге. И Воронцов получит по заслугам.

Пушкин задумался.

— Как ты воображаешь меня в погоне за саранчой?

— Восхитительное зрелище! — Александр несколько раз хлопнул в ладоши. — Просьбу об отставке можно написать по возвращении. Ты благородно вынес тяжкий крест, но не в силах снести оскорбления.

Пять дней пути. Пот, жара, мерзкие насекомые, норовившие забиться под ворот рубашки и закусать до смерти. Скверные трактиры. А в голове одно — их сиятельства вот-вот уедут в Крым. И тогда Пушкин уже все лето не увидит Элизу. Будет задыхаться в пыли! А граф с супругой и толпой гостей поплывут на яхте…

Запретный плод сладок. Еще вчера поэту не было до графини никакого дела. Все его помыслы занимала Амалия. Пять месяцев он, как в лихорадке, видел одну женщину. Рисовал один профиль. Мучился черной ревностью. И на тебе! Перед глазами другая. День без нее — голгофа. С полпути Сверчок повернул к Одессе. Выехав 23 мая, он уже 28-го был на месте. Чем несказанно удивил знакомых.

— Где она? Скоро ли уезжает? — был его первый вопрос к Раевскому.

И тут выяснилось, что никто никуда не плывет. Во всяком случае, сейчас. У наместника расхворалась дочь. Английский доктор не говорит родителям ничего утешительного. А те, привыкнув терять детей, любую болезнь перетолковывают в самом ужасном смысле.

— Вот вам и египетские казни, — бросил Александр. — Сначала саранча. Потом первенец фараона.

Пушкину сделалось жаль малютку.

— Я слышал, девочка славная.

— Что не прибавляет славы ее папаше, — огрызнулся друг.

Он сам сильно страдал. Ему хотелось видеть Лизу, утешать ее. Он представлял, как она плачет. И как дурнеет от слез. Но рядом с ней был другой. Как часовой. Как тень Командора. Даже боль соединяла их!

Теперь еще примчался Пушкин! Кто его звал? Ловил бы себе саранчу на приволье! Александр изнывал от ненависти ко всему свету и от желания сказать Лизе о своих чувствах. Это была не любовь, а голод. Иссушающий. Вселенский. Если его сердце еще хоть день останется без пищи, оно лопнет от пустоты.

Он только и жил тем, что мог встретить кузину в театре, на вечере, у знакомых. Подставить ей стул. Подать упавший веер. Накинуть в прихожей шаль. Она избегала его. Но Раевский был неотступен. Теперь графиня затворилась с больной дочерью. Никого не принимала. Свет клином сошелся на ее склоненной за окном голове на фоне легкой занавески. Александр никому бы не признался, но, как мальчишка камер-паж, бегал в ночи под окно возлюбленной и стоял часами, хоронясь сторожей и собак.

Приезд Пушкина его не обрадовал. Зато, как ни странно, он отвлек и насмешил наместника. Почти одновременно с поэтом из Крыма прибыл Фабр. Алекс спешил сообщить, что Таврида не охвачена бедствием, а водное пространство сумеет остановить прожорливых насекомых. Вечером они с графом сидели в гостиной и потягивали джин.

— Забавный случай, — Воронцов хмыкнул. — Знаешь, тут у нас поэт. Пушкин. Прислал мне донесение. В стихах!

Саранча летела, летела

И села.

Сидела, сидела — все съела

И снова улетела.

Конечно, такое легкомыслие недопустимо. Я хотел на следующий день вызвать его и распечь как следует. Начал читать другие отчеты. Серьезные, подробные, длинные-предлинные. Тут и планы, и таблицы, и вычисления. Осилил страниц 30 и думаю — какой вывод? Сидела, сидела, все съела и снова улетела. Мне стало смешно, и гнев мой на Пушкина утих.

2 июня, через четыре дня после возвращения, Александр Сергеевич вручил Казначееву прошение об отставке.

— Я устал зависеть от хорошего или дурного пищеварения начальства, — сказал он. — О чем жалеть? О неудавшейся карьере? О жаловании? Мои литературные занятия дают мне больше. Естественно пожертвовать ради них службой.

— Но, оставаясь в штате, вы могли бы пользоваться дружбой и покровительством его сиятельства, — возразил правитель канцелярии.

— Дорогой Александр Иванович, — поэт передернул щекой. — Дружба и покровительство вещи несовместимые. Единственное, чего я жажду — независимость. Воронцов, как человек неглупый, сумеет обвинить меня во мнении света.

Казначеев сокрушенно покачал головой. На его глазах человек сам устремлялся в пропасть и не позволял себя спасти. Пушкин искал воли. Негодовал на графа. Умирал от желания видеть его жену. Обстановку разрядила только княгиня Вера Вяземская, прибывшая в Одессу 7 июня. Ее детям прописаны были морские купания. А муж надавал кучу поручений к Сверчку.

— Напишите супругу прямо: чтобы напечатать «Онегина», я готов или рыбку съесть, или на хер сесть, — при первой же встрече заявил поэт.

Княгиня решила, что Пушкин шалопай. Но, повинуясь материнскому инстинкту, взяла под свое крыло. Это была добрая и простая баба, которая утешала и бранила Сверчка на чем свет стоит.

Между тем маленькая Александрина начала поправляться, и ее наконец перевезли на дачу. Все прибрежные домики именовались хуторами. Вяземская исколесила несколько из них и с трудом выбрала один неподалеку от Рено. Прогулки на побережье и разговоры о здоровье детей сблизили ее с Лизой. Графиня позволила взять для Вериных малышей детскую повозку с пони. И не возразила, когда однажды на пешем променаде к ним присоединился Пушкин. Конечно, он без царя в голове, но присутствие другой дамы гарантирует благопристойность.

Летом море оживлялось облаками парусов. Лизе нравилось это зрелище. Стоя на валуне, она повторяла:

Не белеют ли ветрила?

Не плывут ли паруса?

После чего поэт, кусавший ногти в сторонке, окрестил ее княгиней Бельветрил.

— Замечательное имя! — погрозила ему пальцем Вяземская. — Прекрасная ветреница!

Лиза сделала вид, что не понимает двусмысленности. Но наперед решила в компании Пушкина больше не гулять. Они с Верой залезали на камни, ждали девятой волны и с визгом убегали от нее. Достойное занятие для матерей семейства! Безнаказанно дразнить стихию не стоило. Улучив момент, море подобралось к ним и окатило тучей брызг. Дамы, а заодно и Сверчок, оказались мокрыми с ног до головы. Пришлось идти переодеваться. При этом муслиновые платья так облепили фигуры женщин, что любо-дорого посмотреть. Лиза шла пунцовая. Вера хохотала. А Пушкин возбудился и принужден был прикрываться шляпой.

Все это страшно не понравилось графине, и она дала себе слово избегать подобных путешествий.

Липранди вцепился в Папу-Косту, как бульдог в палку. Полковник сердцем чуял, что хитрый грек знает больше, чем говорит. А поглядев на его сыновей-головорезов, и вовсе крякнул.

— Вас свезут под арест, — сказал им Иван Петрович по-гречески. — А имущество опишут. И отберут в казну. Лучше сразу рассказывайте, что с мавром не поделили?

Папа-Коста был свято уверен, что его вытащат из полицейского участка, благо все чины — знакомые. Ждал он помощи и от главного покровителя. Но после задержания трактирщика Ланжерон притих, словно и не его ручка была позолочена от ногтей до запястья в три слоя.

Между тем Липранди, тряхнув стариной, сам вел допросы.

— Воды в рот набрали? Или заступников ждете? — зло усмехался он. — Сразу скажу: никто ради вас мараться не будет. Есть шанс отмазаться. Выкладывайте, что знаете. Кто в катакомбах безобразит?

Трактирщик угрюмо переваривал сказанное. Точно камни в голове катал. Неделю. Другую. Понедельник и вторник третьей. Когда у младшего сына скрутило кишки от полицейской баланды, решился-таки кое-что буркнуть.

— Ваш мавр, эта, он гашиш возил. Хороший заработок.

— Гашиш? — Липранди глубоко потянул носом. Первый раз он попробовал травку в Париже у Видока, пробрало. Баловался, что греха таить. Уже вернувшись в Россию, женился, завязал. — И почем эта дрянь?

— У нас была осьмушка — четвертной. А он возьми да и пусти по червонцу. Разве дело?

— И вы решили его убрать?

— Ни-ни. — Грек замахал руками. — Только попугали.

— Знатно вы его попугали, — цыкнул на допрашиваемого Липранди. — У тебя в подвале нашли серьгу убитого с куском уха. С чего я должен тебе верить?

— Господин начальник! — Папа-Коста повалился полковнику в ноги. — Я трактирщик. Мне смертоубийства ни к чему. Ей-богу, попугать хотели. Он выигрыш не отдавал. А убили его те люди.

— Что значит, те? — передразнил Липранди. — Тоже контрабандисты? Петля по вам плачет!

Трактирщик снова замкнулся. Было видно, что он и сказал бы, да боится. Больше, чем суда и каторги. Это не понравилось полковнику. Подобным образом люди ведут себя, когда рядом незримо присутствует шайка или общество, которое шутить не любит. Папа-Коста никогда бы не сморозил лишнего, да его сбило с толку, что следователь по-гречески так и чешет. Принял за «своего».

— Неужели вы не понимаете? Наших там пруд пруди. Что от Этэрии наверху осталось? Одни начальники.

Липранди почесал в затылке. Повезло ему с национальностью. Мать гречанка, отец — француз. Сам русский.

— Стало быть, Морали убили этэристы? — уточнил полковник. — И гнездятся они в катакомбах?

— Я этого не говорил, — всполошился трактирщик.

— Сказали.

— Ответьте мне по всей справедливости, — Михаил Семенович призвал доктора Хатчинсона к себе в кабинет, — что это за болезнь? И есть ли надежда?

Англичанин с непроницаемым лицом застыл перед графом. Чего от него требовали? Правды? Она очевидна. Чахотка в ранней стадии. Девочка может прожить еще год, два, даже десять. Но рано или поздно… Впрочем, этого отцу незачем знать. Подобная откровенность может стоить эскулапу места. Между тем он честно выполняет долг. Без его усилий малютка не протянула бы и пары лет.

— Ваше сиятельство, — осторожно начал доктор. — Александрина весьма слаба. У нее и прежде проявлялись признаки врожденного туберкулеза. Но никогда так сильно, как нынешней весной. Вероятно, зима в приморском городе для нее сыровата. Возможно, лето у моря пойдет на пользу. Но холодные месяцы девочке надо проводить в более сухом климате. Белая Церковь идеальна.

Это был приговор. Значит, каждую осень Лиза будет уезжать от него. И появляться только после наступления тепла. Ведь Александрину она не покинет. Разве на неделю-другую, под присмотр бабушки. Очень тяжело. Но они выдержат. В конце концов, Михаил будет ездить к ним. Только бы не…

— Вы убеждены, что это… чахотка? — Впервые в жизни англичанин видел, чтобы серые глаза графа шарили по его лицу так искательно.

— Я хотел бы обнадежить вас, ваше сиятельство.

Воронцов поднял руку. Он уже овладел собой и не хотел показывать горе.

— Сколько? — Длинные губы наместника плотно сжались.

— Этого вам не скажет никто. Одни условия могут подтолкнуть болезнь. Другие приостановить.

— Условия будут лучшие. — В голосе генерал-губернатора слышалось отчаяние. — Возвращайтесь к своим обязанностям. — Он жестом отпустил врача.

Лиза вошла сразу как только за Хатчинсоном закрылась дверь. Графиня двигалась неслышно, и Михаил понял, что она рядом, только когда жена уткнулась лицом ему в спину.

— Какая пыль! — Граф стоял у окна и смотрел на улицу. — Хорошо, что вы перебрались в Рено.

— Саша почти поправилась. Что тебе сказал доктор?

Михаил помедлил.

— Что летом она может жить здесь. А холодное время… вам придется проводить в Белой Церкви.

— Мы сможем. — В тяжелые минуты Лиза преисполнялась решимости за двоих.

— Я очень виноват перед тобой. — Воронцов не знал, как выговариваются такие слова. — Если бы тогда, в Париже, я мог предположить… Я бы никогда…

Графиня не дала ему договорить.

— Будем терпеть. Это наш крест. Надо нести.

Глава 13

Полу-милорд

Июнь 1824 года. Одесса.

Коляска госпожи Ризнич, не спеша, скатилась с Польского спуска и доехала до конца Платоновского мола. Ее провожали несколько верховых — старые поклонники князь Яблонский и граф Собаньский — выводок пеших почитателей и целая толпа зевак. Первая красавица Одессы покидала город своего триумфа. Непризнанной, не принятой в высшем свете, воспетой Пушкиным и Туманским, нажившей тучу врагов и обожаемой ровно до тех пор, пока корабль, на котором она отправлялась во Флоренцию, не скроется из глаз.

Муж проведал о куртуазных проделках Амалии и, опасаясь, как бы не зашло дальше, отсылал ее на родину под предлогом расстроенного здоровья. Грустила ли она? И да и нет. Здесь было весело. Но весело будет и там. Глупо полагаться на верность молодых людей. Но за горизонтом ее ждала свора таких же жадных до улыбок и веселой жизни гуляк. А главное — красавец князь Яблонский по прошествии нескольких недель последует за ней через Польшу и Германию, чтобы найти во Флоренции. Пушкин был здесь совсем лишним. Но чтобы отвлечь внимание мужа от истинного счастливца, именно с поэтом Амалия прощалась нежнее всего. От него приняла последние стихи и усадила с собой в коляску. Хитрые дочери Евы!

Сверчок то хмурился, то бледнел. У него не было цветов. Тем временем остальные буквально засыпали бутонами набережную. Богини ступают по лепесткам! Яблонский легко взбежал по трапу на палубу. Бросил несколько слов капитану и начал распоряжаться погрузкой. Он вел себя по-хозяйски. Тем временем Ризнич сжимала в руках холодные от волнения пальцы поэта и ласково говорила ему что-то по-итальянски. Не важно, понимал он или нет.

— Неужели вы откажете мне в прощальном поцелуе?

— В самом дружеском. — Амалия хотела коснуться губами лба Пушкина, но тот подставил щеку.

— Ах вы, проказник! — Женщина чмокнула поэта чуть выше скулы. Потом поднялась, подала руку графу Собаньскому и величественно сошла на мол. На мгновение стало видно, как ее длинные ступни коснулись земли. Ноги царицы Савской! Почему гранит набережной не залит стеклом?

Еще пять минут, и она на борту. Кормилица рядом с ней держала на руках ребенка. Никогда больше… Губы сложились в последний поцелуй.

— Мне почему-то кажется, что она скоро умрет, — прошептал Пушкин, беря Туманского под руку.

— Она уже умерла.

Окрестности Алупки.

14 июня Воронцовы отбыли из Одессы на парусной яхте «Утеха». Вообще-то у Михаила Семеновича был пароход, построенный в Лизином имении Мошна. Он именовался «Надежда» и плавал по Днепру, привлекая внимание зевак. Граф вынашивал план перетащить чудовище через пороги и использовать в Херсоне для буксировки барж. Но при первой же попытке предложить путешествие под дымной трубой, опылявшей палубу сажей, дамы вознегодовали. Хоровое причитание с жалобами и оплакиванием туалетов возымело действие. Мужья признали жен отсталыми, но покорились.

Собралась веселая компания. Из Тульчина приехали Киселев с Софи, из Константинополя вернулся Нарышкин с Ольгой и еще множество гостей. Все парами. Это было негласное, но непременное условие. Генералы ехали отдыхать.

Стояла солнечная, ветреная погода. «Утеха» взяла курс на Гурзуф и при попутном ветре надеялась достичь его дня за четыре. Впрочем, путешественники никуда не спешили. Они намеревались приставать в понравившихся местах, обследовать берег и наслаждаться праздностью.

На другой день их ждало испытание. Дамы решили купаться. Для этого яхта подошла поближе к берегу, где вода прогрелась до самого дна. Трудно вообразить что-нибудь более комичное, чем попытки светских людей, не оскорбляя нравственности друг друга, разойтись, кто на нос, кто на корму, и оттуда спуститься в море. Однако предварительно прекрасная половина должна была ослепить мужей купальными костюмами, которые только входили в моду. Узкие платья из светлых ситцевых материй, перчатки до локтей, облегающие голову шляпки. Все это выглядело нелепо, но вызывало бурный восторг.

У графини была чудесная матроска из белого хлопка. Ольга демонстрировала наряд турецкой одалиски с облегающими шальварами и узкой безрукавкой. Софи ограничилась батистовой рубашкой с таким числом рюшей, что напоминала курицу-хохлатку. Генералы, не дрогнув, перенесли демонстрацию модных извращений, а когда дамы убежали на корму, вступили в позорный сговор купаться по-дедовски, не напяливая на себя мерзкого полосатого тряпья a la цирковые атлеты.

Когда морские ванны были закончены, нимфы вышли на палубу и расселись в легких креслах, подставив ветру распущенные мокрые волосы. Им принесли свежевыжатый апельсиновый сок с тонкой пленкой бальзама поверху. Дамы могли простудиться!

— Все бы хорошо, — сказала Софи, пригубив из бокала и прищурившись на солнце. — Но кое-чего не хватает.

— Чего же? — насупилась Лиза, которую, как хозяйку, задели такие слова.

— Доброй половины адъютантов твоего графа, милочка! — рассмеялась госпожа Киселева. — А то наши мужья опять пошли играть на бильярде.

— Меня бы сейчас развлекли Пушкин и Раевский, — вставила Ольга.

Графиня вспыхнула.

— Меня они только стесняют.

— Шутишь? — удивилась Нарышкина. — Для того и нужны кавалеры, чтобы супруг не чувствовал себя в безопасности. А твой Михаил, кажется, даже не задумывается о подобных вещах.

— Какое тебе дело до моего мужа? — рассердилась Лиза. — У тебя есть свой.

Сестры на мгновение замолчали, а потом начали заразительно хохотать:

— Свой надоедает!

— Чужой тоже!

Вечером, когда Воронцовы остались одни, графиня с нарочитым равнодушием спросила:

— Тебе нравится Ольга?

— Ольга? — не понял Михаил. — Она может не нравиться?

Развязность его тона обидела Лизу.

— Пойдем, погуляем часок. Мы же пристали где-то. У меня голова болит.

Граф не стал возражать. Южная ночь, тихая и теплая, подкралась на кошачьих лапах. Их гости еще курили у бортика, еще разговаривали кто где, намереваясь любоваться россыпью звезд. Никто не выказал удивления, когда хозяева сели в лодку и отчалили к берегу. Места не были дикими. Сплошь усадьбы да виноградники. Днем проплывали дачу адмирала Мордвинова, потом Ливадию Ревелиоти, Ореанду, чью, Михаил не помнил. Где-то поблизости, в глубь побережья, находилась Массандра, которую старуха Браницкая подарила внуку Семочке «на зубок». Следом была Гаспра князя Голицына с замком посреди английского сада. Обедали у Льва Нарышкина в Мисхоре — райский уголок в розах. Где они теперь, Воронцов сказать не мог. Но, судя по каменному молу и баллюстраде, поднимавшейся за полоской пляжа — не у рыбачьей деревни.

Подав жене руку, он высадил ее и втащил лодку на гальку. Стоило бы набросать песку. Ноги сломаешь! Лиза несколько раз споткнулась. Муж поднял ее и донес до ровного места.

— Боже, сколько деревьев! — не поверила она. — Ты здесь видел что-нибудь подобное?

— Нет. — Граф покачал головой.

Южный берег обживался и обсаживался богатыми владельцами. Но обычно кустарники и даже крупные тропические цветы вымахивали тут выше недавно принявшихся сосен и буков. Роще же, обступавшей их, было лет тридцать или больше. Среди сплошной зелени угадывались стройные силуэты кипарисов, раскидистые кроны платанов. Постучав пальцем по одному из стволов, Михаил удивленно присвистнул.

— Пробка! Это пробковый дуб.

Кто и когда завел все это разнообразие? Благодаря звездам ночь была светлой. И супруги без опаски взбирались по тропинке между кустистым земляничником. То справа им попадалась пальма, то слева араукария.

— Мы в плену у Черномора, — прошептала Лиза.

Еще немного, и путешественники уперлись в невысокую скалу, похожую на лежащий горный хребет, только совсем маленький. Воздух сильно отдавал смолистыми ароматами. Значит, поблизости были сосны. Выбравшись на одну из полян, открытых к морю, спутники увидели высоченный ливанский кедр. Трава под ним была мягкая и густая благодаря тени, не позволявшей солнцу бесчинствовать.

— Кажется, пришли. — Михаил кинул сюртук на землю.

Лиза послушно опустилась рядом с ним и поделилась краем шали. Теплый ночной ветер гладил их по лицам. Далекая яхта казалась игрушечным корабликом в тазу.

— Вы сомневались в моих чувствах? — Граф подтолкнул жену на траву. — Доказательства принимаются?

Принято было все. Смешно вспомнить, что час назад ее беспокоила болтовня двух трещоток.

Наутро обнаружилось, что место называется Алупка. И принадлежит оно… графу Воронцову, который год назад купил его, узнав, что еще Потемкин высаживал здесь деревья.

— Это наше, — с некоторым конфузом признался наместник.

— Кто бы мог подумать?! — рассмеялась жена. — Косари, чье сено косите? Маркиза Карабаса!

Одесса.

Ризнич была не единственной дамой, с которой Пушкин простился в эти дни. Умная и язвительная подруга Раевского Каролина тоже умчалась к своему старичку. А без нее дом Александра потерял половину очарования. Неприступная в большом свете, Собаньская становилась восхитительно циничной в узкой компании. От Раевского Сверчок знал, что Каролина — шпион. Это еще более раззадоривало его.

— Неужели ты не ревнуешь ее к Витту?

— Была нужда!

Поняв, что может больше не увидеть Собаньскую, Пушкин попытался добиться благосклонности быстрым натиском.

— Вы смеетесь над моим нетерпением! Вам доставляет удовольствие обманывать чужие надежды! Вы демон. Дух отрицания. Самые искренние слова в вашем присутствии смешны…

Каролина могла перечислить романы, из которых выдрана та или иная фраза. Раевский, торчавший в соседней комнате, помирал со смеху.

— Благодаря вам я познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении. Вы прекрасны, но и вы когда-нибудь увянете…

— Стоп. — Каролина со стуком опустила ладонь себе на колено. — Довольно. Вы говорите чушь.

Пушкин осекся, не понимая, чем рассердил ее.

— Дитя мое, вас надо учить. Не понимаю, почему Александр до сих пор этим не занялся.

— Делаю, что могу, — отозвался Раевский.

— Этого недостаточно. — Приговор достойной дамы был суров. — Воспитание чувств и воспитание языка — одно и тоже. Если в стихах к женщинам вы так же красноречиво донашиваете платья Байрона и Шенье, я не удивлена тем, что слышу тысячи историй о ваших увлечениях и ни одной о связи.

— Я не мальчик, — оскорбился поэт.

— Хвала Всевышнему. Стоит заплатить за любовь портовой девке и считать себя мужчиной! Вклад не принимается. Я говорю о светских женщинах. О тех, чьи сердца можно приколотить в охотничьей зале, как трофей.

Из-за стены послышались хлопки.

— Каролина, брависсимо!

— Перечислите их.

Пушкин сник.

— Между тем автору, чья популярность на глазах превращается в манию, надобно поддерживать ее не только стихами. Ваши вздохи по дочкам откупщиков никому не интересны. Зарубите себе на носу: дичь должна быть крупной. Чем выше дама, тем громче скандал.

— Чем громче скандал, тем выше продажи, — отозвался из соседней комнаты Раевский.

— Я готова поощрить юное дарование, — с подкупающей откровенностью призналась Каролина, — но только после того, как оно продемонстрирует должный класс. Так и быть, я позволю вам щегольнуть именем Собаньской в своей коллекции. Однако сначала там должно появиться имя другой графини. Надеюсь, вы меня понимаете? — Лукавая улыбка зажглась на ее губах. — А то мне с моим титулом неловко будет среди купчих и дочерей пиратов. Да-а, и не забудьте, что шумный скандал обычно венчает трубный рев рогоносца. Поединок — лучшая развязка драмы.

— Публика рыдает и рукоплещет. — Александр с чайником в руках наконец застыл на пороге.

— Но, — Каролина подняла палец, — лишь в том случае, если роль сыграна безупречно, никому не жаль обесчещенных супругов. Все в восторге от героя-любовника. Лорд Байрон, ваш поэтический двойник, умел именно так обставлять свои похождения.

Окрестности Алупки.

Михаил стоял на носу яхты и держал в руках письмо отца. Он получил его еще в Одессе и взял с собой перечитать. Зимой наместника осчастливили «Проектом положения о правах татар», на который теперь следовало отвечать. Сия важная бумага вызрела в недрах Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, где ни один чиновник в глаза не видел Крыма. Воронцов прихватил документы на борт и намеревался раздраконить в пух и прах. Для этого нужно было собраться с духом, а внутренней поддержки он привык искать у родителя.

Однако на этот раз рассуждения старого посла как-то не ложились в колею его собственных. Немудрено. Семен Романович давно жил вдали от родины, на покое, а в лучшие годы мало соприкасался с делами южных провинций.

«Крым — не есть центр подвластных вам территорий, — писал старик. — Его необходимо привести в порядок, имея в виду выгоды прежних жителей. Полуостров пребывает в запустении уже пятьдесят лет с момента, не скажу завоевания, а скорее ловкого похищения у хана. Только коренные обитатели могли бы сделать этот край цветущим».

Губы Михаила иронично дрогнули. Прошло полвека, а отец так и не простил обид. Быть может, мнимых. Он по сию пору ненавидел светлейшего князя, давно покойного, и отказывался признавать очевидное. За что ни схватись: за колодцы ли, дороги ли, верфи — генерал-губернатор на каждом шагу натыкался на исполинские следы предшественника. Слов нет, изгаженные ришельевско-ланжероновским нерадением, но все еще заметные. Разведка недр, крепости, первые школы и больницы — все было заложено тогда и не поправлялось с тех пор ни разу.

Внезапный порыв ветра вырвал листок из пальцев у Воронцова и швырнул на волну. Наместник ахнул. Он любил и почитал родителя. Однако хлопотное наследство светлейшего князя требовало мыслить своей головой.

— Лиза. Спустись ко мне в каюту. Я тебе подиктую.

Случалось, у Михаила болели глаза. Утомление от бумаг. Правда, иногда резь предшествовала приступам лихорадки, и жена с тревогой скользнула взглядом по лицу графа. Но, не найдя ни желтизны, ни бледности, успокоилась.

— Готова? Пункт четвертый. «Запретить продажу земельных участков всем лицам, кроме жителей тех деревень, в чьем округе находятся новые наделы». Сие правило оттолкнет от покупки имений в Крыму людей промышленных и трудолюбивых. А они одни могут привести здешний край в цветущее состояние.

Михаил почти буква в букву повторил слова отца, но… в отношении переселенцев. В его наместничестве жило два с половиной миллиона православных на триста тысяч мусульман. Со всеми он хотел ладить. Однако вековой сон под чинарой его не радовал.

Лиза записала, облизнула губы и подняла глаза на мужа.

— Так. На чем стали? А, дикость местных нравов. Пункт шестой. «Передать заведование земской полицией помещикам». Сия мера губительна для правосудия. В Крыму большая честь землевладельцев — татарские мурзы, самовластно управляющие бедными жителями. Заведование полицией будет для них источником злоупотреблений, тем более что закон магометанский запрещает татарам жаловаться христианину на своих единоверцев.

Вообще, следовало перевести «Проект положения» на татарский язык, посоветоваться с муфтием и выборными от местных жителей. Они и сами накидают возражений. Эту затею Воронцов отложил до возвращения из путешествия. В Херсоне есть типография и чиновники, владеющие языком.

Лиза старательно возила свинцовым карандашом по бумаге.

— Получается, туземцы — главная беда?

— Как в любой колонии. — Михаил пожал плечами. — Пришлые явились сюда зарабатывать деньги и вынуждены ладить друг с другом. Коммерция их связывает. А те, кто жили раньше, имеют свой уклад. Не кипят желанием включаться в общие дела. Более всего боятся посягательства на свои права. Надо быть осторожным, чтобы не спугнуть их.

Одесса.

— Дело растет как снежный ком. — Липранди считал своим долгом обо всем сообщить Казначееву. — Контрабандисты — полбеды. Еще и этэристы затесались!

Утром в пятницу полковник пришел к правителю канцелярии и они с видом заговорщиков затворились в кабинете наместника на ключ.

— По возвращении граф должен получить от нас полные сведения. — Липранди бросил на собеседника быстрый взгляд. — Вы вчера пили?

Саша маялся головой. Да, пил. И имел на это право. Во-первых, Воронцов уехал. Во-вторых, Варвара Дмитриевна решительно отказывалась принимать его ухаживания.

— Иногда пороки сильнее нас. И какая бы ни была девушка…

— Я бросил ради покойной жены гашиш, — оборвал его Липранди. — Итак, к делу. Думаю, надо устроить рекогносцировку на месте. Есть много ходов, через которые можно проникнуть в катакомбы. Но все они более или менее известны нищей братии. Мы сразу попадемся на глаза. Вы говорили о лазе в доме Гагариной.

— Я приказал его заделать, — развел руками Саша.

— Не лишним будет узнать, выполнено ли ваше приказание.

Полковник как в воду глядел. Оказалось, что Варвара Дмитриевна, приняв телеги с камнями, велела свалить булыжники в углу двора, а ход через подвал оставить нетронутым.

— Я знала, что дыра пригодится.

— Сударыня, мы очень просим сохранить наш визит в тайне, — строго предупредил ее правитель канцелярии. — Вам не следует самой идти за нами. Что бы ни произошло и сколько бы времени мы там не оставались. Это может быть опасно.

Варя пожала плечами: мол, пожалуйста.

Офицеры миновали комнату-склеп и спустились вниз по хорошо знакомым Саше ступеням. Они взяли с собой и веревки, и факелы. Но предпочли не зажигать огонь сразу. Постояли немножко в темноте, давая глазам привыкнуть, и двинулись в глубь хода, уводившего из подвала в крипты. Сначала ничего необычного не происходило. Спутники достигли места, где лаз заканчивался и начинался широкий подземный коридор. Вышли в него и побрели на отдаленный шум моря. То и дело им попадались остатки стоянок подземных обитателей. То костер, холодный пепел которого сдувал с полу сквозняк. То груда брошенного тряпья, шевелившаяся от кишевших в ней крыс. Но самих нищих и след простыл. Они грелись наверху на солнышке. Несколько раз в боковых ответвлениях от главного хода офицеры видели настоящие склады, заполненные тюками или ящиками.

Спутники отправлялись туда и, как могли, исследовали груз. Приходилось зажигать факел. Иногда Липранди, поддев длинным ножом, вскрывал упаковку. Табак, кофе, чай, шелк, шерсть, ливанские благовония. Все попадало сюда с кораблей, разгружаемых прямо в море, привозилось на лодках к берегу и пряталось в каменных кишках Одессы. Саша помечал на нарисованной карте крестиками места складов, но не был уверен, что план точный.

Наконец спутники достигли просторной пещеры с низкими сводами. Возможно, когда-то тут было озеро, но оно вытекло, оставив после себя глубокую нишу. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, какие вещи лежат в продолговатых, крепко сбитых ящиках. На армейских магазейнах такого добра полно. Липранди присвистнул.

— Здесь хватит тысячи на три! Вся армия Ипсиланти ушла в катакомбы?

— Не верится, — пожал плечами Саша. — Кто разбежался, кто подался в разбойники. Чтобы сидеть под землей, нужна адская дисциплина. Ее у греков нет. Может, они торгуют оружием?

— Или хранят его для чего-то, — вставил Липранди. — Надо понять: отправляют отсюда ружья или принимают?

Последнее показалось Саше диким. Ясное дело — оружие нужно восставшим, его закупают в России и тайно отвозят за море. Хотя… почему тайно? Казначеев даже остановился, так его поразила собственная мысль. Грекам помогают вполне открыто. Если не солдатами, то деньгами, продовольствием и вооружением. Можно не прятать ящики с патронами, их без малейшего смущения деловито грузят в Карантинной гавани на суда. Чтобы подтвердить свою мысль, Саша при помощи ножа вскрыл один из ящиков. Ружья оказались итальянского производства.

Липранди резко стукнул факелом о стену. Он хотел разом затушить пламя, потому что услышал в галерее шаги. Кто-то приближался к ним, и, судя по топоту и возбужденным голосам, это была компания человек в десять.

— Прячьтесь, — полковник успел окликнуть правителя канцелярии.

Казначеев метнулся за ящики, но было поздно. В пещеру ворвалась небольшая толпа. В руках у троих были факелы, так что света хватило и чужаков заметили сразу. Видно, чьи-то неусыпные очи следили за этим складом, и чуть только незваные гости приблизились, тень метнулась к хозяевам предупредить.

Завязалась драка, в которой господа полковники показали себя с лучшей стороны, выведя из строя четверых. На помощь к оставшимся прибежало еще пятеро, и сопротивление стало бесполезным. Шпионов связали и пинками усадили у стены.

Судя по разговору, их пленили греки. Ни на тряпичников, ни на нищих эти люди не походили. Сносно одетые, относительно сытые. И явно владевшие кое-какими боевыми навыками. Сомнений не вызывала их принадлежность к Этэрии.

Липранди попытался заговорить с ними по-гречески, но не получил ни слова в ответ. Подобрав избитых товарищей и еще разок как следует врезав чужакам по ребрам, хозяева склада подались из пещеры, оставив пленников под присмотром двоих молодых. Возможно, среди них не было сейчас командира, чтобы принять решение об участи свидетелей. В свете судьбы Морали будущее представлялось плачевным.

Прошло около часа. Пленники сидели, привалившись к стене, и слушали, как падают с потолка капли.

— Говорят, за тысячу лет может накапать целую сосульку, так что пол соединится с потолком, — прошептал Саша.

— Боюсь, что в сосульки превратимся мы, — мрачно пошутил Липранди.

В этот момент раздался странный звук. Он походил бы на выстрел, если бы не был таким глухим. И тотчас один из охранников начал заваливаться на сторону. Второй было вскочил, но отшатнулся и попятился. В пещеру вступила Варя, держа в одной руке пистолет, а в другой — вышитую подушку-думку со здоровенной дырой в центре. Поняв, что подушка больше ни к чему, девушка выронила ее на пол и навела дуло на оставшегося в живых цербера. Момент был настолько нелеп, что Казначеев зажмурил глаза. Нужно быть полным идиотом, чтобы отступать от пустого пистолета! Ни при каких условиях воительница не успела бы перезарядить. Но неопытность, помноженная на испуг, заставила молодого грека повиноваться. Варвара Дмитриевна очень красноречиво пошевелила дулом. Давай, мол, развязывай. Разбойник наклонился над пленными.

Как только он распутал руки Липранди, тот схватил парня за запястья и шарахнул головой об ящики. Страх, что дурачок вот-вот опомнится, придал полковнику силы. Только когда охранник потерял сознание, Липранди поспешно развязал веревки, стягивавшие его лодыжки. Варя тем временем освободила Казначеева.

— Что вы сделали? Зачем? — напустилась она на Липранди.

Но оба полковника с таким видом шикнули на нее: «дура!» — что девушка опешила.

— Вы из пальца собирались стрелять во второго? — Саша до боли сжал руку Волконской. — Кто вас звал?

Возмущению княжны не было границ. Она пустилась бы в упреки, но Казначеев потянул ее прочь, и они втроем пустились бежать подальше от проклятого склада. Минут за двадцать спутники достигли «своего» лаза. Еще пара шагов, и горе-разведчики очутились в узком проходе, уводившем их от основной галереи.

— Вы неблагодарные, самоуверенные олухи! — Варя не сдерживала гнева. — Я рисковала ради вас, а вы меня обзываете.

— Тише, тише! — Мужчины толкали девушку вперед и сами спешили как могли. — Вы, стало быть, шли за нами?

— Да, — обиженно пыхтела та. — А когда увидела, что случилось, вернулась в дом, взяла пистолет и подушку…

— Но почему вы не отправились в полицию? — перебил ее Саша. — Раз узнали, что мы в беде?

Волконская даже приостановилась на секунду. На ее лице отразилась растерянность.

— Вам это даже в голову не пришло! — констатировал Казначеев. — Вы поступили опрометчиво. Если бы на месте того парня был человек поопытнее, он бы бросился на вас и, возможно, убил. Вы погубили бы себя и не помогли нам.

— Простите. — Княжне нелегко далось это слово.

— Пришли. — Липранди нащупал руками лестницу. — Вы бы, Саша, лучше оценили храбрость своей дамы.

— Сегодня же заложу этот проклятый ход! — Казначеев не внял совету друга. — Ваши дворовые, Варвара Дмитриевна, сделают это под моим личным присмотром!

Окрестности Карасубазара.

Ольга ехала верхом и тараторила без умолку. Лиза готова была ее убить. Внимание мужчин волей-неволей приковывала щебечущая красавица. Даже Михаил, всегда отзывавшийся о жене брата с сарказмом, не мог оторвать глаз и глупо смеялся на каждую шутку.

С графиней сейчас разговаривал один Киселев. Заметив, что та слушает рассеянно и время от времени бросает несчастные взгляды на мужа, он дал лошади шенкеля, подскакал к Михаилу и быстро сказал ему несколько слов. Лиза внутренне сжалась. Воронцов дважды с крайним удивлением обернулся в ее сторону. На его лице была написана полная растерянность. Граф придержал коня и поравнялся с женой.

— Ты напрасно сердишься…

— Я вовсе не сержусь!

В этот момент сверху над тропой раздались выстрелы.

Караван наместника двигался к Отузам. Гости, слуги, погонщики лошадей для поклажи. Растянулись порядочно. Где шагом, где рысью. Почти никогда галопом. Дороги — дрянь. Во многие уголки генерал-губернатор заглядывал впервые. По Таракташскому тракту недавно выловили банду Мустафы Чалаша, потом еще одну Решеид-аги — вольных джигитов. Теперь объявился Алим, защитник Магомета. И всякий раз уходил от воинских команд. Горы. Пещеры. Тысячи выдолбленных в известняке нор…

В Карасубазаре наместник говорил с градоначальником Жизневским. Тот не показался ему раззявой. Напротив. Сутками в седле. Клял себя последними словами, что не может взять Алима.

— Местные помогают. Здесь все разбойники. От мала до велика. Им дай волю, за ночь пришлых вырежут.

И правда, край был враждебен. Люди не выходили из деревень встречать генерал-губернатора. Точно вымерли. На воротах засовы, на окнах ставни, только ветер гнал по пыльным улицам перекати-поле.

— Как прижмем, так утекает злодей из Крыма в линии.

Тогда Воронцов не поверил Жизневскому. Оправдывается. Но теперь думал: почему нет? Если шайки еще и переправляют контрабанду, как говорил Казначеев, то самое им место скрываться в поселениях у Витта. Оттого и трудно ловить, что все начальство повязано.

Сверху, из кустов ракитника, прогремело еще несколько выстрелов. Были видны струйки дыма, поднявшиеся над зеленью. По ним следовало бить. Но сразу никто отреагировать не успел. Упало две лошади. Впереди каравана вскрикнул раненый проводник. Михаил соскочил на землю и буквально сдернул Лизу с седла. Толкнул за камень. В тюках было оружие. Но попробуй подберись теперь к тюкам!

Такой наглости, как нападение на себя, генерал-губернатор не ожидал. А следовало. Сколько раз колесил по наместничеству! Заглядывал в самые гиблые места. Ничего. Надо было хотя бы ружья расчехлить. Или уж не срезать через Кизильташ! Лошадей удалось увести с дороги вниз по склону. Велев жене не высовываться, Михаил сполз на животе по известняковой осыпи и под защитой орешника пробежал к поклаже. Там уже разбирали оружие, и через несколько минуту в ответ нападавшим захлопали выстрелы.

Гости в основном были военные. Явление разбойников их даже развлекло. Сам Воронцов сгорал со стыда. Пригласил прокатиться! Он не знал ни размера шайки, ни где именно та засела. А вдруг Алим обойдет караван с тыла? Прекращение огня не означало, будто бандиты ушли. Они не видят людей и потому не стреляют. Но стоит вернуться на дорогу…

Ольга расседлала своего пегого коня и ударом хлыста послала вверх по склону. Низкорослый татарский жеребчик выскочил из-за камней и почти тут же захромал, срезанный пулей. Не добежав до поворота, он упал, издав протяжное жалобное ржание. Их обложили всерьез. Помощи ждать неоткуда.

— Надо послать в Отузы гонца, — сказал Киселев.

— Лучше в Карасубазар. Никто не знает, чью сторону примут местные.

— Может, попробуем прорваться?

— С женщинами?

Спор был прерван новыми залпами. Но теперь уже стреляли не в сторону дороги, а высоко над ней, в зарослях тиса. Казалось, там завязался бой. Эхо гулко отдавалось от стен ущелья. Только потом Михаил узнал, что место называлось Девлен-дере — Пропащая балка. Послышались крики, и вниз на тропу стали скатываться люди с ружьями и без. И опять никто ничего не успел сказать, потому что Ольга, державшая дамский пистолет-терцероль, открыла по неизвестным огонь.

— Да прекрати же ты! — взвыл Лев, в бешенстве выбив в нее оружие из рук.

Но было поздно. Разбойники кинулись на путешественников, путешественники на них. Выше по склону тоже слышались крики и шум побоища. В довершении ко всему из-за поворота появилась внушительная толпа с буковыми кольями. Она вклинилась между дерущимися и попыталась защитить гостей.

— Что они кричат? — спросил Михаил у Туманского, бессменно исполнявшего при нем роль переводчика.

— Это отузские татары. Требуют, чтобы Алим не причинял вам зла. Или путь убирается с их земли.

Но Алиму и самому приходилось несладко. Оказалось, что содержатель кофейни из Отуз позарился на награду и выдал пещеру в Кизильташе, где пряталась шайка. Жизневский взял след, но никак не предполагал, что поспеет как раз тогда, когда бешеный джигит нападет на генерал-губернатора.

Не прошло и получаса, как все было кончено.

— Вы нас спасли, — сказал наместник, разглядывая связанного Алима.

Жизневский стоял рядом и потирал кулаки-гири. На телеге разбойника отвезли в село, где заковали в кандалы. Странно было видеть стройного, почти хрупкого юношу с первым пухом на подбородке и знать, что он с саблей один выходил против дюжины.

— Кафеджи сказал: разбойникам было известно, что едете именно вы. Потому отузские и взбесились. Они вас помнят. Но ведь кто-то же навел эту свинью. — Градоначальник толкнул Алима в плечо.

— Надо его допросить.

Жизневский пожал саженными плечами.

— Я этот сорт знаю. Может и не сказать, хоть кожу дери.

У оставшихся в живых бандитов удалось выяснить, что накануне к атаману приезжал верховой. Русский. Прежде они его не видели. Алим получил деньги. И возил своих в Судак пить ракы, танцевал по колено в вине, резал грудь кинжалом и заставлял товарищей сосать его кровь. Они-де еще тогда поняли, что сговорился джигит на опасное дело.

В пещере нашли пять тысяч рублей ассигнациями.

— Не всякому дано узнать свою цену! — смеялся генерал-губернатор. Но на душе скребли кошки. Тот, кто заказал нападение, не шутил с ним.

Одесса.

В субботу 20 июня у графа Ланжерона на обеде собрались те, кто не выносил генерал-губернатора. Сначала чинились и поглядывали друг на друга с опаской, но потом предались самому отъявленному злословью. Крупный град светской соли всегда оживляет разговор. Были и Собаньская с Виттом, стремительно вернувшиеся в Одессу при известии об отъезде графа. И Александр Раевский. И князь Серж Волконский.

Пушкина не только пригласили в этот избранный круг, но и дали почувствовать, что неожиданная благосклонность к нему вспыхнула именно в связи со стихами про саранчу. А еще пуще — в связи с его щепетильностью в вопросе об отставке.

— Благородный человек, на мой взгляд, не должен безнаказанно сносить пощечин, — провозгласил граф Ланжерон, вставая и поднимая бокал с шампанским. — Так за Александра Сергеевича!

Гости повскакали с мест.

— Мы, аристократки, унижены в этом городе засильем купчих. Ваши насмешки над негоциантками на балу у графа били не в бровь, а в глаз, — заявила Гурьева. — Сердечное спасибо. Все молчат. Вы один осмелились постоять за наши древние права.

Пушкин покраснел от удовольствия.

— Храбрости вам не занимать, — поддакнул ей муж. — Но что же может сделать человек бедный и не в чинах, когда его оскорбитель стоит так высоко?

Все присутствовавшие, как по команде, повернулись к ссыльному, словно от него ожидая ответа на этот вопрос.

— Господа, — поэт набрал в легкие воздуха, — я вовсе не считаю, что бедность и безвестность могут заставить человека пренебречь своей честью. Напротив, защищая ее от врага сильного и могущественного, мы проявляем истинное благородство. Существующие у нас предубеждения не позволяют мне бросить обидчику вызов, пока я состою у него в подчинении. Но как только служба перестанет меня связывать…

— Довольно, Александр Сергеевич. — Граф Ланжерон остановил его жестом. — Я с искренним чувством пожму вам руку. Но более ни слова.

Заиграла музыка, и гости, оставив стол, отправились в соседнюю залу немного потанцевать. Витт и Гурьев отвели Пушкина к стене и о чем-то заговорили с ним.

Раевский шел в паре с Каролиной.

— Объясните мне, мадам, — усмехаясь, проронил он, — зачем вашему любовнику, а тем паче вам самой подталкивать этого дурачка к барьеру?

Собаньская ловко переменила фигуру, а вслед за ней вся вереница шедших в полонезе.

— Тут нет тайны, дорогой Александр. Мне даже досадно, что вы сами не догадываетесь. Де Витт претендовал на должность генерал-губернатора. Если бы не Воронцов, он управлял бы Крымом. И я, а не ваша подруга детства, была бы первой дамой.

— Но это невозможно, — возразил Раевский. — Вы не супруга Витта.

— Мой старик Собаньский дал развод. Вскоре мы венчаемся.

Полковник чуть не сбился с такта.

— Вот как? Поздравляю. Так вы мечтаете стать госпожой наместницей?

Каролина с достоинством кивнула.

— Нам известно, что государь недоволен Воронцовым. В Одессе под его крылом слишком много вольномыслящих. Мы своими донесениями укрепили этот взгляд. Скандал, вызванный дуэлью, подорвет репутацию наместника. Следующий шаг за императором…

Но следующий шаг оказался за Пушкиным. Вдруг из угла, где он стоял, окруженный молодыми людьми, раздался взрыв хохота.

— Господа! — провозгласил один и них. — Надпись к портрету Воронцова. Просим, Александр Сергеевич.

Поэт смутился.

— Я лишь сказал экспромтом… Не знаю, получится ли вновь?

— Я запомнил, — подал голос бывший адъютант Ланжерона Мейер. — Как же там? Ах, вот. — Он картинно сложил руки и повернул голову, подражая позе графа на полотне:

Полу-герой, полу-невежда,

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Гробовое молчание воцарилось в зале. Потом послышались жидкие хлопки. Тут же смолкшие. На лице у хозяина дома отразилась растерянность.

— Кажется, ваш друг все-таки перегнул палку, — шепотом сказала Собаньская на ухо кавалеру.

Часть 2

Глава 1

Высылка

11 июля 1824 года. Санкт-Петербург.

Участь Пушкина была решена.

Сидя в светлом Мраморном кабинете, император скупо ронял слова, точно отливал свинцовые пули.

— Дорогой Карл Васильевич, разве не для того мы перевели этого юношу в Одессу под надзор графа Воронцова, чтобы его нравственность была должным образом защищена?

Министр иностранных дел Нессельроде не склонялся перед государем, а изо всех сил тянулся на носках. При малом росте он и сидящему монарху с трудом заглядывал в лицо.

— Что же мы видим теперь? — продолжал Александр Павлович, разворачивая поданную бумажку. — Ссыльный имеет возможность отправлять письма с оказией, а не по почте, как ему предписано. В Ришельевской же гимназии свили гнездо атеисты. Вы можете объяснить, куда смотрит наместник?

Будучи занят иностранными делами, Карл Васильевич справедливо полагал, что контроль за генерал-губернаторами — не его компетенция. С другой стороны, он был женат на дочери прежнего министра финансов Гурьева, сестре одесского градоначальника, и по семейным обстоятельствам не питал к Воронцову симпатии.

На столе перед императором стояла малахитовая чернильница, о которую государь раздраженно стукнул пером.

— Изволите видеть, с этим посланием Александр Тургенев носился по всей Москве! А полиция заметила, только когда безбожные каракули подсунули ей под нос.

— Ваше величество. — На сей раз Нессельроде поклонился. — Господин Пушкин подал прошение об отставке. Со своей стороны, граф Воронцов дважды в письмах советовал мне приискать для ссыльного иное место пребывания. Какова будет высочайшая воля?

Александр задумался. Ему бы хотелось оставить в боку у генерал-губернатора занозу. Пушкин удобен. На него можно сердиться. К тому же он, как магнит, притягивает недовольных. Наблюдая за ним, увидишь многое. Однако… полиция слепа. А Воронцов хитер и всегда выкрутится. Следовало действовать так, чтобы оба получили по заслугам. Здесь императору не было равных.

— Карл Васильевич, — молвил он, — я считаю нужным отставить коллежского секретаря Пушкина от службы за неприличное поведение. Вместе с тем, мне кажется, невозможным совсем бросить его без присмотра. Надо удалить ссыльного в имение родителей в Псковскую губернию под надзор местного начальства.

После этих слов Александр Павлович надолго замолчал и принялся вертеть изящный подсвечник-марикаль с овальным экраном, на котором красовалась картинка фермы в Павловске.

— Не нужно, чтобы в свете знали, что мы отправляем Пушкина в отставку по его собственной просьбе, — наконец произнес император с некоторой щекотливостью в голосе. Она-то и должна была помочь министру понять, что сейчас говорится самое главное. — Также будет лишним упоминание об этом письме как о причине ссылки сочинителя под Псков. Единственный повод — прошение графа Воронцова.

Москва.

Злополучное письмо, из-за которого разгорелся сыр-бор, имело самое невинное содержание. И если бы Александр Тургенев, прочтя, положил его в стол, ничего бы не случилось. Но дудки! Как не поделиться со всей Москвой новостями о Пушкине? «Беру уроки чистого афеизма, — гласило послание. — Здесь профессор гимназии старик-англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я встретил. Он исписал тысячу листов, уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как иногда думают».

Неудивительно, что после десятой гостиной, где дамы ахали, а мужчины хмурились, эпистола заинтересовала полицию. Тургенев и сам не знал, как так вышло. Он подвел Сверчка. По легкомыслию или с умыслом, теперь все равно.

Неожиданно в самом выгодном положении очутился Вяземский. Его предисловие к «Фонтану» наделало шума, разом превратив далекого поэта во флаг нового направления, а близкого критика — в начальника штаба при гениальном, но сумасбродном полководце. На одном из вечеров к князю Петру подвели застенчивого юношу в долгополом поповском сюртуке.

— Николай Полевой. Писал статьи для «Вестника Европы». Ушел от них. Скучно. Не знают, что публике надо. Хочу затеять журнал. Не желаете ли вместе? Прибыль пополам.

Вяземский чуть не рассмеялся. Простота хуже воровства! Но вдруг задумался: а может, так и надо? Сколько они в «Арзамасе» кричали о журнале! И где он? Все-то лень. Все-то кто-нибудь другой.

— Нынче печатная продукция дает не меньше ситцевой фабрики, — наседал Полевой. — Надо только с умом. Номер раз в две недели. Натащить туда разного. И поэзии, и европейских событий, и дамских мод. Писать уверенно, хлестко. С язвинкой. Читатель это любит. Как вам название «Телеграф»? Годится?

Вяземский не успевал отвечать.

— Нужны толковые авторы. Корреспонденция. Беретесь устроить? Я все посчитал. Будет приносить тысяч двадцать ежегодно. Я организую проход через цензуру, бумагу, печать, распространение. Вы — материалы. Начальный капитал у меня есть. Нет ваших связей.

Этот напористый, смышленый мужичок совсем сбил князя с толку. Он говорил о ценах, о закупках бумажного тряпья по дешевке. О том, что зазнайки Рылеев, Бестужев, Кюхельбекер, Одоевский и Дельвиг примут журнал в штыки. Но «Телеграф» всем покажут европейский стиль и покрой! А Вяземский думал: вот и орган романтизма. Есть классик. Есть критик. Есть журнал.

Хорошо или плохо, что Сверчок еще в ссылке? Пока можно говорить от его имени. А когда вернется, все испортит. Но чертовски нужны стихи!

Одесса.

— Донос на человека сосланного есть последняя степень подлости! — Пушкин стоял перед княгиней Вяземской, пылая от негодования. — Вы знаете, что Воронцов просил Нессельроде убрать меня из Одессы? Теперь, когда моя отставка вот-вот состоится, я защищен. Но каков мерзавец!

С некоторых пор Вера разделяла чувства поэта. Вернее, со-чувствовала ему. Они стали больше, чем друзьями. И ни один не знал, как это случилось. Князь Петр Андреевич имел привычку писать жене спустя рукава. Он наполнял страницы шуточками, интимными подробностями и даже сальностями, вполне простительными в семейном разговоре. Но вот беда, Пушкин так настойчиво приставал к новой приятельнице с просьбами дать ему почитать эпистолы друга, что Вера не выдержала и вручила поэту ворох циничных откровений.

— Мой супруг почтет меня бесстыдной! — хохотала она. — Но, право же, я не в силах лишить вас такого удовольствия.

Секунду княгиня наблюдала, как Пушкин стремительно пробегает глазами по строчкам, а потом начала смеяться вместе с гостем. Между ними уже существовала полная доверенность, он простодушно рассказывал ей о своих увлечениях.

— Когда мне нравится какая-нибудь женщина, я не могу тотчас расстаться с ней. Мне нужно еще какое-то время удерживать ее возле себя. В своем воображении я накидываю ей на плечи шаль, спускаюсь по ступеням, подсаживаю в карету… Ах, если бы вы только знали, как соблазнительно выглядит дама, садящаяся в экипаж, когда платье плотно обтягивает ее фигуру сзади! Так вот, мы едем, беседуем и не только. Я ловлю в темноте поцелуй, везу ее к себе…

Тут Вера грозила ему пальцем. Пушкин вспыхивал и замыкался. Но не проходило и минуты, как он начинал снова донимать ее откровениями.

— В настоящую минуту я сопутствую всем трем уехавшим скиталицам. Плыву с Амалией через море, вижу Константинополь, прохожу проливы, тешу итальянку стихами на невнятном ей языке… Собаньская увозит меня к де Витту в Вознесенск, ее карета — настоящий вертеп, коляску швыряет на ухабах, и мы часто оказываемся в самых неловких позах… Наконец, я тайно изнываю вблизи графини на горной тропе, прячу страсть от ревнивого мужа, ловлю ее беспокойный взгляд.

— Вы такой выдумщик! — с легкой досадой смеялась Вера. Какой женщине приятно слушать о других? Она и письма-то мужа дала поэту в отместку. Пусть видит, что и о ней могут грезить самым бесстыдным образом.

Ожидала ли княгиня такого эффекта? Пушкин пылко пережил каждую строку. И взглянул на жену друга иными глазами. Она живо ощутила его мгновенный интерес и поддалась без угрызений. Их взаимная симпатия не предполагала ни ревности, ни претензий.

— Неблагоразумно дразнить графа, — старалась урезонить поэта Вяземская. — Муж пишет, что ваше дело приняло в столице дурной оборот. Для чего сочинять эпиграммы? Их донесут наместнику.

Поэт со свистом втягивал воздух.

— Если можно послать рапорт в стихах, то вызов и подавно.

Часов в пять пополудни, когда жара начала стихать, Александр Сергеевич, отмеряя шаг неизменной железной палкой, отправился гулять по бульвару. Справа шумело море, белые известняковые скалы обрывались вниз прямо от мостовой. Слева стеной вставали дома и новые казенные здания. Над лесами стучали мастерки, и воздух окрашивался клубами строительной пыли.

Навстречу поэту шел Казначеев под руку с княжной Волконской, которая кокетливо крутила кисейный зонтик. Саша млел и декламировал предмету страсти наспех заученные стихи Туманского:

Сижу в гареме, мой гарем —

Темница: мрачен, душен, нем!

В устах полковника они звучали комично, но Варвара Дмитриевна крепилась. Как вдруг правитель канцелярии заметил Пушкина. Помрачнел. Попросил спутницу извинить его. И, оставив девушку у деревянных, выкрашенных в синий цвет перил, приблизился к поэту.

— Александр Сергеевич, что я слышу?

Они раскланялись. На лице у Казначеева было написано возмущение.

— Где и когда граф оскорбил вас, чтобы вы позволили себе… Да полно, правда ли это?

Пушкин нахмурился.

— Что именно вы имеете в виду, любезный Александр Иванович?

— Подпись к портрету.

— Ах, это. — Поэт мазнул рукой по воздуху. — Припоминаю, я сказал экспромтом что-то нелестное об его сиятельстве. Я и не думал записывать. А доброжелатели уже разнесли!

— Помилуй бог, — опешил полковник. — Вы полагали, утаить такое?

— Я оскорблен и требую сатисфакции, — сухо возразил Пушкин, поднимая палку и как бы расчищая дорогу перед собой. — Считайте, что я сочинил вызов.

Дача Воронцовых в Гурзуфе.

Лиза так никогда и не узнала, как мужу стало известно об эпиграмме. Ей самой рассказала Ольга, которой проболтался Лев.

Гости вернулись из конного путешествия и отдыхали в имении Воронцовых в Гурзуфе. Когда-то белый дом с колоннадой на фоне Медведь-горы принадлежал Ришелье. Михаил купил его еще в Париже, польстившись на уговоры Дюка. Дача напоминала итальянские виллы Палладио. Ее окружал разросшийся сад с минаретами кипарисов. К морю террасами спускались цветники. Сразу по приезде из Одессы доставили массу документов. Тогда-то, видимо, и нашлись добрые люди… Михаил Семенович помрачнел.

Лиза сразу заметила перемену. Днем, при гостях, супруг был весел и любезен. Но вечером не разговаривал с ней, а ночью ушел в кабинет. Не выдержав, графиня босиком прошлепала за ним.

Две свечки горели на комоде. Михаил склонялся над старой шкатулкой для письменных принадлежностей. Что-то искал на дне. Наконец извлек оттуда некий предмет и долго, внимательно смотрел на него. Это был крупный перстень с плоским рубином. Камень рассекала глубокая царапина, почти трещина.

Услышав шелест шагов, Воронцов обернулся.

— Ступай спать.

Лиза набралась храбрости.

— Я знаю. Давай поговорим.

Его лицо, и без того бледное, приняло мертвенный оттенок, губы задрожали от гнева.

— Что это за перстень? — поспешно спросила женщина, чтобы что-нибудь спросить.

Михаил усилием воли взял себя в руки.

— Не стой босиком на полу.

Графиня повиновалась и устроилась с ногами в громадном, времен регентства, кресле, на подлокотник которого присел муж.

— Помнишь дуэль Орлова с Луниным? Так вот, поверишь ли, до этого Алексей Федорович никогда не стрелялся. — Михаил помедлил, давая удивлению стечь с лица жены, и добавил: — Я тоже.

Лиза вздрогнула и подняла на него блестящие в темноте глаза.

— Тебе это покажется странным, но, провоевав до тридцати с лишним лет, я и повода-то никогда не имел. Теперь вот…

Воронцов замолчал. Лиза взяла его за руку.

— В восемьсот восьмом товарищи почтили меня доверием, сделав чем-то вроде арбитра. Ко мне приходили противники, уже готовые выйти к барьеру. Очень редко не удавалось их примирить. Все-таки я сын дипломата, — он усмехнулся. — Но однажды у нас назревала тройная дуэль. Две пары согласились пожать друг другу руки. А мой друг Арсеньев… Он собирался жениться. Состоялась помолвка. Тут в Петербург приехал богатый поляк граф Хребтович и тоже посватался к девушке. Конечно, мать хотела, чтобы дочь выбрала человека со средствами. Арсеньев был беден. Словом, он вызвал Хребтовича. А мы с Мариным, его старые приятели, согласились быть секундантами.

Лиза гладила мужа по руке, потом прижалась щекой к его ладони и стала целовать кончики пальцев.

— Хребтович убил Арсеньева. По завещанию, ценные вещи достались товарищам. Этот перстень — мне. Я никогда не надевал его. А теперь хочу, чтобы был перед глазами. Однажды я уже совершил глупость.

У Лизы сжалось сердце. Она вдруг почувствовала свою вину. Пушкин ухаживал за ней. Им было весело вместе. По просьбе поэта она играла на рояле. Кто теперь скажет, что не ради него?

— Я в глупейшем положении, — вздохнул Михаил. — Генерал-губернаторы с коллежскими секретарями не стреляются. С другой стороны… согласна ты жить с мужчиной, честь которого запятнана?

— Я живу с отцом моих детей. Самым благородным человеком в мире.

Он наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Я не буду дуэлировать. Но при таком темпераменте рано или поздно наш Байрон встретит бессовестного противника…

— Пусть это будешь не ты.

Одесса.

Парадная гостиная в Рено представляла собой зал с внутренней ротондой. Китайские вазы. Дорогие цветы. Окна, открытые в яблоневый сад. Тихая музыка с галереи. В смежной столовой куверты человек на шестьдесят. Графиня не могла себе позволить большой прием. Если бы не слово, данное мужу, она бы вообще никого не пригласила.

Утром 23 июля яхта «Утеха» пристала к одесскому молу. На ней находились только Лиза и Ольга Нарышкина. Михаил расхворался лихорадкой. Стоило жене угнездиться у его постели, как из Одессы пришло известие, что оба ребенка — Александрина и Семен — опять больны. Пришлось спешить назад.

К моменту приезда малыши уже поправлялись. Доктор Хатчинсон поднял тревогу скорее, чтобы не нести ответственности. Когда графиня вступила на порог дачи, опасность миновала. Но она приняла решение больше не рисковать. В Белой Церкви климат и суше, и здоровее… Перед отъездом муж велел непременно принять всех, кто захочет засвидетельствовать свое почтение.

— Мы не частные люди, — повторял он.

Лиза не умела его не слушаться. Но ей было неуютно в одиночестве, и графиня приказала привезти из дома в городе портрет Михаила кисти Лоуренса. Назло всем.

Графа рисовали в 1821 году в Лондоне, вскоре после коронации Георга IV. Воронцов был в генерал-адъютантской форме, со всеми орденами, в романтически накинутом на одно плечо плаще и со шпагой под мышкой. Его лицо дышало благородством, а поза — спокойным достоинством. Так что зритель, глядя чуть снизу, не вдруг замечал, как жестко сжимает рука наместника скомканную белую перчатку. Это было отличное полотно, и Лиза от души пожалела, что теперь при всяком взгляде на него вспоминалась гадкая эпиграмма.

Навестить графиню приехали все, кто имел на это хоть малейшее право. Прибыли чета Ланжеронов, Гурьевы, де Витт, семейство Струдза, множество негоциантов. Чиновники. Конечно, Саша с княжной Волконской.

Трусиха по натуре, Лиза не любила больших собраний, где ей приходилось играть первую скрипку. Но графиня преодолела себя. Подходила к каждому, беседовала, особенно любезно с тем, кого считала врагами мужа. Михаил всегда поступал именно так. Улыбалась, шутила, беспечно рассказывала о путешествии, заверяла, что у наместника легкий насморк. Что здоровье детей прекрасное, а она сама сорвалась с места только из-за чудачества доктора. Ни тени озабоченности. И тут Елизавета Ксаверьевна увидела Пушкина.

В первый момент она не поверила глазам. Как он осмелился явиться в их дом? Графиня даже замедлила шаг. Потом ей пришло на ум, что, быть может, ссыльного оклеветали и тот не сочинял никаких гадостей. Хозяйка вздохнула с облегчением.

— Послушайте, Александр Иванович. — Она взяла Казначеева под руку. — Ведь это неправда, что Пушкин…

— Правда, — очень тихо ответил полковник. — Я сам его спрашивал.

— Зачем же он тогда… — Лиза не договорила.

— Вам лучше знать. — Что-то в голосе Казначеева насторожило ее, и она вскинула на правителя канцелярии глаза, но тот уже низко поклонился, спеша отойти.

«Неужели в моем поведении находят что-то предосудительное?» — ужаснулась графиня. Между тем Пушкин стоял у стены со своим обычным мрачным выражением лица. Его взгляд был прикован к Воронцовой. Собравшись с силами, молодая дама двинулась дальше. Каждый из гостей слышал от нее что-то приятное. Но, поравнявшись с поэтом, Лиза прошла мимо, так словно место было пустым.

— Что нынче дают на театре? — спросила она, ни к кому не обращаясь.

— Комедию «Верная жена»! — Сверчок подскочил сзади.

— Каков наглец! — Графиня даже не обернулась.

Серж Волконский имел точные инструкции относительно Пушкина. Поэты — народ ненадежный. Стихи ссыльного хороши для агитации, но он сам мог оказаться опасен. Осенью в Одессу собирались представители обеих управ из 1-й и 2-й армии, а также делегаты Северного общества. Граф Булгари, Поджио, Юшневский, Абрамов, Бурцев, Пестель, братья Раевские. Половине из них Пушкин был другом. Обойтись без него на этих собраниях не удастся.

— Если уж никак нельзя удалить это стихийное бедствие от наших совещаний, то потрудитесь хотя бы в целях конспирации принять его в общество, — с раздражением сказал Пестель. — Быть может, членство заградит ему уста?

Серж пожал плечами. Он не принимал Пушкина всерьез. С тех пор как генерал женился на Раевской и все семейство сделалось ему родным, он смотрел на поэта глазами сестер Мари и Катрин. Они баловали Сверчка, восхищались стихами, но как о человеке отзывались с легким презрением. Поминутно влюбленный, зверски ревнивый, по-настоящему преданный только своей музе…

Прежде чем принимать Пушкина в общество, следовало посоветоваться с Александром. Родственники закурили трубки, сели на диван и сначала отвели душу, ругая генерал-губернатора, а потом уж принялись за Пушкина.

— Видите ли вы, Александр Николаевич, возможность посвятить его в наши дела?

Раевский надолго задумался. Его отношения с поэтом за последнее время обострились. Сверчок совершал тысячи бестактностей, не замечая, что восторги по поводу графини ранят друга. Он завирался, давая почувствовать, что успех недалек. Все вспоминал тот случай на берегу, когда волна окатила их с ног до головы, и повторял: «Боже, какая фигура! Если бы ты только знал, какая фигура!» Раевский знал. И от этого внутренне сжимался, слушая приятеля.

— Эта дама не про тебя, — наконец процедил он.

Но Пушкин ответил только взрывом смеха: «Посмотрим!»

Теперь стоило решить, что и как сказать о нем заговорщикам.

— Я привязан к Сверчку, — начал Александр, подбирая слова. — Очень. Но вы ведь, князь, не слепой. Характер и темперамент делают его опасным для общества. За ним установлен надзор. И, смею заверить, очень строгий. Хотите вы привлечь внимание полиции только потому, что Пушкин к вам ходит?

Серж заерзал.

— Братья Тургеневы думают сходно с вами. И кое-что предприняли со своей стороны.

24 июля письмо Нессельроде достигло Гурзуфа, откуда наместник отправил приказ градоначальнику Одессы Гурьеву объявить Пушкину волю императора. Было положено, чтобы ссыльного под Псков сопровождал полицейский чин. Но граф считал, что если поэт даст честное слово нигде не останавливаться по пути, то можно отпустить его одного, не унижая надзором.

Утром 29-го Вяземская застала Сверчка лежащим с ее сыном Николенькой на ковре в гостиной и прицельно плюющими друг другу в нос. Она задала им трепку, но тут приехал посыльный и потребовал поэта к Гурьеву. Ничего не подозревавший Александр Сергеевич собрался, посетовал, что не успевает надеть свежую рубашку, и в сопровождении чиновника ускакал в его экипаже. Вера села шить. Отчего-то ее сердце было неспокойно.

— Крепитесь, Александр Сергеевич, — начал градоначальник, едва ссыльный переступил порог. — Видно, ваши враги сильны. Государь изволил отчислить вас от службы, а местом пребывания назначает имение ваших родителей в Псковской губернии.

Пушкин подумал, что ослышался. Какое имение? Где?

— Ехать вам надлежит немедленно. Подпишите бумаги о получении казенных денег на прогоны. Изволите видеть, 389 рублей 4 копейки. Его сиятельство просил вам передать, что если вы дадите слово дворянина нигде не задерживаться, то с вами не будет послан полицейский.

Посетитель молчал как громом пораженный. Гурьев даже подумал, что тот не понимает его.

— Слово дворянина, — бормотал Пушкин. — Слово дворянина!

И вдруг опрометью бросился из кабинета.

— Александр Сергеевич! Подождите! А прогоны?!

Отдышаться поэт смог только на улице. Кровь прилила к вискам. В ушах стучали молоты.

— Слово дворянина! — повторял поэт. — Я должен дать слово дворянина? Ему!

Мысли мешались в голове. Уехать теперь? Когда он свободен от службы? Когда получает по пятьдесят рублей за строку? Когда готов бросить славу русского Байрона к ногам любимой женщины? Когда наконец ее мужа нет здесь?

Элиза должна знать, как поступил с ним этот мерзавец! Сейчас она не заткнет уши! Не сможет отказать ему!

Пушкин стоял у угла гостиницы, опершись о стену. Его шатало. Одной рукой он тянул на себя галстук, другой шарил по штукатурке, на которой его пальцы оставляли влажные следы.

— Эй, барин! — закричал извозчик Береза. — Давненько я вас не видел! Чёй-то нынче вы грустный?

Поэт с трудом перевел дух.

— Отвези-ка ты меня, голубчик, на хутор. Тот у моря. Помнишь? Напоследок я щедро плачу. — Он полез в карман, но там не оказалось даже мелочи.

— Залезайте. — Береза кивнул на сидение. — Раз прощаемся, за так прокачу.

Хлыст щелкнул в воздухе. Колеса застучали по новенькой мостовой. Пока граф успел одеть камнем только половину Приморского бульвара. Мелькнули чахлые тополя, высаженные в два ряда. Водная гладь все шире открывалась по левую руку. Слепило солнце, дробясь на мелкой ряби волн. Впереди, в Карантинной гавани, тесно было от корабельных мачт. «Не белеют ли ветрила? Не плывут ли паруса?» Поэт задрожал всем телом.

Лиза поливала цветы. Она посадила розы по обе стороны от крыльца. Пока жара спала, нужно было дать им попить. Гость влетел за калитку с такой стремительностью, будто за ним гнались.

— Выслушайте меня!

Графиня отпрянула.

— Мсье Пушкин! Как вы сюда попали?

Она хотела спросить: «Кто вас пустил?» Но язык не повернулся.

Поэт не отвечал. Он смотрел на нее, как ребенок на елку. И был готов взорваться потоком слов.

— Вы не можете отказать мне в праве говорить с вами! — Шляпа в его руках вертелась со скоростью колеса. — Вы не посмеете отвергнуть человека, все несчастье которого в том, что он безнадежно страдает… Ваш муж выгнал меня из Одессы. Меня ссылают в деревню под надзор полиции. За что? За то, что я имел несчастье полюбить вас!

Лиза отшатнулась.

— Ваши слова лестны. Но я ничем не заслужила их.

— Вы находите мое признание оскорбительным? — Пушкин хотел схватить ее за руку, но графиня загородилась лейкой. — Вы видите во мне сумасшедшего! А я лишь несчастный человек, чью жизнь сломали из-за любви к вам.

— Кто дал вам позволение говорить мне такие вещи? — Молодая женщина пятилась по ступенькам к двери.

— После нанесенных обид я хотел вызвать вашего мужа на дуэль! Но он не явился для объяснения со мной!

Такого Лиза снести не могла.

— Вы, верно, полагаете, что весь мир вращается вокруг вас?

— Как человек чести…

В ее глазах блестнул гнев.

— Разве дело чести волочиться за чужой женой? Зачем вы пришли?

— Я хочу знать, могу ли надеяться…

— Нет.

Не оборачиваясь, Воронцова пошла в дом. Ей сделалось до слез обидно, что уже ничего не изменить. Что этот славный, искренний человек… Но Лиза вспомнила лицо Михаила в ту ночь, когда они говорили о дуэли, и успокоилась. Она все сделала правильно.

Глава 2

«Верность никогда неколебимая»

Пушкин влетел на дачу Вяземской, взмыленный и задыхающийся. Он говорил и рыдал одновременно, захлебываясь и давясь горем. Вера не сразу поняла, где и зачем он был? Что сказал Гурьев и что Воронцова? И почему вдруг Сверчок должен ехать? Когда же не без усилий ей удалось дознаться до истины, обнаружилось, что шляпу и перчатки поэт забыл, убегая из Рено.

— Она меня не любит, — шептал он. — И говорит о муже. О муже! Вы понимаете?

Вера все понимала. Она сто раз предупреждала его, что выходки мартовского кота не приведут к добру! Но и принять новую ссылку не могла. Как же Пушкин поедет? На какие деньги? И что он станет делать в деревне? Там кто хочешь дойдет до самоубийства! Это каторга! Не лучше ли бежать?

Ах, если бы у нее были средства! Тогда она наняла бы для Сверчка место на корабле, идущем в Константинополь. Все можно сделать тайно. Но деньги… Вдруг ее осенила идея.

— Я сама схожу за вашей шляпой, — сказала Вяземская. — Сидите здесь.

— Вы ее увидите? — слабо простонал поэт. — Попросите у нее за меня прощенья.

«И не подумаю!» Княгиня накинула шаль, надела чепец и отправилась по дороге в сторону Рено. Идти было недолго. Вскоре знакомые очертания белого дома открылись перед ее глазами.

— Госпожа графиня не принимает, — с легким раздражением сказал дворецкий.

— Доложите, — нетерпеливо потребовала Вера.

Но Лиза уже шла ей навстречу. Глаза у нее были красные, в руках она сжимала платок.

— Я за вещами господина Пушкина, — нарочито независимо заявила Вяземская.

— Разве нельзя было послать слугу? — удивилась графиня.

— Мне нужно поговорить.

Воронцова указала гостье на дверь в дом. Они молча поднялись по ступенькам и, только когда оказались наедине, Вера нарушила молчание.

— Вы знаете, что Пушкина высылают из Одессы?

— Да.

— Он наговорил тут много глупостей?

— Порядком.

— Он просит простить его.

— Я не сержусь.

— Елизавета Ксаверьевна. — Вера собралась с духом. — У него совсем нет денег. Ни копейки. И мне нечего ему одолжить в дорогу. Он поедет голодный, почти без нижнего белья. Эта высылка столь неожиданна. Может быть, он что-то успеет занять. Но, коль скоро ваш супруг отчасти виноват в случившемся, вы не можете остаться равнодушны…

Лиза встала, подошла к шкатулке на комоде, достала из верхнего ящика ключ, открыла ее и протянула Вяземской деньги.

— Тысяча двести шестьдесят рублей. У меня больше нет до приезда Михаила.

— Этого достаточно. — У Веры сверкнули глаза. — Вы поистине добрая душа. Храни вас Бог!

Проводив гостью с крыльца, графиня вернулась в свою комнату, легла на кровать лицом вниз и предалась грусти. К ней приходят чужие люди и требуют участия в их жизни. Тогда как ее собственная складывается нехорошо. Она не увидит Мишу до отъезда в Белую Церковь. И бог знает еще, сколько там пробудет. А здесь вокруг мужа будет тереться Нарышкина. Рано или поздно Ольга заставит его обратить на себя внимание…

Тем временам Вяземская не стала возвращаться на хутор. Она увидела коляску, без всякой цели проезжавшуюся по дороге на город. Это был Береза, изнывавший в ожидании барина. Заверив его, что тот не вернется, Вера наняла извозчика до порта и обратно, вручив ему сразу десять целковых из денег графини. Решительности ей было не занимать. Она действовала с полным сознанием собственной правоты.

В порту Вяземская попросила грузчиков-итальянцев указать ей судно, в ближайшее время отправляющееся в Константинополь, и смело поднялась на борт, чтобы договориться с капитаном. Услышав родную речь, купец из Триеста, зафрахтовавший корабль, расплылся в улыбке. Он торговался недолго, но запросил дорого. Шестьсот рублей в один конец.

— А сколько будет из Стамбула добраться до Европы? Я не имею в виду Грецию, — уточнила княгиня.

— Если ваш пассажир поедет дальше на моем корабле, то за все путешествие я возьму тысячу.

Вера посчитала. Остается 260 рублей. Еще 380 ему выпишут на прогоны. И, Бог даст, рублей 400 он займет у друзей. С этим можно отправляться в путь. Особенно же ее веселило то, что Пушкин ускользнет из-под носа полиции на деньги наместника.

— Мой друг хотел бы пройти таможню незамеченным, — веско сказала дама.

Триестец понимающе кивнул. С деньгами все возможно.

— Вот вам задаток. Триста рублей за дорогу до Стамбула. Дальше он сам распорядится.

Купец взял деньги, пересчитал, спрятал в кожаный кошель, больше похожий на патронную сумку, висевшую у него на пузе. Дело было сделано. Вера вернулась в экипаж и с чувством исполненного долга приказала извозчику править на хутор.

— Ты не можешь вообразить, как я счастлив! После грома и молнии блеснуло солнышко! — Пушкин не умел держать в себе ни печаль, ни радость. Первым, к кому он понесся с известием о побеге, был Александр Раевский. — Графиня сама дала мне деньги. Как тебе это? Вот женщины! Говорят одно, а делают другое. Нет, она для меня не потеряна!

Полковник закусил губу.

— Хочешь сказать, ее сиятельство наняла для тебя корабль?

— Нет, договорилась княгиня Вера. Какая разница? Деньги-то она все равно взяла у Элизы.

Раевского бесило, что Пушкин называет Воронцову просто по имени. Еще бы прибавил: «моей»!

— А графиня знает, на что пойдет ее благотворительность? — съязвил он.

Поэт на мгновение задумался.

— Понятия не имею. Наверное, знает. Хотя… Да какое мне дело? Славно удрать отсюда на средства Милорда! А? Каково?!

В другое время полковник разделил бы веселье друга. Отличная каверза. Но сейчас он обдумывал возможные варианты. В сущности, ему было все равно, куда исчезнет из Одессы Пушкин — под Псков или в Константинополь. Лишь бы не толокся под ногами. Но в голове, как заноза, засела мысль, что он, Раевский, мог бы использовать ситуацию. Как именно, Александр пока не знал, и потому хмурился.

— И куда ты намерен податься из Стамбула? — спросил полковник, ставя на стол два стакана теплого оранжада.

— В Италию, конечно. А оттуда в Париж. В Англию. Так далеко, как только возможно. Ubi bene, ibi patria[1]. А мне patria там, где bene. А bene там, где растет трын-трава. Я в восторг прихожу при одной мысли о паровозах, парижском театре, ресторанах, борделях, газетах. Куда как славно сидеть здесь и ничего не видеть!

— Ну, надеюсь, сегодня ты еще почтишь присутствием наш скромный провинциальный театр? — рассмеялся Раевский. Он, кажется, понял, как должен поступить. Дьявольская удача!

Вечер Пушкин провел за сочинением любовной эпистолы. В этом жанре он творил не по правилам. Просто вываливал на лист все, что кипело на сердце, не заботясь даже, к той ли женщине адресованы чувства, к которой письмо. А поскольку его поминутно обуревала страсть к двум-трем предметам, то достойным дамам следовало бы вместе читать откровения поэта и самим решать, кому что предназначено.

Вчера в досаде на графиню он одним духом выплеснул из себя эпиграмму:

Лизе страшно полюбить.

Полно, нет ли тут обмана?

Берегитесь — может быть,

Это новая Диана.

Притаила нежну страсть —

И стыдливыми глазами

Ищет робко между вами,

Кто бы ей помог упасть.

Женщины не любят в браке. Просто для падения графине нужен кто-то другой! Это бесило. Но после приезда Веры Пушкин раскаялся и хотел порвать стихи. Вяземская выхватила у него лист.

— Ты не покажешь ей, не покажешь? — умолял поэт. Он стоял перед княгиней на коленях, а та хохотала от души.

Выпив чаю, Сверчок снова взялся за перо:

«Не из дерзости пишу вам. Но я имел слабость признаться в смешной страсти и хочу объясниться откровенно. Вашему гневу я не поверил. Чем мог я вас оскорбить? Я вас люблю с таким порывом нежности, с такой скромностью — даже ваша гордость не может быть задета. Будь у меня какие-либо надежды, я не стал бы ждать кануна вашего отъезда, чтобы открыть свои чувства. Я предался восторгу. Я не мог более совладать с собой и дошел до изнеможения. Я не прошу ни о чем, я сам не знаю, чего хочу, тем не менее, я вас…» На этом месте с пера сорвалась капля, но переписывать заново у Пушкина не было сил.

Между тем Раевский до мелочей продумал свой маневр. Если Воронцов проведает, что графиня дала Пушкину деньги на побег, это вызовет его гнев. Бывший адъютант знал, как чуток граф к вопросам собственной карьеры, а исчезновение ссыльного из-под его надзора — такая неприятность, от которой не скоро опомнишься. Какое-то время полковник колебался, что предпочтительнее: унизить врага или вбить клин между ним и женой? Ведь откройся поступок графини — и скандал неизбежен. Наконец сердце взяло верх над мстительным разумом, и Александр решился пожертвовать служебными бедами Воронцова ради семейных.

В шесть часов театр был полон. Графиня в сопровождении Льва и Ольги Нарышкиных восседала в наместнической ложе. Она была особенно ярко освещена, поскольку публика не дерзала рукоплескать прежде, чем генерал-губернатор подаст знак к одобрению или освистыванию пьесы. Воронцов этим не злоупотреблял, всяк выражал чувства, как хотел. Но по привычке зрители задирали головы к золотому балкону, ища подсказку на лице госпожи наместницы.

Давали комическую оперу «Турок в Италии». На сцене блистала Морикони. Публика не остыла от ее новинки в «Бандитах» и на все лады распевала: «Я — блондинка Фиорелла, дочь разбойника». А прима уже изображала беглую одалиску из гарема. Впрочем, сюжет не слишком занимал Раевского. Он отыскал глазами на первых рядах Казначеева, тот сидел с княжной Волконской. Они ворковали, как два голубка и, кажется, ели конфеты. Александр испытал нервную радость от того, что нарушит идиллию. В перерыве он спустился в зал и отозвал правителя канцелярии поговорить.

— На два слова.

Саша недовольно поморщился. Но это не произвело на Раевского никакого впечатления. «Так ли ты скривишься через минуту!»

— Вы уже знаете о высылке Пушкина? — светским тоном осведомился он.

Казначеев кивнул.

— Искренне сожалею, но Александр Сергеевич своим поведением сам подал повод. Думаю, что в Пскове…

— Он не едет в Псков. — В голосе Равеского звучало затаенное торжество. — Он едет в Константинополь.

— Как? — не понял полковник. — Вы шутите? Право, жестоко смеяться. Ведь вы дружны.

— Я говорю это только потому, что беспокоюсь о нем. Никакие уговоры на Пушкина не действуют. Он разозлен и задумал бежать. Графиня, уж не знаю из каких соображений, дала ему денег, а княгиня Вяземская купила место на корабле, отплывающем завтра.

Казначеев побелел как полотно. Он задрал голову к наместнической ложе и долго не отрывал глаз от грустного лица Лизы. Ах, вот, значит, как? А он уважал эту женщину! Горечь осела в душе полковника.

— Можете быть совершенно спокойны. Я приму меры. — Его голос звучал глухо.

Возвращаясь на свое место, Казначеев заметил Пушкина. Тот не садился, а стоял, прислонившись спиной к косяку двери. Его взгляд был прикован к одному-единственному существу в зале. Поперхнувшись, Саша плюхнулся в кресло.

— Вас кто-то огорчил? — догадалась Варвара Дмитриевна.

На следующее утро графиня уехала. А Пушкин через день после нее. Его путь лежал в село Михайловское Псковской губернии. Рука, повернувшая верстовой столб, принадлежала вовсе не Казначееву. Поэт сам все испортил. Да так глупо, что оставалось только пожимать плечами: не судьба!

Пока Саша, готовый расшибиться в лепешку, искал корабль, распекал купца из Триеста, грозя лишить патента на торговлю, прищучивал таможенников, Пушкин после спектакля отправился играть в карты к своему приятелю Лучичу, доброму малому, у которого что ни вечер, то соображали банк. Были Туманский, Лонгинов и еще кто-то из графской канцелярии. Они с возмутительной легкостью ставили по тысяче рублей и выше. Поэту не хотелось отставать. Поначалу ему не везло, и он спустил всю сумму, полученную от Вяземской. Разнервничался, поставил своей перстень-печатку с каббалистической надписью. И на него-то, как на магнит, вытянул из Лучича 900 рублей.

— Вот увидите, я отыграюсь, — твердил Сверчок. — Непременно. Это талисман. У самого Сен-Жермена не было такого!

— Где же вы его достали? — подтрунивал Туманский.

— Подарок.

— От кого?

Пушкин вспыхнул.

— Ну же, Александр Сергеевич. Признайтесь. Вы завтра уезжаете. А мы останемся гадать, кто из наших дам так щедр и богат.

— Берите выше.

Громкое: «О-о-о!!!» — было ему ответом.

Поэт не назвал имени. Но дал понять. Если бы Элиза действительно подарила ему перстень, он бы молчал до гроба. Но иной раз собственная выдумка казалась ему такой реальной, что сердце начинало жить ею.

И тут же талисман продемонстрировал характер — оказалось, что Лучичу нечем заплатить долг. У него нашлось только триста рублей.

— Но как же? — возопил Пушкин, из которого партнеры вытрясли все деньги.

— Я тоже сегодня в проигрыше, — оправдывался честный серб. — Я вышлю вам в имение с первой же оказией…

В имении деньги были ни к чему. Они требовались сейчас, немедленно, без отговорок. Но гласно объявить, зачем ему сию минуту такая сумма, Пушкин побоялся. Он проклял себя за легкомыслие. Вера все устроила. А ее несносный «третий ребенок» не смог даже воспользоваться заботами матери! Чувство стыда охватило его еще больше, чем досада. Что Константинополь? Ну его! Но как он теперь посмотрит в глаза Вяземской?

Рассказать княгине о своей глупости Пушкин смог только наутро, когда она пришла проводить и перекрестить его в дорогу. Как обычно, Вера ко всему отнеслась без зла.

— Я ожидала чего-то подобного, — со вздохом скала она. — Значит, не судьба. Храни тебя Бог.

Они поцеловались. Совсем по-дружески. Без тени кокетства. Ямщик щелкнул кнутом. Колокольчик звякнул. Пыль поднялась до окон кибитки. 1621 верста — куда и зачем его везут?

Август 1824 года. Одесса.

Лихорадка долго трепала графа. Он вернулся худой и сам на себя не похожий. Казначеев ничего ему не сказал. Подозревая правителя канцелярии в склонности щадить начальника, Раевский решил подстраховаться. Он обиняками поведал о побеге одному-другому из приятелей, в городе стали поговаривать, посмеиваться, и наконец заядлый собиратель сплетен Вигель наколол случившееся, как устрицу на вилку.

Он явился в Одессу из Кишинева по приказу наместника с пространной «Запиской о Бессарабии» и несколько дней плотно работал в кабинете Михаила Семеновича.

— Вы, я думаю, наслышаны об отъезде Пушкина, — сказал однажды граф, складывая бумаги. — Как могло случиться, что его друзья в столице поступили столь неосторожно с письмом об атеизме?

Вигель поперхнулся.

— Кто без греха? Разве здесь, в Одессе, мало было сделано в отношении Пушкина по неосторожности или из легкомыслия?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Воронцов.

«Неужели не знает?» Вигель внутренне возликовал. Он потупил глазки: ни дать ни взять барышня-институтка, забывшая урок. Но после гневного движения бровей начальника выложил все.

Граф встал, сделал собеседнику знак удалиться, накинул сюртук и спустился в столовую. Из-за болезни он показывался редко, и открытым столом управляла Лиза.

— Ваше сиятельство, прошу следовать за мной. — Воронцов протянул жене руку.

Та с тревогой скользнула глазами по его изжелта-бледному лицу, но, ничего не поняв, повиновалась. Она едва выдержала в Белой Церкви две недели и кинулась назад посмотреть, каков Михаил после лихорадки. Лучше ей было спрятаться.

Супруги поднялись наверх.

— Сударыня, сядьте, — ледяным тоном приказал муж.

У Лизы сердце ушло в пятки.

— Как вы осмелились совершить такой… нелепый поступок?

Графиня непонимающе сморгнула.

— Вы давали княгине Вяземской деньги для побега Пушкина?

— Д-да. — Она тут же замотала головой. — Нет! Вера попросила у меня взаймы. Ему на дорогу. У него не было ни копейки. Даже на нижнее платье…

— Избавьте меня от подробностей! — Михаил рявкнул и тут же пожалел. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так сердился на жену. — Сударыня, вы… вы, ей-богу, не знаете, что творите! Теперь весь город говорит, что вы готовили побег ссыльного из-под носа собственного мужа!

Лиза ахнула и зажала уши руками. Во-первых, Михаил никогда не кричал на нее. Во-вторых, смысл его слов был ужасен.

— Я не сделала ничего плохого, — пролепетала она. — Мне было просто жалко…

— А меня вам не жалко? — Граф буквально пригвоздил жену взглядом к месту. — Чего я заслуживаю как наместник, если у меня из-под надзора бежит ссыльный?

— Я не знала. — Лиза была оглушена. Она сидела, вжавшись в стул и закрыв голову руками, точно муж собирался ее бить.

— Я больше не желаю терпеть Вяземскую в Одессе, — отрезал Михаил. — Пусть собирается.

Следующим для разноса был призван Казначеев.

— Почему вы не сообщили мне о попытке бегства Пушкина?

Саша скосил глаза на дверь в соседнюю комнату, из-за которой доносилось жалобное всхлипывание.

— Непростительно смешивать личные дела и служебные, — отчеканил граф. — В качестве наказания я поручаю вам передать княгине Вере Федоровне доброго пути.

Полтава — Могилев.

Окно низкого бревенчатого дома почтовой станции распахнулось, и из него, придерживая ставню рукой, чтобы не звенела, вылез странный субъект в красном молдавском плаще, широчайших шелковых шароварах, желтых туфлях с загнутыми носами и в феске с кисточкой. Его курчавые черные волосы касались плеч, а смуглая, чуть желтоватая кожа выдавала иностранца.

Чумазые дети, игравшие в пыли в свайку, приняли его за разбойника, но от испуга не могли закричать, потому что незнакомец скроил им зверскую рожу, сверкнул красноватыми белками глаз и показал длинные когти на пальцах. «Батюшки! Черт!» — просипел один из малышей, а другой надул лужу.

Нечистый прокрался мимо стены станции, лихо увел одну из распряженных лошадей в сторону и, вскочив на нее, был таков.

— Держи! Держи! — Запоздалая брань конюха повисла в воздухе. — Украли!

— Да тихо ты. — К смотрителю подошел слуга проезжего, одетый в татарское платье. — Это барин мой. Малость тудыть… Покатается и отдаст. Запиши в книгу: коллежский секретарь Пушкин. Следует из Одессы в Псков.

Чиновник неодобрительно покачал головой.

— Уж до Полтавы доехали, а никак не уйметесь! На всех станциях о вас предупреждены. Что твой барин-то, говорят, большой шалун?

— Да нет-с, — отвечал слуга, выгружая из кибитки саквояжи. — Тока он нигде не служит. Сочиняет.

— Нехорошо, — вздохнул смотритель. — Иди, глотни чайку, болезный.

Тем временем Пушкин, довольный выходкой, погонял неоседланную лошадь к местечку Инчи в двадцати верстах от тракта. Там в имени Вернигоровщина жил его приятель Родзянко, к которому он хотел заскочить напоследок.

Дав подписку нигде не останавливаться, поэт и не думал исполнять обещание. Что могло значить слово дворянина в отношении к царскому сатрапу? Ссыльный нарочно заворачивал в каждый приметный городок по пути следования.

Первые версты были очень грустными, но потом Сверчок разрезвился. Ему казалось, что за ним следят. Что люди в телегах и колясках, сновавших по дороге — переодетые полицейские. Что каждый его шаг станет известен властям и «Милорд Уоронцов» узнает, как ему натянули нос! В самом деле: почему бесчестный человек требует честного слова?!

На шее кобылки бился неснятый хомут, держась за который Пушкин преодолел всю дорогу. Барина в Вернигоровщине не оказалось. Но игра в погоню от этого ничуть не пострадала. Пушкин стремительно вошел в дом. Спросил крынку молока. Полежал на диване. Потом сграбастал маленький придвижной столик, перо и лист бумаги, нарисовал свой профиль, приколол его булавкой к обоям и уехал тем же манером.

Чем севернее уходил тракт, чем «образованнее» становились города, чем больше на станциях толклось офицеров и чиновников, тем чаще, услыхав фамилию «Пушкин», проезжающие кидались к поэту, норовя носить его на руках. Только теперь гонимый странник осознал, кем сделала его судьба в обмен на несчастья. Любой стол был для него накрыт, любая компания почитала за честь пригласить к себе. Он мог выбирать и пользовался правом, если встречал знакомых, которые трепетали от желания напомнить ему о мимолетной встрече.

Кибитка встала в Могилеве. Воздух звенел от жары. С Днепра не долетало ни ветерка. На сей раз Пушкин переоделся кучером и расхаживал между повозок, подражая повадкам ямщиков. На нем была красная мятая рубаха с косым воротом, ермолка, смазные сапоги. Мужики кто гонял его, кто угощал семечками. Молоденький корнет Куцинский из учебного эскадрона попробовал было посмеяться, обратив внимание товарища своего Распопова на чучело, но тот прищурился и замахал руками.

— Это Пушкин! Я его знаю!

Юноши ринулись вперед.

— Александр Сергеевич, вы меня, должно быть, забыли? Я племянник директора лицея Энгельгардта. По воскресеньям меня дядя брал в Царское, а вы с Дельвигом учили декламировать стихи.

— Вот так встреча! — Поэт расцвел. — Как ты вырос, Саша! А я все тебя воображал кадетом. Идем ко мне.

Пушкин повел корнета на почту в надежде заказать хоть квасу. Но через минуту здание уже трещало от набившихся офицеров, которым Куцинский раззвонил, какого знатного гостя занесло на станцию. Явилось шампанское. Пили за все, что приходило в голову. Здоровье русской поэзии. Вольность. Прекрасных дам. Гибель гонителей.

Потом подняли Пушкина на руки и понесли на квартиру к Распопову, по дороге пристроилась целая толпа. Там гостя качали и наизусть декламировали, кто что помнил. А помнили много. Когда убаюканный шампанским поэт минут на пять задремал, голоса смолкли, и эта неестественная тишина при натужном пыхтении хмельных офицеров разбудила Пушкина. Он приказал поставить себя на стол и держать с двух сторон.

Я люблю вечерний пир,

Где веселье — председатель,

А свобода, мой кумир,

За столом законодатель!

И тут же из разных углов в ответ послышалось нестройно, но с чувством:

Где до утра слово «пей»

Заглушает крики песен,

Где просторен круг гостей,

А кружок бутылок тесен.

Было уже четыре часа утра. Утешенный молодецкой попойкой, живо напомнившей дни Лицея, Пушкин склонил голову набок и уже не слышал предложения искупать его в шампанском. Так же на руках офицеры отнесли поэта из дома на станцию и уложили в кибитку. Проснулся Александр Сергеевич уже часам к пяти вечера, когда Могилев остался далеко позади.

Одесса.

Воронцов не стал тянуть с решением. Он сразу после доклада Казначеева и Липранди знал свой маневр. Медлить было нельзя. И так господа полковники, щадя его во время болезни, откладывали описание героического рейда по катакомбам. А сами потихоньку продолжали готовить план операции. С помощью тряпичников Липранди изрядно уточнил карту коридоров и шахт. А Саша осмелился предположить, что для проникновения под землю вооруженным отрядам понадобятся проводники.

— В самый последний момент возьмем, — заявил Иван Петрович. — Народ неверный. Предупредят своих. И поминай, как звали.

Когда они представили наместнику разработанный маршрут, Михаил Семенович крякнул. Не наигрались в войну! Даже стрелки на схеме показали разыми цветами: откуда войдут «наши», куда отступит воображаемый противник.

— Какими же силами, господа, вы намерены осуществить захват вооруженных банд под городом? — с легкой усмешкой осведомился он.

— Полагаю, силами полиции. — Казначеева удивил вопрос. — Ловить воров дело стражей порядка.

Воронцов покачал головой.

— Вы же сами докладывали, что значительная часть чиновников в связи с контрабандистами. Неужели полицейские чисты? Нет, им придется говорить в решающую минуту. Да и под землю не пускать. Ненадежны. Пусть встанут у выходов на поверхность и задерживают тех, кто будет выбегать. На это, думаю, они способны.

Липранди с сомнением покусал ус. Лучше бы и вовсе обойтись одними военными. Но где столько взять? К несчастью, генерал-губернатор возглавлял лишь гражданское правление, под его рукой не было ни одного полка. Для проведения мало-мальски серьезной операции Воронцову пришлось бы идти на поклон к начальнику поселений Витту, или…

— Я попрошу помочь адмирала Грейга, — после недолгого раздумья сказал Михаил Семенович. — Он честный человек, ни в каких здешних гнусностях не замешан. Его эскадра как раз вышла из Севастополя в учебный рейд. Может, не вызывая ничьих подозрений, подойти к Одессе.

На том и порешили. С пакетом к Грейгу поехал Липранди, чтобы в случае чего разъяснить моряку детали. Сын знаменитого екатерининского адмирала не то чтобы пришел в восторг от перспективы размять своих «салаг», а как-то просветлел лицом. Сразу видать, засиделся. Ни войны с турками. Ни рейда в Средиземное море. Ни… ну хотя бы чего-нибудь, кроме надраенных палуб. А тут Воронцов возьми да и придумай штуку с контрабандистами! У Ивана Петровича осталось ощущение, что Грейг воспринял просьбу наместника как приглашение на охоту.

Адмирал изучил план, внес незначительные коррективы. Надо же было и ему поучаствовать. Липранди в душе со смеху помирал над важными уточнениями моряка, но из уважения к высоким чинам все принял. Решено было отправить на берег человек до трехсот под командованием флотских офицеров. Там отряды получали проводников из нищих и вступали в катакомбы со стороны моря. Входы, обращенные к степи, патрулировала полиция.

Градоначальник Гурьев узнал о намеченном плане поздно ночью накануне высадки десанта. А перед рассветом уже началась операция. Все, что, согласно ордеру наместника, он мог сделать — отдать полиции приказ собраться у выходов из катакомб.

Еще до зори лодки обмочили брюхо зыбкой, холодной водой и по притихшему морю заскользили к черной полосе берега. Люди выпрыгивали у самого прибоя, втаскивали шлюпки на гальку и, выгрузившись, не строились, а цепочками начинали подниматься по едва приметным тропкам на склон. Их вели провожатые самого воровского вида. Липранди лично подобрал каждого птенца Чумки и строго-настрого наказал морякам следить за «сусаниными»: как бы не завели. Солнце едва выказало из-за ртутной полоски горизонта розовый бочок, а хвосты отрядов уже втянулись в лазы.

Оставалось ждать. На этот раз Казначеев и Липранди не пошли под землю. Ни к чему. Они будут только мешаться и сбивать командиров с толку советами. Пусть флотские сделают свое дело. Смысл операции состоял не только в захвате складов с контрабандой и оружием или выкуривании из-под земли засевшего там ворья. Необходимо было узнать, что за люди прячут в криптах ружья итальянского производства и для чего их доставили? Если это Этэрия, то почему не отправляет помощь братьям-грекам? Или нечто опасное затевается здесь, в Одессе?

Липранди и Казначеев поднялись на склон и побрели по гребню. Ветер дул со степи. Море внизу оставалось спокойным, тогда как жухлая трава наверху закручивалась в воронки. Минутами порывы сбивали с ног. Наклонившись в очередной раз, Саша услышал снизу характерное щелканье, заглушенное толщей известняковой плиты.

— Стреляют.

Липранди тоже согнулся.

— В разных местах.

Жители катакомб оказали сопротивление. Пальба продолжалась около часа и еще не утихла, когда новая, дружная волна выстрелов послышалась со стороны степи.

— Прорываются через полицейский кордон, — помрачнев, бросил Иван Петрович. — Наши пузаны их не удержат.

Саша и сам понимал: дело швах. На стражей порядка надежды мало. Каково же было удивление офицеров, когда грохот усилился. На слух они хорошо отличали резкое клацанье полицейских штуцеров от беспорядочной и разношерстной стрельбы не пойми из чего. Под конец штуцера преобладали и били, перекрывая все более редкое щелканье. Господа полковники переглянулись. На их лицах было написано изумление, смешанное с недоверием. Почему-то оба не почувствовали себя легче. Они еще не успели осознать, что не так, а уже ускорили шаг и почти бежали. Совершив марш-бросок минут в двадцать, Казначеев и Липранди приблизились к выходам из катакомб. Издалека было видно, как спокойно расхаживают возле отверстых пещер фигурки в синей форме. А вокруг на земле валяются тела тех, кто успел выскочить.

Саша прищурился и вдруг выругался с редкой для него злостью.

— Ни одного живого! Как же мы теперь… — он не договорил.

Липранди изо всей силы стиснул ему плечо.

— Граф будет очень недоволен.

«Semper immota fides». Михаил смотрел на двух вороных лошадок, поддерживавших щит с его гербом. Они были вырезаны на спинках готических стульев, недавно доставленных в строящийся дворец из Англии. «Верность никогда неколебимая». Было о чем задуматься.

Несколько минут назад от наместника вышел князь Волконский. То, что он сказал, не удивило и не напугало Воронцова. Но погрузило в самые черные мысли. По сравнению с ними вчерашняя досада на графиню, недавняя суета вокруг Пушкина, карьерный поединок с де Виттом казались несущественны.

Теперь генерал-губернатор догадывался, на что пошли потерянные Киселевым полтора миллиона, кто закупал оружие, хранившееся в катакомбах, и для чего оно предназначалось. «В многом знании много печали».

Волконский пришел утром. Они никогда не были друзьями. Без царя в голове, но с пылким сердцем, Серж слыл игрушкой сначала в руках Орлова, потом Пестеля. Отправляя его в Одессу, последний дал инструкции не только насчет Пушкина. Наместник был для тайного общества фигурой желанной. Напрасно генерал ворчал, что ни одному слову графа нельзя верить:

— Он ненасытен в тщеславии, неблагодарен, неразборчив в средствах и мстителен.

Все эти качества не были в глазах Пестеля чужды истинному заговорщику.

— Вы должны с ним поговорить, — отрезал полковник. — Нам необходима поддержка в Одессе.

План, который разрабатывал Павел Иванович для 2-й армии, имел один недостаток — слабые тылы. В случае неудачи необходимо было подготовить пути к отступлению. Одесса — единственный порт, свободный от военных судов. Зона открытой торговли. Много иностранных кораблей, их приход не вызывает подозрений. Можно попытаться занять город силами поселенцев Витта. А если тот изменит? Нужна страховка.

— Зная ваши неприязненные отношения, я бы не послал вас, — внушал Пестель. — Но вы — единственный человек его круга.

Проклиная судьбу, Серж поплелся. Запиской он попросил Воронцова принять его в неслужебное время. Михаил Семенович согласился, хотя и без удовольствия. Разговор сначала шел об отвлеченных предметах. Чудесный климат. Усталость от службы. Окружающая нищета. За десять лет разорение от войны так и не изгладилось. Торговые обороты падают, налоги растут. Семь коров тощих съели семь коров тучных…

— Чего вы хотите, князь Сергей Григорьевич? — наконец спросил наместник. — Не пора ли перейти к делу?

Серж уже раз десять показывал Воронцову масонские знаки, но тот не ответил ни на один. Не может быть, чтобы не понимал. Опасался. В каком градусе откровенности с ним можно говорить?

— Ваше имя связывают со всем, что было в армии либерального, — начал гость. — Если в государстве произойдут коренные перемены, вы не сможете остаться в стороне.

— О какого рода переменах речь?

— О самых радикальных.

— Риеги с Лувелями спать не дают?

Волконский не ожидал от собеседника такого ядовитого тона.

— Судьба России вряд ли отделима от судьбы Европы. Но наше место не в Священном союзе.

— Но и не в одной компании с побитыми угольщиками.

— Рано или поздно…

— Лучше поздно.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

— Вот каких вы теперь держитесь взглядов? — с легким презрением бросил Волконский.

— Я взглядов не менял, — возразил Воронцов. — Но не понимаю, почему у вас из необходимости реформ вытекает гражданская война?

— Есть способ избежать резни. Молниеносный захват власти. Жесткая диктатура…

Губы Воронцова сложились в горькую усмешку.

— Вы проиграете.

— Почему? — гость насупился. — Россия не Испания. Если у нас разгорится военная революция…

— Именно поэтому.

Бендеры.

Утром следующего дня Воронцов отбыл к Сабанееву под Бендеры. Иван Васильевич жил на хуторе. Граф диву давался, как друга раскормила жена! Поперек себя шире. Однако бодрости генерал не терял, пил заметно меньше и поминутно отвлекался на детей, которые без его хозяйского окрика норовили поставить дом на трубу. Поначалу Пульхерия Яковлевна спряталась от знатного гостя, но потом вышла и приняла наместника как положено — ухой, шаньгами и поросенком с гречневой кашей. Радостно и светло было на жаркой от бессарабского солнца веранде. Вокруг хутора ветер клонил поспевавшую рожь. Здесь по пословице — посади ось, вырастет тарантас.

— Славно ты устроился, — похвалил Михаил, когда семья отобедала и мужчины остались одни.

— Не жалуюсь, — солидно отвечал генерал. — Табачку не пожуешь? Свой. Сам сеял.

— Нет. Ты же знаешь, запаха не переношу.

Воронцов встал и прошелся по веранде. Сабанеев смотрел на него, чуть прищурившись, как сытый кот.

— Что-то неладно?

Михаил повернулся на каблуках.

— Скажи ты мне, Иван Васильевич, если у нас заварится каша, как в Испании, что делать?

Сабанеев вздрогнул. Сонливая лень мигом слетела с него.

— Исполнять присягу.

Воронцов затряс головой.

— Когда государь сам толкает нас к измене?

— Бог ему судья. — Иван Васильевич отломил от плитки табака угол и засунул его в рот. — Делай, что должен. И ни о чем не тужи. Мы-то с тобой, кажется, где только ни были, всего насмотрелись. Неужели страшно?

— Страшно, — не стал лукавить Воронцов. — Порой так страшно, что ночей не сплю. Сижу, работаю, вдруг подступит, и не знаю, стоит ли дальше делать. Или собрать семью, посадить на корабль и прямым ходом к отцу в Англию. Ради чего я дороги строю? Скважины долблю? Завтра придут, все разграбят и меня же на первом фонаре вздернут.

— Не годятся такие мысли, — строго остановил его Сабанеев. — Надо будет, повоюем. Бог милостив. Ты можешь семью отослать. А другие?

— То-то и беда. Ко мне приходил Серж Волконский.

— Я про него знаю, — кивнул генерал. — У нас их целое гнездо. Только, когда настанет час, накрыть его не составит труда. Потому как нет у них силы. Одни разговоры. И с разговорами они приходят. Аки бесы в душу. Надо уметь сказать «нет».

Воронцов растер ладонями лицо.

— Я сказал.

— Ну и молодец. — Сабанеев хлопнул друга по плечу. — Давай чай пить. Пульхерия Яковлевна, а не осталось ли яблочного пирога?

Глава 3

Царь Мирликийский

Октябрь 1824 года. Берлин.

В Берлине Николаю Павловичу всегда светило солнце. Они с Шарлоттой останавливались в Шарлоттенхофе, и совпадение имен неизменно приводило их в восторг. В Сан-Суси эти двое впервые увидели друг друга. Долговязый, худой и взъерошенный юноша. Ей сразу захотелось его причесать. А ему — быть причесанным этой аккуратной чистенькой девочкой, которая хлопала белесыми ресницами и повторяла: «Вы в любой момент можете передумать».

Ха! Он не передумал. Во-первых, потому что думали за него. А во-вторых… потому что принцесса сразу приняла строгий план семейного счастья, который Никс изложил ей с самым серьезным видом.

— Много детей и никаких секретов друг от друга.

Жених был нескладный. Но в нем сквозило столько нерастраченной любви, что принцесса тут же подставила ладошки. И Никс с готовностью отдал тепло, на которое никто не претендовал.

Их поженили не сразу. Великий князь четыре года ездил в гости. Подружился с братьями. Пришелся по сердцу отцу. Невеста хлебнула полную чашу волнений, когда император Александр отправил Николя в Лондон и там вокруг царевича закружили марьяжный хоровод родные принцессы Уэльской. К этому моменту его уже называли самым красивым принцем Европы. А Шарлотта так и осталась беленькой и худенькой. Но он вернулся к ней.

— Вы пренебрегли блестящей партией.

Они шли по дорожке от Главного каскада к гротам. И невеста чуть ехидничала, стараясь скрыть свою радость.

— Во-первых, я люблю вас, — начал Никс перечисление причин и вдруг рассмеялся. — Вам интересно знать, что во-вторых?

С тех пор утекло много воды. Четверо малышей, семь лет брака. А он все норовил затащить ее то в грот, то в розарий. Нет, положительно, Берлин — счастливый город.

Утром его высочество заканчивал бриться. Шарлотта ушла к сестрам в большой дворец. В их покоях оставались только русские слуги. Тем более Никса удивило явление тощего как щепка молодого полковника Генерального штаба фон Бока, которого великий князь лишь пару раз видел на маневрах. Кажется, кузен Вилли говорил, что этот тип — карточный плут, и предостерегал против игры с ним.

— Чем могу служить?

Гость нервно повел шеей и с опаской уставился в окно.

— Вашему императорскому высочеству, возможно, будут небезынтересны некоторые бумаги.

В руках фон Бок вертел небольшой пакет, перевязанный красной тесьмой. Николай не сразу понял, что ему предлагают. Он никогда прежде не оказывался в подобных ситуациях и не знал, как себя ведут с предателями. Ему захотелось немедленно выгнать фон Бока. Ибо его воспитывали в рыцарских добродетелях. Однако любопытство побороло гадливость.

— Что это? — спросил царевич, изо всех сил стараясь не выдать голосом неприязни.

— Донесения генерала Натцмера из России. От восемнадцатого года.

Николай вздрогнул. Олдвин фон Натцмер сопровождал в Петербург принцессу Шарлотту. Свадебная свита его невесты. Всех военных из нее великий князь знал по именам.

— Зачем мне документы такой давности? — с легким пренебрежением осведомился он.

— Из них вы узнаете, как прусский кабинет уже тогда смотрел на союз с Россией, — без малейшего смущения ответил фон Бок.

— И как?

Полковник молчал, выразительно глядя на конверт.

— Сколько?

— Триста пятьдесят талеров.

Сошлись на трехстах. Царевич с крайней неохотой отсчитал требуемую сумму, спрятал пакет в бюро и поспешил выпроводить фон Бока.

— Помните, ваше высочество, — с понимающей улыбкой сказал полковник, — я всегда к услугам друзей.

Еще не хватало! Всякая шваль будет набиваться в друзья! Почему он сразу не спустил этого человека с лестницы?

Но брат никогда не пренебрегал сведениями. И Николай решил последовать его примеру. Минуту-другую великий князь ходил вдоль стола. Потом закрыл дверь и снова вынул конверт. Ножом для разрезания бумаги распорол тесьму. Взял первый листок. Почерк короля Фридриха-Вильгельма, отца Шарлотты.

«Хорошенько уясните, генерал, — писал тесть, — как Вы должны отвечать на вопросы императора Александра. Наш союзник делает столько шуму из революционного духа в Европе для того, чтобы оправдать громадный состав своей армии. Его истинная цель — быть посредником, если не диктатором на континенте. Чтобы иметь возможность угрожать всем, он намерен сохранить многочисленное войско. Скажите ему, что у нас под ружьем не более ста тысяч, этого довольно для обороны, но не для посылки карательных экспедиций. Однако в случае нападения мы соберем и четыреста!»

Николай невольно рассмеялся. Каков плут! Значит, отправить солдат в Италию, Испанию или Латинскую Америку пруссаки не могут. Но грозят России в случае нападения аж четырьмя сотнями тысяч! У страха глаза велики!

Однако при чтении инструкции начальника прусского Генерального штаба фон Гральмана смеяться расхотелось.

«Вы, генерал, без сомнения, найдете способ узнать:

1. В каком состоянии укрепления Риги?

2. Когда будут вновь отстроены форштадты Псковской крепости?

3. Приступили ли русские к починке стен Нарвы и Ивангорода?

4. Может ли царь рассчитывать, что Новгород выдержит осаду?»

Кровь бросилась Николаю в лицо. Они проезжали через эти земли, когда везли Шарлотту в Россию. Свадебный кортеж приветствовали, как союзников! Почему люди такие свиньи? Даже самые славные из них! Фридрих-Вильгельм — дедушка будущего императора. Не наведаться ли в Ивангород по-родственному?

Никс сгреб листок и скомкал его. Хотел зашвырнуть в камин. Но разгладил на столе ладонями. Такую вещь надо гвоздем прибить ко лбу. Чтобы не забывать, когда ему в очередной раз станут улыбаться.

Донесения Натцмера также заслуживали внимания: «У Зокгольма около Риги Двину можно перейти вброд. С немецкой стороны весьма легко бомбардировать город. Все брустверы так низки, что на них не составит труда взобраться без помощи лестниц. Цитадель не снабжена веревками…» И еще двадцать страниц в том же духе. Зря, что ли, человек старался? Надо учесть.

Сзади послышался шорох. В комнату вошла Шарлотта. Муж обернулся, у него было такое лицо… Он сгреб бумаги в верхний ящик стола и выдавил:

— Я должен поговорить с твоим отцом.

Король и оба принца играли в бильярд в арсенальной комнате. Особенно Никс был дружен с Вильгельмом, младшим. Рыжий, курносый, с волосами торчком, он напоминал Мишку. И, может быть, потому нравился.

— В чем дело, дитя мое?

Взволнованный вид выдавал великого князя с головой. Он порывисто приблизился к столу и бросил на зеленое сукно кипу бумаг.

— Ответьте мне, дорогой батюшка, — от гнева голос Николая дрожал. — Неужели, нося имя союзника, вы рассматриваете Россию как врага?

Прусский монарх был меланхоликом и не любил шумных сцен. Он протянул руку и собрал разлетевшиеся по игровому полю листки.

— Что вас, собственно, удивляет, сын мой? — Его голос звучал сонно. Длиннолицый, узкий, как часы, он казался заведенным механизмом. Точным, хорошо смазанным, но двигавшимся через силу. — Пруссия — маленькая страна. Мы обязаны думать о своей безопасности.

— Она была бы еще меньше, если бы Россия не хлопотала за нее даже перед Наполеоном! — Великий князь ожидал, что тесть будет оправдываться, и теперешнее поведение поразило его едва ли не так же, как содержание бумаг. — Где ваша семья нашла убежище, когда вас выгнали из собственной столицы? Мой брат принял вас как друзей, а не как изгнанников. Вы отдали мне в жены свою дочь. И теперь злоумышляете против собственных внуков?

— Все это политика. — Фридрих Вильгельм сморгнул пару раз белесыми ресницами. — Не надо путать ее с семейными делами, сынок. Ради любви к вам Шарлотта покинула родину, близких и отказалась от своей веры. Вы должны ценить ее жертву и оставаться нашим другом.

Уже второй раз за день ему говорили о дружбе!

Никс ушел, оставив королевскую семью в крайнем огорчении. Он знал, что помирится с ними. Хотя бы ради жены. Через неделю великокняжеская чета покинула Берлин. Солнце светило по-прежнему. И только сидя в карете, царевич подумал, что следовало не устраивать скандал, а заплатить полковнику фон Боку наперед за дальнейшую информацию.

Одесса.

Осеннее совещание в Одессе свелось к вербовке новых членов и попыткам склонить колеблющихся согласиться на цареубийство. А рассчитывали на большее. Недаром Пестель привез с собой генерал-интенданта 2-й армии Юшневского. Переговоры двух управ. Делегаты обеих армий. Нужно было выяснить, до какой степени эмиссары иностранных братьев готовы помочь деньгами, а этэристы — действовать слаженно. Но… после разгрома складов Одессу спешно покинул граф Мочениго, а греческие повстанцы залегли на дно. Генерал-губернатор и не знал, какую цепь провалов в планах тайных обществ вызвали его шаги.

На другой день после пальбы в катакомбах Михаил Семенович призвал к себе отцов-основателей одесской Этэрии — греческих купцов Скуфаса, Ксантоса и Афанасиса. В качестве бесплатного приложения явился Струдза, считавший своим долгом говорить за всю диаспору. Гости от «товара» открестились. Но наместник и не ожидал иного.

— Господа, — строго сказал он. — Считаю своим долгом напомнить, что Россия предоставила вашим соотечественникам убежище и оказывает помощь. Однако никаких противозаконных действий на вверенных мне землях я не потерплю. Вы лишитесь патентов на торговлю и, милости просим, разбойничать в пределах Оттоманской Порты.

— Этэрия не имеет отношения к обнаруженному оружию, — заявил старик Струдза.

— Без сомнения, — рассмеялся генерал-губернатор. — Вы собирались закидывать врагов апельсинами!

Собравшиеся невольно заухмылялись.

— Повторяю еще раз. Меня не интересует, как вы будете использовать ружья и патроны на турецкой стороне. Но в пределах России им делать нечего.

Это все, что он мог. Собственное бессилие раздражало.

— Даже официальное расследование ни к чему не приведет, — с досадой бросил граф Казначееву, когда греки ушли. — Мы тут же упремся в начальника южных поселений. А он для меня неприкосновенен.

Кейдан. Польша.

Коляска нырнула в ухаб перед самой станцией, кучер взмахнул кнутом, гикнул, огрел лошадей да обложил по матушке польские дороги. Четверо фельдъегерей по сторонам экипажа придержали лошадей, чтобы не оказаться впереди его высочества. Адъютанты поотстали. Упряжка шестериком легко миновала овраг и показалась уже на гребне, когда в воздухе раздался хлопок. Точно взорвали праздничную тыкву с конфетти.

Константин Павлович от неожиданности откинулся назад. Фуражка с головы слетела в грязь. Лицо обдало запахом пороха. Лацкан шинели подняло ветром, и пуля пробила толстое сукно насквозь. Целое мгновение, растянувшееся перед глазами, как капля воска, царевич оставался один на один со следующим выстрелом. Но тот не прогремел. Лишь через секунду адъютанты кинулись к Константину, а фельдъегеря — к поленнице дров справа от дороги. Со стороны станции бежали люди.

Великий князь оставался смертельно бледен. Он не любил сюрпризов. И не слыл храбрецом, хотя в юности принимал участие в швейцарском походе Суворова. Эта слава далеких дней сообщала ему нечто романтическое в глазах соотечественников. Из-за серых от дождей бревен генерал Курута вытащил за ухо мальчишку лет пятнадцати. Долговязого, с руками, высовывавшимися из рукавов коротенькой куртки. Его допотопный пистолет брезгливо нес адъютант. В это время со станции послышался шум. Там нашли второго злодея, притаившегося под окном. Столь же великовозрастного и вооруженного дедовской фузеей.

Юнцов поставили перед великим князем. Сбежавшийся от станции народ трепетал, ибо Кейдан — городок невеликий, не дай бог на него падет немилость императора. Константин Павлович набычился. Первый испуг прошел, и в голову, как всегда, ударила кровь.

— Это Молесон, — гудела толпа. — Сын директора гимназии.

— Оно и видно, — рыкнул августейший седок, вертя пальцем в простреленной шинели. — Зачем же вы хотели убить брата царя, дети?

— В Вильно терзают студентов! — выкрикнул ему старший. А потом засопел и покосился на приятеля. — К тому же нам обоим жизнь надоела. Я влюблен в сестру Тюра, а Тюр в мою. Безответно.

— Полагаете, каторга прибавит вам взаимности?

Великий князь колебался. Дать бы обоим пинка и отправить домой. Но хохот застревал в горле. Уже второе покушение устраивали на него проклятые школяры! В Вильно 3 мая ученик гимназии вместе с товарищами написал на доске: «Да здравствует конституция! Жаль, некому о ней вспомнить!» Виновников забрили в солдаты. Вслед за тем в Коржех, Поневеже и самой Варшаве задержали студентов, от руки переписывавших призывы покончить с тираном.

Решение суда о смертной казни Тюру и Молесону великий князь, конечно, не подписал. Но рудники им были обеспечены.

— Я слишком крупная мишень, — говорил Константин, хлопая себя обеими руками по заду. — Боюсь, в другой раз не промахнутся.

Одесса.

— Давай считать их по пальцам! — Пестель смотрел в черные горящие глаза подполковника Александра Поджио. До чего все итальянцы темпераменты! Настоящий карбонарий, только на русской службе. — Для удара в Петербурге я готовлю двенадцать удальцов. В Польше Лунин возглавит обреченную когорту. Доверять ляхам убийство русского великого князя ниже нашего достоинства.

Поджио согласно затряс головой.

— Принесем в жертву всех! Нечего смотреть на пол и возраст. Проклятое семя!

Павел Иванович удовлетворенно кивнул. Да, так будет проще. Республике в первые дни возникновения некогда возиться с пленными членами царской фамилии. Да и за спиной у заговорщиков надо сжечь мосты. Чтобы не оглядывались назад. А то опять начнут рядить: можно — нельзя, позволительно — непозволительно… Первую кровь всегда переступить трудно. Если же это будет кровь августейших лиц, дальше пойдет легко. Остальная обесценится.

— Государь, — перечислял Поджио, — три брата, их жены, императрица-мать, дети Николая, сестры, выданные замуж в Германии и Голландии, их отпрыски…

— Всего тринадцать, — заключил Павел Иванович. — Знаешь ли, друг, что это ужасно? Если убивать и в чужих краях, то числа не будет. У всех великих княгинь мужья и дети. Довольно объявить их лишенными прав наследства. Кто захочет престола, облитого кровью?

— Я готов отправиться в Польшу и осуществить приговор, — заявил Поджио. — Только это должен быть именно приговор. А не убийство. Их надобно судить заочно. И вынести вердикт.

Пестель поднял ладони к лицу и с силой потер глаза. «Господи, почему они все время играют? Ставят условия. Капризничают. Никто не хочет просто делать дело!»

Варшава.

— Почему ты так не любишь поляков? — Александра смотрела в окно кареты на светлый еловый лес по сторонам дороги. — Твои братья оба оказывают им явное предпочтение.

— Я русский, — буркнул Николай.

Проезд через Варшаву всегда казался ему пыткой.

— У меня была няня-англичанка, — сообщил он. — Мисс Лайон. Очень славная. Я ее обожал. Когда она следовала в Россию, здесь началось восстание, всех русских захватили, и ее вместе с нашими дамами полгода держали в крепости, пока Суворов не взял город.

Никс откинулся на спинку сидения и опустил веки. Ему не было и пяти. Он играл на полу в детской, а няня вязала в уголке, перебрасываясь с горничной ничего не значащими фразами. Речь коснулась Польши. И бонна порассказала глупенькой девчонке, какие такие бывают галантные ляхи. Женщинам и в голову не пришло, что ребенок понимает больше, чем кажется.

«Что ты строишь, Ники?» — ласково спросила мисс Лайон, когда горничная удалилась.

«Дачу для тебя». — Великий князь нагораживал стулья и натягивал на них сверху покрывала.

«А зачем пушки?» — удивилась та, трогая носком туфельки игрушечную мортиру.

«Чтобы поляки тебя не украли».

Находясь в Варшаве, Николай всегда испытывал напряжение. Каким бы веселым и солнечным ни был город, как бы беспечны ни казались обитатели, он чувствовал угрозу, будто перед ним картонная декорация, за которой таится неизреченный ужас. Царевич бы никогда не согласился здесь жить. Ему претило притворство, а в Польше на каждом шагу приходилось улыбаться неприятным людям. Александр чувствовал себя как рыба в воде, его ремесло — обольщать и очаровывать. А Никс предпочитал честный поединок. Друг так друг. Враг так враг. Горько потерпеть поражение. Но уж если победа на его стороне, повинуйтесь. Ногу на грудь и — удар милосердия.

Шарлотта задремала. Она тоже не любила Варшаву. Здешние дамы находили ее некрасивой. Но хуже всего, что родные от чистого сердца подложили Никсу свинью. Принимали в Берлине как наследника престола. Это была тайна, обнародования которой император не хотел. А Шарлотта сболтнула брату Вилли. Пришел окрик из Петербурга. Николай сжался, пруссаки смешались, принцессе надрали уши. Бедняжка, она не хотела ничего дурного! Только немного покрасоваться мужем. Ну, кто скажет, что он не настоящий государь?

Теперь предстояло появиться в Варшаве, где берлинская бестактность уже известна. Карета остановилась. Местопребывание великокняжеской четы было назначено в Брюлевском дворце. В то время как сам Константин жил в Бельведере. Путешественников удивило, что встречать их выстроился весь варшавский гарнизон, а командовал лично цесаревич. Причем он отдал брату честь и отрапортовал, как старшему. Что повергло Николая в смущение. «Лучше бы нам дали спокойно войти в дом!» — подумала Александра.

Не тут-то было. Хозяин устроил целый парад. Николай обожал фрунт, но наблюдать со стороны не так интересно, как участвовать, тем более когда перед тобой опускает шпагу твой старший брат.

— Ваше высочество, — взмолился гость. — Вы ставите меня в неловкое положение.

— Ничего, ничего, — подмигнул тот. — Ты у нас теперь Царь Мирликийский.

С этими словами Константин повел гостя мимо строя, который приветствовал его громовым «ура», а на слова: «Здорово ребята!» — отвечал: «Здравия желаем, ваше императорское высочество, цесаревич Николай Павлович!» Великая княгиня видела, как мужу кровь бросилась в лицо. Он не был сдержанным человеком, и ей показалось, что скандал разразится тут же. Но нет, Никс взял себя в руки. С заметным трудом улыбнулся и… принял игру.

— Что же вы меня, братцы, так честите?! — обратился он к солдатам. — Вот у вас цесаревич. А я, хоть и брат царя, да такой же, как вы, служивый.

Его слова вызвали ухмылки.

— Здравия желаем, ваше императорское высочество, цесаревич Константин Павлович! — грянуло по строю.

— Вот это дело! — Николай отдал честь брату и пошел к ступеням дворца.

Когда супруги остались наедине в комнате, где могли раздеться, муж сказал:

— Держись, нам будет несладко.

Он оказался прав. Варшавское общество встречало гостя с обыкновенным очарованием и блеском, сквозь которые проглядывала отчужденность. Времена иллюзий миновали. Императора Александра все менее признавали своим монархом. Раз он нарушает конституцию, значит, теряет право на корону. Силлогизм безупречный, но ничем не подкрепленный. Разве что войсками Константина?

В ожидании счастливых дней польская знать демонстрировала холодность брату государя. Но в этом Николай и сам мог поспорить с целым городом. До его приезда варшавянам казалось, что они не любят Константина. Вскоре, однако, выяснилось, что по сравнению с младшим их урод — крикун и царское погоняло — просто ангел. В том-то и дело, что Николай не кричал. Мрачно поглядывал по сторонам и неодобрительно хмыкал.

Даже попытки расшевелить великого князя посредством обворожительных панн не имели успеха. Ему решительно нравилась своя жена. Последнюю атаку предприняла графиня Анна Потоцкая. Она несколько раз на балах оказывалась партнершей Николая, заговаривала с ним и с кокетливой небрежностью роняла взгляды, платки, веера и туманные обещания. Однако именно с ней у Никса вышел самый неприятный разговор. Выглянув в окно, гость спросил:

— Что за пьедестал строят на площади?

Графиня оживилась.

— Это я испросила у императора разрешение на возведение постамента. Здесь будет конная статуя Понятовского. Как наследница героя…

— Какого Понятовского? — перебил ее великий князь. — Последнего короля?

Он был несколько удивлен инициативой поляков. Конечно, старина Стась малый хоть куда, но при нем страну трижды делили.

Графиня вспыхнула.

— Как вы могли подумать? Я говорю о настоящем Понятовском. О маршале.

— Это который утонул во время поражения при Лейпциге? Бросился в Эльстер, не умея плавать?

Теперь удивление великого князя приняло оттенок враждебности. Он понимал, что хотят сказать поляки. Но не понимал, почему брат позволяет строить на городской площади фигуру наполеоновского вояки, грозящего жезлом на восток.

— Его величество изволил дать свое согласие и с сочувствием отозвался о благородных качествах героя, — щебетала графиня. — Открыта подписка, наша армия пожертвовала трехдневное жалование. Быть может, и ваше высочество покажет нам свое расположение…

— У меня в Петербурге есть яхта, — бросил Николай. — Спасательный круг прислать?

Такой грубости Потоцкая стерпеть не могла и поспешила прочь от царского брата.

— Вообрази, — с раздражением сказал Никс жене, когда после бала они остались одни. — Их армия получает жалование из нашей казны. Значит, деньги, на которые возводят памятник разорителю Смоленска, наши. Это непереносимо.

— Ты несправедлив, — великая княгиня жестом отослала камердинера и сама помогла мужу снять мундир. — Их наглость — лишь оборотная сторона попустительства, которое эти господа встречают со стороны твоих братьев. Ни в Пруссии, ни в Австрии поляки не пользуются такими свободами и живут спокойно. Здесь же Александр создал целое царство. Он хотел угрожать немецким соседям, мол, вот есть Польша, которая в любой момент станет независимой и потребует свои земли назад. И что же? Против кого повернуто оружие? Против вас самих.

— Против нас, — поправил ее Николай. — Твоей голове давно пора вернуться из Берлина в Петербург.

— Прости. — Жена даже перешла на русский. — Знаешь, меня пугают почести, которые тебе здесь оказывают. Вы каждый день ездите на смотры…

— Это не смотры. — Великий князь потянул тугой галстук. — А демонстрация силы. Думаю, брат вовсе не жаждал отказываться от престола.

Киев.

«Тайные общества — дипломатия народов», — эту мысль Пушкин черкнул на полях своих конспектов по русской истории еще в Кишиневе. В то самое время, когда Константин Павлович дулся, а Николай Павлович хмурился, покидая Варшаву, совсем близко, в Киеве, их участь решали «народные дипломаты» — Михаил Бестужев-Рюмин и Анастасий Гродецкий. Они съехались в третий раз, ибо у поляков семь пятниц на неделе. И лишь в одном славяне были согласны: августейших братьев надо «нейтрализовать».

— Вы обещали пойти на все, даже на крайние средства, — взывал поручик Бестужев. — Убийство цесаревича — залог нашего единодушия в грядущем восстании.

Гродецкий мялся. Он был человек мирный, помещик, хотя и горячий патриот.

— Мы готовы арестовать его высочество и передать его вам, а там делайте, что хотите.

— Я имею от полковника Пестеля строгое поручение заявить: у нас и так тринадцать августейших особ на очереди. Возьмите на себя хоть одного.

— Это ваш великий князь. Зачем нам обагрять руки его кровью? — кипятился Гродецкий. — Юноша, кто в ком нуждается?

Бестужев закусил губу. Пестель уже с потрохами съел его за чрезмерные уступки ляхам.

— Ведь мы пошли на признание за вами Гродненской губернии.

— Ха!

Этот звук должен был выразить все презрение к подачке. В то время как русские владеют Литвой, Украиной, Смоленщиной — наследственными землями Речи Посполитой, — уступка клочка территории унизительна и смешна.

— Польша должна быть признана независимой и восстановлена в прежних границах. Только на этих условиях мы согласимся на совместные действия.

— Означают ли ваши слова, что при исполнении названных требований вы избавите нас от Константина?

Гродецкий надулся, распушил бакенбарды, расстегнул венгерку и взял трубку, набитую свежим табаком.

— Боюсь, мы и в третий раз ни о чем не договоримся.

Бестужев впал в отчаяние. Он вел переговоры давно. Уломать «Соединенных славян» было в десять раз легче, чем поляков. Причем «славяне» никакой революции не хотели, напротив, предлагали объединить все братские народы в одной империи и задать туркам жару. Им Бестужев сказал, что «русские должны думать о себе». Варшавским эмиссарам приходилось рассказывая прямо противоположное:

— Мы обязаны уничтожить вражду между нациями. В просвещенный век не должно быть кровных распрей, интересы всех племен одни и те же. Мы готовы уступить еще часть Виленской, Минской и Волынской губерний.

Уже и договор был подписан, уже и независимость признана, а поляки все морщились. Да полковник Пестель, радетель о государственном интересе, чаял в них обманщиков: «Во время общего переворота они возведут Константина на престол в Варшаве и потребуют оттягать у нас полстраны, пока мы будем друг друга резать. Чтобы этого не случилось, цесаревич должен пасть. Так им и скажи: кровь великого князя скрепит союз между народами».

— Кровь великого князя скрепит союз между народами, — повторил Бестужев, мелко дергая правым усом. От объяснений с ляхами у него начинался нервный тик.

— Мы предоставляем вам свои каналы связи с европейскими обществами, соглашаемся действовать одновременно, уничтожить расквартированные в Польше русские войска…

— Блокировать! — подскочил Бестужев. — Уничтожить мы просим одного Константина.

— Нам же видится наоборот. — Гродецкий выпустил в лицо собеседнику клубы едкого дыма, отчего слабый грудью поручик закашлялся.

— Так вы берете на себя Константина?

— Мы подумаем.

Варшава.

В дверь постучали. Константин Павлович вздрогнул. Вечер разливался над озером в Бельведерском парке. Шелест листвы стихал, и дубрава наполнялась слабыми сумеречными тенями. Чувство покоя отхватывало сердце при взгляде на умиротворяющие картины. Почему люди не живут так же радостно и скромно, как трава и птицы? Почему полны зависти и взаимных обид?

От него уехал брат Николай. Они никогда не были дружны. Сказывалась разница в возрасте. И заносчивый характер младшего. Почему он, Константин, второй сын государя, должен уступать право на трон? Потому что попался в хитро сплетенную сеть?

Дверь приоткрылась. Генерал Курута просунул в щель кудлатую голову.

— Ваше высочество, граф Станислав Потоцкий просит принять его.

Константин вздрогнул. Вот уже третий год он не встречался с этим человеком. Гроссмейстер Великого Востока Польши. Собственной персоной. Какая честь!

В кабинет вслед за Курутой вошел высокий, стройный человек с лицом почти идеальной лепки. Его движения были исполнены достоинства, а голос, когда он поздоровался, — уверенности. Умные глаза смотрели пристально и понимающе. Без настороженности. А остеречься стоило. По долгу службы цесаревич преследовал таких, как незваный гость.

Впрочем, делал это неохотно, о чем знала вся Варшава.

— Ваше высочество простит мою дерзость, — начал граф, присаживаясь. Хотя ему никто этого не позволял. Пустая формальность. Его градус был так высок, что особы императорской фамилии могли бы сами постоять в его присутствии. — Осмелюсь напомнить вам наш разговор двухлетней давности.

В ноябре двадцать второго года имущество масонских лож Варшавы было конфисковано. В Вильно полиция сжигала на улицах гробы, семисвечники, звезды, мертвые головы и еще много чего из ритуальных предметов. Именно тогда Потоцкий, улучив момент, сказал великому князю:

«Вы разоряете людей, влияние которых еще может вам пригодиться».

Пришел час.

— Мы внимательно следили за визитом его высочества Николая Павловича, — гость улыбнулся. — И мы услышали ваш призыв.

— Призыв? — повторил Константин.

— Не отказывайтесь. То, о чем молчат уста, можно сказать иначе.

Напрасно Никс надулся, думая, что спектакль предназначен для него. Те, кому слал приветы со сцены цесаревич, увидели и поняли. Он не мог гласно объявить истину, но хотел, чтобы о ней догадались. И ужаснулись несправедливости.

— Каковы ваши предложения? — с легкой усмешкой спросил Константин.

— Это зависит от того, каковы ваши нужды.

Собеседники несколько мгновений смотрели друг на друга.

— Вас лишили прав, — вкрадчиво продолжал гость. — Их можно вернуть.

— Как? — Цесаревич набычился.

— Наши возможности обширны. Ведь не думаете же вы, что подписка о неучастии в ложах может заставить наших братьев прекратить работы?

Константин покачал головой.

— В Петербурге, так же как и в Варшаве, великое делание продолжается. Пусть тайно, — кивнул граф. — Наши братья помогут вам в обмен на некоторые договоренности.

— Какие?

— Вы догадываетесь, что большинство ваших офицеров — члены лож? Они поддержат вас в критический момент, когда встанет вопрос о короне. То же произойдет и в столице империи. Но при одном условии. Если вы согласны вступить на престол, как конституционный монарх, и гарантировать свободы, вас встретят колокольным звоном.

Повисла пауза.

— Я хочу подумать, — произнес цесаревич.

— Конечно, — улыбнулся Потоцкий. — Только не слишком долго. Ведь предложение может быть сделано не только вам.

Глава 4

Толки

Москва.

— Чтобы книга продавалась, ее надо продавать! — Похоже, эта простая истина не приходила в голову собеседникам Полевого. Издатель диву давался их высокоумной наивности. А в запасе были еще и благородное негодование, аристократическое чистоплюйство, презрение к выгоде и забота об общественном благе. Судьба «Фонтана» ничему не научила!

Беспутный братец Сверчка — Левушка — не скрывал списков, и когда пришло время покупать книгу, владельцы копий не спешили раскошеливаться. Половина тиража застряла на складах.

— Впору пойти застрелить Пушкина, лишь бы сбыть барахло с рук!

Такого кощунства супруги Вяземские простить не могли и с негодованием воззрились на гостя. Его простонародная манера резать правду-матку никак не вязалась с убранной цветами и китайским фарфором гостиной княгини Веры. Работа над «Телескопом» шла полным ходом. Полевой приезжал в Большой Чернышевский переулок за материалами. Князь Петр Андреевич почти не разгибался над столом. Добрая половина того, что должно было составить первый номер, принадлежала его перу, другая — корреспонденция Александра Тургенева. Но мысль пристроить «Онегина» — ну хоть куда-нибудь — не давала Вяземскому покоя. Тем более теперь, когда Сверчка загнали за Можай.

— Как вам не стыдно? — сказала княгиня Вера. — Нужно думать о несчастном поэте. Без копейки денег. Без права выезда из своей пустыни…

— Это настоящее убийство! — поддержал ее муж. — Да наша деревня хуже каторги! Ни книг, ни театра, не с кем слово молвить. Он обречен на гибель. А его талант — на забвение. И потом, на что ему жить?

Полевой едва приметно пожал плечами.

— Остаются только авторские гонорары. А у него на руках один «Онегин». Да где-то бродит по городу раздерганная тетрадь с элегиями, которую он проиграл Всеволожскому в карты.

Николай оживился.

— Нельзя ли ее перекупить?

— Без согласия Пушкина — нет, — отрезал Вяземский. — Чем вам «Онегин» плох?

— Тем, что его у вас нет, — просто отвечал издатель. — Ведь нет?

Вера кивнула. Ей удалось переписать только письмо Татьяны. Остальное Сверчок, наученный горьким опытом, унес и спрятал. Никаких копий. История с «Фонтаном» его разозлила.

— Но Пушкин сам просил меня заняться этим делом. Обещал передать текст первой главы, — начал было Петр Андреевич.

— Теперь он не в Одессе, — перебил его собеседник. — А гораздо ближе. Причем к Петербургу, а не к Москве. У него больше выбор, и нет гарантий, что он вручит поэму именно вам. Пока текста нет, говорить не о чем. Да и что он продает? Отрывок без начала и конца. На мой вкус, успех более чем сомнителен.

— Но вы даже не читали! — возмутилась Вера.

— Для того чтобы предсказать, ходовой товар или нет, это не обязательно, — вздохнул Полевой. — Если бы вещь была целая… А то глава из романа в стихах. Что за зверь? Будет дописан, нет? Славны бубны за горами!

— Разве имя Пушкина само за себя не говорит? — Княгиня была очень расстроена.

— Скандал продает книги, дорогая Вера Федоровна. — Издатель поклонился и поцеловал ей ручку. — Если постоянно не подпитывать известность вашего друга самыми невероятными историями, до которых он мастак, имя сотрется, как имя Батюшкова после сумасшествия в Италии, или Баратынского после того, как его забрили в солдаты. Пока все ломают голову о причине ссылки Пушкина под Псков, момент удачный. Но вскоре явится другая новость, и о нем позабудут.

— Разве можно забыть такую несправедливость? — Вера стукнула кулачком по столу. — Меня вышвырнули из Одессы без всякой причины! Где еще в мире возможно подобное беззаконие?

Муж глянул на нее поверх круглых очков. Княгиня благоразумно не распространялась в свете о попытке устроить Пушкину бегство. Прекрасная тема для скандала! Но нет, о таком лучше помалкивать.

— Причина ссылки Пушкина — одна строчка об атеизме, — сказал Петр Андреевич. — Половине Москвы это известно. Правительство даже не стыдится вскрывать частные письма. Вот о чем надо кричать на каждом углу!

— Скучно и сухо, — махнул рукой Полевой. — Людям подавай чего-нибудь попроще и посочнее. Преследование, коварство, роковая страсть. Переберите-ка по пальцам его тамошних ба… дам. Калипсо — любовница Байрона. Сойдет. Ризниц — прекрасная негоциантка. Мелковата. Собаньская? Вот это козырь. О таких романы пишут. Но искусительница, жертвой которой пал поэт — слишком брутально. Сочувствовать будут только ему, причем с оттенком презрения. Что вы там писали о его волокитстве за графиней?

Вера с укором глянула на мужа. Значит, пока она делилась его откровениями с Пушкиным, он афишировал ее письма перед Полевым.

— Я только зачитывал интересные кусочки, — немедленно отозвался Петр Андреевич. — Право же, у тебя прелестный слог. Николай говорит, что ты прирожденный журналист…

— Так о графине?

— Там не было ничего предосудительного. Я оставалась единственной поверенной огорчений Пушкина и свидетельницей его слабости. Он впал в отчаяние, что покидает Одессу, особенно из-за чувства, которое развилось в нем буквально в последние дни. Впрочем, оно целомудренно и серьезно только с его стороны.

— Жа-аль, — протянул Полевой. — Вот это был бы скандал. Прекрасная дама, полюбившая бедного изгнанника. Ревнивый муж, использующий служебное положение для мести. Благородный поэт, готовый отстаивать свою честь с оружием в руках. Чем не романтический сюжет? Публика с ума бы сходила… Правда, Воронцов не годится в злодеи.

— Очень даже годится! — Вера вспыхнула. — Какое вельможное хамство! Взять да и вытолкать женщину из города.

— Вандал, — поддержал ее муж. — Не скажу о его прежних заслугах, но сейчас он решительно изменился. В свете должны об этом знать. Общественное мнение существует и мстит за Сверчка.

Полевой крякнул. Он говорил сугубо отвлеченно, потому что понимал: «Онегина» ему не видать, как своих ушей. Пушкин вернулся и постарается сам улаживать дела с издательствами. Если Вяземский этого еще не ощутил, тем горше будет разочарование. А он купеческими кишками чует: нет интереса. Видать, у его сотоварища задето кровное. Раз баба так бесится.

— Что ж, — молвил Николай. — Под таким соусом и залежалый «Фонтан» уйдет со свистом, не то что новинка.

Одесса.

Воронцов держал в руках лист бумаги так, как держат ядовитое насекомое. Двумя пальцами, отведя локоть в сторону и боясь укуса. Когда же письмо упало на пол, граф не нагнулся, чтобы его поднять. Впервые со времени ранения у него кружилась голова. Он сделал несколько шагов и оперся руками о стол.

«Прошу прощения, что сообщаю вам об этом, — писал московский почт-директор Булгаков, старинный приятель Михаила. — Но княгиня Вяземская, вернувшись с юга, повсюду распространяет сплетни относительно поэта Пушкина, кои замыкают в себе и имя вашей супруги».

Воронцов сглотнул. Его рука легла на колокольчик. Вошедшему лакею приказано было позвать ее сиятельство. Когда Лиза вошла, муж на нее не смотрел.

— Какие основания, сударыня, есть для толков о вас? — Он не справился с хрипом в голосе.

Графиня увидела листок, подняла его пробежала глазами. Ноги у нее подкосились. «Если упадет в обморок, значит, виновата», — почему-то быстро подумал Михаил. Лиза дошла до кресла. Но не села в него, а продолжала стоять, беспомощно держа письмо в руках.

— Как это? — переспросила она. — Как возможно?

— Задайте этот вопрос подругам, которых вы выбираете, — ледяным тоном отозвался муж.

Графиня вскинула на него глаза. До сих пор ей не приходило в голову, что и он может ее в чем-то винить. Казалось естественным, попав под удар людской молвы, поддерживать друг друга. Но нет, Михаил смотрел на дело иначе.

— Или вы мне сейчас же рассказываете правду, или немедленно собираете вещи и уезжаете отсюда.

Лиза не поверила своим ушам.

— Какую правду? Что я сделала?

Он стоял к ней спиной, и женщина была рада, что не видит его лица.

— Я был готов поверить, что вы дали ему деньги на побег по глупости и доброте душевной. Но я не предполагал…

— Миша, ты отдаешь себе отчет!

Воронцов повернулся. Его холодное спокойное лицо дышало гневом. Ни один мускул не исказился, даже губы не дрожали, как бывало, когда он сердится.

— А вы, сударыня? Вы отдаете себе отчет в том, что произошло?

Положа руку на сердце — нет. Графиня еще не понимала, не могла понять всей глубины несчастья, разразившегося над их головами. Он ей не верил.

— Я требую от вас немедленного отчета во всех ваших действиях, — сухо отчеканил муж. — И потом решу, как с вами поступить. Но прежде чем вы уйдете, я хотел бы, чтобы вы знали. Деньги, которые вы дали этому человеку, он проиграл в тот же вечер в карты. А имя женщины, доверившейся ему, сделал достоянием гласности. Не могу не одобрить ваш выбор.

Михайловское.

— Как ты смеешь в таком тоне говорить с отцом?! — Сергей Львович вскочил и замахал на сына руками. — Ты сам под надзором и хочешь, чтобы с нами сделалось то же!

Пушкин не выдержал и также подпрыгнул с места. Его приезд в Михайловское поначалу всех обрадовал. Родители отнеслись к несчастьям сына с состраданием. Правда, ни о чем не расспрашивали. Боялись. Только выказывали опасливую нежность. Но вскоре все переменилось. Поэт узнал, что псковский губернатор Адеракс возложил на отца позорную обязанность вскрывать корреспонденцию ссыльного. Тут прискакал повидаться Левушка, и хлопушка взорвалась.

— Ты проповедуешь брату атеизм! Его тоже сошлют! К татарам, в крепость, на Кавказ! — Сергей Львович был человек полный и болезненный, почти без волос и с рыхлым, водяночным животом. Он и обликом-то своим вызывал у сына брезгливость. Когда же начинал сердиться и брызгать слюной, вовсе терял остатки достоинства.

— Вы взяли на себя должность шпиона! — воскликнул поэт, лихорадочно потирая руки и расхаживая по комнате. — Это низко. У вас в столе, я знаю, письмо ко мне князя Вяземского. Отдайте! Куда вы его запрятали?

— Ах, вот как вы заговорили! — Сергей Львович воздел руки к небу. — А куда бы вы поехали, если бы мы не согласились вас принять? Извольте жить в моем доме по моим правилам!

Пушкин не мог уже сдерживаться.

— Не вы меня приняли! А царь меня сюда послал! Не хотите, я напишу императору, пусть приютит в любой из своих тюрем!

Сергей Львович подскочил, как на иголке. Этот сумасшедший чего доброго и правда напишет! На высочайшее имя! И тогда уж точно всех в крепость. Всех, всех!

— Вы безбожник! Ослушник! — Перепуганный помещик заплакал и закричал. — Губите нас с матерью! Хотите, чтобы мы от вас совсем отреклись!

Не зная, что сказать, и чтобы ничего не сказать, Пушкин стремительно поклонился и выбежал из комнаты. У крыльца ему всегда держали оседланную лошадь — старую, пегую, с провалившимся хребтом. Он вскочил на нее и ударил пятками в бока. Кобылка нешибко потрусила по аллее. Большой сосновый лес примыкал к имению со стороны Святых Гор. Проехав по нему с версту, поэт успокоился и решил вернуться. Разговор нужно было довести до конца. Мало ли кто и что ему напишет. Нельзя, чтобы корреспонденция попадала в чужие руки.

«Но ведь это подло, послушайте, сударь!» — мысленно пытался он убедить отца. Но когда вступил на порог, услышал из-за двери такое, от чего волосы встали дыбом.

— Лев, я запрещаю тебе знаться с этим чудовищем, с этим выродком!

Голова у Пушкина закипела и, не дожидаясь продолжения, он со всей силой толкнул дверь.

— И это вы называете родительским долгом! Клянусь, если у меня когда-нибудь будут дети, я вас к ним на версту не подпущу! Говорю вам в последний раз: отдайте бумагу, до меня касающуюся! Иначе я… иначе я…

Вид у Александра был страшный. Волосы торчком, галстук под правым ухом, руки крутились перед лицом старика, как мельница.

— Помогите! Убивают! — завопил тот, бросаясь в двери. — Ополоумел! Хотел меня бить! Замахнулся! Мог до смерти зашибить! Родного отца!

Пушкин выскочил в другую дверь и как ошпаренный понесся по дому, сметая старенькую ганнибаловскую мебель. Мать в ужасе зарыдала. Левушка бегал за отцом, крича в лицо попадавшейся дворне:

— Все в порядке!

К счастью, кобылка мирно щипала горицвет. В мгновение ока всадник оказался на ее больном хребте и дал шенкеля. Дорога до Тригорского по липовой, потом по еловой аллее, дальше через лес. Соседи всегда дома. Приютят. Прасковья Александровна вышла на крыльцо. Что за чудо! Что за нежная душа! Может ли обитать в провинции такое сокровище?

— Слезайте, слезайте! Что с вами? — Уверенной рукой госпожа Осипова схватила лошадь под уздцы. — Право слово, я подарю вам коня. Эта кляча под вами издохнет!

Из окон уже высовывались ее дочери. Пять штук. Аннет, Нетти, Мари, Катиш и Евпраксия. Целый цветник. Не будь такие дуры — просто загляденье! Но мать, мать лучше всех.

— Идите пить чай! У нас варенье вишневое!

Радостные возгласы застыли на губах. Гость выглядел ужасно. Загнанный зверек. Протянешь руку, цапнет.

— Пошли вон, — цыкнула на них Прасковья Александровна.

Барышни попрятались. Вообще госпожа Осипова была строга с детьми, случалось, драла за уши до крови и секла за незнание французской грамматики. К Пушкину же относилась по-матерински нежно. Он и годился ей в сыновья, хотя на свои сорок четыре ловкая и подтянутая дама не выглядела. Во всем ее облике было что-то не уездное, от салона и столичного житья, а не от псарни и пирогов с вязигой.

— Что случилось? — В руке Прасковьи Александровны явился надушенный лавандой платок. Она стала промакивать им пот на лбу поэта. Ее пальцы скользили быстро, чуть задевая за его кожу и пряди волос. Они стояли по разные стороны лошади и, поскольку оба не отличались высоким ростом, потешно тянулись друг к другу через спину кобылы.

— Я наговорил отцу дерзостей. Вы же знаете, что он вскрывает мою почту…

— Это недопустимо.

— Я знаю, но я вышел из себя!

— Я не о вас. — Осипова улыбнулась. Ее кругленькое точеное лицо светилось молодым весельем. Если бы не выпяченная нижняя губа, она смотрелась бы красавицей. — Недопустимо читать чужие письма.

— Наконец я все ему высказал. А он… он стал кричать, будто я его бью. Весь дом это слышал. Чего же он хочет для меня со своим уголовным обвинением? Рудников? Сибири? — Пушкин чуть не заплакал. — Дойдет до правительства. Подумайте, что будет! На меня суда нет. Я вне закона. Голова идет кругом.

Осипова встряхнула платком и заодно вытерла поэту глаза.

— Идемте в дом. — Она была решительна и всегда знала, что делать. — Я дам вам перо и бумагу. Напишите в Петербург влиятельным друзьям. Губернатору Адераксу и через него государю. На почту полагаться не будем. Я пошлю своего дворового человека.

— Кому же писать? — растерянно протянул Пушкин, поднимаясь вместе с ней на крыльцо.

— Жуковскому. Карамзину. Вяземским. Напишите всем. Пока слух не разнесся и его не стали перетолковывать вам во вред.

Прасковья Александровна усадила поэта на веранде. Принесла чернильницу.

— Возьмите себя в руки. Как закончите, пойдем есть конфитюр!

Эта женщина всегда действовала на него успокаивающе. Нечто вроде княгини Веры, только жестче и без ее легкомыслия. Как такая метресса затесалась в Псковскую глухомань? Обоих мужей держала в ежовых рукавицах. Старина Вульф нянчился с детьми, варил варенье, пока жена гоняла на корде лошадей и с псарней выезжала поохотиться. Второй супруг Осипов скончался в феврале нынешнего года, но ни траура на вдове, ни особой печали в доме поэт не заметил.

— Написали? — Прасковья Александровна взяла листки с видом гувернантки, проверяющей грамматику.

«Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырем! Еще раз спаси меня!» Это Жуковскому. Губы госпожи Осиповой дрогнули. Разве можно так издеваться над сыном?

— Идемте пить чай. После решим, кому что отправить.

Девицы галдели за столом. Охали и всячески жалели соседа. Ведь он совсем как дитя. Можно ли судить поэта? Что за нелепые гонения? Пушкин через прибор переглядывался с матерью. Старшая из дочерей Аннет топила ревнивые взгляды в чашке.

— Ночуете у нас, — сказала хозяйка. — Я отведу вам комнату Алексея. Незачем возвращаться, пока страсти не остыли.

Барышни захлопали в ладоши. Поэт покраснел. Ему постелили в тесных апартаментах старого приятеля. Сейчас хозяйский сын служил в Петербурге, но обещал скоро приехать в отпуск. То-то будет веселье!

Вечером госпожа Осипова всегда совершала небольшую конную прогулку. Аннет видела из окна своей спальни, как, вернувшись, мать вела к стойлу гнедого жеребца и оглядывалась на дом. А потом, минут через пять, стукнуло окно и к конюшне быстро, крадучись, прошел Пушкин. Девушка закрыла пальцами глаза и слабо всхлипнула.

Одесса.

Открытая коляска стучала ободами по новенькой мостовой. К осени несколько самых непролазных улиц в центре Одессы были осушены и покрыты камнем. Граф торопился поспеть до дождей, когда сообщение между правой и левой сторонами проспектов прекращалось. Ему удалось, и Туманский даже сочинил оду «Счастье пешехода». Лиза могла гордиться мужем, но… в их доме сейчас было ненастно.

Из Москвы приходили все новые слухи, но Михаил Семенович больше не ставил жену в известность. По его молчаливому, подавленному виду графиня могла лишь догадываться о тяжести обвинений, которые свет возлагает на нее. Однажды она попыталась заикнуться:

— Умоляю, давай поговорим.

Но Воронцов с заметным раздражением встал из-за стола, сдернул с шеи салфетку и поспешно вышел. В комнатах висело грозовое облако. Не зная, куда деваться, Лиза решила поехать погулять по городу, заглянуть в знакомые лавки и хоть немного развеяться. Ее щегольская английская коляска катила вдоль Александровского проспекта. Из французских окон магазина госпожи Штрац на покупательниц смотрели самые модные ткани Лиона, Бордо, Манчестера и Брюсселя. Шелк, кружево, шерсть, парча… Сотни оттенков лент и тысячи булавочных головок самых разных цветов. Графиня хотела остановиться, но за стеклом витрины две мамзельки, складывавшие шейные платки, так уставились на нее, что молодая женщина сжалась.

Чуть впереди по правую руку располагался салон мадам Томазини. Там были выставлены готовые парижские туалеты и всегда лежало несколько новых журналов мод. Ее сиятельство приказала встать у крыльца. Колокольчик двери звякнул. Графиня вошла внутрь. Несколько кумушек, судачивших в уголке, смолкли, как по команде. А пышная хозяйка с рыжими, крашенными ржавчиной локонами расплылась в такой подобострастной улыбке, что Лизе стало ясно: говорили о ней. Уже весь город знает, ужаснулась она. Постояв минуту, глядя прямо перед собой и не выпуская ручку двери, графиня решила выйти. Знала: как только повернется спиной, эти сплетницы снова кинутся обсуждать ее. Уронила имя в грязь да еще разъезжает по модным лавкам! Бесстыжая!

Снова сев в коляску, Лиза просто махнула рукой. Экипаж покатился вперед без цели. Видя жену наместника, люди кланялись, отворачивались и шли по своим делам. А ей казалось, что все обсуждают ее. Показывают пальцами. Стыдят.

— Ваше сиятельство!

Графиня вздрогнула. На противоположной стороне улицы остановился крепкий приземистый тарантас, выпачканный пылью так, словно сто верст проехал по степи. У распахнутой дверцы стояла молодая толстая баба в коричневом платье и очень красивой красной шали. У нее было простодушное, миловидное лицо. Она смотрела на Лизу и махала рукой.

— Я вас не знаю, — произнесла Воронцова, когда женщина приблизилась и взялась рукой за бортик ее кареты.

— Я Пульхерия Сабанеева, — отозвалась та. И прежде чем графиня успела что-то ответить, «генеральша» очутилась в ее коляске с проворством, которого трудно было ожидать от такой увесистой особы. — Я никогда не имела случая сказать вам спасибо.

— За что? — изумилась Лиза.

— Вы уже и забыли, как звали меня на маскарад, — лицо Сабанеевой осветилось добродушной улыбкой. — Для вас это мелочь. А для меня дорогого стоит. Я себя помню и никогда не решилась бы прийти. Но вы — истинно добрая душа, раз вспомнили о моей особе. Дай, думаю, поеду, посмотрю, как она. Ей сейчас несладко.

Графиня сморгнула.

— Вы знаете?

— Кто не знает? — уклончиво ответила Пульхерия Яковлевна. — Только пустое это. Крепитесь. Уповайте на свою невиновность. Рано или поздно все откроется. И тогда другим будет стыдно.

Лиза удивленно взглянула на нее.

— Как вы можете знать, что я не виновата?

Госпожа Сабанее засмеялась густым грудным смехом.

— Да у вас на лице написано. Разве виноватые ездят по городу с таким растерянным видом?

Графиня почувствовала, что вот-вот заплачет.

— Полно, полно, — испугалась Пульхерия. — Люди смотрят. А ну-ка, пойдем-ка в ту арку за ворота. Нечего на нас пялиться!

Она вывела Лизу из коляски и, поддерживая под руку, увела за угол деревянного дома. Там графиня дала волю слезам. Они стояли вдвоем, в полутемной подворотне, сквозь решетку створок сверху били лучи солнца, в них кружилась пыль. По двору бегала и лаяла собака. Хлопало на приморском ветру белье. Госпожа Сабанеева обняла Лизу, и та, уткнувшись в ее мягкую, мерно колыхавшуюся грудь, плакала и плакала, не зная, как остановиться.

— Все пройдет, — гладила ее по волосам «генеральша». — Перемелется. Будет лучше прежнего.

Лиза мотала головой.

— Но почему он не верит? — Обида не давала ей говорить. — Почему отвернулся от меня?

— Мужчины все чувствуют по-другому, — так же ласково уговаривала ее Пульхерия Яковлевна. — Он сам сейчас не знает, куда деваться. Вам надо уехать.

— Уехать? — Лиза подняла на нее заплаканные глаза.

— Дайте разговорам улечься. Пока вы в городе, языки не смолкнут. Да и мужу вашему надо успокоиться.

— Я уеду, а он, может статься, за мной больше не пошлет! — в отчаянии воскликнула графиня. — Мне надо оправдаться…

— Вы не понимаете. — Сабанеева взяла ее обеими руками за плечи и встряхнула. — Он боится.

— Чего?

— Встать на вашу строну. Поверьте мне, голубушка, это они в полях сражений хороши геройствовать, когда неприятель перед носом, товарищи за спиной. А попробуй-ка один против целого света.

— Мой муж не трус, — перебила ее Лиза. — Вы не можете так о нем говорить.

— Значит, он приедет, — заключила Пульхерия Яковлевна — Все будет хорошо.

Госпожа Сабанеева добралась до хутора только к ночи. Иван Васильевич уезжал в Бендеры и не обещался сегодня вернуться. Однако приехал и был удивлен отсутствием супруги. Та не стала скрывать, где была.

— И что скажешь?

— Что твой друг дурак, — разозлилась жена, ставя на стол перед генералом тарелки. — А она его защищает! Чего виноватая женщина делать бы не стала. Извел ее…

«Еще кто кого извел!» — фыркнул про себя Иван Васильевич, но от сердца пожалел обоих.

Тригорское — Опочка.

Пушкин целовал Аннет в малиннике. Хрустели ветки. Сладковато пахла размазанная на пальцах ягода. Чуть трещал некрашеный забор, о который опиралась спиной девушка. Дело бы пошло и дальше, но в доме стукнуло окно и голос Евпраксии крикнул:

— Аня! Ты где? Тебя мама зовет!

— Сейчас, Зизи! — отозвалась барышня, с трудом уворачиваясь от нового поцелуя.

— Я приду сегодня!

— Нет, нет. Так нельзя! За кого вы меня принимаете?

При этом она таяла на его ладонях и сама просилась в руки. Такое упрямство раздосадовало поэта, и к обеду он сочинил ей «мадригал», которым тут же поделился с остальным семейством:

Одним страданьем буду сыт,

И пусть мне сердце скорбь расколет.

Она на щепочку на…,

Но и понюхать не позволит.

Стыду девушки не было границ. Аннет вскочила и убежала к себе, провожаемая общим смехом. Ее собачья преданность соседу уже стала притчей во языцех. Слово за слово сладилось путешествие в Опочку. Не стали откладывать, назначили на конец недели.

К трактиру «Приятная надежда» подкатили две запыленные кареты, из которых слышались девичий смех и визг. Лошадей подогнали к коновязи. Кучер спрыгнул с козел и отворил дверцы. На землю, как яблоки, посыпались барышни в батистовых платьях и ярких шерстяных шалях. Батальоном нимф командовал Пушкин, которого сразу узнал сын трактирщика Жан, кормивший голубей с крыльца. Малый был чуть с придурью. Папаша выучил его по-французски, и теперь свою фамилию Лапин он произносил на галльский манер — Лапи́н.

— Эй, ты, как тебя! Места в «Надежде» есть?

Парень, отклячив челюсть, смотрел на гостя.

— Ты глухой? Я говорю: есть комната для путешествующих и страждущих? — повернувшись к спутницам, поэт насмешливо бросил на французском: — Этот голубок окаменел, увидав такой букет незабудок.

— Да он настоящее чучело! — отозвалась одна из девушек тоже по-французски.

Этого мсье Лапи́н снести не мог.

— Не чучело, а псковитянин! — заорал он на галльском диалекте с таким зверским выражением лица, что гости осадили назад.

— Ну-ну, псковитянин, — примирительно улыбнулся Пушкин. — Простим дерзкую девчонку. И поговорим, как мужчина с мужчиной. Места есть?

— Для вас найдутся, — буркнул Жан. — Вы меня не помните. А я вас очень даже не забыл. Вы останавливались у нас в «Надежде», когда ехали в Михайловское. Ждали, пока за вами лошадей пришлют. Обедали. Смотрели нашу библиотеку. Подарили мне книжку про фонтан…

— Полно, полно, — поэт поднял руки. — Сдаюсь. Здравствуй, старый знакомый!

Лапин просиял. Гости пошли в дом. В лучшем нумере на втором этаже бросили вещи и, наскоро умывшись, отправились гулять по Опочке. Жана взяли с собой. Куда ж его девать? Сначала обнаружили длинный сарай, именуемый театром, и долго хохотали у афиши: «Тальянская опера, в коей представлена смерть королевы Дидоны, отплытие князя Енея, любовника Дидонина, и погоня за ним Жоржа Дидора, короля арапского». Потом побрели на городской вал.

Барышни собирали цветы, плели венки, кидали их в реку и загадывали на суженого. Сгоняли Жана в лавку за фейерверком. Установив артиллерию на крутом берегу, поджигали, и бураки взрывались с хлопками пистолетных выстрелов. Полезли купаться. Барышни чуть поодаль за кустами, Пушкин с Жаном прямо тут. Выбрались на берег. Завели хоровод, пели «Ленок». Купили большущую корзину яблок и кидались в воду. На обратном пути завернули в лавку за орешками, изюмом, миндалем и длинными конфетами.

Уже вечером при открытых окнах в нумере, когда Жан принес посетителям шампанского, затеялся разговор.

— Так что же, мсье Лапи́н? Есть в Опочке красивые барышни?

Жану с нимфами не везло. А Пушкин, оседлав любимого конька, взялся учить его:

— В обращении с дамами не стоит останавливаться на полпути. Нужно идти вперед нагло и без оглядки. Пользоваться где только можно наслаждениями вовсе не платоническими.

— Гадкий вы! — воскликнула Аннет. — Не достойны вы, чтобы вас любили!

— При такой философии, — сказала Евпраксия, кладя на ладонь черный продолговатый изюм, — многим, должно быть, хочется свести с вами счеты?

Пушкин сделал страшные глаза, подтверждая, что да, врагов толпы. Покинутые женщины, рогатые мужья, обманутые любовники…

— Вы что же, господин Пушкин, не верите в постоянное чувство? — допытывалась Анна.

— Что может быть в женщине пошлее постоянства? — потешался сосед. — Такая дама тяготит. Она просит вас уничтожить ее письма — оставьте их на виду. Она шлет вам весточку — отложите ее, чтобы заняться более достойной мишенью. Это высокая наука. Знайте, дитя мое, в свете любовь — род развлечения. Как карты или танцы.

Тут девицы, не выдержав, схватили с дивана подушки и начали дубасить ими поэта по голове и плечам.

Глава 5

Разъезд

Белая Церковь.

— Как ты осмелилась опозорить мужа? — Лиза вздрогнула от пощечины, которую залепила ей мать.

Графиня приехала в Белую Церковь, как побитая собака. Думала спрятаться и наплакаться в объятьях старухи. Но Александра Васильевна впала в такой гнев, что дочь и не упомнила, когда в последний раз видела ее столь грозной.

— Но я… не виновата…

Браницкая возвышалась над Лизой, как колосс Родосский.

— Плохо же я тебя воспитала, если ты не помнишь своих прямых обязанностей!

Хозяйка Белой Церкви закрыла лицо руками. Они сидели одни в спальне Александры Васильевны, которую та предусмотрительно заперла на ключ.

— Как ты могла унизить мужа? Или ты не понимаешь, каким уязвимым делает его нынешнее положение?

— Я иногда думаю, что вы любите Михаила больше, чем родных детей, — с упреком бросила дочь. Графине казалось: мать примет ее сторону. А выходило, она горой стоит за Воронцова.

— Я привязана к твоим братьям, — возразила Браницкая. — Но они — обычные люди. Пустые, как их отец. Михаил другой. Много лет назад я любила такого человека. А он любил весь свет. Тебе повезло. Вы были счастливы. Но ты все расплескала!

— Я ничего не сделала! — Лиза была оскорблена до глубины души.

Браницкая покачала головой.

— Твоя первая обязанность — семья. А ты занялась устройством чужих дел, не задумавшись, как все выглядит со стороны. Это очень легкомысленно.

«Разве ее собственная честь чиста!»

Александра Васильевна легко догадалась, о чем думает дочь.

— У тебя есть право упрекать меня, — сказала она без тени обиды. — Я попала ко двору рано и по неопытности сразу утратила репутацию. Мне было очень тяжело. Я положила все силы, чтобы воспитать вас настоящими дамами. Молила Бога, чтобы ни одна из моих девочек не пережила презрения света. — Плечи старухи затряслись. — Я никогда не думала, что это будешь ты. Только не ты, Лиза!

— Мамочка, ну что же мне делать? — Графиня прижалась к животу Александры Васильевны.

— Самое ужасное, — сказала та, поостыв, — что у Михаила теперь просто нет выхода, кроме как завести любовницу.

Одесса.

Старуха Браницкая ошибалась. Воронцов не ударился во все тяжкие. Хотя очень хотел. Сначала со зла. Потом по естественной надобности. Но… Смешно сказать, он боялся обидеть Лизу. Дикость собственного поведения была для него очевидна. Супруги в публичной ссоре, фактически в разъезде. Однако в глубине души граф не верил виновности жены и все надеялся, что дело как-нибудь объяснится.

В первый же вечер к нему пришла Ольга. Дом Нарышкиных перестраивали, и родственники жили во дворце наместника. Невестка выскользнула из-за полога кровати, когда Михаил, наскучив глотать бренди, поплелся спать. Лунный свет, падавший из открытого окна, делал ее фигуру неестественно легкой. Было бы ложью сказать, что она не приковывала взгляд.

— Вы бы, сударыня, хоть подождали, пока постель остынет, — съязвил Воронцов.

— К чему? Запах третьего возбуждает. — Ольга повернула к нему темные, раскосые, как у рыси, глаза и, по-кошачьи изогнувшись, лизнула деверя в подбородок.

Граф провел рукой по спине женщины от загривка до крестца и осознал, что не хочет ее.

— Если вы намерены спать здесь, я пойду в кабинет.

— Я доберусь и до кабинета, — пообещала она.

Кишинев.

Филипп Филиппович сначала увидел, как осколки стекла брызнули на пол, а потом услышал звук разбитого окна. Увесистый булыжник приземлился в супницу, расколов фарфор надвое. Чиновник отпрянул, но было поздно. Руки, салфетку, заправленную за ворот, колени и живот обдала горячая волна. Жирные капли испортили турецкий халат и белую рубашку. Наказание Божие!

С ног до головы в борще Вигель поплелся к звонку. Надобно было звать денщика — прибираться, и кухарку — накрывать в другой комнате. Хуже всего, что супница графская, и ее пропажи из сервиза не объяснить выходкой местных мальчишек. А кто, спрашивается, разрешал вам, господин советник, пользоваться парадным севрским прибором? Тарелок у вас своих нет?

С тех пор как крыша на Пестром доме Варфоломея провалилась от снега, наместник нанял себе другую резиденцию и благодушно позволил Вигелю поселиться там на правах смотрителя. Нечего и говорить, что житье на графских хлебах только повышало статус чиновника. К нему относились как к доверенному лицу, «оку» генерал-губернатора. Филипп Филиппович изо всех сил стремился соответствовать: работал в кабинете начальника, обедал в столовой, только что не спал в спальне — отчего-то робел. И курить позволял себе лишь на крыльце. Михаил Семенович не переносил запаха табаку, а дым въедается в ковры, так что не стоило…

Теперь незадача — супница вдребезги, а второй такой до самого Парижа ищи-свищи. Как же быть? Тем временем за разбитым окном в саду раздавались гиканье и свист. Молодежь неспроста залепила камнем в стекло. Хорошо еще палками не отделала, выходить по вечерам Филипп Филиппович боялся. После возвращения из Одессы он пребывал в состоянии войны со всем городом. Полгода тихой жизни — выше сил. Сколько раз, переезжая с места на место и начиная карьеру заново, советник давал себе слово сидеть ниже травы. Но нет, злой рок преследовал его!

На сей раз причиной общей вражды стала «Записка о Бессарабии». Воронцов велел приглядеться к местным порядкам и сочинить доклад. Вигель сглотнул слюну и взялся за перо. Досталось всем. Особенно молдаванам. Ленивы, беспечны, уповают на русские штыки, но чванятся и понятия не имеют о благодарности. Чтобы сии земли вросли в империю, надобно перекрыть границы и совершенно изгнать молдавский язык из употребления.

— Вы наблюдательный человек, — сказал генерал-губернатор. — Но вряд ли нужно действовать силой. Осенью я буду в ваших краях. Огляжусь на месте.

Советник воротился из Одессы в свою дыру и был встречен каменьями. Оказалось, что накануне отъезда, дав секретарю переписать трактат набело, он забыл уничтожить копию. Бумажная бомба взорвалась в канцелярии, осколки, вернее клочки, разлетелись по всему городу. Молдаване почли себя оскорбленными, и все, от боярина до перевозчика, намеревались встретить негодяя на подступах к реке, чтобы не дать переправиться через Бык. Отряд казаков оттеснил негодующую толпу. «Стражду за Отечество!» — сказал себе Вигель.

Дуэлировать боярские сынки еще не привыкли, но с палками подстерегали советника исправно. Русские офицеры решили «своего не выдавать». За Филиппа Филипповича, как за Елену Троянскую, готова была разгореться война.

И тут приехал наместник.

— Трогай! Трогай! Поворачивай! — Михаил Семенович сокрушенно выглянул из кибитки. — Твою ма-ать…

Возок застрял, скособочившись и увязнув передком в грязи. Степная дорога на Буджак посуху еще туда-сюда. Но стоит начаться дождю, и потрескавшаяся на солнце корка мигом размокает, обращаясь в непролазное болото. Нет пути ни прохожему, ни проезжему.

— Бывали случаи, целые коровы тонули, — очень вовремя напомнил Туманский.

Воронцов одарил молодого чиновника хмурым взглядом, но ничего не сказал. Возница-молдаванин изо всех сил нахлестывал лошадей по хребтам. Да толку чуть. Нужно было выходить. Грязи у дверей с каждой секундой прибывало. Потоки мутной воды, поднятые осенним дождем, с шумом текли с обеих сторон кибитки. Они крутили палки и поднятые камни, грозя сбить с ног любого, кто осмелился бы спрыгнуть на дорогу.

Михаил Семенович распахнул дверцу и, благословясь, шагнул в вязкую жижу. Она уже подпирала под дно возка. Длинная струя потекла внутрь. Туманский, поняв, что от грязи не спастись, поспешно выскочил вслед за наместником. Ехавшие сзади экипажи свиты тоже остановились. Пассажиры толкали их вместе с кучерами. Русская брань пополам с молдавской. Объяснить местным возчикам, чего от них хотят, никто не мог. Вот когда помянешь добрым словом наших ямщиков — бороды лопатой. И лошади посильнее, и народ попроворнее. Да есть ли у них вообще ямская служба? Переехали за Буг, как в другую страну. Ни верстовых столбов, ни станций. Расстояние меряют в часах, а не в верстах. Ну и сколько, спрашивается, генерал-губернатор прокукует на ближайшем холме, спасаясь от грязевого потока?

Граф всякое мог потерпеть, но путаницу пространства и времени в своем наместничестве — никогда! Он вцепился обеими руками в колесо, напряг мускулы и с грехом пополам столкнул кибитку с места. В животе что-то оборвалось. Чай, не двадцать лет, а все, как мальчик! В город прибыли затемно. В дом ввалились грязнее смолокуров. Вигель аж подскочил от неожиданности. Ринулся отдавать слугам распоряжения. Да те и без него знали, что делать. Хмурый Воронцов знаком остановил излияния советника. Он в курсе. Ему доложили. За тем и приехал. Карать и миловать.

На следующее утро около восьми генерал-губернатор отправился в Совет, где непривычно рано собрались бояре. Сидели, брады уставя. Дорогу починить не могут, а мнят себя правительством! Посверкивают тяжелыми перстнями на толстых пальцах, крутят янтарные чубуки. Каждый — родственник султану. А единственная речка запружена отбросами и трупами скота — малярию разводят! Закоснели в туретчине. Корчевать с корнем!

Внешне Воронцов не выказал ни малейшего неудовольствия. Спокойная властность, с которой граф обычно отдавал приказания, не порождала в людях даже мысли ослушаться.

— Господа, я читал вашу жалобу, советник Вигель будет наказан. За несдержанное перо ему от меня сделано внушение.

Сидящие загудели. Они рассчитывали на снятие с должности и немедленное удаление. Не тут-то было. Если бы наместник поступил так, он показал бы слабину, открыв тем самым путь к давлению на себя. Этого Михаил Семенович не хотел.

— Статский советник направлен в Бессарабию именным указом императора, — спокойно заявил Воронцов. — И снят может быть только по именному указу. Для чего требуются веские причины. Я готов разобрать взаимные жалобы и дать удовлетворение каждой из сторон. Но хочу напомнить, что документ незаконным путем разошелся из канцелярии. За это тоже придется отвечать.

Слушатели насупились.

— Мною собраны сведения о положении Бессарабии, — продолжал гость. — Оно не блестяще. В российской губернии ходят турецкие и австрийские деньги, меры длины и веса не соответствуют общим для империи, нет сносных дорог, почтовой и ямской службы, ни одной больницы, ни одной гимназии. Я привез с собой чиновников моей канцелярии, которые начнут работу и постепенно наймут себе помощников из здешних офицеров в отставке. Будем спрямлять русло Быка, чистить и засыпать землей малярийные места. Город получит архитектора для строительства казенных зданий и прокладки регулярных улиц.

До генерал-губернатора донесся возмущенный шепот: «На какие деньги?»

— Состоятельные жители обладают большими средствами, которые не пущены в оборот и не приносят дохода. Надеюсь, вы согласитесь положить часть сбережений в банк, чтобы на проценты финансировать строительные работы.

Тут уже поднялся такой шум, что бояре перестали слышать друг друга.

— Это неслыханно! Это грабеж! Вы не можете заставить нас…

Михаил Семенович дал им накричаться. А потом сообщил:

— Когда его императорское величество в двадцатом году был здесь проездом, он изволил заложить общественный сад и указать на плане города, где быть основным зданиям. Вы обещали привести Кишинев в порядок за два года. Следующим летом государь планировал вновь побывать на юге.

Это был запрещенный удар. Царский визит — редкая удача. Край может испросить казенных субсидий, но если император увидит, что город утопает в лени, что Совет ничего не делает…

— Мое предложение о банке остается в силе, — усмехнулся Воронцов. — Что касается перечисленных изменений, то они вводятся в действие моими прямыми приказами. Все необходимые документы чиновники привезли с собой.

Москва.

— Что это значит? — Княгиня Вяземская живо обернулась к сидевшему в кресле московскому почт-директору Булгакову. Это был жизнерадостный колобок с подвижной, веселой физиономией. Он всегда находился в курсе всех сплетен и слыл самым осведомленным чиновником в империи. В его служебные обязанности входила перлюстрация, но как человек светский Александр Яковлевич умел не показывать, из чьих писем почерпнуты факты, и блестяще сохранял репутацию порядочной персоны. Когда речь шла о близких знакомых — а в обществе все всем родня — он сам приносил письма, приходившие на Московскую почту, что делало его визит событием радостным.

Однако сегодня разговор был не из приятных. Даже обычная любезность Александра Яковлевича не могла разогнать набежавших туч.

— Как это понимать? — Вера не дождалась ответа собеседника. — Графиня Воронцова всегда пишет мне по-приятельски. Откуда вдруг такой церемониальный тон? Вместо «дорогая княгиня» — «мадам». Вместо «жду скорого ответа» — «прощайте». Что-то случилось?

Булгаков оторвал грузный зад от кресла и подчеркнуто вежливо поклонился.

— Только то, ваша светлость, что и до Одессы доходят московские толки.

Вяземская вспыхнула.

— Вам пишет дама, о поведении которой вы отзываетесь вольно.

— Вы в чем-то меня упрекаете? — Вера подняла голову и уставилась прямо в темные глаза почт-директора.

— Я — нет, — вкрадчиво произнес Булгаков. — Но согласитесь, у женщины, на чье попечение вы перед отъездом оставили детей, есть такое право.

— Вы хотите сказать, что я мать-кукушка! — Княгиня откинулась в кресле и залилась таким беспечным смехом, что гость диву дался, как это некоторым людям все сходит с рук. — Граф фактически выгнал меня. Я не успела толком собрать вещи!

— Полноте, — оборвал ее Александр Яковлевич. — Его сиятельство описал мне подробности вашего выезда из Одессы. Они таковы, что лучше им никогда не быть оглашенными в свете.

Вера встала. Несколько мгновений она держалась за спинку кресла, потом прошлась от окна к столу.

— И вы говорите это матери, которая недавно потеряла ребенка? — На этот раз ее голос звучал глухо.

Булгаков знал о несчастье. Никакие воды, никакие солнечные ванны не помогли Николеньке. Вскоре после возвращения с юга сын Вяземских умер. Петр Андреевич впал в нервную горячку. Вера не покидала мужа. А когда он пошел на поправку, упала сама. Пережитое дало себя знать, из резвой веселушки княгиня превратилась в даму с нервами.

— Тем более стыдно, сударыня, — чуть мягче сказал гость. — Ведь вы опозорили женщину, которая вам помогала. Я знаю, что с Колей занимался графский доктор.

— Ах, какое это теперь имеет значение? — отрывисто бросила Вера. — Его нет. Все бессмысленно. Быть может, если бы мне не пришлось уезжать впопыхах… Если бы детей не собирали слуги… Я бы досмотрела! — В ее глазах сверкнула злость. — И в этом тоже виноват ваш граф!

Булгаков отступил на шаг.

— Бог мой, мадам, как вы несправедливы!

— Я? Я несправедлива? — Вера ударила себя кулачками в грудь. — Мне все равно, что вы скажете о моей попытке помочь Пушкину бежать. Теперь это сделает меня героиней! Идите, — ее рука указала на дверь. — И помните, что я не смолкну, пока окончательно не втопчу этого человека в грязь. Он ответит за Сверчка. Он ответит за Николеньку. Он ответит за доносы императору!

Последние слова она выкрикнула так громко, что из кабинета прибежал Вяземский.

— Вера, Вера, что с тобой? — Князь подхватил жену, усадил ее на диван, бросился к графину. — Что вы наделали, черт возьми! — рявкнул он на Булгакова. — Разве не видите, в каком она состоянии?

Александр Яковлевич попятился. «Эта женщина безумна!» — стучало у него в голове.

Кишинев.

Граф вскрыл письмо за гербовой печатью, пробежал глазами и повернулся к Вигелю.

— Вы знаете, где находится дом госпожи Полихрони?

Советник недоуменно кивнул. Семейство покойного логофета пользовалось в Кишиневе дурной славой, и порядочные люди поминали его не иначе как шепотом.

— Цесаревич Константин Павлович поручает вдову и сироту моим заботам, — пояснил Воронцов. — Мадемуазель Калипсо написала великому князю, прося помощи и напоминая об услугах, оказанных ее отцом России.

Филипп Филиппович вздохнул.

— Должен сообщить, что сии люди не уважаемы в здешнем обществе. Ваш визит к ним произведет неблагоприятное впечатление.

Михаил Семенович помахал перед носом у чиновника письмом.

— Христос общался с блудницами и мытарями, а генерал-губернатору зазорно?

Пришлось повиноваться. Вигель взял трость и шляпу. Ему не доставляло ни малейшего удовольствия тащиться в нижнюю часть города, на берег вонючего Быка. Два дня назад там начались работы по расчистке русла, и омерзительный запах поднялся пуще прежнего.

— Вы мне можете объяснить, как люди эту же воду и пили?

Наместник шагал под уклон с Инзовой горы. Пухленький, коротконогий спутник едва поспевал за ним. Беднота, получив казенную работу, была рада. Но владельцы двух мельниц в излучине уже выставили городу счет.

— Думаю, когда землю очистят от костей и разровняют, разбить здесь огороды и раздать несостоятельным жителям.

Граф за минуту порождал десяток проектов, тут же отсеивал большую часть и цеплялся за самый исполнимый. Переустройство Бессарабии кипело у него в голове. Он даже чувствовал себя слегка развеявшимся. Не то что в Одессе, где каждая комната, каждая вещь напоминали о ссоре с Лизой. Михаил погнал от себя черные мысли. Если бы местное боярство знало причину бурной деятельности генерал-губернатора, оно бы крепко призадумалось о его рассудке. Где это видано, реформировать край, потому что от тебя сбежала жена?

И тем не менее. Был введен единый подушный налог — десять рублей ассигнациями. Вышел запрет на хождение любых денег, кроме русских. Привезенные графом землемеры межевали Бессарабию на версты и ставили полосатые столбы. Готовилась ревизия жителей…

Нищий домик, возле которого остановились спутники, по окна врос в землю. Горшки на плетне, лошадиный череп у калитки. Нестерпимая вонь от воды. Граф прикрыл рот платком, потом продышался и вошел за ворота. Молодая девка жгла траву и листья, дымом отгоняя мерзкий запах. Босая, в полотняной рубахе, чумазая, как все тут. Воронцов даже удивился: а пишет по-французски не без изящества. К посланию великого князя был приложен листок с ее просьбой.

— Мадемуазель Калипсо?

Девка воззрилась на него с недоверием. Прищурилась. Потом рассмеялась.

— Вы генерал-губернатор? И сюда пожаловали?

Михаил Семенович поклонился.

— Проходите в дом. — Она сделала радушный жест. — Хотя там… еще хуже.

— Мне в любом случае надо повидать вашу матушку.

Дверь открылась. На свет божий выползло дряхлое создание. Ведьминские космы, крючковатый нос. А когда-то она была точная копия дочери, догадался граф. Что делает с людьми время! Карга уставилась на него немигающими белыми глазами. Изумление мелькнуло на ее посеченном морщинами лице. Точно она узнала этого человека, хотя никогда не видела.

— Его высочество цесаревич Константин Павлович получил прошение вашей дочери, мадам, — сказал наместник, с трудом соображая, должен ли целовать ей руку. Некогда эти люди принадлежали к верхам греческого общества, теперь… — Заслуги вашего мужа и его прежнее положение позволяет вам просить пенсион. Я подписал приказ о назначении вам ренты. Выплачиваться она будет в канцелярии Кишиневского градоначальства. Вот бумаги. — Граф достал документы и протянул их Калипсо, потому что старуха вряд ли вообще что-то понимала.

Девушка вцепилась в пакет, как коршун в падаль.

— Добрый господин! — воскликнула она. — Двести рублей ассигнациями! Мама! Мы сможем снять домик на горке!

Полихрони пожевала отвислыми губами, все еще не спуская глаз с лица наместника. К ней пришел человек, которому она причинила зло. Он принес помощь. Забавная штука.

— Ты хоть знаешь, куда явился? — глухим, надтреснутым голосом спросила старуха.

— Да, мадам. Вы промышляете ведовством, а ваша дочь легким поведением.

На щеках Калипсо вспыхнула краска.

— А раз знаешь, так и проваливай! — неожиданно резко закричала карга. — Никто тебя благодарить не будет!

Дочь ахнула и прикрыла рот ладонью. Но наместник не пошевелился.

— Я лишь исполняю волю его высочества, — ровным тоном произнес он. — Горе, которое вы перенесли, извиняет ваше нерадушие.

Старуха расхохоталась.

— Сюда приходил человек. И по его просьбе я навела на твою семью порчу. Что теперь скажешь?

Воронцов внутренне сжался.

— Я могу поправить, — с вызовом бросила карга. — Тебе стоит только захотеть, и все будет по-прежнему.

Видит Бог, ничего на свете Михаил не желал больше! Минуту он молча смотрел в лицо Полихрони. Потом покачал головой.

— Дурак! — не выдержала старуха. — Убирайся, и дорогу забудь к моему дому.

Наместник еще раз поклонился.

— Мадемуазель, ваша матушка не в себе. Надеюсь, вы возьмете труд позаботиться о получении денег и приискании приличного жилья?

Калипсо усиленно закивала, прижимая к животу пакет с документами.

Граф вышел за ворота. Все это время Вигель сидел у куста ракиты в переулке. По лицу спутника он понял, что разговор шокировал того. Поделом! Говорено было, куда идет. Они уже двинулись вверх по улице, когда сзади послышалось шлепанье босых ног. Их догоняла растрепанная Калипсо.

— Ваше сиятельство. — Она с трудом дышала. — Подождите. Мама не может снять порчу сама, даже из благодарности. Вы должны попросить.

Михаил грустно улыбнулся.

— Мой совет, сударыня, не наследуйте за матерью ее ремесла.

— Я не успею.

Только тут граф заметил, что румянец не проходит, чахоточным цветом пламенея на щеках у девушки.

— Есть дары, за которые приходится платить, — сказала она.

Вечерело. Михаил брел по кишиневскому переулку. На окраине города, в излучине Быка цыгане поставили кибитки, распрягли лошадей, разбросали по земле грязные циновки, затеплили костры. Пение и позвякиванье бубнов доносилось издалека. Сам не зная, зачем, граф пошел на звук. Он не любил ничего дикого. Но его сердце сейчас отзывалось на варварский напев и полнилось непереносимой болью. Как будто за грудиной бьется птица, ей тесно, она ломает крылья, но не может вылететь наружу.

«Что я наделал!» Было все. И ничего не осталось. Мудрено ли, что Лиза чувствовала себя покинутой? Они почти не виделись, пока муж упивался своей занятостью. Нужностью. Умением делать дело там, где другие опустили руки. Граф как с цепи сорвался. Работать, он так хотел работать! Отставка далась тяжело. «Не я нужен службе. Служба — мне». А Лиза… Лиза подарила четыре года счастья, в котором постоянно чего-то не хватало.

Чтобы заполнить брешь, Михаил поставил на карту все. Боялся прогневить императора. Не позволял себе лишнего движения, слова, чувства… Что вышло? Потерял себя. Потерял жену. Не помог шкодливому, но, в сущности, безобидному мальчишке. Черствый, холодный человек! Что мешает сейчас отправиться в Белую Церковь? Характер. Воронцов умел дуться месяца по два. Но хуже всего — Лиза не подавала ни малейшего знака к примирению. Ни письма, ни устной весточки через слуг. А ведь по срокам ей скоро рожать. Если и после родов она не захочет его видеть…

Михаил опустился возле костра. Цыгане никого не гнали. Послушать их из города прибредала молодежь. Бросали деньги танцующим, приносили с собой закуски и вино, угощали хозяев. Граф огляделся. Какая нищета! Пестрые лохмотья на смуглом теле. Вспомнился анекдот. Голый цыганенок просит мать согреться. Та протягивает ему веревку: «На, дитятко, повяжись!» Близко к правде. И при этом ни капли безысходности. Поют, заливаются. Такой народ.

Граф вынул ассигнации, швырнул на пестрый платок под ногами цыганки. До чего бабы бывают страшные! Та зазвенела монистами, подобрала, поцеловала бумажку.

— Что тебе спеть, яхонтовый?

— «Черную шаль»! «Черную шаль»! — закричали вокруг.

— Не вас спрашивают, — цыкнула на них женщина.

— Спой, что вы пели куконашу Пушке, когда он ходил с вами.

Цыганка рассмеялась:

— Мы пели по-своему, а уж он переложил на русский.

Пусть так. Граф кивнул. Женщина присела на платок, подвернув одну ногу под себя, взяла гитару. Ее пальцы побежали по струнам, точно ища нужную, ущипнули бас и рассыпались, как бисер на столе.

Старый муж, грозный муж,

Режь меня, жги меня:

Я тверда, не боюсь

Ни ножа, ни огня…

Как ласкала его

Я в ночной тишине!

Как смеялись тогда

Мы твоей седине!

Михаил с шумом вдохнул воздух. Господи, зачем он попросил!

Гость принял протянутую бутылку кислого молдавского пойла и опрокинул себе в рот, задрав к небу донышко, оплетенное лыком.

— Это всего лишь песня. — Под хлопки цыганка отложила гитару. — Дай посмотрю на руку.

Граф протянул. Чего терять? Женщина несколько минут разглядывала его ладонь, развернув ближе к огню. Потом закрыла и отвела от себя.

— Все будет хорошо.

Ноябрь 1824 — апрель 1825 года. Белая Церковь.

Лиза стояла на крыльце и следила глазами за пестрым мячом, прыгавшим над сиренью. Александр играл с тучей племянников. Его приезд буквально спас графиню. Он примчался в Белую Церковь вскоре после нее и сумел разъяснить Браницкой дело так, что во всем оказался виноват один Михаил. Александра Васильевна несколько смягчилась в отношении дочери, но с величайшим подозрением взирала на самого Раевского.

— А тебе-то откуда об этом знать? — спросила она прямо.

Полковник не растерялся.

— Мадам, я служил с этим человеком несколько лет. И мне ведома вся глубина его эгоизма. Когда вы выдавали дочь замуж, вы точно ослепли.

Старая графиня оценивающе прищурилась.

— Не дури мне голову. Проморгал девку, теперь кусаешь локти. И осмеливаешься позорить достойных людей. Не лезь в чужую семью!

Чем была хороша тетушка, так это умением резать правду, как хлеб. Александр опустил глаза. Он всегда пасовал перед старухой.

— Не скрою, ma tante, мои чувства к вашей дочери…

— Попридержи язык, если не хочешь, чтобы тебя выгнали. — Графиня топнула ногой. — Был несносный мальчишка и остался. Я не показываю тебе на дверь только потому, что Лизе нужна поддержка.

Браницкая не сказала правды. Больше всего на свете она не хотела, чтобы ее дочь впала в отчаяние и растеклась лужей слез по паркету. Чтобы устоять, женщине необходимо видеть свое отражение в чужих глазах, сознавать, что она любима… Муж тяжело обидел Лизу. Фактически выгнал. Скоро роды, а от него ни слуху ни духу. Даже очень любившая Воронцова теща начинала сердиться. Упрямец! Ведь знает же, что ее девочка ни в чем не виновата. Чего он ждет? Что она приползет к нему первая? Не бывать этому. Чтобы сохранить чувство собственного достоинства, молодой графине нужен человек, который не скрывал бы своего чувства. Поэтому хозяйка Белой Церкви позволила Раевскому остаться.

Александр перебросил мяч старшей из племянниц Зосе.

— Выбей Казика без меня.

Малыши зашумели.

— Все, все, я иду качать Сандрин! — Он подхватил маленькую Александрину поперек туловища и понес к высоким качелям.

— Мы тоже! — заорали остальные.

— По очереди! — рявкнул на них полковник.

Лиза смотрела на него с крыльца. Как странно поворачивается жизнь! Когда-то она хотела детей от Александра, но думала, что лучшим отцом для них будет Михаил. Вышло наоборот. Родила мужу двоих и готовится подарить третьего. А возится с ее малышами Раевский. Он всегда был заводилой, атаманом разбойников. Женщина горько усмехнулась. Почему люди, если любят, причиняют друг другу столько зла?

Закутав плечи в теплую шаль персикового цвета, графиня пошла в дом. Села в уголке на диван, даже играть на фортепьяно не хотелось. Живот терся о клавиши. Кто у них будет: мальчик или девочка? Она твердо знает, когда они с Мишей зачали ребенка. Ночью в Алупке. Теперь казалось, счастливое время! А тогда даже поездка не в радость. Слишком много гостей, муж занят другими…

Лизе пришло в голову, что она не желала пожертвовать их старой жизнью ради новой, такой важной для него. Перед отъездом Воронцов бросил ей:

— Вы забавлялись мною, пока я всецело принадлежал вам. Как только у меня появились дела, вам понадобилось иное развлечение.

Это было несправедливо. И жестоко. Графиня не искала игрушек. Но… действительно хотела обратить на себя его внимание. И ради этого допускала кокетство. Пусть невинное. Ведь она сама позволила Пушкину присутствовать во время музыкальных занятий. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать толки. Видит бог, Лиза жаждала лишь прежних отношений. Ей даже не приходило в голову, как мало у нее останется от супруга, когда он получит должность. С другой стороны, во времена ничем не омраченного счастья разве не замечала она, что в глубине души Михаилу совсем не так хорошо, как он старается показать? Ему бывало смертельно скучно. И пусто без дела.

Теперь муж считает ее падшей. За все время не написал ни строки!

Между тем письма с обеих сторон были отправлены. И не вина корреспондентов, что они не дошли по адресу. Когда дворовые поехали в Одессу за вещами, молодая графиня вручила старшему — Миколе Почепцу — грамотку. Он же должен был привезти ответ. Целковый и штоф водки стоило их с Михаилом счастье. Робкое, с таким трудом написанное послание оказалось в руках у Александра. Раевский не унизился до того, чтобы читать чужие письма. Бросил в огонь. Так же поступил и с графским. Он-то надеялся, что, не получив от жены ни слова, Воронцов взбесится и не станет марать бумагу. Но Михаил промучился ночь и наскреб горсть слов, мол, нельзя ли как-то объясниться. Его конверт Раевский тоже сжег, не распечатав. Он поступил так не по внутренней щепетильности. Просто боялся узнать, что эти двое говорят друг другу.

Мало-помалу подошло время родин. От наместника не было ни звука. Старая графиня уже кляла зятя последними словами.

— Я списался с Одессой, — сказал ей как-то вечером Александр. — Его сиятельство гласно выражает сомнение в своем отцовстве.

На беду Лиза стояла на лестнице. Важно уметь подгадать, кто где окажется во время твоих откровений. Ночью начались схватки, и к утру девочка появилась на свет. До вечера следующего дня графиня так и не пришла в себя: у нее вспыхнула родовая горячка. Доктор Хатчинсон серьезно опасался за жизнь хозяйки.

Скрипнув зубами, Александра Васильевна сама взялась за перо. Что за каменное сердце у этого человека?! Неужели она ошиблась в нем? Подбирая самые осторожные выражения, сообщила о рождении дочери и болезни Лизы. Спрашивала, когда зять приедет и как назвать ребенка. Ни в чем не укоряла. Трудно было писать дипломатичнее. И снова граф не ответил. Не по своей вине…

Лиза открыла глаза. Солнечный свет вызывал резь. Губы спеклись, хотя ей поминутно давали пить. Лихорадка продолжалась две с половиной недели и оставила по себе такую слабость, какую, наверное, испытывает дно моря после отлива. Молодая женщина лежала в спальне, окно было открыто, но задернуто занавесками, ветер шевелил их. Рядом на стуле сидел Александр. Он оставался с ней все это время. Ни сестры, ни мать не сумели его выпроводить.

— Помнишь сказку про Финиста Ясного сокола? — спросил кузен. — Там жена могла побыть возле любимого только когда он спал. Ты оставалась без сознания и не гнала меня.

— Спасибо, — слабо улыбнулась графиня.

Больше ни слова. Раевский чувствовал, как тяготит ее. Странное дело, именно сейчас он вдруг понял, что ей все равно. Был здесь кто-то, или нет. Ухаживал, или бросил. Она думает о другом. Сознание собственного бессилия охватило Александра. Впервые со времени свадьбы кузины он готов был поверить, что не нужен ей.

Глава 6

Наводнение

Ноябрь 1824 г. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Фамилия Ламсдорф действовала на великого князя как красная тряпка на быка. Услышав ее за столом вдовствующей императрицы, Никс еле сдержался, чтобы не наговорить гадостей. Вместо этого он выждал минуту-другую, пока горячая лава раздражения начала густеть и подергиваться пеплом. В такие моменты великий князь становился особенно язвителен.

— Полагаю, мои блестящие манеры должны были бы разочаровать вас, мадам, в педагогических способностях этого господина.

Повила пауза.

— Но кого же ты хочешь? — осторожно задала вопрос Мария Федоровна. — Мальчик растет.

Кого? А действительно, кого? Никс покусал губу. До сих пор он считал, что время терпит. Но Саше седьмой год. Труба зовет. Няни и бонны должны исчезнуть. Привычка спать с ночником тоже.

— Не стоит спешить, — с неожиданной рассудительностью заявил царевич. — Все само собой выровняется. Зачем давить на ребенка? Вспомните, я очень плакал, когда от меня удалили мисс Лайон.

— Вам было пять! — возмутилась Мария Федоровна. — От чего вы пытаетесь оградить Сашу?

И опять Никс сдержался.

— Так кто же? — настойчиво потребовала вдовствующая императрица. — Поймите, Николай, ваш ребенок не может всю жизнь просидеть в теплом гнездышке, которое вы с Александрой ему свили…

«Почему нет?»

— Кто? — Матушка буквально клещами вытягивала из него ответ.

— Жуковский! — брякнул Никс первую попавшуюся фамилию.

— Кто? — поразилась Мария Федоровна.

— Поэт наш. Василий Андреевич. — Великий князь был в восторге оттого, что может упереться в землю всеми четырьмя лапами. Его просили назвать кандидатуру. Он назвал. — Решение обдуманное, — веско соврал царевич. — Человек почтенный. Кто лучше образован? Кто лучше воспитан? У него есть имя в Европе. Я наблюдал, как он учил Шарлотту русскому. Ни разу не повысил голоса. Более подходящего наставника для Саши не вижу.

Мария Федоровна вздохнула. Ей всегда казалось, что Николай выберет человека военного. Она даже боялась этого, имея в виду исключительную приверженность собственных детей ко всему, что отдавало сапогами и казармой. Однако Жуковский…

Пока мать не успела выдвинуть каких-нибудь возражений, великий князь спешно поблагодарил ее за чай, захватил из вазочки пирожок с вишней и, обсыпая мундир сахарной пудрой, двинулся к двери. Он ел на ходу и думал. Думал и облизывал пальцы. Конечно, пока никто не видит. Потом достал из кармана платок, старательно вытер губы, смахнул белую пыль и уже чинно пошел к себе.

Трое адъютантов ждали его, намереваясь доложить о делах в Инженерном корпусе, саперном батальоне и 1-й гвардейской бригаде. Они сидели в гостиной, где маленький великий князь возился на ковре, строя из географических атласов в картонных переплетах замок.

— Саша, покажи дядю, — от нечего делать приставали офицеры.

Тот отлично передразнивал всех членов семьи, хотя ему это было запрещено. Улучив момент, когда няня-англичанка отвернулась, мальчик натянул носик и стал копия Константина Павловича. Адъютанты покатились.

— Господа! — воскликнула возмущенная бонна. — Как вам не стыдно!

— Смотри, — развязно бросил ей один. — Если он вырастет похожим на этого дядю, мы те шею свернем.

В этот-то момент Никс открыл дверь. Всю сцену он не видел, но фигуры трех офицеров, сгрудившихся над его сыном, отчего-то не понравились царевичу. Он размашистым шагом прошел к ковру, поднял Сашу на руки и отрывисто бросил:

— Нашли игрушки!

Судя по тому, что адъютанты покраснели, они действительно сболтнули лишнего. Оставив их подумать о своем поведении, великий князь понес мальчика к матери. Пусть порисует в будуаре. Там-то и наткнулся на Жуковского. Разложив на столе свои акварели, Александра хвасталась поэту новыми немецкими пейзажами.

— Василий Андреевич, мне нужно с вами поговорить, — сказал Николай. — Не изволите ли прогуляться?

Гость встал и поспешно поклонился, от чего фалды его сюртука смешно взметнулись. Этот плотный невысокий человек удивительным образом умел сочетать в себе достоинство и редкую доброжелательность. Без чванства и заискивания. Жуковский не приносил сплетен. Ни против кого не настраивал. Ни о чем не просил. И, кажется, был привязан к великой княгине.

— Василий Андреевич, — начал Никс, когда они двинулись рядом по анфиладе залов. — Я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Поэт удивленно поднял брови. Он чуть клонил голову на сторону, стараясь повернуться к собеседнику правым ухом. Легкая глухота была его единственным недостатком.

— Как бы вы посмотрели на то… — царевич вдруг оробел. Он никогда сам не нанимал воспитателей. — Как бы вы посмотрели на то, чтобы стать наставником его императорского высочества?

Для пущей наглядности великий князь выставил Сашу вперед. Он все еще держал мальчика на сгибе руки, а пальцами второй мусолил его по ладошке, отчего тот смеялся и сучил ногами.

— А? — Жуковский решил, что ослышался. — Прошу прошения, ваше высочество. Мне показалось…

— Я прошу вас стать воспитателем моего сына, — очень громко и внятно проговорил Никс. — Я настоятельно… умоляю вас не отказываться.

Царевич спустил ребенка с рук и велел бежать к маме.

Жуковский был удивлен. Но не больше, чем когда ему поручили учить прусскую принцессу.

— Неужели ваше высочество не нашли более достойного человека?

— Нет, — честно сказал Никс.

— Плохи же дала в России с воспитанием, — пошутил поэт. — Я полагал, что вы выберете кого-то из своих генералов. Есть университетские профессора, лицейские преподаватели…

— Василий Андреевич, я буду говорить прямо. — Николай взял спутника под руку. — Саша очень впечатлительный мальчик. Нежный. Ему не нужны ни генералы, ни профессора. Я видел, как вы обращаетесь с людьми. Вы добрый, порядочный человек. Пожалуйста.

Поэт не знал, что и сказать.

— Соглашайтесь, — почти потребовал царевич.

Вместо ответа Жуковский вытащил из кармана мятый листок.

— Прочтите. Это письмо ко мне одного моего молодого друга. Его фамилия Пушкин, она вам вряд ли что-то скажет.

— Обидно даже, — рассмеялся великий князь. — Его «Фонтан» лежит в спальне у моей супруги. А сам он, кажется, в ссылке?

— Точно так-с. — Жуковский поклонился. — Прочтите.

Никс с недоверием развернул лист. Он был не приучен просматривать чужую почту. Но поэт настойчиво кивнул, и собеседник опустил глаза. «Спаси меня! Спаси! Еще раз спаси меня!»

— Что за галиматья? — Великий князь поднял недоуменный взгляд. — Какой-то отец. Какие-то руки. Кто кого побил?

— Никто никого не побил, — со вздохом пояснил Жуковский. — Молодой человек повздорил с родителями и боится обвинений в нарушении морали. По закону, если отец обратится в суд, сына ждет лишение чести. А в его положении ему даже не дадут оправдаться.

Никс пожевал губами. Он отлично понимал, чего от него хотят. Пойти к царю и выступить адвокатом дьявола. Такая вот у нашего ссыльного репутация.

— А что, этот Пушкин… он, и правда, такой… — Великий князь не подобрал слова: «ужасный», «развратный», «дерзкий». — Неуёмный?

Жуковский покачал головой.

— Молодость быстро проходит. Этот юноша — гордость русской словесности.

— Мой ответ — цена вашего согласия? — уточнил царевич.

Поэт снова помотал головой.

— Я уже согласился. Просто вы — единственный член императорской фамилии, которого я еще не просил о Пушкине.

Никс запрокинул голову и расхохотался.

— Хорошо. Я попробую. Но ничего не могу обещать.

Василий Андреевич развел руками. Разговор с императором — дело непредсказуемое.

Перед ежедневным моционом государя по большому императорскому кругу — от дворца по набережной, мимо Летнего сада, на Невский и обратно — Николай выклянчил у августейшего брата минутку.

— Слышали новость о Пушкине, сир?

Александр Павлович поморщился. Уж если он кого не любил, так взаимно.

— Что именно я должен слышать? Что он чуть не прибил отца? Это уголовное преступление.

— Мне сдается, что разговоры в свете вряд ли заслуживают внимания…

— А мне сдается, что этого шалопая еще ни разу как следует не наказывали, — с раздражением бросил царь. — Он нашкодил в Одессе. Его послали куда потише. Так он в собственном имении нашел способ нарушить закон. Поднял руку на отца…

Император осекся. Николай смотрел в пол и ничего не говорил. Целую минуту. Потом поклонился:

— Будьте справедливы, ваше величество.

Михайловское.

«О, дева-роза, я в оковах!» Пушкин отодвинул от себя письмо Александра Раевского и с неприязнью поморщился. Всякое напоминание об Одессе причиняло ему боль. И все же он снова и снова вызывал в голове строчки-беглянки, выпорхнувшие с юга и прилетевшие в жалкий, холодный приют изгнанника. Ему доставляло наслаждение дотрагиваться до припухшей раны, бередя и растравляя ее.

«Татьяна искренне о вас жалеет. Она поручила мне передать вам поклон. Нежная душа увидела в случившемся лишь несправедливость, жертвою которой вы стали по вине ее мужа. Она выразила сочувствие с редкой отзывчивостью и теплотой. Вы говорите, что боитесь скомпрометировать меня перепиской. Напрасно. Мы живем в Белой Церкви, вдали от шпионов, и пользуемся полной свободой».

Кровь закипела в жилах у Пушкина. Для чего послано это письмо? Чтобы уязвить его торжеством соперника. Поэт уже догадывался, что Раевский не был до конца искренен и чист в отношениях с ним. Он сам мечтал о графине, не скрывал этого, и быть может, — тут ревнивая догадка уколола сердце ссыльного — пользовался ее благосклонностью уже в Одессе. Как родня, Александр мог свободно посещать дом наместника. Что если он ловко втравил друга в ухаживание за прекрасной дамой, использовал его, как щит, а в опасный момент подставил под удар?

Листки лежали на столе и, крутя их пальцами, Пушкин то выводил профиль неверного приятеля, то подписывал: «Ты осужден последним приговором». То марал чеканный силуэт — слишком красивый, чтобы не притягивать Элизу. Татьяну! От одного имени ему становилось не по себе. Разве он знал, в какую ловушку попадет, предав своей героине и облик, и обрывки судьбы реальной женщины? Ах, он давно бы выкинул из головы нелепую страсть! Разве мало вокруг милых мордашек? Но каждая строка «Онегина» держала его, как на привязи, воскрешая в памяти одно лицо, одни руки на клавишах фортепиано, один чуть провинциальный французский выговор.

Тоска! Тоска! И скука. «Мне скучно, бес!» Мне скучно без… Все, что напоминает море, наводит грусть. Журчание ручья, голубое небо… Слава богу, небо на севере серое, а луна похожа на репу. Нет ни саранчи, ни «Милордов Уоронцовых». Одна мольба: хоть слово об Одессе!

Санкт-Петербург.

По погоде правое, контуженное ухо у Бенкендорфа закладывало. Утром 7 ноября он шел к Главному штабу и поминутно тряс пальцем в раковине, стараясь вернуть ускользающий слух. Денек обещал быть тихим. На небе ни облачка, а Нева застыла, как студень. Но мнимое спокойствие не могло обмануть живой барометр, с двенадцатого года поселившийся в голове у генерала. Какая гадость!

Настроение портилось еще и оттого, что сейчас предстоит напрягаться и читать по губам не расслышанные слова. Есть люди хорошие, говорят громко. Например, его высочество Николай Павлович. А есть — специально бормочут под нос. Издеваются. Император, даром что сам глухой, никогда не повысит голоса, чтобы его поняли. Или Жуковский. Привык лопотать вирши, не разберешь, чего хочет. Другое дело дочки или маленький наследник. Как начнут звенеть, за три зала слышно! На Руси должны быть внятные государи.

Пребывание в Главном штабе не прибавило Бенкендорфу оптимизма. Дибич, как дорвался до власти, стал несносен и мариновал приглашенных у двери часа по два. Ни Петр Михайлович Волконский, ни тем более Закревский не позволяли себя такой пошлости. Проведенный адъютантом к кабинету, Александр Христофорович невозмутимо сел на стул и вытянул вперед длинные ноги. Пусть спотыкаются!

Хуже всего, что с собой нельзя было захватить ни газету, ни книжку. По уставу не положено. Сиди, кукуй. А минуты при таком ожидании растягиваются, как капли ртути. Вышел в восемь. Уже десятый. Одно удовольствие — смотреть в окно. Тут Бенкендорфа удивил порыв ветра, с неожиданной силой ударивший в стекло. Рамы справа от кабинета распахнулись, адъютант поспешил их закрыть и выругался, обнаружив, что крючок выворочен вместе с куском дерева. Молодой человек глянул через площадь в сторону Невы.

— Мать твою-ю! — невольно сорвалось с его губ.

Только неординарное зрелище могло заставить его забыться в присутствии генерала. Бенкендорф тоже встал и подошел к окну. Дворец как будто надвинулся на них зеленой громадой, а за ним над рекой небо было сплошь черным, отчего и все вокруг приняло мрачный, угрожающий вид. Ветер с каждой минутой крепчал, и юноша уже не мог удерживать ставни.

— Бросьте, — приказал ему Бенкендорф.

— Разобьются, — жалобно отозвался адъютант.

— Сегодня много чего разобьется.

Тон генерала заставил молодого человека побледнеть.

— Наводнение?

— Мы на третьем этаже, — ободрил его Бенкендорф. — До крыши ни разу не добивало.

Его слова были прерваны страшным грохотом, донесшимся с набережной. Там, между Дворцом и Адмиралтейством, через парапет перебросило бриг и брюхом поволокло по брусчатке. Длинная волна высотой с одноэтажный дом шла с Финского залива. Там, где она встретилась с Невой, воды поперли вспять и забурлили, точно кто-то бросил на дно дрожжи. Все реки и каналы города жадно потянулись наверх. Вышли из берегов, вспучились и почернели. Клокочущая вода хлестала через гранитные тумбы. Страшно было подумать о тех, кто оказался застигнут ненастьем в подвалах. Еще совсем молодым после одного из наводнений Бенкендорф вытаскивал утопленников из цокольной кухни под Зимним. Синие лица с выпученными глазами. Во рту у одного оказался рак.

Александр Христофорович перекрестился и пошел к лестнице. За спиной хлопнула дверь кабинета.

— Что происходит? — закричал Дибич.

Оставив мальчишке-адъютанту безопасное право успокаивать начальство, генерал двинулся вниз. Вода все пребывала. Дворцовая площадь превратилась в огромное бурливое озеро. Улицы — в реки. В вестибюле скопилось множество военных. Двери подперли сдвинутыми диванами и конторками. Сквозь щели, как на тонущем корабле, хлестала вода.

— Стыдно, господа старшие офицеры, — бросил Бенкендорф. — Там люди на деревьях.

— На чем мы поплывем?! — истерично крикнул кто-то. — На перевернутых столах? С бумажными парусами?

— Надо открыть двери.

Ему никто не посмел возражать. Но и не сдвинулся с места. Александр Христофорович сам подошел к входу, потеснил пару кресел. Остальное сделала напиравшая вода. Поток разом хлынул на мраморные плиты. Люди закричали и подались к лестнице. После первого удара волна несколько утихла и просто встала выше пояса. Значит, на площади по грудь. Ноябрь. А хорошо в Италии…

Генерал пошел вперед. На крыльце Главного штаба он обозрел окрест. Невдалеке по волнам метался вольный челн. Откуда его принесло, какова судьба хозяев? В кольцо на носу был продет обрывок веревки. Имелись и весла, как безвольные руки, опущенные в воду. «Радуйся, Заступница всего рода христианского!» Александр Христофорович поплыл. Бурливая вода крутила воронки, волны шли навстречу друг другу, неся всякую дрянь. Неожиданно у пловца разложило ухо, и он услышал грохот стихии во всей красе. Лучше быть глухим.

Челн вертелся совсем близко. Бенкендорф поднажал. Его пальцы вцепились в борт. Теперь главное — залезть. Это получилось не с первой попытки. Счастье, что лодочка не опрокинулась ему на голову. Ее несло к Фонтанке. Гиблое место. Генерал налег на весла и не без отчаянных усилий зарулил за угол Штаба.

Первый несчастный, которого он увидел, сидел на фонаре. Это был лавочник, вцепившийся в мачту и поминутно сползавший задом в ревущее месиво. Бенкендорф снял его и отвез к ближайшему дому, где из окон второго этажа спасенного втянули на веревке. Вообще, пооглядевшись, генерал должен был признать, что город жив и даже населен не одними жертвами. Мимо него пронесло бот, команда которого снимала людей с крыш. Где-то впереди слышался грозный рык, и только когда в простенках между домами проплыла целая галера, Александр Христофорович понял, что это губернатор Милорадович вышел навстречу стихии.

Народ гроздьями висел на деревьях. Забивался в высокие ниши для скульптур на правительственных зданиях, седлал плечи кариатидам. Один чудак забрался в бронзовую квадригу, которую держал под уздцы неподвижный римский легионер, клоня шлем под ударами ветра. Лодчонка Бенкендорфа дала течь. Но он сумел пристать к высокому крыльцу Адмиралтейства и оттуда перебраться на катер, которым командовал молоденький безусый мичман. Матросы огрызались, не горя желанием лезть в преисподнюю.

— Отставить! — рявкнул Бенкендорф. И хотя морские сухопутных не переносят, но генерал-адъютантская форма возымела действие. — Гвардейский экипаж! …твою мать!

Он присовокупил много лестных слов по поводу женской родни команды. Худо-бедно поплыли.

— Распоряжайтесь! — бросил Александр Христофорович мичману.

Катер, значительно более тяжелый, чем лодка, пробил себе путь на Невский. Там шел форменный грабеж. Кто-то спасался на крышах, а кто-то, пользуясь сумятицей, проникал сквозь разбитые водой витрины магазинов и выносил все, до чего не добрались волны. Люди, заранее зная, что сегодня погибнут склады и в городе не хватит продуктов, спешили запастись хоть чем-нибудь. Противно было смотреть, как в иных лавках продавцы и покупатели, по пояс в воде, вели бойкую торговлю. А рядом по волнам неслись бревна с вцепившимися в них утопающими.

Бенкендорф прыгал с борта в воду и вытягивал отчаявшихся. То же делал мичман и несколько матросов. В какой-то момент оба офицера оказались в воде, глянули друг на друга и подумали об одном и том же.

— Надо, чтобы кто-то из нас находился в катере, — с трудом переводя дыхание, сказал генерал, когда они выбрались на палубу. — Найдется паникер, поднимет бучу, и нас бросят.

Мичман кивнул.

— По очереди.

На Большой Литейной они изловили плывшего по воле волн отставного майора Ивана фон Вестенрика, который присоединился к спасению страждущих. До трех часов ночи катер метался по улицам. Лишь на рассвете вода начала спадать. Нева отступила так же стремительно, как и прилила, оставив на лице города шрамы. Ущерб был громадный. Погибло до трех тысяч человек. Были смыты прибрежные деревни. На Васильевском острове и Петербургской стороне многие деревянные дома оказались подняты и унесены вместе с жителями. Возле затопленной пивоварни, где из чанов вылился солод, утонувшие кошки плавали в желтоватой густой массе. Непосредственно перед дворцом встала на вечный прикол баржа с яблоками. Доски ее трюма разошлись, и товар раскатился по всей площади.

— Ну, удачи, мичман. — Бенкендорф протянул молодому человеку руку. — Как ваше имя?

— Беляев Петр Петрович, — ответил юноша, сердечно пожимая генеральскую длань.

Они расстались, не зная, что встреча им предстоит более чем через год, во время следствия, по разные стороны стола.

До Михайловского весть о наводнении дошла на излете ноября. «Вот прекрасный случай нашим дамам подмыться», — написал изгнанник брату Левушке. А недели через две одумался: «Лев, милый, будь другом, употреби мой гонорар за “Онегина” в помощь кому-нибудь из пострадавших. Только заклинаю, не говори об этом ни одной живой душе».

11 января 1825 года. Михайловское.

«Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин…»

Метет. Снег лепит в окно. Слюдяной осколок, вставленный в форточку вместо стекла, вот-вот треснет. Хорошо, не бычий пузырь. Няня затыкает старенькой, ни на что не годной подушкой щель, сквозь которую на подоконник задувает снег. Ни прокатиться. Ни добраться до Тригорского. Нет дороги ни прохожему, ни проезжему.

Единственная радость — родные укатили. Один. Только няня. Только сказки. Каждая — поэма. Метет.

Глянул на снежный морок. Вообразил ездока где-нибудь в поле у Святой Горы. Передернул плечами. Холодно. Боязно. Темно.

Ветер шутит? Точно гремит колокольчиком. Или деревья в парке трещат от мороза и вместе с ними трещит старый дом, наполняя комнаты звуками-обманками? Или вьюга выстудила горло трубы и выводит на нем, как на дудке, мелодии? Вот снова, снова. Нет, да это бубенцы!

Пушкин вскочил из-за стола и, не накинув шубы, стукнулся плечом в дверь.

— Куда? Куда!

Не слыша голоса няни, застыл на ветру, аж грудь перехватило. Морозный воздух встал колом. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кто? Кого занесла нелегкая? Господи, пусть останется до утра! Только бы живой путник! Только бы увидеть лицо человеческое…

Ездок выпрыгнул из саней. Весь занесенный снегом, как Дед Мороз. От бобровой шапки до пят. Встряхнулся, как собака, зашагал к крыльцу. Хлопья лепили в лицо, мешая обоим видеть. Но когда, утопая в сугробах, гость перешагнул через низенькие ступеньки и разглядел хозяина — босого, в одной рубашке — закричал от ужаса. Сорвал шапку и кинулся на Сверчка с объятьями. Пущин? Пущин! Пущин!!!

Да может ли быть такое? Все его бросили! И друзья, и мать с отцом.

— Брат, да ты с ума сошел? — едва справляясь с голосом, прорычал Иван. Сграбастал в охапку, поднял на руки, как ребенка, понес в дом. Запнулся ногой о порог, чуть не упал на крохотную старушку в повойнике. Няня голосила при виде голого Пушкина.

— Пятый год врозь, а ты такой же! — пробасил Пущин, ставя друга на пол, но все не разжимая рук. Восемь лет они провели вместе, учились. Ссылка развела. А еще раньше легкомысленное тяготение Сверчка к высшему обществу, шуму и блеску. Как Иван отважился приехать? Тургенев в Москве предостерегал: за Пушкиным следят. Себе дороже. Забыл, где живешь? Что ни день, кого-нибудь увозят с фельдъегерем.

Но таки Иван поворотил коней в Михайловское. И вот стоит посреди лужи, натекшей в теплой горнице с шубы. По меху бегут ручьи. А Пушкин босыми пятками отбивает дробь, и сам готов заплакать. Добрая старуха, не признав чужого человека, но видя счастье у обоих на лицах, тоже кинулась обнимать и целовать Ивана.

— Нам бы чаю, — просипел Пушкин, выныривая из медвежьих объятий друга.

— Кофию.

— Трубок.

— Умыться.

— Раздеться с дороги. Да есть ли другая комната?

Пущин огляделся по сторонам. Убогая обстановка. У Сверчка вечно все понабросано. Листочки, книжки, измусоленные, съеденные, обожженные на свече перья. Всегда писал огрызками, так что трудно было и в пальцах удержать. Не изменился. Посерьезнел? Осунулся. Погрустнел. Нет. Тот же черт! Только с бакенбардами. Вот, право, гадость!

Комнатенка, где примостился поэт, походила больше на клетку для птички. У самых дверей, на проходе. Сломанная кровать с пологом, вместо ножки подложено полено. Книжный шкаф, диван, просиженный чуть не до полу. Стол с ворохом бумаги. Бедно, бедно.

Гость скинул шубу. На пятачке не повернуться. Двери в господские покои закрыты на висячий замок.

— Милый, что это?

Пушкин досадливо пожал плечами.

— Мать с отцом уезжали, не велели дом студить. Ты ведь помнишь, мой старик — знатный эконом. Грозился выставить мне счет за дрова.

Иван не сдержал гримасу. Как такое снести? Бедному поэту и пройтись-то негде! Сиди, поджав под себя ноги.

— Давай-ка, мать, дом топить, — веско сказал он застывшей рядом няне. — Он же попрыгунчик у тебя. Нельзя ему, скрючившись, день-деньской штаны протирать.

Старуха заковыляла исполнять приказание. Будто только этого и ждала. Сам-то ее касатик не умел распорядиться. То ли боялся. То ли недосуг ему. Через полчаса явились и кофе, и трубки. Грели воду, чтобы гость ополоснулся. Друзья уселись на диван, ухнув задами до паркета. Хохотали, держась за руки.

— Ну, рассказывай. Как там, где люди живут?

Пущин с жалостью смотрел на друга. Одичал. В глазах какой-то африканский блеск. Лихорадочное возбуждение. А потом сразу апатия. Смеется с надрывом. Точно и не весело ему.

— Ни Москва, ни Питер не изменились, — молвил гость. — Будешь удивлен, но новостей ждут от тебя.

Пушкин покачал кудлатой головой, потом уронил ее на руки.

— Дорого бы я дал… Дорого бы дал, — повторил он.

— О тебе столько слухов.

— Ну? Ну? Что говорят? Насели на Воронцова?

— Более чем.

— А он сам? Небось, успел ославить меня на весь свет?

— Молчит.

Пушкин был удивлен. Откинулся на спинку дивана, чуть прищурился.

— Вот как? Выбирает момент.

— Он в Бессарабии. Там чума.

Поэт распрямился, как пружина. Прошелся по комнате.

— Я и сам не знаю: за что меня? Козни Милорда. Ревность. Мои бумаги по службе. Эпиграммы. Разговоры о религии…

— Ты должен благословлять судьбу, что убрался из Одессы. — Пущин сглотнул. С холода начиналась резь в горле. — Скажи мне, вращаясь среди наших на юге, ты чувствовал, что час недалек?

Поэт застыл. Впервые его открыто спрашивали о тайном обществе. Будто бы он должен знать. Да кто ж не знает?

— Итак, ты заметил брожение?

— Брожение? — рассмеялся Пушкин. — Кипение, ты хочешь сказать.

— Теперь вообрази, — протянул гость. — Одесса — южный Вавилон. Где еще встречаться? В доме у Волконского ты был бы завсегдатай. А за тобой следят…

Сверчок облизнул пересохшие губы.

— Вы мне не доверяете. — Отчаяние изобразилось на его лице. — Верно. Что я за человек? Пустой. Слабый. Я такой чести не стою.

Он был готов заплакать.

— Ты должен понимать, что осторожность с нашей стороны — не каприз, — мягко укорил его Пущин. — Почему ты не ответил Алексееву? Он дважды писал о тетрадях.

Пушкин напрягся. Да, он получал письмо, на сургучной печати которого был оттиск перстня с кабалистическими знаками. Но только раз. Может, второе затерялось? Или перехвачено? Бывший мастер стула ложи «Овидий» беспокоился о судьбе протоколов, которые когда-то отдал на сохранение. Но вот беда, Пушкин уже исписал обороты, а расставаться с черновиками не хотел.

Плутишка! Тетради нужны. Там значится имя родного брата Пущина. За ними и приехал Иван.

— Жано, но хоть что-то можно оставить?

Гость кивнул.

— Дай я просмотрю. И уж что скажу выдрать, то без возражений.

Пушкин вытащил из-под кровати чемодан. Потрепанный, еще кишиневский. Прямо там, на дне, и лежали большие амбарные книги. Страсть какая хорошая бумага! Здесь такой не достать.

Экзекуция заняла час. При каждом вырванном и отправленном в печку листке поэт вскрикивал, закрывал лицо руками и начинал ходить из угла в угол. Потом встряхнулся и протянул другу обе руки.

— Бог с ними! Нам бы бутылочку «Клико». Или по кружке пунша!

Они обнялись и пошли бродить по еще холодному дому. Кругом пыль в три пальца и какая-то особая тишина нежилого строения. Приветно было лишь в няниной комнате, куда под вечерок собрались швеи — пригожие девки с работой. Иван тотчас заметил среди них одну фигурку с округлым животом, перетянутым фартуком. Он бросил быстрый взгляд на Пушкина и уверился по смущенной улыбке в правильности своих заключений.

Поспел обед. Хлопнули пробкой. Начались тосты. За Русь, за Лицей, за друзей и за свободу Отечества. Попотчевали искристым няню, а всю ее швейную гвардию — хозяйской наливкой. Вокруг стало пошумнее. Под гомон девичьих голосов опять завязалась беседа.

— Знаешь ли, что царь меня боится! Недавно увидел мое имя в списке въезжающих в Петербург, поднял крик, — захмелев, похвастался Пушкин. — А это мой брат Левушка.

— Не преувеличивай своего политического значения, — отрезал Иван. — И вообще держись от политики подальше. Ты сочинитель. Ничего не знаешь. Слава всенародная тебя защитит.

Кишинев.

— Когда, по-вашему, вы его оттуда выкурите? — поинтересовался граф у Липранди.

— Может, через неделю, — полковник пожевал травинку. — Может, раньше. Большого значения не имеет.

Наместник хлопнул его по плечу.

— Что бы я без тебя делал, Иван Петрович?

Верное замечание. Год бессарабские власти, несмотря ни на какие требования генерал-губернатора и согласие 2-й армии послать сильный отряд, не могли переловить разбойников в Буджакской степи. Те колобродили, переходя смыкающиеся границы Турции, Австрии и России, и ускользали от преследования. Но стоило Липранди начать поновлять дороги, как банды ополчились именно на него. Полковник долго терпеть не стал. Сам съездил к Сабанееву в Тирасполь, сам привел две сотни казаков, которые за месяц очистили край от бродячих арнаутов. Все дела!

Оставалась одна банда атамана Урсула, изрядно потрепанная и засевшая в шести верстах от Кишинева в местечке Малина. Здесь высокие холмы, поросшие кустарниками, и глубокие овраги с ручьями по дну напоминали малый Кавказ посреди ровной, как стол, степи. Этот каприз природы облюбовали для хуторов местные жители, их-то Урсул и захватил, подчинив себе, точно в крошечном разбойничьем государстве. Объедал, обпивал и забирал девок.

Малину окружили и держали в осаде, зная от бежавших хуторян, что народу у Медведя мало. Еды нет. Не сегодня-завтра он сам свалится войскам на голову, если, конечно, не предпочтет удавиться. Никто не ожидал, что Урсул дерзнет бежать. Казаки не дали бы ему ускользнуть в степь или переправиться через Прут в огромный Оргейский лес. Но они проспали на рассвете, когда атаман с двумя товарищами по балкам благополучно ушел версты на полторы в сторону Кишинева. Наглость — дар божий. Урсул мог незаметно проникнуть в нижний город и там затаиться у сообщников в бесчисленных лачугах и мазанках на берегу Быка. Никакая полиция не нашла бы его в этом сонмище погребов, огородов, хибар и путаных тропок между плетнями.

Уже впереди маячили облупленные стены и соломенные крыши нижнего города, когда гулкий топот за спиной возвестил о погоне. Долго ли казацкой головушке спать? Урсул пришпорил коня, его спутники тоже ударили пятками в бока своих кляч и на всем скаку влетели в Кишинев. Народ в восторге от зрелища несся за ними по улицам, вопя: «Разбойники!!!» Но не решаясь приблизиться. Атаман сунул поводья в рот, а в обеих руках держал по пистолету, так что охотников хватать его не нашлось. Преследуемый улюлюкающей толпой, он доскакал до мостика через Бык; еще чуть-чуть, и извилистые улочки подола скрыли бы беглецов в зловонной тесноте. Но лошадь Урсула попала ногой в дырку между сгнившими бревнами и, вылетев из седла, бандит грянулся оземь. Сзади на него наскочили товарищи. Один упал в воду, другого придавила кобыла. Пяти минут не прошло, как все было кончено. Шайку скрутили и повели по широкой улице к Инзовой горе, где имелась небольшая тюрьма с решетками на окнах.

Наместник, никак не ожидавший, что конец разбойничьего отряда настанет чуть ли не под его окнами, вышел на крыльцо. Покончив с дневными делами, он отправился в острог в сопровождении сиявшего, как медный таз, Липранди. Охранник отворил им дверь. Солнце слепило сквозь немытое окошко. Муха жужжала в паутине. Пахло прелой соломой. Закованные в кандалы арестанты сидели на полу. Урсул первый поднял голову. Он был одних с Воронцовым лет, черноволос и угрюм, но на его лице не отражалось ни страха, ни злости.

— Я не валах, — бросил атаман, точно его кто-то спрашивал. — Под Киевом родился. Это местные прозвали меня Медведем. Есть христианское имя. Да не скажу. Ни к чему вам.

— Чего ж ты, молодец, взялся душегубствовать? — молвил Липранди.

Но разбойник махнул рукой, отчего цепь на ней глухо брякнула.

— Воли хотел. Думал, война с турками будет, в армию подамся. Из меня вышел бы неплохой солдат. Может, и выслужился бы.

— Солдатская доля несладкая, — возразил Воронцов. — А ты привык готовое брать да есть-пить за чужой счет.

Урсул хмыкнул.

— Откуда вам знать, к чему я привык? Сведали бы, господа хорошие, батогов, сами бы в бега подались. Меня Бог рассудит. А вы вольны наказывать.

С этими словами он отвернулся к стене. Второй его товарищ не стал скрывать, что фамилия его Богаченко. Был он худ, некрасив, от роду имел лет двадцать пять и, разговаривая, все шарил по стенам беспокойным взглядом.

— Мы люди полезные, — с нагловатой ухмылкой заявил разбойник. — Без нас паны совсем народ прижмут. Зажрались, опаски не чуют.

— Не корчи Робин Гуда! — цыкнул на него Липранди. — Разлегся! А ну встань!

Богаченко трухнул полковничьих сапог, которыми гость запросто мог съездить ему в рыло, и с нарочитой медлительностью встал.

— Ваше счастье, что не в лесу встретились, — выплюнул он. — А то бы мы с вами не так поговорили.

— Говорить будешь в суде, — окоротил его Воронцов и повернулся к третьему арестанту, мальчишке лет восемнадцати.

— Славич его зовут, — бросил Урсул. — Сопляком прибился к шайке, когда родителей засекли. Они, вишь, бураки украли. Не спрашивайте его ни о чем. Он малость того.

Юноша имел пригожее, веселое лицо и, кажется, не понимал своего нынешнего положения. Ему все казалось, что батька непременно выручит их из беды. Но вышло иначе. Суд приговорил всех троих к сорока ударам кнута. Накануне казни Богаченко перегрыз себе вены.

С раннего утра толпа запрудила Рыбную улицу и начала напирать на площадь. В ней толкались торговцы, женщины с детьми, ворье из нижнего города. На деревянных подмостках возвышалось три столба без перекладин. Арестантов привели пешком. Народ загудел, раздались свист и улюлюканье.

— Что им будет?

— Высекут и отпустят!

— Чего отпустят? На каторгу сошлют. Вишь, в Малине, слышно, человек двадцать укокошили. Да баб обрюхатили. Куда их на волю пускать?

К помосту протиснулась женщина с ребенком на руках.

— Дайте посмотреть на родимого, — причитала она. Но когда заметила, что третий столб пуст, зашлась надсадным криком. «Жена Богаченки», — говорили в толпе и качали головами. Вот к кому в нижний город бежали разбойники.

Урсул во все время наказания не издал ни звука. Хотя били его, не в пример товарищу, всерьез. Народ охал и опускал глаза. Славич вступил на помост бодро, но после первого удара расплакался как ребенок:

— Ой, дяденьки, виноват! Простите! Не буду!

Палач, имея негласный приказ наместника, щадил его. Урсул умер через пару дней. Мальчишку сослали в рудники. Бог весть, что лучше?

Глава 7

Примирение

Весна 1825 года. Одесса — Белая Церковь.

Новые известия из Москвы были еще хуже прежних. Хотя Воронцов не предполагал, что такое возможно. Теперь обвиняли его. Будто бы он написал императору донос на Пушкина, прося сослать поэта куда Макар телят не гонял.

Конечно! Послушался бы его царь!

Свежая ложь сплелась со старой. Наместник поступил низко из ревности, зная об отношении Пушкина к своей красавице-жене.

Михаил почувствовал, что его окунули головой в ведро с помоями. Острое желание задушить княгиню Вяземскую сменилось паническим ужасом. Как он теперь выйдет на улицу? Покажется в свете? Напишет друзьям? Или будет при каждой встрече оправдываться, что не доносчик?

Впервые в жизни граф ощутил, что существует без чести. Легкость, с которой это произошло, потрясла его не меньше самой клеветы. Он не сделал ничего, чтобы оказаться в том положении, в какое попал. И теперь был совершенно беззащитен.

Так же, как недавно Лиза. Это совпадение поразило Воронцова. Их посадили в одну и ту же грязь. Почему же он не поверил, что жена невинна, тогда как сам ни в чем не виноват? Она была вправе ждать от него защиты. А он оттолкнул ее. И вот сейчас больше всего на свете хочет, чтобы Лиза оказалась рядом.

Графиня узнала о случившемся от Раевского. Пили чай. На столе стоял белый сервиз с розовыми лепестками по ободку каждого блюдца. Такой тонкий, что фарфоровые стенки просвечивали насквозь. Это был подарок Михаила теще, но теперь об этом старались не вспоминать.

— Из Москвы пишут, — сказал Александр и многозначительно уставился на Лизу, держа паузу.

Графиня без интереса подняла на него глаза. Она была все еще слаба после болезни.

— В свете винят графа за новую ссылку Пушкина.

— Каким образом? — Ее губы дрогнули. — При чем здесь он?

— Говорят, что его сиятельство написал на поднадзорного донос…

— Ложь! — Лиза сказала это так резко, что все, сидевшие за столом, обернулись к ней. — Во-первых, вы, Александр, все видели своими глазами и знаете, что Пушкин виноват. А во-вторых, — она запнулась, — Михаил не способен…

— Очень даже способен! — Теперь резко говорил Раевский. — Просто вы, сударыня, не хотите видеть все в истинном свете, даже после того, как он с вами поступил.

Казалось, графине вот-вот сделается дурно. Но она встала.

— Он никак со мной не поступил. И это самое обидное. Но доносить, прошу покорно…

Лиза вышла из-за стола и, проигнорировав попытки Александра объясниться, направилась к себе.

Одесса.

— Теперь тебе остается только ждать, — сказала Каролина Собаньская генералу де Витту, провожая взглядом через окно карету наместника. — Он бежит.

Если бы начальник южных поселений осознавал, до какой степени любовница права, он бы уже сегодня заказал у портного новый мундир. В старом в должность вступать неприлично.

Отбытие Воронцова в Измаил послужило сигналом для его недоброжелателей. Граф дал слабину. Два удара подряд — он шатается. Было бы наивно предполагать, что слухи, приходившие из Москвы, выгодны княгине Вяземской. Та, зажмурив глаза, махала кулаками во все стороны, вымещая обиду. Но сплетни ловили сотни ушей, а заинтересованных лиц в Южной Пальмире было куда больше, чем в Северной. Языки графинь Ланжерон и Гурьевой разнесли толки по всему городу. И нужно было только караулить момент, когда из львиного логова, вместо рыка, послышится ослиное: «иа!»

Опасаясь развития сюжета по Лафонтену, Михаил Семенович бежал. Он привык быть на виду, но даже с его хладнокровием невозможно было терпеть косых, вопросительных взглядов. Граф чувствовал, что рядом брешь, пустота. Нет никого, кто поверил бы ему без оглядки.

Лизы не было с ним.

Царское Село.

— Вам обоим надлежит покинуть столицу еще до моего отъезда.

Великие князья Николай и Михаил стояли в спальне государя в Большом Царскосельском дворце и с недоумением взирали на брата. До сей секунды им никто не говорил, что намечается отлучка.

— Вы, — Александр кивнул старшему из царевичей, — отправитесь в Бобруйск для осмотра укреплений тамошней крепости и приведения их в порядок по инженерной части.

Никс с трудом сдержал удивление.

— Вы, — взгляд голубых усталых глаз перетек на Михаила, — посетите Варшаву и останетесь с Константином, пока я не сочту нужным вас вернуть.

Великие князья переглянулись, но не осмеливались возражать. В последние дни они все меньше понимали августейшего брата. Он и раньше был для них загадкой. А распоряжения кануна отъезда могли поставить в тупик и более хитроумные головы. Даже Николай не стал спорить. Нервы императора были настолько взвинчены, что на малейшее возражение он отвечал резкой отповедью. А довести ангела до крика — не шутка.

— Может быть, он так взволнован из-за болезни Елизаветы? — осведомился Михаил, уже за дверями спальни.

— Да, и потому посылает нас за тридевять земель за молодильными яблоками? — огрызнулся Никс.

Объяснение Рыжего годилось для придворных. Но не для членов семьи. Супруги давно не жили вместе. Хотя сохраняли внешне ровные отношения. Между ними была тайна, разгадывать которую не хотелось никому. Прошлого не исправить. Два тонких, незаурядных, красивых человека так и не смогли быть счастливы. Хотя питали друг к другу самые нежные чувства. В таких случаях лучше помолчать.

С прошлой осени Елизавета Алексеевна надрывно кашляла. Так что минутами казалось, у нее останавливается сердце. Лейб-медики и приглашенные светила пришли к выводу о неправильной циркуляции крови в сосудах. Было рекомендовано лечение в Италии или на юге Франции. С обидчивой кротостью государыня заявила, что примет то место, которое укажет супруг. Матери же написала, что предпочла бы юг Германии, но коль скоро он не был предложен, то покорится любой воле, ибо не хочет высказывать свою.

И тут Александр потряс всех. Он назвал Таганрог, захолустный городишко на Азовском море, никогда не слывший курортом. Там почти никто не бывал. Найти его на карте удалось не сразу, а рассуждения о дорогах повергли вдовствующую императрицу в ужас. В кои-то веки Мария Федоровна заступилась за невестку:

— Ты хочешь погубить жену? Доктора и так сказали, что Лизхен не дожить до зимы. Скрась хотя бы ее последние дни!

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Но там нет даже дома для вас!

— Будет.

Белая Церковь.

Известия о чуме в Измаиле достигли Белой Церкви на излете апреля. Земля цвела, и было трудно представить, что где-то за кипенью розоватого моря, простиравшегося от главного имения Александрии до горизонта, может твориться что-то дурное, страшное, смертельное.

Александра Васильевна перекрестилась на икону Казанской Божьей Матери. Слава Богу, до Киевщины зараза из Бессарабии никогда не доползала. Но все случается в первый раз. Надо молиться.

Сведения привезли мужики с ярмарки.

— Слышно, наместник там, в самом Измаиле, — говорили они. — Всем распоряжается и ходит по улицам.

Лиза ахнула.

— Твой муж не трус, — поджав губы, сказала Браницкая. — Можешь гордиться.

Она ли не гордилась? Все пять лет, прожитые вместе. Зачем же теперь упрекать?

Молодая женщина провела ладонью по щеке. Нехорошая мысль застряла в голове. «Сам ходит по улицам». Неужели нет никого другого? Лизе стало страшно от догадки.

— Мама, вы не можете не понимать, чего он там ищет.

Александра Васильевна протянула руку и сжала ладонь дочери.

— Не дури. Князь, — она кивнула на портрет Потемкина, — делал то же самое. На юге чума не переводится.

Что ей было до светлейшего князя, когда сейчас среди защитных костров и смрада сжигаемых трупов разгуливал ее муж, потерявший всякий вкус к жизни? Лиза встала, подняла годовалого Сеню на руки и отправилась к себе. Если бы она могла поехать туда! Если бы он не прогнал ее! Если бы можно было сказать… Но ее не пропустят через карантины. И с письмами какие-то нелады.

В дверь постучал Раевский.

— Что вам угодно?

— Выслушай меня. — Он сел без приглашения и поднял на кузину печальные глаза.

Лиза цеплялась за этого человека всю юность. Молилась, чтобы он оказался перед ней на коленях. И что же? Бог исполняет просьбы с завидным чувством юмора.

— Посмотри на дело здраво. Между вами все кончено. Вы в разъезде.

Ни слова не говоря, графиня всучила Александру маленького Семена и показала рукой в сад. Теперь она очень хорошо знала, что может помыкать им.

Измаил.

Удар, еще удар в гулкие ворота. Створки распахнулись. За ними, после полосы костров, слабо мерцавших сквозь сплошные клубы дыма, было видно, как ощетинилась ружьями линия егерей. Толпа застыла. Шаг вперед, и будет выстрел. За палисад людей никто не выпустит. Здесь им и подыхать.

Раздались крики, брань, плачь. Проклятья. Подвижная, как ртуть, масса думает спинным мозгом. Мозгом тысячи спин. В этот момент на площади перед воротами появился наместник. Он шел пешком. Не спешил. И не прятался. Было видно, что его оторвали от завтрака. В правой руке он сжимал салфетку, как белый флаг. Утро. Еще вчера все было спокойно. Если можно назвать спокойным город, где каждую ночь кого-то вытягивают из домов крючьями. И все же никто не бунтовал.

А сегодня пробежал слух, что в крепость не завозят хлеба. Что на них махнули рукой. Мол, все одно помирать. И люди хлынули на улицы, запрудили площадь, ломились вон из проклятого города, готового стать их общей гробницей.

Воронцов прошел прямо между воротами и толпой. К нему привыкли. Не считали чужаком. Торчит с ними. Значит, и сам может перекинуться. Махнул салфеткой в брешь открытых створок солдатам. Не стреляйте.

— После того как вы третесь все вместе, заражений будет больше! — Голос наместника звучал очень громко, но спокойно. — Расходитесь по домам! До сих пор вы ни в чем не терпели недостатка!

— Хлеба не завозят!!! — загрохотали ему в ответ.

— Потому что его довольно! — отозвался генерал-губернатор. — Склады переполнены. Отрядите с улицы по человеку, их окурят и покажут мешки.

Толпа завозилась. Больше всего Михаил боялся, что бабы начнут истерику. Их вообще не унять. Но именно бабы и составили депутацию к складам. Понять несложно, у них дети. Мужики тоже были, но немного. Пока суть да дело, наместник дал знак охране закрыть ворота. Мало ли что. У солдат на той стороне нервы не канаты, могут с перепугу жахнуть.

Тетки, возбужденно балаболя, следовали за генерал-губернатором. Слушая их птичий базар, Воронцов подумал, каково-то сидеть дома и слова соседке не молвить. Сегодня на месяц наговорятся! Пришедших честь по чести окурили, что доставило любопытным горожанкам немалое удовольствие. Войдя в длинные деревянные сараи, они убедились, что мешки подпирают пололок.

— Ну? Куда, по-вашему, голубушки, мы будем зерно складывать? — насмешливо осведомился наместник.

— А ты, твое благородие, не серчай, — отвечали тетки. — Мы с детями. Нам точно знать надо.

— Вы сегодня запросто могли оставить детей сиротами, — строго сказал Михаил. — Солдаты имеют приказ стрелять. Откуда им знать, кто здоровый, кто больной.

— Стало быть, мы хуже всех? — взъерепенились бабы. — До нас дела никому нет!

— Я же здесь, — веско сказал Михаил. — Не бегу домой.

Выборные тетки горестно завздыхали.

— Чай, жена твоя изводится. Слезы льет. Сирот целует. А ты тут с нами на смерть заперся.

«Вот, ей-богу, дуры! Сейчас заревут!»

— Мы еще поживем. Если карантин ваши мужички не снесут, — вслух сказал Воронцов. — Идемте, что ли?

Бабы всполошились. И правда, пока одни ходят, другим стоять скучно. Могут начать в охрану камнями кидаться. Могут и в ворота снова вдарить. Поспешили на площадь. Там поднимался гудеж. Явление депутации развлекло собравшихся. Помаленьку, семья за семьей, люди стали отставать от общей массы и разбредаться по домам. Воронцов стоял перед воротами, пока не остался один.

В городе были и чиновники, и врачи, и офицеры гарнизона. Но с жителями обычно говорил он. Впрочем, разве это не обязанность наместника? Почему Михаил думал, что люди перестали его уважать? Что им за дело до толков в свете, Пушкина, царя, графской жены, когда они сами умирают? Постепенно болезнь пошла на спад. Но генерал-губернатор не уезжал, строго выдерживая тот же карантин, который предписал другим. Странным образом именно здесь к нему вернулось самообладание. Он понял, насколько пуст его страх возвращаться в Одессу. И Лиза, ее непременно надо привезти домой.

Царское Село.

Император прохаживался по просторной спальне. А старинный друг князь Александр Голицын разбирал его бумаги и кое-что, по указанию государя, отправлял в камин. Когда-то они были молоды и ухаживали за одними и теми же дамами. Теперь оба облысели, располнели и ударились в мистицизм.

Было по-летнему тепло, и высокие стеклянные двери на балкон распахнуты. Из парка долетали щебет птиц и отдаленные голоса фрейлин, расположившихся под дубом у озера. Играли ли они в мяч, или просто смеялись, отсюда не разобрать. Солнечное блаженство царило под расписным плафоном, на котором розовопятые нимфы охотились за амуром с крыльями бабочки-капустницы.

— Александр Николаевич, — император повернулся к Голицыну, — нынче у меня испросили аудиенции по крайней мере трое. Умоляю вас, не прекращайте свою работу. Я приму их здесь у приставного стола. Вам это не помешает?

Не отрываясь от бумаг, Голицын кивнул. Государь проявлял исключительную любезность, когда хотел. Если бы ему нужно было остаться без свидетелей, он выслал бы старого друга, не думая извиняться. Но сейчас Александр Павлович нуждался в «третьем лишнем»: присутствие постороннего удержит посетителей в рамках этикета, не позволив перейти к оскорбительной откровенности.

Первым был Карамзин. Историограф вступил в спальню около девяти и низко поклонился государю. За долгие годы, проведенные бок о бок, они привыкли: один — что его не слышат, другой — что с ним не перестают говорить. Николай Михайлович считал своим долгом доносить до царя мнение благонамеренных граждан. Оные были всегда встревожены. Высокий, величественный, с сухим породистым лицом писатель на пороге шестидесятилетия притягивал взгляд благородной красотой ума, отпечатавшейся в каждой черте.

— Ваше императорское величество…

— Николай Михайлович…

Они сохраняли церемонность, хотя встречались почти каждый день.

— Как видите, мои сборы на исходе, — улыбнулся Александр.

— Это пугает.

Император радушно указал на стул, обитый зеленым атласом.

— Перед вашим отъездом я должен напомнить, — начал историограф. — Вы обещали даровать коренные законы. Время дорого. Нельзя откладывать на потом.

— Да, да, я знаю. — Александр досадливо поморщился. Он не предполагал, что Карамзин решился задать этот вопрос. Для всех было бы удобнее проводить монарха в путь без лишних словесных баталий. — По возвращении я вплотную займусь крестьянами.

Славны бубны за горами!

— Вы дали слово. — Историограф встал.

О, да! Александр помнил их все — свои слова. Женщинам, народам, братьям… И каждый раз искренне верил, что сумеет исполнить обещанное. А теперь его охватило странное предчувствие: он знал, что делать предстоит не ему. И оттого не особенно заботился о сказанном.

Едва за старым писателем закрылась дверь, адъютант ввел в спальню министра финансов Канкрина. Этот не склонен был к рассуждениям о высоком. Низкие истины, связанные с цифрами, были его уделом. По уксусному выражению лица Егора Францевича император сразу понял: его хотят огорчить.

— Вы посчитали дефицит на этот год?

Министр поклонился. Тощая как жердь фигура сложилась пополам, а слабые подгибающиеся ноги затряслись. Однако когда он выпрямился, ни в энергичном лице, ни в манере держаться не было заметно подобострастия.

— Ваше величество, как я и предупреждал, дефицит бюджета на следующий год громадный. Пятьдесят семь миллионов рублей. Покрыть его…

— Что такое? — Александр дернул покатым плечом. — Я же просил, Егор Францевич!

— Я не волшебник. — Тонкие губы Канкрина сжались. — И из воздуха ассигнаций не делаю. Я вообще не советовал бы их делать. Промен на серебряные деньги происходит по очень низкому курсу.

Государь обреченно вздохнул и опустился на стул. Ему предстояло выслушать то, что он и так знал. Падение вывоза зерна, прекращение поставок чугуна за границу. Приостановка заводов. Замирание торговли. Что хочет сказать этот человек? Что после войны страна так и не поднялась? Что всему виной увеличение более чем в три раза численности армии? Он ничего не понимает! Никто ничего не понимает!

— Ваше величество, если в семнадцатом году экспорт составил сто сорок три миллиона пудов, то в двадцатом — тридцать восемь. А в прошлом — одиннадцать. И дело не только в таможенных барьерах против нашего дешевого зерна. Нам вскоре нечего будет вывозить. Помещики обнищали вместе с крестьянами…

Победа не принесла облегчения. Люди утробно роптали, но по привычке тянули лямку. Помаленьку, кое-как, кое-где что-то начало колоситься, выпекаться и уминаться за обе щеки. Не были выплачены компенсации ни крестьянам, у которых безвозмездно забирали лошадей и зерно, ни дворянству, которое на свои кровные обмундировывало целые полки, снабжало армию, чинило дороги и лечило раненых. За это государь сказал в манифесте: «Спасибо!» Чего же больше?

Надвигалась новая, грозная опасность. Ее еще никто не ощущал. А Александр уже имел точные сведения. Только заявление императора на конгрессе в Аахене, что он готов употребить семьсот тысяч штыков против мятежей в Италии, Испании и Португалии, не позволило новоявленным якобинцам в других странах выступить. В двадцать третьем году революции поглотили бы Европу. Но они поглотят ее в тридцатом или любом другом, стоит России уменьшить давление.

— Ваше величество, денег нет. — Канкрин уже четверть часа втолковывал императору, что доход катастрофически сократился.

— Так поднимите налоги! — воскликнул государь, оттолкнув от себя бумажку с цифрами. — Я не приму бюджет с таким сальдо!

Егор Францевич покачал большей лысеющей головой.

— Народ, как девка. Одно дело щупать, другое — е. ть.

На этой крылатой фразе министр финансов покинул спальню, раздумывая об отставке.

Что за люди? Неужели нельзя дать ему спокойно уехать? Он сам все сделает, только не мешайте. Момент слишком опасный, чтобы пускаться в объяснения о коренных законах или финансовом кризисе. Никогда еще армия и общество не были настолько заражены. Понадобится очищение желудка. Горький клистир и болезненные клизмы. Придется ли отворять кровь? Возможно.

Император все подготовил, и теперь, как истый режиссер, должен удалиться со сцены. Пружины взведены, механизм запущен. Ключ в его руке.

Доложили о прибытии генерал-адъютанта Бенкендорфа. Этого еще не хватало! Ах, да, он тоже попросил об аудиенции. Александр сделал знак пустить. А сам бросил быстрый взгляд на Голицына, возившегося с бумагами у камина. Когда Александр Христофорович вошел, то сразу оценил картину. Похоже на бегство.

— Прошу вас, генерал. — Император указал на стул.

Но гость остался стоять. Его лицо выражало крайнюю озабоченность и какую-то торжественную печаль. Такие бывают на похоронах у главных распорядителей. Им надо скорбеть, а их поминутно дергают: куда нести гроб и привязывать ли к рукавам слуг креповые ленточки. Генерал преклонил колени и замогильным голосом начал:

— Осмеливаюсь униженно умолять ваше величество сказать мне, в чем я имел несчастье провиниться? Видя ваш отъезд, я мучим горестною мыслью, что заслужил немилость.

— О какой немилости вы говорите, Александр Христофорович? — Государь выжал из себя самую ласковую улыбку, на которую способен человек, надкусивший лимон. — Вы и ваш род всегда находились под особым покровительством моей августейшей матери.

— Не смею отрицать, что взыскан наградами превыше заслуг. — Генерал-адъютант упорно не желал вставать с колен. — Но четыре года назад я подавал вам сведения о заговоре, который с тех пор только расширился и укрепился. Выслушайте меня, государь. В любую минуту мозоль может лопнуть, и счастье, если по улицам потечет гной, а не кровь.

— Вы слишком мрачно смотрите на вещи. — Александр поднял руку и хотел положить ее Бенкендорфу на плечо, но раздумал. — В вашей преданности я никогда не сомневался. Мое благоволение к вам неизменно. Что же до дела, о котором вы говорите, то ведь мое право, как государя, решать, кому его поручить. Надеюсь, вы не оспариваете этого?

Бенкендорф поперхнулся готовой было слететь с уст благодарностью. Слова императора могли значить только одно: ему, именно ему, не доверяют. Александр Павлович избрал для борьбы с мятежниками других людей. Что ж. Если дело движется без него, то слава богу! Только вот не видно никаких перемен к лучшему!

Утомленный претензиями император присел на свою складную кровать.

— Ты их слышал? — с раздражением бросил он, обращаясь к Голицыну, когда последний посетитель закрыл за собою дверь. — Каковы? Стервятники! Все прилетели. Всё хотят знать.

Князь заканчивал возиться с последней пачкой документов.

— Осмелюсь высказать свое мнение. — Голицын колебался, но было видно: и он поддался общему настроению. — Разумно ли оставлять манифест о престолонаследии не обнародованным? Вы уезжаете в дальние края. Всякое может случиться. Тогда не избежать замешательства. Хаоса!

Император на миг застыл, точно эта мысль не приходила ему в голову.

— В чем-то ты прав, — сказал он после краткого раздумья. — Но положимся на Бога. Господь лучше нас сумеет все устроить.

Одесса.

Казначеев на подгибающихся ногах вошел в кабинет. Граф сидел за столом и смотрел в одну точку. В последнее время он часто впадал в оцепенение, и минутами Саше казалось, что начальник перестает его слышать. Дальше так продолжаться не могло. И первая, кто сказал об этом правителю канцелярии, была его жена Варвара Дмитриевна. Да-с, они венчались месяц назад. А чего тянуть?

«Это невыносимо. Он должен положить предел сплетням или окончательно погубит свою репутацию».

Варя, как всегда, была права.

«У меня язык не повернется», — честно признался Казначеев.

Жена с укором посмотрела на него.

«Ты столько раз говорил, что всем ему обязан. Что он тебя чуть не из петли вытащил!»

Но Саша слабо представлял, как будет беседовать с графом о его семейных делах.

«Откуда вообще в городе слухи, будто графиня родила? — допытывалась госпожа Казначеева. — Живет себе женщина у матери. В тихом имении. Там ведь не большой город. Не ярмарка. Однако с чьих-то слов говорят, что его светлость не признает ребенка. Хотя от него самого еще никто ни звука не слышал».

— Ваше сиятельство…

Воронцов поднял брови.

— Я прошу прощенья, — полковник мялся. — Это не мое дело…

Граф вопросительно уставился на правителя канцелярии.

— На вас смотреть нельзя! — выпалил Саша. — Что вы себя изводите? Поезжайте за ней.

Они знали друг друга десять лет. В страшном сне Казначеев не мог представить, что скажет такое. У графа открылся, потом закрылся рот. И после некоторого молчания он проронил:

— Ты прав. Это не твое дело. Но… ты прав.

Белая Церковь.

Дорога заняла двое суток. Нетерпение нарастало по мере того, как Воронцов приближался к имению Браницких. Майская степь, не обесцвеченная жарой, звенела на тысячи голосов. Полыхали тимьян и иван-чай, цвел ковыль, еще не пускавший по ветру белые нити. Жаворонки с высоты кидались в траву и кувыркались в ней. Неумолчное гуденье пчел становилось все громче на подъезде к бескрайним садам Александрии. Когда-то все это Михаил считал почти своим. Старуха Браницкая всегда бывала ему рада. Теперь граф и не знал, как покажется ей на глаза.

Коляска покатилась по деревянному настилу улицы и вскоре остановилась у парадного крыльца. Низкое дубовое гульбище окружало дом. Справа за деревьями возле качелей Михаил заметил Раевского, возившегося с племянниками. Вид этого человека сразу испортил Воронцову настроение. Ах, вот, оказывается, кого тут принимают! Может, по нему не так и скучали? Что он вообще знает о том, как Лиза прожила последние месяцы?

Услышав стук колес, Александр тоже поднял голову и смотрел на гостя с настороженной враждебностью. Не поздоровавшись, Михаил вошел в дом. Ему нужна Лиза и больше никто. Но до жены оказалось не так-то легко добраться. На дальних подступах к ее комнате, в гостиной, зятя встретила Александра Васильевна. Никогда в жизни граф не видел у нее такого сурового лица.

— Что вам угодно, сударь? — холодно спросила она.

Воронцов собрался с духом.

— Мне угодно, ваше сиятельство, видеть мою жену.

Браницкая гневно раздула ноздри.

— Поздновато же вы вспомнили о своей жене, милостивый государь, — отчеканила она. — Лиза нездорова и никого не принимает.

— Вы полагаете, я этим удовлетворюсь? — свистящим шепотом спросил Михаил.

— Полагаю, да, — нимало не смутилась старуха. — После того, как вы осмелились не явиться сюда на родины дочери. После того, как не ответили на письмо, в котором вас спрашивали, каким именем ее крестить. Что я еще должна полагать?

— А что я должен был думать о рождении этого ребенка?! — вспылил граф, испытывая крайний стыд.

— Не сметь! — Александра Васильевна наступала на него всем корпусом. — Как вы могли называть мою дочь развратной женщиной? Как вы могли бросить ее на растерзание клеветникам? Как вы могли не приезжать столько времени? И как теперь можете явиться?

Он не знал ответа ни на один из этих вопросов.

— Я имею право выгнать вас с порога, — заявила старая графиня. — Но хочу, чтобы вы до конца поняли всю чудовищность ваших поступков. Только полный осел может не догадываться, что у младенца, кроме дня рождения, есть день зачатья. — Браницкая подошла к комоду, достала из верхнего ящика затрепанный календарь и швырнула его Михаилу чуть ли не в лицо. — Соня родилась 3 апреля.

Значит, девочку назвали Соней? Даже этого он не знал.

— Беременность составляет двести восемьдесят дней. Бывают задержки и преждевременные роды. Плюс-минус две недели. В вашем случае это не имеет значения. Считайте, считайте. Куда уперлись?

Михаил был унижен до крайности, его заставляли тыкать пальцем в дни и вызнавать какие-то бабьи хитрости. К счастью, с математикой у графа было хорошо, и если бы не волнение, он справился бы еще быстрее. Но когда рука зависла над июнем прошлого года и уткнулась в 28-е — тот самый день, когда они с Лизой отправились смотреть Алупку — Воронцову сделалось не по себе. Какие две недели? Граф мог точно сказать, при каких обстоятельствах они с женой зачали Соню.

Кровь бросилась ему в лицо.

— Теперь убирайтесь из моего дома, — жестко потребовала Александра Васильевна. — И никогда, слышите, никогда больше не приезжайте.

Усилием воли Михаил справился с душившим его гневом. А он-то, дурак, надеялся, что ему будут рады. Пока жил в Одессе, думал: все зависит от него, стоит протянуть руку, и привычный мир вернется на круги своя. Даже дорогой, не смотря на неудобный холод в груди, еще мнил себя хозяином положения. Но старуха показала зятю его место. Воронцов не знал другой женщины, которая умела бы так наглядно это сделать.

— Прежде чем уехать, я все же хотел бы поговорить с женой, — твердо сказал он. — Надеюсь, вы не отнимите у меня этого права.

Александра Васильевна желала бы заявить, что непременно отнимет. Но на лестнице послышались шаги, и тревожный молодой голос спросил:

— Мама, кто-то приехал? От Миши ничего нет?

Они увидели друг друга. Душа ушла у графа в пятки. Лиза бледная, зеленая стояла на ступеньках и помимо воли тянула вперед руку. Он вдруг вообразил, как она все это время сидела у окна, глядя на пустую дорогу и ожидая хотя бы строчки от него. Сказать, что Михаил почувствовал себя подлецом, было бы мало. Он отстранил Александру Васильевну и хотел подхватить жену, но в этот момент в комнату ворвался Раевский. Самообладание изменило ему. Александр не выдержал присутствия графа в доме и ринулся, как коршун, защищать свое кровное.

— Кто дал вам право сюда являться? — закричал он, наступая на Михаила. — Вы ничтожество и мелкий эгоист! Она чуть не умерла из-за вас. Она месяц была в горячке! Не вы подняли ее на ноги! Благодарение Богу, теперь она знает, кто вы такой. Вы никого не любите, кроме себя! Зачем она вам понадобилась?

Михаил переменился в лице. Он терпеть не мог, когда на его собственность посягали. Раскаяние мигом улетучилось. Злость застучала в висках.

— Что здесь делает этот человек? — ледяным тоном спросил граф, в упор глядя на жену.

С ее лица также стекло беспомощное выражение.

— То, что должны были бы делать вы, — с сарказмом бросила графиня. — Воспитывает ваших детей.

Не желая больше ни минуты слушать подобные вещи, Воронцов повернулся на каблуках и зашагал к выходу. Если бы Лиза умела по заказу падать в обморок, сейчас было самое время. Но, лишенная малейшей хитринки, она все время проигрывала.

Оказавшись на улице, Михаил вскочил в коляску и так заорал на кучера, что тот поднял тройку с места в карьер. Взметнулась туча пыли. Колеса несколько раз провернулись на месте и были сдернуты вперед испуганными лошадьми. Вылетев из усадьбы, возница заметно сбавил ход. На нетерпеливые окрики седока следовал ответ:

— Кони устали.

Что было правдой. Приходилось мириться с черепашьим ходом, тогда как успокоить графа мог только галоп. В какой-то момент кучер опустил вожжи и обернулся. Михаил с неудовольствием тоже глянул через плечо. По дороге, довольно далеко от них, бежала Лиза. Трусила, как собачонка, понимая, что не догонит, и все равно не останавливалась. Комок подкатил Воронцову к горлу. Он спрыгнул на землю и тоже побежал, хотя можно было приказать развернуть экипаж.

В последний момент Лиза споткнулась и рухнула. Очень не куртуазно. Рассадив коленки и ладони. Михаил, как всегда, не успел. Подхватил, отнес с дороги на траву. Преодолевая неловкость, они стали рассматривать содранную кожу и обсуждать, стоит ли завязывать платком, или так заживет. Потом подняли друг на друга глаза.

— Миша, прости меня. Ну, пожалуйста, пожалуйста, — она плакала. — Не гони меня, ради бога!

— Лиза, я полный… — Он сказал грубое слово, и оба засмеялись.

Подъехала коляска. Графиню посадили и повезли домой.

Александра Васильевна стояла на гульбище и сдержанно ухмылялась. Ее сердце уже не в состоянии было переживать подобные встряски.

Из окна второго этажа на умилительную картину семейного согласия смотрел Раевский. Стиснув зубы, катая желваки и проклиная Лизу за предательство.

Остафьево, имение Вяземских.

Какое маленькое, какое бедное у людей сердце! Если там помещается одна страсть, то уж никак не может втиснуться другая. Будуар княгини Веры в Остафьево выходил окнами на колоннаду, по крыше которой можно было прогуливаться, так сказать, не касаясь ногами земли. Береза притулилась к стене дома и уже стучалась ветками в стекло. Надо опиливать, да Петру Андреевичу некогда отдать приказание. Сама же Вера слишком ленива и стара, да, именно, «ленива и стара». Так она и напишет Пушкину. Ветреный болтун! Следует прочитать мужу его эпистолу. Тысяча намеков на щекотливые обстоятельства!

Разве так обращаются к солидной даме? Вера не могла сердиться на Сверчка. Природная живость заставляла ее хохотать от каждой игривой строки. «Недавно я путешествовал в Опочку в компании очаровательных спутниц. Дороги несносны. Толчки, удары локтями, невольные вольности. Умоляю, пришлите мне коротенькое письмецо. Лучше в Тригорское на имя Аннет Вульф. Получение мною записки от женщины разожжет ее ревнивый пыл, с каким она кидается даже на собственную мать».

Вера не могла не улыбнуться. А давно ли он писал, что в Тригорском живет добрая старушка с пятью дочерьми, и все как одна дуры. Вот, значит, как! Это непременно надо прочесть Петру. Рука княгини уже легла на фарфоровый колокольчик. Однако звук не успел разнестись по дому. Муж сам появился на пороге будуара с листком бумаги в одной руке и очками в другой. Он был всклокочен со сна, в накинутом на рубашку полосатом турецком халате. Белый батист ворота в нескольких местах пятнали коричневые капли кофе. Наказание! Так и не научиться заправлять салфетку! Теперь не отстирать.

— Вообрази, Вера! — провозгласил Петр Андреевич. — Я ждал и молил его об «Онегине», а он вместо стихов прислал в Москву свою беременную девку!

Губы Вяземского дрожали от смеха. Только люди, плохо знавшие князя, полагали, что он вечно сердит. Из-за близорукости ему приходилось хмуриться.

— Какую девку? — встрепенулась Вера Федоровна. — Он ничего ко мне не пишет.

— Еще бы он писал к тебе о подобных вещах! — Князь перебросил листок жене.

«Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую твой друг-отшельник обрюхатил в Святых Горах. Полагаюсь на твое человеколюбие. Прими ее в Москве и дай денег, сколько ей понадобится. С отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке. Отсылать его в воспитательный дом не хочу. Нельзя ли найти няню? Милый, мне совестно, ей-богу, но тут уж не до совести».

Вера отложила письмо.

— И вот наше положение. — Петр Андреевич опустился в кресло, обитое полосатым шелком. — Мы поссорились из-за него с Воронцовым. На всю империю раззвонили, как обижают гения. Вытолкнули его книги со складов. А он отослал «Онегина» в Петербург Плетневу!

Это была больная тема, и княгиня приготовилась терпеливо слушать. Несмотря на клятвы, данные на юге, Пушкин, чуть только оказался в досягаемости Петербурга, отправил роман в стихах столичному издателю. Вяземский, уже успевший оповестить всех, что скоро, скоро… оказался в ложном положении. Выходило, будто он неправедно присвоил себе место душеприказчика ссыльного поэта. Вера во всеуслышание рассказывала о приключениях Сверчка на юге, и чем скандальнее были истории, тем ближе ее считали к Пушкину. Публикация первой главы у Плетнева нанесла Вяземским удар.

— Тем временем люди думают, что я имею на Пушкина влияние. Относятся ко мне как главе его почитателей, ближайшему другу, — князь Петр поморщился. — Такими поступками он окончательно погубит мое реноме.

— Сверчок, Сверчок, — протянула Вера. — А девицу, значит, должны пристраивать мы?

— Да, — кивнул муж. — Распорядись еще о кофе. Я бы покурил здесь, если ты позволишь.

Вяземская вздохнула.

— Надо дать ему понять, что мы дуемся. Ты уже составил ответ?

Муж передал ей листок.

«Получил твое письмо, — прочла Вера. — Девушка едет завтра с семейством в Болдино, куда ее отец назначен управляющим. У меня нет способа оставить чужую дворовую здесь, да и не вижу пользы. Ей лучше с родными. Мой совет: напиши полупокаянное, полупомещичье письмо своему блудному тестю, поручи ему судьбу дочери и внука, напомнив, что когда-нибудь ты будешь его барином».

— Ну как?

— Несколько жестковато, — пожевала губами Вера. — Но пусть поймет: мы не вечно будем с ним нянчиться. Ему надобно помогать тебе удерживать то положение, которое ты занял.

Глава 8

Таганрог

Одесса.

— Я хочу сообщить тебе государственную тайну! — заорал во все горло Бенкендорф, так что Михаил подпрыгнул на стуле.

— Тише, тише…

Шурка, как всегда, явился вовремя и со сногсшибательными новостями.

Генерал-губернатор давал бал в честь годовщины коронации императора Александра — ежегодное торжество, манкировать которым — непростительная вольность. Прослужив государю четверть века, Воронцов, кажется, усвоил, как подвергнуть противника тонкому унижению. На официальный праздник нельзя не явиться. Ланжерон, Гурьев, Витт обязаны стоять в первых рядах. Вне зависимости от того, получили они приглашения или нет.

Граф не послал им заветной картонки с золотым обрезом и амурчиками по верхнему полю. Графиня не черкнула своим небесным почерком: просим, просим, просим! Супруги Воронцовы молчали. Между тем весь город был зван.

Сдерживая ласковую улыбку, их сиятельство встречал гостей на вершине белой лестницы в заново отделанном особняке Фундуклея — теперь настоящей резиденции наместника. Ее охраняли три пары львов, скопированных в Риме в соборе Святого Петра и привезенных за море. Первая спала, вторая тревожно поднимала головы, третья уже стояла в рост, ощерив клыки. Кто ты? Зачем пришел? Каковы твои намерения?

Прибывшие весело болтали, поднимаясь по ступенькам. Хозяева приветствовали их и приглашали в зал. На Елизавете Ксаверьевне было белое платье из неразрезного шелка, затканного бутонами роз. На генерал-губернаторе — парадный мундир, точь-в-точь как на портрете, только без небрежно накинутого плаща. Обоих интересовал вопрос: появится ли Ланжерон с кампанией?

Появились. Правда, первым шел де Витт. Маленький, смуглый, с живыми греческими глазами-маслинами и нафабренными, зачесанными наверх волосами. Рядом с высокой, как кора, графиней Собаньской, он выглядел коротышкой. Уверенная в себе, привыкшая презрением встречать недоброжелательство, Каролина оправдывала свое царственное имя. Она была великолепна в пунцовой бархатной токе и с белым страусовым пером на голове.

Пары застыли друг напротив друга. Михаил Семенович молчал. Полуулыбка не исчезла с его лица, но стала холодной.

— Я вижу, госпожа графиня вернулась к нам, чтобы радовать город своим присутствием, — произнес Витт, делая вдох для дальнейшей колкости. — Ваше высокопревосходительство так заняты семейными делами, что позабыли о приглашениях для официальных лиц?

— Зато ваше сиятельство настолько интересуется чужими делами, что постоянно забывает предать официальности своему семейному очагу.

Каролина вспыхнула. Впервые в жизни Витту осмеливались говорить о таких вещах в лицо. Начальник южных военных поселений хотел что-то ответить, но в этот момент раздался голос Лизы. Она обращалась к Собаньской:

— Вы, как я слышала, вновь опекаете молодого поэта? На этот раз вашего соотечественника Мицкевича? Жаль, не зная польского, мой муж не сможет оценить всей тонкости и глубины его эпиграмм.

Спутница Витта непременно отбрила бы обидчицу. Но сзади напирали. Задерживаться возле хозяев дольше положенного было неприлично, и паре пришлось отойти. Последнее слово осталось за Лизой. Михаил скосил на нее удивленный взгляд. Он и не предполагал, что супруга начнет отсыпать горстями светскую соль. Дальше ему не пришлось даже вмешиваться.

Приблизились Ланжероны. Когда-то чета Воронцовых чувствовала неловкость за то, что лишила их первого места в городе. Теперь все было по-иному.

— Рады приветствовать вас, господин граф. — Елизавета Ксаверьевна не дала мужу рта раскрыть. — Мы слышали, будто вы намерены посетить Париж? Надеюсь, его королевское величество оценит ваши заслуги так же высоко, как наш государь, — ее взгляд скользнул по ленте Андрея Первозванного. — Во Франции можно получить орден Золотого Руна, служа иностранному государству?

Ни тени смущения на лице графини. Если она и обронила двусмысленность, то нечаянно. Гласно обратить на это внимание — оповестить всех о нанесенном оскорблении. Бывший наместник вынужден был проглотить ее слова.

— Лиза, поосторожнее, — шепотом попросил Михаил.

А по ступеням уже поднимались Гурьевы. Генерал-губернатор незаметно сжал локоть жены, требуя молчания.

— Тронуты вашим приездом. — Его голос был ласков и тих, как море перед штормом. — Ваш брат, как мне известно, получил место посла в Гааге. Если дипломатические склонности в крови, ими нельзя пренебрегать. Не хотите попробовать себя в Константинополе? Коммерческим представителем? Перечень запрещенных товаров вам хорошо известен.

Гурьев был единственным, кто осмелился вступить с наместником в пререкания.

— Вам нечего предъявить мне, кроме догадок.

— Да, свидетелей из катакомб полиция уговорила помолчать.

И снова шедшие сплошным потоком гости не позволили Гурьевым задержаться ни на минуту.

Съезд продолжался не менее часа и утомил хозяев еще до бала.

— У меня щеки болят от улыбки, — шепнула Лиза.

— А не язык от колкостей?

Графиня с укором взглянула на мужа.

— Это маменька наговорила целый лист, а я потом заучила. Ты же знаешь, мне трудно что-нибудь придумать.

Михаил хмыкнул. Как он сразу не догадался? Его жена не способна сочинить ни одной мало-мальски обидной реплики.

Войдя в зал последними, они глянули на собравшихся. Больше шестисот гостей. Шум, толкотня, шелест кисеи и блеск драгоценностей. Лиза нашла глазами затертых у колонны генерала Сабанеева с женой. Пульхерия Яковлевна впервые отважилась явиться в свете, на нее косо посматривали, сторонились. Но достойная женщина решила выдержать натиск недоброжелательства, с тем чтобы к ним кое-как привыкли и муж не был обречен везде показываться в одиночестве.

Заиграли полонез. Обычно бал открывал хозяин дома в паре с самой титулованной гостьей. Лиза не сразу поняла, чего хочет Михаил. Взяв жену за локоть, он двинулся через зал. Перед ними расступались. У колонны под хорами граф задержал шаг.

— Надеюсь, твоя супруга танцует?

В первой паре пошли Воронцов и Пульхерия Яковлевна. Во второй — невероятно растолстевший Сабанеев с хрупкой графиней. Дальше все построились сами. Было любопытно видеть, как несколько дам шокированы поведением хозяина и не осмеливаются присоединиться к общему шествию. Впрочем, Одесса веселый город, и молодые негоциантки, жены разбогатевших купцов, напротив, были обрадованы поступком генерал-губернатора. Их считали равными, приглашали во дворец, не чинились. Добрая сотня красавиц, привыкших в гостях у аристократов стоять вдоль стен, устремилась в центр зала.

— Миша, что ты натворил? — шепотом спросила графиня, когда полонез окончился и заиграла мазурка.

— Мой город, — также шепотом отозвался муж. — Что хочу, то и творю.

И в этот момент в дверях появился Бенкендорф. Вот уж чей приезд невозможно было предугадать. Он стремительно миновал зал и застыл перед хозяевами.

— А мне говорили, у вас нелады. — Шурка бросил на друзей быстрый тревожный взгляд. — Ведь все хорошо?

Он был обнят и поцелован с двух сторон.

— У меня официальное поручение. Тебе придется остановить музыку.

У Лизы перехватило дыхание. Вот так, на балу, говорят, к государю пришло известие о том, что Бонапарт пересек границу.

— Шурочка, война?

Тот смерил ее снисходительным взглядом.

— Война — не война, но генералов для нее уже готовят.

При смолкшем оркестре Бенкендорф, оставшись один посреди залы, твердым голосом объявил об императорской милости. Воронцов наконец становился полным генералом. Секунду держалась тишина, а потом гости разразились рукоплесканиями. Лиза подняла глаза на мужа. Если он и улыбался, то очень хмуро. Была ли это радость? Или после стольких унижений давно выслуженный чин, как кусок холодного мяса, не лез в горло?

Какие бы мысли в эту минуту ни одолевали Михаила, он сумел сохранить лицо, расцвел и продолжал праздник, увенчанный теперь уже двойной победой.

Вечером в кабинете граф сказал:

— Я не понимаю причины государевой милости.

Для всех — высокий чин был признанием заслуг Воронцова в дни измаильской чумы. Но сам Михаил чувствовал, что император, отродясь не делавший ничего просто так, преследует некую цель.

— Я ему зачем-то нужен?

— Его величество убедился, что ты не участвуешь в заговоре. У него свои каналы.

Граф нахмурился.

— На твой взгляд, положение серьезное?

Вместо ответа Бенкендорф встал, заходил по комнате, потом впал в столбняк перед бронзовой фигуркой герцога Веллингтона на коне. Помолчал с минуту и гаркнул:

— Я хочу открыть тебе государственную тайну!

Граф подскочил на стуле.

— Тише! Ты с ума сошел!

— Проклятая глухота, — извиняющимся голосом протянул Шурка. — Все время кажется, что и другие меня не слышат.

Воронцов знаком приказал ему следовать за собой. Они покинули кабинет, оделись и через пару минут были на улице. Здесь граф, все так же молча, сел в экипаж, всегда стоявший наготове, и друзья отправились к морю. Фонари тускло освещали теплую летнюю мглу. Густо-синее небо брюхом лежало на крышах домов. Заехали аж за Карантинную гавань и там, оставив коляску, еще минут пять шагали пешком. Пока не оказались на абсолютно пустынном берегу. Прибой грохотал о гальку у самых ног.

— Ну, теперь можешь орать!

Шурка помялся. Потом глянул в сторону темного, шумно дышавшего моря, и произнес, на этот раз куда тише:

— Константин не будет царем.

— Слава богу! — вырвалось у Воронцова. Но тут же он подумал, что молодое поколение императорской семьи не являет гениев.

— Трон отойдет к Николаю, — пояснил Бенкендорф. — Не худшее из возможного.

— Я слышал, он…

— Ты слышал много ложного. — Шурка остановил друга жестом. — У него нет опыта. Нет поддержки. Но он честный человек. В безвыходных обстоятельствах. Брат подложил ему свинью, не обнародовав документы. Если учесть заговор и всю глубину общего недовольства, мятеж при восшествии на престол неизбежен. Ты догадываешься, зачем я приехал?

Михаил Семенович вздохнул.

— Хочешь знать, какую сторону я займу?

Бенкендорф молчал. Ему как-то неловко было спрашивать друга, не вступил ли он в какую-нибудь мерзость.

— Миша, ради всего святого…

— Я не принадлежу ни к одному обществу.

Александр Христофорович облегченно вздохнул.

— Почему правительство не принимает мер? — с раздражением спросил граф.

Вопрос был риторический. Бенкендорф промолчал.

— Государь собирался посетить Крым в середине этого года?

— Он наметил поездку на юг. Императрица совсем больна. Но куда именно они направятся, пока тайна…

Воронцов подобрал камешек и забросил его в воду.

— Куда бы ни направились, меня не объедут.

Конец августа 1825 года. Санкт-Петербург.

С годами Аракчеев не менялся. Та же непропорционально большая голова на тонкой шее. Простодушная грубоватость черт и цепкий взгляд глубоко посаженных глаз, цвет которых император забывал сразу же, как только отворачивался.

— Друг мой. — Александр указал рукой на кресло. — Мы все обдумали. Я отправляюсь в первый день сентября и поскачу так быстро, как только смогу, чтобы достичь Таганрога через две недели. Елизавета тронется за мной.

— Смею уведомить. — Гость приблизился к столу и, опершись на его крышку, навис над государем, подобно грозному утесу. — Все дороги, позволяющие вашему величеству объехать крупные города, готовы. Время пребывания на станциях сокращено до минимума. Официальные встречи отменены. Вы сможете следовать с особенной скоростью, если соизволите спать в карете.

— Прекрасное решение, — одобрил император. — Так и поступим.

— Таганрог надежно прикрыт южными военными поселениями, — продолжал граф. — И войском донских казаков. У них нет сношений с остальной армией. По первому вашему приказу они станут патрулировать дороги, никого не допуская к городу.

— Спасибо, Алексей Андреевич. — Государь с чувством пожал деревянную руку любимца. — Сколько лет ты мне служишь, принимая на себя самую неблагодарную работу! Получая всю грязь, которая в противном случае была бы вылита на меня.

Аракчеев посчитал нужным промолчать, но несколько раз шмыгнул губчатым носом, показывая, что растроган до слез.

— Помните, ваша задача: ничего не начинать самому. Пусть себя покажут. Думаю, отсутствие в столице мужской половины августейшего семейства способно их спровоцировать. Далее ваша партия. Захватите всех сразу. В один день. Списки вы знаете. Достаточно малейшего повода. Но он должен быть!

Граф поморщился. С этой публикой не годилось церемониться. Его бы воля… Но воля царская.

— И последнее. Самое тяжелое для вас. Вы должны совершить это без малейшей ссылки на меня. Как бы своей властью. Я явлюсь с юга судить и миловать. Многие будут прощены. Но до этого вы должны узнать у них все. За такое самоуправство вам придется пострадать. Ибо общественное мнение — не шутка.

Аракчеев по-волчьи ухмыльнулся, обнажив ряд крепких желтоватых клыков. Разве впервой ему ходить в болотных сапогах там, где его величество не может пройти в бальных туфлях? Впрочем, на этот раз благодетель требовал слишком многого.

— А если остальные сановники воспротивятся?

— Военного министра Чернышева и начальника Главного штаба Дибича я увожу с собой. У других нет реальной силы.

— А Милорадович?

— Он получит соответствующие распоряжения. — Император смотрел на любимца ласково и призывно. — Я сознаю всю глубину вашей жертвы, Алексей Андреевич. Но в ваших руках судьба империи. И моя.

Граф поклонился.

Тульчин.

Начальник штаба 2-й армии Киселев не был удивлен, когда к нему пожаловал наместник Новороссии. Их связывало отдаленное родство и близкая дружба. Более того, Павел Дмитриевич обрадовался, потому что пребывал в подавленном состоянии. Буквально за день до приезда Воронцова из Тульчина ускакал генерал Иосиф де Витт, разговор с которым очень сильно напоминал обмен угрозами.

Киселев принял гостя в собственном доме. Софи гостила в Петербурге, и роскошная квартира Павла Дмитриевича вновь начала напоминать холостяцкую берлогу. Отдав распоряжение об обеде, хозяин проводил Воронцова в бильярдную. В этой просторной комнате, щегольски обставленной английскими игральными столами, можно было говорить свободно. Граф был заядлым игроком, и оба по немому соглашению решили, что под стук шаров им будет сподручнее обсудить наболевшее.

— Вы осведомлены, что государь посетит наши места в самое ближайшее время? — спросил Михаил Семенович.

Киселев кивнул и, взяв кусочек мела, старательно натер им кончик кия.

— Отъезд из столицы намечен на первые дни сентября.

— Вы намереваетесь с ним встретиться?

Павел Дмитриевич предоставил партнеру право разбить шары. Он прекрасно понял суть вопроса. Речь шла о тайном обществе, парализовавшем всю головку 2-й армии. Киселев мог либо рассказать, либо умолчать об этом.

— Вчера здесь был генерал де Витт, — задумчиво произнес начальник штаба. — Ознакомил меня с теми сведениями, которые у него имеются о заговорщиках. Они считают его своим человеком. А он сам, как мне кажется, еще не решил, чью сторону занять. Домогался моего мнения.

Воронцов саркастически рассмеялся и, ударив по шару от центра, послал его в лузу.

— Я приехал за тем же. Вы удивлены?

Следующий удар был неудачен, и Павел Дмитриевич примостился на краю, выцеливая свой шар.

— Нисколько. Нам есть о чем подумать. — Ему удалось загнать подряд два шара. Затем он тоже промазал. — Полагаю, вас смущают те же мысли, что и меня?

О, да! Они были одного поля ягоды. Ни добрый «папаша» Сабанеев, ни верный Шурка не могли бы так понять терзания Воронцова, как либеральный администратор Киселев, упиравшийся лбом в ту же стену.

— Где наше место? — Михаил Семенович обошел стол и, опершись на кий, глянул на собеседника. — Двадцатилетний опыт говорит мне, что без крови не обойтись. Что эти люди толкают страну в бездну.

Киселев пожал плечами.

— Их это не беспокоит. Взлет карьеры, фейерверк возможностей. Мы с вами получили от войны все, что хотели. Они жаждут продолжения. Революция богата шансами.

— Шансами познакомиться с мадам Гильотен?

— Не обязательно. Были ведь и те, кто держали нож за веревку.

— Но миллионы сограждан… — Граф не стал договаривать. — Я хотел бы конституции, освобождения крестьян. Но не такой ценой.

Павел Дмитриевич тоже обошел стол и остановился возле Воронцова.

— Все, что вы говорите, для меня очень больно. Я много думал, Мишель. И вот к каким выводам пришел. Мы не можем не желать того, чего желаем. По воспитанию, образованию, просто из чувства долга и сострадания к людям. Но всего этого гораздо труднее достичь, чем кажется нашим карбонариям. Мне страшно разрушать. Им — нет. Вот разница.

Михаил Семенович повертел в руках кий, но так и не подошел к борту.

— Россия — не та страна, где изменения можно производить посредством пороха.

— Вы хотите сказать об этом государю? — Губы Павла Дмитриевича сложились в саркастическую складку. — Он и сам наговорит вам умных, правильных слов. Кажется, я переел его любезностей, пока служил флигель-адъютантом.

— А как вы собираетесь поступить, если ваши же подчиненные — Волконский и Пестель — придут вас арестовывать, чтобы взбунтовать армию?

— Постараюсь им воспротивиться. — Хозяин дома вернулся к столу и послал шар через все поле.

— Не предупреждая государя?

— Он знает. И, поверьте мне, не бездействует. Просто мы не осведомлены о его шагах.

Петербург — Таганрог.

День отъезда император провел мирно. Посетил могилы дочерей в Александро-Невской лавре, а затем отстоял ночной молебен. По его желанию никто из свиты не присутствовал. Он хотел войти и выйти из монастыря частным человеком. Отцом умерших детей, мужем больной женщины, усталым чиновником, после 25 лет службы решившим наконец подать в отставку. Стоя на богослужении, государь сутулился и щурил глаза. В храме неприлично было использовать лорнет, а без него дальше вытянутой руки Александр не видел. Оттого и шаг его, прежде такой стремительный, стал скуп и как бы неуверен, точно император вперед ощупывал сапогом твердь земную, а уж потом наступал со всей силой.

Горело много свечей. Было душно. Пахло ладаном и вспотевшими спинами монахов. После службы Александр попросил проводить его в келью схимника Алексия. Старец жил в обнимку с собственным гробом, не утратив при этом природного благодушия.

— Не бойся, — сказал он государю. — Это мягкое ложе. В нем все мы уснем и будем спать крепко.

В словах отшельника императору почудилось предсказание, и он застыл у двери, ожидая дальнейшего. Алексий лишь покачал головой.

— Государь, я человек старый, мне нечего страшиться. До великой чумы в Москве нравы были чище. Люди боялись Бога. Когда пришел Бонапарт, все снова кинулись молиться и немножко исправились. А как победили, забыли о Церкви. Ты, царь наш, должен смотреть за своим народом. В том твой крест.

Александру показалось, что схимник видит его насквозь. Он попросил у Алексия благословения на дорогу и вышел. В предрассветной тишине карета миновала пригороды. За заставой император приказал кучеру остановиться и, встав, долго смотрел на город. «Я, как жена Лота», — думал он. Высоко в еще темном небе двигалась комета. Последний раз такую видели над Россией в двенадцатом году, и ничего доброго она не предвещала.

— Заметил? — окликнул государь кучера.

— Жуть! — кивнул старина Байков, возивший императора уже не первый десяток лет.

— Это к бедствиям и горести. Так Богу угодно.

Александр перекрестился. Снова сел, и карета помчалась по утреннему тракту. Путь был немалый — 85 станций, тысяча девятьсот верст. Государь ел и спал в карете, лишь ненадолго останавливаясь, пока перепрягали лошадей. Казалось, скорость должна развеять меланхолию, овладевшую душой, но, вопреки всему, золотые просторы ранней осени еще больше усилили тоску. Император был задумчив и тверд. Через две недели, 13 сентября, он прибыл в Таганрог.

Крохотный городишко, теплый, по-южному пыльный, не заключавший в себе ничего примечательного. Весь как на ладони. Появление любого постороннего лица тотчас было бы замечено. Это обнадежило Александра, у которого имелись сведения о попытках заговорщиков подослать к нему убийц. Имена последних также были известны: Якушкин, Якубович, Артамон Муравьев, Поджио, Каховский, Кюхельбекер, Вадковский… Всех ли он знал? Неважно.

Особняк императору тоже понравился. Одноэтажный. Десять комнат. Окна в сад. Чего же лучше? Александр следил за тем, как расставляли мебель, сам вбивал гвозди для картин и прокладывал в запущенном саду новые дорожки. К приезду Елизаветы все должно быть готово. Ему хотелось, чтобы временная обитель превратилась для них в дом в полном смысле слова. Лиз уходила, и ему под силу скрасить ее последние дни. Как он виноват перед ней! Скольким ей обязан!

Что было причиной их разрыва? Его подозрительность? Ее популярность? Когда августейший муж заметил, что молодая, добрая и приветливая императрица вызывает у подданных волну энтузиазма, он сразу же отодвинулся от нее. Построил стену. Мало ли в России правило цариц, перешагнувших через головы законных государей? Всю оставшуюся жизнь Лиз посвятила немому доказательству: она не виновата. Далекая от всего, по своей воле скрывшаяся в тень и даже ставшая тенью. У нее не было влияния. Как почти не было ее самой.

Теперь она умирала. И его долг — не испортить хотя бы последние месяцы. С дороги государь писал жене короткие ласковые записки. Осматривал приготовленные для нее комнаты на станциях и сразу же уезжал. Елизавета Алексеевна пребыла 23 сентября. Погода стояла теплая, без изнуряющей жары. Желтый купеческий дом с низкими потолками и изразцовыми печками ей понравился. Несколько человек свиты — доктора, две фрейлины — поселились по соседству. Императорская семья впервые за долгие годы осталась сама по себе.

Немного музыки, немного прогулок в коляске к берегу моря. Супруги не раздражали друг друга. Зная малейшие привычки, они понимали желания не то что с полуслова — с полужеста. Когда нужно, Лиз исчезала. Когда у мужа появлялась свободная минута — возникала в дверях, хотя за ней никто не посылал. Они снова подружились, как подружились детьми более тридцати лет назад. И удивительно ли, что взаимная нежность совсем случайно, совсем ненамеренно перетекла во взаимную близость? Медовый месяц на краю могилы. Такое могло случиться только с ними!

Октябрь 1825 года. Таганрог — Крым.

Пока из Петербурга не поступало никаких вестей, государь оставался на месте. Выжидал. Елизавета Алексеевна опасалась его отъезда. Ее здоровье пошло на поправку. Что можно было приписать не только теплому климату, но и успокоившимся нервам. А скорее — робкому счастью, в которое она опасалась поверить и все думала, что муж с ней понарошку.

— Как скоро вы намерены отбыть в столицу? — спросила императрица, подняв с дорожки красный листок тиса. — Мне очень важно это знать и приготовить себя к мысли о расставании.

Александр покачал головой.

— Думаю ехать как можно позже. Не ранее Нового года.

Она едва не захлопала в ладоши, но муж тут же огорчил ее.

— На днях я совершу краткое путешествие в Крым. Генерал-губернатор Воронцов настойчиво просит меня побывать там. Его тревожат неблагоприятные слухи о наместничестве. Он полагает, если я увижу своими глазами…

Император улыбнулся. Ему на ум пришла давняя история с оккупационным корпусом. Тогда граф тоже был уверен: стоит государю взглянуть, и клевета растает, как воск от лица огня. Что ж, Александр не станет его разочаровывать. Пока. Вчера, 18 октября, в Таганрог прибыл генерал де Витт, человек, сведениями которого царь пользовался и хорошо знал, в чем ему стоит доверять, в чем нет. К уже известной информации о заговоре он добавил несколько фамилий. Киселев, Михаил Орлов, Серж Волконский, Ермолов… Каждый метит в Бонапарты. Одержи мятежники первые победы, и эти господа, не задумываясь, нацепят трехцветные кокарды.

Витт назвал и Воронцова. Однако тут Александр колебался. Он не любил наместника, но у него были и иные сведения, по которым граф выходил чист, подобно египетскому покойнику перед лицом Осириса.

Маршрут движения император начертил на карте лично. Мариуполь, Симферополь, Гурзуф. Поездка позволяла без лишних подозрений посетить Севастополь и другие базы флота. Там, по сведениям, мятежников почти нет. Так же как и в Новочеркасске, столице Войска Донского, откуда государь вернулся 14 октября. За стеной казачьих сабель, за две тысячи верст от Петербурга, прикрытый в Таганроге, как подушкой, южными поселениями, Александр чувствовал себя в безопасности.

Оставалось одно последнее дело, а там…

— Скоро я осяду в Крыму и буду жить частным человеком, — бросил он через плечо Петру Михайловичу Волконскому. — А ты станешь у меня библиотекарем. После двадцати пяти лет службы и солдату дают отставку.

Для Воронцова такие речи были удивительны. Но, судя по спокойной реакции Волконского, государь заводил их не впервые. На пути в Алупку, на узкой дороге, слева упиравшейся в серую скальную гряду, а справа обрывавшейся в балку, Волконский знаком придержал свиту, выпустив императора и наместника вперед. Граф оглянулся через плечо. Петр Михайлович кивнул. Второго такого случая могло не представиться.

— Ваше величество, позвольте мне говорить откровенно.

Александр улыбнулся.

— Откровенность — единственное, что еще имеет цену в этом мире.

Воронцов собрался с духом.

— Положение ужасно. Ропот с каждым днем становится громче. Нет довольных в нашем Отечестве. Некому будет заступиться за закон и порядок, если злодеи покусятся его нарушить. Одно колебание, и все обратится в хаос.

Плечи императора ссутулились еще больше.

— Поселения разоряют страну, — продолжал Михаил Семенович. — Когда на нас шел Бонапарт, мы не могли собрать армию в двести пятьдесят тысяч. Теперь содержим около миллиона. Не искушайте долготерпения подданных. Разве они не доказали преданности? Зачем испытывать их снова?

Казалось, Александр был тронут до слез чистосердечием генерал-губернатора.

— Вы нелицемерный сын Отечества. Но, поверьте, нарушить закон не так легко, когда его защищают. Здесь, на юге, можно положиться на военные поселения. Они не затронуты агитацией злодеев.

— Должен разочаровать ваше величество, — с тяжелым сердцем отважился Воронцов. — По моим сведениям, граф де Витт предложил участие вверенных ему частей в общем возмущении. Генерал Киселев подтвердит мои слова.

На секунду Александр онемел. Его руки даже дернули за повод, отчего лошадь замотала головой, показывая крайнее неудовольствие. Но император справился с собой и через минуту сказал:

— Витт действует по моим распоряжениям. Он послан выявлять заговорщиков, а не потворствовать им.

Эти слова не успокоили Воронцова. Скорее всего, начальник военных поселений вел двойную игру, рассчитывая примкнуть к тому, над чьей колесницей будет трубить Ника.

О том же самом думал и Александр. Его охватили подозрения, делиться которыми с кем бы то ни было он не собирался. В мрачном молчании спутники проделали путь до Алупки, где высочайшего гостя ожидала хозяйка. Повинуясь требованиям светских приличий, император отбросил неприятные мысли и с сияющим лицом пошел навстречу очаровательной графине. Зала, в которой Воронцовы принимали гостей, была открыта в сад и оплетена лозами спелого винограда. Солнце светило сквозь резную листву, пятнами ложась на белые скатерти. Крупные алые ягоды иногда срывались из-под потолка и падали на стол, вызывая смех гостей. Графу не жаль было чистого льна, а вот государь с содроганием смотрел на красные пятна, пачкавшие холст на его глазах.

— Я купил имение в Ореанде, — сказал он Елизавете Ксаверьевне. — Скоро поселюсь по соседству на покое.

— А как же подданные, ваши дети? — удивилась графиня.

— Дети уже выросли.

Окрестности Дивеевского женского монастыря.

Нижегородская губерния.

Матреша семенила по тропинке между высокими косматыми елями. Великаны обступали дорогу, их корявые стволы зеленели ото мха, а с голых нижних веток свисали бороды бледно-голубых лишайников. То и дело стежку пересекали паутинки, наведенные за ночь неутомимыми ткачами. Каждое утро девочка рвала их, но больше здесь никто не ходил, и тонкие нити протягивались вновь.

Матреша уже часа полтора была в пути, волосы у нее взмокли, на носу выступили беловатые капли пота. Девочка присела на траву, заново перевязала онучи, сняла платок и подышала немного, слушая веселый щебет над головой. Раньше-то она, конечно, боялась. И медведей, и волков, и даже лосей, просто потому, что большие. Но дедушка сказал, что они ее не тронут. И не трогали. По его слову.

Сейчас-то еще не холодно. А как придет зима, навалит снегу, кто будет сюда ходить? Она и будет. Кому же еще? Прежде Матреша носила еду из послушания. А потом привыкла к дедушке. Дедушка, он такой… Схимник. Его мишки слушают. И ангелы за советом ходят. Но не когда Матреша в гостях. Стесняются. Раз девочка вышла на полянку, а у избушки на колоде сидит старец, в ладошке хлебушек, а у ног такое страшилище — огромный, бурый, голова, как улей. А дедушка знай, топтыгина кормит да за ухом чешет.

Матреша вскрикнула и упала на влажный мох, как сосенка в сыром бору. Вот схимник испугался.

— Оплошал я, — говорит. Легонько стукнул медведя по боку. Тот поурчал да и отошел за деревья. Старец Матреше в лицо водой побрызгал. — Вставай, красавица. Совсем, видать, ты барышней сделалась, раз в обмороки падаешь. Пора тебе думать, как дальше жить. Постригаться ли в монастырь или замуж идти.

Матреше такое в голову не приходило, но раз дедушка сказал, надо подумать.

— Да ты больно-то мозги не труди, — смеялся схимник. — Все за тебя Господь управит. Садись-ка вот рядышком, дай Михайло Потапычу покушать.

Поманил медведя. Тот, переваливаясь, вышел и снова улегся у ног дедушки.

— Он мне руку откусит, — испугалась послушница.

— И на то Божья воля. Не откусит.

Правда, не откусил. Только горячим языком пощекотал ладонь. Да дух от него, от зверя, такой, не домашний. Звериный дух.

И покуда топтыгин лежал, а дедушка с ним разговаривал, Матреша, сидя подле на колоде, боялась поднять на схимника глаза. У его лица дрожал, точно ободок вокруг свечи, какой-то другой, чуть расплавленный воздух, так что и глядеть больно. Зрачки режет.

— Святому Герасиму лев служил, а ко мне, убогому, медведи ходят. — Дедушка улыбнулся, и свет потух.

На самом подступе к избушке Матреше послышались голоса. Девочка остановилась и прянула с тропинки. Кто бы там ни был, лучше посмотреть. Однажды на старца набрели лихие люди. Побили его и покалечили. А взяли только полмешка картошки. Потом разбойников поймали, но дедушка не стал против них свидетельствовать. Всякой твари Бог судья.

Матреша выглянула из-за толстой елки и неуверенно потянулась к следующему дереву. Как белка по земле, от ствола к стволу, она добралась до края полянки. Голос был дедушки. Да и не дедушки совсем! Схимник стоял перед двумя красивыми господами в мундирах и вздымал руки, в одной из которых держал палку. Старец был сухонький, а казалось, будто нависает над гостями.

— Отыдите!

Те пятились.

— На что благословения хотите? На братоубийство? Каины!

И в этот момент глазам Матреши снова стало больно. А тем двум, в мундирах — подавно. Первый вскрикнул и закрыл лицо руками. А второй подхватил товарища под локоть и поволок прочь от избушки, что-то невнятно выкрикивая. Поодаль виднелась двуколка, запряженная холеными, пестрыми, как кукушкино яичко, рысаками. Незнакомцы вскочили в нее, и тот, что еще мог смотреть, хлестнул лошадей по спинам.

Девочка даже присела от испуга за еловым стволом. Голова у нее закружилась, а влажные подошвы онучей заскользили по сырой хвое. Старец сам нашел Матрешу за елкой.

— Вот ты где, моя радость? Спряталась?

— Дедушка, за что вы на них так?

Схимник взял у гостьи корзинку с хлебом и поманил к камешку у края поляны. Там из земли бил чистый ключ.

— Смотри, никому не рассказывай. — Лесной затворник накрыл крошечный фонтанчик ладонью, а когда убрал пальцы, Матреша увидела, что вода стала красной, и даже мох вокруг набряк сукровицей. — Вот что они хотят сделать.

Схимник снова опустил руку на воду, и ключ забил по-прежнему прозрачный, как стекло.

— Пойдем, милая, устал я что-то. Не могу сердиться. Совестно мне.

Девочка поддержала старика под руку и довела до колоды, где они совсем недавно сидели с мишкой. Вот было хорошее время! А теперь эти…

— Да ты не тужи, — ласково похлопал ее по ладони схимник. — Нам с тобой тужить не об чем.

Крым.

Коляска двигалась вдоль моря. Южный берег, такой дикий и такой скалистый, кое-где преображался имениями знати. То здесь то там насыпали землю. Высаживали в грунт итальянские сосны. Кипарисы и лавр сами тянулись к небу. Розы до глубокой осени не сбрасывали яркий убор. Тут стоило бы поселиться. Когда-то государь с женой хотел удалиться в Швейцарию и у Женевского озера обрести покой мирными гражданами республики. Теперь Александр надеялся, что дела наконец позволят ему остаться в теплой провинции. Елизавете здесь нравится. Здоровье ее укрепилось. Даст Бог, и они…

— Отсюда вы поедете к Севастополю, — обратился император к свитским. — А я прокачусь верхом до Георгиевского монастыря.

Жестом отклонив любые возражения, он повернул коня и пустил его по дороге между склоном, поросшим фисташкой, и отвалом известняка, осыпавшимся в лазурные воды. Невдалеке виднелся мыс Фиолент, а напротив него — небольшая покатая скала, вздымавшаяся из моря. На ней, по преданию, потерпевшие кораблекрушение греки в 891 году обрели икону святого Георгия. Спасенные перенесли ее в ближайшую пещеру и основали монастырь. Императора там не ждали, тем спокойнее он себя чувствовал. Ему надо было побыть одному.

Весть, сообщенная Воронцовым, смешала карты. План скрыться на юге строился с учетом абсолютной верности военных поселений. До сих пор Александр считал, что действия мятежников намечены на начало следующего года. Сведения исходили от Витта. Но, быть может, это мистификация? Задуманная для того, чтобы заманить его в глухой угол и уничтожить?

Император чувствовал, что не справляется с разыгравшимся воображением. Самые черные догадки теснились в голове. В этой изощренной подозрительности было так много отцовского, что Александр ужаснулся. Неужели химеры заслонят реальность в такой момент, когда от его воли и хладнокровия зависит жизнь миллионов?

Древняя икона была цела. Темная, византийского письма. Юноша Георгий с копьем на плече. Ни лошади, ни змия. «Защити и вырви меня из ада, ибо мой корабль вот-вот пойдет ко дну!» Император воззвал к Богу. Но, видно, настал тот страшный час, когда терпение заменяет надежду. «Отче, Отче, зачем ты меня оставил?»

Когда Александр вышел на улицу, сразу почувствовал: погода изменилась. Днем было тепло, даже жарко. К вечеру подул холодный ветер с моря, началось волнение. Словно Георгий через тысячу лет перебросил бурю, которую когда-то зажал в кулак. На государе не было шинели. Дорогой он продрог и в Севастополь прибыл не к четырем, как обещал, а к восьми вечера. Голова кружилась от озноба. Он выпил горячего чая и лег спать.

Утром у Александра еще хватило сил осмотреть укрепления, форты, морской госпиталь. Но 29 октября на пути к Бахчисараю им овладела такая слабость, что его пришлось снять с лошади и уложить в коляску. Через шесть дней Таганрог снова встретил императора тишиной и пыльным покоем.

— Не волнуйтесь, — говорил государь, когда его несли в дом. — Я всего лишь подхватил маленькую лихорадку.

Бобруйск.

Никс непроизвольно смял письмо в кулаке. Потом испугался и мигом разгладил его ладонью. Комкать каракули жены он вовсе не собирался. Однако то что она сообщала, способно было повергнуть в трепет и не такого возбудимого человека, как великий князь.

«Дорогой Николя! Я не знаю, чему приписать мои тревоги. Вероятно, живое воображение берет верх над разумом. Но в городе происходит нечто, чему я не могу найти объяснения. Ах, если бы хоть кто-то из вас был тут! Но мы одни с Элен и матушкой.

Вчера наша карета, в которой я ехала с детьми, была приперта на мосту в виду Аничкова дома к самым перилам, так что мы испугались, как бы не оказаться в реке. Плотная толпа текла мимо. Я приказала кучеру узнать, что там. И он отвечал: “Хоронят какого-то подпоручика”. Эти слова меня еще больше озадачили. Отворив дверь, я попыталась расспросить идущих. Из отрывочных выкриков мне удалось понять, что некто Чернов из Семеновского полка стрелялся с флигель-адъютантом Володей Новосильцевым, ты его помнишь. Поединок был за честь сестры Чернова. Новосильцев посватался к ней, а потом отказался, ссылаясь на запрет матери. Оба убиты. В толпе находились люди, читавшие вслух предсмертную записку Чернова. Впрочем, иные говорили, будто ее писал Александр Бестужев, адъютант принца Вюртембергского. “Пусть я паду, но пусть падет и мой противник, который из чванства придворным положением преступил все законы общества и человечества”. На фонарь влез юноша, который выкрикивал стихи журналиста Кюхельбекера. Помню только: “Вражда и брань временщикам, царя трепещущим рабам”, и что-то про тиранов. Кажется, совсем не к месту. Насилу мы добрались домой.

Более всего меня потрясло бездействие полиции. Когда потом мы спрашивали Милорадовича, отчего он позволил в городе подобное шествие, он отвечал, что имеет строгое приказание государя ни во что не вмешиваться и предоставить графу Аракчееву полную свободу. Но самое ужасное, что Алексея Андреевича нет. Накануне он ускакал в Грузино, где, по слухам, убили его экономку. Об ее смерти передают ужасные подробности, которые я не решаюсь доверить бумаге…»

Желтый дом! Никс топнул ногой от досады. В столице не было ни одного человека, готового принять ответственность. Только милостью Божией можно объяснить, что толпа вела себя мирно. Но, судя по всему, находились люди, пытавшиеся ее разогреть. Не дожидаясь следующей почты, великий князь умчался из Бобруйска в Петербург. Хотя и помнил повеление брата не трогаться с места.

Ноябрь 1825 года. Таганрог.

10 ноября, ненадолго почувствовав себя лучше, император отдал приказ Дибичу арестовать одного из заговорщиков, особо рьяно рвавшегося совершить цареубийство. Не самого крупного и не самого громогласного. Так, второй ряд, третье место слева. Фамилия Вадковский ничего не говорила начальнику Главного штаба. Но не ему и предназначался привет. Были люди посолиднее, которым первый ход Александра должен был о многом сказать. Государь сделал предупреждение. Точно так же, как в двадцатом году он дал понять: «Я знаю все. Остановитесь».

Тогда они настолько испугались, что распустили «Союз благоденствия». Что будет теперь? Больной, утомленный, потерявший контроль над собственными нервами Александр не знал. Страшно было подумать, что произойдет, если поселенные полки примкнут к бунту.

Жар не проходил. Минутами государю начинало казаться, что все дело в нем лично. Если он исчезнет, пропадет и причина для мятежа. Отдав распоряжение, император лег и не велел никого к себе пускать. Елизавета Алексеевна вернулась с прогулки, отобедала в одиночестве и робко осведомилась, не посылал ли за ней супруг? Лейб-медик баронет Виллие не смог рассеять ее тревогу.

— Пройдите к нему, если хотите, мадам. Но я не советовал бы его беспокоить.

Она вошла в уборную, где Александр лежал на кровати. Голова его была очень горячей.

— У вас холодные руки, — слабо улыбнулся он. — Вы с улицы? Мои лекарства вызывают боли в сердце. Я теряю от них силы.

Это была первая жалоба мужа на микстуры, еду, воду, которую услышала Елизавета. Вечером, когда он почувствовал себя лучше, сели ужинать. На беду, в разрезанном хлебе попался камешек величиной с дробину. Учинено было следствие, и виновный пекарь призван к ответу.

Бросив булку, император принялся за кисель.

— Хорошо, побольше благоразумия! — раздраженно заявил он, передразнивая лейб-медика. — Будем благоразумны! Попробуйте, мадам, это питье. Оно имеет дурной привкус.

Пригубив из бокала, императрица тоже нашла, что смородиновый кисель кисловат.

— Вся местная вода такая, — оправдывался Виллие. — Здесь не так, как в Петербурге.

— Почему же прежде мы этого не чувствовали?

Пришлось вылить кисель и в присутствии государя откупорить бутылку бордо. Хотя вина никому не хотелось.

12-го наступило облегчение. Температура спадала всякий раз, как медику удавалось вызвать испарину. Но неравная борьба с жаром отняла последние силы. Через два дня при попытке встать и самостоятельно побриться Александр упал в обморок. Его привели в чувство, натыкав за уши пиявок.

— Уходите! — Если бы государь мог кричать, он бы сделал это.

Виллие, явившийся со слабительной микстурой, заплакал.

— Ваше величество, вы гоните меня, как если бы от моих услуг вам становилось хуже.

— Но мне хуже!

Однако, видя несчастное лицо баронета, Александр смягчился.

— Не сердитесь. У меня свои причины так говорить.

Выйдя от него, лейб-медик остановил князя Волконского:

— Ни малейшей надежды спасти нашего обожаемого повелителя. Надобно дать ему причаститься.

Петр Михайлович переменился в лице.

Государь и сам просил позвать священника.

— Исповедуйте меня не как императора, а как простого мирянина, — попросил он.

Больше часа Александр оставался наедине с исповедником, потом позвал жену и, держа ее за руку, слабым, но ясным голосом сказал:

— Странно, не правда ли, расставаться, когда все так хорошо устроилось для нас двоих? — и, увидев, что она плачет, добавил: — Я никогда не был так счастлив, как здесь с вами. Благодарю.

Лиз зарыдала. Она собиралась уйти первой. А оказалась брошенной сиротой.

С 15 ноября Александр впал в тяжелую горячку, не мог говорить, но еще какое-то время узнавал окружающих. Елизавета Алексеевна сидела рядом с ним. Иногда она наклонялась, чтобы он мог коснуться губами ее щеки, и ощущала слабый, как дыхание, поцелуй. Последние сутки государь почти не приходил в сознание.

19 ноября около 11 утра наступила развязка. Елизавета Алексеевна сползла со стула на пол, с трудом встала на колени и начала молиться. Потом перекрестила мужа, поцеловала и закрыла ему глаза. Ее увели. «О, матушка! Я самое несчастное существо на земле! Я осталась жива после потери ангела доброты и кротости. Великий Боже, что за судьба! Где убежище в этой жизни? Когда думаешь, что все устроилось к лучшему, приходит горе».

Именно тогда от тела императора отделился бесплотный двойник, отправившийся в долгое странствие. Солдат, стоявший на часах у дверей дома, услыхав о смерти государя, не поверил:

— Да как же? Я только что видел, как его величество вышел в город. Такой сутулой спины и опущенных плеч ни у кого нет.

Глава 9

Междуцарствие

25 ноября 1825 года. Санкт-Петербург.

Никс любил сердиться и хмуриться на службе: ему казалось, что это предает солидности. Однако, переступив порог Аничкова дворца, он сбрасывал с плеч день. В сторону летела шинель, стаскивались сапоги, и размашистые шаги в коридоре возвещали детям: «Я дома!» Мелкое племя знало, что из papá можно вить веревки. Запрягать в игрушечную повозку, кататься верхом, требовать строить кукольный дом (лучше крепость) и накрывать вешалку ковром, делая из нее вигвам.

— Ты в младенчестве не наигрался, — хохотала Александра.

У Саши и Мари были гости. Расставили в детской маленький столик, на него игрушечную посуду, закуски, угощения, сладости. Все шло чинно, пока не ворвался papá и не заявил:

— Я со службы. Съем слона.

Мари взвизгнула и полезла к нему с эклерами. На правах любимицы ей позволялось измазать родителя кремом.

Часы ударили шесть раз, и вступивший в комнату камер-паж доложил, что внизу его высочество ожидает генерал-губернатор Петербурга Милорадович. По срочному делу.

Никс досадливо поморщился. Ему вовсе не улыбалось представать перед графом в сливках и с Мари на шее. Дочка как раз заканчивала пальцем рисовать papá правую бровь белого цвета. По знаку Александры няня забрала протестующую девочку. Жена подала мокрую салфетку. Великий князь оттер физиономию и с явной неохотой двинулся вниз.

По приемной скорыми шагами ходил генерал-губернатор, поминутно хлопая здоровенным белым платком и орошаясь слезами.

— Что с вами, Михаил Андреевич, — озадаченно осведомился царевич. — Беда?

Милорадович втянул в себя воздух, чтобы успокоиться. Но произведенный им звук больше напоминал громовые рыдания.

— Его величество умирает. — Он протянул Никсу письма Волконского и Дибича с юга. — Есть слабая надежда…

Ноги у Николая подкосились.

— Как же так? Ведь он был здоров, — только и мог выдавить царевич. — Как сказать maman?

— Ее величество знает, — тотчас отозвался граф. — Я только что от нее.

Никс с неодобрением покосился на генерал-губернатора. Он догадывался об отношениях матери с этим человеком. Но все же следовало вперед известить его, а не наносить ей удар в самое сердце.

— Вдовствующая императрица умоляет вас прибыть во дворец, — продолжал Милорадович.

— Я… я сейчас позову жену.

Никс настолько растерялся, что не знал, как действовать дальше. Пожалуй, это он нуждался в матери, а не она в нем. Спотыкаясь, великий князь поднялся обратно к детской, вызвал Александру и прямо в коридоре у дверей выпалил все. Молодая женщина побледнела. Впрочем, царевич и сам стоял ни кровинки в лице.

— Вот, вот, вот наше положение! — сиплым от волнения голосом прошептал он. — Ни один документ не обнародован. Никто ничего не знает. Вся страна считает Константина наследником. Если с государем случится несчастье, мне не будут повиноваться. Могут произойти столкновения.

Александра взяла мужа за руку.

— Думай о maman.

Никс устыдился. Она права. Сколько ударов может вынести сердце одной старой женщины? Муж, две дочери и теперь Александр. Ее гордость, ее идол, ее сокровище.

— Надо ехать.

Наскоро переодевшись и отдав распоряжения, супруги поспешили в карету. Дорога до Зимнего заняла десять минут. Только сегодня они обедали здесь у Марии Федоровны. Смеялись. Но maman уже была рассеянной. Не отвечала на реплики. Чувствовала? Ее застали в ужасном состоянии. Вся белая, растрепанная, с трясущимся, как упавший студень, лицом, она расхаживала по кабинету и рвала на мелкие клочки всякую попадавшуюся бумажку.

Их высочества кинулись к ней с разных сторон и обхватили руками.

— Тихо, тихо, — шептал Николай. — Господь милостив.

Но нет, государыня понимала, к чему идет. И от непоправимости происходящего не могла найти себе места.

— Пустите меня к нему! Мальчик мой! Мальчик!

Мария никогда не плакала сразу. Но близкое, осязаемой присутствие детей сломало у нее в груди какую-то плотину, слезы хлынули ручьями. Только теперь Никс до конца осознал, как стара и слаба его мать. А ведь он рассчитывал на ее помощь. В растерянности великий князь оглянулся по сторонам, будто ища опоры, и наткнулся глазами на губернатора Милорадовича, тихо вошедшего в кабинет вслед за ними.

Такое поведение показалось царевичу неприличным. Они здесь в кругу своей семьи. Неужели нельзя оставить их на несколько минут в покое? Николай гневно сдвинул брови и тут же почувствовал, что жена сжимает его пальцы. Шарлотта раньше всех все поняла и умоляла мужа сдержаться. От графа зависело теперь многое. С ним нельзя ссориться.

Никс перевел взгляд на мать. Та вздрагивала в их объятьях и, казалось, ничего не замечала.

— Я останусь здесь, на диване, — с трудом выговорила она. — Буду ожидать известий. А вы ступайте. Вам с Михаилом Андреевичем надо оговорить действия на случай…

Тут женщина снова зарыдала и, опираясь на руку невестки, пошла к дивану.

Николай повернулся к Милорадовичу.

— Я взял на себя смелость призвать председателя Государственного совета Лопухина, члена совета Куракина и командира Гвардейского корпуса генерала Воинова.

«Когда он успел?» — с неудовольствием подумал великий князь. С каждой секундой собственное положение рисовалось ему все более мрачным. Неужели Александр этого хотел? Обезоружить брата. Поставить в полную зависимость от тех, у кого реальная власть. Без этих людей не осуществить волю императора. А захотят ли они повиноваться умирающему монарху?

Никс поплелся из кабинета. Он попал в медвежью яму, в капкан. И что хуже всего — выглядит человеком, пожелавшим незаконно завладеть властью. Совещание происходило в Белой столовой, стены которой украшали гобелены с изображением частей света. Царевич поместился под «Африкой». На улице шел снег. В темноте белый морок накрывал город, и казалось, что метет от Петербурга до самого Таганрога.

— Господа, — начал Милорадович.

— Михаил Андреевич, позвольте мне. — Великому князю было неприятно, что у него отбирают даже право говорить первым.

Генерал-губернатор чуть заметно пожал плечами.

— Господа. — От злости голос Николая окреп. — Вы знаете о печальных известиях, полученных нынче днем. Будем уповать на Бога и молиться о выздоровлении его величества. Однако доктора советуют готовиться к… — Он не смог выговорить: «к худшему» — и проглотил конец фразы. — Надобно принять меры, чтобы все в столице оставалось спокойным. И чтобы присяга прошла надлежащим образом.

— В Варшаву уже послан гонец, — поспешил вставить Милорадович.

«Наш пострел…» Этот человек с каждой минутой раздражал великого князя все больше. Неужели по близким отношениям с матушкой он не знает об отречении Константина? Николай уже чувствовал, что главное препятствие при осуществлении своих прав он найдет именно в генерал-губернаторе.

— Господа, известил ли вас государь о бумагах, хранящихся в Сенате, Синоде и Государственном совете за именными печатями?

На лицах собравшихся отразилось полное непонимание. Хуже не придумаешь.

— Что ж, — Николай склонил голову, — это придется сделать мне.

Присутствующие насторожились. Только лицо Милорадовича оставалось непроницаемым. Знает?

Никс мысленно перекрестился.

— Мой брат Константин отрекся от прав на корону. Его императорское величество постановил передать престол следующему по рождению. То есть мне. Подписанные грамоты об этом хранятся в названных местах. А подлинники — в Успенском соборе в Москве.

Николай замолчал. Он сказал все. Теперь их черед. Судя по реакции, которую вызвали его слова, государственные мужи пребывали в девственной неосведомленности относительно планов Александра.

— Ваши слова легко проверить, — начал Петр Васильевич Лопухин. — И если это так, то вы наш законный государь. — Он поклонился Николаю. — Однако убедить в этом народ и гвардию будет трудно…

— Невозможно, — раздался из-под гобелена «Америка» голос Милорадовича. — Господа, взгляните на положение здраво. Двадцать пять лет на каждом молебне имя Константина произносилось сразу вслед за именем императора с супругой, как имя наследника. Никто не знает о перемене воли государя. В таких обстоятельствах гвардия откажется присягать и может последовать возмущение.

Николая взбесило, что генерал-губернатор обращается к вельможам, как бы игнорируя его самого. Будто судьбу государства решают они. А великий князь — так, предмет без права голоса.

— Но документы можно обнародовать. — Он встал и оперся ладонями о стол.

— Можно затребовать подтверждение отречения его высочества из Варшавы, — заметил Куракин. — Послать за архиепископом Филаретом в Москву. Он известен своей честностью и имеет дар влиять на людей…

— Вы не понимаете, с чем играете, — цыкнул Милорадович. — Начнутся беспорядки. Волнения гвардии стоили жизни трем государям. Законы не позволяют располагать короной по завещанию. Если бы император хотел передать престол третьему брату, он должен был бы гласно объявить его наследником. А воля государя осталась тайной, как и отречение цесаревича. Ни народ, ни войска не согласятся на нарушение прав законного наследника и припишут дело измене.

Его речь произвела впечатление, и члены Совета закивали. Граф быстрым шагом подошел к окну и откинул портьеру.

— Вы видите, город тих. Не то будет завтра, когда грамоты сомнительной подлинности окажутся обнародованы. Ни государя, ни наследника нет в столице. В таких обстоятельствах войска не станут присягать. Петербург взорвется.

Гвардии стоило бы сказать за себя. Но генерал Воинов точно язык проглотил. Было видно, что он во всем повинуется более решительному товарищу.

— Смиритесь, ваше высочество, — посоветовал Милорадович. — Гвардия вас не любит.

— Вы отвечаете за всех? — съязвил Никс.

— Нет. Только за шестьдесят тысяч столичного гарнизона.

27 ноября 1825 года.

Совещание шло до двух часов ночи. Решено было во избежание смуты не вскрывать ларцы с документами, а при получении рокового известия привести всех к присяге Константину Павловичу.

Разбитый Никс еле выволок ноги из Белой столовой. Ему казалось, что все кончено. Помазали медом по губам и отобрали ложку. Он добрел до кушетки у кабинета матери и рухнул на нее. Через несколько минут Мария Федоровна позвала сына. Кое-как он сумел дать ей объяснения. Она слушала рассеянно, кивала.

— Ничего пока не предпринимайте, заклинаю вас. — Голос вдовствующей императрицы звучал тускло. Вся она была далеко отсюда и лишь усилием воли откликалась на происходящее вокруг. — Надо выждать. Не давайте никаких обещаний. Тем более не делайте роковых шагов. Все прояснится уже завтра.

К обеду 26-го пришло письмо лейб-медика Виллие об исповеди и причастии императора. А с ним пачка посланий от всех: Волконского, Дибича, Голицына, безутешной Елизаветы. Хуже, хуже, хуже…

Императрица Мария держалась молодцом.

— Это еще не соборование, — твердила она. — Будем молиться.

Александра была постоянно рядом с ней. Какое счастье, что, распихав девок замуж за границу, вдова нашла в жене третьего сына столько тепла! Ночь Никс снова провел под кабинетом матери. Он не мог расслабиться. Вокруг творилось нечто не зависящее от его воли. Великого князя точно окружала глухая стена. Никого рядом. Никакой силы за спиной. Государь слишком долго держал брата на низких должностях, не доверял командование гвардией. Теперь, даже имея бригаду, Николай чужой. К нему не особенно привыкли и вряд ли полюбили.

Мария Федоровна спала тихо. Ни разу не звала его. Только временами начинала плакать. На рассвете забылась крепче. Ее не хотели будить и специально отложили молебен о здравии государя, на котором пожилая дама непременно хотела присутствовать. Только к девяти придворные стянулись в церковь Зимнего. Никс от двух бессонных суток пошатывался. Александра встала слева от maman, готовясь в любой миг подхватить ее под локоть. Что выглядело комично. Тоненькая, как свечка, с руками-веточками, невестка не удержала бы грузную свекровь. Но храбро вытянулась рядом — верный маленький часовой.

В одиннадцать священник провозгласил великую иктинью, и тут сзади в отверстые двери прошел генерал-губернатор Петербурга. И застыл. Все невольно обернулись к нему.

— Его императорское величество государь Александр Павлович…

Мария Федоровна осела на пол. Она потеряла сознание при первых словах, так и не расслышав то, что и так знала.

Толпа смешалась. Продолжать молебен о здравии не имело смысла. Следовало начинать новый — об упокоении. Но пока вдовствующая императрица не пришла в себя, этого никто делать не осмеливался. Ее величество отнесли в смежную диванную, послали за лейб-медиком. Шарлотта осталась рядом, прыская водой в лицо. Николай стоял как громом пораженный, и в этот миг Милорадович взял его за плечо.

— Пора исполнить долг, ваше высочество.

Великий князь не возразил. То ли потрясение было слишком сильным. То ли понимание собственного бессилия — ясным. То ли ответственность за спокойствие целой страны уже легла ему на рамена и по первости придавила к земле. «Только не кровь, — мысленно повторял он. — Только не кровь».

Ведомый Милорадовичем Николай вступил в придворную церковь. В ней еще оставалось несколько человек из молившихся перед тем. Они с удивлением воззрились на вошедших. И тут царевич почувствовал один сочувственный взгляд. Мельком оглянулся через плечо. Василий Андреевич, воспитатель Саши. Они уже худо-бедно притерлись друг к другу, и, кажется, Жуковский начал воспринимать себя воспитателем всей семьи. Никс послал ему полный отчаяния и замешательства взгляд. Поэт занервничал. Понял?

Генерал-губернатор знаком остановил священника, было собиравшегося убирать Евангелие с аналоя.

— Его высочество намерен присягнуть.

Эти слова прозвучали очень тихо. Но их услышали почти все. Из смежной с церковью залы придворные потянулись обратно. Никс ощутил себя жертвенным быком, которого приносят на заклание. Священник растворил алтарь. «Господи, помилуй нас, грешных!» Великий князь поднял и опустил руку. Она коснулась выпуклого золотого переплета, на котором чеканные фигуры апостолов протягивали ладони к летевшему с небес голубю.

— Я, великий князь Николай Павлович, присягаю моему государю и брату…

Первые звуки дались с хрипотцой. Но потом он справился и заговорил громко, ясно, отчетливо. Чеканя каждую фразу. Текст присяги Николай знал наизусть. Еще в детстве зазубрил, как «Отче наш». И теперь язык не сбивался, хотя плотное марево висело перед глазами. Но когда дочитал до конца, стало легче. Смирился? Да, наверное. С девятнадцатого года мутили душу неправедные страсти. Много зависти, много обиды. Недоговоренность, подозрения. Теперь все прошло. Он отказался. Отодвинул от себя власть. Отдал тому, у кого ее не по закону отобрали. Пусть Константин поступает с ним, как хочет. У цесаревича есть право гневаться. С другой стороны, разве Николая спросили, когда поставили перед фактом: «Ни я, ни брат не хотим короны. Ты — следующий». Сейчас выходит, будто бы он пытался похитить венец. Да, сосал червяк сердце. Но в эту самую минуту отпустил.

Никс повернулся к стоящим в церкви и снова столкнулся глазами с Жуковским. Василий Андреевич смотрел на него с нескрываемым восхищением. Все понял. От первого до последнего движения души. Да еще и облагородил, по поэтическому обыкновению.

— Ваше высочество. — Милорадович говорил с явным облегчением. — Кому, как не вам, приводить к присяге генерал-адъютантов государя.

Николай кивнул. Да, он все сделает. Явился присяжной лист. Великий князь подписал его первым. За ним последовали остальные. Целовали крест, твердили слова. Пока шла церемония для придворных, генерал-губернатор вышел на Комендантскую лестницу, где его ожидал комендант города Башуцкий. Там, понизив голос, он велел разослать плац-адъютантов по корпусам с приказом привести весь столичный гарнизон к присяге. Дело было сделано.

Тут же топтался штаб-ротмистр Мантейфель, адъютант Милорадовича, которому было велено сказать во весь опор в Москву. Прямо на перилах генерал-губернатор написал от имени великого князя запрещение архиепископу Филарету вскрывать ларец в Успенском соборе и, как только Николай вышел из церкви, подписал у него. На мгновение царевич заколебался, но старый волк стиснул зубы на шее добычи.

— Вообразите, что будет, если Питер присягнет Константину, а Москва — вам. Неужели вы хотите гражданской войны?

Никс ничего не хотел. Только бы от него отвязались. Уйти к себе, зализывать раны. Не тут-то было. В самый подходящий момент очнулась матушка. Громоподобный стон известил царевича о том, что он все испортил.

— Что вы наделали? — Мария Федоровна была на грани второго обморока, но так в него и не погрузилась. — Разве вы не знаете об акте, объявившем вас государем?

Глупее ситуации представить нельзя. К счастью, Николая еще в детстве научили делать хорошую мину при плохой игре.

— Мне не известен никакой акт, — заявил он во всеуслышание. — Если таковой и существует, то о нем не знала ни одна живая душа. Наш законный император — брат Константин.

Гордый своим самопожертвованием, Никс хотел идти. Но спектакль еще не был окончен. На Комендантскую лестницу ворвался взмыленный князь Александр Голицын, ближайший друг покойного государя. Он гнал из Таганрога в Петербург что есть сил и все равно опоздал.

— Как? Как вы могли нарушить волю своего благодетеля? — возопил вельможа, подбегая к Николаю. Но, встретив глухое молчание, осекся. — Есть что-то, чего я не знаю?

— Шестьдесят тысяч штыков, — выплюнул великий князь и побрел к себе.

Но Голицын был тем и хорош, что молчать не собирался. Помочь он не мог, однако шум поднял.

— Надо немедленно созвать Совет! Надо вскрыть документы! Такова была воля его величества!

Поскольку все члены Совета топтались во дворце, собрать их в одной комнате и запереть дверь на ключ не составило труда. Здесь никто ничего не решал. Но квохтать предоставлялась полная возможность. Принесли ларец с пакетом, на котором собственной рукой благословенного монарха было начертано: «Хранить впредь до моего востребования. В случае моей кончины вскрыть прежде всякого другого действия».

— Этого нельзя делать! — Милорадович один возражал против прочтения документов.

— Господин граф, проявите уважение к воле своего императора. — За два дня Голицын был первым, кто успешно выдержал давление генерал-губернатора.

— Хорошо, — нехотя бросил Михаил Андреевич. — Но, согласно закону, государем должен стать старший после покойного, то есть Константин.

Сановники потянулись к ларцу. Печати были сломлены, акты прочитаны.

— Теперь вы видите, что присяга ложна! — возопил Голицын, подпрыгивая со стула.

— Его высочество Николай Павлович знал об этих документах, когда целовал крест, — бросил Милорадович.

— Нам надо тоже присягнуть Константину, — подал голос престарелый адмирал Мордвинов.

— Нет! Нет! — закричали другие. — Николаю!

— Идемте к его высочеству.

Это был выход. Сложить с себя всякую ответственность и заставить великого князя освободить их от рокового решения. Предложение исходило от графа Литы, старого мальтийского кавалера, тонкого дипломата и мистика.

Никса нашли, хотя он и старался спрятаться в своих покоях. Ему пока в голову не приходило, что депутации обеспокоенных подданных станут наносить визиты через каждый час.

— По воле покойного государя мы признаем вас законным императором, — заявил с поклоном Лита. — Вы один вправе разрешить наши сомнения и отвести к присяге.

Великий князь застонал. За сегодняшний день его в третий раз заставляли организовывать собственные похороны! Вереница высших чиновников потянулась за царевичем. Дорогой они миновали пост внутреннего караула возле домовой часовни. Там стоял аналой с крестом и Евангелием на нем. Дежурил первый взвод государевой роты Преображенского полка.

— Куда это вы, господа, ломитесь? — крякнул солдат, преградив дорогу.

— Присяга, — отвечали ему. — Император преставился.

— Ничего не знаем.

Тем временем Николай отстал, задержанный докладом о присяге по корпусам. Вперед выступил комендант Петербурга Башуцкий и пустился объяснять солдатам, что к чему.

— Мы не можем поверить на слово, — возразил ротный. — Благодетель наш даже не болел.

— Измена! — глухо загудели другие.

— Вы с кем разговариваете! — гаркнул Милорадович. — Не знаете, кто я?

Ротный было отпрянул, но снова занял свое место.

— Воля ваша, а пропустить не можем. Пусть его высочество нам скажет.

На пороге возник бледный Николай. Увидев наклоненные штыки и красные от натуги лица спорщиков, он поднял руку.

— Отставить! Нет измены. Государь скончался. Теперь нам батюшка — император Константин Павлович.

Солдаты опустили ружья и начали креститься. Советники беспрепятственно прошли к алтарю. А Никс бросил на Милорадовича колкий взгляд: «Значит, не все штыки в городе ваши?»

29 ноября 1825 года.

— Что во дворце? — Госпожа Бенкендорф сидела напротив мужа и внимательно следила за тем, чтобы он доел весь суп.

Шурка скреб по дну ложкой, набивал лапшу за щеки и удивлялся, почему русские жены с таким остервенением кормят мужей.

— Да ничего. Был в Кавалергардском зале. Потолокся. Видел Николая Павловича. Под арестом.

Достойная дама ахнула.

— Как это?

— Шучу, — досадливо отмахнулся генерал. — Просто Милорадович ходит за ним по пятам. Как часовой. Ни на минуту не оставляет. Я вообще сомневаюсь, можно ли с ним поговорить без свидетелей.

Тут Александра Христофоровича посетила счастливая мысль, и пока он ее думал, лапша как-то сама собой проскочила в горло.

— Знаешь, матушка, — сказал генерал после некоторого молчания, — я сегодня еще раз схожу во дворец. Под вечер. Ты ложись, не жди меня.

Госпожа Бенкендорф повздыхала, но не стала возражать, хотя обычно косо посматривала на попытки своего благоверного провести вечерок вдали от семейного очага.

Часов около восьми Александр Христофорович поднялся по Комендантской лестнице, миновал несколько залов и устремился к Кавалергардской комнате, где народу было существенно меньше, чем утром. После развода караулов гвардейские офицеры обычно собирались здесь, чтобы разузнать новости.

Бенкендорф остановился у стены и начал разглядывать публику. Помимо привычных рож в глаза бросался толстенький лысоватый господин средних лет — бывший адъютант цесаревича Опочинин, давно живший в отставке, а тут вдруг занадобившийся сильным мира сего. Удивило и присутствие князя Сергея Трубецкого, высокого, изящного, с узким лицом-клинышком и лукавой улыбкой распутного пастушка из пасторали. Он служил в Киеве, и какого черта делал здесь, бог весть?

Улучив момент, Александр Христофорович выскользнул за стеклянные высокие двери зала на внутреннюю лестницу. Здесь не стоял караул. Один пролет, и он в жилых покоях. Дерзость неслыханная. Но и положение сейчас особое. Уверенности Бенкендорфу было не занимать. Когда он наткнулся-таки на дворцовый караул, мирно топавший к посту на первом этаже, никому в голову не пришло его задержать. Генерал прошагал мимо и уже через пару минут остановился перед комнатами вдовствующей императрицы. Дорогу ему преградила камер-фрау, но, узнав сына старинной подруги своей госпожи, расплылась в улыбке.

— О вас доложить?

— Нет, Агафья. Его высочество здесь?

— Да где ж ему еще и быть-то, сердешному? — горестно вздохнула женщина. — Почитай, третью ночь под матерней дверью почивает. Боится, как бы не стало государыне плохо. Такие удары! Спаси, Господи!

— Ты мне его позови.

Камер-фрау моментом исчезла за дверью, через минуту послышались размашистые шаги и Никс появился на пороге, беспокойно оглядываясь через плечо.

— А, это вы, — вяло протянул он. — Чем могу служить…

— Ваше высочество, — понизив голос, зашептал Бенкендорф. — Как это могло случиться? Что значит ваша присяга?

По лицу великого князя мелькнуло раздражение.

— Когда целый город хочет Константина… Взывает к законности…

— Откуда вам знать, чего хочет город? — возмутился гость. — Вы были на улицах? В казармах?

Николай опустил голову.

— Там передаются самые фантастические слухи. Вам надо выйти из дворца.

— Сейчас? — ужаснулся Никс.

— Я выведу вас и приведу назад незаметно. Только оденьтесь поскромнее.

С минуту великий князь колебался. Потом кивнул. Исчез за дверями и вскоре вернулся. На нем была старая саперная шинель и фуражка. Александр Христофорович окинул царевича придирчивым взглядом, остался доволен и сделал знак следовать за собой. Они вместе покинули дворец через один из боковых выходов. Пройдя под сводами галереи, соединявшей Зимний с Эрмитажем, оказались на площади. Бенкендорф вспомнил, как геройствовал тут в ноябре прошлого года. Поежился.

Мела поземка. Втянув головы в плечи и наклонившись вперед, спутники двинулись по открытому, продуваемому пространству. Ветер с Невы к вечеру крепчал.

— Куда мы идем? — Николай беспокойно оглянулся. — Народу на улице совсем нет.

— Все сидят по кабакам, — пожал плечами генерал. — Вы бывали в подобных заведениях?

Великий князь отрицательно качнул головой.

— Почему?

— Если человек тратит время впустую, он опускается.

Бог мой! Двадцать девять лет. Отец семейства. Служака. Зверски требователен к себе.

— Вы пьете?

— Нет.

— Играете?

— Нет.

— Женщины?

— Я женат.

Бенкендорфа охватила тоска.

— Мы почти пришли. — Он повернул налево.

Спутники достигли середины Английской набережной и остановились в том месте, где ее рассекал Крюков канал. Через его замерзший язык был перекинут подъемный мост на гранитных столбах. Сразу за ним виднелась низенькая избенка.

— Сюда ходят адмиралтейские рабочие, — бросил Бенкендорф. — И те господа, которые, потеряв остроту ощущений на Невском, стремятся к свиному корыту. Такое случается день на шестой запоя.

Александр Христофорович толкнул рукой дверь. Никс содрогнулся, вступив под низкие закопченные своды. В нос ударил спертый запах пота и кислой овчины. Столов не было. Люди теснились вокруг открытых кадок с пивом. Его зачерпывали деревянными ковшами и, чтобы не ронять капель даром, выпивали прямо над бочкой. С усов и бород текла пена, падая обратно в чан. Между посетителями протискивался мужичок в красной рубахе. На шее у него висел ящик, куда желавшие приобщиться к мертвой чаше кидали полушки. В заклад отдавали тулупы, рубахи и нательное белье. Всю эту рванину вешали на кадку, откуда она благополучно сваливалась в пиво или просто полоскалась в нем рукавами.

— Где мы? — сипло спросил великий князь. Ему показалось, что из отверстых глубин ада сатана выплюнул на земную твердь эту язву.

— Тихо, — шикнул на него генерал. Он протянул мужичку в красной рубахе деньги. Тот, нимало не удивленный явлением господ, указал им на одну из кадок и снял с края два ковша.

— Я это не могу, — вознегодовал Никс.

— Зря, пиво хорошее, — отозвался Александр Христофорович, вытирая усы. Он сумел протиснуться к самому краю и помочь великому князю угнездиться тут же.

— А вот чего расскажу, — вещал один из завсегдатаев, помахивая деревянным граалем. — Оттого царя поставить не решаются, что скоро быть светопреставлению. Страшный суд, значит, грядет. И уж тогда один Царь на небе, один на земле. Не хотят Иисусу Христу дорогу заступать. Кончилося ихнее время.

Другие загудели, застучали плошками, не соглашаясь со столь мрачным пророчеством.

— Чего врешь? — Здоровенный детина, по виду грузчик, наклонился вперед и выловил из пива лоскут материи. — Я слыхал, так дело было. В Черном море показывается престол с надписью: «Отпущен в воду Константином и будет взят Константином-царем. А более никто взять не может».

Отчего-то эта история понравилась слушателям больше, чем про конец света. Видать, хотелось еще покоптить небеса.

— Ничего не так, — к общему разговору подошел мужичок в красной рубахе. — Константин-царевич увидел себя обиженным, ездил в Царьград и во Иерусалим. И нашел в Царьграде отцовское письмо, и во Иерусалиме отцовское письмо, что быть ему после Александра царем. Только никто того письма признать не хочет. Министры не дают. Как их всех побьют, так и назначат царя. Православным на утешение.

— Давно пора, — послышались голоса.

— Еще был тут о прошлом году Константин-царевич в Питере, — продолжал сборщик питейной подати. — И как стали они с братом прощаться, то Николай-царевич говорит: «Ты положи свою шпагу, а я свою на нее сверху». Константин свою шпагу-то положил, а потом молвил: «Которая шпага была внизу, та наверху станет». Вона как.

Никс почувствовал, что вот-вот взорвется, но спутник наступил ему на ногу.

— Опять врешь, — вмешался грузчик. — Слышно, вдова покойного государя брюхата, и Константин, узнавши сие, от престола отказался.

— И совсем государь не покойный, — вылез из-за бочки какой-то дед. — А он сел в лодочку, да и уехал в море. Надоели вы мне, говорит. Пропади все пропадом!

— А вы, господа хорошие, почему молчите? — обратился к незнакомцам грузчик. — Вам, небось, поболее нашего известно?

Христофорыч повел плечами и, к немалому удивлению спутника, заговорил весьма развязно, в тон собеседникам.

— Может, и поболее. Слышно у нас, что Константин женился на некрещеной бабе. И оттого в православный город въехать не может. Хочет править к воротам, ан лошади встанут у первого креста и ни тпру ни ну.

Ужасная сия весть повергла слушателей в ужас, а Никса в негодование.

— Умоляю, уйдемте, — прошептал великий князь, вцепившись Шурке в рукав. — Это уму непостижимо.

Они потолклись еще минут пять, пока разговор не вильнул в сторону от августейших особ. Христофорыч потихоньку отвалил от кадки и вывел спутника на улицу. Некоторое время они стояли у двери, с наслаждением вдыхая морозный воздух.

— Что вы себе позволяете? — едва переведя дух, воскликнул Николай.

— А что? Все врали, и я приврал. Самую малость. — Шурка не был смущен. Даже напротив, весел. — Этим вас пугает Милорадович?

30 ноября 1825 года.

— Как вы могли даже помыслить, будто я предпочту ваши интересы интересам моих детей?

Вдовствующая императрица была человеком очень спокойным. Не то генерал-губернатор стоял бы в ее будуаре красный не от стыда, а от пощечин.

— Но разве Константин Павлович, в пользу которого я действовал со всей честностью, не ваш сын? — попытался оправдаться Милорадович.

Мария Федоровна смерила его колким взглядом серых холодных глаз.

— Не лгите мне. — Ее голос звучал устало. — Вы загнали нас в тупик. Николай присягнул Константину, а тот отрекся. Обоих можно сбросить со счетов. Какую участь вы уготовили Михаилу?

Граф отступил назад.

— Я полагал, что действую в ваших интересах. Ваш брат принц Александр Вюртембергский полностью одобрил мои шаги.

— Я отлично осведомлена о гаденьких делишках моих родственников. — Мария Федоровна заложила руки за спину, отчего стала похожа на покойную свекровь. — Их пригласили в Россию служить, а не царствовать. Что же касается моего братца, то его придется разочаровать. Как удобно! Старуха в качестве регента при маленьком императоре. Потом старуха умирает, и регентом становится он. Или вы, любезный Михаил Андреевич, приберегли эту роль для себя?

Милорадович попятился и отчаянно замотал головой. С этой женщиной не садись играть в карты. Оставит голым.

Судя по кивку, вдовствующая императрица была довольна его реакцией.

— Так мой брат видит себя правителем до совершеннолетия Саши? У него два взрослых сына. Разумно. А где будут мои сыновья?! Моя кровь? В Петропавловке? Или в земле? — Ее голос задрожал, но через минуту снова обрел властность. — Александр, наш ангел, все предусмотрел, а вы одним ослушанием его воли создали юридический нонсенс. Да знаете ли вы, чего заслуживаете?

«Шлиссельбурга», — с упавшим сердцем подумал Милорадович. Если трон все-таки займет Николай, а не старый друг и покровитель генерала Константин, то его погладят железными когтями.

— Я выполняю свой долг, мадам, — с достоинством произнес Михаил Андреевич. — И обязан предотвратить кровопролитие, неминуемое, если вместо известного наследника на престол взойдет узурпатор.

3 декабря 1825 года.

Утром 3 декабря из Варшавы прискакал Рыжий, еще больше запутавший ситуацию. Константин поручил ему сказать, что подтверждает отказ от короны. При этом сам цесаревич брату не присягал и Варшаву к присяге не привел. Только слепой не заметил бы подвоха.

Никс близорукостью не отличался. Чуть только ему донесли, что Михаил в городе и с дороги сразу отправился к беременной жене, великий князь подхватил Александру под руку и поспешил к ним.

— Ты сдурел? — встретил его Рыжий самым недружелюбным образом. — Что за спектакль вы устроили? Константин не хочет быть царем. Вопит, что его удавят, как батюшку. Но у тебя-то остался здравый смысл? Что тут будет, если вы еще потянете пару недель? Революция?

Александру и Элен ошеломила бурная вспышка великого князя.

— Вы понимаете благородство Николя в ложном свете, — попыталась защитить мужа Шарлотта.

Никс досадливо дернул бровью.

— Дамы, ступайте в зимний сад.

Когда стеклянные двери за ними закрылись, крик возобновился.

— Ты струсил! Признайся, струсил!

— У меня в залоге было три женщины и четверо детей. Как бы ты поступил на моем месте?

О, на его месте! Все горазды кулаками махать. Михаил снова взвился, назвал брата «якобинцем» и отправился к матушке. Никсу ничего не оставалось делать, как плестись к кабинету Марии Федоровны и ждать, пока его высочество накричится теперь уже в присутствии царицы-вдовы.

Однако Мария Федоровна умела унять свое дитя парой веских фраз.

— Поцелуйте брату руку за то, что ваша жена, как и все мы, до сих пор жива. Город набит войсками. И они, по сведениям генерал-губернатора, подозревают измену.

— Но я не понимаю…

— Вы многого не понимаете, — оборвала государыня. — Ваш брат стоит на углях. И может в любой момент потерять голову.

Она распечатала письмо Константина и, пробежав его глазами, горестно вздохнула.

— Это фиговый листок. — Бумажка выпала из ее рук. — Что он пишет? Не хочу, не буду! Как ребенок перед тарелкой каши. При теперешней ситуации ему следует приехать в Петербург и гласно объявить о своем отречении. Или на худой конец прислать манифест. Которому тоже неизвестно, поверят ли?

Опираясь на руку сына, императрица вышла из комнаты к Николаю.

— Преклоните колени перед Константином. Он подтверждает свое отречение.

Великий князь поднял на мать усталый, измученный взгляд. Его все допекли.

— Прежде всего, — произнес он с известной долей дерзости, — я хотел бы знать, за что благодарю брата? За то, что он, позабыв о долге, твердит свою волю, невзирая на опасность? Чья жертва больше? Того, кто отвергает корону? Или того, кто принимает в подобных обстоятельствах?

Ему было больно. Но Мария Федоровна не позволила сыну долго жалеть себя.

— Прекратите философствовать, — твердо сказала она. — Считаю за благо просить его высочество о немедленном приезде сюда и издании манифеста. Только так можно предотвратить взрыв.

Когда матушка удалилась, Михаил сел на кушетку рядом с Никсом.

— Ты ничего не помнишь, — задумчиво произнес тот. — Тебя всю дорогу несли на руках.

— Куда? — не понял Рыжий.

— В Зимний. Тебе было три года. Госпожа Ливен могла взять на руки только одного. А мы с Аней бежали за ней по снегу. Мы хотели спросить, куда она нас тащит. Темно и страшно. Деревья большие, скрипят. А за спиной во дворце шум. Топот, крики. И думаешь, спрятаться бы за липу, сесть в сугроб, авось, тебя не найдут.

Михаил вздрогнул. Он действительно не помнил событий той мартовской ночи, когда воспитательница великих княжон графиня Ливен вошла в их спальню, шепотом приказала одеваться, взяла за руки и по винтовой лестнице вывела в парк. Они пешком прошли весь путь от Михайловского до Зимнего. То-то радости было после промозглого замка оказаться в своих любимых постелях, с игрушками. А назавтра сказали, что папа уехал…

— Там было так холодно, — произнес Николай, — что на подоконники ставили свежеиспеченный хлеб, чтобы он впитал сырость. Накануне нас отослали с ужина рано. Ты сидел в углу и ни с кем не хотел играть. Рыл в кадке с пальмой ямку и закапывал там оловянного гренадера. Когда няня спросила, что ты делаешь, ты отвечал: «Хороню отца». Тебе запретили, но ты не унимался. Впрягал лошадку в повозку, вез солдатика и снова закапывал…

— Никс, прекрати! — Рыжий обнял брата за плечи.

— Ты понимаешь, что Константин просто боится?

Михаил с усилием кивнул.

— А обвиняешь в трусости меня.

— Я не поеду снова в Варшаву. Я останусь с тобой.

Николай покачал головой.

— Уезжай. Если что, уцелеет хоть кто-то из нас.

— Но у меня здесь жена…

— Я постараюсь, чтобы все прошло мирно. Да и не будут же они воевать с женщинами!

Варшава.

«Дорогой Константин!

Мы ожидаем Вас с крайним нетерпением. Совершенная неизвестность о Ваших действиях порождает самые нелепые слухи. Присутствие Ваше здесь необходимо, чтобы развеять тягостные обманы, которым легко поддается простой народ. С Божьей помощью мы сохраняем порядок. Но приезжайте, приезжайте как можно скорее! Умоляю!

Николай».

Его высочество повертел в руках лист и отложил в сторону. Уголки его губ дрогнули. Тяжелые, бульдожьи брылы затряслись. Пусть теперь попляшут! Они сами загнали себя в угол. Матушка может писать что угодно, он с места не двинется.

«Добрый Константин!

Гнет моей скорби увеличивается с каждым часом, ибо от Вас нет вестей. Приезжайте, ради Бога! Я стою перед Вами на коленях. Ваш долг — быть здесь!»

Мария Федоровна всегда знала долг каждого! Жаль, забыла о своем, когда сговорилась с Александром лишить второго сына короны. Теперь ему протягивали венец на золотом блюде. Нет, он подождет. Пусть Петербург накалится как следует. Слова об его отречении — бомба, брошенная в Преображенский полк. Посмотрим, как брат потягается с гвардией.

В день, когда Варшавы достигло роковое известие, Константин заперся у себя в спальне. Всю ночь он рыдал. Слезы были искренни и горьки. Как бы ни обидел его Александр, теперь вспоминалось другое. Детство. Юность. Страх ареста перед убийством отца. Они оба не знали. Не хотели. Не могли удержать. Потом на старшего лег крест. А младший не особенно умел ему помочь. Ни темпераментом, ни склонностями он не напоминал государственного человека. Может, Александр из жалости хотел, чтобы чаша сия миновала Константина?

Утром великий князь с красными глазами и опухшим лицом появился на пороге столовой.

— Наш ангел отлетел, — были его первые слова. — Я потерял друга, благодетеля, Россия — отца… Кто поведет нас? Мы осиротели!

— Нет, ваше величество! — воскликнул генерал Курута, бросаясь к воспитаннику. — Россия не пропала. Она приветствует нового…

Дядька не успел окончить фразу. Его высочество вспыхнул, схватил его за грудки и затряс с таким гневом, как если бы все присутствовавшие должны были знать об отречении.

— Что ты такое говоришь, несчастный?! Да за такие слова… Да знаешь ли ты, что за это кандалы, Сибирь! Изволь немедленно идти под арест!

Курута отстегнул шпагу и протянул ее цесаревичу. Но тот махнул рукой, без сил опустился на стул и закрыл лицо платком. Было очевидно, что он не слышит ничего вокруг, и приближенные на цыпочках вышли из столовой.

В считанные часы Варшава была охвачена движением. Знатнейшие чины двора, войско, духовенство изготовилось к присяге. Ждали приказа. Его не последовало. К Брюлевскому дворцу спешили толпы адъютантов, а потом повалили и сами начальники. Их встречали невнятным: «Его высочество болен». Константин взял паузу.

Поздно вечером 4 декабря позволение переговорить с цесаревичем испросил подполковник Лунин. Бретер и забияка. Константин любил такие характеры. Подумать только, когда-то они хотели стреляться! Подобным людям всегда тесно! А разве не тесно ему самому?

— Входите, Мишель. — Цесаревич привстал со стула, приветствуя гостя, и указал ему на кресло у стола. — Трубку?

— Если позволите. — Лунин остался стоять, ибо прекрасно знал, до какой грани можно пользоваться снисходительным панибратством великого князя. — Я пришел к вам по поручению командиров полков Литовского корпуса. Гвардейские и армейские части, собранные сейчас в Варшаве, не желают присягать Николаю. Вы наш государь.

— Разве я вас принуждаю?

Лунин не ожидал такого откровенного ответа.

— Мы решили во время церемонии заставить полки присягнуть вам.

Константин поднял руку.

— Церемонии не будет. — Его голос звучал отрывисто. — Столица полна слухами обо мне и хочет встречать колокольным звоном. Скоро мы двинемся туда. Готовьтесь цеплять на штыки букеты цветов.

Петербург.

«Дорогая и добрая матушка!

Моя скорбь по отлетевшему ангелу так же глубока, как и Ваша. Однако несмотря на все желание, я не смогу прибыть в Петербург. Если бы я приехал теперь, то это выглядело бы так, будто я водворяю на трон моего брата. Он же должен сделать это сам».

Такой ответ достиг столицы 7-го вечером. Мария Федоровна показала письмо сыну. Ни манифеста, ни просто обращения к народу с подтверждением отказа от короны в почте не было.

— Сам так сам. — Николай уже был доведен до той черты, за которой у одних происходит истерика, а у него начинала хлестать во все стороны напористая злость. — Что вы скажете, мадам, я тут составил манифест на досуге?

Пожилая дама с некоторым сомнением приняла бумажку, которую великий князь прятал за клапаном рукава.

— Слово «императорского» пишется с большой буквы. — Мария Федоровна улыбнулась. — Надо дать Карамзину поправить стиль, а потом Сперанскому выверить все по законам.

— А Милорадович? — на минуту усомнился Никс.

— Вы же все решили, — не позволила ему отступить мать.

Да, он решил. И один Бог знает, как тяжело это далось.

— Своим отказом цесаревич Константин губит Россию! — Генерал-губернатор был потрясен письмами из Варшавы. — Неужели он не понимает, что может пролиться кровь?

— И она прольется, если мы не поторопимся. — В голосе великого князя послышалась непривычная твердость. Случись ему царствовать хоть полчаса, он докажет, что был достоин короны. Оставалась еще надежда, что Михаил сумеет вытребовать у варшавского затворника манифест об отречении. Но проходили дни, а с западной границы не было вестей.

Наступило 12 декабря, день рождения покойного государя, отчего у многих близких сановников и комнатных слуг с утра глаза были на мокром месте. Никс — не исключение. Дамы же предались реву на три голоса в покоях матушки. Великий князь пошел бы к ним, но его отвлек приезд курьера. Адъютант Дибича Фредерикс, молоденький безусый мальчик, с сапог которого пыль сползала слоями, протянул царевичу три пакета. Один обычный, два других с пометой: «Нужное».

— Вы знаете, что здесь? — осведомился Николай, не без колебаний вертя в руках почту.

— Никак нет. — Юноша таращил на царевича красные от усталости глаза и не понимал, почему его не отпустят. — На имя его величества. Точно такие же посланы в Варшаву. Генерал Дибич не знал, где именно находится государь. Он не прибыл?

— Ступайте. — Никс сделал курьеру знак удалиться.

Пакеты лежали перед ним. Какое право он имел их вскрывать? Но, с другой стороны, если почту продублировали, значит, она содержит сведения особой важности. С кружащейся от собственной отваги головой великий князь погрузился в чтение. Уже второй абзац поверг его в трепет. Речь шла о заговоре, раскинувшемся по всей империи от Петербурга до Москвы и 2-й армии в Бессарабии. Начальник Главного штаба Дибич и военный министр Чернышев узнали о нем, разбирая бумаги покойного государя. Они уже отдали приказ об аресте командира бригады Сергея Волконского и полковника Павла Пестеля. Но на большее не решались.

Николай встал из-за стола, прошелся по комнате, потянулся к графину с водой и заметил, что его руки дрожат. Еще вчера ему несносно было собственное фальшивое положение. Случай открыл истинную цену вещей. Нужно действовать. Но все, что Никс сейчас мог — просить других о помощи. А те — оказать поддержку или уклониться.

— В письме назван Кавалергардский полк, а также Захар Чернышев и Никита Муравьев как главные заговорщики. Надобно произвести аресты.

Милорадович мялся.

— Чернышевы и Муравьевы — семьи известные. Родные поднимут шум. К тому же, насколько я знаю, сих господ сейчас нет в столице. Они в отпусках. Не лучше ли подождать, пока расследование на юге не даст результатов? Тогда…

Николай несколько раз сжал и разжал кулаки. Иногда это помогало успокоиться.

— Отдайте по крайней мере полиции приказание следить за тем, что происходит в городе, — глухо произнес он.

— Всенепременно.

На том и разошлись. В своем нынешнем положении Николай ничего не мог предпринять. Ему никто не подчинялся. Он не имел права приказывать.

— Довольно, — молвила Мария Федоровна, перекрестив и поцеловав сына. — Созывайте Государственный совет. Завтра…

— Завтра тринадцатое, — напомнил великий князь.

— Значит, заседание пройдет после полуночи.

Ночь с 13 декабря на 14 декабря 1825 года.

Советники собрались в просторном покое с ложными колонами из малахита. Все чувствовали, что настал решительный момент. Каждая секунда ожидания накаляла атмосферу. Но часы отсчитывали четверть за четвертью, а великие князья не шли. Михаил опаздывал, его не было в городе. Вступив в зал ровно в одиннадцать, Николай извинился тем, что хотел непременно привести с собой брата, который мог бы лично подтвердить все, что написано в посланиях из Варшавы.

— Я выполняю волю цесаревича Константина, — сказал великий князь, садясь.

Все безмолвно смотрели на него. Чтобы прекратить затянувшуюся паузу, Никс взял манифест о своем восшествии на престол и начал читать его. Советники встали. Николай подумал, что и ему надо встать, поднялся, продолжая читать. Эхо от его голоса еще дрожало под потолком, когда члены Совета, не проронив ни слова, склонились перед новым государем в глубоком поклоне.

Был понедельник, первый час ночи, что многие считали дурным началом. Николай Павлович пошел в свои покои. Его встретила Александра. Вместе они сели на диван. Муж держал ее за руку.

— Все называют меня счастливцем. — Его губы искривились в такой кислой улыбке, будто за щекой была клюква. — А Константина — моим благодетелем.

— Бог им судья. — Шарлотта сама помогла мужу раздеться. — Идем спать. Ты устал и извелся.

Никс проводил ее до постели и вышел в смежный со спальней покой. Он хотел помолиться один, но через минуту услышал тихие всхлипывания. Александре жаль было их прежней жизни, старого дома в Аничковом дворце, где счастливо, весело, бестолково семья росла и обожала самое себя. Муж вернулся, встал перед кроватью на колени, называл ее императрицей, целовал в мокрые щеки. Потом сказал:

— Обещай мне быть мужественной. Надо перенести все, что бы завтра ни послала судьба. Если придется умереть, то умереть с честью.

— Что за мрачные мысли? — Шарлотта встрепенулась.

Николай перекрестил жену и побрел к себе в кабинет. «Завтра я или император, или без дыхания».

Глава 10

В мутной воде

29 ноября 1825 года. Санкт-Петербург.

— Царь умер! Это вы его у меня вырвали! — Якубович, знаменитый кавказский забияка, тряс Кондратия Рылеева за грудки. Поэт сопротивлялся, но что поделаешь против эдакого кабанищи? Отвратная рожа, усы торчком, на голове черная повязка, во лбу гниет рана, из которой хирурги не могут извлечь осколок. Аккуратный Рылеев постарался отцепить от лацканов фрака пухлые кулаки кавказца. Игрок, дуэлянт, похититель невест, поджигатель аулов. Такой человек нужен. Кому-то придется нанести роковой удар.

— Полно, у нас еще два «царя» на очереди, — рассмеялся поэт. — Выбирайте любого.

— Эти мне зла не делали, — буркнул Якубович. — На мой вкус, лучше Константин, он старый котище, уж как придавит мышь, та не пикнет. А Николай что? Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Кто его знает?

Рылеев постарался отделаться от шумного гостя, заверив, что о дальнейших намерениях пришлет сообщить особо. Когда тот удалился из приветливой гостиной на Мойке, оставшимся сразу стало ясно, как много места он занимал.

— Вы ему верите? — с сомнением спросил Александр Бестужев.

— Не более, чем остальным.

Настроение царило подавленное. Подполковник путей сообщения Батеньков, невысокий, с нервными руками и быстрым взглядом, выразил общее мнение:

— Лучше бы нам, господа, разойтись. После присяги Константину упущен случай, подобного которому не будет еще лет пятьдесят. Теперь все пропало.

— Вы правы. — Рылеев поморщился. — Князь Оболенский вчера посылал спрашивать у кавалергардского корнета Александра Муравьева, можно ли надеяться на их полк. Тот отвечал, что это намерение безумное. То же и по другим частям.

— Чтобы всколыхнуть солдат, нужны веские доводы, — поддержал хозяина дома Николай Бестужев. — Надобно говорить, что министры скрыли настоящее завещание царя, что там дана свобода крестьянам, а служба убавлена до пятнадцати лет. Тогда будет толк.

— Чего же мы сидим? Нынче ночью обойдем посты в столице и расскажем правду!

Батеньков посчитал затею глупой и откланялся. А поэт под руки с братьями Бестужевыми погрузился во вьюжную ночь, чтобы у каждой полосатой будки замедлять шаг и угощать служивых новостью. Их жадно слушали. Верили сразу. Но слабый грудью Рылеев скоро закашлял и, несмотря на бобровую шубу — дар Русско-Американской компании своему бессменному управляющему — почувствовал себя больным. Пришлось возвращаться домой. Пить очищенное вино и есть кислую капусту.

Тем временем князь Сергей Трубецкой заканчивал чаевничать у старинного приятеля Опочинина. Тот смеялся, рассказывая, как теперь перед ним заискивают придворные, только потому, что прежде он был дружен с Константином Павловичем. У бывшего адъютанта с языка срывались фразы вроде: «Ну, вся надежда на Милорадовича! Он один скрутил Николая в бараний рог и решительно отказал в помощи столичного гарнизона». Князь невзначай задавал то один, то другой вопрос и под конец знал куда больше, чем сам Опочинин. Добряк выпроводил приятеля около девяти, ибо жена уже начинала сердиться. Трубецкой побрел по дворцовой площади к Главному штабу и там под аркой столкнулся с генералом Шиповым, командиром Семеновского полка.

Это был дар Провидения. В прежние годы Шипов принадлежал к числу заговорщиков, но потом волей обстоятельств отошел от товарищей. Они сердечно поздоровались, пожали руки и спрятались от пурги за углом арки.

— Большое несчастье, если Константину быть императором! — прокричал Шипов, стараясь заглушить ветер.

— Почему ты такого мнения?! — встрепенулся Трубецкой.

— Он варвар! Не жалеет людей! С детства не хотел ничего знать, кроме солдатиков!

— Но Николай жесток!

Шипов махнул рукой.

— Николай просвещенный человек, а Константин дикарь!

— Значит, если мы соберемся потребовать перемены правления, на твой полк рассчитывать нельзя?!

— Вы с ума сошли?! — искреннее удивился Шипов. — Нашли игрушки!

На том и расстались. Трубецкой был уверен, что генерал не донесет. А Шипов проклинал случай, сведший его с бывшим товарищем.

При выходе на Невский князь поравнялся с компанией молодых офицеров-кавалергардов. Они шли, перегородив улицу, махали руками и смеялись.

— Почем баранов продают? — Был их вопрос к каждому встречному.

— Бьюсь об заклад пятьюдесятью рублями, что корона достанется Константину! Кто против меня?

— Я! Я! Ставлю на Никса.

Трубецкой узнал в крикунах поручика Анненкова и корнета Арцыбашева, членов Южного общества. Замедлил шаг, поздоровался.

— Князь Сергей Петрович! — Анненков протянул руку. — А вы на кого ставите?

— На конституцию. — Его шутка была встречена взрывом смеха.

Трубецкой взял обоих юношей под руки и сделал несколько шагов вперед, обгоняя кампанию.

— Вы готовы поднять полк по тревоге?

— Без офицеров? — ошалел корнет. — Кто нас послушает?

— Нижние чины. Надобно выражать сомнение в истинности присяги…

— Нет, князь, — после короткой паузы отозвался Анненков. — Намерение было нанести удар сокровенно. В самое сердце государя. А не устраивать мятеж. Мы подчиняемся полковнику Пестелю. От него приказа не поступало. Наших в полку — раз-два и обчелся.

— Я вас понял, — холодно обрезал Трубецкой.

Принц Вюртембергский очень походил на свою сестру. А значит, и на покойного императора. Все говорили, что Александр — вылитая мать. То есть дядя. Круглое лицо с тонкими губами. В молодости его считали женственно-нежным, к старости — бабьим. С годами грузный и полноватый, как племянник, с покатыми, точно у него, плечами и чуть опущенной головой, принц носил то же имя и казался состарившейся копией монарха. Было бы только естественно, если бы он, а не шалопаи-племянники, получил власть. Ни-ни корону! На подобную дерзость вюртембергская родня никогда бы не отважилась. Но регентство при маленьком Саше — цель желанная, а с некоторых пор — достижимая.

— Так вы уверены, что войска выкрикнут Константина?

Безмолвный поклон адъютанта Бестужева был ему ответом. Этот черноволосый некрасивый молодой человек баловался сочинительством под фамилией Марлинский и был близок к обществам недовольных. Впрочем, кто сейчас доволен? Большего о нем принц не знал. Оказалось, что он знаком с Рылеевым не только по поэтическим салонам. Сам-то дядя императора знал Кондратия как управляющего Русско-Американской компании и именно в этом качестве считал его полезным. Оказалось, их связывают и иные интересы. (Странные эти русские — делают сразу сто дел. Неудивительно, что ни в одном им не сопутствует полная удача.)

— Вы можете гарантировать успех? — повторил принц.

Рылеев покачал головой.

— Я не Сивилла. Единственное, на что можно рассчитывать — замешательство в войсках при провозглашении Николая.

— Этого достаточно. — Александр Вюртембергский грузно поднялся со стула и прошелся вдоль стены с портретом покойного императора. — Губернатор Милорадович убежден, что действует в пользу Константина и что я с ним согласен. Но здесь возникает юридический казус. Цесаревич уже отрекся, а Николай уже присягнул. Они оба взаимно исключили друг друга…

«Станут ли наши лапотники разбираться в законодательной казуистике? — про себя усмехнулся Бестужев. — Для них мир прост: кто старший, тому и корона». Но вслух он сказал:

— А Михаил Павлович? Вы забываете о четвертом.

Хозяин кабинета поморщился.

— Мы говорим об отстранении династии в целом. Все общество недовольно положением в стране. Маленький монарх, не запятнанный преступлениями старого режима, вызовет симпатии большинства.

— Но он должен вступить на престол с новыми законами, — подал голос Рылеев. — Сразу же провозгласить конституцию. Только на этих условиях мы сможем договориться о совместных действиях.

— Кондратий Федорович, — широко улыбнулся лысый принц. — Нам ли не договориться?

— Какой именно помощи ждать от вас?

Дядя императора минуту медлил с ответом. Он не хотел давать никаких обещаний.

— Когда начнется возмущение, мои адъютанты постараются препроводить маленького царевича под мою защиту…

Негусто. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Кажется, он думает, что вся революция затевается ради него, — хмыкнул Бестужев, когда двери кабинета закрылись.

— Ради Русско-Американской компании, — поправил Кондратий Федорович. — Ради Русско-Американской компании.

3 декабря. Петербург.

Было время, когда Марию Федоровну именовали «единственным мужчиной в царской семье». События ближайших дней должны показать, насколько это утверждение остается в силе. Императрица-мать знала тайны своих детей. Покойный ангел никогда не принадлежал к сильному полу. Константин, несмотря на игры в солдатики — трус. Только бы младшие ее не подвели!

Пока Никс дал слабину. Государыня ждала. Если он не возьмет себя в руки… Но нужно думать не только о нем. Миша, ее последыш. Копия отца. Нервный, насмешливый, привязчивый и нежный до самозабвения. Ему она не желала царской доли. Но и на него начнут охоту. В один миг те, на кого Мария Федоровна привыкла рассчитывать в трудный час, оказались врагами. Неприятно признавать, что покойная свекровь была права, когда в завещании требовала удалить от трона «обоего пола немцев». Имелась в виду Вюртембергская фамилия, плотно вросшая в семью Павла. Неужели старуха Екатерина предвидела будущее?

Сейчас об этом нечего думать. Надо вывести голову Михаила из-под удара. Николай уверен, что брат поехал в Варшаву. Но от матери Рыжий получил совсем другой приказ. В трехстах верстах от Петербурга, на станции Неннале он должен остановиться и задерживать все эстафеты, идущие из Польши в Россию. Распорядившись так, Мария Федоровна убивала сразу двух зайцев. Во-первых, если Константин переменит решение, об этом никто не узнает в срок, а потом будет поздно. Во-вторых, последний из ее сыновей окажется вне опасности. Кто знает, на что пойдет вюртембергская родня?

И последнее. Как бы противно ни было, надо просить помощи у Змея. Слать к Аракчееву гонцов, кланяться в ноги, обещать столько власти при новом императоре, сколько Сила Андреевич пожелает… Только бы двинул поселенные полки от Новгорода к столице. Им ничего не придется делать, но само присутствие крупного воинского контингента вблизи Петербурга остудит горячие головы в гарнизоне.

На кого Мария могла положиться? Сын старой подруги посетил ее очень вовремя. Все приходили справиться о здоровье государыни и исподволь поразведать, что к чему.

— Шура, скажите, мои родственники говорили с вами?

Это был прямой вопрос. Бенкендорф отставил чашку с жасминовым чаем. Его по-семейному принимали во внутренних покоях за завтраком и угощали кексами в сахарной глазури.

— Да, ваше величество.

— И что они сказали?

— Что все служащие при дворе немцы желали бы…

Мария Федоровна жестом остановила гостя.

— Что вы ответили?

— Что я не служу при дворе.

Оба рассмеялись.

— Я благодарна. — Императрица потрепала гостя за рыжий вихор над ухом. Он никогда не умел стричься вовремя и жутко обрастал. Теперь уже и волос-то почти не осталось, а привычки старые. — Шура, я всегда помогала вашей карьере. Вы сами знаете, чего мне это стоило…

Александр Христофорович склонил голову. Да, при той необъяснимой неприязни, которую питал к нему покойный государь, стать генерал-адъютантом он мог только благодаря покровительству вдовствующей императрицы.

— Теперь о помощи прошу я. — Мария Федоровна понизила голос. — Вы должны не заметно ни для кого покинуть столицу и отправиться в сторону Новгорода…

5 декабря. Новгород.

Змей усматривал в отрезанной голове Настасьи Федоровны прямой намек на революцию. Символ страшный.

— Здесь непременный умысел цареубийства, — твердил он. — Предупреждение мне, грешному! Простое мужичье само не додумалось бы!

И рыл носом землю. А разве не этого хотел государь? Было велено ждать вылазки смутьянов, а потом разворачивать следствие. Отродясь Алексей Андреевич не выходил из царской воли. Промахнулся на сто верст? Так ведь и беда стряслась не в столице, а в Грузине. Кто оспорит?

Утром 5 декабря возок Бенкендорфа пронесся по заметенным снегом улицам Новгорода и ужасом повеяло на седока от наглухо закрытых ставен домов. Ни души. Даже собаки отчего-то бросили лаять. Боятся?

Горе доброго человека вызывает жалость. Злодея — испуг. Александр Христофорович чаял найти Аракчеева в Грузине. Но тот выбрался из линий. Лютовал. Переехал в кремль. Случайных путников задерживали и прямиком отправляли в тюрьму. Точно второе пришествие Ивана Грозного! А ведь до Петербурга и слуха не доходило о новом новгородском разорении.

Бенкендорф велел править к губернаторскому дому. Знал, что застанет Змея в лучших апартаментах. При всей солдатской грубости старый сластолюбец никогда не отказывал себе в мягких перинах. Хозяин поселений встретил гостя настороженно. Генерал понимал всю опасность своей миссии: при нем нет ни письма от вдовствующей императрицы, ни официального приказа великого князя — ничего, что могло бы подтвердить полномочия. Дело слишком щекотливо. Захочет Сила Андреевич поверить на слово?

— В нынешнее время ваш визит странен. — Аракчеев пригласил Александра Христофоровича в кабинет, но, по своему обыкновению, не предложил сесть. — Осмелюсь спросить, отчего вы не при дивизии?

— Оттого, что имею передать вам нечто важное от ее императорского величества…

— Кто у нас нынче «величество»? — неприятно рассмеялся Аракчеев. — Кафоличка Лович? Или попрыгунья Лала Рук?

Его тон ясно свидетельствовал о пренебрежении к царской семье.

— Хочу напомнить: император еще не провозглашен, — терпеливо отозвался гость. — И единственное «величество» сейчас — вдовствующая государыня.

По лицу Змея пробежало нечто вроде судороги. Мария Федоровна — флагман августейшей флотилии. Что ж, пришла и ее пора поклониться любимцу покойного сына в ноги.

— Междуцарствие затягивается, не так ли? — спросил он. — Господа наследники не могут поделить корону? А между тем… есть и иные господа, которым корона совсем не нужна?

Бенкендорф молчал, давая возможность хозяину насладиться могуществом не начавшего партию сильного игрока. Сколько они не виделись? Месяца три? Граф очень изменился. Одряхлел. Руки подрагивали. Сказать по чести, генерал ожидал встретить наперсника Александра в лучшем состоянии.

— Рес-публика? Власть-народа! — В скрипучем вскрике старика послышались истеричные нотки. — Вот она у меня где! — Он сжал кулак. — Не уйдут от ответа. Здесь был всему корень, в Новгороде!

Гость сморгнул рыжими ресницами, не понимая собеседника. Правда рехнулся с тоски? Или ломает комедию?

— Ваше высокопревосходительство, — осторожно начал Бенкендорф. — В такое трудное время вам, как ближайшему сподвижнику покойного монарха, надлежало бы быть в столице. Ее величество прислала меня просить…

— Что еще?! — Резкий голос графа сорвался на визг. — Как вы осмелились мне указывать?! Я поставлен здесь от государя! Веду розыск! Перед императором и буду отвечать!

Аракчеев завращал глазами и горстью вцепился в засаленный шейный платок с бурыми пятнами.

— Кровь невинно загубленной души вопиет об отмщении! Хотите отвлечь меня от дела? Запутать? Наш ангел знал, что придут хищники в овечьих шкурах! Обманывать меня, старого! Но я свой долг помню. Буду верен до конца!

Гость отшатнулся. Или Аракчеев спятил. Или прекрасный актер.

— Алексей Андреевич, — еще раз попробовал достучаться до Змея Бенкендорф. — Вы — один из немногих, кому была известна воля императора. Ваши слова в Совете в нынешний опасный момент помогли бы наследнику. Столичный гарнизон ненадежен. Ее величество умоляет вас двинуть поселенные полки к Петербургу…

— Мятежник!

Генерал не сразу понял, что это слово относится к нему.

— И меня, столько лет верой и правдой служившего престолу, склоняешь к мятежу! — Граф затопал ногами, и оттого его лысая морщинистая голова с темными стариковскими пятнами затряслась. — Да тебя в кандалы, в крепость, крысам на корм!

Только тут до визитера дошло, что его могут и не выпустить из Новгорода.

— Ваше высокопревосходительство, вы берете на себя слишком большие полномочия. Я генерал-адъютант…

— А я за всю Россию ответчик! — гаркнул Аракчеев. — В кутузку его!

Драка с полицейскими была безобразной. Они разворотили полкабинета. Одному Шурка сломал нос, другому выбил клык. Но отступить с честью не смог. Превосходящие силы противника увлекли его в подвал губернаторского дома. И заперли там, даже не сумев связать рук. Просто скатились вместе по ступеням, втолкнули в сырой погреб и захлопнули дверь. Узник отделался несколькими ушибами и оторванным эполетом. Сволочи, совсем новый!

Когда незваного гостя утащили, Аракчеев сел за стол. Утвердил локти на зеленом сукне и оперся подбородком на кулаки. Искры безумия погасли в глазах. Лицо приняло выражение спокойной властности. Со смертью Александра он потерял все. Кто бы ни стал царем — Константин или Николай, — оба его ненавидят. Зато в окружении поселенных полков их начальник — козырной туз, нужный и новому монарху, и бунтовщикам. Главное — повременить.

7 декабря. Петербург.

Михаил Михайлович Сперанский был воробей стреляный. Сын сельского священника, он поднялся на недосягаемую высоту только благодаря своему уму и трудолюбию. Во всяком случае, попович любил думать именно так. Царская милость, возносящая и роняющая подданных в грязь, не укладывалась в созданную им схему миропорядка. А значит, как бы не существовала. В отличие от немилости. Тут бывший глава Государственного совета всецело видел прихоть неверного друга. Каприз изощренного ума. Ласковое предательство.

Александр плакал, расставаясь с ним! А сам просчитал интригу до мелочей и свалил вину за отставку на ретроградов вроде Карамзина.

— Вы отсекли мне руку! — стенал государь.

Да хоть бы две! Не он же оказался в ссылке в Перми! Четыре года бездействия! И за что? За то, что хотел привести административную машину империи в порядок? Проект разделения властей предусматривал законодательный Государственный совет, судебный Сенат и исполнительный Комитет министров. Александр рассмотрел стройную пирамиду, возведенную Сперанским на бумаге, и мягко улыбнулся.

— Я думаю, здесь есть одна лишняя деталь.

На лице сановника отразилось недоумение. Венценосный друг взял перо и легким штрихом, похожим на петлю удавки, перечеркнул треугольную вершину со словом «император», венчавшую здание.

— Ваш механизм будет прекрасно работать и без меня.

Тогда ли Михаил Михайлович понял, что это приговор? Или осознал всю глубину немилости, только когда обер-полицмейстер пожаловал за ним на дом? Уже не имело значения. Теперь все оплакивают кончину благословенного монарха. Завтра будут радоваться новому тирану!

На столе перед Сперанским лежал ученический манифест Николая. Драть за уши надо за документы, составленные таким образом! Рубленный текст. То, то и то. Даже кучеру ясно! Так ли пишутся законы? Каждую фразу вельможа пересочинил, любовно обволакивая мудреными словесами и удлиняя по крайней мере втрое. Теперь Бумага вызывала уважение у него самого.

Сановник работал всю ночь и намеревался после полудня улечься отдохнуть. Но молодые вечно спешат! Когда у подъезда загремел колокольчик, ему показалось, что прислали из дворца. Однако лакей доложил о приезде князя Трубецкого. Серж? Очень умный мальчик. Хотя Сперанский и не выносил титулованную знать. Но что делать, если у нас только человек с именем может пробить себе дорогу!

Велев проводить князя к себе в кабинет, Михаил Михайлович спешно переменил старый турецкий халат на богатый шлафрок и встретил гостя сидя. Его лета позволяли эту невежливость, но на самом деле хозяину дома доставляло удовольствие оставаться в кресле перед теми, кто был выше него по рождению. Протерев маленькие свиные глазки, он уставился на вошедшего.

— Чем могу служить?

Князь не смутился. Давняя дружба Сперанского с графом Лавалем, тестем Трубецкого, позволяла держаться свободно.

— Михаил Михайлович, — начал Серж. — Вы видите, каково нынче положение. С вашей проницательностью вы не можете не догадываться, что Россия близка к тому часу, который пробил для Франции тридцать лет назад.

Гость сделал паузу, давая Сперанскому возможность ответить. Но тот выжидал.

— Новое революционное правительство будет нуждаться в людях, обладающих опытом и украшенных заслугами перед Отечеством. Если после победы мы предложим вам…

Сперанский вскинул обе руки, заставляя безумца замолчать.

— Сначала одержите победу. Тогда все будут на вашей стороне!

Новгород.

Человек может прожить три минуты без воздуха, три дня без воды и три недели без еды. Вторые сутки арестант не видел лиц своих тюремщиков и начал всерьез беспокоиться, не забыли ли о нем. Подобная перспектива была ужасна. Умереть просто потому, что о тебе не вспомнили по запарке. До того ли сейчас? Еще в детстве Шурка слышал жутковатую историю из времен Бироновщины. Временщик свято верил астрологам. Опасаясь покушения, пригласил к себе колдуна, но был вызван во дворец и схвачен, а несчастный звездочет так и остался запертым на чердаке. Его нашли спустя сорок лет…

Ободряя себя тем, что не астролог и с чертями отродясь дружбы не водил, Бенкендорф таращился в узенькое окошко погреба, забранное частой стальной сеткой от крыс. С улицы дуло — хоть какое разнообразие! Ночью сквозь тревожную дрему узнику почудилось, будто по двору проехали сани. Остановились. С полчаса не двигались. Вокруг ни шума, ни топота слуг. Кто-то, грохая сапогами и покряхтывая, снес багаж. Потом проскрипел снег под старческими подошвами. От напряжения Шурке казалось, что он слышит даже, как шуршит бобровая шуба о чугунную подножку.

— Не извольте беспокоиться! Все будет исполнено…

Возможно, это был запуганный донельзя губернатор. А может, полицмейстер. То, что местное начальство все под каблуком у Змея, Бенкендорф знал давно. Однако отъезд Аракчеева его ободрил. Звук разрезавших снег полозьев — точно бритвой по стеклу. Слабый звон. Стук отворяемых ворот. Скрежет вернувшейся на место задвижки. А дальше — вороний грай по улице и ни одного собачьего взвизга. Хоть бы тявкнул кто!

В отдалении гулко ударил колокол. Полночь. Одинокое эхо в спину Аракчееву вывело узника из оцепенения. Александр Христофорович изо всех сил заколотил ногами в дверь. У него были все основания считать, что в отсутствии Змея градоначальник струсит держать под арестом генерала.

— Откройте! Именем государя! Губернатор Жеребцов! Вы будете отвечать!

Ни звука. Паче чаяния дом молчал. Видно, пустота на престоле рождала у местной администрации род оцепенения, при котором единственной властью для них оставался Аракчеев. Его ослушаться они боялись больше, чем прогневить несуществующего монарха.

— Выпустите меня!!! — Шурка выл, пока не надсадил горло.

Эти люди были поставлены блюсти закон! Без сил Бенкендорф опустился на земляной пол и привалился спиной к двери. Слабое шуршание за ней не сразу привлекло его внимание. Он подумал, что это крысы. Но звук повторился. Причем высоковато для серых разбойниц — на уровне задвижки.

— Ваше скородь…

И ожидать не стоило, что совесть проснулась у губернатора.

— Живы?

Засов лязгнул с оттягом. А потом тяжелую дверь подхватили снизу ладонями, чтобы шла тише, не задевая за порог.

— Кто здесь? — Шурка подался вперед.

— Не скажу.

Голос был немолодой. Бенкендорф рассмотрел в вошедшем усатого фельдфебеля. Графский любимец Яков Протопопов сопровождал в Новгород своего изверга. Да, видать, насмотрелся на ужасы. Не перенес.

— Уходить вам надо. Покуда их сиятельство отсель подался.

— Куда? В поселения?

— В Питер. — Старик помог арестанту подняться. — Тихо. Я выведу.

Узник и сам был способен идти. Значит, Змей укатил в столицу? Неужели склонился на просьбы вдовствующей императрицы? Тогда почему его, Бенкендорфа, оставил здесь?

— Поселенные полки приведены в движение?

— Никак нет.

Оставалось предположить, что Сила Андреевич предпочел своими глазами глянуть на Петербург и уже там решать, чью взять сторону.

— Взаправду говорят, что вы от двора приехали?

Шурка кивнул.

— Так расскажите, расскажите, что тут делается! — Страшно было смотреть, как человек кричит шепотом. — Сто семьдесят пять ударов кнутом! Разве бывают такие наказания? Василий и Прасковья Антоновы на месте померли. Как кровопивицу нашу порешили, так тело в парк выкинули. А их сиятельство приехали и ну допросы чинить. В соборе, когда гроб под землю опускали, граф чуть туда за ней не прыгнул. Вот ведьма! Из могилы людей достала!

Протопопов не повел узника наверх, а по длинной кишке подвала увлек из центральной части дома под левое крыло, занятое службами. Там и отворил низенькую дверь, смотревшую в сторону конюшен. По дороге фельдфебель прихватил с кадки худой козловый тулуп, от которого воняло мочеными яблоками.

— Накиньте. Мороз изрядный.

Бенкендорф тулупом не побрезговал.

— Ваш кучер с возком и клячами околачивается в трактире возле съезжей, — с заметным пренебрежением бросил Яков. — Уезжайте, пока не поздно. Если вас схватят, и мне, старому, головы не сносить.

Санкт-Петербург.

12 декабря на квартиру генерала Пущина явился его приятель полковник Моллер в страшном расстройстве чувств.

— Вы слышали? — с порога начал он тонким петушиным голосом. — Да не обращайте внимания, я осип. Ветер-то какой!

Михаил Иванович как раз закурил и собирался распорядиться о кофе. Он пригласил гостя в комнату, усадил на полосатый диван под саблей и отворил дверцу печки, чтобы жар быстрее согрел полковника.

— Так о чем я должен слышать?

— Наши вознамерились выступать! — воскликнул Моллер, как если бы это было величайшим несчастьем в его жизни. — Александр Бестужев говорит: если погибнем, то будет и о нас страничка в истории.

— Ха! — Михаил Иванович вынул трубку изо рта. — Страничка, которая замарает всю книгу?

— И я о том. Надежды нет. Но я бы пошел на жертву. Однако есть нечто низкое…

— О чем вы?

— Мой батальон занимает караул от Зимнего до Адмиралтейства. Дворец фактически у нас в руках. Арестовать императорскую фамилию — дело быстрое. Внутренними караулами командует Оболенский.

— Так что вас беспокоит? — генерал прищурился.

— Разве вы не понимаете? — взвился Моллер. — Забыли слова Орлова?

Мудрено забыть. Мишель, как Рылеев и Пестель, считал цареубийство необходимым: «В деле политики чувствительность никогда не бывает уместна!»

— Так откажитесь, — генерал снова закурил.

— Я дал слово…

Пущин резко подался вперед.

— Для бесчестного дела нет честного слова. Завтра у Рылеева я постараюсь отговорить безумцев. Вряд ли они решатся без моего конно-пионерного эскадрона. Да и без вашего батальона Финляндского полка.

Або. Финляндия.

Когда у людей неприятности, пиши целый том. А когда жизнь идет гладко, вроде не о чем рассказывать. Закревские обитали то в Гельсигфорсе, то в Або, довольные собой. Правду сказать, странный у них был дом. Аграфена блистала, Арсений служил. Каждый не мешал другому развлекаться. Впрочем, у генерал-губернатора всех развлечений — маневры. Груша не раз с досадой вспоминала пустое обещание ее величества похлопотать за мужа. Хотя бы отпуск выпросить! Арсения давно пора везти в Италию или на юг Германии. Куда-нибудь, где день длится дольше четырех часов в сутки.

К счастью, приступы адских головных болей приходили нечасто. Аграфена приписывала улучшение мужниного здоровья себе. Кто за ним ухаживает? Кто умеет развеять? Давно бы уже помер со скуки!

Весть о кончине императора пришла в Гельсингфорс в первых числах декабря. Финны плакали. Александр был добр к ним.

— Интересно, ревут ли у нас? — сказал Арсений жене, когда они вечером остались вдвоем и их никто не мог слышать.

— Еще как! — заверила та. — Даже я все утро носом хлюпала.

— Была нужда.

Генерал знал свой долг и на людях никогда не продемонстрировал бы истинных чувств, главным из которых была досада. Ушел! Опять всех надул и бросил! Потом пришла растерянность. Кто теперь? На этот вопрос ответил Бенкендорф, как снег на голову свалившийся в Або 8-го числа. Два дня назад он был в Новгороде. Мог вернуться в Питер. Не захотел. Кроме поселенных полков, есть на севере и другие корпуса, которым до столицы рукой подать.

Мужчины заперлись в кабинете хозяина. Аграфена внизу сгорала от любопытства. Гость имел такой странный вид, точно вырвался из партизанских лесов. Без шубы, в каком-то драном тулупе, форма измята, кажется, даже порвана. Его пытались не допустить к губернатору. Но такого разве удержишь? Груша уселась в каминной, вооружившись вязанием для отвода глаз. А наверху генералы много чего разного порассказали друг другу, прежде чем перешли к делу.

— Значит, Константин отрекся?

— Да.

— И будет мятеж во время переприсяги?

Бенкендорф кивнул.

— Милорадович ни за что не отвечает. Столичный гарнизон…

Закревский остановил его жестом.

— Я знаю, чего ты от меня хочешь. Но это противозаконно. Я не могу без приказа императора поднять корпус и двинуть его к Петербургу. С меня потом голову снимут!

— Если они возьмут власть, нашими головами дело не ограничится.

Арсений отвернулся к окну.

— Я понимаю, ты обижен, — начал Шурка.

— При чем здесь? — Собеседник мотнул головой. — Кто не обижен? Киселев? Ермолов? Волконский? Воронцов? Ты?

Александр Христофорович вздохнул. Закревский прав. Они очень устали. И им уже почти все равно…

— Будет хуже, — только сказал он.

Лицо Арсения приняло такое мрачное выражение, будто он собирался на похороны.

— Я должен поставить в известность офицерское собрание корпуса. Если кто-то откажется исполнять мой приказ, это его законное право.

Генералы спустились вниз. Аграфена поднялась им навстречу.

— Сеня, что это? — было начала она, но наткнулась на такой холодный решительный взгляд, какого не видела у мужа давно.

— Не буди дочь, — коротко сказал он. — Я скоро вернусь.

Ночь с 13 на 14 декабря. Петербург.

Шумно. Накурено. Бестолково. Свои и чужие вперемешку. В последнюю минуту отказались многие. На их место были завлечены другие. Читали стихи Рылеева:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первым восстает…

Но даже автору они показались неуместными.

— Господа, о деле, — пытался напомнить Александр Бестужев. — Разве такие вопросы решаются на колене?

— Надо нанести первый удар, а там общее замешательство подаст случай к действию. Успех революции в ее дерзости! — Хозяин дома чувствовал прилив вдохновения. Его черные глаза блестели.

— Вот, почитай! — Каховский перебросил ему книгу через стол. — О Лафайете. «Каждый, кто намерен устроить государственный переворот, должен помнить: какими бы благими намерениями он ни руководствовался, только мгновенный успех оправдывает его действия. В противном случае он вызовет резню». Это про тебя.

Рылеев оттолкнул книгу с явной досадой.

— Поди спроси у Бога, будет ли нам «мгновенный успех»!

Александр Одоевский расхаживал по комнате из угла в угол, нервно потирая руки:

— Умрем, ах, как славно мы умрем!

— Для чего же умирать? — не понимал Михаил Пущин. — Начать восстание сейчас — заведомый проигрыш. Это значит погибнуть самому и погубить других. Понапрасну!

— Гибель за Отечество не может быть напрасной, — возражал Бестужев. — Она позволит, подобно снаряду, прорваться в историю!

— Да черт с ней, с историей! Вас четвертуют, и дело с концом.

— Николай никогда не решится употребить силу, — бросил Одоевский. — Он скорее откажется от прав и вступит с нами в переговоры.

Князь Трубецкой стоял у окна и молча взирал на собравшихся. На его взгляд, последняя встреча была странной смесью зверства и легкомыслия. Буйная непокорность властям и слепое повиновение неизвестному начальству, будто бы ими же избранному. Чтобы положить конец несогласиям, Рылеев, Оболенский, Бестужев и Каховский решили провозгласить Сержа «диктатором», а остальные легко с этим смирились. Хотя сам князь пребывал в глубоких сомнениях относительно своих полномочий.

— А что будет, если в столице появился Константин? — меланхолично осведомился он.

— Отлично! — воскликнул Рылеев. — Многие из нас говорили, что готовы жертвовать собой. Каховский принял на себя крест. Если явится Константин из Варшавы, то один из членов общества всенародно застрелит его, крича, что сделал это по приказу Николая. Так мы погубим обоих!

— Совершенно неоправданное зверство, — бросил Трубецкой.

Якубович затащил на совещание полковника Булатова, тридцатилетнего командира 1-го батальона Лейб-гренадерского полка. Его приняли в общество только 6 декабря, взяв слово пожертвовать собой, убив тирана. Смертельно больной, он страдал адскими мигренями и почти радовался, что его кончина принесет пользу. Следя за общим разговором, бедняга время от времени восклицал:

— Господа, но где же свобода Отечества? Я вижу одну перемену в правителях. Вместо государя вы хотите иметь диктатора?

Его никто не слушал. Якубовичу стало жаль приятеля, и он увел его домой.

— Как вам кажется? — дорогой допытывался Булатов. — Хорошо ли они все обдумали? Довольно ли у них сил?

— Не вижу ни того ни другого, — бросил кавказец. — Для меня они все подозрительны.

— Так дадим же друг другу слово, — продолжал полковник. — Если завтра откроется, что их средства несоразмерны замыслу, а в действиях нет истинной пользы, мы не примкнем к ним.

Глава 11

14 декабря

Поздно легли. Рано встали. Никс поцеловал жену и пошел одеваться. За дверью его гардеробной уже толокся круглый, как колобок, генерал Воинов. С той минуты, как стало ясно, кто все-таки император, командир гвардии отстал от Милорадовича. Что, впрочем, не прибавило ему цены в глазах нового монарха.

Впервые в жизни Николай Павлович надел через плечо голубую ленту Андрея Первозванного. Глянул на себя в зеркало. Хорош. Но ни поза, ни выражение лица не изобличали уверенности. Напротив. Скованность, настороженность, неподвижность. Между тем в соседнем зале уже собирались генералы и полковые командиры гвардии. Те, кто еще вчера посматривал на третьего из великих князей чуть свысока. Молод, вспыльчив, требователен. Выйдя к ним, император поборол робость и начал твердо:

— Недавно я вместе с вами присягал старшему брату Константину. Теперь вынужден покориться его воле и принять престол.

После чего зачитал духовную Александра Павловича и акт отречения Константина. Его выслушали молча, не выказав видимого неудовольствия. Более того, у Никса создалось впечатление, что присутствующим, в сущности, все равно и только досадно, отчего столько тянули? Каждый из приглашенных по очереди подошел к государю, поцеловал руку и заверил в преданности. Засим генералы разъехались по своим частям, приводить подчиненных к присяге. А ведь именно они должны были возмутиться. Ничего подобного! Николай повеселел. Тут пришло известие, что Синод и Сенат присягнули. Это еще больше ободрило его.

— Ваше величество, спешу уверить вас, что столица в полном спокойствии. — Генерал-губернатор Милорадович склонился перед молодым монархом.

Никс зла не держал.

— Сердечно благодарю, Михаил Андреевич. Не могли бы вы отнести эту радостную весть матушке? Будьте обнадежены моим всегдашним расположением.

К 11 часам во дворец должны были съехаться сановники и придворные. Но сейчас Николай ждал других лиц. Первым появился Алексей Орлов, отвечавший за конную гвардию. Его рассказ позабавил:

— И вот стою я на стременах и ору: «Братцы! Так и так, Константин старый, не хочет царствовать, дескать, пусть молодой служит. А младший брат не решился вперед старшего, хотя и было приказание от покойного государя. И только когда Константин подтвердил отречение, тогда его императорское величество корону на себя возложить изволил!» Жду ответа. Тишина. Только кони всхрапывают. И вдруг по первой шеренге шепот: «Обои молодцы!» И все громче, в голос. Словом, присягнули.

Никс посмеялся, вытер слезы. Орлов ушел, и тут же явился командующий гвардейский артиллерией Сухозенет, редкий красавец и франт, недавно женившийся и раскаявшийся в содомских пристрастиях юности.

— Артиллерия присягнула.

Николай хотел благодарить, но что-то в хмуром лице генерала насторожило его.

— В гвардейской конной артиллерии офицеры сомневаются, законна ли присяга. Желают услышать Михаила Павловича. Считают, что он нарочно удален из столицы за несогласие. Я их арестовал.

Никс нахмурился. Где же Рыжий? Сколько можно?

В этот момент постучали, и на пороге возник генерал-майор Нейдгарт, начальник штаба гвардейского корпуса.

— Ваше величество! Московский полк в смятении. Бригадный командир Шеншин и полковой командир Фредерикс изрублены саблями. К счастью, оба живы. Мятежники идут к Сенату. Я едва их обогнал. Прикажите выступать против них первому батальону Преображенского полка и конной гвардии.

Николай окаменел, а потом скорее повторил, чем отдал приказание:

— Первому батальону преображенцев выступать. Конной гвардии седлать, но оставаться на месте.

Офицеры поспешно вышли, а император остался один. Его поразила мысль, что он единственный, кто понимает, в чем дело. Все думают, будто заминка из-за новой присяги. А для Николая это — доказательство заговора. Выходить ли из дворца? Идти ли на площадь? Или все само примет благополучный оборот? Столько важных, облеченных чинами людей поскакали туда! Неужели они не справятся со своими прямыми обязанностями?

В нерешительности Николай подошел к столу. Справа от пресс-папье лежало Евангелие. Он открыл наугад. «Аз есмь пастырь добрый. Пастырь добрый душу полагает за овцы. А наемник бежит», — гласила строка. Будь что будет. Император заглянул к жене.

— Я должен выйти.

Александра ничего не успела сказать. Муж уже захлопнул дверь и зашагал по Салтыковской лестнице. На втором пролете он заметил тучную фигуру генерала Воинова, перекатывавшегося со ступеньки на ступеньку. По его расстроенному виду император понял, что тому все известно.

— Разве ваше место здесь? — строго спросил Николай. — Вы должны быть там, где вверенные вам войска вышли из повиновения.

Генерал пребывал в растерянности. Похоже, он не знал, что делать, и, получив прямой приказ, почувствовал себя увереннее. «Бог мой! — подумал Никс. — Дети!» Скорым шагом он спустился в дворцовую гауптвахту, в которую со стороны двора заходила 9-я егерская рота Финляндскоего полка. Ей надлежало разойтись по караулам, но император остановил развод.

— Ребята! Московский полк шалит! Свой долг исполнять честно. Зарядить ружья! Во двор марш!

Ему повиновались, и он повел караул к главным воротам дворца. Съезд уже начался, вся площадь была усеяна народом. Многие из любопытства заглядывали во двор и, увидев нового царя, потянулись его смотреть. Народ кланялся, норовил протянуть руку и дотронуться пальцем. А если повезет, то и ущипнуть. «Нашли булку!» — рассердился Николай. Он поставил караул поперек ворот и обернулся к толпе. В это время под аркой прошел граф Милорадович и, найдя глазами государя, приблизился к нему:

— Ваше величество! Что происходит?

На лице этого человека тоже была написана растерянность. Он, еще несколько дней назад давивший на великого князя, теперь ждал распоряжений.

— Вы генерал-губернатор Петербурга. — Никс почувствовал, что шипит, как гусь. — Вы уверяли меня, будто город спокоен. Вот и скажите, что происходит?

Милорадович отшатнулся.

— Дело плохо. Бунтовщики у Сената. Я намерен обратиться к ним. — Граф повернулся и, опустив плечи, побрел со двора. Больше Николай его не видел.

Мария Федоровна тем временем была отвлечена от написания письма в Варшаву криками: «Ура!»

«Итак, дорогой Константин, воля Ваша исполнена, — не без внутреннего торжества вывела пожилая дама. — Вчера Николай провозгласил себя императором. Присяга приносится сегодня утром. Слезы текли из глаз у всех…» В этот миг шум во дворе заставил вдовствующую императрицу отложить перо. Подойдя к окну, она с удивлением увидела сына на площади, окруженного народом. Николай говорил с людьми, и время от времени до второго этажа долетали возбужденные возгласы. Потом, к еще большему удивлению государыни, молодой император достал манифест и стал читать его вслух. Матушка заволновалась.

— Растолкуйте мне, что там происходит? — строго спросила она, когда в дверь заглянул ее племянник, принц Евгений Вюртембергский.

— Государь прислал меня, чтобы вы не волновались. Две роты Московского полка пришли в возмущение. Я считаю своим долгом сказать: дело принимает скверный оборот. К мятежникам присоединились моряки и часть гренадерского корпуса.

Мария Федоровна вернулась к окну. На площадь явился батальон Преображенского полка в шинелях. Он выстроился напротив ворот, а потом двинулся к Адмиралтейству, но вдруг по команде встал, зарядил ружья. Император следовал за ними.

Не теряя присутствия духа, пожилая дама отправилась за Александрой. С той минуты как муж покинул ее, молодая императрица пребывала в сильном волнении. Чтобы скрыть его от окружающих, она села за туалет, ибо в два часа должен был состояться большой выход и молебен. Горничная укладывала волосы госпожи, а та, как обычно, подавала шпильки из коробочки. Пальцы не слушались, и на пол поминутно падала то одна то другая.

— Дорогая, — maman появилась на пороге, — все идет плохо. Бунт.

Александра побелела. Накинула платье, наскоро позволила себя зашнуровать и поспешила за Марией Федоровной к ней. Караул грянул: «Здравия желаем!» — и этот звук так больно ударил по нервам, что обе женщины вздрогнули. Из маленького кабинета вдовствующей императрицы им было видно, что вся площадь до самого Сената заполнена людьми. Фигуру Николая они заметили во главе Преображенского полка. Государь был уже верхом. Вскоре к нему присоединилась конная гвардия.

Наконец к ним с докладом явился флигель-адъютант Алексей Ушаков, по прозвищу Лоло.

— Что там? Что? — закричали обе женщины.

— Мрак и ужас, — отрапортовал тот. — Но будьте надежны: верных войск гораздо больше. Как все это могло произойти? Даже к преображенцам приходил какой-то поручик смущать их: «Уж не думаете ли вы играть присягой?» Его схватили и посадили под арест.

— А на площади?

— Московский полк отправился к Сенату и выстроился там в каре, крича: «Ура, Константин!» Все более или менее пьяны. Государь потребовал к себе остальные полки. Он пытался призвать мятежников к исполнению долга мерами кротости. Милорадович хотел говорить с ними. В него выстрелили и ударили штыком.

— Ах! — вдовствующая императрица опустилась на стул, сжимая в пальцах платок с такой силой, будто хотела его порвать.

А Александра еще плотнее приникла к стеклу. Со стороны площади слышались крики и недружные выстрелы. Вообразить, что ее муж сейчас находится там, не хватало сил.

— Услышь меня, Господи, в моей величайшей нужде! — твердила она.

— А Михаил? — раздался сзади голос Марии Федоровны. — Он прибыл?

— Да, ваше величество, но сразу отправился к своим артиллеристам и присягнул вместе с ними. Сейчас оба там. — Ушаков кивнул в сторону Сената.

Когда Милорадович достиг первой шеренги бунтовщиков, его встретили крики «ура». Вероятно, московцы думали, что генерал-губернатор спешит присоединиться к ним. Ему сделали на караул и приготовились слушать. Граф выхватил шпагу и, потрясая ею, воскликнул:

— Братцы, этот клинок подарен мне цесаревичем Константином в знак дружбы! Он отрекся от престола и не хочет царствовать! Неужели думаете, что я изменю своему долгу и стану обманывать вас?!

Московцы заколебались.

— Разве нет среди вас старых солдат? — продолжал Милорадович. — Которые бы служили со мной и знали меня?!

Ответом ему было молчание.

— Я вижу, что тут одни мальчишки! — рассердился он.

Колебания усилились. Вдруг кто-то сзади закричал:

— Не верьте ему! Он продался!

И почти в тот же миг прогремел выстрел. Михаил Андреевич пошатнулся и стал съезжать с седла. Его адъютант Башуцкий, все время бывший рядом, подхватил начальника и направил лошадей прочь. В суматохе вокруг них кто-то нанес губернатору удар штыком. Адъютант насилу вытащил генерала к линии верных войск.

— Его надо домой!

— Нет. — Милорадович остановил Башуцкого. — Рана смертельная. Отнесите в конногвардейские казармы. Они ближе.

На шинели графа поволокли туда. Стали раздевать, и тут хватились, что некто из нижних чинов, крутившийся рядом, стянул у раненого часы и кольцо, подаренные вдовствующей императрицей. Михаил Андреевич еще имел силы рассмеяться:

— Вот народ!

Тут пришла весть, что государь уже на площади и прислал спросить о положении раненого.

— Передайте, что я прошу у него прощения. — Милорадович закрыл глаза.

Полковой врач начал вырезать пулю. Граф только закусил губы до крови, но молчал.

— Покажите, — слабеющим голосом попросил он. — Пистолетная? Слава Богу.

Прибытие первого батальона Преображенского полка прервало чтение манифеста, которым Николай решил занять толпящийся народ. Время было выиграно, преображенцы выстроились в линию спиной к Комендантскому подъезду дворца, их левый фланг почти касался экзерциргауза. Император пошел вдоль фрунта, спрашивая, готовы ли солдаты исполнить долг. В ответ грянуло:

— Рады стараться!

Сердце занялось у Николая при виде ветеранов, большинство которых служило со времен войны и было переведено в лучший гвардейский батальон за отличия. Их спокойная наружность предала ему уверенности. Он скомандовал:

— К атаке в колонну, первый и восьмой взводы, вполоборота налево и направо, — и двинул батальон на угол Адмиралтейского бульвара, мимо заборов строившихся Министерств Финансов и Иностранных дел. Тут один из адъютантов подвел императору лошадь, и Никс сел верхом. Оглядевшись вокруг, он заметил у Главного штаба полковника Трубецкого. Тот стоял с бледным лицом и явно не знал, податься ли ему в здание, или идти на площадь.

— Эй, князь! — окликнул его государь. — Ваше место там! — Монаршая длань указала в сторону Сенатской площади, куда потихоньку стягивались верные войска.

Вместо ответа Трубецкой побелел еще больше и отшатнулся под арку. «Вот что с людьми делает паника!» — подумал Никс и тут же выбросил полковника из головы, потому что со стороны площади долетели выстрелы.

— Милорадович ранен! — крикнул подскакавший флигель-адъютант Голицын.

Государь побледнел.

— Какой-то фрачник спустил курок, — ответил на незаданный вопрос Голицын. — Мятежные солдаты сами его схватили.

— Значит, есть надежда их уговорить. — Николай приказал стрелкам выдвинуться на фланги батальона и продолжать движение. От угла Вознесенской улицы уже была видна цепь бунтовщиков у Сената. В это время по левую руку от себя император заметил офицера Нижегородского драгунского полка. Это был крупный, высокий человек с головой, обвязанной черным платком, с большими черными глазами, сверкавшими огнем, и с пышными усами по кавказской моде. Во всей его наружности Никсу почудилось что-то отталкивающее, но он не мог отвести от незнакомца взгляда. А тот держал руку под шинелью и тоже смотрел на императора.

— Подойдите сюда! — властно крикнул Николай.

Человек вздрогнул и как будто вышел из оцепенения.

— Кто вы такой и чего желаете?

— Я был с ними, — дерзко ответил незнакомец. — Но, услышав, что они за Константина, бросил их и явился к вам.

Никс наклонился с седла и взял кавказца за руку.

— Спасибо, вы ваш долг знаете!

В момент прикосновения он вдруг ощутил, что секунду назад этот человек чуть не застрелил его. Якубович продолжал смотреть в лицо государя темными, как уголь, глазами. В это время со стороны строившегося Исаакиевского собора послышался дружный топот копыт. Конногвардейский полк скакал галопом и строился спиной к дому Лобанова. Тронув пятками бока лошади, император поехал к нему, чтобы поздороваться с людьми. Генерал Орлов отдал ему честь.

— Выдвигайтесь на площадь и перекрывайте соседние улицы.

Сделать это не составляло труда, поскольку пространство было сильно стеснено строительными заборами. Угол, образованный бульваром и берегом Невы, служил складом для камней, выгруженных с барж. Между кучами гранита и монументом Петра оставалось не более 50-ти шагов. В этот тесный туннель полк устремился по шесть всадников в ряд и встал двумя линиями. Его правый фланг уперся в памятник, а левый — в заборы. Бунтовщики были отсечены от всего света. Они сгрудились густой неправильно колонной тылом к Сенату.

Послышались выстрелы, и мимо на очумелой лошади пронесся генерал Воинов, пытавшийся было уговаривать солдат, но потерявший стремена. «Все последние назначения покойный государь сделал с большим умом!» — досадливо подумал Никс. Прямо под ноги его коню вылетел от толпы мятежников флигель-адъютант Бибиков, директор канцелярии Главного штаба. Кто бы мог подумать, что эта чернильная душа полезет в самое пекло! Ан вот. Разные бывают люди. Бибикова, конечно схватили и побили, он насилу вырвался и со знаками верности на физиономии прибежал сказать, что зверской толпой предводительствует князь Оболенский.

Государева рота Преображенского полка ушла занять Исаакиевский мост, отрезав сообщение с Васильевским островом. Тем временем прибыл генерал-адъютант Бенкендорф. «Слава тебе, Царица Небесная!» Его общество всегда создавало у Никса чувство безопасности.

— Я хочу рассмотреть положение мятежников.

— Будут стрелять.

Император проигнорировал слова Александра Христофоровича и поехал вперед. Бенкендорф двигался рядом. Их встретили пальбой. Солдаты целили выше голов. Но несколько пуль просвистели совсем близко. Если бы генерал не направил свою лошадь перед лошадью Николая и не потеснил ее боком, промаха бы не было. Пришлось возвращаться на Адмиралтейскую площадь, куда уже явился Михаил Павлович с остатками Московского полка, согласившимися принять присягу.

— Я слышал, что в Измайловском мятеж, — крикнул он.

Это резко меняло картину. Император до боли в ладонях сжал уздечку. Его бывший полк! Как ни больно слышать, а изволь действовать, исходя из выпавших карт.

— Генерал-адъютант Левашов, поезжайте к измайловцам и, если есть возможность двинуть их на улицу, хотя бы и против меня, выведите из казарм. Володя, — император повернулся к своему адъютанту Адлербергу. — Скачи к шталмейстеру, пусть готовит загородные экипажи для матушки и ее величества. Им надлежит отправиться под прикрытием кавалергардов в Царское.

Сам император развернул коня и поехал обратно на Дворцовую площадь. Надо было обеспечить Зимний от всяких неожиданностей. С ним двигались гвардейский и учебный саперные батальоны, но всадник отстал, хотя делать этого не стоило. Буквально через минуту он осознал свою ошибку. Не доехав до Главного штаба, Никс увидел бегущий толпой Лейб-гренадерский полк. Солдаты следовали со знаменами, но без офицеров и не держали строй. Беспорядок в их форме красноречиво свидетельствовал о том, что они вышли из повиновения.

Николай пустил коня вперед. Он собирался окликнуть их и выстроить. Это могло привести служивых в чувство. Не тут-то было.

— Стой!

— Мы за Константина! — прогремело в ответ.

— Если так, вот вам дорога, — император указал в сторону Сената.

Толпа гренадер пробежала с двух сторон от его лошади, не причинив никакого вреда. Хотя стукни кому-нибудь в голову, и Николая можно было поднять на штыки. Молодой император не знал, что лейб-гренадеры уже ознаменовали себя двумя подвигами, изрубив полковника Стюрлера и едва не заняв дворец.

Десятью минутами ранее Мария Федоровна и Александра видели через окно, как во двор вступил саперный батальон и выстроился колонной. В это время мимо дворца бегом двигались гренадеры.

— Почему они идут такой толпой? — спросила молодая императрица. — И все время кричат? Где их офицеры?

Матушка, мигом оценившая ситуацию, была крайне удивлена, когда увидела, что комендант на воротах пропускает мятежников во двор.

— Что вы делаете?! — воскликнула она, как будто ее могли услышать.

Позднее оправдывались, будто приняли лейб-гренадер за подкрепление, присланное императором. Такая неразбериха!

— Девочка моя, запомни: верные войска всегда ходят строем. А бунтовщики бегают и орут, — наставительно сказала maman. — Сейчас посмотрим, как поведут себя саперы.

Но саперам ничего делать не пришлось. Предводительствовавший гренадерами поручик Панов имел намерение ворваться во дворец и истребить императорское семейство. Он шел во главе и первым увидел саперов.

— Да это не наши! — удивленно закричал он и начал поворачивать товарищей. Те снова хлынули на площадь. Их никто не удерживал. Если бы саперы опоздали занять пост всего на несколько минут, судьба дворца была бы иной.

— Ваше величество, прибыли измайловцы. — К императору подскакал генерал-адъютант Левашов. — Они верны и стоят у Синего моста.

Никс поехал туда и, увидев спокойные лица, вздохнул с облегчением.

— Братцы, вас хотели очернить, но я не верил!

Громкое «ура» было ему ответом. Полк проследовал к дому Лобанова, окончательно замкнув окружение мятежников. Император же отправился к Семеновскому, который вывел генерал Шипов и построил на канале. Отсюда было хорошо видно, что среди восставших расхаживают люди во фраках. Тем временем на Сенатской появилась карета митрополита Серафима. Старец с крестом вышел из нее и двинулся в сторону бунтовщиков. Его никто не сопровождал.

— Дети! Здесь ли ваше место? Изменяете долгу! Служите ворам!

— Убирайся! Предатель! — из рядов полетели камни.

— Уходите, владыко! — крикнул князь Оболенский. — Не то начнем стрелять.

— В крест попадете. — Митрополит покачал головой и тронулся в обратный путь, показывая, что последний долг перед заблудшими исполнен.

— Я поеду к ним. — Михаил Павлович поймал лошадь брата под уздцы. — Те кто думают о Константине, послушают меня.

— Вон тем фрачникам больше мила его «жена Конституция», — отозвался Никс. Но отступил.

Миссия Михаила могла иметь успех. Матросы гвардейского экипажа стали слушать, но другие мятежники мешали им, перекрикивая царевича. А стоявший среди них Кюхельбекер взвел курок пистолета и прицелился. Он бы выстрелил, но трое моряков помешали ему, ударив по руке. Великий князь вынужден был ретироваться.

Погода с каждой минутой становилась все холоднее. Утром было сыро, а к полудню ударил морозец. Брусчатка обледенела. В третьем часу под густыми низкими облаками начало смеркаться. Крики и выстрелы со стороны мятежников делались все беспорядочнее. Из-за близкого расстояния многих в конной гвардии ранило. Пули перелетали через войска.

— Ваше величество, позвольте испробовать кавалерийскую атаку. — Алексей Орлов не слишком верил в успех предприятия, но еще хуже было ничего не делать. А положиться на артиллерию государь не хотел.

— Какая стрельба, ей-богу! Кругом толпа горожан!

Застучали копыта, разбивая тонкую корочку льда. Но кони, не перекованные еще по-зимнему, поскальзывались и падали. Тех немногих, кому удалось врезаться в шеренгу московцев, встретили штыками. Орлов и Бенкендорф оба ходили в атаку вместе с кавалергардами, но ничего не добились.

— Нельзя терять ни минуты! Нужна картечь! — Возле Николая гарцевал генерал Васильчиков. Старая гвардия явилась вся и смотрела на дело куда спокойнее новых назначенцев. — Отдайте приказ артиллерии.

Николай колебался. Он знал, что рано или поздно придется пойти на это. Но оттягивал момент.

— Вы хотите, чтобы я пролил кровь в первый день царствования?

— Тогда он будет последним.

Николай отъехал вместе с Михаилом к забору, чтобы посоветоваться. И в это время сверху рабочие, строившие Исаакий, скинули на них бревно. Братья едва успели дернуть лошадей за поводья, заставив отскочить в разные стороны. Их обдало брызгами грязи.

— Если чернь присоединится, войска будут в трудном положении! — прокричал Рыжий.

С площади опять долетело: «Ура Константину!»

— Они хотят Константина? — решился император. — Так узнают Николая.

Одно орудие легкой пешей батареи было послано с Михаилом. Три других поставлены перед Преображенским полком. Никс еще надеялся, что эти приготовления напугают мятежников. Красавчик Сухозенет прокатился к их шеренге, предупредив:

— Будем стрелять!

Ему ответили криками «ура» и залпом. Тогда последовал приказ: «Пли!» Первый выстрел дали поверх киверов. Картечь ударила высоко, в стену Сената. Восставшие не двинулись с места и ответили беглым огнем.

— Да что у них, голов, что ли, нет?! — рассердился Бенкендорф.

— Сейчас не будет! — отозвался Сухозенет. — Хватит в игрушки играть. Мои артиллеристы и так ни черта не видят!

Действительно, с каждой минутой становилось все темнее. Скоро пришлось бы палить наугад. Второй и третий выстрелы ударили в самую середину толпы. Похоже, этого никто не ожидал. Мятежники рассыпались, спасаясь по Английской набережной и по Галерной улице, многие бросились на лед Невы. К счастью, он был крепок. Конная гвардия преследовала бегущих. Часть бунтовщиков начала было выстраиваться на реке, но по ним дали залп, и строй распался.

— Все кончено. — Бенкендорф подъехал к государю.

— Горожан… на ваш взгляд… много?

— Задело, — хмуро отозвался генерал. — Человек шестьсот будет. Может, больше.

Николай перекрестился.

— Какое несчастное начало.

— Поезжайте во дворец. — Александр Христофорович мял поводья. — Осталось собрать разбежавшихся. Четырех эскадронов конной гвардии хватит.

Едва начало смеркаться, как в маленьком кабинете вдовствующей императрицы опять появился принц Евгений. Его трясло.

— Все плохо. Большая часть войск отказывается повиноваться. Полки отпадают один за другим. Это катастрофа!

Странно было наблюдать в таком состоянии человека воевавшего, не без опыта командования и согретого лучами славы. Но, как видно, бой с неприятелем — одно, мятеж — другое. Откровенный ужас застыл на лице принца.

— Ступайте прочь! — прикрикнула на племянника Мария Федоровна. — И не пугайте моих внуков.

Со стороны Сената послышался артиллерийский залп. Женщины упали на колени, маленький Саша, незадолго до того приведенный к матери, тоже.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! — быстро-быстро твердила императрица. — Саша, проси за папу. Проси за папу!

Донеслось еще четыре или пять выстрелов. Наконец вернулся Лоло Ушаков и, задыхаясь, сообщил, что мятежники обратились в бегство.

— После первого залпа многие встали на колени и их не задело. Но много и убитых.

Мария Федоровна издала горлом сдавленный хрип.

— Русские русских же…

— Государь! Смотрите, вон он на лошади! — адъютант с восторгом тыкал пальцем в стекло.

Дамы кинулись к окну. Николай уже въезжал во двор. Потом взошел по маленькой лестнице. Было слышно, как он внизу отдает распоряжения. При звуке его голоса сердце едва не выпрыгнуло у Александры из груди. Она выбежала навстречу и заревела в голос, когда муж обнял ее. У него было какое-то не такое лицо.

— Милорадович смертельно ранен. Возможно, даже умер, — отрывисто сказал Николай и, заметив, что Саша плачет, поднял его. — Стыдно, сударь. Вы не дитя.

Он понес сына вниз во двор к саперному батальону.

— Я не нуждаюсь в защите. А наследника отдаю под вашу ответственность.

Старики-ветераны приняли мальчика на руки.

Расставлялись войска для охраны дворца и города. Государь еще раз объехал части. Благодарил. Узнавал новости.

Нужно было идти в церковь. Хотя вместо двух пробило семь. Придворное общество ожидало императорскую фамилию более пяти часов. Александра, как была в утреннем платье, прошла через передние комнаты. Огромная толпа расступалась перед ней, давая дорогу. У себя ее наскоро переодели в белое русское платье из крепа. Вернулся Николай. Он не выглядел усталым. Возбуждение дня не давало ему почувствовать утомления. Александра смотрела на мужа совершенно новыми глазами. Об руку они вышли в зал. Все склонились перед ним. И, ведя супругу, молодой государь вступил в церковь, куда так недавно его почти втолкнул Милорадович. Тогда многие из тех, кто сейчас смиренно опускал голову, готовы были потягаться с ним за власть. Один день. «Аз есмь пастырь добрый…»

Митрополит встретил их с крестом и святой водой. Саша стоял рядом с родителями впервые в орденской повязке. Певчие затянули «Тебе Бога хвалим». Николай снова почувствовал спиной взгляд, чуть повернул голову и, как несколько дней назад, встретился глазами с Жуковским. Они опять думали об одном и том же: благодарственная песнь не за новое царствование, а за спасение от смуты. Служба была краткой. Когда вернулись к себе и закрыли дверь, Александра ощутила огромную слабость, точно на нее уронили кусок листового железа. Она ничего не ела в течение дня и не могла сейчас. Никс уложил жену на большой кровати и позволил детям сползтись к ней.

— Спите! Я буду заходить вас проведать.

Перекрестил и ушел. Александра опустила голову на подушку и заплакала, не стесняясь малышей. Ее Николай был скован, не слишком уверен в себе и добр, добр, добр…

Мороз на улице крепчал. Город был наводнен войсками и разделен на квадраты бивуаков. Полиция при свете факелов и костров очищала Сенатскую площадь от трупов. Еще никому в голову не приходило соскребать с тротуаров застывшую кровь. Руки-ноги бы собрать, да сложить в сани. Вереницы возков, телег, розвальней, а на них не прикрытые рогожей люди ли, куски ли людей — не поймешь.

Бенкендорф, проезжая верхом по набережной в сторону Галерной, остановил квартального надзирателя.

— Что, братец, много?

Теперь, когда все лежали, площадь, еще час назад такая шумная, выглядела иной. Квартальный перекрестился. Хоть и служака, а не военный, привычки нет.

— Страх, ваше высокоблагородие! Трупы, снег весь перемят. Живых подбираем. На стон. Кому руку оторвало, кому бок пробило, кому челюсть вывернуло. Некоторых толпа совсем раздавила, кишки наружу, лицо, как блин.

— Сколько на погляд будет?

— Да за тысячу. Еще вон с деревьев и со стен не снимали.

Поблагодарив квартального, Александр Христофорович поехал дальше. Ему вспомнилось это место во время наводнения. Были ли среди убитых сегодня те, кого он спас тогда? Праздные мысли. В теперешнее время они не к чему. Но щемило сердце. Не на поле боя, не в чужом краю. И страшно подумать, что еще четыре года назад он предупреждал об этом покойного государя. Уже тогда было ясно…

На зданиях вокруг окна до верхних этажей были забрызганы мозгами и кровью. В нише на стене Сената прежде стояли Весы Правосудия. Туда забрался народ, чтобы лучше видеть творившееся на площади. Первый залп картечи, такой мирный, по мысли государя — поверх голов мятежников — попал по зевакам. И теперь на чашах остались чьи-то ноги, а выше пояса туловище было снесено. На одном фонарном столбе развевался клок волос, на другом — оторванное ухо.

Бенкендорф погрузился в мрачные мысли. Его трудно было удивить кусками человеческих тел. Но менее всего хотелось продолжения. То, что произошло сегодня — конец или начало? Полыхнет ли в Москве, Киеве, Варшаве? Юг, 2-я армия, Тульчин. Что будет там? Тьма, озаренная огнями костров и наполненная криками часовых, не внушала спокойствия.

Глава 12

Черниговский полк

1 января 1826 года. Одесса.

— Когда же государь начнет нас щадить, а мудаков вешать?!

Казначеев вздрогнул и поднял голову от еженедельной сметы. Его сиятельство позволял себе подобные словеса крайне редко. Кажется, в последний раз… в Мобеже, шесть лет назад, когда узнал о расформировании корпуса. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы поколебать всегдашнюю графскую доброжелательность.

Начальник канцелярии молча смотрел в лицо генерал-губернатора, ожидая пояснений. Михаил Семенович встал, пересек кабинет и положил перед полковником только что распечатанное письмо от Бенкендорфа.

— Прочтите от сих до сих. — Палец наместника показал строки. Граф ни на секунду не усомнился в том, что глаза Казначеева не осмелятся выхватить ничего сверх дозволенного. Впрочем, все послание Шурки было посвящено описанию рокового дня.

— Такие дела, Александр Иванович, — молвил Воронцов, когда начальник канцелярии дочитал до конца. — Тысяча двести убитых. Многие из толпы. К чести государя, он до последней минуты старался кончить миром. Надобно благодарить Бога, если Петербургом окончится.

Казначеев был совершенно оглушен новостью. «Хорошо, что мы далеко!» — вертелось у него в голове. Но граф бросил:

— Все это нас непосредственно касается. Вторая армия — рукой подать. Катакомбы вы помните. Держите известия в секрете. Нам велено арестовать полковника Липранди.

— Липранди? — не поверил ушам Казанчеев.

Граф поморщился.

— Думаю, на него нет ничего серьезного. Пока жил в Кишиневе, хороводился с недовольными. Но потом отстал от этих знакомств. — Михаил Семенович бросил на собеседника быстрый испытующий взгляд. — Пошлите кого-то, кому доверяете. А лучше поезжайте сами. Но непременно с тем, чтобы взятие под стражу произошло на другой день, после известия об аресте. Вы меня поняли?

Казначеев кивнул. Куда понятнее? Если у Липранди есть компрометирующие бумаги, он успеет их сжечь.

Во дворе послышался звон колокольчика, и новый курьер явился под своды канцелярии. В его сумке были сплошь обычные бумаги, но он гнал от самых Ясс и, едва переводя дух, брякнул:

— Черниговский полк взбунтовался. Идет на Белую Церкву!

Граф побледнел. Потом посинел и даже как-то опал с лица. Известное дело, ее сиятельство с детьми была у матери.

— Александр Иванович, мне нужно ехать, — сдавленно проронил Воронцов.

Казначеев встал, намереваясь в крайнем случае заслонить собой дверь.

— Нельзя этого делать. У вас с собой нет воинской команды…

— Верные войска уже выступили, — встрял курьер, нутром чуя особую важность темы.

— Да пока войска… — вспылил наместник.

— Но что вы можете один? — Казначеев понимал, что это не довод.

Граф прижал пальцы к вискам.

— Я успею их вывезти. Мятежники идут медленно: пьют и грабят.

1–3 января 1826 года. Село Трилесы — Село Ковалевка.

Если человек с детства похож на Наполеона, рано или поздно он попытается оседлать революцию. Подполковник Сергей Муравьев-Апостол смотрел в забранное деревянной решеткой окно гауптвахты. Накануне он с братом Матвеем дал полковому командиру Густаву Гебелю взять себя под стражу. Это ненадолго, всего несколько часов, твердил Сергей Иванович. Когда они узнали о готовящемся аресте, хотели покончить с собой. Но Михаил Бестужев умолил их не совершать глупостей.

— Вас освободят. Потерпите!

Так и вышло. За 25 рублей унтер-офицер Григорьев растворил окно темницы. В это время из-за стены уже доносились крики и звук потасовки. Несколько младших офицеров напали на Гебеля. Сергей выпрыгнул на землю и, пробежав по двору, вломился в сени. Поручик Щепилло, совсем молоденький мальчик, только с перепугу решившийся на злодейство, ударил полковника штыком в живот. Гебель устоял на ногах и, что самое ужасное, видимо, не осознал боли. Он продолжал увещевать нападавших:

— Господа, оставьте свои преступные намерения. Братья Муравьевы взяты под стражу по приказу государя…

Полковник не договорил. Прапорщик Соловьев сзади схватил его за волосы и повалил на пол, а другой — Кузьмин — вскочил на Гебеля верхом, и втроем они наносили ему удары чем попало. Сергей Иванович поднял брошенное Щепиллой ружье и несколько раз стукнул полкового командира прикладом по голове. Только так можно было прекратить сопротивление. Соловьев распахнул дверь, выпуская Матвея.

Увидав распростертое тело, тот отшатнулся и только мог произнести побелевшими губами:

— Что вы наделали?

— Ничего, — отозвался Кузьмин, зло стрельнув на старшего из Муравьевых глазами. — Вы звали нас к восстанию. Говорили о Риего! Мы рискнули головами. Ведите на Москву!

— Кто уверял: революция будет сделана военная, без малейшего кровопролития? — прошипел Матвей, схватив брата за руку.

Еще вчера Серж рассуждал уверенно и благородно:

— Три сотни человек прошли из Андалузии через всю Испанию, созвали парламент и восстановили конституцию. Неужто целый полк не дойдет до Киева и столицы?

— Из тебя такой же Риего, как и Наполеон! — Матвей в сердцах отвернулся. — Одни семейные чувства заставляют меня за тобой следовать.

Из села Трилесы, где квартировала 5-я рота, Сергей в сопровождении мальчишек Щепилло и Соловьева отправился в ближнюю деревню Ковалевку, чтобы уговорить гренадер из 2-ой роты присоединиться к мятежу. Между тем Гебель, придя в себя, сумел выбраться из гауптвахты и пополз домой, оставляя на снегу длинный кровавый след. Его могли добить. Но, поскольку был он человек невредный, служивые дали ему благополучно сокрыться из глаз за плетнями. Там обнаружила мужа госпожа Гебель и с помощью двух старших детей доволокла до дому. Третий младенец был еще мал и делу пособить не умел, а четвертый и вовсе находился в утробе. Ни полкового лекаря, ни даже фельдшера — все попрятались. Полковница сама обмыла и забинтовала восемь колющих ран, положила сердечного под образа и села у окна ждать продолжения.

— Уходите, — через силу шептал муж. — Скройтесь.

Но негде было скрываться и некуда идти.

Ранним утром две роты маршем вошли в Васильков, где стоял весь полк. Впрочем, это была не совсем правда. Когда головные вступали в штаб-квартиру, многие еще растянулись в пути, а иные и не думали двигаться из Трилес и Ковалевки. Разом сыскали где опохмелиться и на призыв подполковника по примеру испанских братьев добыть себе вольность отвечали нагло и развязно:

— Тута погуляем!

Сергей Иванович чувствовал, что мир плывет у него перед глазами. Он видел войну, помнил, на что она похожа. Пятнадцати лет от роду бежал на фронт, а через два года закончил заграничный поход в чине штабс-капитана. Носил три ордена и наградную золотую шпагу «За храбрость». Что изменилось? Стало не так? Раньше солдат сдерживал страх наказания. Теперь он исчез. Сергей впервые в жизни осознал, что и на него могут поднять руку. Свои. Пропасть между ним и пьяным вахтенным исчезла.

Сначала он гнал черные мысли. Надеялся: дисциплина остального полка повлияет на распоясавшихся. Для похода нужны деньги. Казна, конфискованная в цейхгаузе, составила десять тысяч рублей. На это можно гулять, и не всем понравилась идея куда-то идти. Только на марше служивые могли очувствоваться. Даже вразумление словом Божьим прошло даром. Двести рублей Сергей заплатил полковому священнику за то, чтобы тот прочитал перед полком «Православный катехизис» сочинения самого Муравьева.

— Серж, умоляю, не нужно перевирать священные тексты. — Матвей считал предприятие несбыточным от начала до конца.

Но алчный попик уже соблазнял малых сих:

— Для чего Бог создал человека? Для того чтобы он был свободен и счастлив. Почему русский народ несчастен? Потому, что цари похитили его вольность. Что святой закон повелевает делать русскому воинству? Раскаяться в долгом раболепии и ополчиться против тиранов…

«Катехизис» был длинный. Солдаты зевали. А по окончании окружили сидевшего на коне подполковника:

— Теперь можно маленько пограбить? В пяти верстах имение пана Руликовского Мотовиловка, вот бы туда!

Туда и пошли. Кто ж их остановит? А по дороге увлеклись погромом в шинках и насилием над жидовками. Дело нехитрое, веселое и весьма способное.

Сергей Иванович ехал верхом и видимым образом ни во что не вмешивался. Он ли вел полк? Полк ли вел его? Погрузившись в себя, мрачно взирая вокруг, подполковник недоумевал. Неужели испанцы творили то же самое? Или их офицеры были менее щепетильны? Или… нет, невозможно! Только наши способны превратить в свинство самое высокое, самое святое дело!

— Вот твое искупление, — молвил Матвей.

Серж ничего не отвечал. Братья скакали молча. Только 19-летний Ипполит все норовил вмешаться, удержать солдат, запретить, остановить, решительно воспрепятствовать… Подполковник позвал его.

— Никуда не суйся. С тобой могут обойтись грубо.

— Но как же? Ведь они, погляди… Я не понимаю, Сергей, почему ты им позволяешь?!

— Я не позволяю. — На Сергея Ивановича было страшно смотреть. Выходит, Гебель и все эти люди, которых они столько лет презирали за невежество, правы? Нет, нет. Бог судит по намерениям, а не по поступкам. Можно с самыми лучшими намерениями сделать много зла. И с самыми порочными добиться доброго…

…Когда-то он был совсем маленьким. Когда-то учился в закрытом французском пансионе. Однажды туда приехал Бонапарт, быстро прошел по классам, скользнул глазами по детским головам.

«Кто этот мальчик? — Палец в белой перчатке указывал на Муравьева. — Я мог бы поклясться, что он мой сын!»

Императора французов разубедили, говоря, что ребенок из далекой России. Но кто разубедит самого Сержа?

Вокруг творилось невообразимое. Топая через Ковалевку, 2-я рота избила еврея-арендатора, который в прошлом году имел дерзость жаловаться на воровство яблок. Подойдя к трактиру Иося Бродского, вытребовали у козлобородого владельца 360 ведер водки и начали ими обливаться. В Мотовиловке ободрали барский дом так, точно штоф со стен мог им на что-то сгодиться. Ходили по комнатам без штанов и били зеркала. Потом пошли по селу безобразить и вломились в хату крестьянина Зинченки, откуда вся семья сбежала на огороды. В доме под образами остался только дед, преставившийся накануне. Тот был обряжен в белую рубаху и сверху покрыт полотенцем. Спьяну покойника обобрали до нитки, стащили одежду и вынесли с собой из хаты танцевать. У вдовы Дорошихи украли старый кожух, а у жены Абеля Солодова вырвали из ушей золотые сережки с жемчугом.

Насилу выскреблись из Мотовиловки. Не прошли и полдороги до деревни Пологи, как навстречу попались парные сани пани Зелинской. Ее кучер, сметливый мужик, придержал вожжи:

— Это что ж за войско марширует? Уж не то ли, что изрубило своего полковника?

— Поворачивай!

Вертанулись вбок, но завязли в глубоком сугробе. Первые две роты, что шли под командой офицеров, только посмеялись, но не сделали ничего дурного. За ними же нагрянули мародеры, которые отдули кучера палками, а пани задрали юбки.

Уже в Мотовиловке было ясно, что нижние чины вышли из повиновения. Если утром первого дня Сергей Иванович еще думал, что руководит восстанием, то уже к вечеру не знал, как вырваться. Ко 2 января полк истаял наполовину.

— При таком дезертирстве мы не то, что до Киева, до Белой Церкви не дойдем, — вздохнул Матвей.

— Где же войска, которые должны присоединяться к нам по пути? — Иногда восторженная горячность Ипполита заставляла его ненавидеть.

Но сейчас Сергей Иванович пребывал в таком подавленном состоянии, что почти не реагировал на происходящее. Его движения были замедленными, казалось, он даже говорил через силу. Поэтому, когда 3-го пришли известия, что между Устимовкой и Ковалевкой движутся правительственные части, подполковник будто не расслышал. Еще можно было уклониться, уйти в сторону, обогнуть… Что толку? Солдаты все равно идут туда, куда хотят. Есть один способ остановить эту распоясавшуюся банду — вывести под картечь.

Чистое поле. Впереди маячит отряд с пушками. Глубокий снег мешает движению. Вражеская линия совсем близко, и сухопарый генерал машет белой перчаткой. Выстрел. Еще один. Ядро летит совсем низко над головами. Ударяет за спиной. Залп картечью кладет на месте несколько человек.

Только тут Сергей Иванович пришел в себя.

— Не стрелять! Ружья в козлы!

Некоторые повиновались. Другие недоуменно смотрели на командира, не зная, что он намерен делать. Муравьев достал белый платок, и тот, как голубь, затрепетал в воздухе.

— Я виноват перед вами! Успех невозможен. Я вас обманул.

Новый залп картечи ударил в первую линию, накрыв находившегося перед ней Сергея. Он рухнул, не видя, что Ипполит в отчаянии выхватил пистолет и, приставив себе к сердцу, спустил курок. В контуженной голове звучала, резонируя, только одна фраза: «Кто этот мальчик? Я мог бы поклясться, что он мой сын!»

4 января 1826 года. Белая Церковь.

Зимняя степь — ад на земле. Январь не тот месяц, когда юг демонстрирует свои преимущества. Где-нибудь под Москвой или Калугой и приветнее, и теплее. А здесь лишь ветер с татарской саблей, и дорога — не приведи бог! Для саней мало снега, полозья соскальзывают на заледенелые комья грязи. Для колес — ухабы после осенней распутицы, точно ребра дохлой лошади. Тряска вынимает душу.

Трое суток, против прошлогодних двух, Воронцов добирался до Белой Церкви. Все проклял. Рычал на увязавшегося с ним Казначеева. Бранил кучера. И молился, только бы не столкнуться с мятежными частями. Поначалу-то граф хорохорился:

— Я умею говорить с солдатами! Они меня послушают…

Но сам же в душе понимал: бунтовщики уже не первый день как преступили присягу. После грабежа и насилий, после того, как изрублен полковой командир, на милость им рассчитывать не приходится. Только в бега. А перед тем как следует покуражиться. Видел он в войну мародеров, и своих, и чужих. Казачки, бывало, чинили не меньше разорения, чем французы. Слышно, Мотовиловку-то не пощадили.

Наконец стали попадаться перелески, лощины, заросшие бересклетом. Потом во всю ширь и мощь развернулись сады, занесенные снегом. Леса, а не сады! Мятежники здесь, конечно, не прятались, но что если к бунту примкнули крестьяне? Самое им место хорониться за деревьями. Вот возок взлетит на холм, и оттуда откроются обугленные руины усадьбы… Но ветер не пах гарью. Дорога к имению не была истоптана и унавожена. По обочинам не валялась рухлядь. Впору бы перекреститься, но сердце щемило от предчувствий.

Хлестнув лошадей, кучер выправил на гребень косогора. Усадьба лежала внизу, как на ладони. Барский дом с гульбищем. Службы. Бани. Каретные сараи. Ни одной живой души. Ни звука. Хотя по виду — грабежей не было.

— А где дым-то? — Первым подал голос Казначеев. — Не топят.

— Ушли, что ль, куда? — Кучер надрывно вздохнул. — Лошадям бы роздых дать.

Воронцов без дальнейших слов хлопнул его ладонью по спине. Мол, поезжай. Там посмотрим. Подкатили к запертым воротам.

— Есть кто живой?!

Молчание.

— Живые есть?!

Отсюда было плохо видно, но, казалось, за темными окнами дома что-то двигалось.

— Открывайте!!! — не выдержав, закричал Михаил. — Именем государя я приказываю открыть. Или будете отвечать по закону.

Дверь на гульбище не без натуги поддалась. С притолоки упала шапка снега. Знать, давно залегли. Носа на улицу не казали. Воронцов прищурился. В последнее время глаза у него болели все чаще. А сейчас ослепительно белый наст отражал солнце. Кто-то стоял на крыльце. Грузная фигура, гренадерский рост. Александра Васильевна? Старуха Браницкая была в лисьем тулупе и опиралась на… ружье!

— Эй, вы, олухи царя небесного! — зычно гаркнула она. — Отворяйте, кому говорят! Хозяин приехал!

Белая Церковь не принадлежала Воронцову. Но то, что теща числит его наравне с сыновьями, тронуло Михаила.

Створки долго не раскрывались. Снегу-то! Снегу! Потом два холопа прыснули в стороны. А кучер хлестнул лошадей, направив возок во двор. К этому моменту остальное семейство высыпало на крыльцо. Лиза, две ее сестры, две невестки, шесть человек внучат. Все затаились под усталыми крыльями Александры Васильевны.

Графиня издала сдавленный вскрик и побежала к мужу. Она всегда так удивлялась ему, точно не чаяла встречи.

— Миша, зачем? Ведь опасно…

— Я вас увожу в Одессу. Собирайтесь скорее! Этот полк…

— Да уж побили смутьянов! — крикнула с крыльца Александра Васильевна. — Вчера. Канонада аж здесь слышна была. Слава богу, не добрались до нас. А в Мотовиловке что делалось!

— Так для чего же вы сидите взаперти? — опешил Воронцов, которому было обидно, что он опоздал.

— Мало ли. — Старуха спустилась с крыльца и тоже шла к нему. — Дай-ка я тебя обниму, голубчик. Даже в карты не гадала, знала, что примчишься. А как бы ты с ними степью встретился?

Они вошли в дом. Стылый и неприютный, за исключением одной комнаты, где ютилось семейство.

— Чай, половина от того полка по окрестностям разбежалась грабить, — пояснила хозяйка. — Дизинтиры. Что крестьяне против них? Вот мы и решили запереться и сидеть тише воды, ниже травы. Авось, пронесет.

— Скоро шайки выловят, — пообещал Михаил. — Но я вас все равно забираю. Нет гарантии, что завтра еще какой-нибудь дурак-полковник не взбунтует солдатню.

— Так тому и быть, — согласилась теща. — В Одессе-то у тебя, небось, спокойнее?

Воронцов не дал бы голову на отсечение, раз в самом Петербурге сделалась революция.

— Если что, я вас посажу на яхту и отправлю к отцу в Англию.

— По заледенелому морю! — рассмеялась Александра Васильевна. — Полно, зятек. Мы с тобой останемся. Даже если в Одессе начнется мятеж. — Она повелительно глянула на дочерей. — Поторапливайтесь.

Часа через три, не раньше, были готовы еще два возка и громадный рыдван старой графини, в котором пол отапливался при помощи металлических ящиков, куда клали горячие угли. В это чудо света, некогда подаренное Александре Васильевне самой Екатериной, посадили детей. Почти ничего с собой не взяли. Только еду, воду и сменное белье. Накидали внутрь шуб, обернулись пуховыми платками и — в путь.

— Я знала, что ты приедешь. Боялась очень. — Лиза хотела бы остаться в возке с мужем, но, по требованию доктора Хатчинсона, пошла к детям в рыдван. Она снова была беременна. Законный плод их примирения прошлой весной. Александрина, Семен, Соня и вот теперь, если Бог даст мальчика, Миша. Графиня заранее оговорила это имя. Ей надоело тешить родственников.

— Ладно, пусть будет в честь прадедушки-канцлера, — смутился муж.

— В честь тебя.

Ночь на 15-е декабря 1825 года. Санкт-Петербург.

Внутренние комнаты были похожи на бивуак. Беспрестанно являлись посыльные с донесениями от Васильчикова, Орлова и Бенкендорфа. Спать Никс не мог. Он оставался в том же мундире, в который облачился утром, но и переодеться сил не хватало. Прилег на полчаса на стоявший в коридоре диван, закрыл глаза и тут же открыл. Возбуждение пружиной сжимало внутренности.

Уже приводили арестованных. Генерал-адъютанту Толю было поручено снимать показания. Вскоре его сменил Бенкендорф. Он расположился на софе возле маленького столика под портретом покойного императора. Считалось, что смотреть в лицо Александру Павловичу бунтовщикам будет стыдно. Из первых же допросов выяснилось, что командовать восстанием надлежало князю Трубецкому, но тот куда-то запропастился.

— Постойте, да я его видел! — воскликнул Николай.

И не он один. Многие говорили, что во время заминки на Сенатской Серж выглядывал из-за угла Главного штаба, точно проверяя, сколько собралось войск. Кинулись искать злодея. Но ни дома, ни у отца жены графа Лаваля его не оказалось. Зато обнаружили в кабинете обрывок листка с планом действий на 14-е число. Когда Трубецкого привезли, Никс уже терял терпение.

— Не усугубляйте своей вины. Расскажите все честно. Дайте мне возможность вас пощадить.

— Я ничего не знаю. — Голос Сержа звучал дерзко, хотя в лице не было ни кровинки.

Николай сунул арестанту под нос бумажку.

— Это ваш почерк?

Князь покачнулся и упал бы в обморок, если бы его не подхватили под руки. Бенкендорф начал допрос. Трубецкой говорил долго, путано, называя фамилию за фамилией. В какой-то момент тошнота подперла под самое горло императору, и тот вышел на лестницу. С трудом перевел дыхание, прислонился лбом к ледяному стеклу.

— Мое намерение, — сказал он Александру Христофоровичу, когда «диктатора» увели, — не искать виновных, а дать каждому шанс оправдаться. Если на человека укажут один раз, вполне возможно, это из личной мести. Отпускайте под честное слово. Если же и дальше о нем пойдет речь, тогда ничего не поделаешь.

Генерал внимательно посмотрел в лицо государя. Оказывается, его совсем не знали.

— Слишком щедрый подарок для такой публики.

— Нет. — Никс покачал головой. — Будет море грязи. И толпы оговоренных.

Начало января 1826 года. Варшава.

«Ваша воля исполнена, я — император. Но какой ценой? Ценой крови моих подданных!» Николай писал в ночь с 14 на 15 декабря. Его слова походили на упрек. Но цесаревича задело другое. Как быстро Никс научился называть подданных своими!

Известие о мятеже как громом поразило варшавского сидельца. Нет, он, конечно, предвидел нечто подобное. Потому и не решался ехать. Но исход оказался неожиданным. Младший брат подавил бунт. Не наоборот. Не так, как уверяли тайные доброжелатели. Они гарантировали, что никаких самоуправств не будет. Что жизни императорской семьи ничто не угрожает. Что если Константин повременит, он сможет явиться в столицу новым государем с новыми законами. А если поторопится, то мятеж, который давно назрел, обернется против него. Цесаревич еще собирался поломаться, когда победители, отстранив брата, обратятся к нему с призывом. Константину вовсе не хотелось оказаться в их руках заложником без защиты и реальных полномочий. От подобной участи гарантировали войска, которые великий князь привел бы с собой из Польши…

Но все рухнуло. То ли Никс оказался проворнее. То ли столичный гарнизон не настолько наводнен заговорщиками. За тысячу верст трудно судить. Младший брат надевал корону. «Ценой крови моих подданных!»

— Моих подданных! — Константин фурией пронесся по лестнице, застал в гостиной княгиню Лович, проверявшую у Павлика математику. Трубно изрыгнул: — Жансю! — и рухнул на диван.

Мальчика немедленно увели, а Жаннета схватила стакан воды, бросилась к мужу и начала опрыскивать его, как воротничок во время глажения. Из его сбивчивого рассказа она поняла только, что в Петербурге мятеж, там стреляли, погибли люди, раскрыт какой-то заговор, и это может затронуть Варшаву. Приписав крайнее возбуждение супруга ужасу перед грядущими арестами подчиненных, добрая женщина взялась его утешать. И только тут Константин Павлович осознал весь трагизм своего положения.

Да, Николай писал нечто подобное. Начато следствие. Реестр подозреваемых, которые служат в Польше, будет ему выслан. Поняв, что с этой минуты он еще и главный следователь — в стране недовольной и близкой к неподчинению, — цесаревич загрустил. А когда через несколько дней узнал из петербургской почты, кого он должен взять под стражу, остатки волос на его голове зашевелились. Эти люди могли много интересного рассказать о нем самом.

Одесса.

Каролина Собаньская подобрала косу шпильками и скользнула на диван к Витту.

— Ты проиграл?

Начальник южных военных поселений поморщился.

— Тот, кто играет сам с собой, не проигрывает. Он лишь переворачивает доску.

Графиня не могла не отдать должного выдержке любовника. Все летело в тартарары. До мелочей просчитанный план оказался смят и растоптан. Правительство одержало верх. И в Петербурге, и на юге. При таком раскладе выступления в Варшаве и Москве становились сомнительны. Неужели члены тайных обществ годами не занимались ничем, кроме разговоров?

— Как ты теперь поступишь? — Каролине вовсе не улыбалось идти под венец с каторжанином. Если ее прекрасного Иосифа зацепит следствие, она потеряет все.

— Я уже поступил. — Витт усмехнулся. — К счастью, император Александр всегда доверял мне щекотливые миссии. Об этом знает его преемник. На вопросы о моих делах с заговорщиками я без тени лжи стану отвечать, что выполнял приказы покойного монарха.

— А если Николай тебе не поверит? — поддразнила Собаньская. — Или потребует доказательств?

— Было бы полезно отвлечь внимание от моей скромной персоны рыбиной покрупнее.

Каролина склонила голову на плечо и доверительно взяла покровителя за руку.

— Думаю, мое сообщение о братьях Раевских не лишено смысла. — Она встала, прошла к бюро и вынула из ящика два листа бумаги, исписанных аккуратным почерком. — Александр так ненавидит Воронцова, что на следствии обязательно начнет топить его. И вольнодумные разговоры, и покровительство опальным, и ругань правительства… За графом много чего есть. А тут, глядишь, в общем хоре и Ланжерон с Гурьевым разговорятся. Разве я не умница?

Витт поцеловал Собаньскую в лоб. Его восхитило изящество интриги, благодаря которой брали отставного полковника, а в сетях оказывался генерал-губернатор.

Весна 1826 года. Петергоф.

Май в Петербурге — совсем не то, что на юге. Под окнами наместнического дворца уже полыхали розы. Уже каштаны тянули к небу белые свечки. Уже по балкам, сползавшим к морю, отцвела черемуха, наполнявшая воздух медовым дурманом. Само море казалось теплым, хотя лезть в воду никто бы не отважился, кроме портовых мальчишек. И те — на спор. А северная столица все куксилась и морщилась от дождей. Насилу-то сошел снег, насилу-то развиднелось небо и в руках у торговок появились сомнительные букетики, больше похожие на пучки укропа.

Император затребовал генерал-губернатора в Петербург, подписав указ о назначении его членом Государственного совета. Честь немалая.

— Вы уже знаете, что ваше имя встречается в следственном деле?

Николай Павлович удостоил Воронцова личной встречи в Петергофе, куда перебралась августейшая семья. Мужчины шли по липовой аллее вдоль моря. Листва едва опушила ветки великанов, и казалось, они покрыты тончайшим облаком зеленого газа. Сильный ветер с воды грозил развеять его.

— Называют вас, Ермолова, Мордвинова, Сперанского, Киселева… — Царь испытующе смотрел в лицо гостя.

Михаилу Семеновичу стало не по себе.

— Рядовых членов завлекали в заговор именами заслуженных людей. Но в том-то и вопрос, почему вашим именем можно было завлечь?

Воронцов передернул плечами.

— Судить вам, государь. Я своему долгу не изменял.

— Но у вас репутация фрондера.

«А у вас грубияна!» — Граф не сказал этого вслух. Но Никс почему-то догадался.

— Я привык говорить прямо. Это мне вредит.

— Я же привык говорить, исходя из пользы службы. Что не всем нравится.

Воронцов чувствовал, что сейчас император решает вопрос: оставить его на прежней должности или нет.

— Я поясню, к чему мои вопросы, — сказал Николай. — Генерал Витт, прибывший в Таганрог незадолго до смерти моего брата, указал на вас как на сообщника злодейства. Заговорщики рассчитывали, что во время мятежа вы перейдете на их сторону.

Повисла пауза.

— У Витта есть причины желать моего устранения, — проронил сквозь зубы Михаил.

— Я знаю, — невозмутимо подтвердил собеседник. — Но вот что худо. Статский советник Вигель доносит из Кишинева, что при аресте полковника Липранди вы позволили ему уничтожить все бумаги.

— Я не верю, что он виновен, — отрезал Михаил Семенович.

Николай сдержанно рассмеялся.

— Вам невредно будет посидеть на следствии, послушать этих людей. Кстати, один из них, Кондратий Рылеев, утверждает, что общество образовалось тогда, когда вы сделали предложение покойному императору об освобождении крестьян.

— Ваше величество, — Воронцов не выдержал, — я никогда не состоял в тайных союзах. Но как пять лет назад, так и сейчас, мое мнение о крепостных не изменилось. Если за него угодно привлечь меня к суду…

— Не угодно! — Никс затряс рукой. — Крепостное право — зло, для всех ощутимое. Однако если забрать крестьян у помещиков даром, разорятся дворяне. Если возложить выплаты на хлебопашцев, придет такая нищета, по сравнению с которой сытое рабство — дар небес.

— Но надо что-то делать.

— Будем выкупать, — твердо сказал император. — За казенный счет. Пусть медленно. Это единственный честный путь.

«Дай-то Бог», — подумал наместник.

— Хорошо. — Николай неожиданно улыбнулся. — Я верю вам.

— Почему?

— За вас ручается человек, которому я доверяю даже свою голову. — Царь указал вперед.

Михаил Семенович поднял глаза и заметил на углу красного здания Монплезира долговязую фигуру Шурки. Николай уже собирался откланяться, но Воронцов рискнул задержать его.

— Ваше величество, позвольте…

Император с легким раздражением поднял брови.

— Родственники моей супруги, сыновья генерала Раевского Николай и Александр привлечены к делу. Нет ли хоть малой возможности проявить милосердие?

— О, да! Давайте всех помилуем! — Никс чуть не взорвался. — Поздравим с участием в тайном обществе и вручим по Георгиевскому кресту! Мне искренне жаль Николая Николаевича. Его заслуги и преклонные лета… Но как вы думаете, в том, что у него оба зятя и оба сына заговорщики, нет никакой его вины?

Михаил Семенович молчал, понимая, что навлек на себя гнев. Но император отходил также быстро, как вспыхивал.

— Единственный, кто серьезно пострадает из близких Николая Николаевича — Серж Волконский. Бедная Мари! Что же до ее братьев, то тут забавный случай. Донос на них написала их же любовница Собаньская. Она в связи с польскими заговорщиками. Ей веры нет. Родственники вашей жены вскоре окажутся на свободе. Вы довольны?

Воронцов не мог бы поручиться. Мысль о том, что Александр Раевский снова будет маячить где-то рядом, ему крайне не нравилась. Но что делать? Лиза попросила. И он попросил.

Утром Александра зашла к матушке и застала там Орлова, сидевшего возле Марии Федоровны на софе. Пожилая дама держала Алексиса за руку и, кажется, утешала его. Уже было известно, что Мишель замешан в заговоре. Видимо, на лице у молодой императрицы отразилось участие. Генерал немедленно встал и поклонился ей, не смея просить руку для поцелуя. Она сама протянула ее.

— Поддержи его, Саша, — молвила Мария Федоровна. — Он должен говорить с государем.

На лице Алексея отразилось смятение.

— Ну, пойду. Надеюсь на Бога.

В кабинете у Никса беспрестанно хлопали двери. Кто-то входил и выходил. Невозможно было улучить минуту, чтобы остаться наедине.

— Ваше величество, — голос выдал генерала.

Николай вздрогнул и обернулся.

— Плохие дела, Алексей Федорович. Много показаний на него. — Государь сделал знак оставить их одних. — Что бы вы ни сказали в оправдание брата…

Орлов опустился на колени.

— Я был готов жертвовать собой четырнадцатого. Я сделаю это в любой другой день. Я не увижусь с ним более никогда. Но помилуйте, помилуйте его…

«Они сведут меня с ума!»

— Немедленно встаньте! — Николай быстро отвернулся, чтобы скрыть смущение. — Вы думаете, я так… без этого… не догадался бы?

10 июня 1826 года. Санкт-Петербург.

— Ни в одной стране пятью виселицами дело бы не кончилось.

По именному повелению граф отбывал в Аккерман на переговоры с турками. Следствие еще шло, но результат был ясен. Накануне, сидя с Бенкендорфом у себя во дворце за стаканом портера, Михаил признался:

— Не могу выразить, как я рад, что не подписываю приговор.

— Это малодушие, — бросил Александр Христофорович. — Если солдат занялся мародерством, ты его, не колеблясь, повесишь. А если дворянин поднял руку на государя, будешь, как Мордвинов, щадить братьев во Сен-Мартене?

— Нет. — Михаил покачал головой. — Ты, конечно, прав. Но все-таки я чертовски рад, что уезжаю. Тридцать шесть человек, которых господа судьи хотели поволочь под топор…

— Государь сократит до пяти, — вздохнул Бенкендорф. — И заменит четвертование виселицей. Только тех, кто злоумышлял цареубийство. Впрочем, Рылеева стоило бы вздернуть за плохие стихи.

— Не шути этим, — остановил Михаил. — Так о моем назначении. Ты хотел что-то пояснить?

— Турки решили, что раз у нас молодой император и в столице мятеж, то мы дадим слабину на переговорах о границе. Они выставили ряд новых требований. Нужно, чтобы в Аккерман ехал человек, известный гражданскими подвигами. Так сказать, воплощенное достоинство империи. Посол в Константинополе Рибопьер тебе поможет. За нами должны остаться города Анаклия, Сухум, Редут-Кале. И чтобы наши купцы могли торговать по всей Порте. На остальном можно не настаивать.

Михаил кивнул.

Глава 13

Коронация

Август — сентябрь 1826 года. Москва.

— Можем ли мы ожидать, что ваш брат снизойдет до присутствия на коронации? — вдовствующая императрица поджала губы.

С тех пор как Константин ответил на ее молитвенное письмо самым наглым отказом, матушка пребывала с ним в немой ссоре. Между тем цесаревич вел себя вызывающе, и для внимательных наблюдателей было очевидно: каждым следующим шагом он загоняет себя все глубже в угол. Варшавский сиделец не только не приехал поддержать брата в дни мятежа, но и не явился на похороны покойного императора. А это уже был скандал. Полновесный. Дипломатический. Снова всколыхнулись слухи, будто старший из великих князей не признает Николая, боится ехать в Петербург, ждет ареста…

Стыд терзал молодого императора, он устал чувствовать себя вечно обязанным и при каждом случае получать от благодетеля пощечины.

— Сударыня, вы знаете о поступке вашего сына в день похорон? — с раздражением парировал Николай. Разговор шел за завтраком. Никого, кроме членов семьи, не было.

Государыня-вдова вспыхнула. Ее руки сжали салфетку.

— Это как раз то, о чем я вам говорила — фамильный недуг, — проронила она. — Константин не всегда отдает себе отчет в своих действиях.

— А, по-моему, это хамство, — отрезал Никс.

Остальные с ним согласились. Даже Рыжий не находил оправдания поведению брата. Тот устроил похороны Александра в Варшаве. Слово в слово по придворному церемониалу. Длинная траурная процессия с факелами. Сотни аршинов черного крепа. Караван плакальщиков по всем улицам города. За катафалком, шел, рыдая, Константин Павлович. Потом закрытый гроб, где лежал польский мундир императора, выставили в кафедральном соборе Святого Яна для прощания, и все войско, все чины двора проходили перед саркофагом без тела. Что и кому хотел этим сказать цесаревич?

— Нет ни малейшей надежды уговорить его прибыть на коронацию. — Никс достал платок и высморкался с ревом полковой трубы.

— Надежда умирает последней, — покачала головой maman. — Константин прислал своего министра финансов князя Любецкого. Чтобы напомнить вам: ежегодный дефицит польского бюджета — миллион злотых. Покойный император покрывал эту дыру из нашей казны.

— Ни за что! Я и не знаю, как заикнуться об этом Канкрину!

— Вы хотите увидеть брата в Москве? — невозмутимо возразила Мария Федоровна. — Он назвал цену.

14 августа поутру государь занимался с бумагами, когда дверь в кабинет чуть приоткрылась и камердинер доложил, что его величество ожидает великий князь.

— Минуту! — крикнул Никс, полагая, что это Михаил.

Он снова опустил глаза к письму. Отчет Воронцова из Аккермана его крайне интересовал. Там была высказана счастливая мысль: нам следует разделять дела турецкие и греческие. И если в турецкие не лезть — пусть сами разбираются, то уж греческие — наша вотчина, и будьте любезны предоставить их на милость белого царя. Пока Никс кусал перо, сочиняя, что бы такое ответить, в дверь заглянул другой камердинер, посообразительнее, и извиняющимся голосом сообщил:

— Его высочество цесаревич Константин Павлович…

Император подскочил со стула и, отшвырнув перо, бросился вон из кабинета. Оправдания, извинения, поцелуи. Как ему удалось попасть в Кремль незамеченным? А кто осмелился бы его не пустить? Константин оставил свиту у Смоленской заставы, а сам пешком прошел через все посты. Причем далеко не каждый его узнавал и делал на караул. Инкогнито дает большие преимущества, запомните это, брат!

Было 11 часов утра. Во дворце уже толклось много народу, и на глазах у публики следовало вести себя в соответствии с принятыми ролями. На мраморной лестнице в виду свиты государь преклонил колени перед старшим братом. Это вынудило цесаревича сделать то же самое. Потом Николай хотел обнять гостя, но тот поцеловал ему руку, как подданный своему монарху. Умиленная свита утирала слезы при виде семейного согласия. Впервые за последние месяцы хмурое лицо Николая расцвело улыбкой.

Спектакль был сыгран, и братья удалились во внутренние покои. Им было о чем поговорить. Никс предпочел сначала проводить его высочество к матери и дать растаять в окружении невесток, которые на радостях щебетали, как канарейки. Ему и самому требовалась пауза, чтобы собраться с мыслями. Беседа не обещала быть легкой.

— К счастью, корону на меня возложат в вашем присутствии, — сказал Николай на следующий день, когда вышел с братом на прогулку.

Константин промолчал, ибо в голосе государя слышался укор. Братья брели по старому царицыному саду под красной кирпичной стеной вдоль реки. Дорожки здесь были просто протоптаны и даже не замощены плиткой. Однако летом эта сельская непритязательность в самом большом городе империи трогала душу.

— Я вижу, вы с задором взялись за дела, — чуть брюзгливо заметил гость. — Трудитесь с пяти, толпы курьеров, реки чернил?

Молодой император почувствовал себя виноватым.

— Работы много.

— Хотите, дам совет?

Неважно, что Николай не хотел.

— Не изменяйте того, что сделал наш дорогой усопший ангел. Не нужно ничего придумывать. Надо идти в направлении, принятом покойным. Брат был гений. Тогда как вы…

Никс смутился. Разве он ровнял себя с Александром?

— …получили весьма скромное образование. Возьмите за правило, что вы — всего лишь уполномоченный покойного благодетеля. Каждую минуту вы должны быть готовы дать ему отчет.

Николай ощутил себя мальчиком, который не знает, как спрятать грязные ладони за спину.

— Его величество никогда не устроил бы гласного судебного процесса. Это уронило бы достоинство власти.

— Вы предпочли бы тихо удушить виновных подушками?

Константин понял, что перегнул палку. Тон брата стал язвительным и злым.

— Ответьте мне, почему следствие в Варшаве идет не так, как Петербурге? Сеймовый суд отказывается признать заговорщиков виновными. Это неповиновение?

— Нет, нет, — быстро попытался отвести от себя упрек Константин. — Просто вы не представляете, что такое судебный процесс в государстве конституционном, где свободы не могут нарушаться по желанию правителей…

Кто это говорил? Человек, перешагивавший через все известные законы?

— Европа отвергает компетентность петербургского суда, называет его трибуналом. Не было допущено защиты, виновные не выслушаны.

— Я слушал их полгода! — сорвался Николай. — Очень полезно позволить им высказывать свои изуверские взгляды на публике!

— Почитайте европейские газеты…

— Я делаю это каждое утро. У нас было полторы тысячи трупов. Надобно полтора миллиона? И лет на десять занять Россию внутренним кровопролитием? Тогда мы никому не помешаем.

Разговор становился жарким. Взаимные обвинения готовы были посыпаться градом. Братья подошли к барьеру, перед которым следовало остановиться.

— Ваш министр финансов князь Любецкий пытался заговаривать со мной о западных губерниях, — с раздражением сказал Николай. — Внушите своим подчиненным, что целостность России для меня священна. Поляки могут негодовать. Но я их по крайней мере не обманываю.

Весь день 21 августа герольды в плащах с двуглавыми императорскими орлами разъезжали по улицам, трубя в трубы. На перекрестках они осаживали коней, эффектно разворачивали свитки, чтобы дорогая толстая бумага хлопала на ветру, и начинали громкими дьяконскими голосами читать объявления о коронации. Народ сбегался поглазеть на красивых всадников, выскочивших в круговерть московской суеты из какой-то другой, ослепительной и изящной жизни.

Вечером заблаговестили ко всенощной все колокола — дружно и разом, вслед за Иваном Великим. Теплынь разлилась над городом. А вместе с ней чувство покоя, какое бывает только на излете лета, когда работы закончены и можно еще поймать несколько сладостных, ленивых дней.

С утра солнце лупило, как в мае. Весь кремль был забит зрителями, хотя за ворота пускали только по билетам. От собора до собора брусчатку закрывало красное сукно для шествия государя. По обеим сторонам царской дороги, плотно сомкнув ряды, стояла гвардия. Когда Николай в сопровождении обоих братьев появился на крыльце Грановитой палаты, раздалось перекатное «ура!». Император стал спускаться и, поравнявшись со своим саперным батальоном, незаметно дал знак командиру.

— Ура, Константин Павлович!!! — грянули сотни глоток.

Шедшая за Николаем супруга вздрогнула. Именно так войска кричали в роковой день! Молодая женщина оглянулась и прочла на лицах окружающих те же чувства. Само воспоминание было мучительно. Довольный Никс скосил глаза на побледневшего брата. Стоило бы прибавить: «И его жена Конституция!» Но это был бы явный пересол.

Государь со свитой направился в Успенский собор. Началась служба. Глядя на море голов, Александра Федоровна вспомнила слова покойного императора: «Когда-нибудь я оставлю вам царство и удалюсь отдохнуть. В день коронации вы пойдете по площади в блеске и славе, а я буду смотреть на вас из толпы и гордиться вами». Ей сделалось не по себе. «Наш ангел наблюдает за нами с небес», — твердо сказала молодая женщина. Впереди, на закрытом коврами помосте, Николай преклонил колени перед митрополитом.

Когда после совершения обряда он подошел, чтобы еще раз поблагодарить Константина, их аксельбанты сцепились. В этом увидели знак свыше и опять уронили немало умиленных слез. Отвернувшись от брата, цесаревич шепнул бывшему адъютанту Опочинину:

— Я отпет!

На следующее утро, не прощаясь, он уехал в Варшаву.

Дорога из Михайловского до Москвы заняла четыре дня. Ровно вдвое больше, чем у фельдъегеря Вальшема в одиночку. Он имел строжайшее предписание забрать Пушкина и без промедления доставить к императору. Ожидать от такой спешки добра не стоило. Следствие не коснулось поэта. Но у всех виновных нашлись пухлые тетрадки его стихов. Сам Вальшем ничего не знал и, кажется, думал, что везет смутьяна на расправу.

— Хорошо-с! — Пушкин метался по комнате, не столько собирая, сколько разбрасывая вещи. — Я покажу ему стихи! Он вырвал у меня сердце! Пять сердец! И я мог бы так же болтаться на виселице! — С этими словами Александр Сергеевич схватил один из черновиков и запихал его за пазуху. — Я готов. Станете ли вы надевать на меня наручники?

— Помилуй Бог! — Фельдъегерь отшатнулся. — Я не имею таких приказаний.

Он уже предчувствовал, что четверо суток в возке с сумасшедшим даром не пройдут.

С собой Пушкин захватил «Пророка», намереваясь при встрече зачитать царю:

Восстань, восстань, пророк России!

Позорной ризой облекись,

Иди и с вервием вкруг выи

К убийце гнусному явись!

Так, с обличением у сердца, Сверчок проделал весь путь, крайне возбужденный, бормочущий и на вид совсем больной. 8 сентября около четырех пополудни экипаж прибыл к канцелярии дежурного генерала. А уже оттуда поэта препроводили в Чудов дворец в комнаты императора.

Небритый, в помятом платье и пропотевшей рубашке Пушкин чувствовал себя скверно. Его жалкий вид не вязался с окружающим блеском и подтянутыми адъютантами, сновавшими туда-сюда. Генерал Потапов ввел ссыльного в кабинет. Поэт плохо помнил младших великих князей. Поэтому когда из-за стола поднялся высокий белокурый мужчина в форме полковника, он решил, что это кто-то из приближенных, который и проводит его дальше.

— Мой брат сослал вас в деревню, — начал Николай заранее заготовленную фразу. — Если вы дадите мне слово ничего не писать против правительства, я отменю его решение.

Пушкин понял, что перед ним император.

— Ваше величество, я давно не пишу ничего противозаконного, — сказал он. — Но цензура наша восстает не на строчки, а на имя. Самые невинные вещи кажутся ей крамольными.

Николай испытующе глядел на него.

— Если бы 14 декабря вы оказались в Петербурге, вы присоединились бы к мятежникам?

Задай этот вопрос коварный ангел Александр, Пушкин наврал бы с три короба.

— Там были все мои друзья. Бог меня упас.

Откровенный ответ. Никса чужая прямота никогда не смущала.

— Ну и что с вами делать? Пустить на волю? Вы же еще и афеист?

— Ваше величество, — взмолился Пушкин. — Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про себя и не намерен им щеголять на публике.

— Вам надобно перемениться, — вздохнул собеседник. — Талант — не оправдание распущенности. Мне не доставляет удовольствия держать вас в ссылке. Напротив. Хотелось бы совершить что-то доброе. И так все плохо началось. В первый же день царствования погибли люди. Говорят, это дурной знак. Дальше будет еще хуже.

— И вы верите? — возмутился Пушкин. — Взгляните на всю нашу историю. Какой век без крови? Петр начинал с подавления стрелецких бунтов.

Николай сглотнул. Его утешали по-разному. Но только не ссылкой на великого пращура.

— Так почему же вы не хотите жить со мной дружно? — спросил он. — Я сам готов быть вашим цензором.

Пушкин замолчал. Потом порывисто протянул вперед руку. Император не сразу понял, чего от него ждут. Кто же предлагает монарху ладонь? Не без колебаний он коснулся пальцев поэта и тут же ощутил горячее крепкое рукопожатие.

Уже на дворцовой лестнице Александра Сергеевича пробрало. Вот, оказывается, как? Можно по-человечески! Ему немедленно захотелось изодрать проклятого «Пророка». Он полез за пазуху, охлопал карманы. Еще раз вывернул внутренность фрака, обнаружив дырку. Неужели выронил? А если в кабинете?

— Это ваше? — незнакомый флигель-адъютант протягивал ему мятый листок, валявшийся на ступеньках.

Пушкин схватил его обеими руками и, пробормотав невнятные благодарности, кинулся прочь.

— И вот сидит на столе и болтает ногами! — Император хохотал до слез, живописуя за чаем утреннюю встречу с поэтом. — Рассуждали об истории. Он прозяб, бедный, все пятился к камину и вдруг раз — оперся спиной о малахитовый столик.

Мария Федоровна качала головой. Жуковский был смущен, а Бенкендорф хмурился.

— Я отвернулся к окну, делаю вид, что не замечаю. И мне в голову приходит отличная мысль. «Александр Сергеевич, — говорю, — а каково ваше мнение о воспитании в России?» Ущучил! А он: «Воспитание? Извольте». И читает мне получасовую лекцию…

Под общий смех государь отвлекся и в задумчивости принялся вращать мизинцем чайное блюдечко.

— О воспитании! — одернула его мать.

— Ах, да. Так вот. Думаю, Александр Христофорович, оставлять его без присмотра нельзя. Я хочу возложить на вас этот крест.

Бенкендорф поперхнулся клубничным вареньем.

— Ваше величество, я… вовсе не светоч добродетели. Моя молодость прошла… весьма бурно.

— Именно поэтому. Вы его поймете.

Николай несколько мгновений молчал, потом хлопнул себя по лбу.

— Забыл! Я хотел сообщить вам, что ваше прошение о генерале Закревском удовлетворено.

Мария Федоровна и Бенкендорф переглянулись. Оказывается, они по отдельности ходатайствовали за одного и того же человека. Героическое шевеление Финляндского корпуса, затеявшего зимой учения на льду залива, было оценено по достоинству.

— Я не раз напоминала покойному государю… — Начала вдовствующая императрица. — Но вы же знаете, Николя, если наш ангел кого-то не любил…

Сын остановил ее жестом.

— Сегодня на балу у французского посла поздравим Арсения Андреевича с новой должностью министра внутренних дел.

Санкт-Петербург. Петропавловская крепость.

Раевский лежал, заложив руки за голову и опустив веки. Смотреть в высокий сводчатый потолок камеры не хотелось. Вид небеленого камня с зеленью грибка надоел до одури. В тюрьме больше всего мучает холод. Стылая сырость, выедающая кости изнутри. Арестант не страдал ни от голода, ни от жестокого обращения охраны, ни от пребывания в переполненном каземате. Баранина с горохом на завтрак, щи на обед. Забыл, что на ужин. Однообразие пищи и одиночество — единственное, на что можно пожаловаться. Ну и вода с потолка. Ах да, крысы. Александр развел на столе свинарник, вот они и полезли из всех щелей.

Два раза в неделю комендант проходил по камерам, справлялся, не надо ли чего?

— Может быть, зонтик, — язвил полковник. — И крысоловку!

Последней предмет среди тюремного инвентаря не значился. С хвостатыми обитателями боролись иначе. Рассыпали по углам отравленное пшено. Длинные зерна, обмазанные чем-то свекольно-красным, украсили собой все четыре стороны света тесной ойкумены Александра. Одна из серых соседок налопалась их и выползла на середину камеры подыхать. Ее предсмертные корчи несколько развлекли арестанта. Но в целом зрелище было непотребное, и узник отвернулся к стене.

Что привело его сюда? И что могло вывести? Абсолютная пустота. Скука жизни. Та самая, которую он так стремился заполнить. Событиями. Риском. Высокой целью. Ему казалось, что честолюбивые планы новых робеспьеров вот-вот осуществятся и тогда… Тогда он займет достойное место. В конвенте, в революционной армии, среди законодателей и судей. Возможно, палачей… Разве Бонапарт не командовал расстрелами врагов народа?

Раевский привык представлять себя наперсником будущей победы. Живописать в воображении тот день и час, когда все, кто сегодня смотрит свысока, придут к нему вымаливать пощады. И Лиза придет. Обязательно. Что теперь? Рудники. Сибирь. Виселица?

Он слишком мелкая сошка, чтобы накидывать на него петлю. Ни в одном из русских тайных обществ не состоял. А про дела с карбонариями знали немногие. Однако лучше ли долбить кайлом камень и громыхать цепями? Разве для этого он родился?

Тяжелая тоска поднялась снизу, из темных подвалов души, и костистой лапой сжала сердце. Полковник вообразил себя небритым каторжником в вонючих от пота обносках и рваных сапогах. С руками, на которых не заживают язвы от кандалов. С лицом, разбитым в кровь хамами-караульными. Такого унижения пережить нельзя. Кто угодно, только не он!

Александр встал и заходил по камере. Сильный человек сам решает свою судьбу. Пусть дураки уповают на милосердие! Если он не волен жить, как хочет, то права не жить у него не отнимут. Среди имущества арестантов не было ничего, что могло бы причинить хоть малейший вред. Взгляд Раевского упал на пшено. Пыльная гадость, распиханная по углам. На крыс она действовала. Если собрать все, хватит и для человека.

С минуту полковник боролся с отвращением. Потом его точно кто-то за руку потянул. Встав на колени в углу, он сгреб в горсть остатки сарацинского зерна. На струганых досках стола возвышалась крынка с водой. Арестант взялся пальцами за глиняное горлышко и сначала хлебнул, чтобы смягчить пересохшие губы, а потом запихал отраву в рот. Дрянь отдавала мочевиной. С трудом ему удалось протолкнуть в горло слипшийся комочек величиной с голубиное яйцо. Остальным Александра вывернуло на пол.

Замок в двери лязгнул. От сырости доски разбухали и давили на железо, мешая языкам засовов свободно двигаться в пазах. Створка приоткрылась. В сопровождении коменданта крепости и дневального в каземат вступил генерал Толь.

— Александр Николаев сын Раевский? — осведомился он для порядка, хотя все формальности были уже соблюдены и бумаги переданы. — Ваше дело закрыто за недостатком улик. Впрочем, — генерал понизил голос, — сообщаю приватно: государь всемилостивейше соизволил подписать ордер об освобождении по просьбе его сиятельства графа Воронцова.

Мгновенная резь вспорола узнику кишки. В глазах потемнело, и он, не в силах удерживать в себе рвоту, сблевал под ноги вошедших.

— …твою мать! — вскрикнул от неожиданности комендант.

— Пшеном, вишь, траванулся. — Догадливый дневальный отступил подальше от арестанта. — Не пужайтесь, ваше скородь. Тут на курицу не хватит.

— За фельдшером дуй, филозоф! — Генерал Толь зажал нос платком.

Аккерман.

— Да пускай едут! — Михаил Семенович сдержанно рассмеялся и подал денщику знак накрывать на стол. — Только спросите их о дне отбытия и числе лошадей, которое мы, как принимающая сторона, должны выставить.

Посол Рибопьер в крайнем изумлении уставился на товарища. Переговоры зашли в тупик. А иного никто не ожидал. Турки уперлись, не желая отдавать приграничные крепости. И даже как бы оказали стремление к отъезду. В надежде, что русские кинутся их удерживать. Как бы не так. Воронцов повел игру жестко.

Прежде всего турецких представителей поразил пароход «Надежда», на котором наместник прибыл на переговоры. От Одессы до Аккермана в хорошую погоду час пути. Нельзя сказать, чтобы османы пароходов не видели. Константинополь — крупный порт. Но тот факт, что свой пироскаф имеется у паши отдаленного пашалыка, им не понравился. Между тем, стараясь подавить противника созерцанием технического превосходства, Михаил Семенович устроил показательные катания на Днестровском лимане. Весь городок вывалил смотреть на грохот и дым. Железное чудовище вселило в жителей воинственный раж, бабы потрясали кулаками в сторону гребных галер гостей, а мальчишки вздумали кидаться грязью в цветные ковры, свешивавшиеся за борт.

Подобные выходки слегка раздражали Рибопьера. Опытный дипломат, он за последние десять лет привык думать, что Россия всеми силами уклоняется от обострения отношений и терпит, терпит, терпит… «Передайте своему царю, что мы сами знаем, как нам обращаться с бунтовщиками!» Этот ответ императору Александру передал даже не султан Махмуд II, а реис-эффенди, министр иностранных дел, после того, как турки не оставили на острове Хиос ни одной живой души.

— Послушайте, молодой человек. — Посол заметно нервничал. — Сейчас османы действительно могут уехать. Они отвыкли получать по рукам. Я своими глазами видел, как вырезали Фанар. У меня под окнами посольства вопили толпы фанатиков. И если государь не хочет войны…

— А кто вам сказал, что государь не хочет войны? — Михаил Семенович скрестил кончики пальцев и откинулся на спинку стула, кивком одобрив стремление денщика разливать щучью уху. — В том-то и прелесть ситуации. Турки готовы резать мирных жителей, дерзить дипломатам, подавлять повстанцев, но для большой кампании у них нет средств.

Рибопьер с недовольным видом взялся за ложку. Граф позвонил в колокольчик. Из соседней комнаты вошел Фабр.

— Прикажите разводить пары на «Надежде». Сделаем вид, что мы тоже отплываем.

Посол только пожал плечами. Но не успели сотрапезники добраться до десерта, как вернувшийся Алекс доложил, что от турецкого уполномоченного принца Халила прибыл посыльный: высокая договаривающаяся сторона готова продолжить консультации.

Москва.

Леопольд Саксен-Кобургский приехал на коронацию. Аграфена видела его английскую выдру и преисполнилась горестных чувств. Как бы ни досадил ей продажный принц, она все-таки не желала ему зла.

Вечером в воскресенье Закревская получила письмо. Бывший любовник умолял о встрече. Аграфена поехала. Во-первых, ей было любопытно. Во-вторых, она собиралась насладиться собственным торжеством.

Хорошо знакомый домик в Зарядье. Выходя из экипажа у куста сирени, дарившего ей когда-то белые грозди, Груша с сожалением вздохнула о старых временах. И ступени лестницы скрипели совсем как прежде. Леопольд бросился навстречу. Секунду Медная Венера колебалась, но потом отстранила его движением ладони.

— Я понимаю, ты сердишься, — с усилием проговорил принц. — Ты так и не простила. Но попробуй понять. Что я такое? Нищий немецкий князек без содержания.

— Теперь ты на содержании у англичан? — съязвила гостья. — Скажи, а твоя рыжая дылда понимает, что ты ее не любишь? Или тебе удается…

— Аграфена, перестань, — взмолился он. — Все эти три года я закрываю глаза и вижу только тебя. Это единственное, что мне помогает…

— Без подробностей! — Закревская была удовлетворена. — Что ж, спасибо. Рада повидаться.

— Как? — опешил Леопольд. — Разве ты… Разве мы… Зачем же ты тогда приехала?

— Просто так. — Груша рассмеялась. — Я ничем не рискую. Муж сквозь пальцы смотрит на мои грешки.

— Ты его не любишь, — убежденно заявил принц. — Почему же не хочешь подарить мне вечер? Все, как в старые добрые времена?

— Куража нет, — зевнула Груша. — Вот если бы был шанс, что нас застанет твоя жена… Я бы, пожалуй, согласилась. У тебя дома. В спальне.

Леопольд отшатнулся.

— Я не могу на это пойти.

— Ага, — поймала его гостья. — Ты слишком ценишь то, что приобрел. Боишься рисковать. А предлагаешь себя в любовники. Я в последнее время предпочитаю поэтов. Они нерасчетливы и страстны… Кстати, ты начинаешь лысеть.

С этими словами Закревская двинулась к двери, а его высочество остался стоять у окна, запустив пальцы в черные кудри.

— За Богом молитва, за государем служба не пропадают, — повторил император известную максимуму. Ему приятно было возложить на Воронцова алмазные знаки ордена Александра Невского.

Переговоры в Аккермане закончились так, как и ожидать было нельзя. Турки приняли ультиматум. Их войска покинули Молдавию и Валахию. В Сербии восстанавливалось самоуправление. Спорные территории отошли к России. Было очевидно, что уступки — результат страха перед большой войной. Михаил Семенович сумел использовать это настроение и сразу по прибытии в Москву ощутил теплые лучи царской милости.

Коронационные торжества подходили к концу. Но балы в Первопрестольной шли чередой. Что ни день где-нибудь танцевали, а молодой император чаще всего не отказывался почтить хозяев своим присутствием. У французского чрезвычайного посла графа Мармона в доме князя Куракина на Старой Басманной принимали уже в третий раз. Первый праздник запомнился тем, что государь, войдя в зал, объявил:

— Я сегодня беседовал с умнейшим человеком в России.

А на недоуменные вопросы назвал Пушкина. Излишне говорить, что после такого восторженный прием поэту был обеспечен, куда бы тот ни показался. Дамы наперебой приглашали его то на мазурку, то на котильон. В театре публика смотрела не на сцену, а на обожаемого кумира.

Сегодня сюрпризов не предвиделось. Полонез сменяли экосезы, польки и даже не вполне разрешенные вальсы. У французов они давно привились, не оскорблять же чужестранного министра напоминанием, что танец — наследие революции. Хотя наблюдать это безобразие отваживался не каждый. Взять даму за талию и крутить по всему залу! Только после того как сам император прошелся в паре с супругой, легкой, как перышко, гости посчитали, что высочайшее дозволение дано.

— Мадам, — сказал Михаил жене. — Я вам решительно запрещаю.

В этот момент возле них оказалась царь.

— Вы позволите мне, господин граф?

Пришлось молчать.

Лиза, минуту назад собиравшаяся уверить мужа в своем полном неумении, весьма ловко двинулась на счет «три» и смотрелась очень изящно рядом с рослым государем.

— Я рад возобновить наше знакомство, — сказал Николай. — Пять лет назад мы встретились в печальное для вас и для меня время. Но теперь, надеюсь, горести позади?

Графиня кивнула.

— Когда Бог дает много, Он много и требует.

— Вы это чувствуете? — встрепенулся император. — Удивительно! Мы всегда с вами согласны!

Закончив круг, он вернул даму хмурому Михаилу Семеновичу и потребовал, чтобы кавалеры не стояли у стен.

— Это не тот человек, которого ты можешь опасаться, — с легким укором шепнула Лиза.

— Да, он — не Александр, — задумчиво кивнул Воронцов. — Всю жизнь я мечтал служить государю, который был бы честен, верен слову и далек от коварства. А теперь боюсь. Эти качества погубят его… и всех нас.

— Пока они принесли тебе алмазные орденские знаки! — графиня щелкнула пальцем по крупному камню на звезде. — Идем танцевать.

Из трактира «Европа» на Тверской Пушкин отправился в Большой театр. Явления на публике очень развлекали его. Всеобщее внимание, даже подобострастие, которое выказывали ему во всех домах, чрезвычайно льстило. Он находился в апогее славы. Для полного счастья не хватало чуть-чуть — продырявить Толстого Американца. Но тот благоразумно отсутствовал в Москве. В остальном трудно было вообразить город гостеприимнее.

Давали «Нину». Но стоило поэту вступить в зал, как гул голосов заглушил музыку и пение на сцене. Тысячекратно повторенное имя неслось из каждого угла. Все бинокли обратились к нему. Толпа запрудила проход. Пришлось прервать спектакль, пока звезда не пройдет на свое место. Пушкин не торопился. Он мотал головой, отвечая на приветствия. Любовь публики была для него не в привычку и забавляла, как ребенка.

Поэт уже побывал у Вяземской и в салоне Зинаиды Волконской. Видел Веневитинова, Чаадаева, Шевырева. Потихоньку от царя прочел еще не одобренного цензурой «Бориса Годунова». Досадовал на невозможность делать это в полный голос. Его поддерживали. Смеялись над доверчивостью, с которой ссыльный отнесся к словам императора. Кто кому нужен?

— Он так опозорил себя казнью, что теперь прячется за твоим именем, — сказал Сверчку Вяземский.

— Нет, ты его совсем не знаешь! — с горячностью воскликнул Александр Сергеевич. — Это прекрасный человек, пусть и не наших взглядов.

— Солдафон и невежда! — поддержала мужа Вера. — Он хочет помириться с обществом, оказав тебе милость. Но все ожидали от него другого милосердия!

— Ты народный поэт. Разве твое место в царской передней? — настаивал Петр Андреевич. — Лишившись оппозиционного лоска, ты потеряешь популярность.

Все это очень расстраивало Александра Сергеевича. Он не знал, как себя вести. И только везде говорил о государе хорошо, с благодарностью.

— Он дал мне дышать. Вернул свободу.

— Это иллюзия. — Вяземский с раздражением достал бинокль. — Просто тюрьма, в которой мы живем, вдруг увеличилась до размеров всей России. Нет смысла держать тебя в Михайловском. Сейчас везде ссылка. И то, что ты попал к надзирателю в любимчики — стыдно.

От этих слов поэту стало не по себе. Участь друзей, братьев, оказавшихся в Сибири, разрывала ему душу. Не зная, что ответить, Пушкин нарочито отвлекся от беседы и стал лорнировать дам в ложах. Его внимание привлекла статная красавица с медными кудрями вокруг лба. Ее античное лицо и живые быстрые глаза показались ему знакомыми.

— Это что за Кора? — небрежно осведомился он у спутника. — Я ее видел.

— Едва ли. — Вяземский понял, о ком говорит Сверчок. — Аграфена Закревская. Последние годы она жила в Финляндии. Жена нового министра полиции.

Пушкин прищурился и увидел в глубине ложи лысоватого генерала, о чем-то беседовавшего с Бенкендорфом. Потом снова перевел взгляд на Медную Венеру. Хороша! Аграфена не стала делать вид, будто не замечает его внимания, наклонилась и самым бесстыдным образом послала поэту поцелуй. Он поймал его, как бабочку, в ладонь, чмокнул воздух и сдул с руки, доверяя зефиру отнести ответ прекрасной распутнице.

Эпилог

Октябрь 1826 года. Гатчина.

Над дорогой вдалеке клубилась пыль. Казалось, что по тракту, чуть правее леса, движется целая толпа. Николай привстал на стременах и прищурился. Если бы шла воинская часть, он бы уже отсюда различил гудение земли. Тем более сейчас, когда октябрьский холод выстудил ее в преддверье снега. Царской охоты в Гатчине ждали с нетерпением. Все, кроме самого Никса. Император был преступно равнодушен к забаве предков. Мог застрелить из ружья утку. Без удовольствия.

За дворцовым садом шесть верст лесистого болота было огорожено частоколом. Там травили медведей, били дичь, загоняли оленей. Место именовалось «Зверинец», и иной раз для его пополнения приводили стада ланей или диких ослов с полосатыми задними ногами. Последних Никс особенно любил. Глупые, безобидные твари, берут еду с рук. Увидав вдалеке пыль, он подумал, что в Зверинец движутся новые обитатели под присмотром егерей. Но топота копыт тоже не было слышно. Напротив, раздавалось шумное шарканье множества ног, точно по дороге мели лыком. Лапти?

Они с Александрой по-прежнему выезжали на конные прогулки. Пристрастились сразу после свадьбы, когда сдержать взаимную горячность было трудно, а жили на виду, и каждый шаг молодых становился известен вдовствующей императрице. Вот и повадились кататься по окрестным лесам. Сколько было поваленных деревьев, пней или полянок, которые августейшая чета именовала «наше место», бог весть.

Всадники отъехали от Гатчины версты на три, когда необычное зрелище заставило их остановиться. Минут через десять стало видно, что по дороге бредет толпа крестьян. Судя по усталому виду и пропыленной одежде, шли они давно и издалека. Крой армяков не показался Никсу знакомым. Путники опирались на палки и несли за плечами плетеные короба вместо привычных холщовых котомок.

— Уедем, — попросила Александра, сознавая, что вся охрана в Гатчине.

Николай покачал головой и, тронув поводья, послал лошадь вперед. Он ехал шагом. Шагом приближалась и толпа. Им некуда было торопиться.

— А что, барин, далеко ли до Белого моря? — осведомился рослый старик с желтовато-белой бородой. В его выговоре слышалось сильное пришепетывание.

— Да порядком, — отвечал император, оглядывая странников. А было их на глаз тысячи три, не меньше. — Вы только до Балтийского дошли.

— Ох, — завздыхали те, перекрестились и хотели было тронуться дальше.

Но Николай их остановил.

— А вы кто такие будете?

Старик решил не обижать встречного и вежливо ответил:

— Мы-то, барин, белые русы, идем к Белому морю искать белого царя. У нас под Витебском паны продали все повинности жидам, дерут три шкуры. Совсем жизни нет.

Никс огляделся по сторонам. Вокруг него на дороге стеной стояли понурые, усталые люди, прошагавшие две тысячи верст за сказкой.

— Считайте, что пришли. — Император спрыгнул с лошади. — Я ваш государь.

Сноски

1

Где хорошо, там и родина.

Content

Ольга Елисеева
Наследник Тавриды

Часть 1

Глава 1 Заговор разгильдяев

Глава 2 Наказание невиновных

Глава 3 «Далече северной столицы»

Глава 4 Неприятности

Глава 5 Белая башня

Глава 6 Бес Арапский

Глава 7 Медная Венера

Глава 8 Катакомбы

Глава 9 Бал

Глава 10 Русалка

Глава 11 Белая голова

Глава 12 Саранча

Глава 13 Полу-милорд

Часть 2

Глава 1 Высылка

Глава 2 «Верность никогда неколебимая»

Глава 3 Царь Мирликийский

Глава 4 Толки

Глава 5 Разъезд

Глава 6 Наводнение

Глава 7 Примирение

Глава 8 Таганрог

Глава 9 Междуцарствие

Глава 10 В мутной воде

Глава 11 14 декабря

Глава 12 Черниговский полк

Глава 13 Коронация

Эпилог

Сноски