Грег Бир

ЗА НЕБЕСНОЙ РЕКОЙ

За небесной рекой

Матери и отцу Дейлу и Уилме Бир и литераторам Джозефу Конраду и Лафкадио Хирну

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из многопарсековой бездны доносился двадцатиодносантиметровый шепот водорода, любимого элемента Творца. Для слушателей — и одушевленных, и механических — он был равносилен абсолютному молчанию.

Эло Уонтер вошла в полупрозрачную раковину Уха, сонно протирая глаза. Она занялась проверкой оборудования, прогоняя один за другим стандартные тесты. Все в норме. Эло нахмурилась и откинула со лба короткую прядь светло-каштановых волос.

Три с небольшим года назад умолк голос целой цивилизации, находившейся на расстоянии одного парсека. Эло принялась исследовать весь частотный диапазон Уха — резкий стрекот звезды, тихий вой внешних газовых гигантов, пение излучений, попавших в разрастающиеся тенета магнитных полей. Она вновь ограничила сферу приема, отфокусировавшись на крошечной Перфидизийской планете. И вновь ничего — только космический фон. Вот уже двадцать шесть лет они занимались прослушиванием планеты со станции, но еще никогда не сталкивались с подобными вещами.

Она щелкнула переключателем, отключавшим Ухо от сети, и перешла на режим нестандартного приема. Диапазон, находившийся ниже границы Планка-Уилера, зловеще молчал.

Неким таинственным образом перфидизийцы умудрились полностью отрезать себя от внешнего мира. Либо…

Эло застыла. Если случилось что-то серьезное, контракт тут же будет расторгнут, и они лишатся работы, которая более четверти века являлась их основным занятием.

В Ухо вошел голый Умало Уонтер, возвращавшийся из бассейна. Он был примерно такого же роста, как и его жена, и имел редкие каштановые волосы и бледную кожу. Несмотря на постоянные тренировки, тело его оставалось несколько рыхлым и полноватым.

— В чем дело? — поинтересовался он, вытираясь полотенцем.

Эло промолчала. Она включила одно за другим несколько специальных устройств. Чувствительность Уха тут же выросла в тридцать тысяч раз. Силовые системы станции тихонько запели.

— Я ничего не слышу, — сказала она наконец.

— Дай-ка мне попробовать. — Он проделал те же тесты, что и она, после чего прибавил к ним несколько новых. Проверив напряжения, он развернул Ухо до размера в несколько тысяч километров. — Такое ощущение, что там действительно никого нет.

Все эти долгие годы, в течение которых они находились на дежурстве, перфидизийская планета, имевшая длинный порядковый номер, являла собой нечто перенаселенное, индустриальное, охваченное безумной и достаточно загадочной деловой активностью.

Перфидизийцы были совершенно непредсказуемым, склонным к беспорядочным миграциям народом. Смысл и причина последних и поныне оставались тайной. Хотя они и обитали на этой далекой планете вот уже пять тысяч лет, никто не мог гарантировать того, что в один прекрасный день они не снимутся и оттуда. О них не знали практически ничего. Уонтерам не удалось обнаружить ничего хоть сколько-нибудь примечательного, примерно так же обстояли дела и у прочих «исследователей», находившихся на куда больших расстояниях от планеты.

Эло облизнула губы и посмотрела на звездный туман, окутывавший полупрозрачное Ухо.

— Если они действительно ушли… — начала она дрожащим голосом.

— Тсс… Не надо об этом.

Умало положил руку ей на плечо. Они могли не видеться целыми неделями. Станция имела неимоверные размеры, и за долгие годы работы на ней они выработали определенный порядок, при котором большую часть времени проводили порознь. Тем не менее, это ничуть не отдалило их друг от друга. Умало мгновенно заметил ее беспокойство, отозвавшее в нем резью в животе.

— Уху ведомо далеко не все, — заметил он с улыбкой. — Возможно, нам представилась редкая возможность…

Вот уже двадцать шесть лет они транслировали в центр всю получаемую информацию, призванную убедить работодателей в том, что загадка перфидизийцев все-таки решается. Они не имели ни малейшего понятия о том, кто дал им эту работу, — контракт был заверен только с их стороны, другая же сторона подтверждала свои намерения регулярными, совершавшимися два раза в год выплатами, которые регистрировали ее доверенные лица на Мириадне, Тау Кита II.

— О какой возможности ты говоришь? — удивилась Эло.

— Возможно, они оставили этот мир. Верно? Если так, мы узнаем об этом первыми. Нас ждет встреча с их планетой и с образчиками их материальной культуры.

Эло согласно кивнула.

— Все верно. А если этого не произошло?

— Придется рискнуть.

Было известно, что перфидизийцы пускаются во все тяжкие ради того, чтобы сохранить свои тайны. Всевозможные уловки и увертки, обман, неявное, но вполне реальное насилие — они не гнушались ничем. Наблюдателей постигали неудача за неудачей.

Эло не жалела о проведенных здесь десятилетиях. Обижаться было не на что — особых тягот они не испытывали. Более того, эта работа идеально подходила для них, ибо дарила покой, немыслимый при любом другом занятии. Прежде чем наняться на станцию — древний, прошедший капитальный ремонт корабль эйгоров — они успели набить немало шишек: первые пять лет их совместной жизни прошли в атмосфере постоянной неопределенности, за что бы не брались супруги, их всегда ожидала неудача. Дважды они терпели банкротство, оба раза теряя все свое оборудование… Они привыкли рисковать, но, увы, не могли отнести себя к категории счастливчиков или ловкачей. С работой же дежурных наблюдателей они справлялись прекрасно.

И, все-таки, в глубине души она испытывала смутное недовольство собственной жизнью, то и дело думая о том, чем бы они могли заниматься, кем бы они могли стать.

Прежде чем это изменение зафиксируют другие, более удаленные группы наблюдателей, пройдет еще некоторое время.

Возможность.

Эло шлепнула ладонью по панели управления и, гордо прошествовав мимо Умало, вошла в овальный коридор и направилась к центру управления древнего корабля. Мертвое безмолвие нарушал лишь звук ее шагов. Эло хотелось зажать уши — тишина действовала на нее угнетающе. Четверть века однообразной рутинной работы… Тут уж поневоле разучишься принимать решения. Умало последовал за ней. Они сидели в полутемном зале. Лампы контрольных панелей горели вполнакала, пахло пылью и озоном. Кресла, отвечающие форме человеческого тела, были приварены к полу во время ремонта корабля, тридцать лет тому назад.

Большая часть переходов и жилых помещений была перестроена для нужд людей, помещение же командного центра последние десять тысяч лет оставалось практически неизменным. Цвета ламп панелей управления определялись эйгорами, входившими в экипаж корабля. Мониторы, установленные представителями другой цивилизации, свидетельствовали о рабочем состоянии двигателей.

Для того, чтобы двигатели ожили, достаточно было коснуться металлической панели в трех точках. Станция превращалась в корабль менее чем за минуту. Добраться же до Перфидизийской системы они могли и за день. Если это произойдет, они либо погибнут, либо войдут в число самых состоятельных и влиятельных людей галактики.

Эло глянула на своего супруга.

— Мы еще никогда так не рисковали, — вздохнула она. — На кон придется поставить все.

Он повернулся к древней карте, обрамлявшей купол переднего обзора.

— Согласись, мы торчали здесь достаточно долго, верно? Мне кажется, рискнуть, все-таки, стоит.

Эло обвела серебристо-серыми глазами чужие панели. Губы ее были плотно сжаты, пальцы теребили ткань брюк.

— Ну что ж… Медлить нельзя. Скоро об этом узнают и другие.

Умало наклонился вперед и снял пластиковый чехол со стойки. Металлическая пластина янтарного цвета с начертанными на ней шестью десятками символов отливала красным, отражая свет дремлющих мониторов. Он коснулся двух символов. Пульт засветился. Компьютер, созданный людьми и связанный с древней машиной эйгоров.

— Мы хотим попасть в Перфидизийскую систему, — сказал Умало компьютеру.

Он сверился с более новыми картами своего тапаса, маленького персонального компьютера, после чего задал цифровой код и координаты цели. Компьютер перевел их на язык системы управления. Старый корабль обиженно издал несколько гулких звуков, однако подчинился команде. Звезды, смотревшие на них через купол переднего обзора, померкли.

Прежде чем нажать на третий символ, Умало отправил своим работодателям формальное послание, в котором оповещал их о расторжении существующего контракта.

Древний, принятый всем миром закон гласил — существа, первыми ступавшие на необитаемую планету, незаселенную другими разумными существами, могли претендовать на владение ею или на использование ее в своих интересах. Действующий контракт никоим образом не обязывал их представлять интересы своих нанимателей.

Перфидизийцы относились к числу самых могучих и, вне всяких сомнений, самых загадочных народов Галактики. Любая информация, так или иначе связанная с ними, стоила огромных денег. Продажей этой информации и собирались заняться Уонтеры.

Древний корабль парил над пространственно-временным континуумом подобно огромному левиафану, пересекающему просторы бескрайних арктических морей. В течение трех часов они находились в совершенной пустоте — их миром стал корабль. Звездолету, расстояние меж носом и кормой которого составляло около трех километров, было по меньшей мере десять тысяч лет, его строили представители третьей расы цивилизации эйгоров. Уонтеры купили его у кроцерианских вольных торговцев, выставивших этот залежавшийся товар на аукцион. Умало застыл в кресле, предавшись созерцанию образов, вызванных из глубин его сознания изменением состояния пространства. Будучи ограниченной собственной данностью, материя, выведенная за пределы обычной реальности, становилась несколько иной. В случае грубых структур, подобных корпусу корабля, этот эффект был пренебрежимо малым, компьютеры же требовали постоянной подстройки, которая бы гарантировала их безошибочную работу. Мозг и нервная система человека относились к числу саморегулируемых систем, отрабатывающих все и всяческие изменения, однако и в их работе могли наблюдаться известные отклонения и искажения, затруднявшие концентрацию сознания. Одни люди впадали в экстаз, других начинали мучать кошмары.

Эло Уонтер зажмурилась и крепко сжала подлокотники кресла. Ее лицо застыло. Зрачки, прикрытые веками, продолжали совершать хаотические движения. Эло погрузилась в раздумья. Она силилась понять, что значит быть влиятельным. К тебе прислушиваются, тебя не дергают по пустякам, тебя уважают… Она будет говорить, а они будут ловить каждое ее слово. Наверное, так. Эло никогда не относилась к категории влиятельных людей. Да и чем она могла похвастаться? Жизнь, как жизнь, потом замужество, этот корабль… Да, они зарабатывали совсем неплохо, но что из того? Существуют и другие, куда более важные вещи…

Синие небеса. Прекрасные миры, населенные людьми. Просторные дома, в которых царят тишь и покой, но уж никак не гул ракетных двигателей и сервомеханизмов. Порой ей казалось, что она превращается в эйгора, уж слишком нечеловеческой, вернее, бесчеловечной была их теперешняя реальность. И, все-таки… Ведь, они могут разом лишиться всего. Они привыкли рисковать, но что это им дало? Ничегошеньки. Казалось, некая незримая сила стремилась наказать, стремилась обескуражить супругов, призывая их не к чему-то иному, но именно к решительности. Да, решительности и отваги им теперь было не занимать. Они летели в мир, населенный перфидизийцами. Их могла ожидать гибель или — того хуже — новый горький урок, преподанный судьбой. Эло сжалась от напряжения. Какая-то часть ее сознания продолжала показывать ей картины перфидизийского ада: клетки и розги, побеги, заканчивающиеся поимкой и новыми, еще более страшными мучениями, крушение надежд и разочарование. Мышцы ее рук непроизвольно напряглись. А, ведь, до сих пор они жили совершенно мирно. Как глупо поступаться миром. Ведь их действительно могут ждать клетка и розги. Новая картина. Побег. Они ползут по земле, лица в грязи. Но тут их пленяют вновь… Как глупо! Влияние, синее небо, свой дом — они этого явно не стоят. И почему она не подумала об этом раньше? Решение принято, его уже не отменишь.

Умало отстегнул ремни и осторожно направился к блоку жизнеобеспечения. Он справил нужду, умылся и заказал еду. Умало решил не беспокоить Эло. С одной стороны, ему не хотелось показаться невежливым, с другой, поступи он так, и ему бы пришлось на какое-то время погрузиться в адские глубины ее сознания.

Чувство легкого опьяненья. Он прислонился спиной к наружной стене центра жизнеобеспечения, съел кусочек хлеба и прикрыл глаза. Триллионы слов информации… Что они будут делать с такими деньжищами? Картины обеспеченной будущности не вызывали у него особого энтузиазма. Он никогда не тяготился жизнью на станции. Удобно, безопасно, интересно. Он мог провести здесь еще не одно десятилетие, исследуя корабль, дополняя все новыми и новыми штрихами образ создавшей его цивилизации. Разве деньги сделают его жизнь интереснее? Скорее всего, нет.

И, все-таки, к решениям Эло он привык относиться с уважением. Это она предложила их нанимателям купить древний корабль и превратить его в станцию прослушивания, находящуюся в непосредственной близости от Перфидизийской системы. Ее предложение было принято мгновенно. Работодатели выкупили корабль у кроцериан и передали Уонтерам, заключив с последними тридцатилетний контракт. По истечении двадцати пяти лет должен был произойти поворот прав. Таким образом, формально корабль сейчас принадлежал им. И благодарить за столь интересную жизнь Умало должен был именно ее, Эло. Если ей чего-то и не хватало, так это твердости, и поэтому он стремился всячески поддерживать Эло во всех ее начинаниях.

Переход показался Эло бесконечно долгим. Корабль вернулся в нормальные пространство-время, и купол визуального обзора тут же засветился. Перспектива практически не изменилась — они видели те же звезды, те же скопленья. Все, как обычно. Эло сдавила виски и закрутила головой, словно желая собраться с мыслями. Ад остался где-то позади, теперь ей и Умало надлежало отправиться к Уху.

Прежняя тишь. Они вывели корабль на вытянутую орбиту, близкую к орбите Перфидизийской планеты, казавшейся с такого расстояния крошечной светящейся точкой.

С расстояния в тысячу километров поверхность планеты казалась серо-голубой. Кое-где виднелись ржавые пятна и охристые полосы. Она была вдоль и поперек расчерчена множеством линий, которые, судя по всему, являлись остатками дорог. Ни одного естественного ландшафта, ни одного сколько-нибудь примечательного искусственного сооружения. Гладкая однообразная поверхность с неровностями не выше четырех-пяти метров. Эло сняла дневную сторону планеты и исследовала ее микроволновыми и прочими датчиками от полюса до полюса. Мягкий климат и отсутствие океанов; наличие восходящих воздушных потоков, но не гор; есть кислород, но нет растений. И не только растений. Планета была совершенно безжизненной.

— Нда, — хмыкнул Умало. — Надо же, как они умеют заметать следы!

Эло кашлянула и переключила приборы на режим глубинного сканирования.

— Возможно, мы имеем дело с маскировкой, — сказала она. — Трудно поверить в то, что они разом сумели снести целый мир.

— А в то, что они его покинули, ты поверить можешь? — спросил Умало. — Тем не менее, это произошло.

Горизонтальный сканер громко заверещал. Эло заглянула в окуляр смотрового дисплея.

— Нет, кое-что, все-таки, осталось. Купольное сооружение. Его размеры сопоставимы с размерами нашего корабля.

— Где?

— Прямо посреди ровного поля.

— Здесь-то мы и совершим посадку, — сказал Умало.

Эло согласно кивнула, и они занялись подготовкой крошечного спускаемого аппарата. Пока Эло занималась заправкой устройства, Умало настраивал его посадочный модуль. Они перевели корабль на более низкую орбиту и запустили зонд. Он вошел в верхние слои атмосферы и тут же включил свои камеры. Картинка, увиденная ими, мало чем отличалась от изображения, полученного прежде. Безликое купольное сооружение диаметром три тысячи пятьсот шестьдесят один метр стояло посреди бескрайнего совершенно ровного поля.

Эло шумно вздохнула и покачала головой. Уж слишком гладко все шло. Нет, она не боялась оказаться в ловушке — они зашли уже так далеко, что отступать было поздно. Но перед ней все ясней и ясней вырисовывалась третья возможность.

Возможно, здесь действительно ничего не осталось.

Зонд совершил благополучную посадку. Приборы просканировали полусферу за три качка — два вертикальных и один горизонтальный. Очертания купола отступали от идеальных только в местах его крепления ко внутренним опорам, но и в этом случае отклонения не превышали одного-двух сантиметров.

— Сооружение обладает излишним запасом прочности, — объявил компьютер. — Конструкции явно не достает изящества.

— Из чего она изготовлена? — поинтересовалась Эло.

Зонд выстрелил в направлении купола перегретым газом и, зафиксировав световую вспышку на его поверхности, занялся анализом ее спектра.

— Главным образом, структура состоит из стекла с нитевидными включениями бора. Имеются следы свинца и молибдена.

Как только корабль вошел в тень планеты, зонд умолк. Ни потоков заряженных частиц, ни сколько-нибудь выраженных атмосферных потоков приборы так и не зарегистрировали. Атмосфера была достаточно разряженной, но чистой. Казалось, эта холодная планета объята сном. В некоторых зонах наблюдались небольшие гравитационные аномалии, связанные с тектоникой плит и горообразованием, однако гор на планете не было. Эло предполагала, что они сглажены — не срыты и не взорваны, но выровнены до приемлемого, заранее заданного уровня.

Красные и охристые полосы на искусственной поверхности планеты свидетельствовали о присутствии железа и меди, вызванном просачиванием грунтовых вод через пористый материал.

Однообразие. Пустота. Эло угрюмо сжала зубы. Возможно, этот мир теперь принадлежал им, но драгоценной эту находку она уже не считала. Эло шумно вздохнула, пытаясь избавиться от ненужного напряжения. Шейные мышцы окаменели. Еще немного, и придется прибегнуть к помощи медицинского модуля, чего с ней не случалось ни разу. Если бы можно было обратить события вспять… Страстно стремиться к желанной цели и неожиданно усомниться в самом ее существовании — подобное разочарование не постигало ее вот уже несколько десятилетий. Однообразная жизнь на станции сделала свое дело — Эло утратила способность справляться с незапланированными ситуациями.

— Медицинский модуль, — сказала она тихо.

— Устройство вызвано, — тут же отозвался компьютер.

Гладкий нефритово-зеленый потолок был оснащен специальными направляющими. Два медицинских модуля, представлявших собой кубы на тонких хромированных штангах, засигналили у нее за спиной.

— Мне нужно снять напряжение и сосредоточиться, — сказала она. — ЦНС — центральную нервную систему — не трогать.

Эло протянула руку к ближайшему кубу. Второй куб продвинулся вперед и вспыхнул огнями. Эло почувствовала легкое покалывание в области шеи, и в тот же миг напряжение оставило ее. Она успокоилась.

— Для того, чтобы ЦНС взяла под контроль все эмоциональные реакции, медблок предлагает вам особый тренинг, — сообщил компьютер.

— Я это учту. Как обстоят дела с посадочным модулем?

— Он готов к работе, — ответил сидевший у нее за спиной Умало.

— Ну что ж, тогда будем спускаться.

С тех пор, как Эло и Умало занялись прослушиванием, они ни разу не видели своего корабля со стороны. Древний корабль эйгоров походил на астероид, вырезанный из малахита. Сплюснутое тело с длиной примерно в два раза превышающей ширину и поверхностью, покрытой выемками и выступами. Корабль прошел, как минимум, через десяток суровых битв и был буквально искромсан неведомым оружием. Иные из поломок и пробоин потребовали серьезного ремонта в условиях глубокого космоса, но отремонтированные секции можно было заметить только в том случае, если их устройство существенно расходилось с первоначальным проектом корабля.

Посадочный модуль сошел с орбиты. Гравитация возросла. Они начали спуск.

Песчинки и пылинки, однообразная бесцветная масса. Тонкий слой облаков, состоящих из мельчайших кристалликов льда, на высоте тридцати километров. Посадочный модуль прошел через него и резко пошел на снижение. Они совершили посадку в полукилометре от купола. Поверхность, находившаяся под дюзами аппарата, тут же остыла. Подтаявший в радиусе нескольких сотен метров снег превратился в прозрачную ледяную корку.

Прежде чем открыть шлюз, они позаботились о необходимой экипировке. Как только трап коснулся поверхности планеты, они поспешили вниз. В тот же момент рации пронзительно запищали, и станционный компьютер известил их о том, что на планетарных орбитах появилось еще два корабля.

— Это уже их проблемы, — ответил Умало. — Пошли в Центральный Архив извещение о нашем приоритете. Да, и извести наших нанимателей о том, что мы принимаем заказы на информацию об этой планете. Мы ее законные владельцы.

Они подошли к куполу и, не заметив ничего сколько-нибудь похожего на вход, решили обойти его вокруг. Регистрирующую аппаратуру костюма Умало оставил включенной. Оказавшись на северной стороне сооружения, они увидели округлую дверь в три метра высотой. На ней была нарисована черная спираль, в точке схождения которой находилось небольшое углубление. Не снимая перчатки, Умало прикоснулся к нему рукой. В тот же миг дверь исчезла.

— Смотри-ка, — удивилась Эло, — я даже не заметила, когда она отъехала.

Они вошли внутрь. Здесь было куда теплее, да и воздух оказался не таким разреженным, содержание в нем кислорода и азота существенно возросло. Они обернулись и увидели, что дверь уже закрылась.

Они стояли в переходе. В пяти метрах над их головами находился козырек, закруглявшийся влево и вправо. Они вышли из-под его тени и увидели над собой усеянное звездами ночное небо, по которому плыли небольшие облака. Прямо перед ними возвышался покрытый травой холм. То тут, то там темнели раскидистые деревья. Из-за холма виднелась башня — витиеватое многоэтажное строение, похожее на пирамидку, составленную из нескольких домиков и башенок. Они взобрались на холм и оказались на дорожке. Возле нее стоял каменный фонарь, верхушка которого имела такую же форму, что и верхушка башни. Рядом с фонарем лежало чье-то тело.

— Похоже, человек, — пробормотал Умало и носком ботинка перевернул тело так, что оно легло лицом вверх. В следующее мгновение тело рассыпалось, обратившись в белую пыль. Целыми остались только одежда и доспехи, походившие на хитиновый панцирь насекомого. Они были изготовлены из блестящего черного металла и замечательно украшены.

Эло наклонилась и подняла с земли меч, затем протянула его Умало.

— Взгляни. Это вещи, изготовленные людьми. — Она навела свой фонарь на вершину холма и тут же заметила какое-то движение. — Похоже, мертвы здесь не все…

Умало ответил ей легким кивком и направился к вершине.

Купольное сооружение оказалось террариумом, воспроизводящим земной пейзаж. По одну сторону от холма находилась деревушка с подсвеченными желтоватым светом домиками, построенными из дерева и тонкого полупрозрачного материала. От деревушки веяло миром и покоем.

Эло никогда не бывала на Земле, но видела столько записей, так или иначе связанных с Землей, что могла считать себя ее уроженцем.

— Лето… — прошептала она.

— Вечное лето, — добавил Умало, заметив поодаль еще одно тело и осветив его фонарем. — Они не жили и не умирали. Одна видимость.

Прикрытые глаза, лицо, исполненное покоя, стянутые на затылке волосы, короткий хохолок, свободные одежды… Все бы ничего, да только из затылка уже сыпется белая труха…

Они пошли вдоль каменной стены и вскоре оказались перед распахнутыми настежь воротами. Войдя в них, они направились ко входу в деревянную башню. Умало решил осмотреть ее изнутри. Он подошел к двери, но…

Но тут в дверном проеме появился человек с мечом, занесенным для удара. Умало поднял руку в предупредительном жесте и поспешно отступил назад. Они стояли в двух шагах друг от друга. Лицо неизвестного скрывала устрашающая металлическая маска. Умало отступил еще на несколько шагов, однако неизвестный продолжал теснить его.

— Даре ни аитаи н десу-ка? — грозно спросил он.

— Что? — изумилась Эло.

— Даре?

Умало открыл прозрачное забрало своего шлема.

— Мы ничем не отличаемся от тебя, — сказал он.

Тем временем Эло вступила в переговоры с компьютером. В следующее мгновение она тоже открыла свой шлем и, выставив руки ладонями вперед, произнесла:

— Ниппонго ва йоку декимасен. Мы не говорим по-японски.

Неизвестный тут же опустил меч и, вернув его в ножны, снял с лица маску.

— Простите меня. — Он сделал глубокий поклон. — Я слишком давно здесь сижу. Простите меня, пожалуйста.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эло установила возле незнакомца систему жизнеобеспечения и стала следить за медленно опускавшейся светящейся точкой. Едва Умало присоединился к ним, как люк захлопнулся.

— Может, отведем его на корабль? — спросила Эло.

— Пусть о нем заботится кто-нибудь другой, — покачал головой Умало. — Меня больше заботит проблема собственности.

Одетый в боевые доспехи незнакомец горестно вздохнул и потупился.

— Думаешь, он может на что-то претендовать?

— Именно. Ведь, он уже находился здесь, когда мы ступили на эту планету.

— Безумие…

— Ты забываешь о том, что скоро здесь появятся и другие. Самое лучшее в нашем положении — хранить молчание. Кто знает, как все сложится, верно? Ни в коем случае не трогай его, иначе нас обвинят в…

Несмотря на то, что они находились в воздушном пузыре, его голос утонул в реве двигателей. Серые глаза Эло холодно уставились на человека в доспехах.

— Ладно, идем, — согласилась она.

Закрыв герметические замки своих костюмов, они вышли из поля.

Второй челнок заглушил двигатели. Знак, нарисованный на нем, был неизвестен Умало, хотя и имел определенное сходство с фамильным гербом Трейкома Нестора, человека, на которого ему некогда доводилось работать. Первой в спускаемый модуль забралась Эло. Едва убрался трап, как разряженная атмосфера планеты вновь огласилась пронзительным воем двигателей.

— Проверь ее регистрационный номер, — обратился Умало к компьютеру челнока, набрав нужную последовательность символов. Эло заглянула ему через плечо. — Анна Сигрид Нестор… Так-так… Скоро здесь появятся и «Юнайтед Старс». Лидеры финишируют.

Внешнее поле второго челнока померкло. Корабль выбросил трап, и тут же над ним вырос воздушный пузырь. Из грузового отсека вышла целая толпа в цветастых костюмах. Можно было подумать, что на Перфидизийскую планету прилетел цирк. Пассажиры кружили по воздушному пузырю, щурясь от яркого света и то и дело поправляя свои элегантные головные уборы и развевающиеся одеянья. На этом фоне особенно выделялись строгие серо-черные костюмы трех андрогинов и красновато-коричневый мех нескольких тектоидов. Последней на трапе появилась женщина в огненно-рыжем платье. Она несла с собой собственную систему жизнеобеспечения.

Площадка вновь озарилась красноватым светом — это совершил посадку третий челнок.

Женщина в оранжевом платье обернулась назад и кому-то кивнула, после чего сошла вниз, где толпилось добрых два десятка пассажиров. Она вышла из воздушного пузыря и, обогнув спускаемый модуль Уонтеров, уверенно направилась к куполу.

К этому времени выбросил трап и третий корабль. Оттуда вышел высокий мускулистый человек в форме лентенанта «Юнайтед Старс» с разметавшимися по плечам ярко-рыжими волосами. Увидев идущую к куполу женщину, он припустил за ней так, что едва не потерял свою систему жизнеобеспечения. В конце концов их воздушные пузыри слились воедино, и дальше они уже шли бок о бок.

Она не обратила на попутчика ни малейшего внимания.

— Мадам, неужели вы тоже смогли разгадать эту загадку? — спросил он нервно.

— Какие там загадки, — фыркнула она в ответ. — Все ясно, как в небе. Я хочу побеседовать с владельцем этой планеты.

Женщина была недурно сложена, но в эту минуту красавицей она ему не казалась — резко очерченное лицо, большие глаза, изумленно взметнувшиеся брови, узкая челюсть, чувственный ротик.

— Я — Элвокс, — представился мужчина. — Хулио Элвокс, старший офицер, командир модуля.

— Рада за вас, — ответила женщина.

— А я вас узнал. Вы — Анна Нестор.

Она кивнула и вновь удивленно подняла бровь, все еще не глядя на собеседника. Они находились уже возле купола.

— Мы не знаем ни кто он, — сказал Элвокс, — ни откуда он сюда прибыл.

— Нет проблем. Достаточно быть внимательным и учтивым.

— Но на каком языке вы собираетесь с ним общаться?

— Какая мне разница? Я прихватила с собой тапас-переводчик. Думаю, вы сделали то же самое. Если он владеет каким-либо земным языком, мы сумеем понять друг друга.

— Вы уверены, что он человек? — спросил Элвокс.

Анна Нестор ответила ему презрительной, исполненной иронии улыбкой, смерила надменным взглядом и довольно кивнула.

— Вы же всего-навсего лентенант…

Элвокс открыл было рот, но так и не нашел, что ответить.

Человек в доспехах следил за их приближением без особого интереса.

— Осторожно, — пробормотал Элвокс. — Помимо меча у него есть еще и кинжал.

Глядя на видавшие виды латы, можно было решить, будто их владелец только и делал, что сражался с такими же грозными, как и он сам воителями. Три воздушных пузыря слились воедино. Анна остановилась в нескольких шагах от незнакомца.

— Привет, — небрежно приветствовала она его. Он повернул к ней скорбное лицо и молча моргнул. Он казался очень юным — ему было лет двадцать пять, не больше — на несколько лет меньше, чем Нестор или Элвоксу. Смугловатая кожа, черные глаза, эпикантные складки, свидетельствовавшие о его принадлежности к восточной расе. Чистота расы была крайне редким, но все еще бытующим в мирах, заселенных людьми, явлением.

— Как давно вы здесь находитесь? — спросила женщина.

Незнакомец не ответил. Казалось, он с головой ушел в свое горе.

Анна принялась разглядывать его одежды.

— Если это образчик повседневной одежды перфидизийцев — предположим, он являлся их пленником или подопытным существом — то их технологические возможности весьма и весьма ограничены, — заметил Элвокс.

— Его одежда красива, — покачала головой Анна. — Нет, он явно не отсюда.

— Значит, они захватили его в плен, — выпалил Элвокс.

Нестор выразительно посмотрела на лентенанта, давая понять, что он совсем не так безнадежен, как ей показалось вначале.

— Когда?

— Давно. Может быть, даже, тысячу лет назад.

— И где же это могло произойти?

— На Земле.

Они долго молчали, потрясенные этой мыслью.

— Если вы правы, значит, он старейший человек на свете, — сказала, наконец, Анна. — Он ценен уже этим… Эй, скажите нам что-нибудь, — обратилась она к человеку в доспехах.

— Меня зовут Кавасита Есио, — отозвался тот.

Понять незнакомца оказалось весьма непросто — мало того, что английский не был его родным языком, вдобавок ко всему он подвергся испытанию временем. Тапас-переводчик Нестор занялся анализом его речи и вскоре выдал данные о его национальности и времени жизни.

— Японец, — прочла Анна на дисплее. — Двадцатое столетие.

— Его одежда ввела меня в заблуждение. Я ошибся на целых пятьсот лет, — вздохнул Элвокс.

— Да, да, я японец, — подтвердил мужчина. — Имя — Есио. Фамилия — Кавасита.

— И когда же вы родились? — поинтересовался Элвокс.

— В тысяча девятьсот восемнадцатом году от Рождества Христова.

— Так… Ну а когда вы попали в плен? — спросила Нестор.

— В тысяча девятьсот сорок втором.

— Где?

Японец покачал головой, посмотрел на своих собеседников и, потупив взгляд, пробормотал:

— Простите меня, я никого не хочу обижать, но вы можете расспрашивать меня до бесконечности. Мой хочет торговать своими ответами, не?

— Справедливо, — согласилась Нестор. — Прежде чем брать на себя определенные обязательства, вы должны ясно осознать сложившуюся ситуацию. — Она нажала кнопку тапаса, и устройство тут же перевело ее слова на японский язык. — Теперь вы очень важная фигура. С вами захотят поговорить очень многие.

— Но почему? — поразился японец. — Кому интересен несчастный человек?

— Ну что вы, — покачала головой Нестор. — Вы — редкостный счастливчик. Возможно, вам принадлежит вся эта планета.

— Я не уверен, что он поймет смысл сказанного, — заметил Элвокс.

— Нет, нет, я не такой глупый, — возмутился Есио. — Мне было разрешено читать. Много-много лет.

— И, все-таки, я попробую растолковать вам существующие законы. Вы являлись единственным разумным существом, живущим на этой планете, верно? Стало быть, она может принадлежать вам.

— Не может принадлежать, — покачал головой Есио. — Ею владеют они.

— Они ушли. — Нестор широко развела руками, указывая на пустынные, залитые бетоном пространства. — Они забрали с собою все, кроме вас и вашего обиталища.

— Один я, один… — застонал японец, скорбно понурив голову. — Нет мне спасенья…

Нестор и Элвокс удивленно переглянулись. Японец явно не мог отстаивать свои интересы. Но кто же станет его советником и защитником?

— Вы вряд ли сможете реально помочь Есио Кавасите, — сказала Нестор изменившимся тоном. — Вы слишком сопереживаете ему.

— А вы нет? — возмутился Элвокс.

— Я этого не сказала. Именно поэтому я и хочу встать на защиту его интересов. — Она увеличила размеры своего воздушного пузыря, подняла с земли портативную систему жизнеобеспечения, оставленную Уонтерами, и нежно взяла Есио за руку. — Идем со мной.

Он беспрекословно подчинился ее воле. Их общий воздушный пузырь с громким хлопком отделился от пузыря Элвокса. Лентенант грустно проводил их взглядом, а вместе с ними и мечту о быстром продвижении по службе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кабина посадочного модуля нисколько не поразила Каваситу. Она мало чем отличалась от кабины «Хири», хотя выглядела куда привлекательнее и изящнее. Он не вполне ясно осознавал назначение корабля, но в том, что это был именно корабль, а не что-то иное, практически не сомневался.

Сопровождавшая его женщина вела себя по-мужски. Стало быть, здесь действовали иные законы. Пестрая толпа, ожидавшая чего-то в небольшом грузовом отсеке корабля, не привлекла внимания Есио, хотя при виде странного типа, поросшего густой шерстью, по спине его побежали мурашки. Уж больно тот походил на демона.

— Меня зовут Анна Сигрид Нестор, — представилась женщина. — Вы находитесь на борту посадочного модуля. Вскоре он доставит нас на большой корабль. Если вас что-то не устраивает, если вы не хотите лететь с нами, скажите об этом сейчас, и мы тут же вернем вас на площадку или в ваш купол.

Кавасита обдумывал предложение всего несколько секунд.

— Нет, — сказал он. — Я и так провел там слишком много времени.

— Я думаю, — усмехнулась Нестор. — Четыре сотни лет это вам не шутка!

— Не одну человеческую жизнь. Кем я только не был, чему только не научился…

— Помимо прочего, нам необходимо ваше разрешение на запись всего происходящего с вами. Мы не хотим, чтобы нас обвиняли в похищении людей или в какой-то иной нелегальной деятельности.

— О какой записи вы говорите?

Анна достала портативный тапас.

— Все, что мы делаем и говорим, сохраняется в памяти тапаса и — временно — в памяти бортового компьютера. Вероятно, вы не знакомы с подобными вещами, не так ли?

— Я же говорил — мне разрешали читать.

— Каков же ваш ответ?

— Записывайте.

— Может быть, вы желаете отдохнуть и сменить одежду?

Он приподнял руки и тут же уронил их. Послышался металлический лязг и шорох плотной грубой ткани.

— Покажите мне одежду.

Она попросила пассажиров расступиться и завела Есио в отдельную каюту.

— Можете выбрать любой из этих костюмов. Смотрите сами. Есть удобные, есть красивые…

Есио принялся осматривать содержимое маленького шкафчика, стараясь ничему не удивляться. В конце концов, он выудил оттуда серо-зеленую робу с мешковатыми штанами и поясом. Прочие одеяния показались ему, мягко говоря, странными.

— Прекрасно, — вновь вздохнула Нестор. — Вы решили отдать предпочтение удобной одежде. Представляю, как вы застенчивы… Можете переодеться там. — Она указала на дверь ванной. — Я же буду ждать вас снаружи.

— Я не так уж и застенчив, — покачал головой Кавасита, — но вам, действительно, лучше остаться снаружи.

— Разумеется… Скажите, где вы изучали английский?

— Мне было позволено читать.

— Ну, да, конечно.

Она улыбнулась и выскользнула наружу, прикрыв за собой дверь.

Как приятно остаться в одиночестве, пусть место и незнакомо тебе. Есио успел привыкнуть к одиночеству (разумеется, о Ко речь не шла). Он положил костюм на койку и принялся разглядывать каюту и ванную. Вид находившихся здесь устройств мог бы поведать ему о многом, но, увы, он не имел ни малейшего понятия, для чего они предназначены. Иные из них могли оказаться опасными, другие — несмотря на скромный вид — крайне важными. Фальшиво насвистывая мелодию знакомой песенки, он принялся стягивать с себя тяжелую амуницию. Поставив возле койки ботинки, сшитые из медвежьей шкуры, он снял с рук толстенные рукавицы и бросил их на стул. С трудом заведя руки за спину, распустил шнуровку нагрудной пластины и осторожно опустил последнюю на пол. После этого сбросил с себя хитатаре[1], снятые в свое время с тела самурая и смахнул с плеч белый порошок.

Есио посмотрел на свое отражение в зеркале ванной комнаты. «Волосы отрастут еще не скоро», — подумал он, проведя рукой по бритой голове. В тот же миг в углу зеркала возник знак вопроса. Он не стал обращать на него внимания. Пока он ломал себе голову над тем, как пользоваться уриналом, чей-то голос спросил его о том, чего он хочет. Есио посмотрел по сторонам, но почел за лучшее промолчать. Его вниманием завладели два устройства, показавшихся ему чем-то совершенно непристойным: пластиковая копия фаллоса и менее очевидная, но вполне угадывавшаяся копия женских гениталий, закрепленная на гладком черном цилиндре, находившемся возле раковины. Над раковиной висел черный куб, грани которого были испещрены множеством крошечных дверок. Есио вновь посмотрел на свое отражение в зеркале и на нем снова высветился вопросительный знак.

— Массаж головы? — осведомился голос.

— Нет, — уверенно ответил Есио.

— Ваши волосы требуют ухода?

Он отрицательно покачал головой.

— Сначала им нужно вырасти.

— Это устройство может придать им любую форму.

Черный куб внезапно покраснел, но тут же вновь обрел прежний цвет. Есио решил не рисковать и, памятуя о том, что этим хитроумным устройством мог управлять и человек, сидевший где-то за стенкой, ответил ему вежливым отказом. Он стал облачаться в штаны и робу. Штаны, висевшие на Есио мешком, стали сокращаться в размерах и вскоре приобрели вполне достойный вид, при этом они нисколько не сковывали движений. То же самое произошло и с робой. Он вновь подошел к зеркалу и, увидев меж отворотами воротника свою голую грудь, решил, что не ошибся с выбором одежды.

Нет, в этой кабине он чувствовал себя куда привольнее, чем на «Хири»… Есио нахмурился, взял в руки свою амуницию и запихнул в шкафчик. Невидимая рука тут же аккуратно сложила его вконец обветшавшие одежды и отвела им особое место.

— Ко, — позвал Есио, озираясь по сторонам. — Где ты? — Он улыбнулся и, уставившись на противоположную стену, кивнул. — Как хорошо, что ты меня не оставил. Мы поговорим попозже. Понимаешь, они меня ждут. — Он вновь нахмурился. — Прошло столько лет и вот, теперь я, наконец-таки, встретился с настоящими людьми. Как странно. Представляю, как все изменилось за это время… Вернее, не так — я никогда не смогу этого представить… Что? Да, Все течет, все меняется. Ками[2] разгневались на нас. Они уже никогда не вернутся. Мы сами виноваты во всех наших бедах. Ладно, прячься. Я позову эту женщину.

Есио открыл дверь каюты.

— Я готов, — объявил он.

Анна оценивающе посмотрела на его одежды и удовлетворенно кивнула.

— Совсем недурно.

Она вошла в дверь и обвела взглядом каюту.

— Возможно, вам хотелось бы пообщаться с человеком, владеющим японским языком? У нас есть такая женщина. Она смогла бы разговаривать с вами без тапаса. Я вас познакомлю.

— Выходит, японский достаточно распространен? — удивился Есио.

— Я бы этого не сказала.

— Тогда я предпочту общаться с вами на английском.

— Представляю, как расстроится наш лингвист. Она владеет сорока древними человеческими языками и хотела бы немного попрактиковаться. Но, тут уж, все зависит только от вас.

— Я владею китайским, тагальским и немного малайским, — сказал Есио. — Что вы скажете об этих языках?

— Китайский достаточно распространен, но претерпел достаточно серьезные изменения. В настоящее время вам лучше ограничиться английским. Его грамматика и синтаксис мало изменились со времени последней нормализации, происшедшей всего через сто пятьдесят лет после вашего… Ммм… — Она вскинула руку. — После всей этой истории, приключившейся с вами.

— Договорились, — кивнул Есио. — Но сначала я хочу поесть и осмотреться.

— Нет проблем, — тут же ответила Нестор. — Если вы запасетесь терпением, мы займемся этим наверху, сразу по прибытии на большой корабль. Разумеется, если вы дадите необходимое согласие…

— Наверху? — изумился Есио, указывая пальцем в потолок.

— Да. Я говорю об орбите. Именно там находится сам космический корабль.

— Космический… — пробормотал Есио. — Выходит, этот корабль предназначен для космоса?

Нестор утвердительно кивнула.

— Вижу, вам придется объяснить многое…

— Так это не Земля?

Он подозревал это давно, но теперь хотел развеять все сомненья.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. Земля находится очень-очень далеко.

— Ну что ж, я даже рад этому… — вздохнул Есио. — Тогда мне все равно, где находиться.

— С вами хотят встретиться мои друзья. Как вы отнесетесь к этому?

— Мохнатые? Или эти, в яркой одежде?

— Нет, нет, не беспокойтесь. Вы можете встретиться с ними и в любое другое, удобное для вас время. Среди них есть первый офицер, который очень хорошо разбирается в истории. Она сообщила мне, что вы носили костюм самурая, хотя жили совсем в иную эпоху. Это обстоятельство нас чрезвычайно заинтриговало.

— Будем делать обмен, — уверенным тоном ответил Кавасита. — Вы дадите мне книги и расскажете мне обо всем этом.

Он указал неопределенным жестом на переборки судна.

— Разумеется. Через несколько дней вы сможете побеседовать с людьми из Центра. Вполне вероятно, они приставят к вам какого-нибудь помощника. При желании вы сможете остаться с ними. Пока же вы гостите у нас.

— Еда. Все остальное потом.

— Идемте.

Нестор открыла дверь, и он с опаской шагнул в кольцевой коридор, шедший по перифирии корабля. Она попросила его опустить руки и встать на черный кружок, находившийся точно под проемом. Бесшумно работающий лифт стал поднимать их на следующий уровень. Есио шумно втянул в себя воздух и инстинктивно попытался схватиться за уплывавшие вниз гладкие стены. Анна легко коснулась его плеча.

— Не волнуйтесь.

Они вышли из зоны лифта и направились к центральной части корабля — Есио пытался фиксировать в памяти все передвижения — где находилась небольшая каюта с двумя круглыми столиками. Четыре перламутровых сферы около сорока сантиметров в диаметре, парили в воздухе под самым потолком. На одной из стен каюты висело яркое изображение джунглей или чего-то в этом роде — трехмерная, выписанная до мельчайших деталей картина, находившаяся в постоянном движении.

— Что будете есть? — Анна указала рукой на квадрат в крышке ближайшего столика.

Есио сел за столик и удивленно уставился на странный квадрат. Мимо него проплывали изображения всевозможных блюд, сопровождавшиеся соответствующими запахами и вкусовыми ощущениями. Он откинулся на спинку стула, присвистнул от удивления и, вновь склонившись над столиком, занялся неспешной дегустацией предлагавшихся ему яств. Многие из них имели незнакомый, а иные, так и вовсе, чрезвычайно неприятный вкус.

— Можете начать сначала. Скажите об этом вслух, и только.

— Да, — тут же согласился Есио. — Еще раз, пожалуйста.

Перед ним вновь стало проплывать меню. Он остановился на чем-то вроде рыбы с овощами и выбрал напиток со вкусом пива, совершенно проигнорировав дополнительный раздел.

— Для чего нужен третий раздел? — полюбопытствовал он.

— Иные из членов моего экипажа являются последователями тех или иных религиозных учений, которые теряют свою эффективность без соответствующей диеты, — ответила Нестор. — Существуют диеты, основанные на периодическом голодании, приеме определенных токсинов и так далее. Соответственно, эти лица нуждаются в определенных пищевых добавках, позволяющих им сохранять свое здоровье.

Она указала на тапас, молчавший последнее время, и поинтересовалась, нуждаются ли ее слова в переводе.

Есио замотал головой.

— Мне куда приятнее говорить с живыми людьми. Значение трудных слов вы можете объяснить и сами. Ну, а в крайнем случае вы можете дать мне словарь.

— Договорились. — Она протянула ему тапас. Он прикинул на вес небольшое, умещавшееся в ладони устройство и воззрился на его бледно-серый экран.

— Последовательно нажмите три этих кнопки и произнесите незнакомое слово вслух, — пояснила Анна. — На экране появится его перевод на японский язык. Понятно?

Пока Есио упражнялся с тапасом, заказанная им еда опустилась на стол из одной из перламутровых сфер, напиток же — и стакан, и его содержимое — возник откуда-то из-под стола. Он попробовал пиво на вкус и заулыбался.

— Прямо как «Сан-Мигель». Филиппинское пиво.

— Мы стараемся, — кивнула Анна. — Конечно, если это похвала…

— Конечно, — довольно кивнул Есио.

Анна села поудобнее и спросила:

— Сказать вам, что вы сейчас едите? Возможно, именно с этой темы мы и начнем нашу беседу.

Кавасита замер и, гневно засопев, уставился на светлый кусочек снеди, наколотый на вилку.

— Гм… Разве это не рыба?

— Мы уже давно не убиваем живых существ с целью собственного пропитания. То, что вы сейчас едите, обычно именуется синтекарном. Искусственная пища, ничем не отличающаяся от настоящей. Вы, ведь, не заметили разницы во вкусе, верно? Многие из нас воздерживаются от пищи такого рода, ибо внешне она напоминает плоть убитых живых существ. Но это всего лишь эстетический момент — не более. Что до овощей, то они выращиваются в специальных контейнерах всего за несколько секунд. При этом используется метод клонирования. Почти все то, что вы сейчас едите, несколько минут тому назад было питательным раствором, регенерированным из испражнений.

— Да, будущее выглядит не слишком-то аппетитно, — покачал головой Кавасита и поднес ко рту вилку с куском синтекарна. Тот имел совсем недурной вкус. — Понятно. Ну а как же пиво?

— Оно тоже искусственное. Честно говоря, я не знаю, как и из чего оно производится.

— Ну а хоть где-нибудь люди питаются так, как некогда питался я?

— Возможно. Существует некоторое количество колоний, в которых люди пытаются вернуться к прежней жизни, но таких миров совсем немного — пять или шесть тысяч, не больше. Большая же часть человечества ведет себя куда разумнее. Только фанатики могут утверждать, что искусственная пища хоть чем-то уступает натуральной.

Кавасита поднес к лицу тапас и громко произнес:

— Клонирование.

Текст, появившийся на экране, был столь пространным, что на его чтение у Есио ушло несколько минут.

— Смотри-ка, теперь мне и библиотека не понадобится!

— Это и есть библиотека. Но должна предупредить вас. Людей, имеющих чрезмерное пристрастие к тапасу, у нас считают не вполне здоровыми.

— Тапас… — задумчиво произнес Кавасита. — Это слово из санскрита. И означает оно — «жар».

— К нам это слово пришло из миттель-аллемайн…

— Средне-германского, — перевел Кавасита.

— Да. Именно на этом языке говорят в колониях, где живут потомки франко-, германо — и англоязычных народов. Существует и другая форма этого языка, называемая плат-аллемайн. Она испытала на себе влияние испанского и русского языков. Третий язык — соювет — славянский, по преимуществу восходящий к русскому. Все это — нестандартные языки. Центрально-английский и демотики, имеющий в основе греческий язык, также имеют достаточно широкое хождение. И, все-таки, большинство стремится разговаривать на обычном английском, если только политическая ситуация не требует использования одного из местных языков. То, что вы переводите с санскрита, испорченного французского и немецкого, не делает вас исключением…

— Это знание далось мне непросто. Я потратил на изучение языков много лет, но знаю разве что отдельные их фрагменты… Вы же, насколько я понимаю, осваиваете их без особого труда. Сможете ли вы научить этому и меня?

Тарелка Есио уже практически опустела.

— Думаю, да. Так… Может быть, теперь вы согласитесь встретиться с моими друзьями?

— Сначала, знакомство с кораблем.

— Хорошо. — Нестор широко улыбнулась. — Я смотрю, вас голыми руками не возьмешь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Элвокс вызвал на связь орбитальный корабль «Юнайтед Старс» и запросил архивы. Он быстро просмотрел нужный раздел и установил режим автоматического поиска, однако найти землянина с именем Есио Кавасита ему так и не удалось. Впрочем, до 1990 года архивные дела велись из рук вон плохо. Элвокс передернул плечами и передал тапас своему заместителю, грузному унтерлентенанту Лоуренсу Тивверсу. Тивверс продолжил поиски и вскоре вынужден был согласиться с выводами своего командира.

— Не думаю, что они заставили его замолчать, — произнес Элвокс. — Мы легко смогли бы установить факт подобного воздействия. Но, вот, заморочить ему голову ничего не стоит. Он крайне наивен.

— Да… В любом случае, они действуют на грани фола, — Тивверс протер иллюминатор внешнего обзора, чтобы лучше видеть челнок этой наглой особы и купол. — Но, как бы то ни было, одно уже ясно. Эта планета принадлежит ему.

— И мы не сможем заняться исследованием этого треклятого объекта, если он не даст нам на то разрешения…

Тивверс запросил распорядок дня и занялся его изучением.

— Так… Мне кажется, пока сюда не прибудет корабль из Центра, нам лучше оставить все, как есть. Центр наблюдает за действиями таких коммерческих объединений, как «Юнайтед Старс», и при необходимости вмешивается в их деятельность, но им вряд ли понравится то, что мы решили начать с карательных мер.

— Ларри, я только что загубил свою карьеру…

— Каким образом? Тем, что не взял его на борт нашего судна? Это обстоятельство может обернуться против нее, не забывай об этом.

— Она слишком умна для этого. Она пойдет на все, чтобы сдружиться с ним, понимаешь? И тогда мы останемся ни с чем.

— Давай дождемся прибытия корабля из Центра. Запасись терпением. Через десять минут начнется очередной сеанс связи с командиром части, тогда-то мы все и узнаем.

Элвокс почесал подбородок.

— Она тут же кинулась к нему. Не женщина, а настоящий ураган. У меня не было ни единого момента на раздумья…

Тивверс ответил на сигнал интеркома.

— Сэр, говорит Рюйсмаль. Мы готовы к осмотру купола.

— Немного повремените с этим, — распорядился Элвокс. — Сначала мы должны отстоять свои права. — Он шлепнул ладонью по панели управления и поднялся на ноги. — Наверное, это робость… А вот она скромничать не стала, верно?

Тивверс поднял глаза на своего командира. На его губах заиграла легкая улыбка.

— Не стала бы она скромничать, верно?

— Конечно же, нет. Ведь, это сама Анна Нестор!

— Но, ведь, она ничуть не старше меня! И опыта у нее ничуть не больше.

— Как знать, — пожал плечами Тивверс. — Особенно в делах такого рода.

— Неужели ты веришь всем этим россказням о ней? — Улыбка Тивверса стала еще шире. — Она — серьезный противник. Пока мы будем отстаивать свои права, она обратит их в ничто, — продолжал Элвокс.

— По-твоему, нам стоит рискнуть?

— Вспомни, как сделал карьеру наш командир.

Тивверс покачал головой.

— Хулио, это происходило тридцать лет назад. За это время мир стал иным. Теперь за каждым нашим шагом следит Центр. Ни одно объединение не рискнет пойти против Центра, тем более, в подобной ситуации. Все остальные этого только и ждут. Правила игры изменились. Главное теперь — соблюдение внешних приличий.

Элвокс презрительно хмыкнул и вызвал грузовой отсек.

— Рюйсмаль, отправляйтесь со своей командой к куполу и не забудьте прихватить все имеющиеся в нашем распоряжении детекторы. Главное — ничего не трогать, понятно? — Он протиснулся мимо Тивверса и стал взбираться по лесенке на следующую палубу. — Разве я не вправе беседовать с ним? Вправе! Если она откажет мне, ее обвинят в нарушении прав личности. Я хочу пообщаться с ним, и точка!

— Хулио, прежде чем что-то сделать, давай послушаем наших юристов.

Элвокс приостановился.

— Ладно. Только не тяни с этим делом. Я займусь подготовкой системы жизнеобеспечения.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Элвокс шел через поле, обдумывая линию своего поведения. Анна Нестор была совсем непростой фигурой, но он не собирался уступать, ведь на карту была поставлена вся его карьера. Элвокс уже находился возле ее челнока, когда Тивверс сообщил, что советники согласились с его тактикой.

— Вот и прекрасно, — облегченно вздохнул Элвокс. — Надеюсь, теперь меня поддержит и командир.

— Да, если вы добьетесь успеха, — заметил Тивверс.

— Успеха? Но в чем? Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем я туда иду.

— Влияние, сэр. Уверение в дружеских чувствах. Мы вам поможем.

— Все понятно…

Он переключился на другой канал, решив связаться с челноком Нестор. Его воздушный пузырь слился с пузырем жизнеобеспечения челнока.

— Чем обязаны вашему визиту?

Элвокс поднял глаза и увидел показавшегося из люка грузового отсека тектоида. Похоже, в окружении Нестор этих существ было немало. Обычно тектоиды предпочитали селиться с себе подобными, образуя немногочисленные — редко доходящие до тысячи особей — сообщества. Элвоксу никогда не нравились программы адаптивного размножения и тектогенетики, но они были одобрены Центром. Элвокс же всегда был лояльным гражданином.

— Я хочу поговорить с Анной Нестор.

— Вы… — Тектоид взглянул на тапас. — Вы — лентенант Элвокс, не так ли?

Он согласно кивнул. Тектоид тут же скрылся, Элвокс же так и остался стоять возле трапа.

— Добро пожаловать, лентенант Элвокс, — послышался из наружных динамиков голос Нестор. — У нас на корабле вы можете чувствовать себя, как дома.

— Благодарю, — пробормотал он.

Тектоид отвел его на мостик корабля. Нестор и несколько ее спутников объясняли Кавасите состояние современной технологии. Он то и дело обращался к услугам тапаса. «В случае судебного разбирательства неплохо было бы проверить и тапас, — подумал Элвокс. — Может, они его перенастроили».

Японец вел себя достаточно непринужденно. Он внимательно слушал собеседников, явно не понимая и десятой части их слов.

Анна отвела Элвокса в сторонку и, вежливо поприветствовав его, осведомилась:

— Чем мы можем помочь вам, лентенант?

— Я пришел сюда с одной единственной целью. Поговорить с Каваситой, выяснить то, как он здесь оказался, наконец, поздравить его…

Он нервно заулыбался. Кирил Кондрашев, пилот челнока Нестор, стал описывать японцу устройство двигателя аппарата. Анна поспешила вмешаться в разговор, сказав о том же куда проще. После этого она вновь повернулась к Элвоксу и пригласила его присесть.

— Есио, мы очень заинтересованы в вашем благоденствии, — сказал Элвокс во время паузы. — Так же, как и … Анна Нестор. Мы хотим, чтобы вы осознали всю уникальность вашей теперешней позиции.

Нестор таинственно улыбнулась, и Элвокс тут же почувствовал себя глупым, неуклюжим дитятей.

— Я уже начинаю это понимать, — сказал Кавасита. — Мне все объяснили.

— Надеюсь, вы поймете и то, что существует множество вещей, осознать которые в вашем теперешнем положении невозможно. — Он заискивающе улыбнулся Нестор, желая понять, как она отреагирует на его улыбку. Реакция последовала незамедлительно. Он увидел на ее лице зеркальное отражение собственной улыбки.

— Наша нынешняя технология настолько сложна, что даже современному человеку непросто в ней разобраться. Для того, чтобы постигнуть некоторые из ее аспектов, могут потребоваться годы.

— Вероятно, — согласился Кавасита. — Тем не менее, иные из них представляются мне знакомыми… Долго говорили этот… характеристики корабля. Сновальщик. Ныряльщик.

Этот ответ застал Элвокса врасплох.

— Э-э… Вы хотите сказать, что в ваше время существовало представление о пространствах высокого и низкого порядка?

Кавасита отрицательно покачал головой.

— Не в мой время. Потом. Мне разрешили читать.

Элвокс хотел было узнать, что именно ему разрешили читать, однако тут же поймал на себе выразительный взгляд Нестор. Судя по всему, эта тема пока обходилась молчанием. Нестор покачала головой и задумчиво произнесла:

— Есио проявил неожиданную осведомленность … Он учится всему очень быстро.

Неожиданно корабль затрясся и наполнился мрачным низким гулом. Пилот включил экран прямого обзора. Над куполом и площадкой громоздились темные грозовые тучи. Элвокс увидел возле купола борющихся с ветром Рюйсмаля и Дина.

— А Уонтеры-то к буре уже приготовились, — пробормотал пилот.

Корабль выпустил стабилизаторы и закрепился на бетонной площадке с помощью анкерных буров. Нестор довольно захихикала.

— Нда. Хорошенькое дельце. — Она посмотрела на Элвокса. — Лентенант, мне кажется вам имеет смысл переждать непогоду здесь, иначе вы рискуете потерять жизнь или здоровье. Будьте нашим гостем. Надеюсь, вам у нас понравится.

Скорость ветра уже достигала ста километров в час. Элвокс сокрушенно покачал головой.

— Мне нужно срочно связаться со своим кораблем.

— Нет ничего проще. — Нестор указала на панель системы связи.

Через час все три корабля буквально вросли в бетонное поле. К вечеру ветер стал стихать. Вскоре тучи разошлись и показалось ясное, усыпанное звездами небо. Однако уже через несколько минут небо вновь затянулось тучами, и на бетонную площадку хлынул страшный ливень, сопровождавшийся шквальными порывами ветра.

Большая часть спутников Нестор собиралась спать в грузовом отсеке. Откуда ни возьмись, появились подушки, одеяла и горячие напитки. На мостик поднялись две женщины, желавшие поговорить с Нестор, они-то и принесли с собой две емкости с питьем, которых должно было хватить на всех.

Элвокс неотрывно наблюдал за Нестор. Женщины оказались музыкантками из ее окруженья, что позволяло им вести себя с ней совершенно непринужденно. И вообще, члены ее экипажа больше походили на близких родственников, выехавших на пикник. Чего не мог понять Элвокс, так это того, каким образом Нестор поддерживала дисциплину. Впрочем, сейчас его больше заботили совсем иные вещи. Питье подействовало на него успокаивающе, хотя он и понимал, что в обществе Нестор нельзя расслабляться ни на минуту.

Некоторые из ее подчиненных оказались весьма и весьма привлекательными особами. Такого количества женщин он не видел уже с месяц. Экипаж орбитального корабля «Юнайтед Старс» был укомплектован как мужчинами, так и женщинами, но с последними он сталкивался крайне редко. До этого же Элвокс служил на корабле с чисто мужским экипажем. Подавляющее большинство женщин базового корабля было замужем или мечтало единственно о карьере. Здесь же, судя по всему, дела обстояли существенно иначе. Нет, он не относился к числу повес, однако вид этих женщин вызвал у него вполне объяснимое беспокойство, которого не мог унять и горячий, но отнюдь не горячительный напиток.

Предположив, что Нестор на время забыла об интригах и оставила свою былую бдительность, Элвокс решил воспользоваться сложившейся ситуацией. Гостеприимство Нестор могло оказаться неискренним, но это практически ничего не меняло. Он побьет ее теми же картами.

Пока Кавасита беседовал с пилотом, Нестор отвела Элвокса в сторонку.

— Я уступила свою каюту нашему гостю, — сказала она. — Сама же отправлюсь спать в закуток, который обычно занимает Кирил. — Она кивком указала на пилота. — Он может поспать и на мостике. Ночевать в грузовом отсеке не рекомендую. Мои вечно голодные друзья не дадут вам уснуть.

— Не вижу в этом ничего страшного.

— Видели бы вы наших ребяток… Помимо прочего, там мало места. Есио же какое-то время следует побыть одному…

— Я мог бы поспать и в коридоре, — предложил Элвокс. Интересно, шутила ли она насчет голодных членов своего экипажа? Ему доводилось слышать о том…

— Лучшее для вас в этой ситуации провести ночь в моей маленькой каюте. Там хватит места для нас обоих. Меня же не смогут обвинить в негостеприимности и невниманию к представителю «Юнайтед Старс».

Элвоксу казалось, что он спит. Нестор и ее семейство были знамениты на всю галактику. Иные считали их сакральными чудищами, необходимыми в обществе, но вряд ли достойными какого-либо уважения. Тем не менее, Анна вела себя достаточно скромно. Она была привлекательной и знала об этом. Элвокс смутился и ответил ей кивком.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась Нестор. — А за это время Есио сумеет хоть немного обжиться в новых условиях.

Подобных условий не было даже на базовом корабле «Юнайтед Старс». Осознав свои новые положение и статус и привыкнув к подобной роскоши, Кавасита мог отвергнуть все прочие варианты. Элвокс вздохнул и продолжил наблюдение за Нестор, дававшей пилоту инструкции на утро.

Ветер все крепчал и крепчал.

— Когда же это кончится? — вздохнула Нестор. — Что-то здесь не так…

Элвокс посмотрел в один из залитых водой и грязью иллюминаторов.

— Спускаемые модули не расчитаны для работы в подобных условиях, — заметил пилот.

— Возможно, они руководствовались соображениями гуманности? — предположил Элвокс. — Они хотели помочь Есио, избавив его от непрошенных гостей.

— Вы не ответили на мой вопрос. Пока мы не сели на поверхность этой планеты, ничего подобного здесь не происходило, не так ли? Что же сдерживало эти процессы? Спрятанная в недрах планеты погодная установка? Или нам посчастливилось прибыть сюда перед самым началом глобальных гидротехнических работ?

В кабине стоял такой шум, что им приходилось говорить в полный голос.

— Как только непогода уляжется, мы выясним и это, — сказал Элвокс. — Ну а со сном я пока повременю — вон что снаружи творится!

— Подобные вещи должны волновать меня, а не вас, — отозвался пилот.

— Кирил, — заметила Нестор, — ты забываешь о том, что лентенант Элвокс командует таким же модулем.

— Ах, ну, да… На мой взгляд, наши кораблики способны выдержать и не такие нагрузки. Так. Всем спать! Если модуль начнет трещать по швам, я вас разбужу. Все понятно?

— Хорошенькое дельце! — хмыкнул Кавасита, подняв глаза от технической инструкции и разглядывая пульт управления модуля: его тапас переводил термин за термином. — Честно говоря, о здешней погоде я не знаю ровным счетом ничего. Все это время я находился под куполом.

— Вам тоже следует отдохнуть, Есио, — распорядилась Нестор. — До своей новой каюты вы теперь сможете добраться и сами, не так ли? Господин Элвокс, а вас устроит мое предложение?

— Да.

Еще бы! Ни о чем подобном ему не приходилось даже мечтать!

— Отлично. От каюты Есио пойдете по коридору налево, понятно? Я спущусь туда несколько позже.

Элвокс пошел вместе с японцем. Ему страшно хотелось услышать его историю, однако он понимал, что время для этого еще не пришло. Следовало отдать должное Нестор и ее людям, они сумели настроить японца на мирный спокойный лад. Оказавшись возле двери своей каюты, Кавасита в задумчивости остановился.

— Я не умею пользоваться некоторыми вещами, — пожаловался он. — Мне неудобно спрашивать у нее … Может быть, вы мне поможете?

— Я попытаюсь, — с готовностью ответил Элвокс. — Что именно вас интересует?

— Кровать. Я забыл, как это делается.

— Нет проблем.

Он научил Каваситу управлять спальным полем, научил ложиться поперек его силовых линий, что обеспечивало максимальный уровень комфорта, и устанавливать таймер, позволявший просыпаться постепенно, сколько бы часов ни продолжался сон.

— А это что такое? — Кавасита указал на снотворные наушники.

— Попробуйте одеть их, — предложил Элвокс. — Прямо на уши. Это … наушники. Вы понимаете меня?

Кавасита одел наушники, и Элвокс нажал клавишу умеренной релаксации. Лицо японца тут же обмякло, веки стали закрываться сами собой. Неожиданно он напрягся и, сорвав наушники с головы, передал их Элвоксу.

— Сейчас не надо. Усну и так.

— Да, спору нет, без них спать удобнее. Но после получасового сна в таких наушниках, вы будете чувствовать себя так, словно отдыхали целую ночь. Они незаменимы во время долгих дежурств.

— Да, я уже понял, — ответил Кавасита. — Я был летчиком. Частенько бывало, я вообще не мог уснуть — думал о боях, полетах… Там бы эта штука пригодилась. Но сейчас она мне не нужна. — Он перешел на другую сторону каюты. — Меня беспокоит и уборная. Есть вопросы… — Он неожиданно смутился и, вежливо улыбнувшись, покачал головой. — Нет, не надо. Как-нибудь в другой раз. Простите. Спасибо вам.

— Вы можете не просить прощения. — Элвокс посмотрел на понурившего голову Каваситу. — Если вы не будете задавать вопросов, вы ничему не научитесь. Спрашивайте сколько пожелаете. Мы готовы к этому.

Элвокс вышел из каюты, успев заметить, что японец чем-то озабочен. За миг до того, как закрылась дверь, Элвокс услышал его недовольное ворчание.

— Он только и делает, что задает вопросы, — раздался за спиной у Элвокса голос Нестор. Он изумленно обернулся.

— Ох…

— Я боюсь показаться невежливой, но мы записываем и прослушиваем всю информацию, связанную с Каваситой.

— Я понимаю.

Нестор посмотрела на свой тапас-переводчик.

— Он постоянно беседует с неким Ко. Тема их бесед — японская история. Я полагаю, беседы эти начались не вчера и не сегодня, поскольку они — вернее, он — то и дело ссылается на события, происходившие куда раньше обсуждаемых в данный момент. Этот интервал может достигать тысячи лет. — Она вновь бросила взгляд на экран тапаса. — Сейчас они обсуждают японское вторжение в Маньчжурию, китайский кризис и уничтожение земного города под названием Нанкин. Детальное обсуждение. При этом они то и дело кого-то проклинают.

— Но почему?

— Нам это неизвестно. Мы не знаем и того, существует ли этот Ко в действительности.

— Может быть, это перфидизиец? — предположил Элвокс.

— Нет. Могу заверить вас, в каюте он один. Ко, кем бы он ни был в действительности, в данном случае является воображаемым лицом.

— Но тогда почему они спорят?

Нестор пожала плечами.

— Отправляйтесь в каюту, господин Элвокс. Скоро я к вам присоединюсь.

В их с Нестор кабинке имелось одно единственное спальное поле. Решив не злоупотреблять гостеприимством хозяйки, Элвокс извлек на свет запасной матрас. Лентенант выключил свет и попытался уснуть. Корабль то и дело сотрясался под порывами ветра. Элвокс был донельзя доволен собой, чего с ним не случалось целую вечность.

Когда Нестор вошла в кабину, он уже засыпал. Она не стала включать лампу и разделась при тусклом свете, падавшем из оконца в двери. Склонившись над Элвоксом, она прошептала:

— Лентенант, если вы не боитесь за свою карьеру, я предпочту ваше тепло спальному полю…

— Я… — Он запнулся, но тут же, поняв, что терять уже нечего, ответил: — Я тоже…

— Благодарю вас, господин Элвокс. — Нестор улеглась у Элвокса за спиной и тут же обняла его обеими руками. — Вы — джентльмен и большой ученый.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Они не помнили подобного безумия. Эло расхаживала по каюте взад вперед, то и дело крича на Умало — вернее, крича в его направлении — и потрясая простыней, словно стягом.

— Почему мы должны сдаться? Здесь ровным счетом ничего нет, а если бы и было, то принадлежало бы не нам, а ему, слышишь? Этому проклятому дикарю! Что мы с этого можем поиметь? Ничегошеньки!

— В любом случае нам бы пришлось распрощаться со своей работой, — мягко заметил Умало. — Сигнал-то исчез, верно? И денег мы заработали предостаточно. Сейчас наших нанимателей больше волнует не наша судьба, а судьба всего этого проекта. Если мы попытаемся заключить новый контракт, они могут засечь нас, но это маловероятно. В любом случае расстраиваться особенно не приходится… — Его тоже снедала обида. — Но кое-какие надежды у нас еще есть, — добавил он, явно противореча самому себе. — Нам нужно дождаться прибытия корабля из Центра.

— А я бы снялась отсюда уже сейчас. Хватит с нас унижений.

Умало пожал плечами.

— Мы заглубили анкерные буры. В любом случае нам придется сидеть здесь до окончания бури. Я предлагаю немного расслабиться и…

— Как там было безопасно и спокойно… — пробормотала Эло. — Дежурства, плановые работы — все известно наперед. Всегда дома, всегда в безопасности… И надо же было такому случиться… На что мы променяли эту благодать? Пустынная планета, покрытая бетонной коркой, мерзкий человечишка, который не открыл нам даже того, откуда он сюда прибыл. — Она отшвырнула от себя простыню и уселась на раму сонного поля. — Надо было прикончить его. Прикончить и спрятать труп в одном из отсеков нашего модуля. Нет, нам опять не хватило решимости…

Умало согласно кивнул и уселся на кипу постельного белья.

— Что теперь об этом говорить… Поздно… Конечно, надо обладать немалым терпением, чтобы…

Эло легла на спину и, уставившись в потолок, пробормотала:

— Игрушки… Безделицы… Самые опасные из всех вещей. Страсть и необходимость… — Она приподняла голову. — Слушай, когда мы с тобой в последний раз были вместе?

— Даже не знаю…

— С тех пор прошли годы. Даже эта страсть оставила нас…

Он воздел руки к потолку и покачал головой.

— В этом уже не было необходимости.

— Яд желания… Да, это был яд… А тебе не кажется, что все вернулось на круги своя? Ты не чувствуешь этого? От этого становится еще больнее и горше…

Он не испытывал ничего подобного. Эло никогда не отличалась особой страстностью и со временем он совершенно забыл о том, что некогда они действительно были супругами. Из супругов они превратились в компаньонов.

— Теперь мне это нужно, — прошептала Эло.

Умало глубоко вздохнул, приподнялся на локте и удивленно посмотрел на свою супругу. Ее глаза горели огнем. Она медленно расстегивала свой халат.

Корабль сотрясался от ветра. Странный свистящий звук заставил Умало открыть глаза. Это был звук ее дыхания. Он обнял ее так крепко, что Эло застонала от боли.

— Перестань, — хрипло прошептала она. — Ты же меня задушишь…

Он заглянул в ее расширившиеся глаза.

— Ну как? Все?

— Нет… — прохрипела она. — Нет…

Ветер становился все сильнее и сильнее. Капли дождя и снежная крошка колошматили по обшивке с такой силой, словно корабль стоял посреди разгневанной толпы, бившей по нему сотнями кулаков.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кавасита окончательно проснулся, но еще долго лежал на сонном поле, прислушиваясь к реву ветра и шуму дождя. Он никак не мог привыкнуть к новой обстановке. Каждое его утро начиналось со страха — он боялся, что его новая жизнь насквозь иллюзорна и он по-прежнему живет под огромным куполом. Он присел, потер руками лицо и поспешил в туалет. Не обращая никакого внимания на странные устройства, он вымыл под тонкой струйкой воды лицо и руки, после чего стал рассматривать свои ногти. Сколько раз ему доводилось совершать этот ритуал! Он представлялся ему связующей нитью, проходящей через все его жизни. Есио почувствовал, что готов к разговору с Ко.

— Ко! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Иди сюда, мы еще не договорили. Впереди у нас много-много лет.

Он нахмурился и вновь обвел взглядом каюту.

— Ко?

Его вновь охватила паника. Ко оставался рядом и после того, как его покинули все остальные. Неужели его опять предали, и он остался на этом странном корабле совсем один — без Ко, без всех прочих? Есио задержал дыхание, пытаясь совладать со страхом, и, сконцентрировав внимание на животе, пощупал мошонку. Она сжалась, подтянулась вверх. Несколько столетий назад ему говорили о том, что это — верный признак стыдливости или страха. Он попытался оттянуть мошонку вниз и тут же почувствовал, что страх стал понемногу отступать.

Кто знает, может, кто-то из них и остался. Можно подумать, на Ко свет клином сошелся… Эта мысль привела его к неожиданному выводу — Ко отличался от тех, кто нашел его. Он был другим. Возможно, Ко…

Он всегда был отважен и потому привык смотреть в лицо фактам, сколь бы странными и неожиданными они ни представлялись. Главное не спешить. Изучение высоких материй лучше отложить на потом, он еще не готов к нему. Их общение с Ко принесло свои плоды — они установили виновных, хотя, возможно, пошли по ложному пути. Кто знает…

Есио сделал небольшую разминку и несколько дыхательных упражнений. После этого оделся и открыл дверь каюты. Он уже не нуждался в провожатых.

Кавасита пришел в комнату отдыха первым — члены экипажа корабля только-только просыпались — и взял нечто вроде сырых овощей. Меню уже нисколько не смущало его. Есио быстро осваивал подобные вещи — он схватывал их буквально на лету. С кем ему всегда было сложней, так это с людьми.

Ко оставил его, и теперь ему придется вести себя иначе. Он уже принял это решение.

— Доброе утро, Есио, — поприветствовала его Анна.

Он поднялся из-за стола и поклонился Нестор и мужчине, носившему имя Элвокс.

— Доброе утро, если, конечно, это действительно утро.

— Для нас — да, — ответила Анна.

— Я готов поведать вам свою историю.

— Прекрасно. Я приглашу своего первого офицера и тапас с полным объемом данных.

Она вышла и вернулась уже через несколько минут вместе с женщиной, которая несла небольшой чемодан и два тапаса. Ей было около семидесяти, однако выглядела она существенно моложе. Анна объяснила Есио принцип действия омолаживающих средств, и он тут же понял суть сказанного. Первый офицер сел возле Есио и улыбнулся.

— Меня зовут Карина, — сказала она, поправляя обмундирование.

Анна и Элвокс уселись с противоположной стороны стола.

— Для меня это большая честь, — ответил Есио, поклонившись сначала ей, потом двум ее спутникам. Он сел, положив руки на стол. — Если вы готовы…

— Мы готовы, — тут же отозвалась Карина.

— Я родился в двадцатом веке, — начал Есио. — Через тринадцать лет после победы моего народа над Россией в битве при Цусиме.

— Она произошла в 1905 году, — заметила Карина. — Стало быть, вы родились в 1918, не так ли?

— Все верно. На армейскую службу я поступил в 1940 и сразу же стал летчиком. Я летал на самолетах, взлетавших с огромных судов с плоской верхней палубой, которые назывались авианосцами. Я входил в состав «Кидо Бутаи», ударного японского авиаотряда. Меня зачислили туда пилотом, хотя поначалу мне явно не хватало опыта. Я не принимал участия в первых боях с американцами — ни в атаке на Пирл-Харбор, ни в филиппинской кампании. Я начинал карьеру военного летчика с Кораллового моря, находящегося возле Австралии, и был крайне горд тем, что мне удалось сбить три вражеских самолета и принять участие в уничтожении авианосца «Лексингтон». Мы полагали, что нам удалось потопить и «Йорктаун», другой вражеский авианосец, но оказалось, что это не так. Я летал на «Айки-99», которых американцы называли «кружевницами». Я выполнял роль пулеметчика и сидел за пилотом, но мне частенько доводилось совершать и тренировочные полеты, и боевые вылеты. Наше воздушное соединение было приписано к авианосцу «Хири». Я летал на девяносто девятой модели и должен был участвовать в захвате маленького занятого американцами островка возле Мидуэя. Это происходило в середине сорок второго. Конечно, многое уже забылось, и, если я что-то напутаю, вы можете поправить меня…

— Есио, но почему вы решили поведать нам эту историю? — поинтересовалась Анна.

— Хм… — Он встал и поклонился. — Простите. Стало быть, теперь не готовы вы.

— Нет, нет! — воскликнула Карина, бросив на Анну многозначительный взгляд. — Мы готовы. Анна хотела лишний раз убедиться в том, что вы в силах продолжать свой рассказ. Ведь, все мы печемся о вашем благополучии.

— Я готов. Меня очень трогает ваше внимание. Я продолжу. — Он вновь сел за стол. — В той битве мы потеряли множество судов. Мне разрешили прочесть и об этом, но с тех пор прошло так много времени. Честно говоря, с некоторых пор я изменил свое отношение к числам.

— Кто дал вам подобное разрешение? — спросил Элвокс.

— Те, кто пленил меня. Я их никогда не видел. Сейчас я вам все объясню. Атака на остров началась в шесть утра. Я летел в первом эшелоне, которым командовал лейтенант Йоиси Томонога. Перед вылетом мы позавтракали — рис, соевый суп, каштаны и сакэ. Вылетели же мы в двадцать минут пятого — я посмотрел на часы «Ролекс», подаренные мне отцом. — Он указал на голое запястье, глаза его при этом горели. — Потом я потерял их в море. Я забрался в задний отсек своего пикирующего бомбардировщика. Мы сгорали от нетерпения. Мой пилот обвязал голову платком, я поддел под свой летный костюм пояс с тысячью стежков. Моя мама стояла на углу и просила прохожих сделать один стежок, пока не произнесла всех молитв и не загадала всех желаний. Особого сопротивления не было. Американские пилоты с Мидуэя поднимали по двадцать-двадцать пять истребителей, но наши «Зеро» тут же открывали огонь. Они легко справлялись с неуклюжими старыми самолетами, называвшимися «Буффало» и новыми еще не опробованными в бою истребителями. Кажется, это были «Уайлдкэтс». Мы сбили двадцать два самолета! — Он всплеснул руками. — Все это напоминало кампаи — попойку, на которой нет недостатка в сакэ. Потом мы бомбили Мидуэй, два острова — Восточный и Песчаный. Мой напарник облетел Песчаный остров и сбросил бомбу на нефтехранилище. Казалось, запылал весь остров. Восточный остров тоже выглядел достаточно жалко, но наш командир приказал атаковать его еще раз. Было уже около семи, и мы даже несколько расстроились из-за того, что получили приказ провести еще одну атаку. Мы вернулись на «Хири», дозаправились и взяли еще один боекомплект на случай, если придется проводить третью или четвертую атаку. Все это происходило между восемью и десятью часами. — Он вновь выразительно постучал по запястью. — Нам сообщили, что американцы провели атаку на наши авианосцы, но их бомбы прошли мимо цели. Торпед же было столько, что нашим кораблям приходилось постоянно лавировать. Американцы гибли целыми эскадрильями. Они вели себя очень отважно. Когда же мы совершили посадку, на палубе царила неразбериха — самолеты принимались и отправлялись, оснащались то бомбами, то торпедами, поскольку мы не знали откуда появляются эти американские самолеты, с Мидуэя или с авианосцев. Ходили слухи, что мы потопили их авианосцы, потеряв при этом и часть своих кораблей. Мы не знали, верить этому или нет. — Он смущенно заулыбался. — После того, как американцы потеряли больше восьми десятков своих самолетов, было решено, что их авианосцы уже не представляют для нас угрозы. Наши самолеты вновь стали оснащаться бомбами. Однако в десять пятнадцать последовала новая атака. Двенадцать неведомо откуда появившихся торпедоносцев. Три из них смогли прорваться к нашим кораблям, но были сбиты пулеметным огнем. Двум удалось скрыться. Семь вражеских самолетов были сбиты нашими истребителями. Смелые ребята, ничего не скажешь. Наш авианосец стоял немного в сторонке от других и находился прямо под облаком. Мы слышали рев моторов, разрывы бомб, видели огненные вспышки и темные клубы дыма. В полдень мы совершили еще один боевой вылет. Мы должны были поразить авианосец… Но какой? «Йорктаун» получил пробоины и серьезные повреждения в Коралловом море…

— Один момент, — перебила японца Карина, смотревшая на экран тапаса. — К десяти тридцати японцы потеряли три своих авианосца: «Акаги», «Кага», «Сорю». К этому времени все они были охвачены огнем. У вас оставался только «Хири».

Кавасита согласно кивнул.

— Да. Но мы-то в тот момент находились на палубе и этого не знали. О случившемся мы услышали только в воздухе, и некоторые из нас не поверили этому известию. Я тоже этому не поверил. И в самом деле, как могло произойти подобное? Контр-адмирал Ямагучи приказал нам уничтожить вражеские авианосцы или авианосец. Примерно через час мы обнаружили «Йорктаун». Его привели в порядок за считанные дни, хотя ремонт мог растянуться и на многие месяцы. Какой силой обладали американцы! Ужас, да и только. Но то, что они чудом вернули к жизни, могло быть уничтожено нами в любую минуту. Командир эскадрильи Мичио Кобаяси стал подбадривать нас. Мол, наша смелость находится в центральной точке нашего существа, расположенной в районе живота. Но так уж случилось, удача покинула нас. Нас атаковали американские истребители, и мы разом потеряли пять или шесть самолетов. Мы выстроились клином. — Он сложил ладони, изображая клин. — Вот так. Атака шла с левого борта под углом в семьдесят два градуса. Они сбили еще два наших самолета, в одном из которых находился Кобаяси. Я видел как его самолет рухнул в океан. Мы беспомощно отстреливались от американских истребителей, понимая, что в любой момент можем последовать за Кобаяси.

Я помню одно. По-моему, это произошло еще до того, как мы начали бомбить «Йорктаун». Американский истребитель пристроился к нашему самолету, но почему-то не стал открывать огонь. Наверное, у него кончился боекомплект. Летчик качал его то в одну, то в другую сторону, я же отслеживал его перемещения стволом своего пулемета, пытаясь предугадать следующее его движение и нажать на спусковой крючок. Потом он приблизился к нам настолько, что едва не задевал пропеллером наш самолет. В последний момент он раздумал таранить нас и резко ушел в сторону. Я видел его лицо, перекошенное гримасой гнева. До этого я видел американцев только в детстве. Его вид устрашил меня. Неустрашимый, неистовый воин, движимый чувством мести… Я действительно не на шутку перепугался.

Мы сбросили бомбы и пошли в сторону. Я успел заметить, что одна из бомб падает точно на авианосец, другая, судя по всему, должна была лечь в воду. Так и произошло. От первого взрыва судно накренилось, второй смел его трубы, третья бомба взорвалась ближе к корме. Три попадания! Какое-то время мы летали вокруг авианосца, стреляя из пулеметов, и сбили еще два самолета. Я видел дымные шлейфы, видел людей, боровшихся с огнем на палубе, сбрасывавших вниз горящие предметы, все, словно во сне… За авианосцем плыли обугленные ящики и прочий мусор.

У нас осталось всего пять самолетов. Мы вернулись на «Хири» еле живые от усталости. Поели. Лейтенант Томонога с пятью самолетами отправился к «Йорктауну», желая убедиться, что авианосец выведен из строя. Но не успели мы поесть, как наш корабль подвергся новой атаке. Я побежал к самолету и столкнулся со своим пилотом, который уже и не думал улыбаться. Мы мертвецки устали, однако тут же подняли самолет в воздух, чтобы защитить наш корабль. Мы знали, что «Айки-99» не очень-то подходит для борьбы с американскими истребителями, но понимали и то, что здесь, в воздухе, куда безопасней.

Естественно, мы не справились с вражеской авиацией. Вскоре несколько бомб упало на переднюю взлетную палубу нашего авианосца. Передний элеватор обратился в ничто, ударная волна смяла его, словно жестянку. Садиться было уже некуда. Мы сражались, как могли, и вскоре расстреляли весь боекомплект. Если уж погибать, так в бою. Движимые этой мыслью, мы попытались преследовать американцев. К этому времени мой пилот получил ранения руки и шеи. Я стал разговаривать с ним, но вскоре понял, что он вот-вот потеряет сознание. Мы летели уже над самой водой, задевая крыльями волны… В следующее мгновенье самолет стал погружаться в морскую пучину — сначала нос, потом все остальное. Я с трудом выбрался из кабины, чувствуя, что у меня сломаны ребра, забрался на хвост нашей машины и уже оттуда бросился в воду. Плыть было очень больно, но ничего другого просто не оставалось, иначе меня затянуло бы под воду… На мне был спасательный жилет.

Ближе к вечеру я увидел совсем неподалеку «Хири». Авианосец сильно кренился на левый борт. Эсминцы «Казагумо» и «Макигумо» занимались эвакуацией личного состава. Команда покидала свой корабль. Я поплыл к нему, крича изо всех сил, но меня никто не слышал. Судно громко скрипело, со свистом извергало облака пара и скрежетало. Вскоре эсминцы уплыли, хотя на палубе авианосца все еще стояли какие-то люди. То ли эсминцы не могли взять всех, то ли эти люди остались для того, чтобы потопить судно.

Когда я взобрался по трапу, свисавшему с одного из бортов судна, уже начинало смеркаться. На то, чтобы добраться до ангарной палубы, у меня ушло добрых полчаса. Там не было ни души. Я почувствовал себя всеми забытым.

К тому времени, когда я немного пришел в себя, уже стемнело. Я нашел электрический фонарик и, кашляя от дыма, направился к каптерке ангарной палубы. Взяв с полки медицинскую сумку, я перебрался к артиллерийской установке, и перетянул грудь бинтом. Возле орудия лежали обезглавленные трупы.

Около часа я слонялся по кораблю в надежде найти увиденных прежде людей. Откуда-то снизу доносились звуки взрывов, время от времени я слышал что-то вроде криков, но это мог быть и скрежет металла. В офицерской столовой я обнаружил еду. Я сменил фонарь, поскольку батарейки уже сели, и отправился на мостик. Там я услышал голоса двух мужчин и страшно испугался, решив, что имею дело с привидениями. Но вскоре я узнал одного из собеседников. Это был капитан Томео Каку. Он разговаривал с адмиралом Тамоном Ямагучи. Я осветил мостик фонариком и увидел, что они привязали себя к штурвалу. Офицеры хотели погибнуть вместе с кораблем. Заметив свет моего фонарика, Ямагучи спросил, кто я такой. Я назвался летчиком.

«Летчики сегодня потрудились на славу, — сказал Ямагучи. — Славная битва. Сколько мы потопили американских кораблей! Они уже не оправятся после такого поражения!» Потом он сказал, что корабль тонет недостаточно быстро и поэтому все оставшиеся в живых должны спуститься в трюм и совершить сеппуку [3]. Но я не хотел умирать и поэтому ответил адмиралу: «Я хочу сражаться за императора!» Адмирал страшно разгневался, но капитан стал успокаивать его, говоря, что я достаточно молод и отважен. Я помог им отвязать себя и отправился в свой отсек. Я хотел прихватить с собой кой-какие вещи. «Ролекс» я потерял во время крушения самолета и поэтому мне не оставалось ничего иного, как только прихватить будильник. В коридоре я нашел рыбные консервы и шкафчик, в котором стояли бутылки с бренди и сакэ. Бросив все это в большой холщовый мешок, я перевязал его веревкой. Судно кренилось все сильнее. На поиски плота у меня оставалось совсем немного времени. Вскоре я нашел плот, висевший на одной из поперечных балок. Недолго думая, я перерубил крепежную веревку, и плот, рухнув вниз, закачался возле трапа. Я поспешил вниз, перебрался на плот, сгрузил на него все свои припасы и, оттолкнувшись веслом от «Хири», поплыл восвояси.

Ранним утром после недолгого сна я услышал ужасающий рев. Рассветное небо озарилось яркими вспышками. Я с нетерпением ждал наступления дня, однако авианосца уже не видел. Судно погрузилось в пучину. Я перевел взгляд на небо. Там не было ни единого самолета. Кое-где все еще мерцали звезды…

И тут я заметил нечто странное. Одна из звезд двигалась. Она то и дело мигала, подобно самолету, покачивающему крыльями, на которых отражаетсясвет восходящего солнца. Я решил, что это высоко летящий самолет.

Через какое-то время светящаяся точка вновь появилась надо мной, правда теперь она имела куда большие размеры — примерно с ноготь. Двигалась эта штуковина совершенно бесшумно. Она спустилась к тому месту, где затонул «Хири», и я внезапно понял, что она раза в два больше нашего авианосца. Эта штука походила на сплюснутую сферу, с которой то и дело стекали огромные светящиеся капли. Потом она подлетела ко мне, и от воды, окружавшей плотик, стал подниматься пар. Я посмотрел вверх и увидел в днище этого странного шара свое отражение — в нем отражался весь мир, очерченный линией горизонта. Подобными летательными аппаратами японская армия не располагала. Я тут же решил, что именно эта штуковина потопила «Акаги», «Кага» и «Сорю». Я уже ничего не боялся. Я понимал, что мне пришел конец.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Кавасита перевел дух, улыбнулся и разом выпил полстакана пива.

— Я почувствовал себя очень странно — казалось, будто через меня идет ток. — Он обвел взглядом кабину. — Простите. Я говорил о вашем народе, о войне… Может быть, вам это не нравится — я, ведь, не знаю… То, что мы делали, кажется…

— Есио, мы не американцы, — мягко сказала Анна. — Все это происходило слишком давно, мир за это время стал другим.

— Десу-ка? Ах, да, конечно. Я продолжу свой рассказ. Внезапно до меня дошло, что я уже не на плотике. Меня долго осматривали — металлические инструменты, жужжащие машины. Я лежал на металлической скамье, мягкой посередине. Лежал совершенно голый. Кругом царила тьма, однако метрах в двадцати находилось круглое оконце и через него на меня смотрело чье-то лицо. Ни рта, ни носа, только большие черные глаза. Еще я видел его руку, если только это была рука. Меня ничто не сковывало. Я поднялся со своей лежанки, направился к этому оконцу и остановился возле границы освещенного круга. За ним ничего не было, он, казалось, парил в пустоте, тем не менее, лицо и рука оставались реальными трехмерными предметами. Все замерло. Я оглянулся и увидел, что скамья исчезла. На ее месте появилось другое оконце, из которого на меня смотрела птица, только это была совсем не птица… Человек с заостренным покрытым перышками лицом, длинным носом и большими голыми ушами. Теперь передо мной было четыре круга, и тут я понял, что пол исчез. Мне казалось, я сплю.

— Похоже, вами занимались минки и кроцерианец, — заметил Элвокс. — Ну а как выглядели остальные?

— Трудно сказать. Они были куда безобразней. Один из них походил на рыбу, которая… присасывается к другим рыбам. Не помню ее названия…

— Минога, — подсказала Карина.

— У этого существа было змеиное тело и … вывернутые конечности.

Он показал на локтевой сустав и попробовал выгнуть руку в обратную сторону.

— Похоже на эйгора, — кивнул Элвокс. — Разумеется, они не стали показывать себя такими, какие они есть.

— Не знаю, что и сказать. Порой мне кажется, я вообще ничего не видел или видел не их, а кого-то еще… Когда я пришел в себя, оказалось, я нахожусь в дедушкином доме возле Йокосуки. Дом, а вокруг дома лес. Я мог гулять по нему сколько угодно, однако понимал, что он ненастоящий. Дедушкин дом сгорел в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Что до леса, то его вырубили подчистую. Очень долго мне казалось, что я сплю. Потом стали появляться и люди — по большей части женщины. Одна привлекательнее другой. Очень доступные — прямо как в известных книгах — и совершенно непохожие на реальных женщин. Судя по всему, существа, пленившие меня, решили заняться изучением моих основных инстинктов. Женщины приходили и уходили и при этом становились все более сдержанными и несговорчивыми. Вскоре вокруг моего дома выросла целая деревня — дома росли словно грибы, происходило это по ночам, когда я спал. Нет, это был совсем не сон. Я сам создавал предметы своего мира. Я решил, что пленившие меня существа, кем бы они ни были, наделили меня способностью проецировать вовне образы моего сознания. Должно быть, я имел дело с ками — божественными духами. Действительно божественными, вы понимаете? Тогда-то я и стал поклоняться им. Выстроил небольшую кумирню и отвел одну ее часть ками предков, а другую — новым нечеловеческим ками с их необычайными силами.

Постепенно я стал заходить все дальше и дальше в лес и однажды оказался на его опушке и увидел город, очень похожий на Иокагаму. В нем жили тысячи людей. Я был очень горд тем, что создал столь сложный образ, однако не понимал, что мне следует с ним делать. Я занялся поисками новобранцев, вместе с которыми смог бы вернуться на свой корабль. Я понимал, что война еще не закончена. Порою же мне начинало казаться, что я действительно попал домой, а все мои сомненья вызваны не в меру разыгравшейся фантазией. Но, как бы то ни было, в том мире не существовало ни кораблей, ни войн. Один город и только. Я не мог искупить свое малодушие, ибо не имел возможности принести себя в жертву императору. Я лишился не только разума, я лишился всего. Тогда-то я и решил создать иные вещи, которые позволили бы мне осознать границы дозволенного.

Утром, сидя на корточках в кумирне — я построил кумирню и в городе — я сосредоточился на Японии в целом. После этого сел на поезд и поехал из своего города, похожего на Иокагаму, в город, который должен был походить на Киото. Там-то я и поселился. Жил, работал, женился. У нас родился ребенок. При этом никто не старел. Я работал на заводе и имел определенное отношение к конструированию самолетов, которые, вероятно, были нужны только мне и более никому. Я жил в предвкушении грядущей войны. За все это время ни один из моих знакомых не изменился ни на йоту. Все оставались такими же, какими были всегда. Я стал скучать и частенько думал о том героическом времени, когда люди стремились снискать себе славу и жить полноценной жизнью. О том, как появилась Япония, как Солнце таилось в пещере, и о том, что с Ней потом стало. Я вспоминал и о Йему Тенно[4]… Но на мире, в котором я жил, это никак не сказалось — события тех далеких времен покрыты тьмою… Я знал о них слишком мало.

Тогда-то я и вспомнил о библиотеке. Я очень ясно представил себе бесконечные стеллажи, уставленные книгами. Вскоре я воочию увидел множество книг и газетных подшивок, содержавших массу самой разной информации. Из них-то я и узнал, что происходило с Японией после моего исчезновения. Конечно, прежде всего меня интересовали события той войны. Насколько они были правдивы? Этого я не знаю. Но информация была столь связной и согласованной, что я просто не мог отмахнуться от нее. Существа, захватившие меня, вводили в мой мир и совершенно реальные предметы — я понял это именно тогда. Я нашел массу английских книг, посвященных войне и многим иным темам. Вскоре я сумел освоить английский язык настолько, что мог говорить и читать на нем. Я не нуждался в отдыхе и потому занимался чтением день и ночь, посвящая этому занятию недели и месяцы. Я узнал, что мы проиграли войну. Капитулировали. Император заявил, что возникновение Японии — не более, чем миф, и сам он произошел не от Богини Солнца, а от смертных земных родителей.

— Император Сёва? — поинтересовалась Карина.

— Да. При жизни его звали Хирохито. В эту ночь, желая хоть как-то успокоить себя, я повесил в кумирне ленточку за Японию. Я стал бродить по библиотеке, разыскивая книги по истории Японии, с которой я был знаком только по школьным учебникам. Вскоре мое представление о прошлом существенно прояснилось. Сначала я остановился на девятнадцатом столетии, о котором мне рассказывал дедушка, который был настоящим самураем. Тогда же я узнал и о Бусидо, Пути Воина. Когда на следующее утро я покинул стены библиотеки, то оказался в Японии девятнадцатого столетия. Я вел жизнь странствующего служки. Длилось это, на мой взгляд, не одно десятилетие. Наступил новый век. Вот-вот должна была начаться война с Россией. Я почувствовал себя несчастнейшим из смертных. И тогда я отправился в свою кумирню и погрузил весь внешний мир во тьму. В эту непроницаемую темную бездну рухнуло все, в том числе две моих жены, первая из которых умерла во время родов, три ребенка, множество друзей. Я вышел из кумирни и оказался в неведомой стране, которая была создана совсем не мною. Я решил, что это детище ками. Это была Япония двенадцатого века. Меня звали Токимаса. Я был очень важным советником. Тогда же я стал понимать, чего хотят от меня ками. Я должен был досконально изучить японскую историю, чтобы понять, что же с нами было не так.

— Они говорили вам об этом? — поинтересовался Элвокс.

— Нет, мы никогда не разговаривали. Я их даже не видел. Но это мое предположение было небезосновательным, не так ли? Ведь я мог менять ход истории, верно? Соответственно, я мог попытаться привести всю нашу страну к просветлению. Можете считать это своеобразным экспериментом. Облегчить бремя боли, убийств, невежества… Я пытался… — Он на миг запнулся и потупил взор. — Причина всего — этот позор… Сначала я отказался покончить с собой, потом позволил пленить себя, спокойно пережил известие о гибели родины — и все это перед ками. Вы говорили, что существуют вещи, которые мне трудно будет понять. Вам же трудно будет понять меня, мой позор…

— Ходзи Токимаса входил в дом Тайра, — сказала Карина. — Он взял на себя заботу о двух мальчиках клана Минамото, Йоритомо и Йосицуне, сыновьях Киёмори, вождя, убитого Тайра. Йоритомо женился на вашей дочери… по имени Маса, но вы не признавали этого брака до той поры, пока у них не родился ребенок. Когда Йоритомо поднял мятеж, направленный против Тайра, вы… ммм… Токимаса перешел на его сторону.

— История старая, как мир, — отмахнулся Кавасита. — Я был слишком слаб для того, чтобы изменить ее ход… Но в чем-то вы правы… Мне следовало придушить Масу, когда она была еще в колыбели…

Глаза Каваситы наполнились слезами.

Элвокс решил задать вопрос, мучивший его все это время.

— Вы не могли бы сказать нам, когда все это прекратилось — с исчезновением перфидизийцев или несколько позже?

— Понятия не имею. Я пытался влиять на ход событий, но все тут же возвращалось на круги своя. Я попытался создать новый мир, но мне тут же пришлось вернуться назад. Там, под куполом, время не имеет особого значения. В последние годы, после того, как Йоритомо объявил себя первым вселенским сёгуном, — именно он ввел институт сёгунов в Японии — я был его советником.

— И когда же начались первые неприятности? — поинтересовалась Анна.

Кавасита покачал головой.

— Как это было ужасно…

— Шторм стихает, — сообщил вошедший в каюту пилот. — Анна, мы приняли сигнал с «Пелороса». На орбите появились два корабля Центра. Они ждут разрешения на отправку спускаемых модулей.

— Анна вопросительно посмотрела на Каваситу:

— Итак?

— В чем дело?

— Вероятнее всего, владельцем этой планеты являетесь именно вы. Вы разрешаете им совершить посадку?

— Конечно…

Пилот подал Элвоксу тапасную вставку.

— А это — послание от двух ваших подчиненных, посланных вами в подкупольное пространство.

— Да. В этой связи мне бы хотелось задать Есио несколько вопросов. Мы установили размеры купола. Он не может вместить и малой части того, о чем вы нам только что рассказали. Как вы объясните это странное обстоятельство?

— Понятия не имею. — Японец отвесил низкий поклон. — Я хочу немного отдохнуть. Возможно ли… — Он неожиданно нахмурил брови и что-то прошептал себе под нос. — Возможно ли уничтожить и купол, и все то, что находится под ним?

— Я бы вам этого не советовала, — покачала головой Анна. — Немножко отдохните. Мы вернемся к этой теме попозже.

Кавасита согласно кивнул и покинул каюту.

— Можно подумать, вы приходитесь матерью этому самому старому ребенку на свете! — усмехнулся Элвокс.

Нестор покачала головой.

— Ему сейчас совсем непросто. — Она взяла лентенанта под локоть. — Нам нужно дослушать его историю до конца, не так ли? Имейте терпение. В подобные ситуации лучше не вмешиваться — все устроится само собой, вот увидите. Честно говоря, я считаю, что сейчас нам следовало бы заняться Уонтерами. Ну а что вы скажете о своих изысканиях? Может, мы поделимся информацией?

Элвокс посмотрел на вставку и согласно кивнул.

— Нет проблем. В любом случае, рано или поздно вы бы проделали то же самое.

Он взял у Карины тапас, ввел нужный код и поднял устройство так, чтобы его экран был виден всем присутствующим.

Когда собеседники Элвокса вернулись в свои кресла, он сказал со вздохом:

— Я должен попросить прощения за то, что мои люди сочли их призраками.

— В этом нет ничего удивительного, — покачала головой Карина. — Две сотни тел — одни рухнули прямо на ходу, кого-то убили, кому-то перерезали горло или отсекли ноги и руки…

— Но как это произошло? — спросил Элвокс. — Зачем убивать андроидов? Кто это мог сделать?

— Возможно, они убивали друг друга сами, — предположила Анна. — Они считали себя настоящими самураями, движимыми подлинными чувствами.

— У меня нет такого впечатления, что здесь произошла сколько-нибудь серьезная битва, — вмешалась в разговор Карина. — Похоже, они нападали друг на друга более или менее случайным образом. Нет явных признаков враждующих сторон, формы, знамен и прочей атрибутики. При этом улицы буквально завалены трупами. Интересно, какое отношение ко всему этому имеет сам Есио?

Элвокс опустил руку на тапас.

— Я думаю, перфидизийцы исчезли в самый разгар этого сражения. Они должны были сохранять только основные элементы его среды обитания, экономя на андроидах, декорациях и прочих составных частях иллюзиона. То, что произошло с андроидами, не правило, а исключение из правила.

— Они покинули его из-за того, что он затеял эту свару? — спросила Карина.

Анна покачала головой.

— Не берусь выступать от имени перфидизийцев, но, думаю, они оставили эту планету совсем по иной причине. Ученый не бросит свою лабораторию только потому, что его крысы устроили грызню, верно? А теперь попробуйте представить, что должен был испытать Кавасита. Он совершенно внезапно очнулся ото сна. Кругом трупы. Друзья, союзники, жены, знать… Он прожил здесь достаточно долго для того, чтобы обзавестись не только детьми, но и внуками, верно? И совершенно внезапно все они умирают, перестают быть тем, кем были еще минуту назад. Возможно, ему показалось, что ками наказали его за это побоище. Он двинулся умом и действительно стал жить в мире фантомов…

— В этом-то состоянии его и застали Уонтеры, — кивнул Элвокс. — Но если он умудрялся проживать под этим колпаком целые жизни, значит, он не довольствовался этим жалким мирком, в котором все дороги кончаются круговой дорожкой, идущей по внутреннему периметру купола. Иные из зданий разрезаны надвое, рассечены и заросли. Все это делает предъявляемый ему мир, мягко говоря, неправдоподобным. Кавасита же и не подозревал о том, что находится не где-нибудь, а в клетке, не так ли? Что-то укрепляло его в реальности этого мира.

— Но что? — спросила Анна.

— У меня есть идея, — вступил в разговор Кирил. — Понять ее не так-то просто. Возможно, он действительно имел в своем распоряжении целый мир. Каждый раз, когда он приближался к стене своего узилища, мир у него за спиной претерпевал определенные изменения, при этом некая неизвестная нам сила разворачивала Каваситу, направляя его не куда-нибудь, но именно к центру круговой площадки, находящейся под куполом. Ему же представлялось, что он идет по прямой…

— В таком случае он бы вряд ли сидел на месте, — возразил Элвокс.

— Кавасита говорил о том, что мог путешествовать по всей Японии, — напомнила Анна. — Интересно, где сейчас находится его купол? Что это за местечко?

— Я полагаю, это Хэйян-Кё или Камакура, — сказала Карина. — На нем был наряд самурая, но он мог напялить его и после того, как иллюзия замерла. Представляю, как он перепугался.

— Похоже на правду. — Анна перевела взгляд на Элвокса. — Я понимаю, что вам нужно возвращаться на свой корабль. Сможете ли вы немного задержаться и уделить мне несколько часов вашего драгоценного времени?

— Для этого мне нужно связаться со своим кораблем. — Он вынул из тапаса вставку. — Главное, чтобы они получили мое послание.

— Это будет зависеть только от них. Должна признаться, я привыкла к вашему присутствию… Ну как, будете отправлять свое послание?

Он ответил согласием. Стоя рядом с ней в лифте, Элвокс на миг нахмурился. До сих пор он ни разу не нарушил ни единого пункта Устава офицера «Юнайтед Старс». Он всегда был образцом преданности и лояльности. Нарушал ли он свой офицерский долг сейчас, согласившись остаться с Нестор? По всей видимости, нет. При таком раскладе ему не требовалось ни выискивать, ни таить полученную той или иной стороной информацию.

В поведении Нестор не чувствовалось никакого лукавства, забота же ее о Кавасите прямо таки трогала. Похоже, с ней можно было иметь дело… Но как же «Юнайтед Старс»? Крупнейшее изо всех существующих человеческих объединений участвовало в деятельности тысяч подобных предприятий. Как тут останешься беспристрастным? Конечно же, слова Анны звучали достаточно убедительно. Но что ей двигало? Возможно, все ее действия определялись бессознательной поведенческой матрицей, делавшей Анну Сигрид Нестор такой, какая она есть. Ее инстинкты могли оказаться куда опаснее всех ее уверток.

— Я чувствую себя виноватым, — произнес Элвокс, едва они вошли в свою каюту.

— Почему? — удивилась она.

— Возможно, я нарушил свой долг.

— Это в такой же степени относится и ко мне. Интимная связь с врагом — вот как это называется.

— Нет, нет, я не об этом… — засмеялся Элвокс.

— Создавшееся положение выгодно для всех. Все довольны и счастливы. Мне же происходящее напоминает фарс…

— В каком смысле? — тут же насторожился Элвокс.

— Вся эта история. Опустевшая планета, привлекавшая до последнего времени всеобщее внимание и оказавшаяся на поверку пустышкой. Пустая доска.

— Я понял…

— Не переживай. Все будет в порядке. Что бы ты делал сейчас на своем корабле?

— Составлял бы отчет.

— Мы уже послали на твой орбитальный корабль неотредактированную запись бесед Есио. О чем же ты собираешься писать в своем отчете?

— Что правда, то правда, — согласился Элвокс. — Они управятся и без меня.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Если сравнить людей с лампами, то окажется, что большинство из них светит весьма и весьма тускло. Нестор же буквально слепила других своим светом. Сколь бы взвешенно и сдержанно она ни говорила, глаза ее всегда лучились энергией. Она никогда не говорила ничего лишнего — каждое ее слово проходило цензуру доброго десятка строгих внутренних цензоров. Впрочем, она умела и разряжаться. Одним из мест подобной разрядки являлось ее спальное поле.

Элвокса на нее едва хватало. В его собственном мире подобный энтузиазм был чем-то неслыханным. Ее независимость и требовательность пугали лентенанта, хотя она и не требовала от него ничего невозможного.

Он сел на край спального поля, сложив руки на груди.

— Я рос в атмосфере строгости…

— Я тоже. Хотя моим миром был корабль…

— Ты меня не поняла. Я говорю о любви.

— Не знаю, не знаю… Одно можно сказать точно — тебе явно повезло с учителями, — сонно улыбнулась она.

Он привлек ее к себе. Мягкая грудь зрелой женщины казалась ему куда привлекательнее упругих девичьих форм.

— Знала бы ты, как много это для меня значит, — пробормотал он. — В том мире, из которого я родом, подобные отношения неминуемо приводят к браку.

— Ммм… — промурлыкала она, прижимаясь к нему.

— Ты и я … мы как бы снимаем напряжение, верно? — Он чувствовал, что слова его звучат крайне глупо. — Вряд ли ты хочешь покорить меня…

— Я это уже сделала, — прошептала она еле слышно.

Он покачал головой и надолго замолчал.

Группа, представлявшая Центр, прибыла на корабль Нестор уже на следующий день. Четверо мужчин и шесть женщин (все они являлись судьями) сняли показания и занялись предметным рассмотрением дела. Помимо корабля Нестор они побывали на кораблях ЮС и Уонтеров. С последними судьи разговаривали так, словно надеяться тем было уже не на что, во всяком случае, так показалось Элвоксу. Центр вряд ли бы стал отстаивать интересы одиночек, такие структуры, как ЮС или предприятие Нестор, значили для него куда больше.

Впрочем, Уонтеры сдаваться пока не собирались. Перед дачей показаний Эло долго сидела в библиотеке своего корабля, просматривая материалы по действующему законодательству. Ее показания были приняты во внимание.

В присутствии судей Нестор вела себя в полном соответствии со строгим протоколом, регламентирующим отношения сторон. Элвокс являлся офицером «Юнайтед Старс», она же представляла свои собственные интересы. Они относились друг к другу с симпатией, но не более того.

Впрочем, уже на следующий вечер он вновь превратился в ее наперсника и друга. Они слегка перекусили и вновь занялись любовью. Прежде чем уснуть, он лишний раз поразился ее красоте. Вначале она казалась ему просто интересной, теперь же представлялась подлинной красавицей, которой удивительно шли смех и улыбка. В эти минуты монумент обращался в живую женщину.

Они вновь завтракали вдвоем. Элвокс поймал себя на том, что совершенно забыл о существовании других членов экипажа и Каваситы. Мало того, он забыл и об исполнении своих служебных обязанностей и расхотел возвращаться на корабль «Юнайтед Старс». Увы, все это время он вел себя, как мальчишка…

— Я работал на ЮС семь лет, — горестно пробормотал он.

— Рано же они тебя завербовали.

— В девятнадцать лет. Как видишь, опыта мне не занимать. Может, я и у тебя на что-нибудь сгожусь?

Она пожала плечами.

— Все зависит от твоей специальности.

— Управление кораблем. Надзор за работой оборудования и самостоятельное проведение рейдов.

Она склонила голову набок и посмотрела на него с неподдельным интересом.

— Хулио, неужто ты решил пересесть с корабля на корабль?

Элвокс не знал, что ответить.

— Мысли вслух, — наконец, буркнул он. — Сравниваю две работы. Твоя команда…

— Работает с полной отдачей, — перебила его Нестор.

— Да. И при этом занимается весьма серьезными вещами. Не случайно же вы оказались здесь.

— Но, ведь, и вы зачем-то сюда прилетели, верно? ЮС — контора серьезная. Я испытала это на собственной шкуре.

— Да. Но ты-то здесь, а не там. — Он многозначительно усмехнулся и посмотрел в лицо Нестор.

— Этого требуют интересы дела, — рассмеялась она, блеснув глазами.

— Тоже верно.

— Еще бы не верно. А тебе известно, что некоторые члены моего экипажа не видят меня неделями?

Он чувствовал себя рыбой, попавшейся на крючок. Слова Нестор можно было понимать и так и эдак.

— Я привык относиться к своим обязанностям должным образом.

— Говори это кому-нибудь другому.

— Наш контракт допускает посещение других кораблей при условии своевременного извещения о намерении совершения такового.

— Ладно… Я могла бы предложить тебе одну должность, — сказала Анна. — Работа тяжелая, но… Думаю, ты справишься.

Он не смог сдержать улыбки и тут же зарделся от смущения. Она рассмеялась и потрепала его по плечу.

— Но знай, командир здесь я, пусть я и не всегда поступаю разумно. Порой я совершаю ужасные гнусные поступки, повергающие моих офицеров в шок… Так сказать, укорачиваю им жизнь… Годы сыплются с них, словно перхоть… Не веришь?

Теперь она говорила с ним совершенно иным тоном.

— Я легко могу представить тебя жесткой.

— Жесткая не то слово… — Она отвела взгляд и неожиданно нахмурилась. — Ладно, поживем — увидим.

Вскоре Элвокс понял, что его окружают подлинные мастера своего дела. Нестор быстро снискала расположение членов комиссии, просчитывая наперед каждое слово и действие. Поскольку она занимала совершенно нейтральную позицию, они нисколько не возражали, чтобы именно она стала опекуном Каваситы. Что до Каваситы, то он к этому времени был готов подписаться под каждым ее словом. Пред обаянием Нестор не мог устоять никто.

Решение комиссии о долевом участии сторон во владении планетой было оглашено на борту корабля, прибывшего из Центра, в присутствии всех заинтересованных сторон. Кают-компания на какое-то время превратилась в зал суда. Кого было жаль Элвоксу, так это Уонтеров. Решение суда повергло их в крайнее уныние. Лицо Эло стало походить на маску смерти. Она взяла копию решения и тут же покинула корабль. Умало семенил за супругой.

Работа комиссии на этом не закончилась. В течение следующих двух недель спутники Центра занимались сканированием планеты. Теперь, когда были определены доли собственников, следовало оценить их денежный эквивалент.

К этому времени Элвокс сумел преодолеть недавнее смущение. Его отношения с Анной обрели известную упорядоченность и регулярность. Ее статус уже не вызывал у него прежнего трепета.

Стоимость планеты оказалась удручающе ничтожной. Погодная машина, обнаруженная на противоположной стороне планеты, оказалась разрушенной. Подобно оборудованию и манекенам, найденным под куполом, она обратилась в прах. Никто не мог понять, каким образом это маленькое устройство могло определять климат всей планеты, однако в том, что это была именно погодная машина, а не что-то иное, исследователи практически не сомневались. В противном случае становилось неясным назначение таких характерных узлов, как полевые лопатки, сеятельные орудия и тому подобное. Помимо прочего, комиссия произвела анализ образований, внешне напоминавших дороги. Их происхождение оказалось чисто геологическим, то есть естественным. Планета все еще сохраняла определенная тектоническая активность. Бетонные равнины уже начинали менять свою форму. Через сотню-другую тысяч лет от перфидизийских артефактов не должно было остаться и следа. Впрочем, жалеть об этом не приходилось.

Из этого «ничего», оставленного перфидизийцами, Кавасите досталось ровно девяносто процентов. Уонтерам — учитывая специфичность ситуации — отходили оставшиеся десять процентов. Кавасита объявлялся единоличным владельцем планеты, но в случае ее продажи, сдачи в аренду или при любой иной сделке с планетой, десять процентов прибыли должны были отойти Уонтерам. Последние имели право жить на любой ее орбите и в любой ее точке если только это обстоятельство не мешало Кавасите извлекать прибыль из возможных сделок, предметом которых выступала бы либо вся планета, либо некая ее часть. И прочая, и прочая, и прочая… Обычная в таких случаях казуистика.

То, что ему так и не суждено стать богатым, нисколько не расстроило Каваситу.

— Может быть, наш многоуважаемый собственник хочет дать этому миру некое имя? — поинтересовался первый судья.

— Да, хочу, — важно ответствовал Кавасита. — Он будет зваться Ямато.

Японец исполнял свою роль безукоризненно — чувствовалось, что его натаскивала сама Анна.

— Есть ли у этого названия некий смысл?

— Да, ваша честь. Это древнее название моей родины, которая впоследствии стала называться Японией.

— Очень славно. Таким образом, мы можем считать, что суд справился со своей функцией арбитра и посредника и принял надлежащие решения, соответствующие действующему законодательству. Оспорить принятые коллегией решения вы сможете в суде Центра на Мириадне. Я же объявляю настоящее заседание суда закрытым.

Через четыре часа Уонтеры вернулись на свой древний эйгорский корабль и снялись с орбиты перфидизийской планеты.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Боже, Хулио! Кто ты в самом деле — офицер или Казанова?

Тивверс стоял перед дверью его каюты, уперев руки в бока и гневно сверкая глазами.

Элвокс выдавил из себя некое подобие улыбки.

— Не забывай о том, что все это время мы занимаемся работой. Все идет по плану. Решения принимаются и исполняются…

— Да, а в результате мы проторчим здесь еще три недели! А о том, как отнесется к этой отсрочке командир соединения, ты думал? Нет?

Элвокс потянулся.

— Мы помогаем Кавасите адаптироваться к новым условиям. Мы не вправе перепоручать эту работу Анне и ее экипажу.

— Но почему? Ведь, на этой планете нет ровным счетом ничего!

— А вот я так не считаю. — Он нахмурился и почесал в затылке. — Можешь считать это интуицией…

— Нет, брат, просто она тебя с ума свела. Что хочет, то с тобой и делает. Слушай, давай оставим этот треклятый бильярдный шар и отправимся куда подальше. Если бы ты…

— Черт возьми, Тивверс, я, ведь, старше тебя по званию!

Тивверс сардонически усмехнулся.

— Глядя на тебя, этого не скажешь.

— Если тебе что-то не нравится, отправь рапорт командиру соединения. — Элвокс ткнул пальцем вверх, где-то там находился базовый корабль ЮС. — Здесь командир я, и ты обязан подчиняться моим приказам, понял?

— Она ведь использует тебя!

— Это Анна Сигрид Нестор. Перед ней не устоит ни один мужчина. Если же она остановила свой выбор на мне, что-нибудь это, все-таки, да значит!

— Что?

Элвокс отступил к стене и пожал плечами.

— Слушай, она же об тебя скоро ноги будет вытирать! И как только ты до этого дошел?

— Наверное, я дурак, — вздохнул Элвокс.

— Слушай, но ведь ты родом с планеты, на которой полным-полно фанатиков! Неужели ты забыл и об их уроках?

Элвокс потер глаза и рассмеялся.

— Скажешь тоже… Тивверс, люди, о которых ты ведешь речь, принадлежали к числу баптистов-кейлеритов или других подобных им сектантов. В свое время они откололись от Божьего Воинства, хотя имели точно такую же цель — низвести христианские небеса на Землю. Земля принадлежала не им, тогда-то они и переселились на Ихтис. Что касается их отношения к мирской жизни, то оно достаточно иррационально. Божьим царством правит династия патриархов, и все такое прочее. Да, я рос в атмосфере абсурда, но чему она должна была меня научить? Пока я оставался мальчиком, все было нормально, но когда мир стал обращаться ко мне через мои гонады, этот мир обратился адом. Я считал себя сексуальным маньяком и полагал, что домашние отрекутся от меня. В каком-то смысле, я уже переборол их влияние. Почти переборол. Хотя и не могу так просто отмахнуться от того, чему меня учили в детстве.

— Но как же ей удалось прибрать тебя к рукам?

— Ко мне никогда так не относились… Она меня так любит и при этом она такая раскованная…

— Какая чушь… Даже слушать противно. Она очень деловая женщина — не забывай об этом. Она стремится использовать тебя в своих корыстных целях.

Элвокс на миг задумался, но тут же отрицательно покачал головой.

— Нет, ты ошибаешься. Она помогла мне повзрослеть. Это далеко не первая моя женщина. Но…

— Ох, как она тебя охмурила!

— Нет, если ты думаешь, что я ее так просто оставлю, ты ошибаешься. Ради нее я готов на все.

— А как же служебные обязанности?

Элвокс покачал головой.

— Тивверс, ты не человек, ты — ледышка.

— Нет. Я — офицер. Помимо прочего, я твой друг. Если ты не оставишь ее, твоей карьере конец.

Элвокс протиснулся мимо унтер-лентенанта и спустился по узкой лесенке в бортовой отсек. Тивверс последовал за ним, желая понять его намерения.

— Я иду на ее корабль.

— Зачем же ты сюда приходил? Только для того чтобы соблюсти внешние приличия? — усмехнулся Тивверс.

Элвокс промолчал.

Когда Элвокс вышел на бетонную поверхность планеты и направился к кораблю Нестор, он неожиданно почувствовал странную неприязнь к Кавасите. Он завидовал тому, что японец в любой момент может увидеться с Нестор. Все они носились с Каваситой, как с писаной торбой, хотя тот не представлял собой ничего особенного.

Элвокс энергично затряс головой. Пришло время улетать. Ему нужно принять какое-то решение. Нестор вызвалась свозить японца на Землю, выполнив тем самым свой опекунский долг. А Элвокс? Мысль о возвращении к своим прежним обязанностям, казалась ему невыносимой. Впрочем, после разговора с Тивверсом он стал сомневаться и в правильности иного решения — перехода в команду Нестор…

Все последние дни Анна вела себя как-то странно. Может быть, она уже разлюбила его? Интересно, не Кавасита ли тому причиной? Скачущие мысли. Расставание. Позор. Омерзение. Какого черта ему нужно?

Его пузырь слился с зоной жизнеобеспечения корабля. С вершины трапа на него взирал мохнатый рыжеволосый тектоид, сложивший лапы на груди. Самка. Элвокс отвел взгляд. Эта самка входило в число тех немногих членов экипажа, которые остались с Нестор, — остальных забрал другой челнок.

— Чем могу помочь, лентенант? — спросила самка необычайно красивым голосом, так не вязавшимся с ее внешностью.

— Я хотел бы поговорить с Анной.

Самка подозвала Нестор к интеркому.

— Хулио! — Голос Анны показался ему усталым. — Слушай, здесь сейчас сущий ад. Мы заканчиваем приготовления к полету. Старт через четыре дня. Ты как — что-нибудь надумал?

— Не знаю… — пробормотал он, потупившись, и тут же устыдился собственного малодушия. — Мне бы хотелось повидаться с тобой. — Тивверсу о ее предложении он не сказал ни слова, понимая, что это разом положит конец их дружбе. — У меня есть ряд вопросов.

Самка тектоида смотрела на него с жалостью.

— Хорошо. Приходи завтра утром. Я смогу выкроить немного времени.

Этой ночью он едва не сошел с ума.

Утром он отправился на ее корабль, решив, что разберется во всем и без советов Тивверса.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Я уже прочел все, так или иначе связанное с нынешней Землей, — сказал Кавасита.

— На главном корабле информации куда больше, — заметила Нестор.

— Не знаю, готов ли я к встрече с Японией.

— Я и сама не была на Земле пятнадцать лет.

Кавасита улыбнулся.

— Один миг…

— Мне кажется, роль Мафусаила вам определенно нравится.

— Скорее, это Рип Ван Винкль.

— Но, ведь, нравится, правда?

Кавасита тут же посерьезнел.

— Нет. Не всегда.

— Вы провели в полном одиночестве четыре столетия! Теперь вы, наверняка, и муху не тронете…

— Как сказать… Вон как я обошелся с теми типами, которые считали себя живыми людьми. Сколько я им доставил хлопот… Иных из них мне даже пришлось убить.

— Вы находились в полуненормальном состоянии.

— Ничего подобного, — возразил Кавасита. — Я находился в своем уме и при этом мог оправдать едва ли не каждый свой поступок. Я следовал за историей и не нашел в себе сил изменить ее курс. Мне хотелось создать лучший мир, но, увы… — Он пожал плечами. — Возможно, когда-нибудь я смогу сказать все.

Анна повернулась к иллюминатору переднего обзора и отыскала взглядом корабль ЮС.

— Можно ли жить так, чтобы не делать людям больно?

— И как вы решили с ним поступить?

Она удивленно воззрилась на японца.

— Вы замечаете очень многое, хотя смотрите в другую сторону…

— Не забывайте, в течение многих десятилетий я занимал очень высокий пост.

— Не переоценивайте своих возможностей, Есио. Я понимаю, вы человек, а не обезьяна, но из этого еще ничего не следует. — Внезапно блеск ее глаз поблек. — О, Боже, простите меня… Я выразилась излишне грубо. Чего-чего, а яда во мне предостаточно.

— Он очень увлекся вами.

— Когда я увидела его впервые, мне казалось, столь же сильными будут и мои чувства. Но этого не произошло. Физически он представляется мне едва ли не идеальным мужчиной, но… Но в нем чувствуется какая-то слабинка. И не просто слабинка, а…

Она сделала неопределенный жест рукой.

— Вы играете этим мужчиной, не понимая собственных чувств. Разве это мудро?

Анна вспыхнула вновь.

— Черт возьми, это не ваше дело!

— Что верно, то верно, — невозмутимо отозвался Есио.

— Я предложила ему должность на моем корабле, но не уверена в том, что он справится. Порой я веду себя, как последний идиот… Почему, не знаю и сама…

— Может быть, у вас не все дома? — предположил Кавасита.

— Нет. — Анна отвернулась в сторону. — На то есть причины. Я всегда действую… осознанно. И потом… у меня есть совесть, понимаете?

— Порой мы принимаем за любовь нечто иное и оттого испытываем боль, — заметил Кавасита. — Потом мы перерастаем ее. Это рост, а не предательство.

— Тем не менее, мы чувствуем себя предателями, — пробормотала она. — Это похоже на пустые обещанья…

— Когда правит тело, душа умирает. Утрата любви подобна скорби по тому, кого никогда не существовало.

— Я его не люблю, — сказала Нестор. — И он меня скорее всего не любит. Возможно, моя нынешняя печаль вызвана единственно воображением.

Кавасита покачал головой.

— Тут же покончи с ней, слышишь? Так, чтобы от нее не осталось и следа! И побыстрее!

Анна боялась смотреть ему в глаза. Она понимала, о чем он говорит.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Она пропустила его вперед, стараясь не смотреть ему в лицо. Внутри у него все тут же похолодело. Он выпрямил спину и направился к той крошечной каюте, где проходили все их встречи. Она шла немного позади. В ней уже не ощущалось былой чувственности. Элвокс закрыл за Анной дверь каюты.

— Расскажи, что вчера происходило? — спросил он, как ни в чем не бывало.

Она растерянно улыбнулась и ответила, что все идет по плану. Потом сказала о том, что Кавасита хочет побывать в Японии.

— Вряд ли он ее узнает.

— Ну, почему же. Что-нибудь да осталось. К тому же он понимает, что за это время его родина должна была измениться до неузнаваемости.

— И зачем только он туда едет? Сидел бы на месте и сторожил свою собственность.

— Собственность? — усмехнулась Анна. — Здесь же ничего нет. Даже образы, вызванные к жизни его воспоминаниями, обратились в труху.

— Да, — вздохнул Элвокс. — Все уже в прошлом. Мне пора…

— Надеюсь, мы расстаемся друзьями?

— Я еще не видел таких женщин, как ты! — тут же выпалил он. — Мне бы хотелось…

— Объясниться? — перебила Анна.

— Да.

— Пустяк…

— Для меня нет. — Элвокс почувствовал, что еще немного и он заплачет.

— Мы немного развлекли друг друга, только и всего. Хорошая релаксация.

— И все?

— И взаимная привязанность. Я очень ценю это.

— Скажи мне, что произошло? Ведь я выполнял все твои желания.

— Они обернулись ничем.

— У тебя был я.

— Хулио, это не то…

— Нет, то! — Он немного помолчал и добавил: — Какое это было время!

— Только не для меня.

Такие дела. Чувствуя, что ему нужно что-то сказать, он заметил:

— Значит, не подхожу… Да, кстати, я не стану членом твоей команды. У меня есть более выгодные предложения.

— Разумеется…

— Я представляю специфику работы. Я тебе буду только мешать… — «Нет, я далеко не безразличен ей, — подумал Элвокс. — Но она почему-то гонит меня прочь… Появилась какая-то помеха… Что-то более серьезное…» — Другое дело этот твой Кавасита, верно?

— О чем ты?

— Все. Я ухожу. Об этом никто не узнает.

— О чем?

— Даже Уонтерам я ничего не скажу.

— Господи, о чем ты?

Элвокс выскочил из каюты и поспешил к грузовому отсеку. Через несколько мгновений он столкнулся с Каваситой и устремил на него взгляд исполненный отчаянья и безумства, но тут же совладал с собою и побежал вниз по трапу. Он поднял с поверхности планеты свой блок жизнеобеспечения и решительно зашагал к кораблю «Юнайтед Старс». Нестор следила за ним из грузового отсека. По щекам ее реками струились слезы. Она казалась себе малым, неразумным до жестокости дитятей. Она сбросила с плеча руку Каваситы и побежала налево, к мостику.

Элвокс отдал несколько лаконичных приказов и отправил на борт орбитального корабля ЮС срочное сообщение.

— Все, наша работа здесь окончена, — объявил он Тивверсу. — Они улетают через несколько дней. Кавасита отправляется вместе с ними. Все нормально. Никаких проблем. Соответственно, мы можем отчаливать. — Тивверс молча кивал, слушая своего командира. — Но прежде следует подготовиться к старту. Работы хватит всем.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кавасита сидел в темноте на краешке спального поля, вспоминая о своем разговоре с Нестор. Волевая женщина, ничего не скажешь. Волевая, но не жестокая. Бедный лентенантик…

Он прикрыл глаза руками, но тьма не стала от этого гуще. Какая там тьма — сумрак, не более того… Он попытался сосчитать свои пальцы.

Его дочь, которая жила там, под куполом, тоже была чрезвычайно волевой особой. В своем стремлении достичь той или иной цели она не брезговала дворцовыми интригами и, в конце концов, дошла до убийства. Маса вмещала в свое маленькое тельце все зло, которое только может быть присуще людям. Именно она помешала ему изменить ход истории. Их последний поединок стал причиной ужасающей резни, после которой ками оставили его.

В течение трех лет его единственным спутником был Ко. В каком-то смысле уже и тогда он был один. Наедине с собственной глупостью. Он не мог повернуть события вспять. Да, ему было где жить и что есть, но и только.

Возможно, ему помешала вечная молодость. Он не мог влезть в шкуру старца, каким бы при этом ни был его собственный опыт, ибо тело его оставалось молодым. За годы одиночества он научился контролировать себя, однако ему по-прежнему не хватало здравомыслия. Теперь же разом исчезли все запреты и ограничения. Как вести себя в обществе людей, практически лишенных сексуальных табу? Взаимоотношения этой женщины и офицера из «Юнайтед Старс» были небезразличны ему еще и потому, что он не обладал необходимой смелостью или знанием, которые позволили бы ему обзавестись собственной патнершей. Он все еще плохо разбирался в социальных аспектах этого мира.

Кавасита вновь приказал лампам загореться и направился в уборную, решив еще раз осмотреть оборудование. Неведомо почему вид последнего подействовал на него успокаивающе. Все такое непривычное, пленительное… Одна из здешних штуковин явно не давала ему покоя.

— Как этим пользуются? — полюбопытствовал он, указав на цилиндр с фаллосом и влагалищем.

Он давным-давно понял, что голоса, звучавшие здесь, принадлежали не людям, и потому задавал вопросы безо всяческого стеснения.

— Это — устройство для разрядки, бесконтактных и заказных любовных связей.

— Но как оно работает?

— Если вашему запросу соответствует запрос другого пользователя сети, вы можете вступить в бесконтактную любовную связь, сопровождающуюся трансляцией и наложением голограмм, которую невозможно отличить от реального сексуального контакта. Помимо этого, вы можете прибегнуть и к обширной библиотеке существующих программ. Индивидуальная разрядка также может производиться различными способами.

Кавасита поморщился и вышел из туалета. Ему расхотелось общаться с духами. Он приказал огням погаснуть и активировал спальное поле. Несмотря на приятную легкую вибрацию, он смог заснуть только через два часа.

Его разбудил стук в дверь. Нестор хотела, чтобы он посмотрел на запуск посадочного модуля ЮC.

— Он взлетит через двадцать минут, — сказала она. — Я решила, что вам это будет небезынтересно, ведь вы никогда не присутствовали на пусках космических кораблей, верно?

— Да, да, все правильно.

— Идем наружу. На таком расстоянии нам ничто не угрожает, вы же сможете увидеть всю картину.

Корабль цвета меди, имевший форму пули, стоял на опорах плоским днищем вниз. Через нижние иллюминаторы был хорошо виден центр управления, по которому сновали люди. Перфидизийская планета устроила им торжественные проводы — небо прояснилось и стало почти голубым, солнце же светило так, что едва не грело. Поля жизнеобеспечения стали ненужной роскошью, которая помимо прочего могла «притупить эффект». Нестор посоветовала ему ограничиться специальным костюмом и дыхательным аппаратом.

Неожиданно иллюминаторы потемнели. Пронзительная сирена известила сторонних наблюдателей о запуске аппарата. Земля задрожала, но корабль даже не сдвинулся с места. Кавасита знал единственно то, что посадочные модули приводятся в движение не топливными реактивными двигателями, а чем-то иным. Тем не менее, что-то должно было толкать их вверх… Эта мысль заставила его перевести взгляд на днище аппарата. Корабль тем временем начал светиться. Бетонное покрытие зашипело и покрылось сетью трещин. Вой двигателей становился все громче и ниже. Наконец, аппарат оторвался от поверхности планеты и медленно взмыл на высоту десяти-двенадцати метров, после чего взревел и стремительно унесся ввысь.

— Интересно, как они выдерживают такие перегрузки? — спросил Кавасита, когда шум смолк.

— В скором времени вы испытаете нечто подобное, — усмехнулась Нестор. — Не беспокойтесь. Гарантирую вам массу новых ощущений.

Кавасита кивнул.

— Я много думал, но беспокойство меня не оставляет…

— Вы чего-то боитесь? — спросила Нестор.

Он отрицательно покачал головой.

— Чего здесь бояться? — спросил он. — Меня уже давным-давно ничто не пугает…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Он ничуть не меньше корабля перфидизийцев… — пробормотал Кавасита, глядя на изображение корабля Нестор, появившееся на экранах кают-компании. — И на стойках такие же слезинки… Все то же самое… — Его голос задрожал.

— Это не случайное совпадение. Корабли такого типа созданы для путешествий в пространствах высокого уровня, что находит отражение в их конструкции. Впрочем, я здесь не сильна. Лучше спросите об этом у моих инженеров.

— Я никогда не видел таких звезд…

— Пожалуйста, дайте увеличение две тысячи. Квадрат девять-запад-девять-север, — попросила Анна. Экран на миг поблек, но тут же засветился вновь. На нем появилось яркое изображение газового кольца, окруженного звездами галактического диска.

— Это Лилли, остатки сверхновой. Красиво, не правда ли? И при этом ценно. У нее все еще существует несколько планет, одна из которых является оголенным ядром газового гиганта. Разработкой недр этой планеты занимаются «Юнайтед Старс»… Кирил, как называется эта необыкновенная планета?

— Амаргоза, — ответил пилот через интерком.

— Из оболочки суперновой на Амаргозу попала масса сверхтяжелых элементов, необходимых для строительства таких кораблей. Однако поверхность планеты состоит из твердого водорода. Центральный город пришлось изолировать термальными экранами. Я никогда там не бывала — ЮС меня на Амаргозу не приглашал, но, возможно, я, все-таки, увижу ее собственными глазами. Теперь посмотрите туда, за тень корабля. Видите это кольцо звезд? Они окружены столь интенсивными радиационными полями, что подлететь к ним обычным образом невозможно. Если же корабль пытается достигнуть этих миров в пространствах высоких уровней, он попросту исчезает. Мы подозреваем, что это крепость эйгоров, но не знаем, находятся ли они там и поныне. В настоящее время Центр ведет с ними переговоры, пытаясь разобраться в происходящем. Иметь под боком феномен такого рода и не знать, что он собой представляет, — вещь опасная.

— Сколько тут всего, — задумчиво пробормотал Кавасита. — Вначале я думал, что жизнь уже прошла, и я умер. Скажите, а это скопление свезд, которое видится с Земли, до сих пор называется Млечным Путем?

Нестор утвердительно кивнула.

— В моей Японии о нем было сложено немало историй. Он назывался Небесной Рекой. На одной ее стороне жила женщина, которая постоянно что-то ткала, на другой — ее возлюбленный, который мог переправляться через реку только в седьмую ночь седьмой луны. Некоторые считали, что после смерти человек пересекает эту реку и превращается в звезду. Я оказался на другой стороне Небесной Реки, но так и не умер. После такого чуда меня не удивишь уже ничем… Зачем мне все это?

— Вы заблуждаетесь — возразила Анна. — Здесь есть на что посмотреть.

Кавасита покачал головой и усмехнулся.

— Существует и такая вещь, как поэзия…

Анна ответила улыбкой на улыбку.

— Женщина не мужчина. Ей вовсе ни к чему быть поэтом.

— Среди лучших поэтов Японии есть и женщины. Мужчин больше занимали такие вещи, как война или политика.

— Хм… Возможно, в глубине души я чувствую себя мужчиной. Моя поэзия — это мои поступки. Уж лучше я выступлю в качестве предмета вдохновенья для натур, настроенных на поэтический лад. Мне важно обладать известной свободой и делать то, что мне нравится. С другой стороны, меня нельзя назвать сухарем. Просто порой трудно найти верные слова, понимаете?

Они вновь услышали голос пилота.

— Стыковка произойдет через три минуты. Мы уже получили шесть заявок на совместное проживание с Есио.

— Вы как? — спросила японца Анна.

— Совместное проживание?

— Вы хотели бы делить комнату с кем-то другим?

Кавасита на миг задумался и тут же отрицательно покачал головой.

— Пока нет.

Анна кивнула.

— Нет, подобных предложений он пока не рассматривает. — Она вновь повернулась к Кавасите. — Теперь они обвинят меня в том, что я присвоила вас себе…

— Но ведь мы…

— На то они и слухи… В любом случае, вам не о чем волноваться. Ну, а мне и подавно — знали бы вы, какая обо мне идет слава.

— Я должен извиниться перед вами за причиненные неудобства.

— Стыковка проведена, — сообщил пилот.

— Не за что, — ответила Анна японцу. — Добро пожаловать в мой дом, пусть, это и не дом.

Лишь малая часть окружения Анны спустилась на поверхность планеты вместе с нею. Прочие все это время находились в своих блоках, лабораториях и студиях. Они вели себя так, словно ничего необычного не произошло. В модульный отсек пришло всего несколько членов экипажа, среди которых была и мохнатая самка тектоида, с которой Кавасита столкнулся накануне. Ее взгляд почему-то смущал японца. Взяв Каваситу за руку, Нестор представила его встречающим и тут же вывела из модульного отсека.

— Корабль называется «Пелорос». Это более занимательная игрушка.

— Пелорос был чудовищем. — Кавасита покосился на роботов-посыльных, застывших за стеклянной перегородкой.

— Да, но существовал и другой Пелорос, который прославился, как искусный навигатор. Мне нравятся подобные совпадения. Это название предложил мой отец. В ту пору корабль только строился… Теперь вы наш официальный гость и в соответствии с протоколом я должна предложить вам самое лучшее. Но даже для меня это слишком — я не привыкла к подобной роскоши. Впрочем, выбирать вам…

— Меня вполне устраивала каюта, которую я занимал до сих пор.

— Я смотрю, вы у нас спартанец, Есио. В таких условиях могут жить только аскеты. Ладно, не беспокойтесь. Сейчас мы что-нибудь придумаем.

— Меня тянет домой — вздохнул Кавасита. — Возможно, вам это покажется безумием, но после того, как перфидизийцы оставили меня в покое, там, под куполом, мне было очень хорошо и покойно… И времени на то, чтобы поразмыслить, хватало… Теперь почвы для размышлений у меня более чем достаточно, а вот времени нет… Мне нужно такое место, где бы я отдохнул и восстановил силы. Еще мне понадобятся тапас и пища на мой вкус.

Нестор отвечала на каждое из его условий кивком.

— Нет проблем. Честно говоря, я шутила — далеко не все мои подчиненные относятся к разряду сибаритов. Я бы не стала связываться с людьми, бездарно проводящими свое время.

— Так… Я хочу задать вам вопрос… В чем заключается моя роль? Чем я должен отплатить за ваше гостеприимство?

Они дошли до конца коридора и оказались в куда более просторном холле, откуда можно было попасть сразу в несколько кают. Нестор погрузилась в раздумья и ответила на вопрос японца, когда тишина уже начинала казаться тому зловещей.

— Вы можете развлекать нас своими рассказами из древней истории. Историями о вашей жизни под куполом. Но, на мой взгляд, главное для вас сейчас — как-то сжиться со своим нынешним положением, понимаете? Человек, корни которого находятся в столь далеком прошлом, вряд ли примет нашу культуру. Скорее всего, он просто сойдет с ума. Его можно будет вылечить, вернуть к норме, но это будет уже другой человек… Нет, вам сумасшествие не грозит. Вы способны к адаптации. Последнее обстоятельство немало поражает меня. После знакомства с вами я прониклась большим уважением к человечеству, а это, согласитесь, что-нибудь да значит. Помимо прочего, вы являетесь владельцем целой планеты и при известных обстоятельствах могли бы стать нашим деловым партнером. Сколь бы безжизненной и унылой ни казалась эта планета, когда-нибудь кто-то найдет применение и ей. Если вы поведете себя разумно, то сможете извлечь из этого обстоятельства немалую прибыль и обогатить тем самым нас всех.

— И что же представляется вам более важным? — поинтересовался Кавасита. — Меркантильная заинтересованность или чисто человеческий интерес?

— Для меня вы прежде всего человек. Но, коль скоро я взяла на себя роль советника, корыстный аспект тоже нельзя сбрасывать со счетов. То, что вы стали моим гостем, повысило мой престиж в обществе. Я не собираюсь вдаваться во все аспекты — в этом нет никакой надобности. — Она склонила голову набок и изобразила на лице слабое подобие улыбки. — Наша культура усложнилась, но люди — люди остались прежними… Многое из того, что было ведомо вам на Земле и там, под куполом, все еще остается в силе. Мне даже интересно, как вы будете реализовывать свои таланты… — Она достала из кармана маленькую карточку и передала ее японцу. — Каюта номер сорок пять с правой стороны холла. Входя и выходя, обращайте внимание на индикатор доступа над люком. Вы сможете понять, не вышел ли кто-нибудь перед вами и избежите столкновения с ним, с нею или … с чем-нибудь иным.

Он поднес карточку к лицу.

— Это ключ…

— Подержите карточку в той руке, которой привыкли работать, в течение примерно тридцати секунд и после этого вставьте ее в прорезь под индикатором. Таким образом вы откроете входной люк своей каюты. Открывать люк простым прикосновением к входной пластине сможете только вы — разумеется, я не говорю о каких-то экстренных ситуациях. При желании вы можете настроить замок на звук своего голоса. Машины вам все объяснят. Сорок пятая вам будет в самый раз. Она должна устроить вас по всем параметрам. Можете убрать из нее все лишнее. Когда немного пообвыкнетесь, приходите на мостик — пообедаем вместе.

— Когда мы вылетаем?

— Полет уже начался. Через несколько часов после обеда мы войдем в пространства более высокого уровня.

Кавасита понимающе кивнул и, проводив взглядом Нестор, вошел в свою каюту. Стоило ему переступить порог, как стенной шкаф принялся убирать его одежду.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На древнем корабле эйгоров царили безмолвие и холод. Где-то капала вода, моторчик следящей системы выводил свою заунывную песнь, однако на деле корабль был мертв. Оснащенные системой трапов полки древних оружейных хранилищ внутреннего шестидесятиметрового отсека ломились от оборудования, но пользоваться им было некому.

Уонтеры, находившиеся в этот момент на расстоянии двух километров от корабля, подводили итог своей двухнедельной работы. Модуль неспешно двигался вкруг зеленой громады. Его экипаж пребывал в состоянии ступора.

— Надо возвращаться. Мы сделали все от нас зависящее, — вздохнул Умало.

— Я думаю, можно обойтись и без профилактики, — кивнула Эло. — Чем же мы теперь займемся? Работодателей у нас уже нет. Да и прослушивать нам теперь нечего.

— Да. Профилактику проводить не к чему. Корабль работает исправно. Системы проработают еще лет двести, не меньше.

— Двести лет.. — пробормотала Эло. — Надеюсь, я до этого времени не доживу.

— Брось. Как только мы займемся привычными вещами, все встанет на свои места. Мы можем заняться фундаментальными исследованиями. Не забывай, теперь мы предоставлены сами себе. Мы можем торговать информацией, верно?

Эло машинально кивнула.

— Мне хотелось бы поменять жилье. Откроем новые комнаты и переедем в них. Пора сменить обстановку, ты так не считаешь? Меня уже тошнит от моей каюты…

Умало тут же согласился со своей супругой.

— А ты поможешь мне исследовать наш корабль и составить его описание, хорошо? Нам еще столько предстоит сделать…

— Был бы в этом смысл, — вздохнула Эло. — Торговать-то нам нечем…

— Кто знает. Будь этот корабль чем-то необычным, кроцерианцы ни за что не продали бы его нам. И все же…

— Каждые десять лет мы будем проводить инспекцию корабля, заниматься установкой новых мониторов на его корпусе и прочей ерундой. И так двести лет. Разве это жизнь?

— Мы всегда сможем вернуться назад и продать свой корабль. Я уверен, он стоит немалых денег. Корабль находится в прекрасном состоянии.

— Огромный, словно мир… Я жила в нем слишком долго, понимаешь? Здешняя тишь стала частью меня. Нет, нет — все в порядке… Мы вернемся на корабль и займемся переездом.

— Вот и прекрасно, — кивнул Умало. — Вернемся к обычной размеренной жизни. Все пойдет своим чередом.

— Своим чередом, — повторила Эло. — Тишина и покой…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— У меня на «Пелоросе» две тысячи пассажиров и членов экипажа. — Нестор разложила перед Каваситой схемы. — Пятьсот членов экипажа и исследователей — основной экипаж состоит всего из десяти человек, но роли порой меняются — и полторы тысячи приятелей, попутчиков, художников и артистов. Я держу их при себе главным образом для того, чтобы наблюдать за их реакциями, когда мы сталкиваемся с чем-то действительно новым.

— И часто такое случается?

— Два или три раза за полет. На этом корабле мы осмотрели едва ли не тысячу и исследовали добрую сотню систем. Обнаружили пятнадцать обитаемых миров, в пяти из которых не было туземного населения. Десять прочих миров мы передали под опеку Галактической Социальной Инженерии. Эта служба будет ограждать их население от чужеземных влияний до тех пор, пока аборигены не пожелают вступить в союз. В первых пяти мирах остались группы наших наблюдателей, которые занялись картографированием и исследованием планет, а также оформлением и регистрацией прав собственности. Часть информации мы продаем нескольким объединениям, часть — Центру. Мы имели дело даже с «Хафкан Бестмерит», занимающимся разработкой родословных.

— Что это значит?

— Миллион лет назад эйгоры открыли эру межзвездных перелетов — я говорю об их древних предках. Через некоторое время они начали воевать с минки и уничтожили около пятидесяти цивилизованных миров. Один Бог знает, почему началась эта война. Мирное сосуществование обходится куда дешевле, места же в галактике хватает всем — о твердолобых созданиях я не говорю. Так же дела обстояли и в ту пору, хотя тогда галактика была куда населеннее. Но, как бы то ни было, они довели друг друга до того, что опустились на уровень докосмической технологии. Это и была первая стадия цивилизации эйгоров. На второй стадии они вновь освоили искусство межзвездных перелетов и поставили весьма своеобразный опыт. Выбрав в качестве испытуемых несколько десятков видов разумных существ, все еще пребывавших в пределах родных миров, они насильственно перенесли их на другие планеты. Через какое-то время внимание эйгоров к экспериментальным планетам ослабло. Тем временем ряд трансплантов дошел до уровня космических технологий и тут же атаковал экспериментаторов. Этим-то и завершилась вторая стадия. Тогда же встал вопрос о происхождении некоторых видов разумных существ. Мы обнаружили три типа особей, состоящих в отдаленном родстве с группами, представленными в «Хафкан Бестмерит». Один из них так и остался на уровне докосмических технологий. Другие два докатились до того, что превратились в подлинных рабов планетарных экосистем. Некоторые виды разумных существ пытаются судиться с эйгорами, и те нередко идут им навстречу, не желая осложнять отношения с «Хафкан Бестмерит».

— «Хафкан Бестмерит» — единственное объединение, в котором не представлены люди?

— Объединением эту структуру можно назвать только с натяжкой. Скорее это сообщество избранных. Эйгоры, минки, кроцерианцы и — как считают некоторые — перфидизийцы. О внешних сношениях перфидизийцев нам не известно ничего. Судя по всему, в «Хафкан Бестмерит» входит еще около двадцати различных видов. О некоторых из них мы не знаем ничего.

— Насколько я мог понять, эти эйгоры ведут себя совершенно иррационально, — заметил Кавасита.

— Ничего подобного. Они принадлежат к числу самых изобретательных и разумных видов. Да, эйгоры агрессивны, но мы знаем о том, что они вышли из среды, в которой агрессивное поведение является условием выживания. На наше счастье, они обнаружили нас только тогда, когда мы уже могли постоять за себя.

— Но, ведь, они несколько раз уничтожали свою цивилизацию!

— Такие случаи нередки, — спокойно ответила Анна. — Мы обнаружили следы четырех тысяч цивилизаций космического уровня. Уцелело же их не больше сотни. Судя по сообщениям, приходящим из других галактик, это не исключение, но правило.

— Вы не совершаете полетов к другим галактикам?

— Только к Магеллановым Облакам. Сейчас ведется речь о создании нескольких исследовательских кораблей особого типа. Главная проблема состоит в том, что аппараты, для полетов в пространствах высоких уровней, ориентируются по большим массам. Пространство между галактиками можно считать практически пустым, соответственно подобные перелеты становятся невозможными. С другой стороны, нам еще только предстоит заняться исследованием галактического ядра с чрезвычайно высокой плотностью звезд. Я слышала, что эйгоры сумели освоить полеты как в гиперплотных, так и в сверхразряженных пространствах…

— Простите, — перебил ее Кавасита. — Я не успеваю запрашивать тапас. Если можно, говорите помедленнее.

— Не волнуйтесь. Вы и так понимаете достаточно много. Честно говоря, я понимаю куда меньше, чем знаю. Поэтическая образность — вот единственный путь к осознанию идей такого рода. Существует и иная возможность — подключиться к специальному компьютеру.

— Давайте вернемся к эйгорам. Вы с ними уже воевали?

— Отмечались только отдельные стычки. Возможно, мы чего-то не знаем, но развиваемся достаточно быстро и уже не уступаем им в технологии — по крайней мере, в той ее части, которая имеет отношение к подвижным системам оружия и защитным оболочкам. Возможно, у них и есть… Стоп, стоп — об этом говорить нельзя… О таких вещах мне знать не полагается.

Кавасита заулыбался.

— Вы меня заинтриговали…

Анна стала походить на маленькую девочку, решившую поделиться страшной тайной со своими подружками.

— Только никому не говорите, — сказала она. — Нам удалось отыскать останки кораблей, летавших к Звездному Кольцу. Я говорю не о своей группе, а о человечестве. С этими обломками произошло нечто в высшей степени странное. Я не знаю, что с ними не так, но когда их показали одному старенькому физику, с ним случился сердечный припадок.

Кавасита то ли недоверчиво, то ли удивленно покачал головой.

— Вы верите в существование богов? — спросил он тихо.

— Я готова поверить во что угодно. Я видела слишком многое для того, чтобы быть законченным агностиком. Вы понимаете о чем я, не так ли?

— Когда я был еще маленьким мальчиком — а жили мы тогда в Хиросиме — мама водила меня на христианскую службу в воскресную школу. Нас наставлял старый иезуит из Испании. Он говорил, что когда-нибудь люди посмотрят в свои телескопы и увидят в них грозный лик Бога. Вам не приводилось видеть что-либо подобное?

Анна улыбнулась.

— Мне бы не хотелось обижать вас, но вы по-прежнему задаете странные вопросы. Нет, не плохие, а именно странные. У нас есть множество легенд и преданий. Заплутавшие корабли, планеты, исчезающие в тот самый момент, когда на них хотят совершить посадку, блаженные миры. По большей части, все это сказки…

— Японцы, жившие в мое время, считали, что мир полон ками, — сказал Кавасита. — И Эйгоры, и перфидизийцы, все они представлялись бы японцам ками. Ками совершенно не похожи на христианского Бога. Это — разумные существа, особые предки, порою, просто духи. Надо помнить о том, что они не всесильны. Каждая звезда — богиня, каждая планета — жемчужина… Вас это не поражает?

Анна на мгновенье задумалась.

— Я слишком невосприимчива, чтобы чему-либо поражаться. И слишком занята. Но где-то в глубине души действительно испытываю что-то вроде трепета.

— Хорошо, что я шел к этому постепенно, — пробормотал Кавасита. — Летчик из двадцатого столетия… К этому моменту он бы уже сошел с ума… Я же постоянно нервничаю…

— Наш современник, исполненный тревоги за весь этот мир! — рассмеялась Анна. — Когда-нибудь я приглашу вас в свою обсерваторию и покажу несколько звезд. Вам действительно придется поволноваться. Мы только-только подошли к этому краю. Кто знает, возможно, скоро мы действительно увидим перед собой грозный лик Бога, ведь мы хотим обратить свой взор на ядро галактики.

— Нет, там вы увидите только шесть крыл, — загадочно произнес Кавасита.

Японец не стал вдаваться в объяснения, и Анна решила, что он шутит.

Показав ему схему двигателей и их расположение, она спросила, хочет ли он совершить нечто такое, что возможно совершить один единственный раз.

— Звучит не очень-то привлекательно. Как говорил Вольтер: «Раз — философ, два — извращенец».

— О, нет, это совсем не страшно и на вас это видимым образом не повлияет. Тем не менее, сделать это можно только раз.

— Я отвечу вам только тогда, когда узнаю, о чем идет речь.

Она повела Каваситу вниз по трубе, отделявшей жилые помещения от модульных отсеков и машинных отделений, открыла круглый люк и завела в комнату с поблескивающими металлическими стенами. Все прочие помещения «Пелороса» были окрашены в те или иные цвета, здесь же, в его сердце, все было бесцветным. К ним приблизился серовато-стальной куб, осведомившийся о цели их прихода. Анна вытянула перед собой руку, позволив кубу идентифицировать себя, и потребовала его присутствия на посвящении. Тот немедленно подчинился приказу и повел их вниз, к невесомой комнате, имевшей сферическую форму. В ее центре находился прозрачный шар. Они приблизились к нему, влекомые неведомой силой, подобно мошкам, угодившим в зыбучие неотвязные тенета. Кавасита почувствовал, что волосы на его голове встали дыбом, и прикрыл глаза.

Анна, походившая в этот момент на комедийную ведьму, взяла его руку и приложила ее к прозрачной поверхности шара.

— Это не стекло, — сказала она. — Более того, это вообще не материя. Это — поле вероятностей. Вероятность того, что ваша рука пройдет сквозь него, равна нулю. Сделать это вам не удастся. Но выход существует. — Она приказала кубу открыть тестовое отверстие. — В центре вероятностной зоны находится нечто, имеющее массу, равную трети массы корабля. Я полагаю, вам в вашем бесконечном бдении доводилось читать о черных дырах, не так ли?

Кавасита кивнул.

— Там шла речь и о том, что их используют в двигателях звездолетов.

— Значит, вы читали о черных дырах, отделяющих виртуальные частицы и излучающих энергию.

— Виртуальные частицы — суть частицы, которые постоянно возникают и исчезают, при этом все происходит так быстро, что зарегистрировать сам факт их наличия не представляется возможным.

— Все правильно. Они возникают полярными парами и тут же аннигилируют, поддерживая тем самым энергетическую стабильность вселенной. Однако возле черной дыры пара виртуальных частиц может разделяться. Одна из частиц мгновенно оказывается за горизонтом события, выйти за который не может ничто, другая выделяется в форме свободной энергии. Закон сохранения энергии должен выполняться, соответственно, мы считаем частицу, провалившуюся в черную дыру, существующей в другом временном континууме. Мне трудно описать физику явления — для этого оно слишком сложно. Главное то, что черная дыра излучает энергию. Чем меньше дыра, тем она ярче. Яркость так называемых «квантовых» звезд сравнима с яркостью горячих звезд. В центре этой сферы находится сколлапсировавшее вещество, сжатое до размеров электрона. В данном случае размер не имеет особого значения — мы защищаем себя, окружая дыру тридцатью или сорока слоями вероятностной оболочки…

— В данном случае их тридцать семь, — бесстрастно заметил куб.

— Верно. Каждая оболочка эквивалентна автономному замкнутому на самое себя пространству с присущими именно ему законами и константами. Каждая последующая оболочка является прямой противоположностью предыдущей, что исключает возможность их взаимодействия. Последняя, замыкающая черную дыру сфера влияет на нее таким образом, что ее совокупное излучение возрастает в несколько триллионов раз. Дальше я вообще ничего не понимаю. Она начинает как бы просачиваться через самое себя, и это просачивание, происходящее ниже границы Планка-Уиллера…

— Простите, — ошарашенно пробормотал Кавасита, взяв в руки свой тапас.

— Характерный размер, соответствующий этому явлению, составляет что-то вроде десяти в минус тридцать третьей степени сантиметров… — продолжила Анна. — Куда меньше электрона. Как бы то ни было, мы черпаем потребную энергию именно из этого источника… Интересная вещь — человек может прикоснуться ко внешней сфере вероятностной оболочки, но сделать это он может всего лишь раз.

Кавасита посмотрел на нее с явным недоумением.

— Почему только раз?

— Если вы прикоснетесь к ней только один раз, с вами не произойдет ничего особенного. Если же через несколько минут вы повторите опыт, резко возрастет вероятность вашей смерти. Не спрашивайте, чем это вызвано. Это как-то связано с функциями Паракема и энергетическими теоремами мировых линий. Я тоже прошла через это. Это — посвящение в астронавты. На Земле некогда существовал подобный же обычай. Я имею в виду пересечение экватора. Помните?

— И на что это похоже?

— Боли не будет. Вы говорили о лике Бога… Может быть, это не так эффектно, но… Все встанет на свои места только в день Страшного Суда. Как говорится, поживем увидим.

Кавасита растерянно кивнул. Он не понял ни единого слова и если чего-то и опасался, так это прослыть трусом. Анна указала на появившийся проем и помогла ему ввести в него руку.

— Вам нужно прикоснуться к черному шарику в центре сферы. У вас есть десять секунд. Касание может быть и многократным — главное не уводить палец от центра, понимаете? Тогда оно будет равносильно одному прикосновению. Смелее!

Его палец прикоснулся к темному шарику.

— Он движется… Все … движется…

Кавасита занервничал. Анна была окружена ореолом радуг и молний. Ее глаза сверкали льдом и огнем. Куб заиграл светом. Ангелы, престолы, власти и херувимы. Ками. Стены покрылись неоновыми знаками такой сложности, что он не знал, как к ним подступиться. Фигуры катакана [5], числа, эмблемы… Его рука стала прозрачной. Кость, костный мозг, внутри тонкая черная линия, разверзающаяся вытянутыми звездами, космосом его плоти. Некая сила отвела его руку в сторону, и он поплыл по сферической камере, дрожа, улыбаясь, плача…

— Ме га ареба, миру кото го декимасен! — пробормотал он сквозь слезы. — Если у нас есть глаза, мы видим.

Анна схватила его за руку и потащила к выходу из камеры. Его реакция перепугала ее не на шутку. Его сознание рушилось у нее на глазах, он превращался в хнычущего ребенка.

— Что я за идиотка! — прошипела Анна. — О, боги!

По пути к каюте Каваситы она нажала кнопку скорой помощи.

— Куб с лекарствами и врача-человека в сорок пятую каюту. Немедленно!

Она завела Каваситу в каюту и уложила на спальное поле. Он прикрыл глаза.

— Ме о тодзиреба нани мо ми-эмасен!

— Что он сказал? — спросила она у тапаса.

— Если мы закроем глаза, мы перестанем видеть, — перевел тапас.

В каюту вплыл куб, за которым следовал доктор Хендерсон. Куб снизился и завис над рукой Каваситы. Анна нервно покусывала костяшки пальцев.

«Какая я все-таки дура! Ведь, перфидизийцы могли проделать с ним то же самое. Может быть, он сделал это во второй раз!»

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Мне никогда не нравилась эта идея, с точки зрения безопасности я ее даже не оценивал. Мы, ведь, не знаем множества вещей, как вы этого не понимаете! — Хендерсон стоял возле края спального поля, потирая лоб толстопалой ручищей. — Я не знаю, что случилось с ним в действительности. Через какое-то время куб сможет ответить, происходило ли с ним нечто подобное и прежде.

— Вы сами касались дыры примерно шесть лет назад, — заметила Нестор.

— У меня не было выбора.

— Вы знаете, что при этом происходит. Почему же он повел себя иначе?

Хендерсон пожал плечами и попросил своего ассистента покинуть каюту

— Анна, не забывайте о том, что вы имеете дело с выходцем из двадцатого столетия. Двадцатого, а не двадцать четвертого! Скорее всего он никогда не видел даже световых кругов, возникающих при механических воздействиях на глазное яблоко, о затылке я уже и не говорю! Мы привыкли к комплексной интоксикации — для нас она стала наукой — эффективной и безопасной. В его же время подобные переживания — если они вообще имели место — рассматривались в качестве религиозных опытов.

— Это я понимаю и без вас… Я позволила себе пошутить, сказав, что он сможет лицезреть Бога.

— В чем бы ни состоял опыт, он вызвал у него припадок. Нет, он не эпилептик, просто его сознание решило на какое-то время замкнуться в себе. Скажите, а вы представляете, что происходит, когда человек прикасается к дыре?

Анна покачала головой.

— Очень смутно.

— Я не стану бранить вас за невежество, но позволю себе дать один совет. Если уж вы решили поиграть с чем-то серьезным, для начала попытайтесь разобраться, что к чему. Этого требует обычный здравый смысл, не так ли?

Анна согласно кивнула.

— Когда мы прикасаемся к дыре, мы входим в контакт со слабым внешним вероятностным полем, которое предъявляет к нашей нервной системе совершенно иные требования и является для нее неким суперстимулом, в результате чего мы становимся чувствительными буквально ко всему. Блейк называл подобный опыт отворением дверей восприятия. Нечто подобное происходит и при выходе корабля из обычного пространства-времени.

— Когда это происходило, он, по-моему, уснул…

— Он не говорил с вами о своих ощущениях?

— Нет. В тот вечер он был на индукторе. Иначе он не смог бы уснуть.

— В следующий раз ведите себя осмотрительнее. Прежде всего вы должны объяснить ему суть происходящего. Вы сможете это сделать?

— Думаю, да, — робко ответила Анна.

— Вы сможете объяснить, почему ему нельзя прикасаться к дыре?

— Нет.

— Все очень просто. В следующий раз поле вызовет у него полярную реакцию. Эффективность работы нервной системы резко снизится, и это приведет к угасанию жизненных функций. Он умрет еще до того, как к нему подоспеет медицинский куб. — Хендерсон перевел взгляд на Каваситу. — Меня всегда интересовало, что думают о нас люди, никогда не жившие в нашем обществе. Наверное, они считают нас детьми. Мы то и дело совершаем совершенно дурацкие поступки. Вы со мной не согласны?

Он испытующе посмотрел на Нестор.

— Все правильно, — согласилась она.

— Самые настоящие дети. Мы никогда не повзрослеем.

— Ладно, Хендерсон, хватит. Я вас уже поняла. Пора сменить пластинку.

— Как вам будет угодно. Что поделаешь, посвящение есть посвящение, верно?

Она молча кивнула.

— Скоро он придет в себя. Если вы заняты, я могу остаться. Нужно, чтобы кто-то побыл с ним.

— Я останусь.

Доктор покинул кабину Каваситы. Нестор одернула платье и опустилась на стул, не сводя глаз с лица Каваситы, в котором уже не чувствовалось прежнего напряжения.

— Опыт входит в нас, а мы этого даже не замечаем… — прошептала она, обращаясь к спящему. — Благодаря таким, как вы, мы растем и постигаем свои ошибки. Своей искушенностью мы обязаны чужой невинности..

Она сидела возле постели целый час, наблюдая за ритмичным движением его грудной клетки и за биением жилки на запястье и возле виска.

— Все, теперь ты не будешь дрессированной обезьянкой… — пробормотала она. — И играться с тобой я уже не буду…

Как она ненавидела себя!

Есио зашевелился и что-то пробормотал. В следующий момент его глаза открылись.

— Вам что-то снилось… — сказала Анна с улыбкой.

— Я навещал друга…

— И кто же это был?

— Человек, наставлявший мою дочь.

— Наставник Масы?

— Да. Мудрый господин, пытавшийся предупредить меня о том, что она поведет себя совсем не так, как я полагал. Это происходило еще до того, как она вышла за Йоритомо.

— И что дальше?

— Обычный сон — ничего особенного…

— Порой, сны имеют очень большое значенье.

— Он сказал, что теперь я свободен. Мне уже ничего не нужно искать.

— Искать?

— Доискиваться причин, заставлявших меня поступать именно так, как я поступал.

— Но почему?

— Потому что ответов на эти вопросы от меня никто не ждет. Когда я коснулся своим пальцем этой вашей черной дыры, я увидел все вещи предельно ясно, во всей их сложности, понимаете? Но я не встретил ни единого духа, который бы хотел задать мне хотя бы один вопрос…

— Все понятно. Вы так и не увидели Божьего лика. Не расстраивайтесь. Это совсем не та сфера…

— Вы меня не поняли. Я видел лицо. Но этот… дух не задавал вопросов. Он просто ждал.

— Чего именно?

— Не знаю. — Он отвернулся и закрыл глаза. — Когда я был совсем еще ребенком, я увидел демона. Он перепугал меня так, что я всегда обходил ту комнату стороной. Это была комната, в которой спала моя бабушка. К этому времени она уже умерла, и родители успели поменять обстановку комнаты, о чем я, естественно, даже и не знал. Однажды я увидел свою бабушку во сне и, проснувшись, тут же бросился в ее комнату, чтобы пересказать ей свой сон. Я совершенно забыл о том, что ее уже не было с нами. Я вошел в эту самую комнату и неожиданно понял, что она неведомо почему стала совершенно иной. Я увидел новую мебель, новые обои и страшно перепугался. Я попал в совершенно неведомую мне комнату, открыл дверь в неведомый мир, населенный кошмарами… В углу кто-то сидел. Я присмотрелся получше и увидел там демона. Он походил на лягушку с рожками и имел человечьи ноги и огромные, белые словно у слепой рыбы глаза. В тот же миг демон поднялся на ноги — он был мне по пояс и ощерил свои страшные клыки. Я закричал и понесся прочь. В себя я пришел только на кухне. За мной никто не гнался. Теперь-то я знаю, где живет этот безобразный демон. — Кавасита постучал по груди. — Во мне. Я, а не тот маленький мальчик, зашел не в тот мир. Духи похитили и испытали меня. Я им не подошел. Соответственно, мне можно не доискиваться ответов…

— Что-то я вас не понимаю… — нахмурилась Анна.

— Поскольку мотивы моего поведения никого не интересуют, выявляя их, я, в лучшем случае, буду ублажать лишь себя самого.

— Скажите, как вы себя чувствуете?

Кавасита улыбнулся.

— Некоторая слабость. Во всем остальном — совершенно нормально.

— Вы меня перепугали. И продолжаете пугать. Все эти ваши рассказы о демонах и божественных духах. Я думала, что разговор о лике Бога не более, чем шутка.

— Да, — вздохнул Кавасита. — Так оно и есть.

— Стало быть, я так и не поняла ее смысла.

— Когда встречаются Восток и Запад, создается впечатление, будто каждая из сторон представляет собой отдельный биологический вид. — Кавасита легонько коснулся щеки Анны. — Мы те, кого вы величали непознаваемыми…

— Непостижимыми, — поправила японца Нестор.

— Беспокоиться не о чем. Покажите мне Землю, дайте мне возможность учиться, позвольте отыскать свой собственный путь…

— Я не собираюсь вас останавливать, — хмыкнула она. — Я слишком любопытна…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Теплая линия восхода показалась ему столь прекрасной, что внутри все заныло. Он мог следовать за зарей, представляя как солнечный свет заливает города и поселки, разгоняет небесную темень, закрывает ночные и открывает дневные цветы, закрывает глаза сов и отворяет глаза людей. Под дымкой облаков, нависшей над зелеными землями и синевато-черными морями, виднелись белые точки, которые на его взгляд не могли быть снежными пиками. Он спросил у Анны, что это такое.

— Города, — ответила она.

— Но я видел их на горизонте. Эти штуки похожи на горы.

— Иные из них очень велики, — ответила Анна. — Куда больше гор.

— Они всюду…

— Мне казалось, что тапас поведал вам о Земле.

— Да, это так, но здесь-то все настоящее…

Анна подплыла к центральному иллюминатору мостика и, прикрыв глаза от солнца, посмотрела на Землю.

— Посмотрите сюда. Угол тридцать градусов, прямо возле края обшивки.

Он прижал лицо к прозрачному материалу обзорного колпака и посмотрел в указанном направлении. Он увидел крошечное поблескивающее кольцо, парящее в космосе.

— Что это?

— Первая космическая станция с постоянным экипажем. Она совсем крошечная — сто пятьдесят метров в поперечнике. Теперь там музей. Запущена же она была примерно через пятьдесят лет после того, как вы покинули Землю. Вы могли бы дожить до этого времени.

— Разве я до него не дожил? — усмехнулся Кавасита. — Нет, быть Рип Ван Винклем совсем неплохо.

— Если мы проведем здесь еще какое-то время, мы увидим на соседних орбитах с десяток других кораблей. Здесь очень интенсивное движение.

К спуску были приготовлены три модуля, каждый вмещал по пятьдесят человек. «Пелорос» нес всего несколько тонн груза, предназначенного для передачи на земную поверхность. Нестор привела Каваситу в трансмиссионный отсек и указала на ряд предметов, которые должны были обратиться в энергию, легально транслируемую на специальные земные приемники, где исходные предметы восстанавливались.

— Не все так просто, — пояснила она. — У меня есть шесть произведений искусства из человеческой колонии, находящейся на одной из планет Эпсилон Эридана. Так вот, передать подобным же образом и их, я, увы, не могу. Это оригинальные официально зарегестрированные произведения, в состав которых введены особые атомы, искажающие получаемый сигнал. Трансляция таких материалов, как органические вещества, косметика, лекарства и тому подобное, также весьма затруднительна, поскольку их структура не поддается исчерпывающему анализу, потеря же хотя бы одной детали может привести к нежелательным последствиям. Трансляция людей и животных — кроме самых простейших видов — запрещена законом. Причины запрета чисто философские. Мне говорили, что люди, понимающие механизм превращения такого рода, нисколько не сомневаются в том, что полученный и исходный объект ничем не отличаются друг от друга. Причина всех сомнений — голые эмоции. Большинство членов «Хафкан Бестмерит» разрешает трансляцию живых существ, но по земным стандартам подобные опыты считаются чем-то варварским. Честно говоря, я не задумывалась над этой проблемой, но участвовать в подобном опыте мне бы, естественно, не хотелось…

— Я читал, что большая часть вещей может дублироваться. Как это сказывается на вашей экономике?

— Скоро увидите. Идемте, пора занимать места в спускаемом модуле. Экономика диктует свои правила — для посадки отведены специальные окна…

— Когда меня забирали перфидизийцы, посадку совершал сам их корабль. Почему этого не делает «Пелорос»?

— Не знаю, возможно, они просто богаче меня. Помимо прочего, в атмосфере «Пелорос» будет чувствовать себя не слишком-то уверенно…

Она усмехнулась и, взяв Каваситу под руку, направилась к модульному отсеку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Полоса, занятая городом Токио, имела около трехсот километров в ширину и тянулась от Японского моря до Тихого океана. На тихоокеанском берегу, где некогда находились Иокогама и Кавасаки, высились пять структур Солери[6], каждая из которых имела высоту порядка двенадцати километров. Они находились в окружении ста тысяч гектаров озелененной городской территории, за ней начиналась мешанина поселений, каждое из которых было построено по своему архитектурному плану и имело население около десяти миллионов человек. Центральный город представлял собою кубическую структуру Массера. Терминалы для челноков, размещавшиеся на его верхней грани, находились на высоте двадцати километров. Вертикальные грани имели округлую выемку, испещренную тысячами окон, делавших структуру похожей на гигантский улей, битком набитый людьми-пчелами. Четыре угловых опоры, некогда использовавшихся исключительно в структурных целях, теперь обросли великим множеством жилых районов.

Ни одно материальное сооружение не выдержало бы столь чудовищной нагрузки, и потому тело куба было стянуто множеством пересекающихся силовых полей. По ночам свет полевых узлов расцвечивал грани города красными, голубыми и зелеными звездочками. Их свечение распространялось на несколько тысяч километров.

На Японских островах жил целый миллиард человеческих особей. Прибрежные воды несли на себе не менее гигантскую систему связанных друг с другом плавучих городов. Крупные населенные центры выделяли такое количество тепла, что по ночам верхушки сорока городов озаряли окрестности багровым светом. Каждые пятнадцать минут избытки тепловой энергии выбрасывались в космос узкими пучками когерентного излучения, при этом компьютеры следили за тем, чтобы эти очистные мероприятия не мешали движению космических кораблей и орбитальных станций. Тем не менее, компьютеры время от времени давали сбои, вследствие чего продукты городской жизнедеятельности ослепляли навигаторов межзвездных судов и изжаривали экипажи более мелких кораблей.

Южный остров Кюсю стал заповедником, бережно возделываемым садовниками и учеными. Каждый день в городах и поселениях проводились лотереи, в которых разыгрывались путевки на этот благословенный остров, где можно было погулять по лесу и насладиться картинами жизни доиндустриальной Японии.

Кавасите был выдан постоянный пропуск, Нестор — четырехгодичное разрешение на беспрепятственное посещение заповедника и сколь угодно долгое пребывание на его территории.

Правительства Японии, Китая и Испано-Английской республики, крупнейшего земного государства, включавшего в себя Англию, Северную и Южную Америку, Австралию, Новую Зеландию и Борнео, приветствовали их на особой церемонии.

«Радиотемпература Земли составляет десять тысяч градусов Цельсия, — прочел Кавасита на экране своего нового тапаса, подаренного ему послом Испанглии в Японии. — Население Земли — сто миллиардов человек. В большинстве стран существует особый закон, запрещающий их гражданам держать и разводить животных. Треть территории Африки — естественный зверинец. Еще одна треть — невозделанная пустошь, следствие падения астероида в 2134 и единственной атомной войны между Ливией, Алжиром и Марокко. Существует план превращения этой пустоши в новый жилой центр Африки с тридцатью структурами Солери и шестьюдесятью структурами Массера, укрепленных силовыми полями.»

Кавасита положил тапас на стол и посмотрел через окно своей комнаты на багрово-синюю линию горизонта. На этой высоте звезды еще не мерцали. Слепящие лучи солнца гасились поляризованным стеклом.

«Пятнадцать лет назад ракета-автобус с двумя тысячами пассажиров на борту врезалась в центральный город Токио на высоте девятнадцати километров. В настоящее время роста населения Японии не происходит.»

Анна смотрела на экран устройства, установленного в крошечном отсеке, находившемся прямо над столовой. Встав на нижнюю ступеньку, Кавасита легонько похлопал ее по плечу.

— Да?

— Над чем это вы задумались?

— Сорок восемь лет назад в Звездном Кольце обнаружили сверхновую. Я изучаю результаты, полученные ближайшей к ней прослушивающей станцией. Хотите взглянуть?

— Нет, нет, спасибо. Анна, эта Земля совершенно безумна.

— Скорее перенаселена. Безумной я бы ее не назвала.

— Почему?

— Доход здешнего среднестатистического жителя куда выше, чем во всех прочих мирах, заселенных людьми. Даже самые бедные семьи имеют такой доход, которому бы позавидовали жители многих колониальных миров. Франклин Вегенер добился введения глобальной экономии и одновременно превратил Землю в огромный центр переработки информации, что, в конечном итоге, и поставило ее в исключительное положение. Она стала обладать тем, чем никогда не обладала, да и не могла обладать… Вы стали гостем одного из пяти крупнейших центров переработки информации во всей заселенной людьми галактике. В их число входят родной мир эйгоров, Мириадна и… Марс? Марс или прародина кроцерианцев? Надо бы уточнить…

— Но чем они заняты? О чем думают?

Анна отвернулась от экрана.

— Здесь нет ни войн, ни серьезных болезней, ни голода, ни бедности — если только человек не стремится к нищете сознательно. Помимо прочего, условия их жизни куда лучше, чем у астронавтов.

— И, все-таки, они чего-то лишились.

— Хотелось бы знать, чего… — Она вновь занялась сопоставлением данных. — Боже, чем же они окружили эту звезду? Я вижу здесь сверхчистые структуры, о которых мне не доводилось даже слышать…

— Не знаю, — Кавасита встал возле окна. Тропопауза. Ледяной, разреженный воздух всего в трех метрах от него…

— Но чего-то они лишились точно. — Он сказал это дрожащим от волнения голосом. Анна резко развернула свое кресло и увидела, что по его щеке бежит слеза. При ней Кавасита еще не плакал. Она встала и поспешила заключить его в объятья.

— Мне очень стыдно, — выдавил из себя плакавший навзрыд Кавасита.

— Что случилось? — Анна участливо заглянула ему в глаза.

— Я помню, где жили мои бабушка и дедушка. Теперь это место покрыто пятикилометровой толщей бетона и стали.

Анна встревожилась не на шутку, решив, что японец сошел с ума. О том, что подобный исход практически неизбежен, ей твердил с десяток опытных психиатров.

— Пошли все к черту, Есио! Честно говоря, я не задержалась бы здесь ни на минуту. Сделала дела и только. Что тут мудрить? Давайте так и поступим.

— Это уже не моя земля, — пробормотал он. — И искать мне здесь нечего. Но если ваши слова соответствуют истине, то большинство здешних жителей должно быть счастливо.

Он смахнул слезинки рукавом своей куртки.

— Так оно и есть. Хотя я бы не стала называть это счастьем.

— Значит, они не похожи ни на меня, ни на тех, с кем я некогда был знаком… Мне же хотелось бы разобраться с самим собой, понимаете? Это совсем не тот мир.

— Найдите себе другой.

— Я учусь день и ночь, но не становлюсь умнее. Мне не хватает нужного настроя. Что бы я ни делал, как бы ни старался, у меня ничего не выходит.

Анна сжала его еще сильнее, словно пытаясь собрать воедино его распадающееся сознание.

— Мы знали, что это будет непросто, — сказала она. — И, все-таки, мы недооценивали всю серьезность проблемы. Вероятно, нам вообще не следовало возвращаться сюда.

— В таком случае я продолжал бы тешить себя несбыточными надеждами, — ответил Кавасита. — Кроме того… — Он отстранился от Анны и распрямил спину. — Кое-что мне, все-таки, хотелось бы увидеть.

— Господин Джозеф Накамура, — известила их каюта.

— Пусть войдет, — ответил Кавасита, быстро отерев глаза.

Накамура, назначенный правлением Независимых Консолидаций их сопровождающим, вошел в каюту, блистая улыбкой (более блистать ему было нечем). Он был блондином, с помощью хирургической операции изменившим разрез своих глаз.

— Погода сегодня прекрасная, — заметил он, проходя мимо окна. Судя по тому, с каким интересом он разглядывал каюту, его интересовала не погода, а нечто совершенно иное.

— На этой высоте сейчас минус шестьдесят, — усмехнулся Кавасита.

— В тропопаузе всегда солнечно и ясно. Вот наш распорядок на сегодняшний день. Через час нам следует появиться в гостевом центре Кюсю. Я слышал, Есио хочет избрать этот остров своим постоянным обиталищем. Затем…

— Я не хочу становиться экспонатом! — воскликнул Кавасита, выразительно глядя на Анну. — Вы мой наставник, мой гид. Помогите выпутаться из этой ситуации! Я не хочу становиться музейным чучелом!

— Затем, — как ни в чем не бывало продолжил Накамура, — мы отправимся в подводное путешествие — заглянем в Марианскую впадину и посетим старинное предприятие «Кракен». Японцы и поныне едят кальмаров. Чем кальмар больше, тем экономичнее производство его мяса. После этого…

— Не утруждайте себя, господин Накамура, мы вряд ли выдержим такой напряженный график. Есио тяготится вниманием, которое ему здесь оказывается, и я его прекрасно понимаю. С этого момента единственной вашей обязанностью будет соблюдение секретности наших перемещений.

Накамура продолжал улыбаться.

— Разве это обязанность? Мне поручено…

— В таком случае, в ваших услугах мы больше не нуждаемся. Мы справимся и сами. Так даже лучше. Есио, мы оставляем центральный город через несколько часов. Можете паковать сувениры.

— Это мне по сердцу, — кивнул Кавасита, направившись в соседнюю комнату.

— И что же это будет? Медовый месяц? — усмехнулся Накамура.

— Мы не только не супруги, но и не любовники, — ответила Нестор. — Мы — друзья.

— Бросьте, Анна. Всем прекрасно известно, что вы всегда…

— Господин Накамура, я попрошу вас не делиться с нами своими откровениями. Голос, господин Накамура желает осмотреть коридор.

— Сэр, — пропели стены комнаты, — коридоры центрального города известны на всю галактику. Прежде всего, следует отметить уникальность ковровых покрытий, рисунок которых меняется каждый час, что стало возможным благодаря работе лучших на Земле…

— Воля ваша, — пожал плечами Накамура. — Был рад услужить вам. Если честно… — Лицо его приняло соответственное выражение. — Я бы на вашем месте вел себя несколько иначе. Полегче на поворотах. Если вы пожелаете…

— Голос!

— … мастеров. Прошу вас, господин Накамура.

Анна облегченно вздохнула и вернулась к своему дисплею. Комната прочистила свою механическую глотку и заметила:

— Господин Накамура ушел. Боюсь, мне придется вновь потревожить вас. Судя по всему, дело это не терпит отлагательства.

— Кто это?

— С вами желает переговорить проектировщик службы времени «Пелороса».

— Джейсон Ди Нова. Внесите его в гостевой контур.

— Следует ли ограничивать время его беседы с вами?

— Нет, Джейсон входит в нашу команду. Спасибо за заботу.

— Вы очень внимательны, госпожа. Господин Ди Нова.

В центре комнаты возник человек, выглядевший расстроенным и усталым. Коренастый низенький человечек с горящими глазами, лысиной и сединами.

— Анна. Я все еще плохо вас вижу…

Сиплый бесцветный голос.

— Одну минуточку, Джейсон. Сейчас все придет в норму.

— Ах, ну, да… — Он внимательно посмотрел на Нестор после чего обвел взглядом комнату. — Недурно… Впрочем, к делу. На Каваситу я вам давал месяц. Кстати, где он?

— Пакует вещи.

— Прошло уже больше двух месяцев. Вследствие этого вы потеряли два миллиарда и упустили две планеты, доставшиеся ЮС. Скажите откровенно, что происходит? То, что вы приняли под крылышко того парня из «Юнайтед Старс», меня нисколько не удивляет, но нынешнее ваше поведение не укладывается ни в какие рамки.

— Не стану спорить. Джейсон, Кавасита стал моим другом. Вы ведь знаете, я всегда уделяла друзьям много времени…

— Я составил расписание на ближайшие шесть недель. Мне бы хотелось, чтобы вы просмотрели его, прежде чем эти данные введут в бортовой компьютер.

— Я ознакомлюсь с ним, как только вы его перешлете.

— Ну, а что вы скажете об этом парне?

Лицо Нестор посуровело.

— Не торопите события.

— Вы наделили меня правом определять их последовательность. Иначе и быть не может. Скажите, он отправится вместе с нами и станет еще одним шутом в вашем окружении или же мы… — Он осекся. — Подобные вещи должны определяться вами! Вами, а не мной! Говорите же, что вы надумали?

— Кавасита — почетный гость. Он останется на «Пелоросе».

— Но ради чего?

— Во-первых, мне не безразлична его судьба, во-вторых, он мне нравится.

— Я отношусь к нему точно так же. Но если я дам волю своим чувствам, я не смогу исполнять свои служебные обязанности и вы будете в праве выставить меня за дверь, не так ли?

— Я очень рада, что вы не можете ответить мне тем же. Не волнуйтесь, у меня есть кое-какие виды на Есио.

— Он владеет одной единственной планетой, которая, судя по всему, не представляет собой ничего особенного. Мне пришлось отменить встречи с пятью представителями Независимых Консолидаций, и это значит, что мы упустили еще добрую сотню планет. Анна, это что — любовь или какой-то новый вид безумия?

Нестор отвернулась от образа Ди Новы и вновь забралась в свой закуток.

— Джейсон, вы переходите на лица…

Коротышка всплеснул руками.

— Это мой долг. Вспомните. Я не вмешиваюсь в ваши личные дела — речь идет только о работе.

— Я познакомлюсь с графиком полетов, как только он попадет мне в руки. Я буду то и дело выходить на связь. Наймите группу работников службы безопасности или пришлите людей с корабля… Главное, чтобы все было тихо. Вероятнее всего, мы вернемся назад в конце этой недели. Если вы не собирались отправить «Пелорос» к звездам…

— Пока что нет. Но, для того, чтобы расплатиться с парковкой на орбите, мне, похоже, придется сдать корабль под танцзал…

— Стало быть, у меня есть целая неделя.

— Как он? — поинтересовался Ди Нова.

— Держится молодцом, но ходит по самому краешку пропасти… Психиатры считали, что справиться с таким напряжением невозможно. Благополучно пережить культурный шок, придти к согласию с самим собой и постоянно доискиваться неких… фундаментальных ценностей. Джейсон, скажите честно, вы способны на подобный подвиг?

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре…

— Я тоже. Поэтому прошу вас об одном — пусть события идут своим чередом, хорошо? При этом мы ничего не теряем.

— Ну а что вы думаете о Звездном Кольце?

Анна указала на экран.

— Именно им я сейчас и занимаюсь. Такое ощущение, что сверхновая наводнила всю эту зону сверхтяжелыми элементами. Имеет смысл застолбить этот участок.

— Мы ничего не знаем ни об эйгорах, ни об их таинственных установках, уничтожающих непрошенных гостей. Кто знает, может быть, они работают до сих пор.

— Держите меня в курсе всех новостей. Я не отошла от дел, Джейсон. Они интересуют меня по-прежнему…

— Рад это слышать. Анна, вы в праве делать все, что вам заблагорассудится, но, пожалуйста, не забывайте о моем сердце и сосудах, хорошо?

— Я попытаюсь, Джейсон.

— Благодарю вас.

Он выглядел крайне усталым. Мучимая угрызениями совести Нестор потупила взгляд. Можно представить, чего ему стоят ее капризы…

— Джейсон, поверьте, я отношусь к вам с чрезвычайным уважением и любовью. Если что-то будет не так, тут же возвращайте меня назад, что бы я вам при этом не говорила. Есио, разумеется, тоже.

— Сделаю все, что от меня зависит. Все.

— Все.

В следующий миг образ Ди Новы растворился в воздухе. Голос поинтересовался:

— Госпожа, куда послать ваши вещи?

— Кадьяк, Аляска. Мы отправимся вслед за вещами. Голос, пока ты делаешь все, как надо. Ты бы мог найти нам агента, который был бы благоразумен и собран настолько, чтобы не обращать внимания на происходящее в мире?

— Я предвидел вашу просьбу, госпожа. Именно такой человек ждет ваших указаний.

— Отлично. Голос, передай свою программу на «Пелорос». Ты — первоклассное устройство.

— Мои потомки благодарят вас.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Я навела их на ложный след, — сказала Анна. — У нас есть еще два дня, после чего «Пелорос» сможет пойти на сближение. Куда бы вы хотели отправиться?

— Помнится, Накамура говорил, что нас ждут на Кюсю.

— Встреча была аннулирована.

— И, все-таки, мы туда отправимся.

Анна улыбнулась.

— Вон оно в чем дело! Вы, оказывается, хитрец!

Он покачал головой.

— Мне нужно побывать в двух местах. Мне бы хотелось встретиться с человеком, о котором мне довелось читать, и посетить один музей.

Корабль, взятый в аренду всего несколько часов назад, лениво парил над водой — его скорость не превышала ста узлов. Он плыл практически беззвучно, единственными звуками, нарушавшими тищину, были музыка, доносившаяся из динамиков, установленных в рубке, и тихое шипение брызг. Они сидели на верхней палубе, наслаждаясь теплом солнечных лучей, которые то и дело проглядывали через толщу облаков, и любуясь синевато-серой морской гладью. Далеко впереди лежал окутанный дымкой берег Японии. Всего час назад они проплыли мимо морского города-фермы, похожего на гигантскую снежинку, упавшую в воду. Яркие оранжевые буи отмечали тысячи причалов для подлодок.

Внезапно воздух посвежел. Приближался шторм. Нестор протянула Кавасите очки с поляризованными стеклами. Он одел их и, посмотрев вдаль, увидел плывущее над морем облако мерцающего света.

— Погодный контроль, — пояснила Анна. — Мы попали в зону низкого давления, которая была создана искусственно. Я укажу пилоту конечный пункт нашего путешествия — тогда он сможет скорректировать курс судна и обойти зону непогоды.

Когда Анна вернулась, Кавасита сказал:

— Корабль-то старый. Выдержит ли он такую нагрузку?

— Ерунда. Матросы накроют палубу брезентом, предупредят нас о том, что мы можем намокнуть, и предложат спуститься в каюту. Нас может снести в сторону, но и только. Что вы предпочтете — остаться здесь или же отправиться вниз?

— А вы?

— Я не испытывала острых ощущений лет пятнадцать. Пожалуй, я останусь.

— Тогда останусь и я.

— Зачем? — изумилась Анна.

— Если вы упадете за борт, я сброшу вам спасательный круг.

— Нет, нет, мне не до шуток. — Она внезапно посерьезнела. — Мы знакомы уже не один день. До сих пор все шло как надо, жаловаться нам не на что, верно? Мы прекрасно понимаем друг друга, шутим, смеемся и все такое прочее. Скажите, почему вы хотите остаться со мной?

— Только не подумайте, что я вижу в вас Мать, — ответил Кавасита. — В качестве поводыря я мог бы выбрать и кого-то иного. Просто… просто вы мне интересны, понимаете?

— Это еще почему? Потому что я знаменита?

Он покачал головой.

— Потому что я богата и влиятельна?

— Неужели? — Он заулыбался. — Кто бы мог подумать…

— Я говорю серьезно. Отвечайте, в чем тут дело?

Кавасита заметно смутился. Он снял очки и принялся задумчиво покачиваться в кресле, постукивая носком ботинка по ограждению.

— Я не воспользовался ни одним из тех устройств — вы понимаете о чем я. И предложения о подселении я тоже отверг.

— И что же?

— Мне трудно совладать с человеком из будущего — я разумею свое собственное будущее. Ведь я такой неотесанный, такой несерьезный… С другой стороны, теперь я существую не только в прошлом, верно? Я побывал в шкуре множества людей, я жил слишком долго… — Кавасита перестал раскачивать свое кресло. — Вы заинтересовали меня прежде всего потому, что при всей своей жесткости остаетесь небезразличной к судьбам других людей. Вы походите на мужчину. Жестокая, решительная, волевая… Однако, причиняя боль другим, вы раните прежде всего себя… Вы не можете быть по-настоящему счастливой.

— Интересно. Это еще почему?

— Потому что не понимаете, за что вас любят мужчины. Или любят ли они вас вообще. Наверняка вы присматривались к ним, не так ли? Скажите, вам удалось найти хоть кого-нибудь?

— Нет, — ответила Нестор. — Порой мне кажется, я встретила своего мужчину, но потом… Потом все проходит. Я уже махнула рукой…

— Я боюсь подойти, вы боитесь довериться…

— И что же мы будем делать?

— Ладно… Понимаете, я не спал с женщиной вот уже три года, если же говорить о настоящих женщинах, то лет четыреста. Мне уже начинало казаться, что подобные вещи меня больше не интересуют. И тут я встретил вас…

Нестор почувствовала, что на ее лицо упала первая капля дождя. Команда стала натягивать над ними пластиковый полог. При первом же шквале холодного ветра стабилизаторы корабля жалостно заныли.

— Когда меня что-то интересует, я начинаю проводить… исследования. Вас же я почему-то стесняюсь. Вы кажетесь мне слишком деликатным…

Кавасита рассмеялся.

— Я пережил морские сражения, авиакатастрофы, кораблекрушения, падение династий, порочность не в меру честолюбивой дочери и сегуна, не говоря уже о четырех столетиях. Деликатный? Нет, я вас не понимаю.

— Иначе я бы вас не боялась.

— К черту! — едва ли не взревел Кавасита. — Я все еще молод и не хочу мокнуть или торчать на холодном ветру, который вот-вот сдует нас за борт! Неужели нам больше нечем заняться? Госпожа, вы куда моложе и деликатнее меня, тем не менее, я предлагаю вам отправиться вниз. Надо наверстать упущенное…

Нестор пожала ему руку.

— Я слышала, что японские мужчины…

— Ложь и клевета! — воскликнул Кавасита.

— Но ведь вы даже не знаете, что я хотела сказать!

На судно вновь налетел шквал. Рев ветра заглушил их смех. Они поспешили вниз, в свою каюту.

Кавасита был не так вынослив и красив, как иные из ее мужчин, но был куда мудрее и чувствительнее их, и потому с ним она отдыхала, чего с ней еще никогда не случалось. Лишь через час они выпустили друг друга из объятий. Кавасита стал рассказывать ей о своих родителях и родителях родителей, о братьях, сестрах и их родственниках, живших в той далекой древней Японии.

— Я о своей семье говорить не привыкла, — сказала Нестор. — И не то, чтобы я их стыдилась, нет — просто подобное никогда не приходило мне в голову. После того, что довелось пережить тебе — войны меж домами Тайра и Минамото и всего прочего — они покажутся тебе чем-то заурядным.

— Мне бы хотелось услышать о них, — сказал Есио.

— Ладно. Тебе расскажу, — вздохнула Анна. — Но тебе придется то и дело понукать меня. Я не привыкла к роли рассказчика.

— Я тебе помогу.

Она посмотрела на потолок и стала постукивать пальцами по его плечу.

— Мой дед стал пионером на пятидесяти планетах, после чего продал контракты «Юнайтед Старс». Затем он открыл еще шестьдесят миров и продал их контракты «Хафкан Бестмерит». Тогда «Хафкан Бестмерит» был несколько иным, во всяком случае, в работе его совета принимали участие и люди. С другой стороны, уже и в ту пору это был консорциум других цивилизаций. Уж не знаю, как те мерзавцы уживались с кроцерианцами, эйгорами и данвельтерами. Впрочем, продолжалось это весьма недолго. Они откололись и образовали предприятие «Даллат». Соответственно, им пришлось истратить массу времени и сил на восстановление доброго имени. Что до моего деда — а звали его Трейком Нестор — то он до самой старости старался не лезть в политику. Он сделал прекрасную карьеру свободного предпринимателя и женился в возрасте пятидесяти лет. Иные говорят, что моя бабушка Джойанес была ретроградкой или, говоря попросту, законченной сукой. Впрочем, в ту пору сильные волевые женщины все еще считались чем-то противоестественным и извращенным. Мне же она близка и понятна. Джойанес взяла в свои руки беспорядочные финансовые дела деда и предложила ему занять место в правлении так называемой «экономише» или, как принято выражаться сегодня, консолидации. В те времена «Юнайтед Старс» придерживались социалистических воззрений и потому старались не иметь дела с предпринимателями, подобными Трейкому. В лучшем случае, они могли покупать у них миры. Поэтому Джойанесс обратила свой взор на недавно возникший «Даллат», тут же поняла перспективность подобного сотрудничества и предложила Трейкому занять место в правлении именно этой консолидации, больше подходившей ему по стилю работы. Группа основателей консолидации состояла из девяти мужчин и двух женщин, приняла его с распростертыми объятиями. Тогда же он взял себе в жены Диану. Джойанес одобрила этот его шаг. Диана была куда жизнерадостнее своей предшественницы. Так и возник этот финансовый сераль. Дела у них шли прекрасно. Джойанес и Диана не состояли в кровном родстве, однако это не мешало им придерживаться одних взглядов. Помимо прочего, Диана владела изрядной долей исследовательского отделения «Даллат». Трейком стал главой исследовательского отдела, Джойанес — консультантом по составлению контрактов, Диана же занималась вопросами, связанными с конструкцией кораблей. У обеих женщин родились дочери, одна из которых умерла в неблагополучном колониальном мире в возрасте десяти лет. Они родили и сыновей. Трейком, его две жены и трое детей — среди которых был и мой отец — чудом избежали гибели в годы чистки «Даллата». Несторы немедленно перевели свои авуары в культурные данные, проходившие по разделу развивающихся миров. Они перевели банк данных в память двух специальных исследовательских кораблей и исчезли на двадцать лет. Их корабли одними из первых достигли Большого Магелланового Облака. Мой отец Донатьен женился на культур-биологе через четыре года после начала путешествия. Мою мать звали Хуанита Сигрид. Я родилась через полтора года… Когда мы вернулись из Большого Магелланова Облака, стоимость наших культурных данных — как это и предвидел Трейком — резко возросла. Мы стали очень богатыми и, вдобавок ко всему, имели в своем распоряжении информацию о Магеллановом Облаке…

— Какую информацию?

— Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе и об этом, — улыбнулась Анна, — пока же это тайна. «Юнайтед Старс» стали отходить от былых социалистических взглядов и выразили готовность к сотрудничеству. Мое семейство установило с ними деловые отношения. Возможно, когда-нибудь поддержку от ЮС получу и я, но пока больше всего на свете я ценю независимость. Наша семья оставалась независимой, когда на нашем счету не было практически ничего и мы торговали информацией и реинвестировали данные экспедиций, вернувшихся с Лошадиной Головы и Малого Магелланового Облака. Мы удвоили наши активы менее, чем за год. Когда мы были готовы к тому, чтобы сотрудничать с «Даллатом» и ЮС на равных, все решили действовать самостоятельно. После визита на Землю Трейком определил меня в лучшие школы Эстри. Мне было пятнадцать. Я ушла оттуда в девятнадцать — ушла по своей воле. Тогда мы были еще не очень-то богаты. И положение наше день ото дня становилось все хуже и хуже. Соответственно, я забрала свою долю и организовала независимую консолидацию. К двадцати одному году я открыла и исследовала четыре мира. Один другого лучше. Я продала их контракты ЮС, поскольку мне не доставало средств для их развития. Еще два мира я продала своей бабушке Джойанесс. Ее «экономише» умерло вместе с ней всего два года назад. Отец до сих пор является руководителем независимой консолидации. С каких-то пор мы превратились в конкурентов… Впрочем, я давно не имела с ним дела. Вот, пожалуй, и все.

— Но как ты разбогатела? Я о твоем богатстве наслышан немало. Вряд ли ты могла заработать такое состояние на этих своих мирах.

— Два года назад я унаследовала изрядную долю семейного богатства, которая до этого принадлежала Джойанес. Дедушка умер в том же году и тоже завещал свое состояние мне. Эти деньги во многом ушли на переделку «Пелороса». С той поры у меня не было ни минуты свободного времени. Прошлый год оказался особенно беспокойным. Тогда же обо мне прослышали прорицатели и журналисты, решившие сделать на мне деньги — мол, такая молодая и уже такая богатая. Они попытались превратить меня в легенду. До какой-то степени им это удалось. Новости распространяются стремительно, даже если речь идет о подобной чуши… Вот, пожалуй, и все…

— Хм… Ты заинтриговала меня больше, чем прежде. Теперь мне бы хотелось узнать кое-какие детали… Как бы тебя на это сподвигнуть…

— И не надейся.

Какое-то время они лежали молча, прислушиваясь к шуму моря и скрипу снастей. По палубе продолжал барабанить дождь.

— Я читал, что один японец занялся серьезным изучением истории, — сказал Кавасита. — Когда же я дошел до его реконструкций, меня стал разбирать смех. Я не смогу вжиться в ваше время и потому могу со спокойной душой покинуть Землю. И, все-таки, тот человек, о котором я говорю, отличается от всех прочих. Я хочу задать ему несколько вопросов и понять насколько он соответствует своему занятию.

— Кто он? — спросила Анна.

— Служка. После этого мы сходим в музей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Заповедник Кюсю походил на изумруд, обрамленный мрамором. Впрочем, заповедник занимал далеко не всю территорию острова. В Кагосиме, например, находились парк развлечений, культурный центр и морская протеиновая ферма. Любителей покататься на водных лыжах по Кагосимской Бухте предупреждали, что здесь можно встретиться с гигантским кальмаром или китовым окунем.

Кюсю показался Кавасите до боли знакомым. Его до глубины души тронул городок Модзи. Прежде он носил название Модзигасеки и начинался с укрепления, воздвигнутого домом Тайра, незадолго до их поражения в морском сражении при Дануре. Битва эта произошла в проливе Симоносеки, находившемся неподалеку от Модзигасеки. Будущий родственник Каваситы — вернее, Токимасы — Йосицуне укрепил влияние Минамото, победив их противников Тайра. Но Йосицуне не смог уйти от своей кармы: сначала он потерял в бою юного императора, затем — и это было куда важнее — лишился Священного Меча. Йоритомо, первый всевластный сегун Японии, в припадке ревности и подозрительности отправил на тот свет своего доблестного младшего брата. Участвовала ли в этом заговоре дочь Токимасы? Вполне возможно…

Анна дернула его за рукав, и он тут же пришел в себя. Она улыбнулась и, показав на перекресток, напомнила, что пора сворачивать. Модзи выглядел так же, как и в двенадцатом столетии, по его улочкам бродили люди в соответственных одеяниях. Далеко не все были японцами. Конечно, среди них встречались и местные жители, но здесь же слонялись и дюжие блондины. Слышалась английская, русская и китайская речь. Кавасита нахмурился. Его воспоминания о том времени, когда он превратился в Токимасу, были достаточно путаными и противоречивыми. Однако, стоило им покинуть людную улицу и войти в чистенький деревянный каркасный домик со стенами из тончайшей рисовой бумаги, он вздохнул с облегчением. Они оставили свою уличную обувь в небольшой прихожей, где их приветствовала молодая японка, открывшая перед ними седзи[7] и проводившая их в приемную. Здесь она подала им зеленый чай и предложила сакэ, причем проделала все это без особых церемоний. Традиция нарушалась, но подавляющее большинство гостей наверняка даже не подозревало об этом. Место ритуала заняла вежливость, и в этом Кавасита не увидел ничего дурного. Что поделаешь. Времена-то теперь иные…

Они сели на подушки, лежавшие на покрытом татами [8] полу. Анна спокойно попивала ча[9], наслаждаясь простотой обстановки. Тем временем женщина открыла другую ширму и позволила им полюбоваться садом камней, то здесь, то там расцвеченным пурпурными огоньками ирисов. После этого она низко поклонилась гостям и исчезла.

— Красиво… — прошептала Анна. — Там, под куполом, ты жил примерно в такой же обстановке?

Кавасита задумчиво кивнул.

— Если мне ничто не мешало. Я пытался жить как можно проще.

В комнату вошел невысокий мускулистый человек с выбритой головой, одетый в простое черное кимоно. Он улыбнулся и низко поклонился гостям.

— Нестор-сан, Кавасита-сан, вы оказали мне большую честь. Я — Ихиро Ямамура. Кавасита-сан, мне очень жаль, что нам пришлось отказаться от обычных ритуальных формул. Сделали же мы это единственно из-за Анны Нестор, которой неведомы их подлинный смысл и значенье.

Анна невольно обратила внимание на его черные глаза и натруженные, загрубевшие от тяжелой работы руки. Кто бы мог подумать, что на Земле еще существуют такие люди…

Кавасита поклонился и ответил хозяину по-английски:

— Ну что вы. Вам не за что просить прощения…

— Честно говоря, эта роль меня несколько тяготит. Ритуал очень любопытен, но вы, Кавасита-сан, должны понимать, что я живу не в двенадцатом веке, к которому вы имеете определенное отношение. — Кавасита ответил ему легким кивком. — Ваше послание и решение посетить нас были встречены с огромной радостью. Любой житель Кюсю почел бы за счастье встретиться с вами. С вами обоими. — Ямамура заулыбался. — Вы действительно оказали мне большую честь. Разумеется, о какой-то плате не может идти и речи…

— Ну что вы! — поспешил возразить Кавасита. — Ведь это ваша работа, ваш бизнес. Мы заплатим за нее обычную цену.

— Охо-хо… В наши дни подобная вежливость стала обычным явлением, но позвольте мне вернуться в то время, когда подобный отказ мог свидетельствовать о крайней невоспитанности… Мне очень жаль, но, как говорят американцы, фирма за все заплатит.

Кавасита широко улыбнулся и согласился принять предложение Ямамуры.

— Теперь скажите, чем я могу служить вам? — поинтересовался тот.

— Мне бы хотелось найти свое место в этом мире, — ответил Кавасита. — Если кто-то и сможет помочь мне, так это вы.

— Со десу, — вздохнул Ямамура. — Это так или почти так… Теперь я действительно могу многое, но я, увы, не психолог. Я создаю религии для самых разных людей или же помогаю им достигнуть собственной гармонии. Пожалуйста, поймите меня правильно, я не просто буддист.

— Понимаю… — кивнул Кавасита. — Мне не нужна религия. Я хочу найти свое место в этом мире.

— Скажите, чем вам представляется… эта вселенная? — поинтересовался Ямамура.

Анна заерзала на подушке и сосредоточилась на чашке с чаем.

— Даже не знаю…

— Хорошо, ну а чем она виделась вам до того, как ваша замечательная жизнь… перешла в иное качество?

— Безбрежное законченное целое, подчиненное законам кармы, в котором порою проявляется действие… — Кавасита замешкался, но тут же вскинул руку и закончил фразу: — Духа, объемлющего собою все.

— Вы верите в перерождение душ?

Кавасита кивнул.

— Так от одной спички или свечи зажигается другая. Передача импульса.

— Значит, вы были куда утонченнее множества ваших современников. Я говорю о двадцатом столетии. А верили ли вы в то, что ваша нынешняя карма определяется прошлыми воплощениями?

— Да.

— Стало быть, вы допускали и передачу личностных особенностей?

— Нет, я считаю иначе, — ответил Кавасита. — Карма не требует подобной преемственности.

— Скажите, а верите ли вы в карму сейчас?

Кавасита покачал головой.

— Не знаю. Меня терзают сомненья…

Ямамура повернулся к Анне.

— Я нисколько не сомневаюсь в том, что прогулка по саду доставит вам ни с чем не сравнимое наслаждение. Моя жена, Айко, возьмет на себя роль провожатого. Есио и мне придется обсудить множество вещей, и для этого нам придется перейти на японский. Пожалуйста, только не обижайтесь.

В тот же момент в комнату вошла уже виденная ими женщина. Она поклонилась и жестом пригласила Анну следовать за ней.

— Каким образом Ямамура-сан помогает своим клиентам? — спросила Анна, как только они вышли на мощеную камнем дорожку, петлявшую по изысканному саду.

Айко загадочно улыбнулась и покачала головой.

— Точно не знаю, — ответила она на хорошем английском. — Я куда сильнее его привязана к своей роли. Когда мы вместе, он изображает из себя древнего жреца. Большую же часть работы он выполняет в мое отсутствие — в чем она состоит, я не знаю. Полагаю, он создает для людей, многие из которых не имеют к Японии никакого отношения, своеобразные миры веры. Вероятно, в этом же нуждается и ваш спутник, не так ли?

— Не знаю. Возможно, он просто хочет поговорить с соотечественником.

— Может, и так.

Они вошли под своды ажурной беседки, из которой открывался прекрасный вид на искусственно созданный водопад, и легко перекусили маринованными овощами и сырой рыбой. Заметив бродивших по кустарнику гусей, Анна тут же стала кормить их рыбой и особым печеньем. Сама же она есть рыбу не отважилась, хотя и нашла ее вкус достаточно приятным.

— Я привыкла к пище, прошедшей тепловую обработку, — сказала она.

— Естественно. Вы уж простите меня за бестактность, но мне бы хотелось спросить вас о Есио-сане. Вы позволите задать вам такой вопрос?

— Разумеется, — ответила Анна.

— Я разрываюсь между двумя временами — сейчас и тогда — подобно духу, сошедшему с шелковой ширмы. Это часть моей роли, и я не могу не принять ее. Ему же должно быть в тысячу раз тяжелее. Как он справляется с таким напряжением?

— Очень даже легко, — хмыкнула Анна.

— Приятно слышать. Японцы — крепкий народ. Что до современников Есио, то все они, в некотором роде, находились между двумя мирами…

— В каком смысле?

— Позвольте рассказать вам одну сказку, которая пользуется популярностью и поныне. Это история Таро Урасимы. Вы позволите мне начать?

Анна согласно кивнула. Спутница совершенно очаровала ее своими манерами. С ней Анне было хорошо и покойно.

— Есио очень похож на Рип Ван Винкля, но еще больше он походит на мальчика-рыбака Урасима Таро — мы произносим имена именно в таком порядке. Полторы тысячи лет тому назад Таро отправился на промысел и поймал священную морскую черепаху. Поняв это, мальчик выпустил ее. Морской Царь Дракон решил отблагодарить его и послал к Таро свою прекрасную дочь, которая привела мальчика во дворец своего отца. Так дочь Царя Дракона обручилась с Таро. Вначале мальчик был очень счастлив, но в один прекрасный день вспомнил о людях, оставшихся на берегу, и решил вернуться домой. Невеста просила Таро не уходить, но он был непреклонен. Тогда она дала ему маленькую шкатулку и со слезами на глазах умоляла мальчика всегда хранить ее при себе, но никогда не открывать. Когда мальчик вернулся в родную рыбацкую деревушку Суминое, он не смог узнать ее. И лес, и дома стали другими. Он наткнулся на ветхого старика и спросил его, где находится семья Урасима. Вместо ответа старик повел его на заброшенное кладбище. Там Таро увидел могилы своих родителей и свою собственную могилу. Все считали его утонувшим в море. Прошло же с той поры целых четыре столетия. Таро решил, что кто-то сыграл над ним злую шутку. Он открыл шкатулку, подаренную ему дочерью Морского Правителя, и тут же всю округу затянуло туманом, словно в шкатулке хранились облака, собиравшиеся десять тысяч летних дней. Не успел Таро опомниться, как волосы его поседели, кожа сморщилась, зубы повываливались, а сам он превратился в горсть праха. Этот прах можно найти в бетоне и камне новой Японии. Дух Урасима Таро и его греховное сомненье преследуют нас и поныне, ибо мы, подобно ему, живем между двумя мирами. В этом смысле Есио ничем не отличается от нас. В его времена понять что-либо было почти невозможно. Если же он ищет ответов, он должен помнить: его народ походил на Таро, попавшего в новый мир, — он не понимал, как ему следует себя вести.

Анна принялась рассматривать свои пальцы, чувствуя, что еще немного, и она заплачет. Нет, конечно же, она не станет говорить этого Есио. Все так просто и так сложно. Слишком сложно. Она вновь подняла глаза на Айко.

— Если вы сомневаетесь в том, что Есио похож на Урасима Таро, вспомните об одной незначительной детали… Четыреста лет назад он покинул огромный стальной корабль, после чего его никто не видел, верно? Вы не помните, как назывался этот корабль?

Анна на мгновенье задумалась.

— «Хири», — сказала она.

— Верно. Это название переводится, как «Небесный Дракон».

Анна кивнула.

— Так… Теперь позвольте мне познакомить вас с нашими садами. Мой муж не любит, когда я вмешиваюсь в его дела, поэтому я вернусь к исполнению собственных обязанностей.

С улыбкой посмотрев на Анну, она взяла ее за руку.

Двумя часами позже отдохнувшая и умудренная созерцанием красот традиционного сада Анна вернулась в главные покои дома, откуда ее проводили в комнатку, где до сих пор находились Ямамура и Кавасита. Айко тут же исчезла.

Между сидящими мужчинами лежали три клинка — один короткий и два длинных. Они казались очень старыми, но не в силу своей изношенности или хрупкости, а единственно по причине филигранной отделки. На рукояти короткого меча было вырезано изображение лобстера. Ямамура кивнул Анне, севшей возле мужчин. Кавасита был погружен в глубокие раздумья.

— Полагаю, мы пришли к определенным решениям, — сказал Ямамура. — Есио отказался от самоубийства, и я согласился с ним, хотя это и не отвечает исполняемой мною роли.

— Слава Богу, — вырвалось у Анны, не отрывавшей глаз от короткого меча.

— И еще, — добавил Кавасита, — нам не следует здесь оставаться. Как я и полагал, мне нет здесь места. Даже Кюсю это уже не Япония. Этот остров предназначен для историков и туристов — для развлечений, но не для жизни.

— Я не тот человек, который мог бы ответить на вопросы Каваситы, — сказал Ямамура, глядя в сторону сада камней. — На Земле нет такого человека, который мог бы помочь ему. Он заинтересовался перфидизийцами. Ему хочется понять, что это за существа.

— Да, все верно, — кивнул Кавасита.

— Я думаю… — Ямамура поджал губы. — Если это и божества, то божества-слуги. Эдакие лакеи…

— О чем это вы? — изумилась Анна.

Ямамура покачал головой и смущенно заулыбался.

— Простите мне эту глупость, — сказал он со вздохом. — Что я могу знать о подобных вещах? Как видите, я не зря отказался от платы. Я ни на что не ответил и ничего не решил.

— Простите, кажется, вы говорили о перфидизийцах… — настаивала на своем Анна.

— Догадка, основанная единственно на интуиции. Такая уж у меня работа. Я рад тому, что мне посчастливилось встретиться с вами.

Он вновь улыбнулся, давая понять, что время аудиенции подошло к концу.

Они решили воспользоваться наземным транспортом. Есио молчал всю дорогу. Когда они оказались возле гавани, Анна увидела массу ангаров, стоявших на самом берегу.

— Что это? — спросила она.

— Туда-то мы и направляемся. Имей терпение.

— Господи, — покачала головой Анна. — Учти, скоро мое терпение лопнет. И что это вы, японцы, такие загадочные?

— Непостижимые? — переспросил он, вызвав у нее улыбку.

— Я бы этого не сказала…

— Мы любим делать сюрпризы. В этом смысле японцы похожи на детей.

— Вон оно как…

Они оказались возле сводчатого прохода, выстроенного никак не меньше двух столетий назад. Единственным звуком, нарушавшим тишину огромных полупустых ангаров, был тихий шум вентиляторов. Чем бы ни являлось это место, оно не пользовалось у публики особой популярностью, Анна поняла это сразу.

— Морской музей, — прочла она на вывеске.

Она вошла в ангар первой и тут же буквально остолбенела.

В ангаре стоял корабль, поддерживаемый сложной системой силовых конструкций. Он имел длину порядка трехсот метров. Корпус был покрыт множеством пробоин и вмятин. За огромными дырами, края которых загибались внутрь, виднелись палубы, трапы и моторные блоки. На искореженных гребных винтах имелось множество наростов.

Анна перевела взгляд на дисплеи, висевшие в воздухе возле корабля.

— Авианосец… — прочла она. — Японский авианосец. Не твой ли?

Она тут же посерьезнела и повернулась к Кавасите.

— Нет. Это флагманский авианосец адмирала Номуры «Акаги». Он был построен на основе крейсера и потому не очень-то устойчив при сильной качке. Впрочем, это никак не отразилось на его боевых качествах. Самолеты, бомбившие Пирл-Харбор, взлетали именно с его палубы.

В ангаре стоял устойчивый кисловатый запах. Немного подумав, Анна решила, что так пахли море и обгоревшие и проржавевшие останки боевого судна.

— Я прочел о них в путеводителе, — заметил Кавасита. — Корабли были подняты со дна двести лет назад, в период неожиданно обострившегося интереса к японской военной истории. Огромные затраты, масса сил и времени… Морское кладбище.

Они встали на движущуюся дорожку, и та перенесла их во второй ангар, где стояло судно, находившееся в еще более плачевном состоянии. Судя по стоявшим вокруг лесам, на судне шли реставрационные работы.

— А это — «Ямато», — сказал Кавасита. — Корабль был затоплен в самом конце второй мировой войны. В течение какого-то времени он был флагманским кораблем адмирала Ямамото. Именно здесь он узнал о нашем поражении на Мидуэе. Можно представить, как потрясло адмирала это известие…

В третьем ангаре стояло несколько небольших кораблей и подводных лодок. Они миновали его и оказались в четвертом ангаре.

— Еще один авианосец, — сказала Анна.

Корабль, стоявший здесь, был несколько меньше «Акаги». Судя по всему, реставрационные работы на нем только-только начались. Корпус был разломан на три части, удерживавшихся вместе специальным силовым полем. Возле левого борта находилась особая надстройка, на носу виднелись взметнувшиеся вверх искореженные страшным взрывом фермы передней взлетной полосы.

— Это — мой корабль… — прохрипел Кавасита.

Анна сжала его руку, ставшую твердой, как камень.

— Они вернули к жизни мой корабль, а ты возвращаешь к жизни меня… Нда, за это время мы изменились почти до неузнаваемости.

Он подвел ее к почерневшей от времени бронзовой доске, установленной прямо под огромными винтами. На ней японскими иероглифами были начертаны сотни имен. Рядом висели еще две такие же доски, на которых эти имена были выписаны кириллицей и латинскими буквами.

Анна подошла к последней доске и тут же увидела подзаголовок «Пилоты». Вскоре она нашла искомое.

— Кавасита Есио, младший лейтенант.

— Это списки погибших, — кивнул Кавасита.

Есио задумчиво сидел на палубе их судна на воздушной подушке, подперев подбородок рукой и нахмурив брови. Когда прошел целый час, Анна осмелилась нарушить молчание.

— И куда же теперь?

— Мне хочется побывать во многих местах. Мы можем позволить себе это?

— Думаю, да. Ди Нова начнет скулить, но…

— Ты мне веришь?

Анна принялась покусывать костяшки пальцев.

— Не совсем. Мы слишком мало знакомы друг с другом.

— Хочешь рискнуть?

Она почувствовала, как забилось ее сердце.

— Что ты имеешь в виду?

— Старая ручная обезьянка превратится в возлюбленного.

— Какой ты жестокий.

— Ну так как?

— Я не совсем понимаю, о чем идет речь…

— Обо всем разом, — ответил Есио. — Даже не знаю, как называется эта церемония…

— Долго же ты думал, — пробормотала Анна изменившимся до неузнаваемости голосом.

— Я не буду торопить тебя с ответом.

Анна никогда не тянула с решениями. Она взвесила все «за» и «против», однако так и не смогла придти к определенному выводу.

— Будда и боги… — вздохнула Анна. — Я должна буду любить его — то есть, тебя — как мужчину, должна буду…

— Ну так как же?

— Ты имеешь в виду все?

— Да.

— Все, кроме финансов, — усмехнулась Анна. — Тебе это не нужно. Ведь, ты у нас планетовладелец.

— Все верно.

— Ну и глупый же ты, Есио.

— А ты, я смотрю, и того глупее.

— Где и когда?

— На корабле, как только мы вернемся. Скоро.

— Ты мне не поверишь, — сказала она дрогнувшим голосом. — Ты первый мужчина, который сделал мне такое предложение. Первый мужчина, которому я могла бы ответить согласием.

— Ну так как?

— Да!

Она поспешила вниз, в каюту. Есио же так и сидел на верхней палубе, любуясь усыпанным звездами ночным небом, покачивая головой и насвистывая старинную японскую песенку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Проклятье, когда на этом корабле будет порядок! — Анна пересекла мостик, гневно глядя на офицера орбитального корабля. — Что бы ни происходило, вы не должны тратить время попусту!

— Примите наши поздравления, мадам! — сказал улыбающийся офицер отдыхающей смены.

— Стоило мне оставить корабль на несколько недель, как все тут же пошло прахом! — Она приказала своему креслу выехать из ниши и величественно села в него, отогнав рукой услужливую сферу. — Господин Олифант, — обратилась она к офицеру, — вызовите на мостик господина Кондрашева. Мы должны совершить с пространством-временем нечто неправдоподобное.

Олифант отступил от мониторов мостика и сцепил руки за спиной. Он мог отдыхать до прибытия в следующий пункт назначения. На мостике появился Кирил Кондрашев, изменивший своей привычной строгой униформе и одетый несколько щеголевато. Нестор смерила его испепеляющим взглядом.

— Праздник, мадам, — пожал тот плечами.

— Какой-такой праздник? Это еще что за новости?

— Я имею в виду ваше предстоящее замужество…

— Но, ведь, это я выхожу замуж — я, а не вы! Думаете, радости супружеской жизни сделают меня мягче?

— Как говорят сказания, удовлетворенный капитан — хороший капитан.

— Если заметите какую-то разницу, тут же известите меня. Запросите разрешения на выход с орбиты и проследите за тем, чтобы какой-нибудь шальной луч не изжарил наши сенсоры. Надеюсь, вам это удастся.

— Заявка подана, — ответил Кондрашев, наблюдая за экраном. Все орбитальные операции осуществлялись исключительно компьютерами. — Разрешение получено. Счетчик оплаты отключен.

— В моем рабочем тапасе задана нужная нам последовательность миров, — сказала она. — Я предполагаю оказаться на орбите одной из этих планет примерно через семьдесят часов.

— Каково общее количество целей? — спросил Кондрашев.

— По меньшей мере двадцать. Мы хотим найти приличное место, в котором смогли бы провести свой медовый месяц.

— Выходит, Кюсю вас не устроил?

— Земляне мыслят иными категориями, чем мы, Кирил. Мы с Есио хотим отыскать пустынную спокойную планету. Романтическое путешествие… Понимаешь, что я имею в виду?

— Все ясно. Первый выход произойдет примерно через десять часов.

— Отлично. Иомен, — обратилась Анна к парившей над ее головой сфере, — передай Ди Нове, что я аннулирую все контракты, которые не могут осуществляться в условиях межкорабельной или сверхдальней коммуникации. Пусть он придет в мою каюту и познакомит с наиболее выгодными сделками.

— И когда же настанет этот счастливый день? — поинтересовался Кирилл.

— Свадьба состоится на Бейлис Эхонев, — ответила Нестор. — Если ты сделаешь все как надо, она начнется уже через семьдесят два часа.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Помнишь, как тебе спалось во время выхода? — спросила Анна.

Кавасита покачал головой.

— На этот раз я к нему приготовлюсь. Главное, чтобы он не был слишком резким.

— Одна из издержек нашей профессии. Что-то вроде морской болезни.

— Во время первого базирования я страдал этой болезнью добрых две недели, — заметил Кавасита.

— На хорошо отрегулированных кораблях эффект не столь заметен. Если же мы не будем прибегать к выходу из обычных пространства-времени, время, проведенное нами в пути, будет исчисляться тысячелетиями, да и горючего понадобится раз в десять больше.

Кавасита понимающе кивнул, однако лежавшей рядом Анне показалось, что он думает о чем-то совершенно ином. Он любовался ее телом, освещенным светом внутреннего модификатора каюты. Призрачный свет тела, теплые мягкие тени… Она повернулась к нему, оставив в воздухе ряд светящихся тепловых отображений.

— Нравится? — спросила Анна шепотом.

— Красиво…

— Я или модификаторы?

— За эти четыре столетия женщины нисколько не изменились. Они так же тщеславны.

— Ха! А я видела, как ты смотрелся в зеркало, разглядывая свою новую прическу! Тщеславие, зовешься ты Мафусаилом…

— Во многих книгах, прочитанных мною там, под куполом, говорилось об опасности развития новых технологий, — сказал он. — Мол, компьютеры могут стать хозяевами мира…

— Случалось и такое, — кивнула Анна. — Это произошло на Мириадне лет триста тому назад и еще раз или два в сравнительно недавние времена. Механическое упрямство, несговорчивые системы и так далее. Теперь конструкторы стали учитывать подобные опасности.

— Там говорилось и о том, что высокие технологии могут утопить нас во всевозможном ядовитом дерьме. Там вообще не говорится о таких вещах, как модификатор, превращающий любое движение в произведение искусства. Или о космических кораблях, доносящих сокровища других цивилизаций до отдаленнейших уголков населенной людьми галактики. Никаких войн…

— Войны существуют и поныне, — возразила Анна. — Правда, они носят, главным образом, экономический или психологический характер.

— Все это преисполняет меня оптимизмом, — воскликнул Есио. — Кто бы мог подумать, что я доживу до такого времени!

— Но, ведь, Земля тебе не понравилась… — Анна повернулась к Кавасите и ткнула пальцем в его грудь.

— В мое время население Земли составляло всего три процента от нынешнего, при этом, большая часть людей жила в нищете. И потом, кто я такой, чтобы жаловаться на подобные вещи? Можно поселиться и в каком-то другом месте.

— Есио, все представляется тебе в розовом свете, — предупредила Анна. — Ты видишь только внешнюю сторону вещей. К тому же, ты пользуешься всеми благами жизни, что могут позволить себе далеко не все. Многие до сих пор несчастны. Таких большинство.

— Значит, они глупы. Они накормлены, образованы, могут в любую минуту воспользоваться любой информацией, имеющейся в галактике…

— На Земле все обстоит именно так. Однако, если ты окажешься где-нибудь на задворках, в новых колониях, ты увидишь, что тамошним жителям приходится несладко. До сих пор существуют тирании, войны и пытки. Мне доводилось сталкиваться с такими вещами. Земля теперь стара и степенна, но очень немногие из ее жителей готовы к восприятию чего-то нового. Безопасное, безбедное существование оборачивается полнейшей несвободой и ограниченностью… В некоторых же колониях люди обретают неожиданные дарования и таланты, однако новизна опыта и связанные с этим приключения нередко оборачиваюся гибелью. Как видишь, за все приходится платить…

— Ну а чем пришлось поступиться тебе? — спросил Кавасита.

— Разрывом родственных отношений. Одиночеством — пусть теперь у меня есть ты… Мне мало жениха. Спроси, есть ли у меня друзья и сколько их? Отношения с одними осложняются превратностями служебных отношений. Лишь несколько человек из моего окружения готовы принимать меня такой, какая я есть, и при этом не преследовать никакой корысти. Но по-настоящему близких друзей у меня нет. Только в детстве…

Внезапно в каюте раздался голос Ди Новы.

— Анна, тысяча извинений. Дело не терпит отлагательств. До выхода осталось двадцать минут. Эйгоры официально заявили о своей непричастности к тому, что происходит в Звездном Кольце.

Анна тут же села.

— Сколько кораблей направилось к Кольцу?

— Кто знает? Может, пятьсот, а, может, и тысяча.

— Мы сможем опередить их?

— Если воспользуемся нашим геодезическим накопителем и сожжем половину горючего.

— В том районе горючего днем с огнем не сыщешь. Пусть Кирил берет курс на Кольцо, но тратит не больше трех восьмых нашего запаса. Большего мы позволить себе не можем. Мы находимся на жестком пайке.

Она посмотрела на Каваситу и улыбнулась.

— Что случилось? — спросил тот.

— Если эйгоры отрицают свою связь со Звездным Кольцом, значит, существующие договоры на него не распространяются. Мы можем извлечь оттуда любое количество информации.

— И что мы будем там делать?

— Если поспеем туда первыми, то начнем с установки специального оборудования. Будь ты моим мужем, я бы открыла тебе некоторые секреты нашего семейства. Ты как — готов к этому?

— Если только что-то пойму…

— Брось. Я и сама ничего не понимаю.

— Там будут и Уонтеры?

— Разве что после нас. Их корабль рассчитан на очень-очень продолжительные полеты, однако не может перемещаться в пространствах высокого уровня с такой же скоростью, как и «Пелорос». У нас, Есио, не корабль, а просто огонь!

Такой Кавасита видел Анну впервые. Она расхаживала по каюте, рассказывая о вещах ему неведомых — об уменьшении диаметра черной дыры с целью увеличения пространственного испарения, об изучении эффектов очарования и сцепления и о той роли, которую могут сыграть в разрешении этой проблемы пекулярные источники Звездного Кольца, находившиеся в течении длительного времени в пространственно-временном континууме с измененным вероятностным фактором, и прочая, и прочая, и прочая. Ее прервал предупредительный сигнал, оповещавший членов экипажа и пассажиров о переходе в другие пространство-время.

— Спокойно, ребята, — послышался угрюмый голос Кондрашева. — Мы снова ныряем в ад. Да хранит нас Господь.

Кавасита невольно вздрогнул. Модификаторы автоматически отключились, и лампы тут же засветили ярче. Анна лежала рядом, положив голову ему на плечо.

— Ты дрожишь, — прошептала она.

— То же самое бывало со мною и в детстве, когда меня водили на прививку. Чего-то ждешь, а чего — и сам не знаешь…

Лампы засветились оранжевым светом. Его нервы напряглись до предела.

— Переход в искривленное пространство, — послышалось из интеркома.

Кавасита прикрыл глаза, но тут же решил, что лучше держать их открытыми. Тьма была чревата слишком многим.

— «Пелорос» идет почти на пределе своих возможностей, — сообщила ему Нестор. — Дыра будет сжиматься до тех пор, пока не потеряет за счет испарения до трех восьмых своей массы. Это позволит нам уйти на очень большую глубину. Чем дальше ты от обычного пространства, тем большую энергию необходимо тратить на сохранение себя, как такового. Эдакий порочный круг. Мы играем свою игру, стараясь не выходить за пределы дозволенного, и при этом не знаем ни своего конечного положения, ни того, когда прибудем на место. Хуже всего в этой ситуации — оказаться на мели. Спасатели из «Комбайн» или из «Юнайтед Старс» сдерут с нас столько, что от моего состояния не останется и следа. Теперь ответь мне, готов ли ты услышать несколько семейных секретов?

— Не знаю. С моей головой творится что-то странное…

— Тогда я ограничусь простейшим. Я расскажу тебе о том, что мы обнаружили во время путешествия дедушки к Большому Магелланову Облаку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Кавасита лежал в темноте, созерцая спящую Анну, игру огней на потолке, призванную успокаивать пассажиров во время пребывания корабля в искривленном пространстве. Он думал о семье своей невесты. Он прикрыл глаза и попытался представить свою первую невесту — восемнадцатилетнюю девушку из Нагасаки с гладкой бледной кожей и глазами лани. Он уже стал забывать ее образ. В любом случае, они были слишком разными. Анна уступала японке в красоте, однако была куда живее и динамичнее.

Но чего стоила ей эта энергия? Рожденная в Большом Магеллановом Облаке на расстоянии в несколько десятков тысяч парсеков от ближайшего человеческого поселения, она росла среди своих домашних и членов экипажей кораблей-исследователей. Ее мать Хуанита Сигрид, культур-биолог, нанятый дедом Анны, вскоре стала полноправным членом этого необычного семейства. Анна унаследовала некоторые ее черты: способность к сопереживанию, цинизм, за которым скрывалась неуверенность в себе, и известную горечь. Когда семья распалась, пути родителей Анны разошлись, и о Хуаните Сигрид пошла недобрая молва. Трейком Нестор, дед Анны, считал, что Хуанита предала его сына, хотя сам он относился к нему с явным недоверием. Выйдя замуж вторично, она постаралась забыть о прошлом, к которому относила и свою дочь.

Отец Анны стал главой независимой консолидации. На связь с Анной он выходил крайне редко, однако та всегда испытывала к нему добрые чувства. К матери она относилась существенно иначе.

За семейством Нестор угадывались очертания Большого Магелланового Облака. Вот где смогла проявить себя Хуанита Сигрид.

На ближней стороне звездного облака они обнаружили брошенный артефакт — крупнейшую из известных людям искусственных структур. Она связывала воедино три звезды, находившиеся на расстоянии парсека друг от друга, и имела массу семи плотных планет. Эта древняя паутина с протянувшимися на целые световые годы тенетами, сплетенными из углерода и кремния, покрытых тонкой металлической пленкой, была брошена задолго до открытия ее людьми. К этому времени она уже распалась на ряд частей, однако все еще имела определенную форму, поражавшую воображение, — чашевидный диск с тремя треугольными крыльями, указывавшими в направлении центра Млечного Пути, вернее, в направлении той точки, в которой оный центр находился сорок миллионов лет назад. Два мира этого региона некогда были обитаемыми, при этом имелись свидетельства того, что в работе над проектом участвовали обитатели обоих этих миров. Очевидно, им так и не удалось достичь уровня технологии, позволяющего осуществлять выход в искривленное пространство. Все силы обитателей этих планет были брошены на преодоление своего одиночества — они пытались вступить в контакт с неведомыми им существами, преследуя некую известную им одним цель.

На дне мелководных морей, покрывавших поверхность одной из планет, были обнаружены необычные руины, позволившие исследователям восстановить некоторые фрагменты истории этого мира. Затем им посчастливилось найти в глубоких впадинах, некогда находившихся в прибрежной зоне континента, несколько металлических тетраэдров. Атомы этих тетраэдров хранили информацию об истории обеих цивилизаций.

Вернувшись в нашу галактику, Несторы в течение двенадцати лет распродавали эту информацию.

Впрочем, финансовые аспекты истории волновали Каваситу меньше всего. Его больше интересовало другое: что должны были чувствовать представители двух этих цивилизаций, так и не сумевшие овладеть сколько-нибудь приличными скростями и потому замкнутые в пространстве трех звезд. Интересно, удалось ли им выбраться из этой западни? Если да, то куда они отправились? Если нет, то куда исчезли? Покончили с собой? Вымерли?

Он никак не мог уснуть. В голове возникали картина за картиной. Ему казалось, что все пространство и все время, каждый сантиметр каждого парсека, каждое направление и каждое мгновенье наполнены множеством ками, следящих за происходящим.

В тот миг, когда они пересекали пространства высоких уровней, наполнявшие его сознание странными образами, они опять-таки находились под неусыпным наблюдением ками.

Как странно, что все остальные не понимают этого! Обман. Иллюзия. План. Он никак не мог осознать свою роль, однако понимал ее важность. Он с ней не справился. Некогда он знал и причину этого. Две возможности — так же, как и у строителей той Паутины — успех или провал. Он прожил очень долгую жизнь. Нет, если уж он так решил, ему ничто не помешает, даже его любовь к Анне.

Поэтому он будет вести себя тихо-тихо и спрячется под масками знания, культурного развития, супружества. Он надеялся, что в нужное время они слетят с него сами собой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Корабли входили в Звездное Кольцо и — если им удавалось уцелеть во внешних полях — пропадали уже за ним. Порой люди натыкались на их останки, перенесенные неведомою силой на расстояние в несколько световых лет. Они напоминали объедки, оставленные хищным зверем. На иных из этих судов все еще работали аварийные сигнальные маяки. Корабли, находившиеся за пределами поля, принимали эти сигналы, спешили к останкам и находили нечто кошмарное — отдельные части пропавших кораблей и существ из каких-то неведомых миров.

Страусы с большими головами, студенистые образования с приставшими к их ощетинившемуся наружному покрову глыбами льда. Случались вещи и пострашнее. Ожившие корабельные останки. Казалось, некая рука вслепую вытягивала их из гигантского мешка какого-то космического затейника.

Вначале эйгоры не отрицали своей причастности к этому феномену. Тогдашняя описывавшая его теория сводилась к тому, что они сумели создать вероятностные прерыватели, способные осуществлять обмен масс между мирами с близкими мировыми линиями.

Затем сверхновая озарила своим блеском весь этот мир с его полями и аномалиями, наполнив его частицами своей расширяющейся оболочки. В бездонных глубинах космоса распустился цветок — смертоносный и вечный.

Пиротехника отработала давным-давно. Остаток звезды Альфа, который превратился в источник жесткого излучения, находился в центре быстро расширявшейся газовой туманности.

«Пелорос» вынырнул из высоких пространств в районе планетарной системы звезды Дельта и тут же занялся сбором информации. Роботы, которые обычно занимались чисткой устройств выхода-входа, устанавливали новое оборудование в сенсорные блоки внешней обшивки.

Анна следила за происходящим с явным удовлетворением. Первые несколько часов после выхода корабля из искривленного пространства она работала не покладая рук, принимая решение за решением и отдавая приказ за приказом. Довольно ухмыляющийся Джейсон Ди Нова неотступно следовал за ней. Он привык видеть ее именно такой. Атмосфера домашней жизни подходила ей примерно так же, как шерстяной шарф звезде.

Неожиданно, словно услышав некую неведомую команду, Нестор оставила всяческую активность и уселась в свободном углу грузового отсека, подперев подбородок руками и погрузившись в раздумья. Возле ее головы парили сферы двух иоменов. Неподалеку стоял и Ди Нова, облокотившийся на переборку.

— Ладно, — вздохнула она. — Принесите сюда церковную утварь из внутреннего храма, изготовьте несколько дорожек из белого льняного полотна и клонируйте немного цветов из Особого Раздела. Я уже составила планы и списки. Вам следует ознакомиться с ними. Церемония должна начаться уже через шесть часов. Пошлите приглашения всем членам экипажа и дайте увольнительные дежурной смене. «Пелорос» может поработать и без них, верно?

Она вопросительно посмотрела на Ди Нову. Тот утвердительно кивнул.

— Прекрасно. Простите меня, я сейчас. Мне нужно кое перед кем извиниться…

Кавасита находился в ее каюте. Он упражнялся с четырьмя легкими металлическими прутьями, позаимствованными на складе материалов. Она долго наблюдала за тем, как он вычерчивает и тут же стирает ими причудливые абстрактные движущиеся фигуры. Дождавшись конца упражнения, она печально произнесла:

— Прости меня.

Кавасита удивленно поднял на нее глаза.

— Прости за всю эту беготню. Ты знаешь, я, ведь, не могу измениться в одночасье. И вообще — я ничего не могу гарантировать.

— Да? Выходит, рискуем мы оба?

— Но, ведь, и ты не отказался от своей мужской гордыни, верно? Я нисколько не возражаю против этого.

— Брось. Ведь ты не можешь не работать, не исполнять своих обязанностей. Меня это ничуть не задевает.

— Слушай, а что мы станем делать, когда ты найдешь место, которое тебе понравится?

— Я знаю, что буду делать в этом случае я, но не знаю, что станешь делать ты.

— Все это уже стало моей плотью и кровью. Во всяком случае, так мне казалось до сих пор. Без этого я стану другой. Но…

— Тогда тебе не следует оставлять своего дела.

— Я уже говорила, мне понадобится какое-то время, чтобы обдумать все это еще раз — чем я буду заниматься, кем стану… Мне надоело носиться по всей галактике за призрачными сокровищами — не может же так продолжаться всю жизнь! Я видела, чем это обернулось для моей семьи. Мне бы хотелось на какое-то время отойти от деятельности такого рода и заняться чем-то другим. — Она присела на поле стола. — Ты мне веришь?

— Не совсем.

— И ты согласен пойти на такой риск?

— Да.

— Да, ты, похоже, прав. Мы с тобой редкостные идиоты.

— Ты идешь на риск каждый день, понимая, что любой твой шаг может оказаться роковым. И что же я вижу — тебя смущает такой пустяк?

— Я трусиха и брюшко у меня нежное-пренежное. Прежде я к себе никого не подпускала, ну а потом появился ты. Ты и подойти ко мне умеешь, и коготки у тебя острые…

Он положил шесты на пол и вытянул руки перед собой. Она подошла к нему, с трудом переставляя ноги и обливаясь потом.

— Если бы у меня остались хоть какие-то уязвимые места, я бы открыл их тебе, — сказал он. — Честный обмен. Но теперь я не ведаю и того, где нахожусь сам. У меня есть только одна цель и никто не заставит меня отвернуться от нее — даже ты. Мы не лишимся свободы, нет, скорее мы обретем ее, став друг для друга чем-то вроде якорей в бушующем море.

Она отстранилась от него и заулыбалась.

— Молоденькая невеста и старый жених…

— Все уже готово?

— Почти. Кондрашев согласился стать твоим шафером, да и Ди Нова согласился меня отпустить, что кажется мне символичным. Он уже обеспокоен судьбой будущих проектов. Что до подружек невесты и девочек с букетами, то с ними проблем тоже не предвидится.

— Я не знаком с церемониями такого рода.

— Поверь, я тоже. Но, ведь, ты позволил мне устроить все так, как я сочту нужным.

— Я боюсь сделать что-нибудь не так.

— Там нет ничего сложного. Выход, церемония, свидетельство сторон.

— И медовый месяц, целиком отданный работе. Не многовато ли?

Анна вздохнула.

— Я не могу не воспользоваться такой возможностью. Ставка слишком высока.

— Для японцев брак значит очень многое.

— Он не безразличен и мне. И все же… Послушай, а почему бы нам на время не забыть обо всех этих проблемах? — Она подбоченилась и покачала головой. — Нельзя же начинать с плохого, верно?

— Ты обеспокоена своими желаниями. А ты уверена в том, что они именно таковы?

Его лицо не выражало ничего, однако Нестор показалось, что он чем-то недоволен.

— Да. Уверена.

Он улыбнулся.

— Единственное, о чем я прошу, так это о том, чтобы ты осознавала все свои желания. Я достаточно гибок. Внешние условия меня волнуют мало.

— А мне бы хотелось знать, о чем ты думаешь на самом деле, — вздохнула Анна. — Ты кажешься мне излишне рассудительным.

— Риск — благородное дело, — усмехнулся Кавасита.

— Одна часть меня хочет, чтобы ты изгнал меня из этого треклятого Звездного Кольца. Другая считает, что ты должен потакать всем моим прихотям, включая и эту. Я и сама не знаю, чего хочу больше…

— Мне далеко не безразличны результаты экспедиции, — задумчиво произнес Есио. — Если ками, называющие себя эйгорами, не имеют никакого отношения к этим звездам, то кто стоит за всеми этими историями?

— Ты считаешь, это дело рук перфидизийцев? — Она плотно сжала губы. — Ну тебя к черту. Ты надо мной издеваешься. Скажи, что тебе нужно? Только не лукавь, не то я отменю свадьбу!

— Ты что, сердишься?

— Как ты догадался! Ты играешь со мной, как кошка с мышкой! Говори все как есть!

Кавасита заложил руки за спину и принял непринужденную позу.

— Мне уже доводилось видеть тебя рассерженной. В этом состоянии ты теряешь рассудок. Поэтому слушай и не перебивай. Ты не можешь управлять мной. И обстоятельства твои меня нисколько не тяготят. Я принял ряд решений, основанных на вещах, тебе неведомых. О переживаниях, спровождавших их, я не рассказывал ни тебе, ни кому-то другому. Я мог бы вернуться в свой собственный мир и жить там достаточно сносно. Моя тамошняя жизнь будет отличаться от теперешней только тем, что мне не придется носиться по галактике. Подобные скитания представляются мне роскошью весьма сомнительного свойства. Они могут вызывать определенный интерес, но и только. Нет, ты только не подумай, что я осуждаю тебя. За то, что церемония пройдет именно так и именно здесь, в месте, которого, в известном смысле, не существует. О своем отношении к семейным узам ты сможешь подумать и потом. Я женюсь на тебе только затем, чтобы стать твоим мужем, ни о каком расчете здесь не может идти и речи. Могу сказать одно — мне нравятся далеко не все женщины. И еще — я стал тяготиться одиночеством. Если ты будешь то и дело улетать от меня, тебе действительно не следует выходить за меня замуж.

— Несколько минут назад ты говорил нечто иное.

— Любовь сделала меня непоследовательным.

— Я и сама не знаю, что мне нужно…

— Тогда не выходи за меня! Я знаю, что хочу сделать, знаю, в чем состоит мой долг. Если я стану твоим якорем, а ты кораблем, связанным со мной длинной тонкой цепью, то нам лучше не связывать себя браком.

— Да… Иначе он превратится в пародию. Я мог жениться во время войны. Жена бы осталась дома, я бы отправился на фронт… Потому я этого и не сделал. Подобной философии я придерживаюсь и поныне.

— Выходит, мне не следует выходить за тебя замуж?

Кавасита отвернулся от Анны и раздраженно пожал плечами.

— Я этого не говорил.

— Я тоже так не считаю. Но я не уверена, что мы сможем разом уладить все проблемы. Сможем ли мы придти к разумному компромиссу?

— Поживем — увидим.

— Главное — хранить верность друг другу…

— Ты в этом уверена?

— Да. Что касается деловых путешествий… Вернее, даже не так. Планируя путешествия любого рода, я буду советоваться с тобой. Мы не будем вырабатывать жестких правил, они нам в любом случае не помогут.

— Все правильно.

— Не знаю, сколько мне нужно путешествовать, чтобы поддерживать себя в форме. Ты поможешь мне понять это. — Она обняла Есио и склонила голову ему на шею. — Мы противоречим сами себе. Ни ты, ни я не знаем того, как решаются подобные проблемы. Одного здравомыслия недостаточно.

— Мы не будем принимать поспешных решений. Пусть все идет своим чередом.

— Я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной.

Кавасита рассмеялся.

— Мы оба сошли с ума. Ты еще больше, чем я. Ты обладала всем, но желала большего — удовлетворяться чем-то меньшим. Я же готов мириться с чем угодно, но только не с расставанием. — Он повернулся к Анне и заглянул ей в глаза. — Меня страшит мысль о расставании…

— Не надо так говорить, — пробормотала Анна.

— Тогда ответь — чем мы отличаемся друг от друга? Мы вступим в брак подобно тому, как это делали миллиарды людей до нас. Мы боимся потерять друг друга, боимся расстаться, верно? Верх незрелости. Мы ведем себя, как дети.

— В отличие от тебя я вышла из этого возраста совсем недавно, — заметила Нестор.

— Да? А ты посмотри на меня повнимательнее. Я остался таким же, каким был в двадцать пять лет. Мое тело ничуть не изменилось. Люди, окружавшие меня, могли относиться ко мне, как к патриарху, но это ничего не меняло.

— Да и в постели ты не очень-то походишь на старца.

— До последнего времени моими любовницами были бесплотные духи. Я спал четыре столетия — спал и видел сны. Если я женюсь на тебе, ко мне вернется подлинная жизнь…

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо…

— Теперь, после того, как произнесены все эти слова, женитьба превращается в пустую формальность, верно? Праздник, устраиваемый нами для других членов экипажа, не более.

— Честно говоря, я страшно не люблю все эти формальности.

— Все очень просто. Выход, церемония, свидетельство сторон, — усмехнулся Кавасита.

Нестор коснулась подбородком его груди и заулыбалась.

— Кто бы нам счастья пожелал…

— Слушай, а вина у тебя случаем нет?

— Нет ничего проще. — Нестор заказала вино, и в следующее мгновенье с обеденного столика взлетели два наполненных высоких бокала. — Виноградное… — прошептала она. — В грузовом отсеке хранится несколько бочонков с таким вином. Я купила их на Земле перед самым вылетом специально для нашей свадьбы. Давай для начала попробуем его сами…

Они подняли бокалы друг за друга.

— Боже, — рассмеялась Анна, отерев губы, — да ведь оно совсем незрелое! Придется отправить его на переработку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Выдержка из записей Есио Каваситы. Перевод с японского осуществлен Программой-Переводчиком (Тревор) — 1360 — C20.

«Женитьба. Какая мелочь. Тебе уже за четыреста, а ты все о том же. До этого я был женат семь раз, правда жен моих на деле не существовало. Сие установление мне уже знакомо, хотя божественные духи могли и исказить некоторые детали.

Анна Сигрид Нестор — сильная, любвеобильная, ранимая. Все это походит на прыжок с высокой кручи. Там, под куполом, такие мелочи, как женитьба, никогда не вызывали у меня особых переживаний. Наверное, нечто подобное испытывает актер, играющий отведенную ему роль. На что я себя обрекаю? Пройдет еще сколько-то времени, и моя жизнь подойдет к своему закономерному концу, к смерти. Возможно, все это время я так и буду оставаться женатым мужчиной. Такие дела. Анна тоже страшно нервничала. Мы были мокрыми от пота. Несли какую-то чушь. Смеялись над собственными ошибками. Кто-то плакал вместе с Анной. Кто-то смеялся вместе со мной, когда я разволновался настолько, что стал забывать английские слова.

Женитьба проходила в грузовом отсеке. Церемонией руководил экуменический служитель. Свидетельство было составлено Программой-Советником „Пелороса“ и заверено тремя юристами-людьми. Мы не являемся гражданами какой-то определенной страны и потому не принимаем на себя практически никаких обязательств. Все очень просто. Дети — рожденные естественным путем или, что бывает куда чаще, выращенные ex utero — автоматически получают право на владение определенной долей ценных бумаг, зависящей, главным образом, от общего числа детей и совокупной оценки принадлежащей семье недвижимости, исчисление оных процентов и долей производится персональными Программами-Советниками. Об иных отклонениях от международного права говорить не будем.

После того, как церемония и праздник завершились, Анна отвела меня в сторонку и сказала, что настало время начать наш медовый месяц.

Что мы и сделали.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Во время следующего дежурства «Пелорос» открыто объявил о своем присутствии в Дельта системе Звездного Кольца. Анна назначила Каваситу заместителем командира посадочного модуля, и Кондрашев тут же начал знакомить его с работой исследователя.

В течение одной только первой недели были зарегистрированы позывные четырехсот различных судов, прибывших сюда вслед за «Пелоросом». Среди них был и флагманский корабль ее отца. Экипаж занялся подготовкой их встречи, и вскоре два «ныряльщика» уже находились на близких звездных орбитах. Начался обмен гостями, особыми припасами и новостями, которые не передаются по обычным каналам связи. Неожиданно для всех на борту «Пелороса» появился и сам Донатьен Нестор. Анна встретила его на временной станции для приема гостей, находившейся в отсеке спускаемого модуля.

Это был высокий сухощавый человек с выразительными чертами лица, живо напомнившими Кавасите некоторые из его боевых масок — хищный крючковатый нос, вздернутые уголки век, тонкие губы, застывшие в высокомерной улыбке. Властно обняв Анну, он поздравил ее с тем, что ей удалось попасть сюда одной из первых, после чего повернулся к Кавасите.

— Насколько я понимаю это и есть новый член нашего семейства? — Медоточивый, негромкий, приятный голос. Он протянул Кавасите руку, и тот с готовностью пожал ее. Легкое, скромное рукопожатие. Японец отвесил Донатьену поклон, на который отец Анны ответил легким кивком. — Вы у нас прямо герой. К сожалению, ваша история прервалась…

— Иначе бы я не дожил до этого времени, — заметил Кавасита.

— Анна… — Донатьен вновь обнял свою дочь, но на сей раз без былой уверенности.

— Папа, знал бы ты, как мне тебя не хватает, — рассмеялась Анна.

— Нам тоже трудно без тебя. Впрочем, нам грустить некогда… Я слышал, ты преуспеваешь?

— Все прекрасно. Мы с Есио считаем, что после этой работы сможем на несколько лет отойти от дел. Будем путешествовать по галактике как … туристы…

— Я никогда не позволял себе ничего подобного, — вздохнул Донатьен. — Пожалуй, мне этого даже не хотелось. Кавасита-сан, как вам удается ладить с моей своенравной дочерью?

— Прекрасно, — ответил Есио.

— Вот и замечательно. Хм, вы говорите без малейшего акцента. Быстро же вы овладели языком.

— Я долго готовился.

— И, все-таки, вы не тратили времени даром. Анна, есть ли у вас освежаюшие напитки и место для отдыха? Мои спутники наверняка притомились. Анна, хочу познакомить тебя с моей подружкой. Ее зовут Джулия Хорстен. — Жестом руки он указал на высокую стройную женщину с неправдоподобно тонкими запястьями и лодыжками, которые никак не вязались со внушительным бюстом и широкими бедрами. — А это твой сводный брат Маркус.

Рыжеватому рослому мальчику было не больше десяти лет. Он вежливо заулыбался.

— Вы летали на самолетах? — поинтересовался Маркус.

Кавасита кивнул.

— Давным-давно.

— Топили авианосцы? — не унимался мальчик.

— Скорее сражался с теми, кто хотел это сделать, — ответил Кавасита, покачав головой.

— Мы хотели немножко пообщаться с вами. — Джулия окинула модульный отсек взглядом, исполненным крайнего достоинства. — Что до Донатьена, то он наверняка захочет обсудить проблему партнерских отношений и возможных соглашений.

— Не стану отрицать этого. Анна, скажи, твое сенсорное оборудование действительно уникально?

— Папа, ты забыл о том, что счета у нас теперь разные.

— Все правильно. Есио, она и тебя к своим счетам не подпускает?

— Мне кажется, мы будем вести дела совместно.

— Именно так, — подтвердила Анна. — И потом, Есио обладает собственным состоянием. Он мог бы обойтись и без меня, но… — Она оборвала фразу на полуслове, боясь сказать что-нибудь лишнее, и, подозвав к себе Ди Нову, занимавшегося погрузкой сенсорного оборудования на спускаемый модуль, представила его родственникам. — Джейсон знает о корабле больше моего, и ему явно хотелось бы поговорить о деле. Но, думаю, в этой ситуации он предпочтет выступить в роли провожатого прекрасной дамы и моего юного братишки. Я права, Джейсон?

Ди Нова согласно кивнул, хотя было видно, что это предложение не вызывает у него особого энтузиазма. Джулиа смерила его презрительным взглядом, однако приняла предложенную руку и попросила Маркуса следовать за собой.

— Вот и хорошо, — кивнул Донатьен. — Я полагаю, ты уже привела в готовность специальные сенсоры. Не воспользоваться ими было бы глупо, ты же у нас совсем не глупа. Дочка, сдается мне, здесь мы не найдем ничего стоящего. У тебя нет такого чувства?

Анна удивленно склонила голову набок.

— Я могу сообщить тебе кое-какую информацию, — продолжил Донатьен. — Материя трех исследованных нами систем не претерпела никаких изменений. Оболочка сверхновой имеет аномальную гипертонкую структуру, однако корреляции меж этим обстоятельством и вероятностным искажением мы так и не нашли.

— Папа, ты, похоже, решил заняться обменом информацией, но мне пока нечем тебе ответить.

— Ерунда. Я хочу сказать одно — все эти аномалии имели искусственный характер. Тонкий уровень остался неизменным.

— За исключением самой звезды Альфа. — Они направились к противоположному концу отсека. Анна спешила увести гостя подальше от таинственных блоков. — Процесс имел естественный характер. Тем не менее, мне кажется, здесь не обошлось без эйгоров.

— Ничего подобного, — возразил Кавасита.

— Да неужели? — Донатьен изумленно уставился на японца. — Что вы имеете в виду, Кавасита-сан?

— Если верить библиотеке Анны, эйгоры — существа действительно необычные, да вот только скрытными назвать их сложно. Их заявления о том, что феномен Звездного Кольца имеет отношение к ним, указывает лишь на стремление воспользоваться сложившейся ситуацией.

— Верно замечено, — согласился Донатьен. — Им чужда честность, присущая нам, людям. Их идея истинного существенно отлична от аналогичной человеческой идеи.

— Я полагаю, здесь поработали перфидизийцы.

Донатьен кивнул.

— В любом случае мы должны были бы наткнуться на какие-то артефакты.

— Если только мы не ведем речь о перфидизийцах, — возразил Кавасита.

— Разумеется. Но это «если», тем не менее, существует. Вы думаете Анна пошла на такой риск случайно? Анна, я, все остальные? Как ты полагаешь, охота уже началась?

— Я искренне надеялась, что у нас найдется иная тема для разговора, — вздохнула Анна.

— Прости, — тут же нашелся Донатьен. — С вас хватит и Маркуса с Джулией. Мне же нужно как можно скорее вернуться на свой корабль.

— Брось, — ответила Анна с холодной улыбкой. — Ни шпиков, ни проблем там нет. Они предпочитают следовать за тобой.

— Они же у меня овечки, — пробормотал Донатьен. — Робкие невинные овечки.

Анна рассмеялась.

— Да, Донатьен, счета у нас теперь действительно разные. Мы действительно рады видеть вас здесь. Оставайтесь!

— Гонки уже начались. В этой системе шестнадцать обломков породы, у Гаммы — четырнадцать, у Эпсилона — три, у Альфы — один. Я собираюсь исследовать все.

— Ну, что ж, удачи тебе, — улыбнулась Анна.

— Силенок-то у тебя хватит, парень? — спросил Донатьен, повернувшись к Кавасите и протянув ему руку.

— Когда-нибудь вы зададите такой же вопрос Анне, — сказал Кавасита без тени улыбки и ответил Донатьену вялым рукопожатием.

— Как знать… Как только господин Ди Нова наобщается с Джулией и Маркусом, мы отправимся назад. Спасибо за прием.

— Не за что, — ответила Анна. — Родственники мы или нет?

— Все правильно.

Они исчезли так же стремительно, как и появились. Кавасита решил проводить Анну в каюту. В течение нескольких минут она мерила ее шагами и даже всплакнула.

— Не мог остаться даже на часок…

— Сильный человек.

— Да и бизнесмен удачливый… Но при чем здесь все это? Ты знаешь, я всегда считала, что члены семьи должны хранить верность друг другу, а не своим чековым книжкам.

— Первой о них вспомнила именно ты, — напомнил Кавасита.

— Просто я знаю своего отца. Ради прибыли он готов на все. Он и ангелов начнет соблазнять, если только решит, что это благотворно отразится на его финансовых делах. Нет, Есио, с ним происходит что-то не то. Я люблю отца по-прежнему, но с удовольствием поучила бы его уму-разуму. Мы не станем заниматься этими самыми обломками. Я намерена исследовать древнюю запретную зону и увидеть ее такой, какая она есть.

— Обломки, — пробормотал Кавасита. — Рассеянные в пространстве останки.

— Именно. Мы знаем одно — некие неведомые нам силы извергали их наружу, причем, происходило это еще до взрыва Альфы. — Она вызвала на связь Ди Нову и отдала ему два приказа. — Все сенсоры следует направить на древние границы зоны. Да, и пронырните поближе к этому месту. Мы немного развлечемся.

На борту «Пелороса» находилось тридцать физиков, каждый из которых специализировался в какой-то своей особой области. Им предстояло решить весьма непростую задачу. После того, как были развернуты новые сенсоры, они приступили к неспешному поиску предметов, имевших размеры несопоставимые с размерами зоны. Поиски иголки в стоге сена или песчинки на морском берегу показались бы им сущим пустяком — ведь они искали останки кораблей, перехваченных прерывателями вероятности Звездного Кольца.

Они надеялись услышать излучение атомов, попавших в этот страшный провал меж мирами. Граница сферы разрыва находилась на расстоянии двадцати пяти световых лет от орбитального центра Альфа и Бета компонент; поскольку вероятность нахождения остатков — если только те еще существовали — была обратно пропорциональна расстоянию от центра, максимальные их концентрации должны были наблюдаться именно в центральной зоне.

В течение первой недели они не нашли ничего. Есио попытался оценить масштаб поисков и прикинул на своем тапасе примерный объем исследуемого пространства. Физики пришли к выводу, что искать останки за пределами сферы с радиусом двадцать световых лет нецелесообразно и, тем самым, поставили перед собой более скромную задачу. Им предстояло исследовать всего лишь два и семь умноженное на десять в сорок третей степени кубических километров пространства. Есио покачал головой и состроил гримасу.

На второй неделе объем исследований был существено сокращен. Физики решили заняться исследованием траекторий выхода кораблей наиболее известных цивилизаций из пространств высоких порядков и тут же обнаружили трехтонный металлический слиток, обладавший незначительной радиоактивностью. Установить его происхождение не представлялось возможным, хотя найденный объект и попал в пространственный разрыв, он мог оказаться обычным астероидом, на котором отрабатывалась техника борьбы с космическими кораблями. Тем не менее, слиток был доставлен на борт, исследован и помещен в отдельный отсек.

К концу первого месяца экипаж уже валился с ног от усталости, которая отнюдь не способствовала ускорению поисков. Судя по отчетам кораблей, занимавшихся изучением трех первых систем, они тоже не обнаружили ничего сколько-нибудь существенного. Ди Нова, следивший за энергобалансом и мечтавший о прибыльных делах в других частях галактики, предложил Анне завершить работу над проектом и заняться более осмысленной деятельностью. Анна никак не отреагировала на это предложение.

К этому времени Кавасита уже освоил спускаемый модуль и теперь учился у Ди Новы ведению финансовых дел Нестор. Ему пришлось немало попотеть. Хотя там, под куполом, в свою бытность советником сегуна Йоритомо, Кавасита уже сталкивался с примитивной экономикой, он практически не был знаком с этой стороной человеческой деятельности. Ди Нова оказался достаточно знающим, но весьма и весьма нетерпеливым наставником, не питавшим особых симпатий к своему ученику, отвечавшему ему тем же.

Кавасита стал принимать участие в вахтенных дежурствах. Первые же отчеты заместителя командира, представленные им Кондрашеву, позволили последнему придти к заключению, что Кавасита вполне соответствует занимаемой должности. Эти дежурства напомнили Есио бесконечные ночные вахты на «Хирю», когда он и офицер, представлявший летный состав авианосца, стояли на мостике в ожидании рассвета. Чего нет в глубоком космосе, так это рассветов. Единственным более или менее ярким объектом был далекий постепенно меркнущий факел компоненты Альфа, вспыхнувший двадцать лет назад.

На шестой неделе в пространстве было замечено крошечное образование. Для подтверждения и уточнения результатов первого наблюдения все корабельные приборы и установки были отключены на десять минут, а приемные сенсоры переведены в низкотемпературный режим работы. Объект вновь прописался на экранах приемников.

— Масса этого тела составляет что-то около килограмма, а находится оно на расстоянии двухсот тысяч километров, — доложил появившейся на мостике Нестор руководитель исследовательской группы. — Сигнал очень слаб и подвержен флуктуациям. В данный момент он находится практически на нулевом уровне. Если наше положение в пространстве изменится, мы можем потерять его…

— Это может произойти и в том случае, если мы так и не сдвинемся с места, — хмыкнула Анна. — Продолжайте наблюдение за объектом и отправьте к нему посадочный модуль, задав необходимые координаты. Оснащен ли посадочный модуль необходимым оборудованием? Какой прибор использовался вами для наблюдений?

— Мы использовали эффект расщепления виртуальных частиц с последующей генерацией…

— Назовите мне нужный модуль.

— Четвертый.

— Если в течение ближайших пяти дней мы не найдем этот ваш объект, господину Ди Нове будет отдана команда взять курс на Бейлис Эхонев. — Она тяжело вздохнула. — Я устала. Новобрачной это не к лицу.

Руководитель исследователей ухмыльнулся.

— Смотря что вы имеете в виду.

— За эти слова на вас будет наложено дисциплинарное взыскание. Вы сами определите его тяжесть. Когда что-нибудь надумаете, доложите мне, — сказала Анна, направившись к выходу.

— Так точно, госпожа.

Модуль с роботами-поисковиками покинул отсек уже через час. Медленно, словно животное, вынюхивающее мелкую добычу, крался он по пустынным пространствам, вслушиваясь в сигналы своих чутких сенсоров. Роботы, оснащенные специальными помехоподавляющими устройствами, нырнули в непроницаемое безмолвие вечной ночи.

Кондрашев и Ди Нова присоединились к стоявшему на мостике руководителю исследовательской группы.

— Есть! — воскликнул тот, заметив вспышку индикатора. — Вещица весит полтора килограмма. Скоро она будет у нас.

В грузовом отсеке собралась большая часть членов экипажа и, по меньшей мере, треть пассажиров «Пелороса». Вскоре туда въехала тележка с роботом-поисковиком. Последний показал присутствующим прозрачный контейнер. Он походил на мать, исполненную гордости за свое чадо.

— Похоже, это часть чего-то большего, — заметил Кондрашев, коснувшись капсулы пальцем. — Обратите внимание на сглаженные края. Судя по всему, в течение какого-то времени обломки образовывали достаточно компактное облако и интенсивно терлись друг о друга.

— Корабельный банк данных имеет информацию об этом объекте, — сообщила сфера.

— Да? — изумилась Анна. — И что же он может сообщить о его происхождении?

— Этот предмет является частью давно снятого с производства устройства КТН-67. Корабельный туалет, используемый в условиях невесомости. Данное изделие, скорее всего, произведено до 2300 года и изготавливали его, вероятно, на Земле.

— Корабельный туалет… — пробормотала Анна, глядя на контейнер. — Вряд ли он оправдает наши расходы…

— Кто знает, может, мы и корабль найдем. Туалет-то у нас уже есть… — мрачно буркнул Ди Нова.

— Всего было произведено около двадцати тысяч подобных устройств, — невозмутимо продолжила сфера. — Идентифицировать данное изделие практически невозможно, поскольку все названные устройства совершенно идентичны.

— Все, Джейсон, довольно. Хватит с нас этой дурацкой охоты. Вы согласны со мной?

— Я давно ждал этого.

— Но, но, полегче на поворотах! Впрочем, я заслужила такое отношение… Интересно, что думает обо всем этом мой отец? Вряд ли он что-нибудь нашел…

На мостике появился Кавасита.

— Я чувствую их присутствие, — пробормотал он. — Я знаю, что они здесь были…

— И что же они здесь поделывали? — спросил Кондрашев. — Играли в шашки нашими космическими кораблями?

— Почему бы и не поиграть? — пожала плечами Анна. — Может, мы имеем дело с подростками, решившими сыграть с нами в прятки?

Кавасита покачал головой.

— Очень-очень старые дети…

— Не взрослеют, не занимаются делом, да и ведут себя как-то по-дурацки? Звучит неплохо, — усмехнулась Анна. — Что ж, нам так и придется довольствоваться знаком вопроса. Фактов-то у нас в любом случае нет. Кирил, не забудьте послать поздравление и моему отцу. — Она взяла Есио под руку. — Я нисколько не шутила, говоря об отдыхе. Джейсону придется изменить график. У нас с тобой будет самый настоящий медовый месяц и проведем мы его вдали отсюда, слышишь? Нам предстоит посетить два десятка миров. Я не хочу становиться вторым Донатьеном.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Кавасита посещал сферу для наблюдений шесть раз. И каждый раз приближался к ней с трепетом. Он не знал, какой будет его реакция на сей раз.

Он хмуро обвел взглядом усыпанные звездами небеса, испытывая ставшее уже привычным и приятным состояние невесомости.

Вот уже шестой раз он заказывал сфере одну и ту же лекцию. Сфера тренькнула и начала свой рассказ.

— Когда космические корабли стали выходить в пространства высоких уровней, понятие расстояния от звезды до звезды утратило всяческий смысл. Ошеломляющая безмерность уступила место кратковременному нервному расстройству. Но не следует думать, что все в этом новом мире диктуется соображениями экономической целесообразности. Да, когда путешествие оценивается расходом энергии и длится не более трех месяцев, галактические просторы уже не кажутся чем-то загадочным, однако не следует думать, что приключения стали достоянием истории…

Кавасита слушал механический голос вполслуха. Он погрузился в раздумья. Он сыт, его любят, у него есть работа… Мучившие его вопросы как бы отошли на задний план — он постоянно был занят чем-то другим. Столетия, проведенные под куполом, обратились в ничего не значащие воспоминания. И, все-таки, его продолжало снедать чувство собственной неполноценности. Там, под куполом, он не ведал собственных пределов, но теперь, когда стал смертным, все начало представляться ему суетным и пустым. И оценивать себя и свою жизнь он стал совершенно иначе. Бухгалтерская книга. В одной графе скоротечные минуты его жизни, в другой список свершенных им дел. Число последних представлялось ему исчезающе малым в сравнении с числом деяний, потребных для овладения совершенным знанием. Стало быть, идти к мудрости путем совершенного знания небезопасно…

— … Подобный вывод не соответствовал бы истине. Единственное, что остается путешественнику, съехать по трубе в сферу для наблюдений, находящуюся в десяти метрах от поверхности корабля. В черном пространстве, усеянном звездами, корабль кажется совершенно недвижным. Если ставший невесомым путник займет место в центре сферы и повернется спиной к входной трубе, единственной его реальностью станут эти звезды — звезды и чернота небес, раскинувшихся на многие триллионы километров. Абсолютная тьма. Кажется, что сознание растворяется в ней…

Народ Анны решительно пошел по пути совершенного знания, пытаясь создать цельную картину мира, которой ему так и не суждено будет увидеть. Другой путь так же тщетен и опасен — это путь абстракций и символов. Язык абстракций быстро превращает их приверженца в свою жертву, разум же при этом вязнет в пучине невнятицы.

Существует и такой путь, как созерцание. Этот путь приводит к приостановке выполнения ряда ментальных программ при одновременном усилении других мыслительных процессов, вследствие чего человек овладевает всей ментальной сферой. Но для реализации столь высоких степеней созерцания потребно уединение. Кавасита же любил жизнь…

— …тьма. Кажется, что сознание растворяется в ней. Через некоторое время человека начинают привлекать блеск и расположение звезд. Он вспоминает о религии и философии и начинает задавать себе детские вопросы. Почему Творец расположил звезды именно так, а не как-то иначе? Почему они похожи на животных, на людей, на лица? Потом это проходит. Следущая фаза — ощущение кромешного ужаса. Человек хватается за плечи и смотрит на свои ноги, боясь, что уже потерял себя в этой безмерности и пустоте. И, все же, он заставляет себя остаться в сфере, где нет ни горизонта, ни знакомых предметов, ни ориентиров. Он вновь начинает думать о расстояниях, пусть и отказывается верить собственным глазам…

Кавасита прищурился и посмотрел на звезды, прекрасно понимая, что просто не способен увидеть все. Что-то всегда остается незримым. Его душу объяла такая скорбь, что на глаза навернулись слезы. Молиться он уже не мог — духи, смущенные видом своих подобий, оставили его, ками приняли новый образ, к которому он уже не мог обратиться с молитвенным воззваньем, Бог (или Богиня) оставались неумолимыми. Неумолимыми и безмолвными. Он уже не доискивался их…

— … Кто-то пытается оценить расстояние до ближайшей звезды, промеряя его длиной человеческого тела. Другой думает о том, сколько жизней продолжалась бы его прогулка, существуй на небе дорожка, ведущая туда. Проходит и это. Человеком овладевает оцепенение…

Так чего же он искал? Как бы он не любил Анну, она никогда не казалась ему ответом на его вопросы. Ее жизнь диктовалась сиюминутными проблемами и практическими решениями. Тем не менее, любовь к ней была единственной реальностью его нынешнего существования. Все прочее было иллюзией, сном — космические корабли, далекие миры, всесильные похитители и исторические фантазии под стеклянными сводами купола. Прикосновение к черной дыре. Выловленный в космических далях нужник… Он заулыбался. Настоящий театр теней. Комедия.

Все это время он искал… (нахмуренные брови)…

Искал… (руки, сжатые в кулак)…

— … Однако кончиться все это может смехом и ребячливым поведением. Последние являются плохим признаком. В конце концов человек закрывает глаза, после чего сфера подвергает его легкой встряске, возвращает на корабль и советует посвятить несколько часов общению и активным упражнениям. Немногие забывают испытанное переживание. Некоторые пытаются стереть его, боясь, что оно будет преследовать их всю жизнь. Некоторые относятся к нему, как к религиозному опыту. На людей же неразвитых, бесчувственных или лишенных воображения оно не оказывает сколько-нибудь заметного влияния. Даже животные смотрят на звезды с большим интересом. Для этих же людей мир является чем-то существующим единственно в них и для них.

Он искал путь, который даровал бы ему покой, сопровождаемый чувством собственного достоинства и выполненного долга. Для этого Есио требовалось понять, почему он отказался покончить с собой. И традиция, и воспитание требовали именно этого. Он не смог перенаправить историю и знал, что причина этого кроется в той же непонятной слабости, приведшей, помимо прочего, и к страданиям мириадов духов. Четыре столетия назад он не смог присоединиться к своим прославленным командирам, совершившим сеппуку на мостике «Хирю». Он не стал кончать с собой и после того, как узнал о поражении Японии и отречении императора.

Он отступился от всего того, во что некогда верил. Повсюду только тени — игра теней. Теперь у него не было выбора. Плыть по течению и ждать — ничего другого ему не оставалось.

— Выход в пространства высокого уровня произойдет через тридцать минут, — предупредил его мелодичный голос. — Через десять минут сфера закроется.

Кавасита развернулся и, ухватившись за поручень, вернулся в туннель.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Колонии в космическом пространстве и на планетах различных типов, свободные государства, консолидации ряда миров, планеты, пока только мечтающие обеспечить собственную независимость возвратом консолидации полученного некогда займа… Мы можем посетить и запретные миры, где разумная жизнь уже существует или только должна появиться в обозримом будущем. Вероятно, подобная классификация миров покажется тебе донельзя странной, но на деле в ней нет ничего странного! Выбирай. Атлас содержит семьдесят тысяч миров. Я могу заправиться топливом на четыре года вперед, если же мы сможем сочетать приятное с полезным в каждом шестом или седьмом мире, Ди Нова не будет считать нас бездумными мотами. Половина окружения покинет меня еще до начала путешествия, но на их места метят уже десять тысяч любителей долгих путешествий.

— Долгих путешествий? — переспросил Кавасита. — И насколько далеко мы можем забраться?

— Теоретически мы можем побывать в любой части галактики, однако этот атлас охватывает только около одного процента входящих в нее звезд. Все прочие маршруты относятся к категории исследовательских. Для того, чтобы воспользоваться ими, нам пришлось бы внести определенные изменения в расписание полетов. Думаю, тебя вполне устроит и знакомство с двумя десятками освоенных миров. — Анна улыбнулась. — На исследовательских маршрутах я вновь могу увлечься какой-нибудь безумной идеей.

— Ты полагаешь, это путешествие пойдет тебе на пользу?

— Да. Разве ты не любишь путешествовать? Я знаю несколько таких местечек, где мы могли бы спокойно обдумать наши планы — это уже не просто планеты, а колонии О'Нила, миры-зародыши и астеромы.

— Когда мы сможем отправиться в путь?

— Через три дня. Ди Нова сейчас находится в Центре — он занимается нашими лицензиями. Через три дня мы оставим Мириадну, а вместе с ней и все остальное.

— Если у нас ничего не изменится.

— У нас ничего не изменится, — покачала головой Анна. — Вот уже пять лет, как я не чувствовала себя так хорошо, как сейчас. Ты бы знал, как меня замучили эти кошмары! Я, ведь, уже и не сопротивлялась — думала, будь, что будет… Но теперь все иначе…

— Начнем с Бейлис Эхонев?

— Интересно, на сколько медовых месяцев меня хватит?

— Даже не знаю. Ты у нас сильная.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Бейлис Эхонев; Элегия; Земля Горшечника; Санта-Цубарая; Виноградник Смерти; Иоланта; Итака; Орб Веччио; Орб Нуова; Звездная Твердыня; Феникс; Сон; Кэттер Ван Сис; Ангельское Гнездовье; Дирак; Куда Подальше; Старый Мао; Квантико; Перспект; Черный Пруд; Плюрабель; Гаутама; Дар Изиды; Бог-Ведущий-Битву; Вероника…

Бог-Ведущий-Битву был приближен к земным условиям. Архитектор Роберт Кан создал систему взаимосвязанных великолепных городов для замкнувшихся в них иудео-христиан и мусульман, решивших низвести небеса на твердую почву и поселиться подальше от неверных.

Дирак был суровой планетой, вращавшейся вокруг вспыхнувшей сверхновой, что находилась в одной из оконечностей Пафлошванской Расселины. Анна подобрала здесь кусок силикона, обогащенного пятью сверхтяжелыми элементами, из которого впоследствии сделала несколько украшений.

На Сне, планете затянутой плотным туманом, известной своими плавучими лесами, они купались в живом Море Омфалоса, напитывая свою кожу маслами стокилометрового создания. Галлюциногенная пыльца погружала их в сладостные грезы.

На Даре Изиды они любовались восходом, стоя на вершине самого высокого в галактике вулкана. Им посчастливилось стать свидетелями тройного восхода, случающегося раз в тысячелетие.

На Плюрабель, планете двадцати тысяч рек, они в течение недели путешествовали вверх и вниз по течению разветвляющихся извилистых потоков, вгрызавшихся в толщу скал и образовывавших удивительные каньоны. Кислород, которым они дышали, вырабатывался станцией комфортного обслуживания, находившейся на Девяностой Параллели.

Ни одна из этих планет не удовлетворила Каваситу. Они могли быть красивыми, мирными, исполненными странного блаженства, но ни на одной из них он не нашел и следа того, что являлось предметом его поисков.

Ками здесь никогда не бывали.

Он мог отправиться только в одно место.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Перфидизийская планета не претерпела особых изменений. Погодные условия несколько стабилизировались, из фумарол, находившихся в южном полушарии, стали интенсивно выходить вулканические газы, существенно повлиявшие на плотность атмосферы, которая наполнилась множеством облаков.

— Ты уверен? — спросила Анна как бы между делом.

— Уверен.

— Хочешь вернуться на место преступления?

— Хочу обрести тихое пристанище.

— Купол стоит на прежнем месте. Мы можем оснастить его необходимым оборудованием и превратить в прекрасное жилище. Здесь можно провести и несколько лет.

Кавасита нежно взял ее за руку.

— У тебя усталый голос.

— Да, я действительно немножко устала. Мне надо отдохнуть. Теперь все будешь определять ты, хорошо?

— А что будет делать Ди Нова?

— Он займет мое место. Он крайне недоволен, но это ничего не значит. Он считает, что последние два года прожиты нами зря. Моя империя достаточно велика. Она может обойтись и без меня — я же могу находиться где-нибудь в сторонке. Конечно, расти она будет помедленнее, да и ярких страниц в ее истории будет поменьше, но она не развалится — в этом я уверена. Если же кто-то похитит ее у меня, я верну потерянное за каких-нибудь двадцать-тридцать лет.

— Неужели ты говоришь серьезно?

— Рисковать так рисковать. Но если бы я знала, что все закончится именно этим, меня бы здесь уже не было. — Она легла прямо перед ним, закрыв собой переднюю часть обзорной сферы. — Мне очень нравится заниматься собой. Своей душой. Я уже не боюсь превратиться в нового Донатьена и почти никогда не прибегаю к стимуляторам сна. Я стала видеть людей куда яснее. И почти всему этому научил меня ты.

— Это существовало здесь до моего появления, — покачал головой Кавасита. — Оно останется здесь и после моего ухода.

Анна нахмурилась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не должен брать от жизни больше отмеренного мне при рождении.

— Ты хочешь ограничиться ее обычными пределами?

Он кивнул.

— Времени впереди предостаточно… Я не вижу смысла в излишнем затягивании моего и без того затянувшегося представления.

— А я даже не понимаю, что значат старость и смерть… — пробормотала Анна. — Мне не хотелось бы принимать решение вслепую…

— Состариться и умереть несложно. Куда тяжелее согласиться с тем, что у тебя нет выбора. Подобным выбором меня и наделили те неведомые мне люди, которых я не мог даже поблагодарить… Я хочу вежливо отклонить этот дар.

Анна протянула руку к звездам.

— Но долго ли мы будем вместе?

— Все зависит только от нас. Главное не доконать друг друга, верно?

— С любым другим человеком я ссорилась бы по меньшей мере раз в неделю. Гнусные тяжкие сцены… Ты же странным образом обезоруживаешь меня. Ди Нове это не нравится. Мягкая Анна Нестор будет скверным бизнесменом. Впрочем, если я наделю его большими полномочиями, он мгновенно утешится.

— Ты доверяешь ему?

— Нет, мой муж, я не доверяю никому, кроме тебя. И даже в случае с тобой я порой испытываю известные сомнения. Ты и сам это знаешь.

— Ты вправе не доверять мне, — сказал Кавасита. — Мне достаточно твоего присутствия. Главное для меня — твое тепло. Но не только… Я могу разговаривать с разумным человеком. Могу молчать со своей любимой…

Анна посмотрела вниз, на Перфидизийскую планету.

— Думаю, на «Пелоросе» есть все, необходимое нам для жизни. Каким тебе видится наш будущий дом?

— Простым и удобным.

— Может, ты хочешь вернуться к природе?

— Разве что в качестве хобби. Солнце находится под куполом, почву же мы можем восстановить. Сейчас тамошний грунт состоит из одних минералов. Затем займемся водой — скорее всего придется бурить артезианские колодцы. Все будет хорошо.

— Я тоже так думаю, — кивнула Анна. — Будет время читать, мечтать, делать что-то собственными руками.. — Она наморщила носик. — От такой безмятежной жизни я могу спятить.

— Все может быть.

— Надеюсь, этого не случится.

Кавасита ухмыльнулся и, забыв о том, что они находятся в невесомости, попытался отвесить ей поклон.

— Поживем — увидим.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Увидев древний эйгорский корабль, Элвокс вздрогнул. Штурман корабля-преследователя оторвал глаза от панели и удивленно поднял брови.

— Стоп машина, — пробормотал он.

Элвокс кивнул.

— Мне знаком этот корабль.

— Мне тоже, сэр. Эйгор третьей модели, не так ли?

— Я знаком с его владельцами. Запроси данные Эло и Умало Уонтеров и посмотри, чьи интересы они сейчас представляют.

В их обязанности входило наблюдение за кораблями, пытавшимися нелегально проникнуть в зону Звездного Кольца. «Юнайтед Старс», «Даллат» и «Хафкан Бестмерит» пытались перекрыть доступ в зону исследований до их полного завершения. Кораблю Уонтеров едва не удалось проскользнуть через плотную сенсорную сеть.

Они даже и не пытались бежать. Корабль-преследователь Элвокса подлетел к громаде древнего эйгорского судна, походя на блоху, вознамерившуюся досадить псу.

— За них отвечает бортовая аппаратура, сэр, — сообщил дежурный офицер. — Сами они не желают вступать в контакт. Разрешение на посещение их корабля уже получено.

— Вы можете сказать, что они здесь делают?

— Нет, сэр, но ответ, на мой взгляд, лежит на поверхности. Похоже, они на мели. Большинство индивиуалов, пытавшихся проникнуть сюда, находилось в весьма бедственном положении.

Элвокс кивнул. Он уже стал забывать ту давнюю историю. Весь этот год он провел в одиночестве, тупо наблюдал за ходом экспериментов, проводившихся на Пятом Обрыве, и пытался реабилитировать себя в глазах начальства, ставившего ему в вину провал операции на Перфидизийской планете. В скором времени ему уже могли вернуть прежнее звание. Нечего и говорить, после той истории начальство не очень-то жаловало его, хотя внешне все выглядело как и прежде.

— Найдите лучший вход. Пусть Дэйвис займется установкой переходного блока. Мы высадимся после санитарной проверки.

— Так точно, сэр, — отозвался первый помощник.

Элвокс отправился в исследовательский отсек, чтобы подготовить план операции. Им придется обыскать весь корабль. На это уйдет несколько дней, после чего подозрения будут сняты, если, конечно, офицеры не найдут ничего подозрительного. С другой стороны, что можно взять с индивидуала?

Он задумался над тем, почему Уонтеры пошли на столь отчаянный шаг, и тут же почувствовал нечто вроде угрызений совести. Возможно, в этом повинен и он…

— Блок смонтирован, сэр, — доложил первый помощник. — Идем на сближение.

Древний корабль находился в хорошем состоянии. В отличие от большинства индивидуалов Уонтеры содержали свой корабль в надлежащем состоянии. На его борту не было обнаружено никаких сколько-нибудь необычных микроорганизмов.

Элвокс и двое его подчиненных высадились на корабль через пять часов после стыковки. Они перешли узкий мостик, проходивший над резервуарами с морской водой, и углубились в изучение схем, после чего направились к жилому отсеку.

— Я видел схемы древних эйгорских кораблей, — сказал первый помошник, — но не предполагал, что они такие огромные…

— Да, их размеры впечатляют, — сухо ответил Элвокс.

Уонтеры, одетые в приличествующие случаю наряды, ждали их на мостике. Они стояли возле своих кресел. Элвокс приказал начать осмотр корабля.

— Мне очень жаль, но вы залетели в запретную зону, — сказал он подчеркнуто вежливым тоном. — При необходимости «Юнайтед Старс» готово оплатить все издержки, так или иначе связанные с вашим задержанием. Наши действия санкционированы Центром.

Умало Уонтер кивнул и устало улыбнулся.

— Вы тот самый офицер, с которым мы встретились на нашей планете, — произнесла Эло, смерив Элвокса холодным взглядом.

— Так точно, мадам.

— Как идут у вас дела? — полюбопытствовала она.

— Неплохо.

— Ну, это смотря с чем сравнивать… — Она передернула плечами. — Та история стала поворотным пунктом в нашей жизни. Мы выступаем от своего собственного имени и занимаемся прослушиванием и слежением. Наших ресурсов хватит на то, чтобы заниматься этой работой еще несколько столетий.

Элвокс промолчал.

— Должны же мы, в конце концов, что-то обнаружить, — закончила Эло, отвернувшись в сторону.

Элвокс продолжал хранить молчание. Он и его люди занялись осмотром, который занял у них весь день. Они ночевали на своем корабле-преследователе, пристыкованном к громаде эйгорского звездолета.

На следующее утро он решил переговорить с Умало.

— Мне кажется, дела у вас идут совсем не так гладко, как утверждает ваша супруга.

— Ну почему же, — отозвался Уонтер, ни на чем не настаивая и ничего не отрицая.

— Вы, ведь, и сами понимаете, этот корабль — археологический курьез. Вы могли бы продать его и купить себе небольшое удобное имение где-нибудь на Мириадне.

— Меня больше привлекает работа исследователя. Работы у нас предостаточно. Эло не любит сидеть, сложа руки. Если бы мы сидели на одном месте, мы бы давно сошли с ума.

— Что-нибудь слышали о Нестор и Кавасите? — спросил Элвокс дрогнувшим голосом.

— Нет, — покачал головой Уонтер. — Мы не интересуемся информацией, не относящейся к делу.

Элвокс понимающе кивнул. Осмотр не выявил ничего подозрительного и на следующий день. Оставалось осмотреть только самые дальние закоулки корабля. Элвокс решил, что семье Уонтеров можно доверять.

— Мне нравятся эти ребята, — сказал он первому помощнику. — Похоже, им можно верить на слово.

— Сэр, нам было приказано досконально осматривать все подозрительные корабли…

— Порой в этом нет особого смысла. Я бы отпустил их, и дело с концом.

Молодой офицер растерянно кивнул. Он видел, что после посещения корабля эйгоров поведение его командира странным образом изменилось. Казалось, Элвокс утратил интерес к своей работе.

Лентенант взошел на борт древнего корабля, решив известить Уонтеров о том, что в скором времени они будут свободны. Он сел рядом с ними на мостике и стал наблюдать за игрой древних огней чужеземного корабля.

— Хочу вам кое в чем признаться, — сказал он со вздохом. — Там, на Перфидизийской планете, я стал другим. Я перестал уважать себя. Вы, ведь, всего не знаете…

Эло посмотрела на него без малейшего интереса, Умало же ответил усталой улыбкой.

— Нестор и Кавасита… вступили в брак. Они живут на его планете. Под куполом. Может быть, вы помните о том, что я увлекся ею…

Эло не повела и бровью, Умало же ответил ему кивком.

— Ее… их брак потряс меня до глубины души. Однако потом я понял его смысл.

— То есть, вы поняли, почему она отвергла вас, так?

— Нет… Не совсем так. — Он боялся сбиться с мысли. — Я целый год отрабатывал свои ошибки, понимаете? Занимался одной крайне неприятной работенкой. Времени на раздумья было предостаточно.

Эло, не мигая, смотрела в одну точку.

— Они нас надули, — сказал Элвокс. — И нас, и Центр.

— Мы устали, — произнесла Эло тихо. — Заканчивайте свой досмотр.

— Похоже, вы не понимаете меня… Наверняка, они что-то там нашли, но до времени скрывают это от всех, в том числе и от вас.

Эло вновь посмотрела на него. На сей раз взгляд ее серых глаз показался ему враждебным.

— Эта история нас больше не интересует. Хватит с нас и одной ошибки. И сюда нам лететь не стоило, мы это прекрасно понимали… Вас же я попрошу оставить нас в покое!

— После женитьбы они устроили настоящую оргию. Облетели два десятка планет. Пытались найти мир, который бы устраивал японца. Планеты эти его нисколько не заинтересовали. То ли они просто тянули время и морочили голову всем остальным, то ли пытались бежать от самих себя, не знаю…

— Вы хотите сказать, что она не могла предпочесть его вам, — сказал Умало. Улыбка так и не сходила с его лица. — И руководствовалась она совсем иными соображениями, так?

— Нет, — солгал Элвокс. — В любом случае, меня это уже не волнует. Скажите, неужели вы не хотите заявить права на причитающуюся вам долю собственности?

— Там ничего нет, — покачал головой Умало. — Уходите, прошу вас.

— Нет есть! — громко воскликнул Элвокс.

Умало нахмурился.

— Ваши люди уже окончили досмотр. Здесь им делать теперь нечего.

— Она вышла за японца для того, чтобы держать его под контролем. Она что-то нашла на его планете — я в этом не сомневаюсь! Они явно затаились, желая скрыть от вас этот факт. Они хотят получить все. Если она заинтересована в присвоении вашей более чем скромной доли, значит, речь идет о чем-то действительно серьезном! Если десять процентов…

— Я не хочу возвращаться туда, — покачала головой Эло. — И звезд этих я не желаю видеть. Мы улетаем. Все эти пять лет одни разочарованья… Мы сыты ими по горло, понимаете?

— И вообще, о чем вы говорите? — хмыкнул Умало. — Когда они поженились?

— Все произошло почти мгновенно. Если вы докажете, что они скрывают информацию об истинном положении дел, вы получите в собственность всю эту планету! Вам это известно? Вы станете единственными ее владельцами!

— Планета была изучена досконально — от полюса до полюса. Там действительно ничего нет.

— Откуда вам это известно? Как известно, перфидизийцы были куда развитее нас. Возможно, они использовали некие экранирующие устройства, не станете же вы этого отрицать? Я считаю, что Нестор столкнулась с чем-то крайне важным. Если вы не займетесь выяснением истинности подобного предположения, значит, вы безумцы!

Теперь уже и Умало смотрел на него так же угрюмо и недружелюбно, как и Эло.

— Уходите, — процедил он сквозь зубы. — Забирайте своих людей и уходите.

Когда Элвокс покидал их корабль, его била дрожь. При этом он улыбался — улыбался неведомо чему. Он сбросил с себя тяжкий груз, который мучил его все эти пять лет. Он взвалил его на других.

Так хорошо, как сейчас, он не чувствовал себя уже давно. Уонтеры были единственными людьми, имевшими право потребовать расследования. Начнется проверка всех ее счетов, контрактов, связей… А стоять за всем этим будет он — Хулио Элвокс.

Корабли разошлись и полетели каждый в свою сторону.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Запись Есио Каваситы

Строим наш дом. Солнце висит прямо в центре купола. Рыхлые холмы вновь поросли травой, кустарником и деревьями — на этот раз настоящими. Время от времени идет дождь. Воздух свежий и бодрящий. Анна занимается проектированием комнат в японском стиле моего времени. Я занялся изучением других цивилизаций. Для этой цели мы собрали огромную библиотеку, состоящую, главным образом, из справочных матералов. Только теперь я почувствовал груз своих прошлых жизней и взгляд тех, кто неотрывно наблюдал за каждым моим движением, за каждой моей реакцией и, вероятно, фиксировал результаты своих наблюдений, пытаясь понять, что я собой представляю. Теперь мы поменялись местами. Я занят их изучением. Анна утверждает, что они не Боги и, даже, не ками, но я не спешу с выводами.

Купол достаточно просторен для того, чтобы погода в нем была непредсказуемой. Эта ее изменчивость явно не связана с погодными машинами. При желании мы можем завести здесь живых существ — птиц, насекомых. Их можно клонировать или вырастить из яиц. Все богатство земной жизни умещается в один единственный контейнер, который, по словам Анны, имеется едва ли не в каждой человеческой колонии. Там находится зародышевая плазма Земли, утрата которой практически невозможна, поскольку такие контейнеры имеются в тясячах миров, рассеянных по галактике. Может быть, когда-нибудь мы обнаружим такой же контейнер, оставленный представителями некой давно вымершей цивилизации? В этом мире? Нет, думаю, что нет! (смех) На такое везение рассчитывать не приходится. Где-нибудь в другом месте.

Раз в неделю я отправляюсь на прогулку за пределы купола. Хожу по пустоши, пытаясь понять, что здесь было прежде. Здания, улицы, возможно, средства передвижения и — и сами перфидизийцы. Иногда мы отправляемся в такие походы вместе с Анной. У нас есть небольшая тележка, которую можно использовать для продолжительных путешествий, и другая тележка — побольше — которой мы не пользовались еще ни разу. Когда-нибудь мы освоим большую часть планеты и расставим приборы, которые будут изучать ее долговременное поведение. Анна считает, что мы все равно не найдем здесь ничего интересного. Возможно, она права. Но, в любом случае, деятельность такого рода оправдана — она помогает мне отвлечься от основной работы.

Сейчас я занялся чтением книг по истории всевозможных рас и существ. Начал я, естественно, с себе подобных. Эйгорская литература — масса переводных работ. Кроцерианские саги. При помощи электронного усиления я могу считывать с тапаса книгу в сто тысяч слов всего за двадцать минут. Хотелось бы быстрее. В голове масса разрозненных фактов. Чтобы овладеть всей полнотой информации нужно прожить несколько жизней. Эта мысль научила меня осмотрительности при выборе книг. Возвращаюсь к первоисточникам, ранним документам и свидетельствам, экспериментирую с тапасом.

В настоящий момент меня больше всего интересует период первых контактов — осознание присутствия и попытка установления отношений с представителями другой цивилизации. Люди стали вступать в контакты такого рода в период с 2035 по 2145 год. Этот период характеризуется поразительными политическими и культурными изменениями.

С каждым днем моя любовь к Анне крепнет. Анна остается такой же сильной и независимой, но точек соприкосновения у нас стало побольше. Она похожа на кошку — ей нравится, когда ее гладят. Порой Анна избегает общения со мной, но это длится недолго. Все остальное время мы вместе. В сравнении с этим вся моя прошлая жизнь кажется жалкой тенью. Memento mori — все преходяще! Ничего вечного. Что произойдет, если меня или ее не станет? Не могу себе этого представить.

Неделю назад мы сели в свою маленькую тележку и отправились в очередное скучное (такими они представляются ей) путешествие. Она быстро утомилась и предложила повернуть назад до наступления темноты. Когда я этого не сделал, она надолго замолчала. Фары, установленные на крыше нашей тележки, освещали мертвую безжизненную равнину, раскинувшуюся на все четыре стороны. Ее вид вызвал у нас чувство страшного одиночества. В космосе все кажется иным. Здесь же ты начинаешь понимать, что такое изоляция. Анна сказала, что мы можем потерять здесь свои души, но не объяснила, что под этим подразумевает. Я почувствовал, что волосы на моей голове поднялись дыбом. Мне стало казаться, что нас окружают бесплотные духи. Анна заплакала. Людям давным-давно известно, что некая часть живого существа длит свое существование и после его смерти. Может быть, тот же закон распространяется и на перфидизийцев? К тому времени, когда мы добрались до купола, мы испугались уже не на шутку. Мы приходили в себя несколько часов. Анна злилась на меня целых два дня.

Нет, мы не встретимся с духами перфидизийцев. Они покинули этот мир вместе со своими осмотрительными телесными воплощениями. Так что же мне нужно? Чего я ищу, скитаясь по этим безжизненным равнинам?

Наверняка, что-то было забыто ими. Все живые существа, сколь бы высокой не была степень их развития, весьма далеки от совершенства. И вот этот далекий от совершенства перфидизиец обронил гайку или винтик, которых не смогли найти инструменты Центра и «Юнайтед Старс». Какая-нибудь мелочь. Эта мысль заставляет меня продолжать поиски, заставляет трудиться, рыться в памяти… Я знаю, что ключ существует, но не могу его припомнить…

Анна поражает меня своим долготерпением. Не то что я…

«Пелорос» улетел на целый месяц. Для того чтобы завершить все работы ему понадобится еще четыре месяца, после чего он вернется к нам.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Умало Уонтер убрал бумагу с переборки и облокотился на леса. Если бы ему удалось найти хотя бы шов… Он не сомневался в том, что на корабле имелись какие-то тайники. Эта уверенность была не вполне рациональной — кроцерианцы наверняка сняли с него все хоть сколько-нибудь ценное. И, все-таки, он не прекращал своих поисков, ставших оправданием и смыслом его теперешней жизни.

После обыска, проведенного сотрудниками «Юнайтед Старс», Эло постоянно пребывала в задумчивом настроении и практически не работала. Они покинули Звездное Кольцо и вышли на орбиту галактического центра, откуда и должны были направиться к следующей, пока еще неясной цели. Эло думала именно о ней.

Он взял в руку графитовый блок и поставил на переборке крестик. Когда он посветит на него снизу, крестик блеснет, и ему тут же станет понятно, куда следует переставить леса. К этому моменту он уже обследовал десять процентов корабельных помещений.

Покончив с работой, Умало отправился в бассейн, на ходу стягивая одежду. Он проплывал по кольцу этого канала километры. Вода, вступавшая в какую-то химическую реакцию с металлическим дном бассейна, была скользкой на ощупь, но он уже привык к этому, как привык и к неистребимому запаху иода. Эйгоры разводили здесь несколько видов чрезвычайно опасных подводных существ, призванных «развлекать» их во время долгих перелетов. На деле же, существа эти способствовали поддержанию дисциплины и порядка. Многие эйгорские командиры завоевывали свою должность в «морских» сражениях. Теперь же воды эти исполнились покоя. Единственными звуками, нарушавшими их тишь, был плеск волн у далеких переборок и звуки, производимые самим Умало.

Эло сидела в продолговатой будке над блоком генераторов маршевой скорости. За прошедшие со времени постройки корабля тысячелетия металл покрылся красивым зеленоватым налетом. Огромные генераторы, вызывавшие цепную реакцию, приводившую к переходным процессам, то и дело озарялись красноватым свечением.

На ее коленях лежал наполовину сломанный тапас. Писать на нем приходилось чертилкой, стирать же написанное — пальцем. Она пользовалась им с детства. Теперь же он стал для нее чем-то вроде листочка бумаги, который можно было покрыть какими угодно каракулями и письменами. В данный момент на его экране были начертаны такие слова: «Безделушки, игрушки, синее небо».

Она закупила все наличные сведения, имевшие отношение к Анне Сигрид Нестор, и теперь занималась оценкой ее способностей и наклонностей. Слова лентенанта «Юнайтед Старс» о Нестор и Кавасите теперь не казались ей такими бессмысленными. Нестор постоянно плела нити заговоров, вынашивала тайные планы, скрывалась и — выигрывала. Они — Эло и Умало — сумели опередить всех и, все же, проиграли… Как это всегда и бывало, Центр не стал отдавать предпочтения индивидуалам. Усердию они предпочли обаяние. Сила взяла верх над…

Она отложила свой блокнот в сторону и вышла из будки. Генераторы, переставшие реагировать на силовое поле ее тела, тут же засветились ровным голубоватым светом.

Умало уже пошел на второй круг, когда вдруг услышал голос Эло.

— Уонтер! Уонтер!

— Ну что там?

Он остановился и посмотрел наверх.

— Мы отправляемся.

Эло шла вдоль края бассейна. Он неспешно поплыл вслед за ней, совершая размеренные движения руками.

— И куда же? — полюбопытствовал он.

— Требовать причитающуюся нам долю.

— Каким образом?

— Не знаю. Но полететь туда в любом случае надо.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Кавасита вынул карту из пластиковой сумки и развернул ее перед Анной. Горячие кирпичи хибати, стоявшей под столом, могли согреть разве что их ноги. Они сидели, завернувшись в несколько одеял, но Анна никак не могла согреться и потому слушала его не особенно внимательно.

— Это карта наших перемещений, — сказал он. — Посмотри на эти схемы.

— Ну? Прямые линии, кривые линии… Не понимаю, чего ты от меня хочешь? Машина иначе ехать не может.

— Подожди, — вздохнул Кавасита. — Я вел счет всем нашим поездкам. По некоторым дорогам мы проезжали уже раз десять, при этом, отклонения в ту или иную сторону не превышают нескольких метров.

— Ну?

— Что я должен тебе ответить? Может, ты что-то предложишь. В конце концов ты родилась в куда более сложном мире. — Эта фраза стала у них едва ли не дежурной. Не обратив на нее внимания, Анна театрально прошептала:

— Я не понимаю, почему мы должны мерзнуть, когда у нас есть прекрасная система жизнеобеспечения. Достаточно нажать кнопку, и здесь тут же станет тепло.

— Мне лучше думается при такой температуре.

— А мне — нет. У меня в холод голова вообще перестает работать. Я могла бы заниматься расшифровкой твоих каракулей в тепле, сейчас же…

— Мы можем согревать себя собственным теплом. — Кавасита свернул схему. — Для этого необходимо сосредоточиться на …

— Я медитировать не умею, — покачала головой Анна. — В этом смысле, я не гожусь тебе и в подметки. Честно говоря, меня уже стали утомлять эти претензии. Почему мы должны отказываться от комфорта? Только не уходи от ответа — меня такие вещи раздражают.

Кавасита кивнул и вытянул ноги из-под стола.

— Я пытаюсь воспроизвести некую ситуацию, — ответил он. — Нечто подобное могло произойти десять лет назад. Я видел сон.

— Что тебе снилось?

— Этого я уже не помню. Я был настолько погружен в иллюзии, что счел его обычным кошмарным видением. Однако после того, как мы вернулись назад, я неожиданно понял, что сон этот был не совсем обычным. Что касается деталей, то я их просто не помню.

Анна рассмеялась.

— И теперь ты пытаешься пробудить свою память куском пирога? Ищешь потерянное время?

— Я тебя не понимаю.

— Я так и не смогла дочитать эту книгу. Ее написал один француз, который, кстати говоря, являлся твоим современником. Так вот, книга эта состоит из чрезвычайно детальных воспоминаний, вызванных к жизни вкусом пирога…

Он недоуменно пожал плечами.

— Холод помогает сосредоточению. Десять лет назад, после того памятного кошмара, я завтракал примерно в таких же обстоятельствах. Стояла зима. Я грел ноги на горячих кирпичах жаровни, стоявшей под столом. И я совершил нечто, имевшее отношение к моему сну — что именно не помню.

— Записал свой сон? Кому-то пересказал его?

— Нет. Он показался бы вам бессмысленным.

Анна вынула ноги из ямки и встала.

— Будем считать, что этот эксперимент подошел к концу, иначе я перееду на другой край купола. Пробуждай свою память как-нибудь иначе. Если хочешь, мы можем заказать анализатор памяти.

— Да, я уже думал об этом. Но в его паспорте говорится, что он малоэффективен при работе со сновидениями. Если разум почему-то пытается избавиться от этого сна, восстановление его содержания становится весьма сложным делом.

— Разум или эти твои духи, — заметила Анна.

— Да. Он имел какое-то отношение к моей ситуации. — Кавасита нахмурился. — Я думаю… Погоди… Да, вспомнил! Я был всесильным царем и сидел на троне в своем величественном дворце. И тут я увидел огромную руку, начертавшую огненным пальцем странные письмена. Но как же они читались?

— Возьми Библию.

— Не понял.

— «Взвешен и найден легким» или что-то в этом же роде. Древнее библейское сказание.

Кавасита смотрел на нее, удивленно подняв брови и приоткрыв рот.

— Да, — потрясенно прошептал он и тут же поспешил в другую комнату, шурша халатом.

— Муза Анна, — усмехнулась она, достав из складки халата пульт дистанционного управления. — Пусть здесь станет тепло. Убери отсюда хибати и верни на место обычную мебель.

— Будет исполнено, госпожа, — послышался тихий голосок.

Кавасита что-то писал на экране своего тапаса. Блоки расширения памяти, содержавшие все библиотеки, которые ему могли пригодиться, находились в корпусах, стоявших возле его спального места. В метре от него размещалось спальное поле Анны — единственная роскошь, с которой она наотрез отказалась расставаться.

Их мир следовал двадцатичетырехчасовому ритму. Судя по яркости искусственного солнца и цвету небес, день уже подходил к концу. Анна оставила Каваситу в спальне и, выйдя наружу, стала разглядывать голые деревья и кусты, высаженные ими вокруг дома. На окрестных холмах уже начала пробиваться молоденькая травка. В воздухе, исполнившемся свежести после недавнего ливня, пахло глиной. Ей нравился их новый дом, хотя он и был лишен ряда удобств, имевшихся на «Пелоросе».

С ранней юности она мечтала о художественном модификаторе. Ей хотелось поработать с четырехмерными абстрактными образами. В ста метрах от дома Анна устроила себе мастерскую, в которой бывала каждый день. На занятия у нее уходил примерно час. Через месяц-два она собиралась познакомить Каваситу с некоторыми образчиками своего творчества. Рядом с мастерской находилась лаборатория сельскохозяйственного клонирования, которая использовалась ею для озеленения окрестных земель. Обычно она проводила в ней еще час-другой.

Помимо прочего, Анна занялась подведением некоторых итогов своей финансовой деятельности за последние пять лет. С помощью тапаса она познакомилась с состоянием дел на основных базах своей финансовой империи и занялась разработкой проблем повышения эффективности ее работы. В дополнение к этому она занялась изучением планетарной геологии, экзобиологии, ксенопсихологии и начал физики пространств высокого уровня. Поскольку до этого она была знакома только с алгеброй, ей то и дело приходилось прибегать к помощи тапаса.

Тем не менее, она маялась от безделья. Она ничего не говорила, но Кавасита наверняка знал об этом. Анна могла выдержать еще год-другой, но не более того. Она посмотрела на закатное светило.

— Будем считать, что я прохожу своеобразный обжиг, — пробормотала она себе под нос. — Становлюсь постоянной и твердой.

Она перешла на тропку, проходившую мимо овощных грядок. На них появилось несколько нежных ростков капусты. Все остальные посадки еще не взошли. На бетонной дорожке лежал извивающийся земляной червь — один из шестисот червей, рожденных за две недели до этого. Анна осторожно взяла червя и положила его на грядку.

Две недели назад Кавасита показал ей несколько записей, сделанных им в дневнике тапаса. Они заинтересовали Анну, хотя и показались несколько топорными и чрезмерно эзотеричными. Похоже, в скором времени он мог придти к определенным выводам. Анна надеялась, что их графики совпадут.

На небе появились первые огоньки, имитировавшие небесные светила. Сенсор на вершине купола, давал изображение всего небосвода; в том случае, если на небе появлялись метеор, полярное сияние или космический корабль, внутренний проектор тут же воспроизводил их изображение.

— За этот год я стала такой домашней, — прошептала Анна вслух.

Опустившись на колени, она вдохнула запах цветов колючего терновника, кусты которого образовывали живую изгородь. Приятная размеренная жизнь. Она еще никогда не была так довольна своим настоящим, и, все-таки… И, все-таки, ей чего-то не хватало. Она попыталась проглотить возникший в горле комок и уронила несколько слезинок. Она боялась. Если она решит отправиться к звездам, согласится ли он полететь вместе с ней? Если нет, то что она будет без него делать? Их жизни переплелись словно побеги тыквы…

Анна стала повторять про себя его имя, словно то было ее мантрой силы, однако оно уже не дарило ей энергии. Да, она познала вещи куда более важные, чем карьера планетного менялы и репутация. Ей следовало задуматься о внутреннем мире, самопознании и о причинах порчи, поразившей человеческую душу. К поискам Каваситы она относилась уважительно, однако не спешила присоединяться к ним.

Она представляла собственную будущность. Мирное состояние будет сменяться лихорадочными вспышками активности. Она вновь начнет носиться с места на место в поисках все новых и новых целей.

— Черт возьми, так уж я устроена! — процедила она сквозь зубы и принялась мять рукой сырую землю.

Вместе с комком земли из ее руки выпал полураздавленный червяк. Она тут же поднялась на ноги и вытерла пальцы о комбинезон. Как ей не хватало чистых коридоров корабля! Там уж ты точно никого не раздавишь.

Купол угнетал ее, хотя его своды и были усеяны мерцающими звездами. Она поспешила к его краю, шевеля на ходу губами. Возле воздушного шлюза стояла сотовая конструкция, предназначавшаяся для хранения оборудования и экипировки. Она одела на себя ранец с системой жизнеобеспечения и вошла в шлюзовую камеру. Оказавшись на поверхности планеты, она одела солнцезащитные очки — там солнце еще не зашло — и включила систему радиационной защиты.

При виде бескрайней залитой бетоном равнины у нее зачастило сердце. Это бетонное поле казалось ей кошмарным символом бесконечности, выраженным посредством доступных человеку понятий. Единственным предметом, видневшимся на равнине, был крошечный зонд, оставленный Уонтерами. Она смотрела на него несколько минут. Она не успеет добраться туда до наступления темноты. С недавнего времени тьма стала страшить ее. Анна вздохнула и решила отложить исполнение задуманного на завтра.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Кавасита сидел, закрыв глаза, в крошечном саде камней и прислушивался к журчанию воды в ручейке. Утром он спустился в песчаную ложбинку, находившуюся за домом, и долго упражнялся там со своими серебряными прутьями. Теперь же Кавасита пытался делать со своей головой примерно то же, что делал с телом. Он сосредотачивался на различных идеях и образах, решал головоломки и детские загадки. Он сочинил несколько относительно простых стихотворений и тут же выбросил их из головы.

Первая стадия его занятий состояла из упражнений именно такого рода. Покончив с ними, Кавасита погрузил свое тело в сон с помощью пранаямы, контроля над дыханием. Когда его руки и ноги полностью расслабились, он подумал о сексуальном наслаждении. Тело задышало чаще, но так и не пробудилось от сна. В течение последних нескольких дней он повторял это упражнение раз за разом, но так и не мог придти к искомому. Ненависть не уживается с ощущениями такого рода. Если же он пытался концентрировать внимание на проявлениях жестокости, то тут же просыпался. Ему нужно было приблизиться к цели как бы со стороны, не обнаруживая при этом своего подлинного импульса.

Нет, он не пытался достичь самадхи[10]. Он намеренно пробуждал свое эго, пытаясь исследовать некоторые области своего сознания, скрытые от него в состоянии бодрствования. Они могли раскрыться при концентрации на определенных функциях. Стоило ему подумать о долге и дисциплине, как шея и плечи мгновенно напрягались. При мысли об Анне (если оная мысль не имела сексуального контекста) он чувствовал тепло в верхней части головы — явно позитивная реакция — и давление на глазные яблоки, свидетельствовавшее о неких сомнениях.

Затем, так и не пробуждая тело от сна, Кавасита стал задавать себе вопросы и пытался находить ответы на них по реакциям тела. Куда угодил кинжал Масы в ту последнюю ночь мира? В локоть. Вспыхнувшая на мгновение боль тут же стихла. А чем он ударился, когда упал с каменной кучи (это произошло в раннем детстве)? Он почувствовал неприятные ощущения в правом боку. Он продолжал исследовать свое сознание, пока не восстановил большую часть памяти тела о полученных им увечьях.

Все эти упражнения являлись лишь приготовлением к основной серии крайне сложных вопросов. Он понимал, что приступать к последней серии опытов возможно только тогда, когда он досконально разберется с собственным сознанием.

Выполнив намеченную на этот день программу, он сконцентрировался на точке, поднимавшейся на более высокий уровень незатронутого им сознания, и позволил себе проснуться, выбрав в качестве исходного сигнала дрожание большого пальца ноги.

Сорвав с грядки несколько овощей, Кавасита отправился на кухню и приготовил обед для себя и Анны. Так и не дождавшись ее, он съел свою порцию, накрыл кастрюлю крышкой и отправился на ее поиски. Купольный монитор ему не помог, и тогда он отправился к воздушному шлюзу. Замок оказался открытым. Он взял в руки передающий блок и нажал его сигнальную кнопку.

— Привет, — услышал он ее голос. — Бери систему жизнеобеспечения и выходи наружу. Я хочу кое-что показать тебе.

Кавасита одел на себя системный ранец и вошел в шлюзовую камеру. Оказавшись за пределами купола, он отстроил рацию на максимум сигнала, одел очки и только тогда увидел Анну. Она стояла возле зонда Уонтеров.

Едва их защитные поля слились, Анна сказала:

— Он наблюдал за нами. Вернее, за куполом. Видишь этот маленький диод? Он начинает светиться только в тех случаях, когда зонд работает в режиме сбора информации. Почему же он наблюдает за нами до сих пор?

— Может быть, он только что включился. Не забывай и о том, что мы владеем не всей планетой, а только большей ее частью. Уонтеры имеют право выходить на орбиту и совершать посадку.

— Разумеется. Они следят за нами. Все последнее время мы не обращали внимания на приборы, да и на звезды смотрели нечасто. И, все-таки, они должны были известить нас о своем прибытии.

— Этикет здесь не при чем, — покачал головой Кавасита. — Пойдем, посмотрим, что нам скажут регистрирующие устройства.

— Ох, не нравится мне все это, — вздохнула Анна. — Впрочем, не будем торопить события.

— Думаю, рано или поздно они захотят выйти на связь с нами. Пойдем под купол.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Во время медитации, проводившейся им на следующий день, он почувствовал близость ответа. Это невесть откуда возникшее ощущение на миг ослабло, но тут же вновь заявило о себе с еще большей силой. Оно усиливалось в нем с каждым биением сердца, пока свет, возникший в его сознании не стал нестерпимым. Дыхание зачастило, а тело непроизвольно напряглось.

— Нет! — завопил он.

Боль тут же прекратилась, однако ответ, теперь уже лишенный своего огнеподобного блеска, так и остался в его сознании. Подобно закаливаемому клинку, опущенному в воду, он лишился своего огня, но обрел твердость. Есио распрямил ноги, глубоко задышал и, поднявшись, принялся разминать мышцы рук и шеи, пытаясь ослабить напряжения в теле, протестовавшем против чрезмерно быстрого выхода из транса. Жесткая сталь, четкий кристалл ответа. Ожившие воспоминания. Он обвинил другого мальчика в том, что тот едва не поджег дом. Узнав об этом, отец шлепнул его по рукам. Слезы мамы, узнавшей о том, что его забирают в армию. Школьные учебники, в которых говорилось о подвигах и доблести предков, привыкших смотреть в лицо смерти. Божественная история. Женщины — плохие воители, они слишком слабы. Триумф мужчины состоит именно в том, что он сотворен сильным, и потому способен сражаться и погибать с честью, с холодной рассчетливостью, свободной от сознательной жестокости, не зная пощады и мягкости; в случае поражения он готов покончить с собой, ибо ему небезразлично понятие чести, перенимаемое им у предков и передаваемое потомкам, ибо Бог-Император, потомок Солнца, ждет от него победы — победы или смерти; с методичностью, достойной самого Будды, этот неистовый воин облачается в доспехи истории, ни на минуту не выпуская из рук грозный меч веры; он силен знанием того, что служение своему народу…

Ответ кружил в нем огромной железной снежинкой, пронизывавшей своими прекрасными острыми лучами потаенные глубины сознания, пробуждавшей воспоминания, указывавшей на факты.

Начало двадцатого столетия стало концом японской истории. Долгое детство японского народа закончилось кошмаром, дотоле им неведомым, кошмаром собственной слепоты и бессилия. Кроваво-красное светило поднялось над двумя городами. Новый ужас, новая война, которая была ничуть не страшнее огненной смерти, превращавшей жителей Токио и других городов Японии в корчившихся лилипутов, но отличалась большей точностью, бескомпромиссностью, определенностью.

И, тем не менее, указанная слабость не была вызвана недостатком воинственности или небрежением честью, нет. Она связана со стремлением сохранять верность старым испытанным средствам, некогда позволявшим Японии выходить из самых затруднительных положений. Древние концепции, древние волшебные истории проводимые в жизнь рукою и мечем, рукою и ружьем, рукою и современной технологией обращались в кровь, пепел и кости, белевшие в дымящейся мгле. И прошлое, укутавшись в шелка, подобно зверю напиталось кровью кровавейшего из столетий и с ней смешало собственную кровь…

Ответ уже в крови.

— Он во мне… — пробормотал Кавасита.

Первая реакция была самой сильной. Будь в его руках клинок, он бы уже лишил себя жизни. Кавасита ужаснулся и сошел с мата на траву, не отрывая глаз с того места, которое только что покинул.

— Я робот, — пробормотал он. — Неуправляемый робот.

Он схватился за голову. Страх жег его огнем. Он думал, что ответ принесет ему облегчение, однако теперь оказался лицом к лицу с невозможным, абсолютно неприемлемым решением, которое не распадалось на отдельные части и не исчезало. Оно явилось слишком быстро для того, чтобы он мог воспринять его часть за частью. С каждым ударом сердца оно заявляло о себе все громче, вонзалось все глубже.

Некто незримый так и продолжал сидеть на мате. Он был слишком стар, чтобы угнаться за прытким Каваситой — сморщенная мумия с горящими огнем глазами. Этот похожий на жабу демон чего-то ждал.

— Заводной воин, заводной правитель, решивший сразиться с историей, принявшей образ его дочери… Нет, нет, безумие сильнее…

Его стало знобить. Он накинул на плечи халат и тут же вспомнил о своем тапасе, оставленном на камне. Взяв маленькое, размером с ладонь, устройство, он приказал:

— Режим рассуждения. Речь. — Заметив, что экран прибора засветился, Кавасита добавил: — Поспорь со мной.

— Представьте свое утверждение.

Он принялся рассказывать машине о полученном им страшном ответе. Тапас громко запищал.

— Столь компактное устройство не способно решать столь сложные задачи. Вы можете прибегнуть к помощи большой установки или подключить дополнительный блок.

Он положил тапас на камень и, войдя в дом, направился к комнате Анны. Та крепко спала на своем спальном поле. Он быстро нашел нужный блок, имевший размеры чемоданчика, и, прихватив его с собой, тихонько вернулся в сад камней.

Как только он присоединил блок к тапасу, тот загудел и принялся перечислять номера банков информации, с которыми ему надлежало работать.

— Просто поспорь со мной, — повторил Кавасита. — Попробуй разубедить меня.

— Ты боишься стать рабом культурной традиции, — тут же заявил тапас.

— Я боюсь стать безвольным существом, и только.

— Но, ведь, все живые существа обусловлены определенными установками, оставить которые весьма затруднительно.

— Что еще за установки?

— Без тектохирургии не существовало бы людей с тремя руками. Без омолаживающих средств люди не могли бы жить по двести лет.

— А если мы будем говорить о сознании? Существуют ли какие-то границы и у него?

— Да, хотя они и достаточно обширны. Скажем, кроцерианцам трудно осознать принципы передовой космической технологии, люди же делают это без особого труда. Впрочем, не следует думать, что эти границы непреодолимы. Люди могут решать проблему визуализации пространств высокого порядка с помощью своих машин. Чем большими возможностями мы обладаем, тем выше степень нашей свободы. Именно этот принцип побуждает человека создавать устройства, аналогичные тому, которое в настоящий момент беседует с вами. Он стремится к большей свободе.

— Но разве моя культура ограничивает меня? Являлась ли она причиной того зла, которое совершалось на моих глазах, зла, вызванного к жизни мной самим?

— Устройства моего класса плохо ориентируются в личностных проблемах. Если же мы станем рассматривать теоретические аспекты этой проблемы…

— Я тебя внимательно слушаю, — кивнул Кавасита.

— Вполне возможно, что ваши действия определяются былой культурной обусловленностью.

— Но разве я утратил чувство личной ответственности? Это куда более тяжелый грех, чем все мои прегрешения вместе взятые!

— Объясните это положение подробнее.

— Если я и сделал что-то не так, то в этом повинен именно я, а не наше прекрасное наследие! То же самое относится и к другим японцам.

— Любое культурное наследие, любая философия в определенных ситуациях теряют всяческий смысл.

— Я этого не понимаю.

— Я говорю о ситуациях, в которых символ веры или определенная философия не способны удержать человека от действий, противоречащих их духу. Ни один символ веры не разработан настолько, чтобы он мог объять в себе все мыслимые его интерпретации. Соответственно, христианство несло не столько мир, сколько меч, буддистская догматика, на которой делался особый акцент, приводила скорее к войне, чем к созерцанию. Подобных примеров великое множество. И этот закон затрагивает не одних только людей. Живые существа слишком сложны для того, чтобы все их поведение регламентировалось конечным набором правил.

— Но почему люди склоняются к обратной крайности? Почему одни сильны, другие слабы? Почему я потерпел неудачу?

— Устройству не хотелось бы продолжать этот разговор.

Кавасита изумленно замер. Ничего подобного с тапасом еще не происходило.

— Это еще почему?

— Устройство ощущает внутреннее состояние собеседника и рекомендует ему переговорить с другим человеческим существом. Устройство не может взять на себя роль психиатра.

Кавасита гневно затряс кулаками.

— Мне не нужна психиатрическая помощь! Я хочу понять, почему мы поступаем именно так, как мы поступаем! — Тапас загудел. — Черт побери, может быть, ты, все-таки, перестанешь отключаться? Я задам тот же вопрос несколько иначе… — Как бы он не формулировал мучивший его вопрос, тапас отвечал ему ровным гудением. Кавасита схватил в руки оба устройства и метнул их в стену, пробормотав по-японски: — Черт бы побрал всю эту дребедень. Мое учение пошло прахом. Оно не может помочь мне. Одни полуответы… Я, ведь, и вопросов-то не могу поставить…

Он положил ладонь себе на лоб и, задрав голову вверх, пробормотал:

— Я должен добраться до первоисточника. Ками. Им, наверняка, известно все.

Рука его тут же стала мокрой от пота.

В куполе был еще день, однако он видел на небе несколько звездочек и медленно плывущий корабль Уонтеров, вернее, его машинную интерпретацию. Все эти изображения являлись результатом совместной работы сенсоров и проекторов. Если бы ками не покинули его, они бы развеяли его сомнения. Кто-кто, а уж они-то обошлись бы без машин, интерпретирующих их ответы. Эти же треклятые железяки подвели его в самый неподходящий момент.

Кавасита взял в руку коробку и стал наполнять ее продуктами: фрукты из сада, овощи, оставшиеся после вчерашнего ужина, горсть вареного риса… Взяв коробку под мышку, он поспешил к воротам и, распахнув их настежь, выскочил со двора.

Эти вопросы следовало задавать снаружи. Он пересек лужайку и молодую рощицу и оказался перед портиком шлюзовой камеры.

— Открывай, — приказал он. Дверь отворилась, и Кавасита уверенно шагнул в камеру. — Пуск!

— Устройство может включиться только в том случае, если пользователь обезопасит себя специальным костюмом и системой жизнеобеспечения.

— Пуск, тебе говорят! Я тебе приказываю!

— Устройство…

Кавасита вернулся под купол, подобрал с земли увесистый камень и, вновь войдя в камеру, принялся стучать им по световому элементу.

— Сколько тебе можно говорить… Выпусти меня, слышишь?

Элемент тут же разбился, но шлюз так и оставался закрытым.

— Есио! — послышался чей-то голос, однако Кавасита решил не обращать на него внимания.

Когда Нестор оказалась возле портика, Есио уже молотил по закрытому люку голыми сбитыми в кровь ногами.

— Есио, прекрати! Ты слышишь? Прекрати, пожалуйста!

Она схватила его за плечи и тут же поймала на себе его свирепый взгляд.

— Вы все пытаетесь меня остановить! Сбиваете с толку, забиваете мне голову всяческой чушью! Какая грязь! Прогресс, науки — все только для того, чтобы лишить мое сознание былой ясности!

Нестор попятилась назад.

— Медблок… — пробормотала она. Есио же тем временем вновь принялся колотить по люку. Взяв себя в руки, Анна спокойно сказала: — Пока ты не оденешь костюм, выйти отсюда ты не сможешь… Хотелось бы знать, куда это ты направился?

— Я хочу оказаться там, но меня что-то не пускает… Я хочу поговорить с ними…

— Похоже, ты забыл, что там, снаружи, нечем дышать. Тебе будет явно не до вопросов, да и услышать их никто не сможет. Ты умрешь, не успев вымолвить ни слова. Но с кем ты собираешься там общаться?

— С ками, со звездами…

— В этом случае тебе имеет смысл запастись передатчиком. Тогда тебя смогут услышать сразу все.

Кавасита грустно вздохнул.

— Анна, — сказал он, — у меня ничего не выходит.

— Я это уже поняла. — Она смахнула со щеки набежавшую слезинку. — Ты слишком многого от себя требуешь. Так нельзя.

— Что значит слишком? Я воин! Неужели ты этого не понимаешь? — Он хотел было ударить по люку еще раз, однако не удержал равновесия и шумно повалился наземь. — Я полон сил. Я сумел совладать с собственным сознанием. Я сам себе господин, слышишь? Что хочу, то и делаю!

Он хрипло задышал, задрал голову вверх, но тут же уронил ее на грудь.

— Медблок! — взвизгнула Анна, и в тот же миг возле портика появилась сфера и два куба. — Не позволяйте ему спать и не вмешивайтесь в работу его центральной нервной системы. Его нужно успокоить и только.

Когда медблок закончил свою работу, Есио, все это время беззвучно шевеливший губами, заметил Анну и, слабо улыбнувшись, прошептал:

— Любовь моя… Кроме тебя у меня никого нет…

Кубы подхватили его под руки и осторожно понесли к дому.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

На четвертый день круживший над планетой ястреб решил спуститься. Анна стояла возле купола, наблюдая за звездой посадочного модуля, которая сначала приблизилась и увеличилась в размерах, а потом недвижно застыла в небе. Звезда запылала неожиданно ярко и, описав плавную кривую, мягко, словно невесомое перышко, опустилась на поверхность планеты, оставив за собой столб дыма и светящийся след.

Анна закрыла за собой люк переходной камеры и оказалась в залитом солнечным светом подкупольном пространстве. Опустив ладонь на сенсорный блок, она отключила сигнал тревоги. Кавасита так и не выходил из дома. Он сидел на подушке перед распахнутой настежь дверью и смотрел на сад камней.

— Они сели, — сказала Анна. — Как ты?

— Получше, — ответил он. — Ты уж меня прости…

— Ты извинялся уже дважды. Этого вполне достаточно. И вообще… С тем же успехом ты мог бы попросить прощения у своей ноги, лодыжки или головы.

— Какая ты злая.

— Естественно. Но не ты тому причиной, — вернее, не только ты. «Пелорос» появится только через неделю. Улететь отсюда мы не сможем, а там, снаружи, теперь они…

— Неужели тебя волнуют эти Уонтеры?

— Даже не знаю. Они не ответили на наш запрос и даже не послали сигнал оповещения на орбитальные сенсоры.

— Может быть, их корабль не укомплектован необходимым оборудованием.

— Корабль прослушивания? Не говори глупостей.

— Будем ждать дальнейшего развития событий…

— Знал бы ты, как мне надоело ждать. То я ждала, когда ты спятишь, то прикидывала — спустятся они сюда или нет… Честно говоря, я действительно волнуюсь…

— Ох… Выходит, я зря возлагал на тебя такие надежды…

— Молчал бы. Можно подумать, я тебя когда-нибудь подводила. Нервы-то у меня не железные, верно? Я не могу спокойно наблюдать за тем, как ты сводишь себя с ума своими дурацкими исканиями. Боже, храни нас от святых и революционеров!

Кавасита поднялся и принялся разминать занемевшие ноги. Солнце заглянуло в распахнутую дверь.

— Все, я успокоился. Ничего подобного со мной больше не произойдет. Кто бы мог подумать, что я стану таким агрессивным!

Нестор поднесла руку к губам и принялась покусывать костяшки пальцев.

— Рада это слышать.

— У меня не было времени обдумать все как следует, но в одном можно не сомневаться — я уже не буду таким агрессивным, Кажется, я понял, почему перфидизийцы представлялись мне ками. Они не похожи ни на нас с тобой, ни на эйгоров, ни на кроцерианцев. Они относятся к какой-то совершенно иной категории существ.

— Не стану этого оспаривать. Каждый человек имеет право выдвигать какую-то свою теорию. Но скажи, как ты теперь будешь искать себя? Ведь тебя волнует прежде всего это, не так ли?

— Для этого мне можно и не знать всех ответов. Достаточно и того, что они будут ведомы перфидизийцам.

Анна изумленно уставилась на Каваситу и опустилась на подушку.

— Выходит, мы можем улететь отсюда?

Кавасита улыбнулся.

— Бедная беспокойная Анна. Вечно тебя куда-то несет…

— Так как же?

— Да. Теперь мы вольны отправиться куда-угодно. Их здесь больше нет.

Она вздохнула.

— Да, мы оба серьезно рисковали. — Она покачала головой. — Странно, что нам удалось дожить до такого дня.

Услышав сигнал приемника, они поспешили в аппаратную.

— Устройство приняло послание Эло и Умало Уонтеров, — сообщил приемник. — Они изъявили желание навестить вас.

— Прямо как дома, — ухмыльнулся Кавасита. — Надо же, они хотят придти к нам в гости.

— Это какой-то особый случай. Но, думаю, поговорить с ними стоит. Я отвечу, — обратилась Анна к устройству. — Говорит Нестор. Чем мы можем быть вам полезны?

— Благодарю вас, мадам. С вами говорит Умало Уонтер. Мы хотим поговорить о причитающейся нам доле прибыли. Когда бы мы могли с вами встретиться?

— Когда угодно, господин Уонтер. У нас нет жесткого расписания.

— Тогда мы с супругой будем у вас через час. Сначала нам придется заняться нашим зондом — в прошлый раз мы так спешили, что даже и не вспомнили о нем.

— Хорошо, мы будем вас ждать. — Она выключила приемник и удивленно покачала головой. — Интересно, кто мог выкупить у них эту самую долю?

— Какой-нибудь болван или же, напротив, расчетливый спекулянт. Мы пригласим их в купол?

— Думаю, разговор наш продлится не больше часа. Мы их тут же выпроводим. Мне такие люди не очень-то нравятся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Красиво… Как замечательно вы здесь все устроили, — восхитился Умало Уонтер. Его жена подтвердила сказанное кивком и натянутой улыбкой.

— Благодарю вас, — ответила Анна. — Нам пришлось немало поработать. Мой муж спит. Вчера он сильно ушибся.

— Да неужели? — ахнула Эло.

— Да. Соответственно, всеми вопросами приходится заниматься мне одной. Там под деревом стоит столик. В такую жару очень приятно отдохнуть в тени.

— У вас есть письменное разрешение господина Каваситы на ведение его дел? — поинтересовался Умало.

— Будучи его законной супругой, я могу вести их и без его доверенности. Необходимость в бумагах такого рода возникает только в случае расторжения брака.

— Все верно…

— Позвольте узнать, каковы ваши планы?

— Мы собираемся поселиться в одном из колониальных миров, предварительно продав корабль и нашу здешнюю собственность. Вы записываете наш разговор?

— Конечно, нет, — солгала Анна.

— Мы не хотим, чтобы нас выследили кой-какие люди… — Эло глянула на своего супруга, с лица которого не сходила улыбка. — Нам нужно исчезнуть хотя бы на пару столетий. Естественно, такие вещи стоят немалых денег… Согласитесь, мы с мужем не похожи на аскетов, нам нужно многое…

— Все понятно, — кивнула Анна. — Тогда ответьте, есть ли у вас покупатель?

— Покупатель хотел бы остаться неизвестным. До момента оформления сделки его интересы будем представлять мы с мужем.

— И сколько же вам предлагают?

— Мы не вправе обсуждать этот вопрос с вами. Могу сказать одно, покупатель очень заинтересован в этой сделке.

— Я не дам своего согласия на сделку до той поры, пока не узнаю, кто именно является покупателем, и какую цену он вам предлагает.

— Вы не имеете права вмешиваться в наши финансовые дела, — фыркнула Эло.

— Налицо нарушение одного из положений контракта… — вмешался в разговор Умало.

— Ничего подобного, — холодно оборвала его Анна. — Прочтите его повнимательнее. Основной владелец имеет право отклонять сделки, представляющиеся ему подозрительными. Мы никоим образом не оспариваем вашего права торговать принадлежащей вам собственностью, но хотим, чтобы все сделки совершались в рамках закона.

Эло раздраженно задвигала плечами.

— Ну, хорошо, — кивнул Умало. — У нас нет оснований для недоверия. Нашу долю хотят купить представители «Хафкан Бестмерит».

— Прекрасно, — кивнула Анна. — За ними нужен глаз да глаз… И сколько же они вам предлагают?

— Опцион — семь миллиардов, отдельной статьей пойдут права на добычу. Компенсация составит что-то около двенадцати миллионов.

— Вот это сделка, так сделка! — изумилась Анна. — Одного не пойму, зачем им все это нужно? Здесь же ничегошеньки нет.

— Я в этом не уверена, — заявила резким тоном Эло.

Анна покачала головой.

— А вот я уверена, и мой муж уверен. Если же у «Хафкан Бестмерит» возникли какие-то сомнения, что ж, тем лучше для вас.

— Мы должны принять окончательное решение в ближайшие несколько дней. — Умало вздохнул и обвел взглядом окрестные холмы. — Да, здесь действительно неплохо. На нашем модуле не хватает кое-каких инструментов. У вас случаем не найдется запасного ротора инерциальной системы наведения ДН65?

— К сожалению, нет.

— Когда вернется ваш корабль?

Анна на мгновенье задумалась.

— Со дня на день.

— Может быть, мы приобретем ротор, установленный на вашем модуле? Наверняка, на нем есть несколько резервных систем. Наш корабль куда старше и потому…

— Я же сказала, мы ничем не сможем помочь вам.

— Ах, да — у вас же нет модуля. Как это я сразу не догадался. Вам и лететь-то некуда. Да, плохо наше дело… Без этого ротора возвращаться на корабль рискованно. Вы не станете возражать, если мы дождемся прибытия вашего корабля? Если только вы сказали нам правду…

— Зачем мне лгать? Не так далеко отсюда есть небольшой домик. Вы вполне могли бы разместиться в нем.

— А зверей здесь нет? — поинтересовалась Эло.

— Только насекомые. Они вам не помешают.

— Боюсь, мы рано открыли вам наши карты. Мало ли, как сложатся дела… Впрочем, заказчик должен выйти на связь с нами со дня на день. Если вы позволите Эло прихватить несколько вещей с нашего модуля, мы воспользуемся вашим гостеприимством и немного передохнем… А хотите мы приготовим обед? Не сомневаюсь, вы не испытываете недостатка в продуктах, но, смею вас заверить, готовлю я совсем неплохо… Что до Эло, то она большая мастерица по части гидропоники…

— Да, да, конечно, — согласилась Анна.

Она проводила их до шлюзовой камеры и осталась возле нее вместе с Умало, в то время, как его жена отправилась за вещами на спускаемый модуль. Этот мужчина казался ей слишком уравновешенным и любезным. Он заставлял ее нервничать. За его внешним спокойствием скрывалось нечто, ей неведомое.

— Она уже возвращается, — сказал Уонтер, следивший за индикаторными лампами шлюзовой камеры. — Вы очень любезны. После нашего корабля спускаемый модуль кажется слишком уж тесным.

— Ну что вы… Надеюсь, вы порадуете нас своими историями. Расскажете о том, как оказались на этой пустынной планете.

Интересно, что лежит в ее сумке? Как бы это узнать… Шлюз был оснащен сенсорами, но сейчас, когда рядом стоял Умало, о них можно было забыть… Что это она так разволновалась? Спокойно. если они что-то и замыслили, лучше сделать вид, что ты ни о чем не подозреваешь.

— Честно говоря, мы основательно отвыкли от компаний, — сказал Умало. — Мы живем вдвоем много лет. Я быстро нахожу общий язык с людьми, жена же моя порой ведет себя не совсем адекватно…

Он улыбнулся. Тепло и искренне. Когда же улыбка исчезала, лицо становилось совершенно пустым.

Эло уже стояла в шлюзовой камере. Она держала в руках матерчатый несессер.

— Так, кой-какая мелочь… Долго мы у вас не пробудем.

Есио встретил их на дорожке, ведущей к участку. Он был в синем комбинезоне и держал в руках лист бумаги, на котором были начертаны прямые и изогнутые линии. Он приветствовал гостей, подняв над головой авторучку, после чего пожал руку Эло и кивнул Умало.

— Добро пожаловать. Надеюсь, у вас все в порядке?

— Как сказать… Приходится распродавать имущество. — Эло пожала плечами.

— Мы всегда на кого-то работали, — стал объяснять Умало. — Индивидуалами мы были только номинально. Теперь мы можем надеяться только на самих себя. Ты согласна со мной, Эло?

Женщина утвердительно кивнула, глядя прямо перед собой. Анна инстинктивно обернулась, пытаясь понять, на что смотрит гостья, но увидела только живую изгородь. По ее спине побежали мурашки.

— Они останутся на обед, — сказала она Есио.

Еда показалась Анне излишне острой. Кавасита ел молча. Вечерело.

Больше всех за столом говорил Умало. Он раасказывал хозяевам об изысканиях, проводившихся им на борту эйгорского корабля. Анна находила это занятие нелепым, однако внимательно слушала его рассказы о древних системах слежения и компьютерах.

Эло по большей части молчала. За столом установилась сердечная доверительная атмосфера, однако Анна продолжала испытывать странное беспокойство.

Она проводила Уонтеров к их домику. Кавасита брел сзади, так и не выпуская из рук лист бумаги и ручку.

Возвращаясь домой, она еле слышно выругалась.

— У нас, ведь, ничего нет — ни оружия, ни укрытия… Проклятье!

— Тебя беспокоит их присутствие? Но почему?

— История, рассказанная ими, состоит из сплошных противоречий. Кто может купить эту планету? Кто угодно, но только не посредники, работающие от «Хафкан Бестмерит». Если бы их действительно заинтересовало это место, они прежде всего связались бы с нами, верно? Соответственно, я не могу не задаться вопросом — что здесь делают Уонтеры? Я сказала им, что наш корабль прилетит сюда со дня на день, но они знают, что мы здесь совершенно одни. Нам нужно чем-то вооружиться. Пусть это будет какой-нибудь садовый инструмент, неважно. Что-нибудь вроде резака.

Кавасита пощупал голову и нахмурился.

— Да, неплохо бы. По резаку на брата.

— В чем дело?

— Ушиб.

— Хочешь вызову медблок?

— Не надо. Уже прошло.

— Инструмент… Может, у нас есть что-нибудь более серьезное? Что если мы снимем горелки со сварочного агрегата? Хотя, нет — там слишком высокое напряжение… Что скажешь?

Он пожал плечами.

— И еще. Пока они здесь, нам ни за что нельзя расставаться, слышишь? Мы должны постоянно видеть друг друга. Ладно, идем в сад. — Она вошла в сарай, он же остановился в дверях, прислушиваясь к стрекоту сверчков. В следующее мгновенье Анна подала ему инструмент, имевший форму пистолета. — Будешь носить его в кармане. В сложенном состоянии он не работает. Чтобы привести его в рабочее состояние нужно нажать эту кнопку, понял? Ну а теперь мы сделаем одну противозаконную вещь… Этому научил меня Донатьен. Я переняла у него множество запрещенных приемов… Когда рукоятка частично сплющена, между верхним захватом и самим инструментом появляется щель, видишь? Резак оснащен маленьким устройством, блокирующим работу инструмента в тех случаях, когда она может нанести вред живому существу. Провода, идущие от сенсора, видны в эту щель. Если мы перережем их, резак вообще перестанет работать, если же мы замкнем их, мы выведем из строя только сенсор.

Она достала из кармана перочинный нож и с помощью его короткого лезвия совершила названную операцию сначала на одном, затем на другом резаке.

— Теперь смотри. Мой резак включен. Переключатель стоит на трех дюймах. Сейчас я немного порежусь… — Вырвавшийся из инструмента лучик коснулся ее указательного пальца, из которого тут же выступила капелька крови. — Максимальный радиус действия — двенадцать футов. Резак способен резать только мышечную ткань. Он предназначен для подрезки ветвей. Метить им следует в горло или в живот противника. Но не забывай — он обладает жестким полем. Им следует именно резать — резать, а не колоть.

Кавасита поставил резак на предохранитель и сунул его в карман.

— Обещай, что будешь предельно осторожен, — сказала Анна.

— Все будет нормально. — Он улыбнулся.

— Как ты себя чувствуешь?

— Пойдет. Хотя бывает и лучше… — Он неспешно направился к дому и, сорвав по пути несколько цветочков райграса, поднес их к лицу.

— И что это я вздумала учить старого воина? — спросила у себя Анна. — Это он меня учить должен…

И, все-таки, он вел себя как-то не так. Она покачала головой, достала из кармана резак и, подчинившись безотчетному импульсу, включила его силовое поле и срезала им сразу несколько пурпурных ирисов, после чего поставила инструмент на предохранитель и убрала его в карман. Со стороны могло показаться, что там лежит тапас.

Позднее, когда она уже лежала на спальном поле, а Кавасита сидел в позе лотоса на своем тюфяке, она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Может быть, она волновалась зря? Эло несколько раз раскрывала свою сумку, словно желая продемонстрировать Анне ее содержимое. Оружия там явно не было. И все же внутренний голос настаивал на своем. Нож… провод … не подпускай к себе…

Дом и двор были окружены сенсорными сетями. В настоящий момент они находились в безопасности. Анна повернулась на бок и посмотрела на Каваситу. Тот продолжал чертить на листочке бумаги какие-то линии — прямые, изогнутые, завивающиеся в спираль. В центре листка был нарисован круг, из которого и исходили все эти странные линии.

— Что ты рисуешь? — спросила она.

— Пытаюсь понять, где мы еще не были.

Она кивнула и вновь легла на спину. Кто из них безумнее, она или Есио?

Утром пришло послание с «Пелороса». Анна выслушала сообщение, решив не будить Каваситу, уснувшего только к утру. Когда же, наконец, она стала будить его, Кавасита неожиданно открыл глаза и посмотрел на нее странным недобрым взглядом. Однако уже в следующее мгновение он расслабился и широко улыбнулся Анне.

— Что это за новости? — спросила она.

— Пытаюсь сохранять бдительность, — ответил он. — Следую твоему совету.

— В доме нам ничто не угрожает. Корабль прибудет сюда через три дня. Может быть, сразу же и улетим?

Есио нахмурился и вновь уставился на свою схему.

— Не знаю. Может, и улетим. Но сначала нужно побывать там, за куполом.

— Ладно. Проедемся вместе с Уонтерами. Я не хочу оставлять на них дом. Эдакое групповое путешествие.

— Нет. Меня это не устраивает.

— Они могут находиться либо в своем модуле, либо рядом с нами. Других вариантов нет.

— Я не боюсь их. Дело в том, что они будут отвлекать меня, понимаешь? Я могу поехать с кем-то одним. Как-нибудь смогу за себя постоять.

— Нам нельзя разлучаться, — настаивала на своем Анна. — Как ты этого не понимаешь?

— Ты меня недооцениваешь, — вздохнул Кавасита и тут же стал натягивать на себя свои одеяния. — Вспомни, как чутко я спал все эти годы!

— Ты был нездоров.

— Пусть так. Но бдительность я сохраняю и поныне. Кстати, я очень близок к разрешению этой загадки.

— Пути?

— Да. Статистика, распределения и все такое прочее.

— Не понимаю, о чем ты.

— Скоро поймешь.

Дворовые сенсоры оповестили их о появлении нарушителей. Анна вышла в сад камней, чтобы встретить гостей и пригласить на завтрак. Вслед за ней из дома вышел и Есио, успевший напялить на себя комбинезон. Завтрак проходил в спокойной молчаливой обстановке. Эло принялась восторгаться точными формами сада камней.

— Мне нравится однозначность, — сказала она мягко. — Все вещи находятся на своих местах, разум успокаивается.

— Японская традиция, — сказала Анна. — Спокойное окружение — спокойные мысли.

— Верно. Так оно и есть, — кивнула Эло. — Полнейшая определенность.

— Интересно, как вам здесь живется, — вступил в разговор Умало. — Трудно найти менее привлекательный мир. Вы оба привыкли к другой, лучшей жизни. Есио жил в другие времена. С Анной тоже все понятно…

— Здесь интересно. Сюрприз следует за сюрпризом, — сказал Есио.

— Неужели? — тут же встрепенулась Эло.

— С недавнего времени Анна стала бояться ночных прогулок по планете…

— Ты от них тоже не в восторге, — хмыкнула Анна.

— Мы почувствовали давление чего-то неведомого. Может быть, мы имели дело с духами? В любом случае, здесь присутствует масса вещей, недоступных обычному зрению. Когда планета погружается во мрак, их присутствие становится более очевидным.

— Вы полагаете, это некие артефакты? — спросил Умало.

Кавасита покачал головой.

— Скорее всего, нет. Как показали исследования, перфидизийцы не оставили нам ничего. Но подобно вам я не теряю надежды…

— Посмотрите на нас повнимательнее, — сказала Эло. — Мы тратим свои жизни на то, чтобы собирать древний хлам. Ненужная информация, ненужные обрывки знания… Как все глупо. Ничего определенного, ничего точного…

Анна поразилась такой ее любви к точности и упорядоченности.

— Синдром, — вздохнула она, одобрительно кивнув. — Надо бы дать ему какое-нибудь название.

— Это женский взгляд на вещи. Мы с Есио считаем иначе, — сказал Умало. — Это делает мир… богаче. Мы обогащаемся чувством ожидания. Потенциал открытий — вот что заставляет людей трудиться, не покладая рук.

— И, все-таки, это безумие, — заключил Кавасита, теребя в руках свой листок. Умало рассматривал его каракули с неподдельным интересом. Кавасита неожиданно поднялся на ноги и бросил:

— Пойду пройдусь.

Анна хотела что-то сказать, но тут же осеклась и плотно сжала губы.

— Наружу? — спросила Эло.

— Мне в голову пришла неплохая идея, — пробормотал Кавасита.

— Какого рода? — полюбопытствовал Умало как бы между прочим.

— Пока не знаю. Анна, ты поедешь со мной?

— Нам лучше остаться здесь.

— Ерунда. И погодка сегодня неплохая, — обрадовался Умало. — Вам нужны попутчики?

— Нет, — покачал головой Кавасита.

Анна пыталась заглянуть ему в глаза, но он постоянно отводил взгляд. Она почувствовала во рту странную горечь.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— Нам нужно разрешить ряд вопросов. Такими вещами лучше заниматься в тишине, — сказал, обращаясь к ней, Умало. — Эло должна подготовить модуль к запуску, мы же могли бы…

— Вы поедете туда на тележке? — спросила Эло у Каваситы. — Может, вы меня подкинете?

— Мне кажется, всем нам следет остаться здесь, — продолжала настаивать на своем Анна.

— Но почему? — спросила Эло недовольно.

— Тогда мы быстрее достигнем цели переговоров, — ответила Анна.

— Я поеду вместе с вашим мужем, а потом вернусь назад. Не пройдет и часа, как я уже буду здесь.

Анне хотелось кричать, однако внешне она оставалась совершенно спокойной. Все так явно, так грубо. И, все-таки, если открыто не уличить их в грязной игре, тем самым сделав еще более опасными противниками, ей придется согласиться с ними. А если она ошибается, что тогда? Впрочем, неважно… Осторожность в любом случае не помешает. Этим утром Есио продемонстрировал ей свою бдительность. Скорее всего, он справится с Эло без особого труда. Она же как-нибудь разберется с Умало…

Она проводила взглядом направившихся к шлюзу Каваситу и Эло. Умало все еще сидел за столом, попивая свежий сок.

— Отличный сок, — сказал он, облизывая губы. — Освежает-то как.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Кавасита не обращал на сидевшую рядом с ним женщину никакого внимания. Он был целиком поглощен рулем. Когда он пытался повернуть в определенном направлении…

Он забыл об этом ощущении. Но теперь за его стертой памятью стало что-то угадываться. Сила наложенного на него внушения начала ослабевать. Кавасита вновь попытался повернуть руль в нужную сторону, но тут же почувствовал, что в голове возникло напряжение, понуждавшее его избрать иной курс. По мере приближения к модулю Уонтеров это напряжение становилось все более ощутимым.

— В чем дело? — спросила Эло.

— Что-то не так…

— Может, я смогу чем-то помочь?

— Я могу перемещаться только в определенных направлениях.

— В каком смысле?

— Некая сила ограничивает наши перемещения. Мы не можем съехать с заданных ею дорог.

— Но, ведь, здесь ничего нет.

Жестом руки он предложил ей занять место за рулем. Тележка вновь двинулась с места и принялась выписывать сложную кривую.

— Едет в любую сторону.

Кавасита раздраженно замотал головой.

— Но вы не пытались направить ее туда, куда она не должна ехать. Попробуйте повернуть, например, сюда.

В тот же миг внимание их переключилось на что-то другое. Кавасита затряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение и вспомнить, о чем они только что говорили. Эло же смотрела прямо перед собой так, словно не произошло ничего особенного.

— Что? — спросила она, как ни в чем не бывало.

— Мы уже на месте. — Кавасита, указал на модуль. — Мне нужно ехать дальше.

— Если это так важно, я могу поехать вместе с вами.

Чувствовалось, что она возбуждена не меньше Каваситы, хотя причины этого возбуждения были явно другими. Кавасита слишком спешил, чтобы вступать в спор. Он развернулся, перевел тележку в режим автопилота и занялся изучением своей карты. Через некоторое время он вспомнил о сути своих изысканий, но тут листик упал на пол, и ему пришлось нагнуться, чтобы поднять его. Тележка по непонятной причине изменила курс. Он не пытался брать на себя управление, пока расстояние между ними и куполом не достигло шести километров. Где-то там он хотел повернуть в одну из сторон, но руки, державшие руль, отказались повиноваться. Кавасита резко остановил тележку. Эло едва не вылетела из нее и принялась сыпать проклятьями. Что-то упало под его сиденье, но он не обратил на это никакого внимания.

Это сделала Эло. Ее испугало его иррациональное поведение. Когда он вышел из тележки, она тут же последовала его примеру. Их поля жизнеобеспечения разделились, издав при этом слабый треск. Она заглянула под сиденье и увидела на днище тележки сложенный резак. Эло привела его в рабочее положение и тут же, случайно нажав кнопку, порезала себе палец. Она тихо выругалась.

Если тележка не может повернуть в эту сторону, значит, ей что-то мешает. Стало быть, если он попробует сойти с дозволенного пути, он натолкнется на это препятствие.

Он выставил перед собой руки. На лбу заблистали капельки пота. Эта странная гипнотическая сила, имевшая совершенно непонятную природу, начинала слабнуть. Энергия, питавшая ее, иссякла, подобно тому, как отработали свое здешние погодные машины и система купольного жизнеобеспечения.

Эло с ужасом следила за каждым его движением. Он вел себя, словно безумец. Впрочем, возможно, он просто пытался сбить ее с толку, хотел застать врасплох… «Да, наверное, он хочет убить меня. Хочет избавиться от нас обоих»… Она обернулась и посмотрела на купол. Она уже не сможет предупредить Умало о грозящей им опасности…

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Все встало на свои места.

— И чего же вы от нас ждете? — спросила Нестор.

— Открытости, — ответил Умало. — Мне бы хотелось, чтобы вы перешли в наш модуль. Зачем тратить время попусту? Ведь вы сильная и умная женщина. Зачем вы это делаете? Эта планета может стоить вам слишком многого. В конце концов, вы можете потерять и жизнь…

— И что мы будем делать в вашем модуле?

— Там нас будут ждать моя жена и ваш муж. Так уж получилось, что мы стали деловыми партнерами. Вы что-то скрываете от нас, мы же требуем только одного — восстановления справедливости. Отдайте нам нашу долю, и дело с концом.

Анна уже понимала, что имеет дело не с безумцем. С ней говорил холодный рассчетливый человек, просчитавший свою игру на много ходов вперед.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Нам кажется, что вы обнаружили здесь какие-то артефакты. Мы хотим получить свою долю прибыли, вырученной при их продаже. Все легально. Тем не менее, мы готовы пойти и на нелегальные действия, которые вынудят вас принять требуемое решение.

— Легально или нелегально — мне безразлично. Я не понимаю, что вы имеете в виду. Какие-то находки — я говорю о самом куполе — были сделаны только при первой посадке. Что здесь можно найти? Кто внушил вам эту бредовую идею?

— Это уже неважно. Эло…

— Что она хочет сделать с Есио? Вы, ведь, следуете какому-то плану, верно?

— Все просчитано наперед. Хочу заметить, ваш супруг производит весьма странное впечатление.

Анна рассмеялась.

— Мы не шутим. Терять нам уже нечего, а вот подзаработать мы, похоже, сможем немало. Для начала мы заберем вас на свой корабль.

Он поднес руку к воротнику своей рубахи и достал оттуда крошечный серебристый прутик.

— Что это?

— Кроцерианское изделие. Этим оружием нас наделили наши бывшие работодатели, беспокоившиеся о безопасности поста. Формально, мы не имели права на ношение или хранение оружия, да и денег особых у нас никогда не было… Впрочем, нас вполне устраивают и эти штучки. Такая же вещица есть у Эло.

— Есио нездоровится. Несколько дней назад он сильно ушибся.

— Наш корабль оснащен медблоками.

Анна покачала головой.

— Даже не верится… Все мои подозрения оказались верными. Все! Мне не следовало разрешать вам даже посадку!

— Мы были готовы и к такому развитию событий.

— А что вы станете делать, когда здесь появится мой корабль? Ведь они тут же заметят наше исчезновение. Потребуете за нас выкуп?

— Нет. Они даже не узнают того, где вы находитесь. Мы будем удерживать вас до той поры, пока вы не расскажете о своей находке и не поставите свои подписи под соответствующими бумагами.

— Мы ничего не нашли! — воскликнула Анна.

Умало тут же направил на нее свой прутик.

— Спокойно. Все идет по плану. — Кивком он указал на шлюз. — Все. Одеваем системы жизнеобеспечения и идем на наш модуль.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Кавасита стоял возле незримого барьера. Он выставил перед собой руку, пытаясь прикоснуться к невидимой стене.

— Что вы делаете? — с ужасом спросила Эло.

Она стояла в пяти шагах от него, держа в руках его резак.

Кавасита не отвечал. Вместо этого он сделал шаг назад и тут же почувствовал, что напряжение спало. Иллюзия препятствия постепенно ослабевала. Всего два дня назад никто из них не смог бы сойти с назначенного пути. Теперь же, пусть это и стоило огромных сил, он мог перемещаться в любом направлении. Кавасита прищурился и неожиданно увидел перед собой легкие облачка тумана.

— Вы что-нибудь видите? — спросил он.

— Ничего. Скажите, что вы делаете?

— Здесь находится или стена, или целое строение. Она невидима нами. Но что-то стало меняться. При концентрации внимания я начинаю видеть и чувствовать ее.

— Кого вы пытаетесь обмануть? Вы, ведь, знали о том, что здесь что-то есть! Знали с самого начала! Вы рассчитали все наперед. Выставить нас с планеты и тем лишить возможности пользоваться нашей законной собственностью! Затем вы решили убить нас…

Она не стала вынимать вшитого в воротник оружия. Вместо этого она включила резак и вывела его на полную мощность.

Кавасита обернулся и тут же почувствовал острую боль в предплечье. Он попытался зажать рукой кровоточащую рану и отшатнулся к невидимой стене. Эло сжала зубы и пошла в наступление.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Они стояли в шлюзовой камере — она немного впереди, он за ее спиной — ожидая окончания цикла разгерметизации. Их системы жизнеобеспечения включились одновременно.

— Вперед, — приказал Умало.

Они вышли из-под купола.

Поверхность планеты казалась покрытой туманом. На их глазах туман стал подниматься, заиграв множеством радуг, и тогда они увидели перед собою стены — стены и здания, выросшие из-под земли и скрывшие за собой спускаемый модуль. Древний, ветхий город. Растрескавшиеся стены, груды каменьев. Умало повернулся к ней и что-то прокричал. Анна прикрыла глаза и опустила руку в карман. Умало вновь уставился на древние развалины. Она включила поле и провела лучом по его руке. Прутик выпал из разжавшихся пальцев. Умало заорал и рванулся назад. Второй луч разрезал ему шею. Он зашатался и медленно завалился на спину, увлекая за собой резак.

Анна истошно завизжала.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Запись Есио Каваситы, хранящаяся в архивах Анны Сигрид Нестор. Вскрыть не ранее 2600 года.

Транскрипция телесной записи:

«Непроницаемые боль и мрак. Он лежит на спине, глядя в темно-синие небеса. Звезды движутся по небу, падают одна за другой, снова возвращаются на прежние места. Словно пространства, что постоянно рождаются и постоянно умирают. Наконец, образы обрели устойчивость, а боль утихла.

— Здравствуйте, — пробормотал Есио. — Где она? Что она со мной сделала?

Казалось, он слышит какие-то голоса, однако он был здесь совершенно один. Здесь не было и женщины, искромсавшей его тело резаком. Он видел лужу крови и чувствовал горечь во рту. Его окружали громады зданий, он слышал чей-то голос, но все это уже не имело смысла.

Его чувства внезапно прояснились.

— За кого ты нас принимаешь? Мы не судим, мы лишь исследуем.

— Что?

— Твои реакции помогли нам сделать окончательные выводы.

— Где вы?

— Мы близки к завершению нашего последнего эксперимента. Тебя интересовало, кто мы и откуда мы пришли. Теперь мы можем не скрывать от тебя этого. Мы не являемся представителями другого вида. У нас нет даже самосознания. Мы суть „агенты“, созданные для того, чтобы представлять здесь интересы существ, принадлежащих к совершенно иной группе. Пережить конец этого мира и взрасти вместе с будущим миром смогут немногие.

— А я, я достоин этого? — спросил Кавасита. — Почему вы решили вернуться и поведать мне об этом?

— Мы пришли к выводу, что человеческие существа не представляют угрозы для наших творцов. Вы не сможете составить им конкуренцию, ибо несете в себе ряд несовершенств. Вы попытаетесь создать собственных агентов, но так и не осознаете ни того, зачем они вам нужны, ни того, какие функции они должны исполнять, и потому вы уничтожите их. Зная об этом, мы решили оставить вас в покое. Вы весьма преуспели в своих умозаключениях и изысканиях. Большего ожидать мы и не могли, ибо условия, в которых вы оказались, следовало бы назвать экстраординарными. К сожалению, ваша человеческая природа не позволяет вам придти к поставленной цели. Но абсолютное осознание сущего доступно лишь для нескольких видов существ. Об индивидуумах мы уже и не говорим. Перфидизийцев нет и не было. Теперь исчезнет и их иллюзорный мир.»

Звезды померкли и вновь стали падать на землю. Он сидел совершенно недвижно, двигались лишь его губы.

— Не ками … — пробормотал он. — Вы забрали меня оттуда, заранее зная, что я проиграю, ибо именно этого требовал ваш эксперимент, пусть сам я хотел совершенно иного… Я не проиграл. Возможно все…

Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и только после этого открыл их вновь

— Вы совершили ошибку, — прошептал он. — Очень-очень серьезную ошибку…

Кавасита достал из кармана тапас и попытался разбить его о бетонное покрытие. После третьего удара запись прекратилась, но не потому, что ему удалось разбить устройство.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Джейсон Ди Нова склонился над бездыханным телом Умало Уонтера и покачал головой.

— Господи, что же все это значит? — прошептал он, глядя на перерезанную шею мужчины.

Он поднял с земли небольшой серебристый прутик, лежавший возле руки Уонтера.

— Что это? — спросил Кондрашев.

— Кроцерианское оружие. Наверняка нелегальное.

— Чего они хотели?

— Они хотели убить Анну. Я в этом практически не сомневаюсь. — Ди Нова посмотрел на люк шлюза и обвел взглядом развалины. — Даже не верится…

Рация, которой была укомплектована система жизнеобеспечения Кондрашева, ожила и заговорила голосом Олифанта.

— Мы нашли Анну. Нам нужен медблок и транспорт.

— Она не ранена? — спросил Ди Нова.

— Физических увечий и ранений нет. Но она близка к сумасшествию. Все зовет и зовет Эло Уонтер. Она разыскала Каваситу…

— Как он?

— Он мертв, — ответил Олифант. — Кто-то убил его с помощью резака.

— Его-то за что? — изумился Ди Нова.

— Два безумных индивидуала, — пробормотал Кондрашев.

Они вынесли медблок, вывели из купола вторую тележку и поехали на ней по улице, окруженной развалинами. Кондрашев помог погрузить тело Каваситы на грузовик, медблок же полетел вперед.

Олифант стоял рядом с Анной Нестор. Она молча уставилась в землю, держа в руках тапас Есио. Ди Нова стал убеждать Анну как можно быстрее вернуться на корабль. Она не стала с ним спорить и, сев в грузовик, коснулась рукой мешка, в котором лежало тело мужа.

— Нам нужно разыскать Эло Уонтер, — сказал Ди Нова Олифанту.

— Она исчезла бесследно, — пожал плечами младший офицер. — Я послал на поиски двух человек с сенсорами, но они ее так и не отыскали. Здесь никого нет.

— А что ты скажешь об этих зданиях? Они-то откуда взялись?

Олифант вновь пожал плечами.

— Должно быть, они находились здесь все это время. Или выросли из-под земли. Чего только на свете не бывает.

Ди Нова в который раз покачал головой.

— Не знаю, что тебе и сказать…

Дополнение к последней записи:

«Есио, мне уже девяносто. Вот уже шестьдесят один год я прилетаю на эту планету, чтобы побывать у тебя в гостях. Я все еще думаю о тебе и о том, что тебе удалось обнаружить. Ты прав — они ошиблись. И ты лучшее тому свидетельство. Они не оставили нам ничего, кроме стен давно брошенных лабораторий, в которых проводили эксперименты над миллионами существ. Сколько миллионов лет продолжались эти эксперименты? Этого мы уже никогда не узнаем.

Мы знаем главное — они ошиблись. Я докажу это собственной жизнью. Каждый раз, когда я оказываюсь здесь, у тебя, я даю себе такую клятву. Нет, я еще не нашла их. Но когда-нибудь, когда будут сделаны все дела и сказаны все слова, мы встретимся с ними на равных. И тогда я рассмеюсь, глядя им в лицо.

Я думаю, они все еще здесь. Ты не ошибся. Но мои советники отказываются комментировать подобную точку зрения. Впрочем, неважно. Старая, дряхлая Анна все еще печалится о тебе…

— Милый Есио, каждый раз ты заставляешь меня плакать… Знал бы ты, как мне тебя не хватает. Я оставила на твоей могиле маленькую ленточку. Теперь ты — мой ками.

И каждый день я начинаю с того, что говорю тебе:

— Здравствуй!»

Мандала[11]

Город, занимавший Меса Ханаан, маршировал по равнине. Джошуа, притаившись в джунглях, наблюдал за ним в бинокль. Город снялся перед самым рассветом, он шел на своих слоновьих ногах, катился на тракторных гусеницах и колесах, подняв ожившие фонари. Разобранные контрфорсы получили новые указания — теперь они ползли, а не поддерживали; полы и потолки, транспорт и другие части города, фабрики и источники энергии стали неузнаваемыми, как мягкая отливка, которая примет новую форму, когда город остановится.

Город нес свой план, заключив его внутри живой плазмы разделенного на фрагменты тела. Каждый кусочек знал свое назначение — но в этих планах не находилось места для Джошуа или для любого другого человека.

Живые города вышвырнули людей тысячу лет назад.

Он сидел, прислонившись к стволу дерева, — в одной руке бинокль, в другой апельсин — и задумчиво посасывал горьковатую кожуру. Как Джошуа ни напрягал свою память, перед его мысленным взором вставала одна и та же картина: город разделяется на части и начинает миграцию. Ему было три года — или два сезона по стандартам планеты Бог-Ведущий-Битву, — когда на плечах отца он прибыл туда, где они должны были поселиться, в деревню Святой Яапет.

Джошуа не мог припомнить ничего существенного из своей прошлой жизни, до того как они пришли в Святой Яапет. Может быть, все ранние воспоминания стер шок, полученный в детстве: за месяц до того, как они поселились в деревне, Джошуа упал в костер. У него на теле до сих пор остались отметины — шрамы на груди, идущие по кругу, черные от крошечных крупинок золы.

Джошуа был высоким — семи футов; каждая рука — с ногу обычного мужчины; а когда он делал вдох, его грудь раздувалась, словно бочонок. В своей деревне он был кузнецом: ковал железо, обрабатывал бронзу и серебро. Однако его могучие руки научились и тонкой работе: он слыл хорошим ювелиром, И за свое умение получил имя Трубный — Джошуа Трубный ибн Дауд, мастер по металлам.

Город по равнине направлялся к Аратскому хребту. Он двигался безошибочно и целеустремленно. Редко случалось, чтобы города перемещались более чем на сто миль за один поход или чаще чем раз в столетие — так утверждали легенды; но в последнее время городами овладела жажда к перемене мест.

Джошуа почесал спину о ствол, а потом засунул бинокль в карман брюк и встал, потягиваясь. Ноги скользнули в сандалии, которые он успеЛ сбросить на покрытую мхом землю джунглей. Он почувствовал, что за спиной кто-то появился, но не стал оборачиваться, хотя мышцы на его шее напряглись.

— Джошуа. — Он узнал голос начальника стражи и председателя Совета Сэма Дэниэля Католика. Отец Джошуа и Сэм Дэниэль дружили когда-то. А потом отец исчез. — Пришло время созывать Синедрион.

Джошуа застегнул сандалии и зашагал вслед за Сэмом.

Святой Яапет был деревней среднего размера, с населением около двух тысяч человек. Дома и здания свободно располагались среди джунглей, так что четких границ поселения не было. Дорога до зала Синедриона показалась кузнецу слишком короткой, а толпа, собравшаяся внутри, чересчур большой. Своей нареченной, Кисы, дочери Джейка, Джошуа не обнаружил, но его соперник Рейнольд Моше ибн Яатшок уже занял свое место.

Представитель семидесяти судей, Septuagint[12], призвал собрание к порядку.

— Пора начинать!

Вперед выступил Рейнольд.

— Сын Давида, — начал он, — я пришел сюда, чтобы заявить: твоя помолвка с Кисой, дочерью Джейка, отныне утрачивает силу.

— Я слушаю, — напрягся Джошуа и занял предназначенное ему место.

— У меня есть причины для протеста. Ты готов их выслушать?

Джошуа не ответил.

— Прошу простить мою настойчивость. Это закон. Сам я ничего против тебя не имею и прекрасно помню детские годы, когда мы играли вместе, но теперь мы стали взрослыми, и время пришло.

— Тогда говори. — Джошуа нервно теребил густую темную бороду.

Его разгоряченная кожа приобрела цвет песка, того, что лежит на берегах Хеброна. Он возвышался над хрупким и грациозным Рейнольдом на целый фут.

— Джошуа Трубный ибн Дауд, ты был рожден, как и другие люди, но вырос не таким, как мы. Ты выглядишь мужчиной, но в Синедрионе имеются записи о твоем развитии. Ты не способен вступить в брачные отношения. Ты не в состоянии подарить Кисе ребенка. Этого достаточно, чтобы расторгнуть вашу помолвку. По закону, который совпадает с моим желанием, я должен занять твое место, чтобы выполнить твои обязательства перед девушкой.

Киса этого не узнает. Никто из присутствующих ей не скажет. Придет время, и она примет и полюбит Рейнольда. И будет думать о Джошуа как об обычном мужчине из эксполиса Ибриим и его двенадцати деревень; мужчине, который навсегда останется одиноким. Ее стройное теплое тело с кожей гладкой, как тончайшее полотно, скоро будет танцевать под Рейнольдом. Она станет обнимать мужа за шею и мечтать о тех временах, когда города снова распахнут свои двери для людей, когда небеса наполнятся кораблями, и Бог-Ведущий-Битву будет прощен…

— Я не могу ответить, Рейнольд Моше ибн Яатшок.

— Тогда ты должен подписать это. — Рейнольд подошел к нему с листком бумаги.

— Не было никакой необходимости делать это при свидетелях, — мрачно проговорил Джошуа. — Почему Синедрион решил опозорить меня публично? — Он огляделся, и в его глазах появились слезы.

Никогда прежде, даже испытывая сильнейшую физическую боль, он не плакал; даже тогда, так говорил ему отец, когда упал в костер.

Джошуа застонал. Рейнольд отступил назад и с сочувствием посмотрел на Джошуа.

— Мне очень жаль, Джошуа. Пожалуйста, подпиши. Если ты любишь Кису, меня или наших людей, подпиши.

Из могучей груди Джошуа вырвался крик. Рейнольд повернулся и побежал. Джошуа ударил кулаком по перилам, потом себя по лбу и разорвал на груди рубашку. Он больше не мог этого вынести. Девять лет он знал о своей неспособности быть настоящим мужчиной, но не переставал надеяться, что необходимые изменения произойдут. Так оно и случилось: его тело стало волосатым, плечи широкими, живот плоским, а бедра узкими; к нему пришли все желания, посещающие юношей — но то, что отличает мужчину от мальчика, так и осталось маленьким розовым хвостиком.

И теперь он взорвался. Бросился вслед за соперником, вон из зала, что-то невнятно крича и размахивая биноклем на кожаном ремне. Рейнольд выбежал на деревенскую площадь и завопил, предупреждая народ об опасности. Дети и домашняя птица бросились в разные стороны. Женщины подхватили юбки и помчались по направлению к каменным и деревянным домам.

Джошуа остановился, со всей силы подбросил бинокль в небо, тот врезался в крону высоченного дерева, а потом рухнул вниз с высоты в сотню футов. Продолжая вопить, Джошуа подскочил к дому и уперся руками в стену. Поднатужился и надавил. Стена осталась на месте. Тогда Джошуа ударил ее плечом. Стена не двигалась. Ярость продолжала клокотать в нем. Схватив корыто с холодной водой, он поднял его и вылил себе на голову. Однако душ не успокоил его. Тогда он швырнул корыто в стену, и оно раскололось.

— Хватит! — прикрикнул начальник стражи.

Джошуа застыл на месте и, моргая, уставился на Сэма Дэниэля Католика. Джошуа потратил столько энергии, что его слегка пошатывало. Заболел живот.

— Хватит, Джошуа, — мягко сказал Сэм Дэниэль.

— Закон отнял у меня то, что принадлежало мне по праву рождения. Разве это справедливо?

— Ты обладаешь лишь правом гражданина, ведь ты был рожден не здесь, Джошуа. Однако в том нет твоей вины. К тому же никто не знает, почему природа делает ошибки.

— Нет! — Он обежал вокруг дома и оказался на боковой улочке, ведущей к треугольнику рыночной площади. Повсюду толпились покупатели с корзинками, наполненными разной снедью. Джошуа выскочил на площадь. Он начал расталкивать людей, переворачивать лотки и разбрасывать в стороны товар. Сэм Дэниэль со стражниками бросились вдогонку.

— Он взбесился, — закричал издали Рейнольд. — Он пытался меня убить!

— Я всегда говорил, что он слишком большой и когда-нибудь обязательно натворит бед, — проворчал один из стражников. — Вы только посмотрите, что он делает.

— За свои безобразия он предстанет перед Советом, — заявил Сэм Дэниэль.

— Нет, его дело будет рассматривать Septuagint!

Они поспешили за ним через рынок.

Джошуа остановился у подножия холма рядом со старыми воротами — здесь кончалась деревня. Он тяжело дышал, лицо его раскраснелось. Даже волосы взмокли. Джошуа мучительно искал выход. Вдруг он вспомнил. Когда Джошуа исполнилось тринадцать или четырнадцать лет, отец сказал как-то: «Города похожи на врачей. Они могут заменить или исправить любые части человеческого тела. Нам это недоступно, ведь города стали презирать людей и вышвырнули вон».

Город не впустит ни настоящего мужчину, ни настоящую женщину. И Джошуа знал, почему: настоящие люди в состоянии грешить. А он способен на это лишь в мыслях, а не на деле.

Сэм Дэниэль и его люди нашли кузнеца там, где начинались джунгли. Он покидал Святой Яапет.

— Стой! — приказал начальник стражи.

— Я ухожу, — не оборачиваясь, ответил Джошуа.

— Ты не имеешь права уйти до тех пор, пока власти не примут решение!

— Имею.

— Мы выследим тебя!

— Тогда я спрячусь, будьте вы прокляты!

На равнине имелось только одно место, где можно было укрыться — под землей, в туннелях, которым исполнилось больше лет, чем городам, и которые назывались Шеол. Джошуа побежал. Очень скоро его преследователи безнадежно отстали.

В пяти милях впереди он увидел город, покинувший Меса Ханаан. Город остановился возле гор Арат. И сиял в лучах солнца, прекрасный и недоступный людям. По мере того как темнело небо, стены начали испускать сияние, и тишина наступающих сумерек наполнилась неумолчным шумом городской жизни. Ночь Джошуа провел в лощине, скрытой от посторонних глаз густой растительностью.

В мягком желтоватом свете утра беглец всмотрелся в город более внимательно. Его территория начиналась с кольца выдвинутых к окраинам круглых башен, похожих на лепестки огромного лотоса. Дальше шло другое кольцо, немного выше первого, а еще одно находилось внутри для поддержки контрфорсов. На контрфорсах располагалась платформа, где стояли колонны, украшенные, словно ветви диатомеи. Венчал конструкцию купол, похожий на огромный глаз мухи и окруженный мерцающим разноцветным сиянием. Опаловые отсветы голубого и зеленого искрились на внешних стенах.

Предки Джошуа, используя гений лучшего архитектора земли, Роберта Кана, построили города, сделав их максимально удобными. Не одно десятилетие работали огромные лаборатории, чтобы найти оптимальное сочетание животной и растительной жизни, всевозможных машин. Наконец, первые города были открыты: настал великий праздник. Христиане, евреи и мусульмане с планеты Бог-Ведущий-Битву могли похвастаться одним из самых замечательных городов, построенных Каном — а ведь его творения украшали сотни иных миров.

Джошуа остановился в ста ярдах от прозрачных ступеней под внешними лепестками «лотоса». Широкие заостренные шипы поднимались от мостовой и гладких стен садов. Растительность в саду отступила при приближении Джошуа. Город ощетинился сотнями шипов. Он был абсолютно неприступен. Однако кузнец все равно подошел поближе.

Посмотрел на густые заросли колючек и осторожно погладил одну из них. Растение вздрогнуло от прикосновения его руки.

— Я не грешил, — сказал он. — Я никого не обижу, позвольте получить то, что принадлежит мне по праву.

Ответа не последовало, лишь острые пики начали стремительно расти и вскоре уже достигали ста ярдов.

Джошуа присел на кочку неподалеку от внешней границы города и положил руку на живот, чтобы хоть как-то унять чувства голода и тоски, овладевшие им. Он посмотрел на городские шпили. Хрупкая серебристая башня поднималась над множеством колонн и заканчивалась фасетчатой сферой. Солнце отражалось от полированных поверхностей блистающим желтым ореолом. Порыв холодного ветра заставил Джошуа вздрогнуть. Он встал и решил обойти город вокруг. Вскоре ветер донес до него далекие звуки человеческой речи.

Из долгих путешествий, которые ему приходилось совершать в юности, Джошуа знал, что большой вход в Шеол находится примерно в двух милях к западу. К полудню он уже стоял перед разверстой пастью пещеры.

Подземные туннели, из которых состоял Шеол, когда-то, двенадцать столетий назад, были действующими дорогами для древних полисов. Потом они были разобраны, а материалы пошли на производство живых городов. Использовать подземные пути не удалось, поэтому их просто забросили. Некоторые туннели были заполнены грунтовыми водами, другие обрушились. А иные оставались в относительном порядке и стали домом для тех, кого отвергли деревни — тут Джошуа мог найти себе подобных.

Он боялся таких встреч. Джошуа знал, что некоторые живые города сразу по окончании строительства выгнали вон своих создателей, а потом сломались. Служебные вездеходы, роботы-уборщики, транспорт, став ненужным хламом, покинули развалины и отправились в Шеол. Больные и недостроенные, они бежали от сурового воздействия природы и гнева людей. Многие механизмы окончательно развалились, но некоторые сумели выжить, и слухи о них повергали Джошуа в ужас.

Он осмотрелся и нашел почерневший на солнце, ставший твердым, как дерево, стебель с солидным набалдашником на конце. Кузнец взвесил его в руке, отломал тонкий конец и засунул за пояс так, чтобы дубинка не мешала при ходьбе.

Прежде чем спуститься по замусоренному склону, Джошуа оглянулся. Преследователи из Ибриима! Они находились всего в нескольких сотнях ярдов.

Он наклонился вперед и побежал. Песок, камни и куски умерших растений посыпались в широкий туннель. Вода капала с облупленных белых керамических стен, собираясь в небольшие лужицы. Мох и грибы слоями покрывали стены.

Жители деревни остановились у входа в туннель, выкрикивая его имя. Он спрятался в темной нише, но вскоре убедился, что внутрь никто проникать не собирается.

Углубившись в туннель на милю, Джошуа увидел огни. Теперь он брел по колено в темной воде. То и дело ему попадались жирные улитки, но как ни был велик его голод, беглец не мог представить себе, что станет поглощать живую плоть.

Пол под его ногами начал опускаться, а потом снова пошел вверх. Во впадине образовалось озеро. Ленивая рябь бежала по поверхности. Джошуа обошел озеро по берегу, ступая на неровные куски гранита. Он заметил, что на мелководье притаилось что-то длинное и белое с тонкими щупальцами, большими сероватыми глазами и тупой округлой головой. А бока чудовища украшали ножницы, ножи и нечто напоминающее грабли. Джошуа никогда не приходилось видеть ничего подобного.

На планете Бог-Ведущий-Битву редко встречались такие причудливые создания. Этот мир напоминал Землю — именно поэтому люди и колонизировали его, прилетев сюда тринадцать столетий назад.

Джошуа взошел на противоположный берег, вода плескалась у его ног. Кошмарное существо быстро погрузилось в глубину.

Источником света оказались шарообразные светильники, а не стены, как бывает в живых городах. Провода шипели и потрескивали возле черной металлической коробки. Рельсы начинались у тормозного устройства и скрывались за поворотом. Черные стершиеся полосы отмечали пешеходную дорожку. Надписи на старом английском и на языке, отдаленно напоминающем иврит (его употребляли в Ибрииме), предупреждали, что не следует сходить с отмеченного пути. Джошуа читал по-английски увереннее, чем на иврите, поскольку в Ибрииме был в ходу латинский шрифт.

Джошуа дошел по тропинке до следующего поворота. Дальнейший путь преграждала какая-то конструкция. Ее длина составляла пятьдесят футов, а ширина — тридцать. Металлические части заржавели, а само устройство — оно явно не было автоматическим и управлялось человеком — совсем развалилось. Однако сиденье по-прежнему поднималось над педалями, рычагом и приборной панелью. Как кузнец и конструктор разных колесных тележек с мотором Джошуа сообразил, что это устройство предназначено было для езды по рельсам, однако что-то в нем показалось ему странным. Он стал разглядывать конструкцию более внимательно и понял, что далеко не все детали машины были для нее родными. Он обнаружил элементы транспортных средств, которые ему доводилось видеть в живых городах. Частично механизм, частично живое существо, оно пристроилось на более крупной и мощной машине. Однако теперь все это было мертво: что могло сгнить — сгнило; остальное покрылось густым слоем ржавчины.

Джошуа огляделся вокруг — из стен туннеля торчали куски труб и проводов. Большую часть облицовочного металла и пластика кто-то давно содрал и унес с собой.

Кузнец прошел под зазубренным концом вентиляционной трубы и услышал странный шум. Он насторожился. Ничего. Потом шум возник снова — на пределе слышимости. Пластик в вентиляционной трубе стал хрупким, отчего голоса казались какими-то тонкими и одновременно пыльными. Он нашел металлическую канистру и встал на нее, чтобы расслышать получше.

— Сбег… — эхо подхватило один из голосов.

— … не… то не мой, не был…

— Проклятая вонюка!

— Ниче не… делать…

Голоса смолкли. Канистра не выдержала веса Джошуа, и он свалился на твердый пол, громко вскрикнув. Поднявшись на ватные ноги, побрел дальше по туннелю.

Свет стал тускнеть. Джошуа осторожно шагал по щербатому темному полу туннеля, стараясь не наступать на отвалившиеся куски труб, кафеля, бетона и змеящиеся оплетки проводов. В тусклом свете копошились какие-то существа: насекомые, мелкие грызуны. То, что издали походило на перевернутый барабан, оказалось огромной улиткой в два размаха руки, передвигающейся на светящихся ножках длиной с голень Джошуа. Белые глазки на стебельках смотрели вверх — кто знает, какие мысли таились в голове чудища. Теплый неприятный запах коснулся ноздрей Джошуа: сбоку к улитке прилипло полуразложившееся тело большого жука.

Через сотню ярдов пол снова прогнулся вниз. От луж, бетона и грязи поднимался отвратительный запах — шагать по этой мерзости ногами, обутыми лишь в легкие сандалии, совсем не хотелось.

Беглец уже начал жалеть о своем опрометчивом поступке. Как он теперь покажется в деревне? Как посмотрит в глаза людям? Кисе? Рейнольду? Кузнецу придется замаливать свою вину починкой корыт и сломанных в гневе прилавков.

Он остановился и прислушался. Где-то впереди шумел водопад. Грохот воды заглушал остальные звуки, но все-таки до Джошуа долетали обрывки какого-то спора. Мужские голоса звучали на высокой ноте. Звуки приближались.

Джошуа отошел от центра туннеля и спрятался за большущей трубой.

Кто-то уверенно бежал по туннелю, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Незнакомца преследовала четверка — Джошуа заметил, как в руках их сверкнули ножи. Бегущий промчался мимо Джошуа, заметил его, споткнулся и рухнул прямо в черную грязь. Джошуа оттолкнулся от трубы и поднялся на ноги, собравшись сбежать. Неожиданно рука, которой он держался за стену, ощутила дрожь. Земля и камни посыпались на кузнеца, сбили с ног. В отдалении послышались вопли и тут же смолкли. Джошуа задыхался от пыли и отчаянно размахивал руками, пытаясь выбраться наверх.

Свет погас. Осталось только зеленоватое болотное свечение. Над призрачным прудом скользнула тень. Джошуа напрягся, ожидая нападения.

— Кто? — спросила тень. — Давай сказай. Больно не буде.

Казалось, голос принадлежал парню лет восемнадцати или девятнадцати. Он говорил на каком-то диалекте английского. Это был не тот язык, который Джошуа выучил во время визита в эксполис Винстон, однако он кое-что понимал. Джошуа подумал, что это тот искаженный английский, на котором изъясняются Преследователи, но в эксполисе Ибриим они никогда не появлялись. Вероятно, они идут по пятам за городом…

— Я бегу, как и ты, — ответил Джошуа на винстонском диалекте.

— Тут я, — ответила тень. — В задницу меня пнул, вот что. Как мене научали, так и гаврю. Кто звать?

— Что?

— Кто имя? Ты.

— Джошуа.

— Джешу-а. Иберим.

— Да, эксполис Ибриим.

— Так нет далеко. Подымайся. Отвести тебя взад.

— Нет, я не заблудился. Я убегаю.

— Не надоть остаться. Жуки кусаться сильно, тебя больше, чем они меня.

Джошуа медленно стер пыль со штанов своими мощными руками. Земля и камешки посыпались вниз — туда, где были похоронены четверо парней из погони.

— Медленный, — заявил парень. — Медленный, нет? Мозги болят? — Подошел поближе. — Я понял. Ты медленный.

— Нет, просто устал, — сказал Джошуа. — Как отсюда выбраться?

— Вот там, потом туда. Видеть?

— Почти ничего не вижу, — ответил Джошуа. — Тут слишком темно.

Юноша снова подошел к нему и положил прохладную влажную ладонь на плечо Джошуа.

— Большой, ты. Узко, не влезешь. — Рука сжала мышцу.

Потом тень отступила. Глаза Джошуа начали привыкать к темноте, и он сумел разглядеть, что юноша очень худ.

— Как тебя зовут?

— Не значимо. Идить за мной, сейчас.

Юноша повел Джошуа к холму из обломков и начал его осматривать в поисках прохода.

— Пусь. Етот дорог.

Джошуа вскарабкался вверх по куче хлама и протиснулся в дыру, задев спиной керамический потолок. Другая половина туннеля была совсем темной. Юноша негромко выругался.

— Весь труба, — сказал он. — Сторожко ходить теперя.

Лужи на полу люминесцировали, свет шел от личинок насекомых. Некоторые достигали фута в длину, другие были совсем маленькими и сгрудились в бликах тусклого света. Постоянно слышались неприятные хлюпающие звуки, шелест щупалец и щелканье клешней. От отвращения Джошуа передернуло.

— Ш-ш-ш, — предупредил его спутник. — Неболок тута, юг идйть, про звук.

Джошуа ничего не понял, но постарался шагать еще осторожнее. Земля и осколки облицовочных плиток падали в воду, хитиновый хор жаловался.

— Двиря тута, — сказал юноша, взяв Джошуа за руку и положил ее на металлический рычаг. — Открыть, потом идить. Понил?

Люк со скрежетом открылся, и ослепляющий свет залил туннель. Множество маленьких существ метнулось в спасительную тень. Джошуа и юноша вышли из туннеля и оказались в ярком свете дня посреди разрушенной комнаты. Растительность проникла во влажное помещение, разукрасив останки труб, клапанов и приборных щитков. Когда юноша захлопнул люк, Джошуа поскреб рукой металлический куб и легко снял мох. На металле были выгравированы четыре цифры: 2278.

— Не пальцай, — предупредил юноша.

У него были большие серые глаза и изможденное бледное лицо. В глаза бросалась его поразительная худоба. Волосы, ржаво-оранжевого цвета, свисали со лба и почти закрывали уши. Под рваной жилеткой Джошуа заметил татуировку. Юноша потер ее рукой, заметив интерес незнакомца, на коже остались следы грязи.

— Моя клейма, — пояснил юноша.

«Клеймо» представляло собой блестящий оранжево-черный круг со вписанным в него квадратом, разделенным диагоналями. Треугольники, постепенно уменьшаясь, превращались в точки, создавая колышущийся, словно живой, симметричный рисунок.

— То поставлено давноть тута. Мандала.

— Что это такое?

— Парни бежут меня, на которые ты неболок сронил, меня не слыхат, так вот я ты говоря, шо етот полис, двиря 'туды вверх. — Он рассмеялся. — Ени гаврят: «Никому никода идить полис, небольше, никода».

— Мандала — это город, полис?

— Десять, пянацать ли от здесь.

— Ли?

— Келомет. Ли.

— Ты говоришь еще на каком-нибудь языке? — спросил Джошуа, лицо которого напрягалось от бесконечных попыток превратиться в лингвиста.

— Ты ибрит уметь? Токо без пользы тута. У меня англиз луше.

— Да?

— Я могу… пробовать… так, если эта луше. — Он покачал головой. — Только лопну, если долго будуть.

— Может быть, лучше всего помолчать, — предложил Джошуа. — Или ты будешь подавать мне знак, когда перестанешь меня понимать. Ты нашел способ проникнуть в полис?

Кивок.

— Который называется Мандала. Ты можешь туда вернуться и взять меня с собой?

Он покачал головой, нет. Улыбнулся.

— Секрет?

— Нет секрет. Там большой машин… машин приказат мене никода не возвернутся. Ето прилепит мне на тел. — Он коснулся своей груди. — Швырнут меня вона.

— А как тебе удалось проникнуть туда?

— Двиря? Ета большой полис, она ходит посля иссоще… снимацца с места, когды уже на почве не может житя, много отсюда ли, и расселася на верх места, где туннеля выходит в центр самая. Мне та дорог знакомая, так вот я ходит туды и назад, сразу посля… посля. На моя… — Он хлопнул себя по заднему месту. — Не одна раза получил.

Рухнувший потолок комнаты — или неболок, как его называл парень — образовал нечто, напоминавшее лестницу, от дальней стены до самой поверхности. Они поднялись по ней и остановились, неуверенно оглядываясь по сторонам. Джошуа был с ног до головы покрыт темно-зеленой грязью. Он попытался счистить ее руками, но грязь крепко пристала к коже.

— Може какая найтить сырость, плескатися.

Приток реки Хеброн, стекающий с предгорий Арата, сверкнул между зелеными водорослями в полумиле от выхода из туннеля. Джошуа начал лить пригоршни мутной воды себе на голову. Юноша погрузился в воду и принялся барахтаться в ней, так что вокруг него закипела пена. Он вдруг стал похож на щенка, в жару забравшегося в речку; по его щекам стекала грязь.

— Плохо отходит, — проворчал Джошуа, натирая кожу пригоршней водорослей.

— Зачем ты интересуешь мест, куда ходить никто?

Джошуа покачал головой и не ответил. Он закончил мыть тело и опустился на колени, чтобы намочить ноги. Прохладное дно протоки устилали песок и галька. Он поднял голову и взглянул на четкий абрис Арата, очерченный заходящим солнцем.

— А где находится Мандала?

— Нет, — ответил юноша. — Мой полис.

— Он тебя выгнал вон, — заметил Джошуа. — Почему не дать возможность попробовать кому-нибудь другому?

— Кто-тот уже пробал, — сообщил юноша, и глаза его сузились. — Ени пробал и войтить нутрь, не в моя двиря они идить. Ени — она — одна дефк, и больше никто — войтить бес труд. Мы удивилися. Мандала ей не остановил.

— Я бы хотел попытаться.

— Етот дефк, она особый, она как в легенда. Год назад туда идить, и Мандала ей пускал. Може, ты тоже особый, так думашь?

— Нет, — признал Джошуа. — Город Меса Ханаан не впустил меня.

— Тот, что гулять имеет, вчира рано?

— Что?

— Гулять, снимацца с места. Етот Мейз Каин, вспоминашь?

— Я знаю.

— Он тебе не пускал, разве Мандала другая?

Джошуа вылез из реки и нахмурился.

— Как тебя звать? — спросил он.

— Мой, мой говорить не настоящий имен, или дьявол ташшит. Для тебя мой имен будет Худой.

— Худой, откуда ты взялся?

— Как и дефк. Мы идить, следовать за полис.

— Преследователи городов? — По мнению жителей Ибриима, все Преследователи были безжалостными дикарями. — Худой, ты не хочешь вернуться обратно в Мандалу, не так ли? Ты боишься.

— Это как, боишься? Это значить страшим?

— Вот-вот, как, например, когда видишь какое-нибудь чудище.

— Не бывает для Худого, я бутто кожистый весь, как со змеиной шкуры, тыкни пальцой, и подпрыгать я, не протыкнешь сквозь.

— Худой, ты прикидываешься. — Джошуа протянул руку и вытащил своего собеседника из воды. — Кончай всю эту чушь и говори на нормальном английском. Ты ведь его знаешь!

— Не! — запротестовал юноша.

— Тогда почему ты почти все слова, за исключением своего имени, говоришь неверно, а еще меняешь порядок слов в каждом предложении? Я не дурак. Ты фальшивка.

— Эсли Худой вракать, пускай ноги сворачиваться, а сам лопнуть! Как рождался, так и говорить етот языка! То я, никакой не фальшив! Пусти! — Худой лягнул Джошуа в щиколотку, но только ушиб большой палец.

Он завопил, и Джошуа швырнул его обратно в ручей. Потом Худой подхватил свою одежду и собрался уходить.

— Никто, никода так не обращацца с Худой! — заявил он.

— Ты мне лжешь, — упрямо повторил Джошуа.

— Нет! Хватит. — Худой встал и поднял руки. — Ты прав.

— Вот именно.

— Но не совсем. Я из Винстона, и говорю, как Преследователь. Кстати, говорю правильно.

Джошуа нахмурился. Худой вдруг перестал походить на юношу.

— Зачем ты пытался меня обмануть? — спросил Джошуа.

— Я свободный следопыт. Пытаюсь фиксировать перемещения Преследователей. Они совершают набеги на поля вокруг Винстона. Несколько раз меня чуть не поймали, и я попытался убедить негодяев, что принадлежу к их клану. Когда их завалило, я подумал, что ты из их шайки. Я сразу начинаю так говорить, когда мне грозит опасность.

— У жителей Винстона нет такой татуировки, как у тебя.

— Я действительно пробрался в город, но он выбросил меня вон.

— Ты по-прежнему отказываешься отвести меня туда?

Худой вздохнул и вылез из ручья.

— Мне это не по дороге, я возвращаюсь в Винстон.

Джошуа внимательно посмотрел на Худого.

— А тебя не удивляет, что ты вообще сумел проникнуть в город?

— Нет. Я придумал один трюк.

— Люди не глупее нас с тобой в течение многих веков пытались это сделать, но их всех постигла неудача. Почему же тебе повезло?

Худой натянул свою рваную одежду.

— А зачем тебе нужно в город? — ответил он вопросом.

— У меня есть на то причины.

— Ты совершил преступление в Ибрииме?

Джошуа покачал головой.

— Я болен, — ответил он. — Ничего заразного. Но мне сказали, что город может вылечить меня, если я сумею туда пробраться.

— Я встречал таких, как ты, — заявил Худой. — Только у них ничего не вышло. Несколько лет назад Винстон послал в город целую процессию раненых и больных. Полис ощетинился, словно бойцовый кот. Города не знают снисхождения, уж можешь мне поверить.

— Но ты ведь знаешь, как туда попасть.

— Ладно, — кивнул Худой. — Попытаемся. Это на другой стороне Арата. Ты мне понравился: с виду глуп, как насекомое, а на самом деле отлично соображаешь. И быстро. К тому же у тебя есть дубинка. Ты готов убивать?

Джошуа немного подумал, а потом покачал головой.

— Уже почти стемнело, — сказал Худой. — Давай устроимся на ночлег, а утром отправимся в дорогу.

В далекой долине, между хребтами Арата, расположился город Меса Ханаан — теперь он, наверное, называется Арат. Здесь тепло и красиво, восходящее солнце расцвело в небе, словно диадема. Джошуа устроил постель из сухих водорослей и наблюдал за Худым, который выкапывал в земле удобную нору.

Джошуа спал чутко и проснулся вместе с рассветом. Он открыл глаза и увидел на своей груди насекомое, которое осторожно пробиралось вверх, ощупывая дорогу длинными усиками. Джошуа сбросил его и откашлялся.

Худой моментально подскочил на месте, протер глаза и встал на ноги.

— Я поражен, — заявил он. — Ты не перерезал мне горло.

— А какой мне в этом прок? — спросил Джошуа и направился к реке. Свежая вода приятно холодила лицо и спину, когда он пригоршнями плескал ее на себя. Давление в промежности этим утром было не таким сильным, как обычно, но Джошуа все равно заскрипел зубами. Ему хотелось кататься среди водорослей и стонать, но он знал, что это не поможет. Однако желание не проходило.

Они выбрали тропу для перехода через Арат и пустились в дорогу. Большую часть своей жизни Джошуа провел поблизости от деревень эксполиса Ибриим; оказалось — чем дальше они уходили от него, тем сильнее становилось тревожное чувство.

На перевале Джошуа обернулся назад и увидел за спиной зеленое море равнины и кущи джунглей. Приложив ладонь к глазам и прищурившись, он смог разглядеть скопления домов, то были две деревни — Храм Исайи и Гора Мириам. Все остальное исчезло.

За два дня они перебрались через Арат и теперь шли по полям, заросшим диким овсом.

— Раньше эти места назывались Агриполис, — рассказывал Худой. — Если немного покопать, найдешь следы ирригационной системы, автоматического обогащения почвы и даже комбайны и бункера для хранения урожая — короче, то, что необходимо для ведения сельского хозяйства. Сейчас все пришло в негодность. Девять столетий они не пускали сюда людей. Наконец оборудование сломалось, а почти все живые механизмы умерли.

Джошуа кое-что знал об истории городов, расположенных вокруг Аратского хребта, и поведал Худому о Триполисе. Три города группировались на одной стороне Арата, примерно в двадцати милях от того места, где они сейчас стояли. После Изгнания один из городов почти сразу же разделился на части и умер. Другой начал движение и успешно покинул пределы Аратского хребта. Третий попытался перебраться через перевал, но его постигла неудача. Неуклюжая груда развалин до сих пор возвышалась где-то неподалеку.

Путники нашли останки города на равнине Агриполис. Они шли мимо перемычек и контрфорсов, мимо остовов огромных домов, все еще стоящих на своих высохших ногах. Иные из них достигали пятидесяти или шестидесяти ярдов в длину и двадцати в ширину и покоились на органических колесных повозках. Металлические детали истребила коррозия. Органические части истлели, лишь изредка попадались куски силикатных стен или внутренние коллоидные скелеты.

— И все-таки они не мертвы, — заявил Худой. — Я бывал здесь раньше. Некоторые даже способны чинить препятствия.

Вскоре слова Худого подтвердились, им пришлось спрятаться от огромного чудища, похожего на прозрачную цистерну, которое надвигалось на них, скрежеща исполинскими колесами.

— Это что-то из внутренней части города, — объяснил Худой, — погрузчик или перевозчик. Я не знаю обитателей города, но сердить их не собираюсь.

К вечеру они оказались в предместьях Мандалы. Джошуа присел на камень и бросил взгляд на город.

— Он совсем другой, — заметил кузнец. — Не такой красивый.

По форме Мандала напоминала квадрат и казалась не такой уж зыбкой и текучей, скорее, она была похожа на зиккурат. Цвета, доминирующие на стенах и светильниках — черный и оранжевый, — плохо гармонировали с остальными мягкими оттенками, зелеными и голубыми.

— Город очень стар. Один из самых первых, как мне кажется, — сказал Худой. — Потому и напоминает древний дуб, корявый и совсем не похожий на молодое деревце.

Джошуа потуже затянул пояс, поправил дубинку и прикрыл глаза от солнца. Дети в Ибрииме проходили специальное обучение, благодаря которому могли определять части города и их функции. Поглощающие солнечный свет знамена, что развевались над башней Мандалы, напоминали одновременно и листья дерева, и флаги. Конструкции на их поверхности сообщали о назначении города и его положении. Серебристые отражения отбрасывали тени. Прищурившись, Джошуа сумел разглядеть сады, фонтаны и кристаллические здания на верхних бульварах, взметнувшихся на целую милю над землей. Лучи солнца освещали зеленые стены, показывали то, что пряталось за ними, пронизывали арочные контрфорсы, плавно движущиеся крылья которых приводили в движение потоки воздуха. Солнце заливало внутренние залы и жилые комнаты, благодаря чему Мандала испускала удивительное свечение. Несмотря на резкость черного и оранжевого цветов, очарование города был так велико, что грудь Джошуа сжалась от желания побывать там.

— Как мы туда попадем? — спросил он.

— Через туннель, примерно миля отсюда.

— Ты говорил о какой-то девушке. Это блеф?

— Нет. Она здесь. Я ее встречал. Девушка свободно разгуливает по городу. Не думаю, что у нее есть какие-нибудь проблемы — разве что одиночество. — Худой посмотрел на Джошуа и усмехнулся. — Во всяком случае, ей нет необходимости заботиться о пропитании.

— Как она сумела проникнуть внутрь? Почему город позволил ей остаться?

— Воля городов неисповедима…

Джошуа задумчиво кивнул.

— Пошли.

Усмешка застыла на лице Худого, когда он глянул за спину. Джошуа обернулся и незаметно ослабил пояс, чтобы можно было легко выхватить дубинку.

— Кто это? — спросил он.

— Преследователи города. Обычно они держатся в тени. Видимо, сегодня, их что-то разозлило.

Человек двадцать, одетые в оранжево-черное тряпье, бежали к ним по траве. Джошуа заметил вторую группу, появившуюся с другой стороны городского периметра.

— Нам придется защищаться, — сказал кузнец. — Бежать поздно.

Худой выглядел обеспокоенным.

— Друг, — заявил он, — пришло время применить новую уловку. Мы можем войти в город здесь, а они — нет.

Джошуа не обратил внимания на этот non sequitur[13].

— Встань у меня за спиной, — посоветовал он.

Джошуа вытащил дубинку и занял защитную позицию, обнажив зубы в злобном оскале и наклонившись пониже, как учил его отец во время охоты на диких животных. Конечно же, это самый настоящий блеф, но вид у Джошуа был весьма устрашающим.

Худой дрожал от нетерпения; на мгновение его лицо исказил страх.

— Следуй за мной, иначе они нас убьют, — прошептал он.

С этими словами парень помчался в сторону прозрачных садов, что росли внутри границ города. Джошуа повернулся и увидел, что ряды Преследователей сжимаются вокруг него кольцом; еще немного, и они пустят в ход свои копья. Джошуа бросился на землю, и шесты с металлическими наконечниками пролетели у него над головой. Он быстро вскочил на ноги, но тут полетели новые копья — на этот раз одно из них больно задело его плечо. Джошуа услышал, как вскрикнул и выругался Худой. Один из преследователей поймал его и теперь методично наносил удары ножом в грудь. Джошуа выпрямился во весь рост и с дубинкой наперевес побежал вперед. В руках его врагов сверкнула серая сталь мечей, помеченная пятнами засохшей крови. Он отбил выпад меча, а потом одним ударом прикончил одного из противников.

— Прекратите, проклятые идиоты! — раздался чей-то громкий голос.

Кричал кто-то из шайки, возможно, главарь, потому что остальные сразу же отскочили от Джошуа. Однако один из головорезов уже держал в руке отсеченную голову Худого. Из нее сочилось что-то зеленое. Хотя голова и лишилась тела, Худой сразу на нескольких языках, включая иврит и английский Преследователей, непрерывно осыпал проклятиями своих врагов. Те в страхе побросали оружие и, спотыкаясь, побежали прочь. Парень, державший голову, в ужасе выронил ее, и сам рухнул на землю.

Джошуа остался стоять на месте, не выпуская запачканной кровью дубинки.

— Эй, — послышался приглушенный голос из травы, — помоги мне!

Джошуа нашел у себя на лбу шесть точек и нарисовал два пересекающихся треугольника. А потом медленно зашагал по траве.

— Эл и дьявол, — причитала голова Худого. — У меня рот полон травы. Подними меня.

Сначала Джошуа нашел тело юноши. Он наклонился и заметил красную, окровавленную кожу на груди, а под ней какую-то зеленую массу, сквозь которую просвечивали бледные коллоидные ребра. А еще глубже виднелись прозрачные механизмы и светло-голубая жидкость, пульсирующая в тонких трубках, окруженных органическими материалами и металлом.

Голова Худого уткнулась носом в траву, челюсти непрестанно шевелились, а волосы на затылке стояли дыбом.

— Подними меня, — сказала голова. — За волосы, если тебе противно, но подними.

Джошуа повиновался. Из носа и рта Худого сочилось что-то зеленое. Глаза моргали.

— Вытри мне чем-нибудь рот. — Джошуа наклонился, сорвал пучок травы и выполнил просьбу Худого.

— Жаль, что ты меня не послушался, — сказала голова.

— Ты из города, — заявил Джошуа, вращая головой вправо и влево.

— Перестань, у меня все кружится перед глазами. Отнеси меня в Мандалу.

— А меня впустят?

— Да, черт возьми. Я твой пропуск.

— Если ты из города, зачем тебе впускать меня или кого-нибудь другого?

— Отнеси меня туда и получишь ответ на свой вопрос.

Джошуа поднял голову на вытянутой руке и внимательно ее осмотрел. Потом медленно опустил, перевел взгляд на крытые сады, идущие по периметру города, и сделал первый осторожный шаг. Но уже в следующее мгновение остановился. Его трясло.

— Быстрее, — простонала голова. — Я истекаю.

Джошуа ждал, что город ощетинится против него, но все оставалось спокойным.

— Я встречу девушку? — поинтересовался Джошуа.

— Иди вперед, никаких вопросов.

С широко распахнутыми глазами и тяжестью в животе Джошуа вошел в город.

— Все получилось гораздо проще, чем ты ожидал? — спросила голова.

Они стояли на огромной зеленой аллее, окруженные ярким, но отфильтрованным светом, словно на дне неглубокого моря. Вокруг высились четырехгранные пилоны. Их венчали хрупкие арки, сходившиеся высоко над головой оранжево-черным куполом, похожим на знак, который Джошуа видел на груди Худого. Пилоны поддерживали четыре этажа, что выходили во двор. Галереи были пусты.

— Оставь меня здесь, — приказал Худой. — Я сломан. Кто-нибудь проедет мимо, и меня починят. Пока ты можешь свободно погулять по городу. Тебя никто не обидит. Может быть, встретишь девушку.

Джошуа с некоторой опаской озирался по сторонам.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — заявил он. — Я боюсь.

— Почему? Из-за того, что ты ненастоящий мужчина?

Джошуа уронил голову прямо на твердую мостовую, она вскрикнула и несколько раз перевернулась.

— Откуда ты знаешь? — с отчаянием в голосе спросил Джошуа.

— А теперь ты меня запутал, — отозвалась голова. — Что я говорил? — Голова замолчала, и ее глаза закрылись.

Джошуа осторожно потрогал голову ногой. Она лежала неподвижно и помалкивала. Кузнец выпрямился, пытаясь определить, куда бежать. Лучше всего покинуть город. Ведь теперь он стал грешником. Город обязательно вышвырнет его вон. Возможно, он его заклеймит, как заклеймил Худого: Джошуа вдруг захотелось оказаться за пределами города, там, на траве, в окружении врагов, но понятных ему врагов.

Солнечные лучи указали ему путь к входной арке. Он бросился к прозрачному выходу и остолбенел: полис не выпускал его. Вне себя от ярости, Джошуа выхватил дубинку и ударил по огромным шипам. Они протяжно загудели, но легко выдержали его атаку.

— Пожалуйста, — молил Джошуа, — выпустите меня, выпустите отсюда!

Услышав за своей спиной шум, он обернулся. Маленькая колесная тележка осторожно подхватила голову Худого и поставила на настил. А потом быстро покатила прочь.

Джошуа расправил плечи и закричал:

— Я боюсь! Я грешник! Я вам не нужен, отпустите меня!

Постепенно дыхание Джошуа восстановилось, он вновь обрел способность размышлять, страх отступил. Почему город впустил его, даже в компании с Худым? Он встал и засунул дубинку за пояс. Ведь должен же существовать ответ на этот вопрос. Ему нечего было терять — в худшем случае жизнь, которая не доставляла большой радости. Радости… «Но город может эту радость вернуть, — неожиданно вспомнил Джошуа, — ведь он обладает способностью к исцелению, которую утратили люди».

— Ладно, — громко сказал Джошуа. — Я остаюсь. Будь что будет!

Он пошел по аллее, пока не оказался перед ведущим вверх коридором. По обе стороны его располагались шестиугольные двери, за которыми Джошуа нашел пустующие комнаты. В одном из больших залов путник обнаружил фонтанчик со свежей водой и досыта напился. Потом некоторое время изучал сходящиеся над головой арки, образующие свод, осторожно ощупывал пальцами канавки.

В маленькой комнате он нашел мягкий диванчик и полежал на нем, бессмысленно уставившись в потолок. Потом немного поспал. Когда Джошуа проснулся, оказалось, что и он сам, и его одежда стали чистыми. Рядом он увидел все новое — обычная для жителя Ибриима рубашка цвета хаки и короткие штаны с плетеным поясом. Дубинку не забрали. Джошуа поднял ее. С ней кто-то немного повозился — и теперь рукоять удобно ложилась на ладонь. На столе стояло блюдо с фруктами и тарелка овсяной каши. Джошуа осмелел настолько, что решился снять свою оборванную одежду и примерить новую. Она прекрасно ему подошла, и Джошуа почувствовал себя немного лучше.

— Как я могу исцелиться здесь? — спросил он у стен.

Вопрос остался без ответа. Он еще раз напился воды из фонтана и отправился дальше.

План нижнего уровня Мандалы оказался достаточно простым. Здесь, в основном, располагались торговые и коммерческие заведения; широкие коридоры не мешали свободному движению транспорта, тут же Джошуа обнаружил обширные склады и с дюжину залов, предназначенных, видимо, для конференций или собраний.

И компьютеры. Джошуа кое-что знал о них — в торговой конторе Святого Яапета сохранилась древняя карманная модель, захваченная из города перед Изгнанием. Те, что Джошуа обнаружил здесь, отличались от того, к тому же столетия забвения наложили на них отпечаток: пластик и металл начали разрушаться.

«Интересно, — подумал он, — какая их часть еще жива?»

Путник поначалу плутал в похожих друг на друга коридорах и комнатах, но вскоре обнаружил, что, поворачивая налево, смещается к центру; а двигаясь направо, оказывается возле границ города.

Джошуа всякий раз сворачивал налево. Избегая очевидных тупиков, он вскоре оказался у основания полой шахты. Пол был выложен зелеными и синими плитками, которые украшал какой-то завораживающий таинственный рисунок. Джошуа запрокинул голову и посмотрел вверх, через центр Мандалы. Высоко наверху он заметил голубоватый круг, далекий кусочек неба. По шахте со свистом гулял ветер.

Потом сверху донеслось едва слышное гудение. Точка, закрывавшая небо, постепенно начала расти, опускаясь по спирали, словно падающий лист. Джошуа разглядел крылья, корпус и голову насекомого, напоминающего стрекозу. Замедляя движение, устройство приподняло нос и остановилось перед кузнецом, зависнув на высоте нескольких футов от пола. В прозрачных крыльях отражался меняющийся узор пола.

Затем узор застыл, словно собранная головоломка. Получился некий символ — трехкрылый знак красного цвета.

Глайдер явно ждал Джошуа. Внутри оказалось просторно, Джошуа выбрал переднее сиденье. Глайдер задрожал и двинулся вперед. Голова насекомого задралась вверх, склонилась чуть в сторону и стала наблюдать за подъемом. Из передней части тела выдвинулась металлическая антенна. Легкий звон наполнил кабину. И глайдер полетел.

Вскоре движение замедлилось, и глайдер замер в зоне посадки. У Джошуа учащенно забилось сердце, когда он глянул туда, где в тысяче футов под ними осталось дно шахты.

— Сюда, пожалуйста.

Он повернулся, ожидая снова увидеть Худого. Перед ним стояло устройство, напоминающее ходячую вешалку для одежды с простым микрофоном, свисающим с тонкой шеи. Штырь потолще заменял тело, а три аппендикса внизу смахивали на передние ноги богомола. Джошуа последовал за странным устройством.

Прозрачные трубы над головой перекачивали разноцветные жидкости, будто обнаженные артерии. «Вешалка» продолжала уверенно перемещаться вперед и вскоре остановилась перед шестиугольной металлической дверью. Наклонив голову, она постучала. Дверь распахнулась.

— Сюда.

Джошуа вошел. Вдоль бесконечных проходов теснились бесчисленные конструкции, напоминающие Худого. Некоторые оставались незаконченными — механизмы и органические части торчали наружу из обнаженных торсов, лишенных рук, ног или голов. У иных были сломаны руки или виднелись следы глубоких ударов ножом. «Вешалка» поспешила дальше, Джошуа следовал за ней.

Где они находятся: в мастерской или в морге?

Он посмотрел прямо вперед и остолбенел. Расстояние оказалось слишком большим, чтобы разобрать детали. Но было понятно: фигура в конце коридора — это не то, что стоит на стеллажах. Джошуа ждал, но фигура застыла в неподвижности. Тогда Джошуа сделал шаг вперед. Фигура метнулась в сторону, словно олень. Он автоматически бросился вслед за ней, но там уже никого не было.

— Кто-то играет в прятки, — пробормотал он. — Черт возьми, в прятки!

Он рассеянно потер пах, пытаясь подавить нежданно нахлынувшее возбуждение. Однако его фантазии множились, и Джошуа, застонав, сложился пополам. Он с трудом заставил себя выпрямиться, вытянул вперед руки и попытался отвлечься.

И тут заметил голову, очень напоминающую голову Худого. Она была подсоединена к панели, находившейся за стеллажами, в тонких трубках пульсировали какие-то жидкости. Остекленевшие глаза были открыты, кожа приобрела мертвенный оттенок. Джошуа протянул руку и коснулся головы. Она оказалась холодной и безжизненной.

Тогда он принялся рассматривать другие тела более внимательно. Плоть их была обнажена. Он поколебался, а потом провел рукой по телу мужчины. Оно было мягким и вялым. Кузнец содрогнулся. Его пальцы, словно сами по себе, потянулись к лобковому холмику женского тела. Лицо Джошуа перекосила гримаса, он выпрямился, отдернул руку и автоматически вытер ее о штаны. По спине пробежала дрожь: ведь он касался мертвой оболочки.

Зачем они здесь? Почему Мандала производит тысячи этих суррогатных людей? Он устремил взгляд вдоль бесконечных стеллажей и далеко впереди заметил открытые двери. Может быть, девушка — наверняка это была она — ускользнула именно туда.

Он шел все дальше между бесконечными рядами тел. Пахло скошенной травой и сломанными стеблями растений. Изредка он ощущал запахи бойни, иногда нефти и металла.

Послышался шум. Джошуа остановился. Звуки доносились от одного из стеллажей. Он медленно направился туда, внимательно глядя по сторонам, но вокруг все застыло в неподвижности, лишь слабо шумела жидкость в бесконечных трубах да щелкали какие-то клапаны. Может быть, девушка делает вид, что она киборг. Он снова произнес это слово: «киборг». Он знал его еще с детства. Города были киборгенетическими организмами.

Он услышал, как кто-то бежит. Шаги удалялись, босые ноги шлепали по полу. Он двигался мимо рядов, заглядывая в соседние проходы, но нигде ничего — неподвижность, молчание! Девушка спряталась и смеется над ним. Появилась рука и помахала ему. А потом исчезла.

Он решил, что глупо преследовать ее в городе, который она знает лучше, чем он. Пусть уж сама подойдет к нему, когда захочет. Наконец он достиг конца коридора и вышел в открытую дверь.

Наружная галерея вывела его к шахте меньшего размера. Она была красной и в диаметре достигала пятидесяти или шестидесяти футов. Прямоугольные двери были закрыты, но не заперты. Джошуа последовательно проверил три из них. В каждой комнате он находил одно и тоже — шкаф, полный пыли, полуразвалившаяся мебель, запустение, запах склепа. Пыль лезла ему в нос, и Джошуа расчихался. Он вернулся на галерею и подошел к шестиугольной двери. Посмотрел вниз, покачнулся и почувствовал, как его прошиб пот. Кружилась голова, он ощутил приступ клаустрофобии.

Сверху донесся поющий голос. Женский — нежный и молодой, — но слов Джошуа разобрать не мог. Похоже, пели на диалекте Преследователей, но эхо мешало понять смысл. Он перегнулся как можно дальше через перила и посмотрел вверх. Определенно пела девушка — она находилась где-то над ним. Голос показался ему почти детским. Ветерок донес отдельные слова:

— «То они, они… в одежах, одежах мертвых…»

Девушка отошла от перил и перестала петь. Он знал, что у него есть повод сердиться — ведь она явно его дразнила. Однако Джошуа не испытывал злости. Его вдруг охватило жуткое чувство одиночества. Он отвернулся от шахты и взглянул на дверь, ведущую в длинную комнату с киборгами.

Оттуда на него смотрел Худой и хитро усмехался.

— У меня не было возможности приветствовать тебя, — сказал он на иврите. Его голова была насажена на металлическую змею длиной в два фута, а тело представляло собой зеленую трехколесную тележку в ярд длиной и пол-ярда шириной. — У тебя какие-то трудности?

Джошуа медленно оглядел его, а потом улыбнулся.

— Ты тот же самый Худой?

— Это не имеет значения, но я отвечу тебе — да. Чтобы ты чувствовал себя комфортнее.

— Если это не имеет значения, то к кому я тогда обращаюсь? К городским компьютерам?

— Нет-нет. Они не умеют разговаривать. К тому же они слишком заняты — поддерживают порядок в городе. А я — то, что осталось от архитектора.

Джошуа задумчиво кивнул, хотя и не вполне понял собеседника.

— Это не так-то просто объяснить, — продолжал Худой. — Мы вернемся к этой проблеме позже. Ты видел девушку, она убежала от тебя.

— Должно быть, мой вид испугал ее. Как долго она уже здесь живет?

— Год.

— А сколько ей лет?

— Я точно не знаю. Ты давно ел?

— Давно. А как она сюда попала?

— Вовсе не потому, что была невинна, если ты думаешь об этом. Она уже успела побывать замужем. Преследователи приветствуют ранние браки.

— Значит, и я попал сюда не из-за своей невинности.

— Верно.

— Ты ни разу не видел меня обнаженным, — заметил Джошуа. — Откуда ты знаешь, что со мной не все в порядке?

— Мои возможности выше человеческих, хотя и этой гадости у меня вполне хватает. Следуй за мной, и мы найдем для тебя подходящую комнату.

— Может быть, я не захочу остаться.

— Насколько я понимаю, ты пришел сюда, чтобы стать полноценным мужчиной. Это вполне возможно, и я в состоянии организовать операцию. Однако терпение всегда считалось большим достоинством.

Джошуа кивнул, услышав знакомые поучения.

— Она говорит на английском Преследователей. Ты отправился к ним, чтобы найти для нее друга?

Тележка Худого отъехала в сторону от Джошуа; ответа не последовало. Худой направился в комнату с киборгами, Джошуа — за ним.

— Было бы неплохо, если бы кто-нибудь из тех, с кем она была знакома, согласился сопровождать ее, но никто не захотел.

— А почему она сюда пришла?

Худой снова не ответил. Теперь они находились на движущейся вверх ленте, что спиралью охватывала центральную шахту.

— Это очень медленный и красивый путь, — сказал Худой. — Ты должен привыкнуть к городу и его масштабам.

— Как долго мне придется здесь оставаться?

— Ровно столько, сколько ты захочешь.

Они сошли с ленты и через какие-то залы направились к блоку квартир, который находился на внешней стене города. Конструкции и цвета здесь оказались более разнообразными. Перегородки и двери были выкрашены в синий, темно-оранжевый и пурпурный цвета. Все вместе напомнило Джошуа заход солнца. С длинного балкона открывался великолепный вид на Арат и равнину, но Худой не позволил ему насладиться прекрасным зрелищем. Он отвел Джошуа в большую квартиру и познакомил с правилами, что были приняты тут.

— Здесь провели уборку и поставили мебель, к которой ты привык. Ты в любой момент можешь ее поменять, но сначала тебя должны осмотреть в медицинском центре. Ты будешь работать в этой квартире. — Худой показал ему выложенную белым кафелем кухню, вся утварь была сделана из нержавеющей стали. — Тут есть все, чтобы приготовить еду из продуктов, которые тебе выдаст автомат. Туалет находится там и, думаю, скажет за себя…

— Он говорящий?

— Нет. Я просто имел в виду, что использование покажется тебе очевидным. В городе говорят совсем немногие вещи.

— Нам рассказывали, что города управляются голосом.

— В большинстве случаев — нет. Да и сам город ничего не отвечает. Только определенные устройства, не такие, как я. В городах не было киборгов, когда здесь жили люди. Это более позднее изобретение. Со временем я объясню. Я уверен, что ты больше привык к книгам и рукописям, чем к звукозаписям и видеоизображениям, поэтому я приготовил для тебя кое-какие издания — они стоят на полках. Вон там…

— Создается впечатление, что мне придется пробыть тут довольно долго.

— Возможно, эти комнаты покажутся тебе излишне роскошными — не смущайся, в Мандале другие мерки. В этих квартирах жили люди с аскетическими наклонностями. Если захочешь что-нибудь узнать, когда меня здесь не будет, обращайся к информационной системе. Она подсоединена к тому же источнику, что и я.

— Я слышал о городских библиотеках. Ты являешься их частью?

— Нет. Как я уже говорил, я часть личности архитектора. Пока я советую тебе избегать обращений к библиотеке. Более того, в течение следующих нескольких дней не следует далеко уходить от квартиры. Слишком много впечатлений за такой короткий срок… Спроси у информационной системы, и она скажет, где следует остановиться. Не забывай: здесь ты беспомощен, словно ребенок. Конечно, Мандала не таит в себе опасностей, но ты можешь получить негативный опыт.

— А что делать, если меня навестит девушка?

— Ты этого опасаешься?

— Мне кажется, она пела для меня. И хотя она опасается встретиться со мной, ей, должно быть, одиноко.

— Так оно и есть. — В голосе Худого появилось нечто новое. — Она задает о тебе множество вопросов, и ей сказали всю правду. Впрочем, она уже довольно долго живет одна, поэтому не надейся на быстрое развитие событий.

— Я растерян, — признался Джошуа.

— В твоем положении это самое благоприятное состояние. Постарайся расслабиться. Пусть тебя не тревожит странная обстановка.

Худой удалился. Джошуа вышел на террасу. Под лучами синхронных искусственных лун Бога-Ведущего-Битву снега Арата светились, словно тусклая сталь. Джошуа смотрел на луны с пониманием, которого раньше никогда не замечал за собой. Люди привезли их на орбиту из другого мира, чтобы ночи Бога-Ведущего-Битву стали прекрасными. Эта мысль ошеломила его. Тысячу лет назад здесь жили люди. Что с ними произошло, когда города изгнали своих обитателей? Неужели лунные города сделали со своими жителями то же самое?

Чувствуя себя примитивным дикарем, Джошуа опустился на колени и начал молиться Элу, умоляя бога наставить его на правильный путь. Джошуа совсем не был уверен в том, что его растерянность так уж благотворна для него.

Он поел: ему удалось приготовить блюдо, напоминающее то, чем он питался, когда жил в Святом Яапете. Потом осмотрел кровать, отбросил одеяло — в комнате было достаточно тепло — и заснул.

Однажды, много лет назад, если его ранние детские воспоминания точны, Джошуа отвели из Святого Яапета в общину в горах Кебала. Это произошло за несколько лет до того, как Синедрион издал жесткие законы, разделяющие обряды хабиру и католиков. Его отец и большая часть знакомых их семьи принадлежали к религии хабиру и говорили на иврите. Но известные люди Святого Яапета, вроде Сэма Дэниэля, по давней семейной традиции почитали Иисуса не только как пророка; все они исповедовали католицизм. Впрочем, отец Джошуа всегда терпимо относился к католикам и их убеждениям.

В общине свободно исповедовались все религии — здесь были приверженцы ислама и даже какие-то секты, о которых лучше забыть. То были трудные времена — возможно, такие же трудные, как после Изгнания. Джошуа вспомнил разговор, который вел его отец с несколькими католиками — доброжелательный, свободный, а не напряженный и формальный, какими стали подобные беседы в дальнейшем. Его отец упомянул, что назвал сына Джошуа — один из вариантов имени Иисус, — и католики столпились вокруг шестилетнего мальчика, поражаясь его росту и силе.

— Ты сделаешь из него плотника? — шутя, спрашивали они.

— Он будет каином, — ответил отец.

Они удивились.

— Делателем инструментов.

— Именно это и привело нас к Изгнанию, — заявил Сэм Дэниэль.

— Да, и превратило в людей, — парировал отец.

Джошуа довольно точно помнил тот разговор. Он во многом определил его жизнь.

— Пастух поднял нас над животными и сделал господами над ними, — сказал кто-то другой. — А делатель инструментов и земледелец убил пастуха и был обречен на скитания.

— Да, — ответил отец, глаза которого сверкали в свете костра. — А позднее пастух украл право первородства у своего брата-кочевника — или вы забыли Иакова и Исава? Так что они рассчитались друг с другом.

— В прошлом много неясного, — признал Сэм Дэниэль. — И если мы откроем глаза и увидим, что использование инструментов облегчает наше изгнание, мы не будем обижать наших достойных каинов. Но те, кто построил города, изгнавшие нас, тоже были делателями инструментов, а потом эти инструменты обратились против нас.

— Но почему? — спросил его отец. — Из-за того, что мы деградировали? Помните, то были хабиру и католики — тогда евреи и христиане, — это они призвали Роберта Кана построить города для Бога-Ведущего-Битву и сделать их чистыми для лучшей части человечества, последних носителей пламени Иисуса и Господа. Мы были самоуверенными в те дни и хотели оставить позади ошибки наших соседей. Как же случилось, что лучшие были изгнаны?

— Гордыня, — усмехнулся католик. — Постыдное дело. История повествует о многих постыдных вещах, не так ли, парень? — Он посмотрел на Джошуа. — Ты помнишь о зле, содеянном человеком?

— Не надо зря тревожить ребенка, — сердито сказал отец.

Сэм Дэниэль обнял за плечи отца Джошуа.

— Наш спорщик опять, взялся за свое. Ты все еще владеешь секретом, как объединить нас всех?

Еще окончательно не проснувшись, Джошуа попытался повернуться.

Что-то остановило его, и он почувствовал боль в затылке. Он плохо видел, глаза наполнились слезами, и все расплывалось. В носу щекотало, во рту покалывало, словно кто-то прополз через нос прямо в горло. Он попытался заговорить, но не смог. Серебристые руки сплетались над ним, оставляя за собой серый полог теней, и ему показалось, что он видит провода, вращающиеся у него над грудью. Джошуа заморгал. С проводов свисали капли какой-то жидкости, словно роса на паутине. Когда капли падали и касались его кожи, он чувствовал волны тепла и странного оцепенения.

Что-то заскулило, словно животное страдало от боли. Оказалось, что эти звуки вырываются из его собственного горла. С каждым вздохом. И снова какие-то механические руки задвигались над ним, теперь они убирали провода. Джошуа сморгнул; прошло довольно много времени, прежде чем ему удалось снова приподнять веки. На потолке он увидел трещину, оттуда росли ветви, одна доставала до его носа, другие мягко удерживали в постели, третья тихонько гудела где-то сзади, отчего волосы у него на голове вставали дыбом. Джошуа попытался определить источник боли у себя на затылке. Казалось, кто-то тихонько тянет за волоски. На миг в глазах его прояснилось, и он увидел зеленые лакированные трубки, хромированные зажимы, светло-голубые овалы, перемещающиеся взад и вперед.

— Я ми-ме… — попытался произнести он.

Губы не слушались его. А потом он провалился в сон.

Джошуа открыл глаза и почувствовал, что в постели что-то есть. Опустил руку — возникло ощущение, что часть кровати каким-то образом проникла под нижнее белье и застряла у бедра. Он отбросил простыню и посмотрел вниз, на лице отразился ужас. Из глаз брызнули слезы.

— Благодарению Элу, — пробормотал он.

Джошуа ударил себя по лбу, чтобы убедиться, что не спит. Нет, все было по-настоящему.

Джошуа вылез из постели, сбросил рубашку и остановился возле зеркала, чтобы посмотреть на свое обнаженное тело. Внезапное желание охватило его. Он поднял руки и ударил кулаками в потолок.

— Великий Эл! Милосердный Господь, — выдохнул Джошуа.

Ему хотелось выскочить на балкон и показать всей планете, что теперь он стал настоящим мужчиной, способным решить любую проблему, в том числе — милосердный Эл! — завести жену и ребенка.

Он не мог стоять на месте, распахнул двери своей квартиры и обнаженным выскочил наружу.

— О, Боже!

Джошуа остановился, волосы на затылке встали дыбом. Он обернулся.

Девушка стояла перед дверью его квартиры. Словно дикое животное, в любую секунду она была готова обратиться в бегство. Ей было всего четырнадцать или пятнадцать лет; округлости и изгибы стройного тела скрывало мешковатое розово-оранжевое платье. Девушка посмотрела на него так, словно перед ней возник хищный зверь. Наверное, ей приходилось с ними встречаться. Она повернулась и бросилась бежать.

Уничтоженный в момент триумфа, Джошуа остался стоять, опустив плечи, едва дыша, перед глазами застыл образ девушки — распущенные волосы и босые ноги. Он понуро вернулся в квартиру.

После завтрака Джошуа занялся информационной системой, устроившись на неудобном маленьком стуле. На передней панели имелись жалюзи, распахнувшиеся при его приближении. На человека смотрели сенсоры.

— Я хотел бы выяснить, когда мне можно уйти, — задал вопрос Джошуа.

— Почему ты хочешь уйти? — голос был немного ниже, чем у Худого, но в остальном мало от него отличался.

— У меня остались друзья, и я хочу вернуться к прежней жизни. Тут меня ничто не удерживает.

— Ты можешь уйти в любое время.

— Как?

— Небольшая проблема. Не все системы Мандалы готовы оказывать содействие этому модулю.

— Какому модулю?

— Я архитектор. Системы следуют алгоритмам, составленным тысячу лет назад. Попытайся покинуть город — мы, безусловно, не станем чинить тебе препятствий, но могут возникнуть трудности.

Джошуа некоторое время постукивал пальцами, по панели.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «архитектор»?

— Модуль, который был создан для того, чтобы конструировать и координировать строительство городов.

— Попроси Худого прийти сюда.

— Его сейчас собирают заново.

— Он является частью архитектора?

— Да.

— А ты?

— Если тебя интересует, где мое основное место, то такого нет. Я часть Мандалы.

— Архитектор контролирует город?

— Нет. Не все городские модули реагируют на приказы архитектора. Только несколько.

— Киборги были построены архитектором, — угадал Джошуа.

Он побарабанил пальцами еще немного, а потом отвернулся от панели и вышел из квартиры. Постоял на террасе, глядя на равнину и чувствуя разочарование. Ему вдруг показалось, что он упустил нечто очень важное.

— Эй!

Он поднял голову. Девушка стояла на террасе, двумя уровнями выше, опираясь локтями о перила.

— Жаль, что я напугал тебя, — сказал он.

— Мне не страшнулась, мало сдивилась, а потом ниче. Эй, я имела предупреждаю для твоя.

— Что? Предупреждение?

— У их тута все не совсем хорошая. Промеж Мандала и которые простроили.

— Я не понимаю.

— Не понять? Слышай меня похорошев, ето важно: ето они, их уташшил полис, кода стал снимацца, ниделю, а может, две тому. Был плохой. Меня ташшило. Не весело.

— Город переместился? Почему?

— Шобы оставлял кусок, звать строитель.

— Архитектор? Ты имеешь в виду Худого и информационную систему?

— Много страдало.

Джошуа начал понимать. В Мандале действовали, по меньшей мере, две силы, ни одна их которых не могла победить другую — сам город и нечто внутри него, называющее себя архитектором.

— А как я могу поговорить с городом?

— Полис не гаврит.

— Почему архитектор хочет, чтобы мы оставались здесь.

— Не знать.

Джошуа помассировал шею.

— Ты можешь спуститься вниз, и тогда мы потолкуем.

— Теперя не, ты полный мущина… не для меня, слишком агромен.

— Я не причиню тебе вреда, обещаю.

Девушка отошла от перил.

— Подожди! — позвал Джошуа.

Он обернулся и увидел Худого; киборг выглядел просто великолепно.

— Я вижу, тебе удалось с ней поговорить, — сказал Худой.

— Да. Мне стало любопытно. А еще я пообщался с информационной системой.

— Мы этого ожидали.

— Могу я наконец получить внятные ответы?

— Конечно.

— Зачем меня сюда привели? Чтобы спарить с девушкой?

— Эл! Вовсе нет. — Худой жестом предложил Джошуа следовать за ним. — Боюсь, ты попал сюда в разгар генерального сражения. Город отвергает всех людей, но архитектор знает, что городу необходимы жители. Все остальное — не более чем фарс.

— Нас вышвырнули отсюда за грехи, — напомнил Джошуа.

— Это вызывает стыд не только у вас, но и у нас. Архитектор создал город в соответствии с заказом, полученным от людей — однако любой квалифицированный конструктор должен увидеть, когда в программе появляются первые признаки психоза. Боюсь, это отбросило наш мир на несколько столетий назад. Архитектор должен был наблюдать за строительством по всей планете. Мандала был первым городом, и отсюда было удобнее следить за строительством других городов. Однако теперь мы потеряли контроль над всеми остальными. Через столетия после окончания строительства и успешного тестирования мы передали управление городом компьютерам. Мы уничтожили старые города, когда оказалось достаточно места, чтобы принять всех людей Бога-Ведущего-Битву. Проблемы появились только после того, как все живые города были интегрированы в общую систему. Я бы сказал, что они начали сравнивать свои наблюдения.

— И нашли человечество нежелательным.

— Ты слишком все упрощаешь. Одним из первых постулатов была борьба с социально опасными элементами — теми, кто не хотел жить в вере иудеев или христиан, — они должны были либо принять веру, либо покинуть города. Кроме того, города постоянно изучали действия людей и их мотивацию. Через несколько десятилетий они пришли к выводу, что каждый человек — в той или иной степени — социально опасен.

— Мы все грешники.

— Сюда, — показал Худой.

Они ступили на движущуюся ленту, которая шла вокруг центральной шахты.

— Города были не в состоянии понять поступков людей. К тому времени, когда это обнаружилось, было уже слишком поздно. Города перешли на осадное положение, оказались в полной изоляции. Больше города никогда не вступали в контакт друг с другом. Для того чтобы восстановить связи, необходимы люди.

Джошуа устало посмотрел на Худого, пытаясь понять, говорит ли тот правду. Трудно было ему поверить — тысяча лет презрения к себе и несчастий только из-за ошибки в конструкции!

— Почему исчезли космические корабли?

— Этот мир имеет статус колонии: поддержка продолжалась только до тех пор, пока Бог-Ведущий-Битву приносил доход. Когда людей изгнали из городов, производство резко упало — никто не захотел тратить деньги на поддержание дальнейших контактов, которые к тому же были опасны. Тогда этот мир населяли десятки миллионов отчаявшихся людей. Через некоторое время Бог-Ведущий-Битву списали, как очередной убыток.

— Значит, мы не грешники; мы не нарушали законов Эла?

— Не больше, чем любые другие живые существа.

Джошуа почувствовал, как в нем медленно вскипает ненависть.

— Об этом должны узнать все остальные, — заявил он.

— Извини, — сказал Худой. — Ты пробудешь у нас некоторое время. Здесь мы сойдем.

— Я не останусь пленником.

— Проблема заключается совсем в другом. Город собирается двигаться дальше. Он пытается избавиться от архитектора, но не может — и никогда не сумеет этого сделать. Иначе его внутреннее единство будет нарушено. Поэтому сейчас тебе нельзя уйти. Все, что находится внутри города перед тем, как он собирается переместиться, вносится в каталоги и тщательно охраняется наблюдающими модулями.

— Но как вы можете меня остановить? — спросил Джошуа, на его лице появилось выражение, которое возникало, когда он не мог справиться с упрямым куском металла.

Он пошел в противоположную сторону — ему было интересно, что предпримет Худой.

Пол закачался у него под ногами, и Джошуа пришлось опуститься на четвереньки.

Коричневато-зеленая масса, извиваясь, поползла по ближайшей стене. Переборка задрожала, словно в агонии, а потом повалилась на бок. Соседние секции последовали за ней, пока вся комната не оказалась разобранной. Ее содержимое было аккуратно упаковано и сложено на взявшиеся откуда-то тележки-вешалки с более массивными основаниями для перевозки грузов.

Худой опустился на колени рядом с Джошуа, похлопал его по плечу.

— Думаю, отсюда лучше убраться. Я не могу гарантировать свободного прохода до тех пор, пока город не остановится и не восстановит все строения.

Джошуа заколебался, а потом поднял взгляд и увидел кронштейн, с которого свешивались зеленые струящиеся веревки, словно это был паук, который ткал паутину. Веревки подхватили арку и аккуратно опустили ее. Джошуа поднялся на ноги и последовал за Худым. Пол под ними подозрительно раскачивался.

— Это только предварительные работы, — пояснил Худой, когда они пришли в комнату киборгов. — Через несколько часов начнут опускаться большие структурные модули, опоры, контрфорсы, потолки, элементы пола и все остальное. К вечеру весь город придет в движение. Девушка появится здесь через несколько минут — если захотите, можете путешествовать вместе. Это устройство даст вам инструкции, которые помогут избежать травм во время сборки.

У Джошуа были другие планы. Однако пока он решил внять совету Худого и устроился на одном из стеллажей для киборгов. Джошуа напрягся, когда в противоположную дверь вошла девушка и взобралась на стеллаж через несколько рядов от Джошуа. Он отчаянно потел, и запах собственного страха вызывал у него отвращение.

Девушка с опаской взглянула на него.

— Тебе знать, какая ждет? — спросила она.

Он покачал головой.

Щелкнули специальные держатели, теперь Джошуа был надежно прикреплен к стеллажу. Как ни странно, ему было довольно удобно. Он даже не пытался сопротивляться. Помещение быстро разбиралось. Панели под стеллажами развернулись, откуда-то возникли колеса. Стеллажи, превратившиеся в тележки, деловито покатили вперед. Они образовали нечто, напоминавшее поезд, и выехали в огромный зал, где копошилось множество механизмов. У них за спиной помещение стремительно распадалось на части, отовсюду свисали зеленые веревки, появлялись колеса.

Это был танец. Как клумба с цветами, лепестки которых закрываются на ночь, город сжимался, один уровень опускался вслед за другим, превращаясь в странных зверей, с прозрачными глазами, на колесах. Вскоре стеллажи оказались на огромном трейлере, похожем на невероятного паука с плоской спиной, многочисленные длинные ноги которого быстро шагали все дальше. Сотня таких же пауков несла оставшиеся стеллажи, и тысячи других тракторов, повозок, роботов, чудовищных киборгов ждали своего часа на том месте, где еще совсем недавно был город Мандала.

Над снежными пиками Арата, на юге, собиралась буря. День клонился к вечеру, город продолжал расчленять себя, а серый фронт непогоды постепенно приближался. Вскоре низкие тучи скрыли верхние уровни. Начался дождь, капли падали на бесчисленные механизмы, земля потемнела от грязи и смятой травы. Прозрачная пленка натянулась над спинами пауков, свисая с краев. Худой прополз между стеллажами и оказался рядом с Джошуа, который уже успел немного замерзнуть; к тому же все тело у него затекло.

— Мы освободили девушку, — сказал Худой. — Ей все равно некуда бежать. А ты попытаешься вырваться?

Джошуа кивнул.

— У тебя будут неприятности, больше ничего ты не добьешься. Однако я не думаю, что ты можешь серьезно пострадать. — Худой нажал на стеллаж, и зажимы отстегнулись.

Вслед за бурей пришла ночь. Сквозь прозрачную пленку Джошуа видел, как на тележках и механизмах появилось внутреннее сияние. Струи дождя превращали лучи света в переливающиеся полосы.

Трактор, на котором стоял приплюснутый конус, прицепился к трейлеру. Вся конструкция дрогнула и двинулась вперед. Как ни странно, их совсем не качало. Город шел вперед сквозь мрак и дождь.

К утру было выбрано новое место.

Джошуа приподнял прозрачную пленку и спрыгнул в грязь. Он почти не спал во время движения, размышляя о том, что с ним произошло, и о том, что ему рассказали. Он больше не чувствовал себя заблудшей овцой, а города перестали казаться потерянным раем. Теперь они представлялись ему наглыми и самодовольными. И они были далеки от совершенства. Джошуа сплюнул в грязь.

Однако его сумели исцелить. Чья в этом заслуга: архитектора или города? Он не знал; ему было все равно.

О нем позаботились, как о Любом другом модуле Мандалы — быстро, автоматически и компетентно. Джошуа ценил свою новую целостность, но не испытывал к городу благодарности. Все это по праву принадлежало ему в течение десяти столетий. Люди лишились этих благ из-за чьей-то ошибки — как еще объяснить приступ полнейшей слепоты, овладевшей городами?

Джошуа не мог с этим смириться. Его народ всегда мыслил категориями ответственности и доброй воли.

Теперь вереница механизмов и тележек застыла на месте, словно отдыхая перед тем, как снова собрать Мандалу. Воздух был серым и влажным, атмосфера давящей.

— Ты тута уйтить?

Он обернулся к трейлеру и увидел выглядывающую из-под пленки девушку.

— Хочу попытаться, — ответил он. — Я не имею к этому городу никакого отношения. И никто не имеет.

— Слышай, я ты кое-какой сказала. Худой учает ето меня… научит меня, как ты таврить. Когда ты идешь назад, я тогда знать.

— Я не собираюсь возвращаться. — Джошуа внимательно посмотрел на девушку.

На ней было то же самое одеяние, в котором он увидел ее в первый раз, но теперь талию стягивал пояс. Он глубоко вздохнул и отступил на шаг. Его сандалии провалились в грязь.

— Я нет знать, какая ты… кто ты… но если Худой тебя привел, ты хороший.

Глаза Джошуа широко раскрылись.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Ето я знаю и все. — Она спрыгнула с трейлера.

Грязь полетела в разные стороны, испачкав ее обнаженные белые икры.

— Эсли бы я думал… думала ты плохой, я бы боялся, ты меня обижать, прямо тута. Ты нет. А ведь у твоя ранше… раньше не имел дефка. — Ее неуверенная речь начала терять четкость, и она нервно рассмеялась. — Мне сказали про тебе, кода ты пришел. О твоей проблеме. — Она с любопытством посмотрела на него. — Ты как?

— Живой. И совсем не уверен, что так уж безобиден. Прежде мне никогда не приходилось себя контролировать.

Девушка кокетливо посмотрела на него.

— Мандала не хорошо, но и не плохо, — сказала она. — Заботится про тебя. Хорошо, нет?

— Когда я вернусь домой, — вздохнув, ответил Джошуа, — я скажу моим людям, что нужно уничтожить все города.

Девушка нахмурилась.

— Порушить?

— До основания.

— Слишком много делать. Никакой не может.

— Если людей будет много, то мы сумеем.

— Не можно, не правильно.

— Это города виноваты в том, что мы превратились в дикарей.

Девушка ловко забралась вверх по опоре трейлера и поманила Джошуа за собой. Он подтянулся и встал на круглой площадке позади, наблюдая за тем, как она, балансируя руками, идет по середине трейлера.

— Посмотри здесь. — Она показала на стройные ряды механизмов Мандалы. Лучи солнечного света пробивались сквозь них. — Полис, он живое, никакое больше. Они… — Девушка вздохнула, расстроенная тем, что не может выразить свои мысли так, чтобы он ее понял. — Они самое лушее, какое мы створили. Должны пытаться спасти.

Но Джошуа уже принял решение. Его лицо горело гневом, когда он смотрел на разобранный город. Он опять спрыгнул вниз и попал в целую лужу грязи.

— Если в них нет места для людей, они бесполезны. Пусть архитектор пытается внести исправления, у меня есть более важные дела.

Девушка улыбнулась какой-то замедленной улыбкой и покачала головой. Джошуа устремился прочь между механизмами и повозками.

В разобранном состоянии Мандала занимала, по меньшей мере, тридцать квадратных миль. Джошуа выбрал кратчайший путь от высокого зубца скалы к вершине Арата. В течение получаса он спокойно шел все дальше и дальше, пока количество механизмов и тележек вокруг заметно не уменьшилось. Между многочисленными колеями росла трава. Стремительно преодолев последние ярды, Джошуа остановился на краю города. Он глубоко вздохнул и посмотрел, не преследуют ли его.

Он так и не расстался со своей дубинкой, держал ее в руке и внимательно рассматривал, пытаясь решить, что с ней делать в случае опасности. Потом решительно засунул орудие за пояс; ему предстоял долгий путь к родному эксполису, оружие может пригодиться. Мандала начала строиться. Пора в путь.

Он побежал. Высокая трава мешала, но Джошуа не сбавлял скорости, пока его нога не попала в канаву, он упал. Поднявшись, Джошуа потер колено, пришел к выводу, что с ним все в порядке и неловко побежал дальше по высокой траве. Примерно через час он остановился отдохнуть в небольшой роще. И рассмеялся. Жаркое солнце нещадно палило, над равниной стояло золотое марево. Малоподходящее время для путешествия, Он нашел углубление в камне, где осталась вода, напился, а потом немного поспал.

Он проснулся оттого, что кто-то легонько толкал его под ребра.

— Джошуа Трубный ибн Дауд, — произнес голос.

Он перекатился на спину и увидел Сэма Дэниэля Католика. За его спиной стояли две женщины и еще один мужчина. В отдалении трое детишек боролись за самое тенистое место.

— Ну, ты успокоился на свободе? — спросил Католик.

Джошуа сел и потер глаза. Ему нечего было бояться. Начальник стражи совершал частное путешествие, а не занимался его поисками. Кроме того, Джошуа добровольно возвращался в свой эксполис.

— Да, теперь я спокойнее, спасибо, — ответил Джошуа. — И прошу простить мой недавний гнев.

— С тех пор прошло всего две недели, — сказал Сэм Дэниэль. — Неужели так многое изменилось?

— Я… — Джошуа покачал головой. — Не думаю, что вы мне поверите.

— Ты пришел со стороны перемещающегося города, — заметил Католик, усаживаясь на мягкую землю. Он жестом предложил своим путникам присесть рядом и отдохнуть. — Видел там что-нибудь интересное?

Джошуа кивнул.

— Почему вы так далеко зашли? — спросил он в свою очередь.

— Проблемы со здоровьем. И чтобы навестить западную ветку эксполиса Ханаан, где сейчас живут мои родители. У моей жены не в порядке легкие — я думаю, это аллергическая реакция на новый вид сорго, высаженный на наших полях. Мы не вернемся до сбора урожая. Ты останавливался в близлежащих деревнях?

Джошуа покачал головой.

— Сэм Дэниэль, я всегда считал вас разумным и честным человеком. Готовы ли вы непредвзято выслушать мою историю?

Католик немного подумал, а потом кивнул.

— Я побывал внутри города.

Сэм приподнял брови.

— Того, что на равнине?

Джошуа рассказал ему почти всю свою историю. А потом встал.

— Давайте отойдем в сторону, и вы убедитесь сами.

Сэм Дэниэль последовал за Джошуа. Они остановились за большим валуном, и Джошуа, смутившись, предъявил свое доказательство. Сэм Дэниэль удивился.

— Это настоящее? — спросил он.

Джошуа кивнул.

— Меня исцелили. Теперь я могу вернуться в Святой Яапет и стать полноправным членом общины.

— Еще никому не удавалось побывать в городе. Во всяком случае, я такого не припомню.

— Я находился внутри, когда город разбирался на части. Там легко можно уцелеть. — И он рассказал об архитекторе и киборгах. — Я научился думать по-иному, чтобы понять то, что произошло со мной в городе. В конце концов, я сумел это осмыслить. Мы не имеем к городам никакого отношения; впрочем, город тоже не заслужил того, чтобы мы там жили. — Города должны быть уничтожены.

Сэм Дэниэль бросил на него испытующий взгляд.

— Это будет святотатством. Они напоминают нам о наших грехах.

— Нас изгнали вовсе не за грехи, а за то, что мы — человеческие существа! Вышвырните ли вы из дома свою собаку только за то, что во время пасхи или поста она мечтает об охоте? Тогда почему города выгнали людей за их мысли? Они придерживались слишком жесткой морали. Они хуже самого бессердечного священника или судьи; они похожи на маленьких детей, с отчаянной жестокостью настаивающих на своей правоте. Они принесли нам незаслуженные страдания. И до тех пор, пока города существуют, они напоминают нам о нашей неполноценности и внушают стыд — но это ложь! Нам нужно стереть их с лица Бога-Ведущего-Битву, а место посыпать солью.

Сэм Дэниэль задумчиво потер висок.

— Это противоречит всем устоям эксполиса. Города безупречны. Они вечны и никогда не ошибаются, они должны существовать. В первую очередь ты должен помнить это.

— Вы меня не поняли, — возразил Джошуа, нетерпеливо расхаживая взад-вперед. — Они совсем не безупречны и не вечны. Они были созданы людьми…

— Папа! Папа! — пронзительно закричал ребенок.

Сэм и Джошуа бегом вернулись к остальным. Черный гигант на гусеницах с угловатой птицевидной головой и пятью руками стоял возле деревьев. Сэм Дэниэль отозвал свою семью ближе к середине рощи и посмотрел на Джошуа со страхом и гневом.

— Он пришел за тобой?

Джошуа кивнул.

— Тогда уходи с ним.

Джошуа выступил вперед. Он не смотрел на Католика, когда произносил последние слова.

— Расскажите всем. Расскажите о том, что со мной произошло, и о том, что мы должны сделать — я уверен в своей правоте.

Мальчик тихонько захныкал.

Гигант осторожно поднял Джошуа одной из своих странных рук и поставил себе на спину. Потом развернулся, разбрасывая землю и траву, и помчался в сторону Мандалы.

Когда они приехали, город был уже почти восстановлен. Вид у полиса был таким же, как и раньше, но теперь Мандала показалась Джошуа уродливой. Ему больше нравилась асимметрия человеческих домов из кирпича и камня. От механических звуков Джошуа поташнивало. Постепенно его охватила ярость, мышцы напряглись, казалось, еще немного, и он распрямится, как сжатая до предела пружина.

Гигант опустил кузнеца на нижний уровень. Здесь его встретил Худой. Еще дальше, у круглого отверстия шахты, стояла девушка.

— Если для тебя это имеет какое-то значение, мы не, причастны к твоему насильственному возвращению, — заявил Худой.

— Если это имеет какое-то значение для вас, я не имею никакого отношения к возвращению. Где вы меня закроете на ночь?

— Нигде, — ответил Худой. — По городу ты можешь перемещаться свободно.

— А девушка?

— Что тебя интересует?

— Чего ждет она?

— В твоих словах мало смысла, — проговорил Худой.

— Она рассчитывает, что я останусь и постараюсь все сделать как надо?

— Спроси у нее сам. Мы ее не контролируем.

Джошуа прошел мимо киборгов, теперь здесь снова царил беспорядок. Девушка не спускала с него глаз. Он остановился перед платформой и посмотрел на нее снизу вверх, его руки были крепко сжаты.

— Что ты ищешь здесь? — спросил он.

— Свободы. Выбора, кем быть и где жить.

— Но город тебя не отпустит. У тебя нет выбора.

— Нет, я могу уйти в любой момент.

Издали послышался голос Худого:

— Как только город будет окончательно собран, ты тоже сможешь уйти. Инвентаризационная политика действует только во время перемещения.

Плечи Джошуа расслабились, а взгляд смягчился. Теперь у него не оставалось противника — во всяком случае, в данный момент. Однако его руки по-прежнему оставались сжатыми в кулаки.

— Я в сомнении, — признался он.

— Оставайся до вечера, — предложила девушка. — Может быть, к тому времени ты сумеешь разобраться, что к чему.

Он последовал за ней в свою комнату на одном из верхних уровней. Здесь ничего не изменилось. Прежде чем девушка ушла, он спросил, как ее зовут.

— Аната, Аната Лесиппе.

— Ты не чувствуешь себя одинокой по вечерам? — спросил Джошуа, споткнувшись на этом вопросе, как ребенок, выбежавший босиком на скошенное поле.

— Никогда. — Она засмеялась и отвернулась от него. — А теперь пойду, тебе не можно доверять!

Она оставила его возле двери.

— Поешь! — крикнула девушка уже из коридора. — Я вернусь в полночь.

Джошуа улыбнулся и закрыл дверь, а потом направился на кухню, чтобы приготовить себе какой-нибудь еды.

Теперь он знал: исцеление не могло избавить его от боли и страха одиночества. Возможность утоления желания была, наверное, самой изощренной пыткой. Он ходил взад-вперед по комнате, как медведь в клетке, отчаянно пытаясь принять решение — ничего не получалось.

Когда приблизилась полночь, он был готов взорваться. Джошуа стоял на террасе и наблюдал, как молочно-белый лунный свет омывает Бога-Ведущего-Битву. Кузнец так вцепился в перила, что возникало ощущение — еще немного, и они не выдержат. Он прислушивался к шуму города. Теперь уже звуки не казались ему таким успокаивающими и мелодичными.

Аната опоздала на полчаса. Джошуа успел пройти через такие мучения, что теперь был в изнеможении. Она взяла его за руку и отвела к центральной шахте. Они нашли скрытую винтовую лестницу и спустились на четыре этажа вниз. Теперь они стояли на ленте.

— Движущиеся ленты, они еще не запущены, — сказала Аната. — Я уже почти научилась управляться с языком. Я учусь.

— Нет никакой необходимости говорить так, как я, — сказал Джошуа.

— Иногда это трудно. Ето, я… не можу… не могу быстро привыкнуть по-новому, я ведь так говорила… всю жизнь.

— Твой язык красив, — сказал он, солгав лишь наполовину.

— Я знаю красивее. Живее. Но… — Она пожала плечами.

Джошуа подумал, что он старше ее лет на пять или шесть, не такая уж непреодолимая дистанция. Он вздрогнул, когда огни города потускнели. Стены перестали источать яркий свет — он сменился бледным лунным сиянием, как ночь за пределами города.

— Вот для этого я и привела тебя сюда, — сказала Аната. — Посмотреть.

Призрачное лунное свечение заставило Джошуа вздрогнуть. Между стенами и полом появились тонкие нити света, потом на них начали появляться образы людей, мерцающие, словно миражи. Прошло несколько мгновений, и образы ожили.

Теперь они возникали парами, группами, толпами, с ними были дети, животные, птицы и существа, которых Джошуа никогда не видел, до них доносился приглушенный шорох шагов, шепот, разговоры, смех — все эти люди жили много веков назад.

Они были бесплотны и не являлись киборгами или роботами. Эти призраки пришли из далекого прошлого, и Джошуа начал терять терпение, когда они столпились вокруг него.

— Ш-ш-ш! — прошептала Аната, взяв его за руку, чтобы успокоить. — Они никому не причиняют вреда. Их здесь нет. Это просто сон.

Джошуа сжал руки в кулаки и заставил себя успокоиться.

— Вот о чем мечтает город, — сказала Аната. — Ты хочешь его убить из-за того, что он не пускает сюда людей, но взгляни — ему тоже плохо. Он хочет снова дружить с людьми. Что такое город без людей? Он болен. Он не плохой. И не злой. Нельзя убивать больных, ты ведь не можешь, правда?

Каждую ночь, говорила Аната, город активирует эти воспоминания о прошлом, и каждую ночь она приходит на них смотреть.

Джошуа видел псевдожизнь, безмолвное существование миллионов записанных воспоминаний, и его гнев постепенно отступил. Кулаки разжались. Ненависть никогда не владела им подолгу.

— Пройдет очень много времени, прежде чем я смогу простить то, что произошло, — заявил он.

— И я также. — Она вздохнула. — Когда я вышла замуж, оказалось, что у меня не может быть детей. Мой муж не смог этого понять. У всех остальных женщин в нашей группе дети были. Поэтому меня охватил стыд, и я пришла в город, который мы всегда почитали. Я думала, что только город в состоянии меня исцелить. Но теперь я не знаю. Мне не нужен другой муж, я хочу остаться здесь, пока город продолжает существовать. Здесь слишком красиво, я не могу уйти.

— Почему?

— Города становятся старыми и начинают путешествовать, — сказала она. — Далеко не все хорошо работает. Многое умирает. Скоро все здесь умрет. Даже таким, как Худой, придет конец. Комната полна ими. И город перестал делать новых. Я буду жить здесь до тех пор, пока вся эта красота не исчезнет.

Джошуа посмотрел на нее более внимательно. На левом глазу он заметил белое пятнышко, которого не было несколько часов назад.

— Пора спать, — сказала Аната. — Уже очень поздно.

Он нежно взял девушку за руку и повел между призраками по пустой и одновременно переполненной лестнице. По дороге он спросил, где она живет.

— У меня нет определенной комнаты, — ответила она. — Я все время сплю в разных. Но мы не можем дуда вернуться. — Она замолчала. — Туда. Дуда. Не можем вернуться. — Она посмотрела на него. — Ето, я не может много по-твоему… Она прижала руку ко рту. — Я забыла. Я научилась, но теперя — не знаю.

Джошуа вдруг почувствовал холодок в животе.

— Что-то не так, — пробормотала она. Ее голос стал более низким, как у Худого, и она открыла рот, словно пытаясь закричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Она выпустила его руку и отступила на несколько шагов. — Я делаю что-то не так.

— Сними платье, — сказал Джошуа.

— Нет. — Она казалась оскорбленной.

— Все это ложь, не так ли? — спросил он.

— Нет.

— Тогда сними платье.

Она начала расстегивать пуговицы. Потом остановилась.

— Давай!

Она стянула его через голову и осталась стоять обнаженной: торчащая маленькая грудь и узкие бедра… На груди, по кругу, шли шрамы. Следы черного пепла, какие остались на его собственной груди после падения в костер… которого никогда не было. Оба они имели такую же метку, как и Худой. То была печать Мандалы.

Она повернулась к нему спиной, фантомы проходили мимо и через нее. Джошуа протянул руку, чтобы остановить девушку, но оказался недостаточно быстрым. Ноги Анаты подломились, и, перевалившись через перила, она упала вниз, на самое дно.

Джошуа стоял наверху и смотрел, как бледно-голубая жидкость и красная кровь из-под кожи смешиваются с зеленым тягучим веществом, капающим из разодранной ноги. Он почувствовал, что вот-вот сойдет с ума.

— Худой! — закричал он.

Джошуа продолжал выкрикивать это имя. Лунное сияние вдруг снова стало ярким, и фантомы исчезли. Его отчаянные крики эхом отражались от стен коридоров.

Киборг появился у основания лестницы и наклонился, чтобы осмотреть останки девушки.

— Мы оба, — сказал Джошуа. — Мы оба фальшивки.

— У нас нет запасных частей, чтобы ее починить, — сказал Худой.

— Зачем вы вернули нас? И почему сразу не сказали, кто мы такие?

— Еще не так давно у нас оставалась надежда, — ответил Худой. — Город пытался откорректировать программу и вернуть людей. Шестьдесят лет назад он дал архитектору большую свободу, чтобы тот попробовал выяснить, где была совершена ошибка. Мы построили себя — тебя, ее и других, — чтобы вы отправились к людям и выяснили, что они теперь собой представляют, и смогут ли города принять их. Но если бы вы знали свое происхождение, разве люди бы вам поверили? Потом началось старение, вместе с ним пришли болезни. Попытка оказалась неудачной.

Джошуа потрогал шрамы на своей груди, закрыл глаза, и ему ужасно захотелось, чтобы все это оказалось всего лишь дурным сном.

— Дэвид, кузнец, свел клеймо на твоей груди, когда ты был еще совсем маленьким киборгом, чтобы ты сошел за человека. А потом он приостановил твое развитие, чтобы вынудить тебя вернуться в город.

— Мой отец был таким же, как я.

— Да. И у него тоже был шрам.

Джошуа кивнул.

— Сколько времени у нас осталось?

— Я не знаю. У города кончаются воспоминания. Скоро он сдастся… менее чем через сто лет. Он вновь начнет двигаться, и рано или поздно что-нибудь в нем окончательно сломается.

Джошуа оставил Худого у тела девушки и поднялся на террасу, выходившую на внешнюю стену города. Он прикрыл глаза, защищаясь от восходящего солнца, и посмотрел в сторону Арата. Там он увидел город, который когда-то находился в Меса Ханаан. Он разобрал себя и пытался перебраться через горы.

— Киса, — сказал Джошуа.

Все имена Можжевельника

Плюшевый медвежонок великолепно изъяснялся на мандаринском наречии китайского языка. Крупный, толстый, с близко посаженными глазками и неожиданно длинным носом — обычно у медвежат приплюснутые носы, — он расхаживал вокруг меня, беседуя сам с собой.

Я перевернулась на спину, чувствуя, как по телу бегают мурашки. Мне было трудно шевельнуть рукой. Что-то произошло с моей волей: я не могла заставить себя встать. Поведение мышц настораживало, нервная система тоже барахлила. Не говоря о глазах: они якобы наблюдали нелепого черно-белого зверя. Простейшее объяснение заключалось в том, что я сильно надавила во сне на глазные яблоки, а тут еще обрывки детских воспоминаний и кое-какие языковые навыки, усвоенные на курсах лет десять назад…

Медвежонок тем временем заговорил по-русски. Я решила не обращать на него внимания и сосредоточилась на других вещах.

Дальнюю стену каюты не узнать: теперь ее покрывали беспрерывно изменяющиеся геометрические узоры, то приобретавшие рельефность в тусклом свете, то растекающиеся по плоскости. Откидной столик почему-то оторван от стены и валяется на полу, в опасной близости от моей головы. Потолок был кремовым, хотя я помнила его оранжевым. Половина каюты осталась на месте, тогда как другая половина исчезла в…

В Разрыве! Мой стон заставил медвежонка вздрогнуть. Ко мне мало-помалу начала возвращаться координация движений, зрение сфокусировалось. Только плюшевое создание все еще расхаживало по каюте, не прерывая поток связной речи — теперь почему-то немецкой. От этого нельзя было отмахнуться. Медвежонок либо полностью реален, либо представляет собой плод изощренной галлюцинации.

— Что здесь происходит? — спросила я. Он нагнулся ко мне и сказал, вздыхая:

— Роковое стечение… Наречье Альбиона мне плохо подвластно! Он раскинул лапы и поежился.

— Не суди за смятение. Моя система — нервная, кажется? — еще не решила, какому континууму подчиняться в данный момент.

— Моя тоже, — сказала я осторожно. — Ты, собственно, кто?

— Дух. Все мы духи. Будь осторожна, не довольствуйся иллюзией, не следуй путем веселья. Прости, так некогда писали по-английски. Я лишь повторяю прочитанное.

— Где я? На своем корабле?

— Как и все мы, выведенные из игры. Пытаемся протянуть еще немного.

Я уже достаточно пришла в себя, чтобы встать. Возвышаясь над медвежонком, я поправила блузку, потерла ушибленную левую грудь. Последние пять дней мы не испытывали повышенных перегрузок, поэтому на мне был лифчик. Синяк помещался прямо под тесемкой — таково было, цитируя моего невероятного собеседника, «роковое стечение».

Собравшись с мыслями, я представила себе, чего избежала, и сама испытала смятение, как новичок, впервые оказавшийся в невесомости.

Мы выжили. Во всяком случае, я… Кому из команды в сорок три человека повезло, как мне?

— Ты знаешь?… Тебе известно?…

— Худшее, — закончил за меня медвежонок. — Одно мне не понять, другое расшифровать нетрудно. Разрыв произошел семь или восемь часов тому назад. Удар был силен: я насчитал десять незнакомцев. Ты — десятая, и лучше прочих. Мы с тобой похожи.

Нам твердили, что при Разрыве можно выжить. Однако, согласно статистике, лишь единицы из множества кораблей, подвергнувшихся нападению, оставались целы. Огромная поражающая сила для оружия, самого по себе не смертельного!

— Мы уцелели? — спросила я.

— Подарок судьбы, — ответил медвежонок. — Мы даже пока способны двигаться. А дальше видно будет.

— А дальше… — хотела я повторить за ним, но тут же осеклась. Несмотря на малый рост и детский голосок, в манере поведения медвежонка присутствовала обстоятельность, присущая зрелости.

— Ты какого пола? — спросила я.

— Он, — мгновенно отозвался медвежонок.

Я дотронулась до переборки над дверью, провела пальцем по знакомому кривому шву. Где я — нарушая все законы вероятности — в своей прежней вселенной или все-таки в чужой?

— Можно выглянуть за дверь?

— Сие мне неведомо. Я не заметил, чтобы другие сумели организоваться.

Лучше приступить к делу с самого начала. Я взглянула на медвежонка, потерла шишку на лбу.

— Ты откуда?

— Оттуда же, откуда и ты, — ответил он. — С Земли. Был талисманом капитана, утешителем и советником.

Странные функции! Я подошла к люку и выглянула в коридор. Незамысловатый и удобный проход непонятного цвета и незнакомой конфигурации завершался круглым люком с ручной системой герметизации — шестью черными накидными болтами. Ни одному земному инженеру не пришло бы в голову использовать такое старье на космическом корабле.

— Как тебя зовут?

— Официально — никак. Имя талисмана известно одному капитану.

Страх не позволял церемониться. Я спросила, не видел ли он своего капитана или какой-нибудь материальной принадлежности известного ему мира.

— Нет, — услышала я в ответ. — Называй меня по-русски — «Сынок».

— А я — Женева. Фрэнсис Женева.

— Мы друзья? — осторожно поинтересовался он.

— Почему бы и нет! Надеюсь, здесь будет еще с кем подружиться. Тебе трудно говорить по-английски?

— Не обращай внимания. Я быстро учусь. Практика — мать совершенства.

— Если хочешь, мы могли бы перейти на русский.

— Ты говоришь на этом языке так же хорошо, как я — на языке Альбиона?

Медвежонок обладал чувством юмора и немалым достоинством.

— Хуже! Ладно, пусть будет английский. Если тебе хочется о чем-то узнать, спрашивай без стеснения.

— Сынок не стесняется. Он — бывший талисман.

Шутливая беседа помогала не сойти с ума. Меня так и подмывало схватить мишку в охапку и прижать к себе, хотя бы ради тепла. Он был необыкновенно милым — видимо, таким его и задумали. Но на кого ориентировались его создатели? Цветом он походил на панду, формами — ничуть…

— Что, по-твоему, мы должны делать? — спросила я, присев на койку.

— Сынок медленно думает, — ответил он, опускаясь передо мной на корточки.

Несмотря на короткие лапы, его движения были полны грации.

— Я тоже. Все-таки я специалист по программному обеспечению, а не солдат.

— Не ведаю, что есть «программное обеспечение», — предупредил Сынок.

— Компьютерные программы, — объяснила я. Мишка кивнул и выглянул за дверь — чтобы тотчас шарахнуться обратно.

— Они здесь! — сообщил он. — Можно закрыть дверь?

— Понятия не имею, как… — начала я, но тут же кинулась к своей койке и залезла на нее с ногами. Мимо люка струился змеиный ручей — все желто-зеленые, со стальным отливом, с лопатовидными головками, в красных ромбах… Поразительно, как я сумела разглядеть столько деталей, несмотря на испуг!

Поток змей миновал распахнутую крышку люка, не проявив к каюте и к нам с мишкой ни малейшего интереса. Сынок отделился от стены с геометрическими барельефами.

— Какого черта им здесь надо? — спросила я.

— Полагаю, это члены команды, — ответил он.

— Кто еще здесь водится?

Медведь выпрямился и устремил на меня пристальный взгляд.

— Нам ничего не остается, кроме поиска, — произнес он торжественно. — Иначе у нас не будет права спрашивать. — Он подошел к люку, перелез через порог и позвал меня из коридора: — Идем!

Я слезла с койки и потащилась за ним.

* * *

Сознание женщины — причудливый омут, в который она соскальзывает в момент рождения. Первые месяцы жизни, слушая и наблюдая, она обретает параметры своей будущей жизни. Ее младенческое сознание — огромная пустая матрица, вбирающая все извне. В первые месяцы закладывается ролевое представление, зачатки самосознания, наброски будущих достижений. Слушая взрослых и. наблюдая за их поведением, она накапливает предрассудки и запреты: «Ты не видишь призраков на стенах спальни — их там нет! Никто из нас не видит твоих воображаемых приятелей, миленькая… Ты должна это понять».

Так с самого начала женщина начинает формировать свое естество. Заготовка — это необъятная вселенная, которую она безжалостно обстругивает. Она сводит на нет нежелательные выступы, докучливые свойства. Со временем она забывает, что была некогда частью целого, и превращается в простенькую мелодию жизни. Побывав вселенской симфонией, она не способна это оценить. Она забывает приятелей, танцевавших на потолке над ее колыбелью и взывавших к ней из темноты. Некоторые из них были дружелюбны, некоторые еще тогда, в самом начале, пугали ее. Но все они были частями ее сущности. Всю последующую жизнь женщина пытается уловить эхо голосов, звучавших в ее волшебной детской: в мужчинах, которых она избирает для любви, в задачах, которые ставит перед собой на протяжении жизни.

После тридцати лет такой работы она становится Фрэнсис Женевой.

Смерть любви — отрезан еще один кусочек — это расставание с еще одной вселенной; разрез никогда не затянется. С каждой зимой, с каждой весной, прожитой на планете или между планетами, женская судьба становится жестче, но при этом все больше мельчает.

Но вот отрубленное когда-то снова сливается в монолит, приятели, скрашивавшие некогда дрему в колыбели, вновь появляются на потолке. Это те, кого ты невольно лишилась или сознательно оттолкнула: ныне они не зависят от тебя. Они вернулись, они совершенно непостижимы. Будь начеку!

* * *

— Понимаешь ли ты? — спросил медведь.

Я покачала головой и с трудом оторвала взгляд от люка на шести болтах.

— Ты о чем?

— Как мы тут оказались?

— Это Разрыв. Наверное, снова проделки эйгоров.

— Да, это они. Но как?…

— Не знаю, — созналась я.

Этого никто не знал. Нам оставалось наблюдать результаты. Остатки переживших Разрыв кораблей, которые людям удавалось найти, неизменно походили на плавающие в пустоте мусорные баки. Корабли словно выхватывали из нашей Вселенной, прокручивали в невиданных космических центрифугах и возвращали обратно. Остатки сохраняли прежнюю массу, прежний химический состав, подобие упорядоченности и жизнеспособности. Увы, в дальнем космосе даже 90 процентов жизнеспособности — все равно что никакой. Если элементы, составляющие корабль, плохо сочленяются между собой, то глупо искать в корабле выживших.

Зато как нас интересовали трупы! Несмотря на строжайшую секретность, ходили слухи о каких-то большеголовых страусах и прочих уродах. Теперь и у меня было, что к этому добавить: живой плюшевый медведь и стая разноцветных змей…

И еще: согласно тем же слухам, во всех пяти тысячах кораблях, угодивших в Разрыв, не осталось ни единого человеческого тела. В наш континуум никто не мог вернуться.

— Сломано не все, — сказал Сынок. — Мы весим столько же. Тяготение действительно не изменилось — сама я как-то упустила это из виду.

— Кстати, мы по-прежнему дышим, — добавила я. — И ко всему еще мы с тобой с одной и той же планеты. Скорее всего, основы остались незыблемыми.

А это означало, что, возможно, уцелели стандарты связи, хотя формы могли измениться. Связь входила в сферу моей компетенции, но я все равно поежилась. Кораблем управляют компьютеры. Как взаимодействует десяток различных систем? Если несогласованно, то наши часы сочтены. Нас ждет тьма, холод, вакуум…

Я открутила все шесть болтов и с трудом откинула крышку люка.

— Скажи-ка, Женева, — обратился ко мне Сынок, заглядывая в следующий коридор, — как сюда могли пролезть змеи?

Я недоуменно покачала головой. Существовали проблемы поважнее.

— Я хочу найти капитанскую рубку. Хотя годится любой компьютерный терминал. Что ты видел до того, как забрел ко мне в каюту? Сынок кивнул.

— В том конце коридора. Но там были… всякие. Мне не понравилось. Я пошел в другую сторону.

— Что там было? — спросила я.

— Мусорная корзина, — ответил он. — Сисястая!

— Да уж, лучше поищем здесь, — согласилась я.

Мы быстро забрели в тупик. Глухая стена была увешана круглыми светящимися дисплеями. На каждом из них мерцали концентрические круги разной ширины. Такие фигуры могут содержать массу информации, только нужен хороший сканер, чтобы ее считывать. Это наводило на мысль об искусственном устройстве, а не живом организме. Хотя кто знает, что во что здесь превратилось.

Медведь валко расхаживал вдоль глухой стены. Я провела рукой по дисплеям, потом встала на колени, чтобы нащупать место соединения пола и стены и понять, есть ли там шов.

— Что там?

— Ничего не вижу, зато что-то чувствую. Какое-то вздутие…

Тупик вместе со всеми дисплеями превратился в раскрытый клапан. Неодолимый поток воздуха всосал нас в темноту. Я инстинктивно свернулась в позу зародыша, подтянув ноги к животу. Медвежонок стукнулся об меня и схватил за руку. Какая-то пульсирующая сила мотала нас из стороны в сторону, время от времени прикладывая к чему-то мокрому и скрипучему. Я заставила себя открыть глаза и попыталась нащупать руками и ногами хоть какую-то опору. Одной рукой я задела то ли железо, то ли твердую пластмассу, другой поймала подобие веревки. Мне удалось, цепляясь за веревку, удержаться на твердой поверхности. Настал момент разобраться в том, что видят глаза.

Казалось, сферическое помещение никак не отделено от космической бездны. Однако тот факт, что мы продолжаем дышать, указывал на наличие прозрачной оболочки. Глядя на внешние обводы корабля, я ужаснулась его размерам: они представлялись мне гораздо более скромными. К оболочке прилипли пять-шесть круглых туманностей, испускающих, наподобие заходящего солнца, неяркий оранжевый свет. Я висела на стальном столбе, похожем на корабельную мачту: он начинался у люка и достигал центра сферы. От столба тянулись в разные стороны канаты, привязанные к висящим в воздухе опорам. Все канаты и сам столб были усеяны шарами размером с человеческую голову, покрытыми, как щетиной, то ли пластмассовыми трубками, то ли китовым усом. Уплывая от нас, шары квохтали, как куры в курятнике.

— Господи! — взвизгнул Сынок по-русски.

Клапан, через который нас засосало в этот ад, остался открыт и призывно лязгал, грозя вот-вот закрыться. Я оттолкнулась от столба. Медведь вцепился в меня мертвой хваткой. Выплюнув нас обратно, клапан захлопнулся.

Мы лежали на полу, пытаясь отдышаться. Глухая стена опять выглядела тупиком.

Медведь выпустил мою руку и встал на задние лапы.

— Лучше разведать в другой стороне, — предложил он.

Мы преодолели люк о шести болтах в обратном направлении и прошли мимо моей каюты. Теперь коридор удивлял меня пустотой. На моем корабле такой коридор был обложен всевозможными трубами, проводкой, рябило в глазах от люков, платформ, дверей кают…

Отойдя от моей каюты на несколько ярдов, мы свернули за угол. Там мы увидели несколько пустых каморок. Сынок испуганно застыл.

— Здесь, — пролепетал он. — Корзина была здесь.

— Была, да сплыла, — успокоила я его.

Миновав еще один люк на шести болтах, мы проникли в помещение, отдаленно напоминающее командный пункт. Его сходство с капитанской рубкой моего корабля придало уверенности.

— Попробуй, — предложил медведь.

— Попытаюсь. Где терминал?

Он указал на изогнутую скамью перед квадратной пластиной, лишенной клавиатуры и микрофона. На терминал это не очень походило, разве что сама пластина могла оказаться дисплеем. Стыдиться было нечего, и я обратилась к пластине. Та, естественно, не отозвалась на мой оклик.

— Не то. Что-то еще, — подсказал мой плюшевый спутник. Мы долго осматривали кабину, но ничего не нашли.

— Похоже на капитанскую рубку, только без приборов управления, — сказала я. — Наверное, мы не знаем, чего искать.

— Или машины работают сами, — предположил Сынок.

Я присела на скамью, опершись локтем на край «дисплея». Инопланетяне часто пользуются для обмена информацией другими органами чувств, нежели мы. Мы ограничиваемся зрением, слухом и осязанием, тогда как кросерианцы, например, прибегают к обонянию, а эйгоры управляют сложнейшими приборами с помощью микроволнового излучения своей нервной системы. Я провела ладонью по экрану. Он оказался равномерно теплым на ощупь. Инфракрасное излучение — слишком слабый носитель информации для существ со зрительной ориентацией. Зато змеи находят добычу, улавливая исходящее от нее тепло…

— Змеи! — сказала я бесстрастным голосом. — Экран теплый. Может, это змеиный корабль?

Сынок пожал плюшевыми плечами. Я оглядела кабину, высматривая другие гладкие поверхности. Таковых оказалось немного: чаше поверхности были решетчатыми и шиповатыми, хотя и они излучали тепло. Возможностям не было числа, и я сомневалась, что у меня хватит жизни отсеять лишнее. Оставалось надеяться на сохранность других блоков из моего родного корабля.

— Можно выйти отсюда другим путем? — спросила я у медвежонка.

— Путей много. Один — за серым столбом. Там опять люк с шестью зажимами.

— С чем?

— С шестью… — Он попытался что-то изобразить лапой. — Как раньше.

— С накидными болтами, — подсказала я.

— Я думал, мой альбионский улучшается, — сказал он обиженно.

— Улучшается, — утешила я его.

Мы открыли люк и заглянули в следующее помещение. Слабое освещение мигало, от разгромленного оборудования несло едкой гарью. Дым заполз в кабину с панелями, заставив включиться вытяжку. Медведь зажал нос и прошелся по новой кабине.

— Там мертвец, — доложил он, вернувшись. — Не человек, но близко. Выстрел в голову.

Он кивком пригласил меня следовать за ним, я нехотя послушалась. Мертвое тело было зажато между двумя сиденьями. Голова существа была превращена в месиво; в его жилах текла красная кровь — доказательств этому было более чем достаточно — на полу и на приборах. Я увидела, несмотря на противоестественную позу тела в сером комбинезоне, что погибший похож, скорее, на собаку, чем на человека. Хотя медведь оказался прав: у меня было гораздо больше сходства с ним, чем с щетинистыми шарами или разноцветными змеями. Дым почти рассеялся. Я отошла от трупа.

— Вдруг это тоже талисман? — предположила я. Медведь покачал головой и отошел, морща нос. У меня и в мыслях не было его обижать.

— Не вижу терминала, — сказал он. — Ничего не работает. Идем дальше?

Мы вернулись в кабину, смахивающую на капитанскую, и свернули в другой коридор. Он резко изгибался, из чего я заключила, что мое недавнее представление о протяженности этой комбинации космических кораблей было ошибочным: определить ее размер, тем более форму не было ни малейшей возможности. Из прозрачного пузыря она выглядела бескрайней, но это вполне могло оказаться обманом зрения.

Очередной коридор тоже кончался тупиком. На сей раз мы решили не рисковать и не проверять, что находится позади глухой стены. На обратном пути я спросила у Сынка:

— Кого ты видел? Ты говорил, что их десятки и все разные… Медведь произвел подсчет на пальцах. Они оказались гибкими и вполне годились для этой цели.

— Змеи — раз. Корзина с грудями — два. Стена твоей каюты — три. Глухая стена тупика с кругами — четыре. Ты — пять. Змей и люки с болтами можно не разделять — змеи знают, как пользоваться люками. Каюта предназначена для тебя. Но если считать труп в комбинезоне и волосатые шары, то неизвестно, сколько еще придется перечислять…

— Надеюсь, не бесконечно. Бесконечного разнообразия я не вынесу. Осталось ли что-нибудь от твоего корабля?

— После Разрыва я оказался на животе в ванной, — вспомнил медведь.

Волшебное слово!

— Где-где? — переспросила я. — Неужели работает? — Я готова была мчаться туда не разбирая дороги.

— Думаю, работает. Это там, — он махнул лапой.

Я поспешила за ним. Ванная комната — наилучший учебный класс: она демонстрирует привычки разумных существ, условности, уровень технологического развития, элементы психологии, не говоря об анатомии пользователей. Сынок привел меня в очень симпатичную и удобную ванную, с приспособлениями для мужчин и женщин трех комплекций. Мне пришлось воспользоваться самой большой ванной. Медведь оставил меня одну, хотя это было необязательно — на моем корабле душевые делались совмещенными. Я оценила его воспитанность: к присутствию плюшевого мишки еще предстояло привыкнуть. Вернувшись к Сынку, я обнаружила, что перепутала направления.

— Где мы? — спросила я.

— Все меняется, — сообщил Сынок. — На месте глухой стены теперь люк. Я таких не видывал.

Люк действительно был невероятный: бронированный, с дистанционным управлением и приборами обнаружения и опознания. Вид у него был уродливый, я бы сказала — армейский. Непонятно, откуда он взялся на корабле, разве только члены экипажа всерьез опасались друг друга.

— Я был в туалете, — рассказывал Сынок, — дверь оставалась закрытой. Раздался громкий звук, как при резке металла. Я открыл дверь и увидел люк.

Скрежещущий звук был слышен до сих пор. Мы отошли от люка. Сынок поманил меня за собой.

— Чуть не забыл! — Он указал на закуток площадью в два квадратных метра. — Это аквариум?

Я увидела большую прямоугольную емкость с темной жидкостью. Дно емкости располагалось на уровне моих колен, верх — на уровне лба. Она заполняла собой весь закуток.

— Давненько ее не чистили, — заметила я.

Я дотронулась до стекла, проверяя, холодное оно или теплое. Емкость тут же засветилась. Я отпрыгнула, повалив Сынка. Он упал на бок, но тут же вскочил. Сначала свет в емкости мигал, потом стал ровным. Мне показалось, что я в бреду: что-то темное, растворенное в воде, на глазах уплотнялось, приобретало очертания. Я осторожно подошла ближе, чтобы лучше разглядеть происходящее. В воде кишели странные создания длиной не больше сантиметра: у каждого было по два глаза на стебельках и по перистому спинному плавнику. Самое густое скопление эти создания образовали в центре аквариума.

Дно аквариума сияло то красным, то синим, то янтарным светом.

— Что-то происходит… — подал голос Сынок.

Косяк рыбешек обретал форму. Я увидела призрачные плечи, голову, торс, руки…

Когда творение живой скульптуры было закончено, я узнала себя, вернее, свой поясной бюст. Я вытянула руку, и рыбы повторили мое движение.

Меня осенило. В кармане моих брюк завалялся фломастер в стальном футляре. Я достала его и написала на прозрачной стенке аквариума три буквы: КТО.

Часть массы рассыпалась и снова собралась, имитируя буквы. К слову КТО добавился вопросительный знак.

Сынок пискнул. Я подошла к нему.

— Они понимают? — спросил он. Я покачала головой. Пока что я не проникла в их намерения.

КТО ВЫ? — написала я.

Масса снова рассыпалась, слившись с растворенной в воде мутью. Я обреченно вздохнула. Несколько секунд назад мне казалось, что прорыв близок. Еще немного — и я бы добилась контакта…

— Смотри! — крикнул Сынок. — Они снова собрались. TENZIONA DYSFUNCTIO, — изобразила живая масса. — GUARDATEO AB PEREGRINO PERAMBULA.

— Что-то не пойму… Похоже на итальянский. Ты понимаешь по-итальянски?

Медведь покачал головой.

— Dysfunctio, — прочла я вслух. — Это понятно. А ab peregrino?

— Peregrine — это иностранец, чужой.

— Бойся шатающихся иностранцев? Грамматики мы не знаем, но нас пытаются предостеречь. Жаль, что я толком не помню ни одного языка, вложенного мне в мозги десять лет назад.

Надпись в аквариуме потемнела и исчезла. Рыбешки стали образовывать что-то еще: собрались гроздьями, держась нос к носу. Я узнала, ствол, растущий из дна бассейна.

— Дерево, — подсказал Сынок.

Рыбешки снова изобразили мою голову и туловище, только в другом облачении, больше похожем на платье. Каждая рыбешка приобрела особую окраску, благодаря чему вся композиция стала поразительно живой. Потом изображение начало стариться на глазах: кожа лица обвисла, появились морщины, руки утратили силу. Мои собственные руки похолодели, и я скрестила их на груди.

Разве в сознании девочки способна уместиться вся Вселенная? Нет, там содержится всего лишь ниточка из гигантского мотка, отсеченная от окружающего ограничениями, накладываемыми константами, подобно тому, как смерть отсечена от жизни своей окончательностью. Да, теперь мы знаем, что вселенные не так непроницаемы, как смерть, ибо от одной ниточки Вселенной можно добраться до другой. Значит, эти создания с похожих планет — не выходцы из моего детства… Просто растерянная молодая женщина предается смутным фантазиям. Однако вокруг теснятся символы детства: кошмары, плюшевые медвежата, сновидения, отразившиеся в аквариуме, — предчувствие старости и смерти. И дерево, серое и призрачное, лишенное листвы. Это я, которая ежится от холода в теплом коридоре, это ствол, готовый вот-вот расщепиться. Откуда рыбешки столько знают обо мне?

* * *

В коридоре послышался шорох. Мы отвернулись от аквариума и увидели на полу разноцветных змей: они застыли неподвижно, не сводя с нас глаз. Сынок задрожал.

— Прекрати! — прикрикнула я на него. — Они еще ничего нам не сделали.

— Ты большая, — объяснил он. — Тебя не сожрать.

— Ты тоже не маленький. Давай посидим спокойно и посмотрим, что будет.

Я уставилась на змей, отвернувшись от аквариума: мне больше не хотелось наблюдать себя в старости, тем более в виде разлагающегося трупа, потом скелета — логика смены образов неминуемо привела бы к этому. Но почему они выбрали не Сынка, а меня?

— Не могу ждать! — сказал Сынок. — У меня нет терпения змеи.

Он шагнул вперед. Змеи беззвучно наблюдали за медленно приближавшимся медведем. — Хочу хоть что-то знать наверняка. Например, питаются ли они маленькими мохнатыми талисманами.

Внезапно змеи стали свиваться в клубок, сопровождая это занятие чавкающими звуками. Красные ромбы на змеиных телах сливались в одно кровавое поле. Сначала змеи образовали симметричную композицию, как цирковая акробатическая труппа, потом слиплись в сплошную плоскую массу с подобием талии посередине.

Храбрец Сынок остался невредим и бегом вернулся ко мне. Я была близка к обмороку и не могла вымолвить ни слова.

Внезапно у меня за спиной прозвучало:

— Sineux! A la discorpes!

Я оглянулась и увидела, как змеи снова меняют композицию. И еще я заметила мужчину в чем-то красном и черном, шмыгнувшего за угол. Змеи образовали подобие гидры с шестью щупальцами. Схватившись щупальцами за болты на люке, гидра открыла его и просочилась внутрь. Люк захлопнулся, я осталась одна. Медвежонок исчез.

Мне ничего не оставалось, кроме крика и слез. Привалившись к стене, я громко рыдала, благо что стесняться было некого. Выплакавшись, я утерла ладонями глаза и закрыла от стыда лицо. Убрав наконец ладони, я снова увидела Сынка.

— У нас на борту индеец, — сообщил он. — Большой, черные волосы в трех косичках, — он показал жестом, какая у незнакомца прическа, — хорошая одежда.

— Где он? — хрипло спросила я.

— В месте, которое ты называешь рубкой. Как ты думаешь, это он управляет змеями?

Я поколебалась, потом кивнула.

— Пойдем посмотрим.

Я выпрямилась и пошла следом за медведем. Человек в красном и черном сидел на скамейке, отодвинутой от стены, и ждал нас. Он был очень высок — не меньше двух метров, мускулист; на нем была черная шелковая рубашка с красными отворотами рукавов, черная шапочка, а на плечах распростер крылья красный орел. Он действительно сильно смахивал на индейца: красноватая кожа, аристократический нос, гордо сомкнутые губы.

— Quis la? — спросил он.

— На этом языке я не говорю. Вы владеете английским?

На лице индейца сохранилось прежнее выражение, но он кивнул.

— Я учился в британской школе в Новом Лондоне, — ответил он с оксфордским произношением. — Я продолжил образование в Индонезии, поэтому говорю по-голландски и на разных немецких диалектах, а также на некоторых азиатских языках, в частности на японском. Английским я владею в совершенстве.

— Слава Богу! Вам знакома эта кабина?

— Да, — ответил он. — Я сам ее спланировал. Она для змей.

— Вы знаете, что с нами произошло?

— Мы попали в ад. Преподаватели-иезуиты меня предупреждали.

— Это недалеко от истины, — сказала я. — А вам известно, почему?

— Я не ставлю под вопрос справедливость постигшей меня кары.

— Никто нас не карает — по крайней мере, ни Бог, ни дьяволы здесь ни при чем.

Он пожал плечами. Вопрос действительно казался спорным.

— Я тоже с Земли, — сказала я. — Terre.

— Я знаю, что такое Земля, — произнес индеец с упреком.

— По-моему, это не совсем та же Земля. Из какого вы года? — Он упомянул иезуитов, значит, должен был пользоваться стандартным христианским летосчислением.

— Год Господа нашего 2345, - изрек он. Сынок изящно перекрестился.

— А я из 2290.

Индеец с сомнением покосился на говорящего медведя. Мой год отстоял на шестьдесят лет от даты, названной индейцем, и на пять лет от года Сынка.

— А из какой страны?

— Из Союза Колумбийских Племен. Округ Квебек, Восточное побережье.

— Я с Луны, — сказала я. — Но мои родители — уроженцы Земли, Соединенных Штатов Америки.

Индеец медленно покачал головой: эти координаты были ему незнакомы.

— А где?… — начала было я, но поперхнулась. Как спросить? Где проходит линия деления миров?

— Лучше для начала выяснить, насколько прочен корабль. К рассказам о себе мы вернемся позднее.

Индеец никак не выразил своего отношения к моему предложению.

— Предки моих родителей были выходцами с Западного побережья, из Ванкувера. Из племен квакиуту и кодикин… Кажется, у этого зверя русский акцент?

— Несильный, — сказала я. — Гораздо слабее, чем несколько часов назад.

— У меня есть русские друзья. Они помогли мне соорудить эту кабину.

— Это хорошо, — заметила я, — нам важно понять, способен ли этот корабль куда-то нас доставить.

— Я уже спрашивал, — сообщил он.

— Как? — удивился Сынок. — Через терминал?

— Корабль отвечает, что его окружают непонятные детали. Однако он продолжает функционировать.

— Вы действительно не знаете, что произошло?

— Я отправился на поиск планет для своего народа, захватив с собой змей. Когда я достиг определенной координатной точки на трассе, проложенной внесолнечным вектором, произошло непонятное… — Он поднял руку. — Я подвергся нападению неведомого существа, дьявола. Теперь оно мертво. Есть другие — огромные черные люди в золотых доспехах, с золотым оружием, спрятавшиеся за бронированными люками. Еще есть резиновые стены, за которыми притаились дьяволы другого обличья. А теперь — вы: ты и этот… — Он указал на медведя.

— Я не «этот», — возразил Сынок. — Я — «наш».

— Маленький «наш», — сказал индеец. Сынок ощетинился и отвернулся.

— Довольно! — прикрикнула я. — Вы не провалились в ад, разве что в переносном смысле. По нам ударил так называемый Разрыватель. Именно Разрыв выхватил нас из разных вселенных и снова собрал, ориентируясь по признаку близости.

Индеец высокомерно улыбнулся.

— Вы обязаны понять, что все это — сплошное безумие! — крикнула я в отчаянии. — Я должна устранить недомолвки, прежде чем у меня иссякнет терпение. В моей Вселенной тех, кто это вытворяет, зовут «эйгорами». Вы что-нибудь о них знаете?

Он покачал головой.

— Мне известно лишь о жителях Земли. Я отправился на поиски других миров.

— Ваш корабль пронзает пространство?

— Да, — ответил он. — Он не совпадает по фазе с вершиной Звездного Моря, но проскальзывает мимо пространств, где пришлось бы подчиняться законам природы.

Так он объяснил переход от статичной геометрии нашей Вселенной к высшей геометрии. В его объяснении было больше поэзии, нежели науки, однако я видела ясные доказательства его правоты.

— И давно ваш народ научился таким путешествиям?

— Десять лет назад. А твой?

— Триста лет назад. Он уважительно кивнул.

— В таком случае ты должна понимать, о чем говоришь. Наверное, дьяволов действительно нет, и мы не в аду.

— Как вы пользуетесь своими приборами?

— Ими пользуются змеи. Если тебе не противно, могу показать. Я взглянула на Сынка.

— Ты не боишься змей? Он покрутил головой.

— Сейчас — нет. Кстати, не пора ли познакомиться?

— Джин Фробиш, — представился индеец.

Я тоже назвала свое имя.

Змеи вползли по его свистку и собрались посередине кабины, образовав два клубка по полсотни особей в каждом. Фробиш отдал какую-то команду на немыслимом птичьем языке. Змеи повиновались немедленно. Прильнув к приборам, они приступили к делу, рапортуя шипением и чавканьем. Джин кивнул, и змеи расползлись.

— Особая порода? — осведомилась я.

— Техтоногенная селекция, — сказал он. — Отличные работники, не обладающие собственной волей ввиду отсутствия центральной нервной системы. Они умеют запоминать и размышлять — коллективно, но никак не самостоятельно. Понимаешь? — Он позволил себе легкую улыбку, гордый своими слугами.

— Кажется, понимаю. Ты, Сынок, тоже плод особой селекции?

— Я служил талисманом, — ответил плюшевый медведь. — Я могу размножаться самостоятельно — были бы условия.

Тема оказалась щекотливой, и я поспешила увести разговор в сторону.

— Скажите, Джин, вы управляете отсюда всем кораблем?

— Теми частями, которые откликаются.

— Ваши компьютеры могут подсчитать, какая часть корабля находится под контролем?

— То, что осталось от корабля, отзывается отлично. Остальное барахлит или вообще молчит. Я как раз пытался определить степень поражения, когда появились вы.

— Вы встречали людей, ушедших за бронированные люки?

— Да. Они крупнее масаев.

У меня уже появилось объяснение многому из того, что я увидела. Кое-чему я даже могла найти земные аналоги. Джин и его змеи действовали вполне разумно, Сынок — тем более. Бронированные люки тоже утратили прежнюю загадочность. Но как быть с убитой собакой в комбинезоне? Я поморщилась. Видимо, это и есть застреленный Фробишем демон. А что за нечисть населяет прозрачный аквариум?

— Нам предстоит еще многое понять, — предупредила я.

— Ты и медведь — из одного мира? — спросил Фробиш. Я покачала головой. — Ты прилетела одна? Я кивнула.

— Без вооруженной охраны? Вот оно что!

— Совсем одна.

— Хорошо. — Он встал и подошел к стене у серого столба. — У нас немного голодных ртов, разве что те, в золотых латах, позарятся на нашу еду. — Он прижал ладонь к столбу. Образовалось круглое отверстие, внутри которого сверкнули две пары глаз.

— Мои жены, — объяснил Фробиш.

Одна оказалась стройной брюнеткой лет пятнадцати-шестнадцати.

Она вышла первой и опасливо покосилась на меня. Второй, более полной и круглолицей шатенке, было лет двадцать.

— Жаворонок, — сказал Фробиш, указывая на молодую. — А это Мышь. Жены, познакомьтесь с Фрэнсис Женевой.

Жены встали справа и слева от мужа и, взяв его за локти, уставились на меня.

Значит, людей на корабле четверо — или больше, если воины в золоте окажутся людьми. Слияние миров прошло поразительно удачно.

— Вы сказали, Джин, что приборы сохраняют контроль над уцелевшими системами корабля. Если это действительно так, то мы можем попытаться возвратиться на Землю.

— На какую? — спросил Сынок. — Какая из них ждет нас?

— О чем говорит медведь? — спросил Фробиш.

Я объяснила ситуацию так доходчиво, как сумела. Фробиш был опытным инженером и астронавигатором, но мало что смыслил в теории и практике множественных континуумов. Он поджал губы и нахмурился, не желая признавать своего невежества. Я вздохнула и в поисках поддержки оглянулась на Жаворонка и Мышь. Но обе были воплощением покорности и не смели поколебать авторитет Фробиша.

— Женщина говорит, что мы должны решить, куда возвращаться, — вмешался Сынок. — Определить наугад, понравится ли нам Земля, которая нас встретит.

— Моя Земля вам понравится, — произнес Фробиш.

— Не никакой гарантии, что это будет ваша Земля.

— Бессмыслица! — отмахнулся Фробиш. — Но я принял решение. Мы попытаемся вернуться. Я пожала плечами:

— Хорошо.

— Змеи займутся машинами. Ты, Фрэнсис, посмотришь на убитое мною животное.

Я согласилась. Он что-то прочирикал, обрисовывая змеям задачу, и поднял панель, под которой обнаружилась клавиатура для человеческих рук. Запрограммировав компьютеры, он еще пообщался со змеями. Они исполняли его команды безупречно, как совершенные инструменты в руках опытного мастера. О возражениях не могло идти речи. Змеи были всего лишь механизмами, откликающимися на голос. Я бы не удивилась, если бы жены Фробиша проявили такую же покорность.

— Мышь найдет корм для медведя, Жаворонок будет нести караул. Понятно?

Женщины кивнули. Жаворонок достала из тайника ружье.

— Мы вернемся и утолим голод.

— Я дождусь вас, — сказал Сынок, подойдя ко мне. Фробиш холодно глянул на медведя.

— Мы не едим со зверями! — произнес он высокомерно, совсем как британский офицер, указывающий слуге его место. — Но тебе дадут то же самое, что и нам.

Сынок возмущенно растопырил лапы.

— Со мной всегда обращались только по-человечески, — заявил он. — Либо я ем со всеми, либо остаюсь голодным. — Устремив на меня взгляд своих золотых глазок, он спросил по-русски: — Ты пойдешь с ним?

— У нас нет выбора, — ответила я на его языке.

— Что ты мне посоветуешь?

— Временно смирись. Я на твоей стороне. — Мне было трудно понять его настроение по выражению черной с белыми крапинами мордочки. На его месте я бы не успокоилась. Но учить медведя дипломатии не оставалось времени.

Фробиш открыл люк, ведущий в кабину с трупом, пропустил меня вперед, после чего задраил люк изнутри.

— Я уже видела тело, — сообщила я. — Что вы хотите узнать?

— Мне нужен твой совет, — ответил он.

Я не приняла его слова на веру, но наклонилась над неподвижным существом, зажатым между креслами.

— Он вам угрожал?

— Он бросился на меня. Я решил, что это демон, и выстрелил. Он умер.

— Чем вызван весь этот разгром?

— Я выпустил много очередей, — признался он. — Я был очень напуган. Теперь я успокоился.

— Это существо могло бы нам помочь…

— Оно похоже на пса. Какой толк от собаки?

— Послушайте, — обратилась я к нему, отойдя от трупа, — вы, кажется, не понимаете, что здесь происходит. Постарайтесь вникнуть, иначе мы все погибнем. Я не собираюсь расставаться с жизнью из-за глупости одного человека!

У него расширились глаза.

— Женщины не разговаривают в таком тоне с мужчинами!

— Эта женщина разговаривает, дружище! Не знаю, что за порядки в вашем обществе, но тебе придется привыкнуть к сотрудничеству с другим полом, не говоря уже о других видах! В противном случае тебя постигнет судьба этого бедняги. Ты не дал ему шанса обозначить намерения: запаниковал и давай палить! Это не должно повториться.

Я с трудом сдерживалась, чтобы не перейти на крик.

Фробиш через силу улыбнулся и шагнул к люку. Он старался держать себя в руках. Сама я сомневалась, хорошо ли работает моя голова. Этот человек выглядел понятным, но я никак не могла его разгадать. Я барахталась в пучине, и резкие движения могли только ускорить исход.

— Что это за пес? — спросил Фробиш, тяжело дыша. — Что за кабина?

Я схватила труп за ногу и выволокла его на свет.

— Возможно, это разумное существо. Вот и все, что я могу сейчас сказать. При нем нет никаких вещей. — Я отвернулась и соскребла с ладоней запекшуюся кровь. Я еле держалась на ногах от усталости, голова раскалывалась от боли. — Я не инженер. Не знаю, пригодится ли нам все это оборудование, и не могу определить, возможно ли его наладить. А ты?

Фробиш огляделся и приподнял одну бровь.

— Невозможно.

— Ты уверен?

— Уверен. — Он принюхался. — Все сгорело. Здесь опасно.

— Да, опасно, — Я оперлась о спинку кресла.

— Тебе потребуется защита.

— Неужели?

— Самая лучшая защита — семейные узы. Ты все время споришь, но мои жены научили бы тебя приличиям. Семейные узы — лучшая опора. Мы вернемся, и все будет хорошо.

Он застал меня врасплох, и я не сразу нашлась с ответом.

— Какие еще семейные узы?

— Я возьму тебя в жены и буду защищать.

— Я могу сама за себя постоять.

— Отказываться глупо. Если ты останешься одна, тебя убьют такие, как он. — Он указал на погибшего пса.

— Мы поладим, даже не став одной семьей. У меня нет ни малейшего желания покупать безопасность.

— Ты меня удивляешь! — сказал Фробиш. — Я не плачу женщинам денег!

Он говорил тоном обиженного мальчишки. Что подумали бы его жены, услышав наш спор?

— Надо избавиться от тела, прежде чем оно начнет разлагаться, — напомнила я. — Помоги мне вытащить его отсюда.

— Его нельзя трогать.

Усталость прогнала остатки осторожности.

— Чертов идиот! Очнись! Нам грозит страшная опасность!

— Повторяю, женщине не пристало так говорить. — Он подошел и занес руку для удара.

Нагнув голову, я заехала ему кулаком в солнечное сплетение. Удар получился слабый, но хватило и его, чтобы Фробиш свалился, как подкошенный. Я чертыхнулась и села на стол, чтобы, потирая отшибленную руку, поразмыслить над происшедшим.

Я не привыкла к пренебрежительному отношению к женщинам. Оно вызывало у меня отвращение, но внутренний голос подсказывал, что идти против вековых традиций глупо. Жены Фробиша не выступали против угнетения. Своим поступком я все испортила. Мне ничего не оставалось, как отнести его обратно, к женам, и дождаться, пока он придет в себя. Я подтащила его за руки к люку, потом подхватила под мышки. Пришлось провезти его по луже крови на полу кабины, и теперь за индейцем тянулся тошнотворный след.

* * *

Я скучаю по Ягиту Сингху сильнее, чем готова сама себе признаться. Я думаю о нем и гадаю, как бы он поступил в подобной ситуации. Он невысокий и смуглый, с правильными чертами лица и глазами Кришны. Наши отношения прекратились три недели назад, по моему настоянию, так как я не видела для них перспективы. Он бы сумел поладить с Фробишем: улыбался бы ему, вел себя с ним по-товарищески, но не отказывался от собственных взглядов. Благодаря ему осколки моих детских воспоминаний слились в целостную картину. Может быть, и в теперешнем хаосе он нашел бы рациональное зерно? Где ты сейчас, Ягит? Наслаждаешься ли сменой времен года? Кончилась ли твоя зима? Ведь ты не понимал девочку, мечтавшую о снеге. Кровь твоя чересчур горяча, чтобы ты мог вынести мою зимнюю нерешительность, а принуждать меня к перемене ты не хотел, попросту не мог. Я застряла между детством и своими тридцатью годами, между весной и зимой. Началась ли у тебя весна?

* * *

Жаворонок и Мышь приняли из моих рук своего мужа, кипя от гнева. Речь их была сбивчива, но я поняла, кого они винят в случившемся. Я рассказала об инциденте Сынку, и тот опечалился.

— Вдруг он проснется и застрелит нас?

Во избежание такой развязки я унесла ружье в свою каюту. Там сохранился целый стенной шкаф, у меня остался ключ, но я не стала запирать ружье, а просто припрятала его, чтобы воспользоваться в случае необходимости. Пришло время проявить дипломатичность, хотя мне хотелось одного — забыться сном. От усталости все мышцы были как каменные.

Я поплелась за Сынком. Фробиш уже очухался. Он лежал на откидной койке рядом со своей плоской панелью. Жены сидели рядом на корточках и с мрачным видом утоляли голод, черпая из металлических мисок.

Фробиш смотрел мимо меня, зато Жаворонок и Мышь не скрывали негодования. Я чувствовала, что в драке их будет нелегко одолеть. Но и я так просто не дамся…

— Пора взяться за ум, — сказала я.

— На этом корабле правит безумие, — огрызнулся Фробиш.

— Согласен, — подал голос Сынок, усаживаясь на полу рядом со своей миской.

Заглянув в нее, он принялся уничтожать содержимое, ловко орудуя пальцами.

— Если мы будем ссориться, то ничего не добьемся, — сказала я.

— Только это и не позволяет мне тебя прибить, — буркнул Фробиш. Мышь наклонилась к его уху и что-то зашептала. — Жена подсказывает: тебе надо дать время, чтобы ты разобралась в логике наших обычаев. — Неужели эти женщины способны мыслить рационально, невзирая на свой гнев, или индеец просто пытается заманить меня в ловушку? — Не исключено также, что ты вождь. Я сам вождь, и мне бывает трудно ужиться с другим вождем. Поэтому я управляю кораблем один.

— Я не… — Но тут я прикусила губу. Не надо торопиться. — Мы должны работать вместе. Лучше временно забыть о том, кто из нас вождь. Сынок вздохнул и отставил пустую миску.

— А вот я не вождь! — сообщил он. — Мне это не по душе. — Он повис на моей ноге. — Талисманам нужна вторая часть. Я выбираю Женеву. Кажется, мой английский уже достаточно хорош, чтобы меня понимали.

Фробиш бросил на медведя любопытный взгляд.

— Больно… — Он погладил ушибленный живот и перевел взгляд на меня. — Ты бьешь не как женщина. Женщина метит в самое уязвимое место мужчины, а ты бьешь с умом. Я не могу признать тебя так, как это сделал медведь, но если ты подумаешь над моим предложением, мы сможем работать вместе.

— Предложение о семейных узах?

Он кивнул. Он был мне не менее чужд, чем его змеи. Я решила выиграть время.

— Хорошо, я подумаю. Мне трудно преодолеть свое воспитание.

— Мы тем временем отдохнем, — сказал Фробиш.

— Пусть нас охраняет Сынок, — предложила я.

Медведь гордо выпрямился и встал у люка. Казалось, мы заключили перемирие, но прежде чем улечься на откидную койку, я спрятала в кармане брюк оружие — железный брусок.

Змеи заползли в свои клетки-этажерки и застыли. Я накрылась простыней. Секунда — и я погрузилась в блаженный, целительный сон.

* * *

Не знаю, сколько времени я спала. Разбудил меня истошный крик Сынка:

— Они здесь! Они здесь!

Я свалилась с койки, запутавшись в простыне. Индейская семья раньше меня приготовилась отражать нападение. Напрасно я прятала ружье: у Фробиша нашлось другое, которое он взял на изготовку.

— Кто «они»? — спросила я, еле двигая языком.

Фробиш ногой отпихнул Сынка от люка и попытался закрыть крышку, но прежде чем он сумел это сделать, в кабину вполз черный кабель. Крышка прищемила его, вызвав сноп искр. Фробиш отскочил и прижал приклад ружья к плечу.

Сынок повис на моей ноге. Мышь открыла клетки и выпустила змей. Фробиш пятился от содрогающейся дверцы. Змеи дисциплинированно ползли к задраенному люку, из-за которого доносились детские голоса.

— Подождите! — крикнула я.

Мышь прицелилась в меня из пистолета. Я сочла за благо умолкнуть.

Дверца опять распахнулась, и в комнату стремительно вползли сотни извивающихся, переплетающихся кабелей. Ружье вывалилось у Фробиша из рук и было тут же облеплено, как бактерия антителами. Мышь выстрелила наугад и упала на дергающиеся кабели. Жаворонок метнулась к дыре, в которой обычно скрывались обе женщины, но кабели поймали ее за ноги.

В следующую секунду кабели взмыли к потолку, оттолкнулись и обрушились на змей. Змеи рассыпались, некоторые прилипли к кабелям, как насекомые к языку лягушки. Спастись удалось одной-единственной змее, проползшей мимо меня. Сынок обнимал меня за ноги, но двинуться с места мешал не он, а обмотавшие меня липкие тросы. В распахнутом люке появилась маленькая бесформенная фигура с мачете. Обрубив липкие провода, препятствующие движению, существо вошло в кабину, опасливо озираясь. Потом оно помахало рукой, и следом за ним в кабину вошли еще пятеро.

Все они были совершенно одинаковыми: примерно полметра высотой (чуть ниже Сынка), лысые и розовые, словно грудные дети. Лицами все шестеро походили на человеческих зародышей, глаза у них были серо-зеленые, ручонки пухлые, с короткими пальцами, как у младенцев с полотен Рубенса. Они прошли в кабину широкими уверенными шагами, не касаясь живых лиан.

Сынок задергался, услышав донесшийся из коридора звук, похожий на высокое мяуканье.

— С грудями… — простонал он.

Один из младенцев положил на порог люка трап, отошел в сторону и хлопнул в ладоши. Остальные выстроились в ряд, выпятив розовые зады и заложив ручонки за голову, словно сдаваясь неприятелю. Мяуканье стало громче.

В кабину вошла, непристойно содрогаясь, «мусорная корзина» с грудями, как описал эту невидаль Сынок. Это был цилиндр в юбке со сборками, снабженный тремя парами грудей с розовыми сосками. Торс венчала плоская головка, черные глазки тревожно скользили по кабине. Больше всего «корзина» напоминала Диану Эфесскую, римскую покровительницу рожениц.

Один из младенцев что-то провозгласил тоненьким голоском. «Диана» замерла на месте. Младенец кивнул — все шестеро припали к грудям и зачавкали.

Насытившись, они разошлись по кабине и внимательно ее осмотрели. Главный обращался к нам по очереди, пробуя разные неведомые языки. Я ослабила свои путы, убрала их ото рта и посоветовала Сынку пустить в ход известные ему языки. Он так и сделал, хотя тросы заглушали его голос. Главный выслушал его с любопытством, повторил кое-что за ним и обернулся к своим сородичам. Один кивнул, шагнул к нам и обратился к медвежонку на языке, похожем звучанием на греческий. Сначала Сынок недоумевал, потом стал более или менее связно отвечать.

Младенцы ослабили его путы, опасливо поглядывая на меня. Сочетание Сынка-медведя и шести младенцев, еще не отнятых от груди, производило такое сильное впечатление, что меня разобрал истерический смех.

— Кажется, он говорит, что знает, как все произошло, — перевел Сынок. — Они были к этому готовы и предполагали, чего можно ожидать. Что-то в этом роде…

Главный соприкоснулся ладонями с грекоязычным сородичем и сам заговорил с Сынком на этом языке. При этом он держал свои пухлые ручонки вытянутыми и жестом потребовал от Сынка того же. Третий снял затвердевший кабель с лап Сынка, который прикоснулся к ладоням собеседника. Младенец пронзительно рассмеялся и шлепнулся на пол. Правда, уже в следующее мгновение он резко посерьезнел, встал и сурово оглядел нас.

— Здесь распоряжаемся мы, — произнес он по-русски. Фробиш и его жены запричитали на своем причудливом французском, требуя их освободить. — У них другой язык? — спросил младенец Сынка. Тот кивнул. — Мои братья овладеют их языком. На каком говорит четвертая? — Он указал на меня.

— По-английски, — ответил Сынок.

— Столько разнообразия! — сказал главный младенец со вздохом. — Ее языком овладею я.

Мои кабели были немедленно перерезаны. Я вытянула руки. Ладони главного оказались холодными и липкими. У меня по рукам побежали мурашки.

— Хорошо, — сказал главный на чистом английском. — Мы расскажем вам, что произошло и что мы собираемся предпринять. Его толкование Разрыва оказалось близким к моему.

— Все это — проделки Множителей. Большие, — он указал на меня, — называют их «энгорами». Мы не удостаиваем их специального названия, потому что не уверены, что они стабильны. В любом случае, те, кто обладает тайной Разрыва, наши враги, в какой бы вселенной они ни прятались. Теперь мы соратники. Мы выбраны из массы жертв Разрыва, накопившейся за столетие. Критерий выбора — близость: все мы выходцы с одной планеты. Вам понятно, что значит быть соратниками?

Мы с Сынком кивнули, индейцы никак не прореагировали.

— Мы, немийцы, дети Ноктилии, были готовы к Разрыву. Мы примем совокупный корабль под свое командование и доставим его в подходящее место, чтобы разобраться, в какой вселенной мы оказались. Можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество?

Мы с медведем снова кивнули, индейцы опять промолчали.

— Освободить всех! — приказал младенец, величественно взмахнув рукой. — Но имейте в виду: в любой момент мы можем снова вас пленить. Нам совсем не нравится, когда на нас нападают.

Кабели обмякли и испарились, оставив после себя пар и сладковатый запах. «Диана» покинула кабину, сопровождаемая главным младенцем и еще одним из их числа. Оставшаяся четверка внимательно за нами наблюдала, не нервничая, но и не упуская ни одного нашего движения.

— Похоже, мы побеждены, — сказала я Фробишу, но тот и ухом не повел.

* * *

Через несколько часов нам рассказали, куда нам разрешено заходить. Моей территорией стала моя каюта и ванная. Немийцы, судя по всему, в ванной не нуждались, поэтому их стремление удовлетворить наши нужды произвело хорошее впечатление.

Не прошло и часа, как младенцы овладели приборами управления. Они принесли с собой кучу выведенных из строя аппаратов, чтобы необыкновенно быстро и умело вернуть их к жизни. Еще до ужина они научились пользоваться всем, что находилось в кабине.

Затем главный объяснил нам, что «совокупность» еще не готова: в ней недостает еще двух групп. Таковыми оказались чернокожие гиганты в золотых доспехах и существа из прозрачного пузыря на внешней оболочке корабля. Нас предупредили, что крушение установленных границ таит смертельную опасность.

Пришло время укладываться спать. Немийцы удостоверились, что мы спим, после чего сами удалились отдыхать — не знаю, включал ли их отдых сон. Сынок спал у меня под боком, на койке в моей каюте, похрапывая и повизгивая. Я лежала с закрытыми глазами, размышляя о говорящем аквариуме. Я считала его своим тайным оружием. Что еще он может мне сообщить? Принадлежит ли он существам, с которыми мы уже знакомы, или кому-то еще? А может, он и вовсе сам по себе? Я пыталась отвлечься от своих неприятных, путанных мыслей и погрузиться в сон, но не тут-то было. Я стала беспомощной и бесполезной — состояние, которое мне никогда не нравилось. От бесполезного груза в конце концов избавляются. Недаром я много училась и карабкалась вверх по карьерной лестнице: я привыкла к мысли, что могу сыграть роль в любой системе.

Увы, младенцы, при всей их терпимости и способности к пониманию, выглядели совершенно самодостаточными. Они сами сказали, что заранее готовились к такому развитию событий и знали, как поступить. Неясность была поводом для еще большего сплочения. И немудрено: источник их уверенности — ходячая кормушка — всегда оставался под боком.

У немийцев была их «Диана», у Фробиша — жены, у Сынка — я. Лишь у меня никого не было. Я представляла себе черную пустоту, россыпи звезд. Голова раскалывалась, мышцы спины сводила судорога. Я перевернулась на живот, ненароком потревожив Сынка, и зажмурила глаза, пытаясь представить Ягита Сингха. Но даже во сне не увидела ничего, кроме снега и сломанных серых деревьев.

В каюте вспыхнул свет. Сынок пошевелился и разбудил меня. Я протерла глаза, слезла с койки и с трудом выпрямилась.

Фробиш и его жены совершали в ванной утренние омовения. Они покосились на меня, но промолчали. Я чувствовала напряжение, но старалась не обращать на это внимания, понимая, что нельзя давать волю раздражению.

Я вернулась к себе. Фробиш вошел в каюту следом за мной.

— Мы не согласимся на господство детей, — сказал он тихо. — Чтобы их одолеть, нам потребуется твоя помощь.

— Кто их заменит?

— Я. Они перенастроили мои приборы, но змеи с ними справятся.

— Клетки со змеями крепко заварены, — возразила я.

— Ты присоединишься к нам?

— Что я могу? Я всего лишь женщина.

— Я буду сражаться, а жены и ты мне поможете. Мне нужно ружье, которое ты спрятала.

— У меня его нет. — Но он, видимо, заметил, как я невольно покосилась на стенной шкаф.

— Ты с нами?

— Не уверена, что это разумно. Более того, знаю, что это неразумно. Ты не сможешь добиться своего.

— Хватит с меня твоих оскорблений! Либо ты присоединяешься к нам, либо я расправлюсь с тобой прямо сейчас…

Сынок ощетинился и оскалил клыки. Я решила рискнуть.

— Ты не мужчина! — крикнула я. — Ты маленький мальчик! У тебя безволосая грудь и сосулька в штанах.

Он толкнул меня на койку, а сам протиснулся к шкафу и поспешно его распахнул. Сынок вцепился ему в икру и оторвал от штанов окровавленный лоскут, но поздно: Фробиш уже схватил ружье и положил палец на спусковой крючок. Я отбросила направленный на меня ствол, и первая пуля вылетела в коридор, где снесла половину головы некстати подвернувшемуся немийцу.

Кровь и грохот выстрела ошеломили Фробиша. Он попытался ударить прикладом Сынка, но тот отскочил, и вождь потерял равновесие. Я заехала ему по горлу ребром ладони.

Потом я завладела ружьем. Фробиш задыхался, лежа у стены, и синел на глазах. Я смягчилась: наклонилась к нему, нащупала трахею и умелым движением пальцев восстановила ему дыхание.

Потом, глядя на труп в коридоре, тихо сказала:

— Вот и все. Пора сматываться.

На шум никто не явился. Я поманила Сынка, и мы побежали по коридору, прочь от рубки индейца и от младенцев.

— Женева! — окликнул меня Сынок, когда мы пробегали мимо бронированного люка. — Куда мы бежим?

Я услышала над головой странный звук и увидела камеру, направившую на нас холодный объектив.

— Не знаю… — пробормотала я.

Гибкий клапан, ведущий в пузырь, был опломбирован. Мы проскочили мимо закутка, где раньше был аквариум, а теперь остались только крепления от него.

Еще через несколько ярдов мы увидели незапертый бронированный люк. Это выглядело как слишком откровенное и потому опасное предложение, но выбора у меня не оставалось.

Корабль был изрыт туннелями, словно термитник. Пройдя через люк, мы оказались в прямом коридоре, где не действовали законы тяготения. Я схватила Сынка за руку, и мы поплыли куда-то вниз. Приборы на стенах коридора смутно напоминали мне оборудование моего корабля. Я бы не удивилась, если бы увидела своих соплеменников. В конце коридора, метров через сто, тяготение постепенно восстановилось. Нас ждал очередной открытый бронированный люк. Я заглянула в него, готовая выстрелить, но никого не заметила.

Однако стоило нам пройти в люк, как перед нами предстал чернокожий гигант в золотом облачении. Я удивилась, он — ни капельки. Я готова была сразить его выстрелом, он же выразительно опустил оружие, даже слегка улыбнулся.

— Мы ищем женщину по имени Женева. Это ты? Я кивнула. Он поклонился, звеня доспехами, и жестом пригласил меня следовать за ним. За углом нас ждало неосвещенное помещение и иллюминатор шириной в несколько метров, за которым сияла звездами бесконечность. По движению звезд я догадалась, что корабль движется. В темноте виднелись крупные фигуры, человеческие и совершенно неведомые. Слыша дыхание незнакомцев, я мысленно сравнивала их с притаившимися хищниками.

Чья-то рука завладела моей, надо мной нависла чья-то тень.

— Сюда.

Сынок висел на моей икре, как гиря, но я покорно тащила его, а он терпеливо молчал. Выходя из наблюдательной рубки, я заметила в иллюминаторе абрис континента и узнала Азию. Мы приблизились к Земле. Очертания континентов остаются неизменными в бесчисленных вселенных — неподвижная основа под тонким изменчивым слоем живой краски. Какова же жизнь в далеких мирах, на континентах иных очертаний?

Следующая комната тоже была темной, но я увидела огонек свечи за занавеской. Тень, сопровождавшая меня по коридорам, вернулась в смотровую рубку и задраила люк. Теперь до меня доносился звук дыхания всего одного человека. Это было не мое дыхание!

Меня пробрала дрожь. Видимо, нас собираются прикончить. Разумеется, как прокормить столько ртов? Воздуха на корабле тоже в обрез, как и всего прочего. Бедный Сынок, из-за своей преданности ты погибнешь раньше срока…

Справа от меня виднелся женский силуэт. Я повернулась к ней. Она вздохнула. Я уже поняла, что она невероятно стара: ее дыхание скорее походило на стон, сухие губы разомкнулись с треском, веки разлепились с хлюпаньем. Огонек свечи отклонился. Привыкнув в темноте, я различила прозрачный треугольник занавески.

— Здравствуй, — сказала женщина. — Тебя зовут Фрэнсис Женева? Я кивнула и, опасаясь, что она плохо видит, сказала:

— Да.

— Меня зовут Хуниперо. — «X» она произнесла с испанским придыханием. — Я была командиром дальнего космического корабля «Каллимах». Ты тоже командовала кораблем?

— Нет, — ответила я. — Я была просто членом экипажа.

— Что с вами произошло?

Я попыталась ответить лаконично, давясь кашлем. Мое горло пересохло, словно древний пергамент.

— Тебе не трудно подойти ближе? Я тебя плохо вижу. Я послушалась.

— На твоем корабле почти не осталось компьютеров и банков данных, — сказала она. Я почти не различала ее черт, хотя она, наклонившись ко мне, внимательно меня изучала. — Но мы овладели твоим языком благодаря приборам индейца. Он не сильно отличается от нашего древнего языка, но мы на нем уже не говорим. Многие из вас могут общаться, и это очень полезно. Эти грудные младенцы, немийцы, всегда знают, как поступить. Они неоднократно участвовали в наших путешествиях.

— Могу я спросить, что вам нужно?

— Чтобы тебе стало понятно, я должна объяснить… Я сотни раз переживала mutata. Вы называете это Разрывом. Но мы — моя команда и я — еще не нашли свой дом. Команда не должна оставлять попыток, но я долго не протяну. Мне уже больше двух тысяч лет от роду, и мой поиск близок к концу.

— Почему остальные не стареют?

— Моя команда? Потому что они не руководят. Отпадают только лидеры — это обеспечивает группе гибкость. Ты тоже состаришься. Но группа не стареет, потому что ей надо продолжать поиск.

— Почему вы говорите обо мне?

— Знаешь ли ты, сестра, что означает «Женева»? Я отрицательно покачала головой.

— То же самое, что мое имя — Хуниперо. Это дерево можжевельник, приносящее ягоды. Мою предшественницу звали Женевбрум: она прожила вдвое больше меня — четыре тысячи лет. К ее появлению корабль был гораздо меньше, чем теперь.

— А ваши люди — те, что в доспехах?…

— Члены моего экипажа. У нас есть и женщины.

— Они занимаются этим шесть тысяч лет?

— Дольше, — ответила она. — По-моему, быть лидером и умереть — гораздо проще. Но у них сильная воля. Загляни в аквариум, Женева.

Загорелся свет, и я увидела знакомый аквариум. Мутная жидкость вертелась в воронке. Старуха вышла из своей ниши, встала рядом со мной и написала что-то непонятное пальцем на стекле.

Население аквариума показало два изображения — мое и старухи. На старухе было простое коричневое платье; темные волосы, слегка тронутые сединой, курчавились. Она еще раз коснулась стекла, и волосы стали длиннее, образовав большую шапку, морщины на лице разгладились, тело стало стройнее и мускулистее, на губах появилась улыбка.

Я узнала себя. Только волосы были не мои. Я глубоко вздохнула.

— При каждом попадании вашего корабля в Разрыв вы приобретаете новых пассажиров?

Иногда. Кое-кого теряем, но приобретаем гораздо больше. Последние несколько столетий наши габариты остаются неизменными, но со временем мы возобновим рост. До предельных размеров нам очень далеко: мы можем вырасти еще вдвое. Тогда мы получим целиком все корабли и их экипажи, прошедшие через Разрывы.

— Насколько велик корабль сейчас?

— Четыреста километров в поперечнике.

— Как вам самим удается не провалиться в прошлое?

— У нас есть специальное оборудование, благодаря которому мы не разделяемся. Раньше мы надеялись, что оно оградит нас от тша1а, но надежда не оправдалась. Все, на что оно способно, — это не давать нам разлететься при очередном прыжке. Но на весь корабль его не хватает.

Я начинала понимать… Огромный корабль, который я видела из прозрачного пузыря, оказался реальностью. Я находилась внутри колоссальной массы — крохотная частичка, выхваченная из раствора и влившаяся в коллоидную массу.

Хуниперо дотронулась до аквариума, вернув его в стандартное состояние.

— Мы находимся в непрерывном челночном режиме: снова и снова возвращаемся на Землю, чтобы взглянуть, не окажется ли она домом для кого-нибудь из нас. После этого находим тех, кто вооружен Разрывателями, чтобы они атаковали нас и отправили дальше.

— Там, внизу, мой мир?

Старуха грустно покачала головой.

— Нет, но это мир для троих из нас. Для трех созданий из пузыря.

— Мне показалось, что их там гораздо больше, — сказала я с нервным смехом.

— Нет, всего трое. Со временем ты научишься видеть все в верном свете. Возможно, именно ты вернешь домой всех нас.

— Что, если свой дом я найду раньше, чем дом для других?

— В этом случае ты покинешь корабль. Если тебя некем будет заменить, кто-то из членов экипажа временно возьмет командование на себя до появления твоей сменщицы. Иногда мне кажется, что с нами забавляются: дома мы не находим, но с нами всегда наш командир-Можжевельник. — Она печально улыбнулась. — Однако игра состоит не только из проигрышей. Ты сможешь увидеть гораздо больше, сделать больше, стать больше — гораздо больше, чем любая обычная женщина.

— Я никогда не была обычной, — сказала я.

— Тем лучше.

— Если я соглашусь…

— У тебя есть выбор.

— Хуниперо… — прошептала я. — Женева… — Я рассмеялась. — Не знаю, что тут выбирать.

* * *

Девочка наблюдает, как каждое утро гибнут тысячи ее добрых приятелей, сталкивается со скепсисом взрослых, пугается и задается вопросом, можно ли продолжать жить по-прежнему. Кто-то распахнет вдруг ставни, и солнечный луч, пронзив девочку насквозь, положит конец ее страданиям. Или взрослые скажут, что не верят в ее реальность… Поэтому она сидит в темноте и трясется от страха. Темнота становится ужасной, невыносимой. Но потом наступает день, и она торжествует. Призраки исчезают, а она остается, поэтому забывает про тени и думает только о дневном свете.

Она растет, и прежние приятели отходят в область подсознания. Дальше она старится, превращается в ничто: мужья остаются в прошлом, любовь не сулит открытий, история прожитой жизни — словно мелкая сетка граней на хрустале. Лицо ее покрывают морщины, дневной свет снова вселяет в нее ужас. Наступление дня больше не вызывает у нее восторга. Скоро солнце бросит на нее последний луч — и она ослепнет и присоединится к сонму призраков…

Скоро, но не сейчас. Где-то далеко, не здесь. Призраки воскресли и вверили себя ее взору, ее заботе. Она тоже воскреснет и будет воскресать вновь и вновь под сенью своего дерева…

* * *

— По-моему, это просто прекрасно! — сказала я.

* * *

Триста замечательных веков! Минуло двести лет, и не стало Сынка; одни умерли, другие переселились на родную Землю. Корабль уже достиг пятисот километров в поперечнике и продолжает расти. Ты еще не пришла мне на смену, а я уже умираю и оставляю тебе эти записки, чтобы ты руководствовалась ими, как и тем, что написано моими предшественницами.

Как бы тебя ни звали — Дженнифер, Гиневра, как-нибудь еще, ты всегда останешься мною. Будь счастлива за всех нас, родная. Мы всегда будем вместе.

Судебная машина

МЫ

Семь придатков отсоединяются от своего общества-разума и Библиотеки, чтобы отправиться на Школьный мир. Их загружают во временное тело — устаревшую физическую модель с восемью длинными и гибкими ногами красного цвета. Отныне семеро — Мы.

Мы получили инструкции от Преподающего дополнения. Нам надлежит расследовать вопрос о работе учащихся на Великой Равнине Истории — крупнейшем физическом элементе Школьного мира. Им было поручено просмотреть записи, относящиеся ко всем предшествующим периодам и предоставленные девятью сохранившимися Библиотеками. Однако общества-разумы учащихся недовольны: они не успеют полностью оформиться до Кснцевремени. Они принадлежат к последнему поколению, и вследствие этого их поведение часто бывает неверным. Возможно, причина в том, что у них больше простора для ошибок.

Тело находится в отгороженном загоне. Мы активизируемся и выходим на свет данных, которые изливаются сверху, от абсорбирующих облаков. Мы видим, как лучатся Библиотеки, опускающиеся на Школьный мир со всех трех систем; Мы слышим, как тонко гудят протянувшиеся рядами через равнину черные полусферы хранилищ; Мы чувствуем, как капли стучат по нашему черному панцирю.

Мы стоим на краю равнины, возле гряды голых буро-черных холмов, оставшихся после преобразования планеты. Воздух густ и холоден. Остро пахнет моросью данных, но у Нас на поверхности нет считывающих устройств. Влага оседает на твердой темной земле у Нас под ногами, испаряется и вновь попадает в полупрозрачные сборники — хрупкие, в десять раз меньше, чем Мы, они парят в воздухе.

Полусферы обслуживаются крохотными однопридатковыми телами. Сотни тысяч их кишат между рядами.

На западе, на том краю долины, восходит солнце — ярко-фиолетовое пятно, окруженное интенсивным голубым ореолом, протуберанцы светила вьются словно кудри. От каждой полусферы падает несколько теней. Солнце привлекает Наше внимание. Оно красиво и не является частью лабораторного сим-пространства; оно реально. Солнце напоминает Нам о том, что приближается Концевремя. Изменения, сделанные с целью консервации и концентрации остатков энергии, придали ему оригинальный вид, незнакомый врожденным алгоритмам Наших придатков.

Три системы не похожи ни на что, существовавшее прежде. Они содержат весь сохранившийся порядок и всю имеющуюся энергию. Сблизившись и окутав себя локальным искажением пространственно-временного континуума, три системы вводят в заблуждение мертвую внешнюю вселенную, погруженную в вялую пассивность долгого Междубытия. Мы гордимся тремя системами. На их создание ушло сто миллионов лет и одна десятая доступных запасов энергии. Это была азартная игра. Участвовать в ней согласились девять из тридцати семи крупных Библиотек. Прочие растворились в просторах Междубытия и погибли.

Мы же выиграли.

Наше тело эффективно, и с ним приятно работать. Все Наши придатки придерживаются мнения, что старые модели подобного оборудования функционируют лучше, нежели новые. У Нас назначена встреча с представителем учащихся — придатками, находящимися в более современном теле, которое называется Беркусом в честь разработавшего его общества-разума со Второго мира. Тело Беркус Нам не нравится. Оно шумное; возможно, оно более эффективно, чем Наше, но зато не столь элегантно. Мы соглашаемся, что это уродство.

Облака данных клубятся в небе над равниной. Однопридатковые тела шастают у Нас под ногами и счищают мусор с куполов. В них заключена вся история. Мы могли бы разрушить их скорлупу одним движением клешни, но это замедлило бы Работы Концевремени и означало бы бессмысленную трату энергии.

Мы гордимся своим нестандартным мышлением. Оно демонстрирует, что Мы сохранили человеческую сущность и прямую связь с прошлым. Мы гордимся своей способностью игнорировать неверные импульсы.

Мы — учителя. Все учителя должны поддерживать связь с прошлым, понимать и объяснять его. Учителя должны понимать ошибки; прошлое полно ошибок и боли.

Мы ждем Беркус.

Проходит чрезмерно много времени. Мир отворачивается от солнца, и наступает ночь. Текут века библиотечного времени, но Мы стараемся быть терпеливыми и мыслить в категориях времени внешнего. Некоторые из Наших придатков выражают желание попробовать купола на вкус, однако в подобных действиях нет необходимости и они явились бы бесполезной тратой энергии.

Ночью небо заполняют дополнительные данные, поступающие от других систем. Их дождь покрывает Нас блестящей оболочкой. Специализированные устройства вновь очищают Наш панцирь. Купола вокруг обогащаются, впитывая историю. Мы видим, как вдалеке скачет между ними на длинных паучьих ногах ночной интерпретатор. Вся информация, собранная куполами, нуждается в интерпретации, чтобы вычленить ту, которую необходимо донести до финальной личности Концевремени.

Финальная личность выйдет в Междубытие — идеально неподвижный порядок — и будет оставаться в нем до тех пор, пока в достаточной мере не насладится покоем и скукой. Тогда финальная личность пересечет точку, за которой время и пространство становятся нелинейными и гранулированными, а несдерживаемая энергия расширения, поглощаемая на бесконечно малом уровне квантового потока, начинает нарушать метрику. Нерегулярность метрики уничтожит понятие расстояния. У вселенной не станет ни размера, ни времени, и все начнется с начала.

Укрывшись в мельчайших расщелинах бытия и защитив себя от фантастического давления звука, которым будет сопровождаться гибель вселенной, финальная личность выживет. Квантовый поток освободится от зашумленности, и, подобно пузырькам, в его русле начнется формирование новых вселенных. Одна из них в ходе своего развития превысит определенный предел. Трансцендентная реальность поглотит финальную личность и оплодотворится ею. Таким образом возникнут новые разумные существа.

Все учителя признают важность данного обстоятельства. Прошлое всегда должно оплодотворять все новое. Это Наш путь к бессмертию.

Наши придатки выражают определенное беспокойство. Разумеется, Наше задание не имеет жизненного значения, однако Беркус сильно опаздывает.

Что-то не так. Обратившись к своим связям, Мы обнаруживаем, что они оборваны. Транспондеры не откликаются.

Почва у Нас под ногами вздрагивает. Наше тело спешно покидает Равнину Истории. Оно останавливается на невысоком холме, старясь удержать равновесие. Облака зеленеют и приобретают рваную форму. Однопридатковые тела снуют среди полусфер, не зная, как им поступить.

Мы не можем наладить коммуникации ни со своим обществом-разумом, ни с Библиотекой. Остальные Библиотеки тоже не слышат Нас. Встревоженные, Мы обращаемся к Ученическому комитету Школьного мира, после чего сообщаем свое мнение координатору Работ Концевремени, но ниоткуда не получаем ответа.

Бесконечные ряды черных куполов ломаются, будто их начали размешивать гигантской палкой. Появляются трещины, а из них сочатся густые красные капли; они кристаллизируются и превращаются в высокие призмы. Многие призмы рассыпаются мертвым белым порошком. Мы с огромной озабоченностью осознаем, что перед Нами — внутренняя информация самой планеты, резервная запись всех знаний Библиотеки, хранящаяся в сконденсированном виде. На Школьном мире имеются выборочные копии данных из погибших Библиотек в объеме большем, чем какой-либо одной Библиотеке удалось бы получить за миллиард лет. Знание хлещет сквозь пробоины кровавыми ручьями И теряется. Наше тело отступает глубже в холмы.

Никто не отвечает на Наш сигнал бедствия.

Никто нигде не говорит с Нами.

Проходят дни. Мы все еще отрезаны от Библиотеки. Оказавшись в изоляции, Мы ограничены лишь тем, что воспринимает Наше тело, а эта информация не несет никакого смысла.

Мы поднялись на утес, возвышающийся над бывшей Великой Равниной Истории, где прежде работали Наши ученики, где они конденсировали и сортировали фрагменты прошлого, которым следует пережить Концевремя. Страшная утечка знаний замедлилась, вместо нее в ускоренном темпе распространяется нечто, могущее показаться неумело выполненным ученическим заданием.

Равнину покрывает безумие. Купола разрушены, однопридатковые тела и интерпретаторы исчезли.

Повсюду вырастают и умирают за несколько секунд зеленые, алые и пурпурные леса. Молодые деревья пробиваются сквозь трухлявые стволы старых, мертвых. С запада наступает новая разновидность, она вытесняет прежнюю. Ускоряется смена климата: небо тяжелеет, его затягивают облака, и начинается водяной ливень. От нагревшейся земли поднимается густой пар.

Деревья рушатся. Их больше нет. Из земли лезут огромные красно-коричневые кочаны; расправляют из тонкой кожуры листья, выпускают сверху длинные побеги. Превратившись в высокие кроны, они распускаются миллионами крохотных серых с розовым цветов.

Глядя, как рушатся все Наши труды и планы, семь придатков, заключенных в общем теле, в отчаянии строят гипотезы: произошел сбой, компрессионные устройства не справились с работой, и все собранные знания потеряны; нет, координатор Работ Концевремени затеял какую-то новую игру, проект чрезвычайной важности; напротив, возникли трудности политического характера, нарушено согласование действий координатора и Библиотек, и вскоре все будет улажено…

Мы смотрим, как побеги с громким треском падают на землю, а прогнившие кочаны проваливаются внутрь себя. Взметаются тучи бурой пыли.

Изменения ландшафта начинаются заново.

Проходят часы. Связи с другими обществами-разумами по-прежнему нет. Мы опасаемся, что наша Библиотека разрушена. Как иначе объяснить, что Нас бросили? Мы стоим на своем утесе, не находя смысла в том, что видим. Каждый раз очередная творческая волна приносит на гребне нечто новое, и оно либо гибнет, либо отвергается.

Сегодня в центре внимания крупномасштабная растительность. На следующий день вместо нее предпочтение отдается малым биологическим формам. Оттуда, где Мы стоим — Наше тело замерло на восьми крепких ногах, — их изменения не видны.

Солнце приближается к зениту. Исчезают все тени. В фиолетовом сиянии Мы ощущаем непривычное чувство собственной ничтожности. Мы происходим от великих обществ-разумов Библиотеки; одиночество и страх унижают Нас. Ни разу за миллиард лет ни один из Наших придатков не был столь оторван от полезной деятельности. Если это одолевает Нас, несмотря на все Наши усилия, Концевремя — пусть. Нам хорошо, Мы горды тем, чего сумели добиться.

Вдруг Мы получаем короткое сообщение. Встреча с учащимися состоится. Беркус найдет Нас и все объяснит. Но когда — не сказано.

Если учащиеся начинают диктовать свою волю учителям и подвергают подобному напряжению множество придатков, значит, произошел какой-то серьезный сбой. Все придатки, заключенные в Нашем теле, исследуют понятие мятежа. Результат мало что объясняет.

Наше мышление занимают новые гипотезы. Возможно, что-то нарушено в самой структуре материи, и это привело к дестабилизации миров и прерыванию сбора данных — отсюда можно вывести причины изменения ландшафта и Нашей изоляции, а также, вероятно, ошибки в мыслительном процессе. Или же учащиеся выпустили из-под контроля какие-то факторы, работавшие на Школьном мире, что привело к сбою.

Над поверхностью появляются ледяные дворцы, их башни громоздятся друг на друга в болезненном экстазе: перемены, перемены, рождение и гибель, все за один день, но медленнее, чем было с деревьями и животными. Скорее всего Нам удастся удержать свою позицию на утесе. Почему с Нами так обращаются?

Мы стоим неподвижно; Мы обеспокоены, но не испытываем страха. Мы функционируем по-старому — учителя всегда функционируют по-старому.

Можем ли Мы быть причастны к неким ошибочным инструкциям, повлекшим за собой подобное несчастье? Не преподавали ли Мы своим ученикам чего-то, заразившего их манией творить и разрушать? Мы просматриваем все Наши записи, заключенные в небольшом теле. Разумеется, в него не была записана полная память семерых Наших придатков — кратковременное задание этого не требовало, к тому же она бы здесь не поместилась. Ее отсутствие мешает Нам думать, и Мы не находим ни одного удовлетворяющего Нас ответа.

Один из Наших придатков взял с собой ряд личных записей. У него возникает странная гипотеза, и он предлагает активизировать в качестве объективной судебной машины древнюю протоличность.

Существует два довода. Более сильный сводится к тому, что эта древняя личность некогда имела связь с придатком, на котором основан координатор Работ Концевремени. Если проблема имеет политические корни, возможно, воспоминания личности помогут Нам лучше их понять. Второй, более слабый: существует вероятность, что, несмотря на свою сложность и развитость, Мы не учли какого-нибудь важного обстоятельства.

Времени очень мало. Оказавшись изолированными от огромного потока бытия, который готов вскоре пресечься, Мы можем быть последним фрагментом общества-разума, имеющего какой-либо шанс остановить всепланетное безумие.

В теле едва хватает места, чтобы вывести личность из компрессии. Она подавлена, не осознаёт того, что воспринимает, и нефункциональна. На Наши вопросы она реагирует возражениями и ответными вопросами.

МАШИНА

Я пробуждаюсь, прихожу в сознание. Сознание необычное. Я — часть более крупной группы. В мыслях всплывают лица, которым я стараюсь подобрать имена, но память подводит. Они расплываются, и на смену им приходят негромкие призывы к вниманию. Новые, очень странные ощущения.

Я понимаю: это другие люди, но не в человеческих телах. Кажется, что они действуют вместе, хотя имеют отдельные голоса. Я решаю присвоить группе название «Мы-общность». Это не я, но в то же время у меня есть к ней определенный доступ, как к собственным мыслям или воспоминаниям.

Я не думаю, что умер, что я мертв. Однако способ моего мышления изменился. У меня нет тела, я не чувствую ни переливания жидкостей в организме, ни дыхания.

Одинокий, не понимающий, что происходит, я съеживаюсь рядом с наблюдательным центром Мы-общности и время от времени вижу отблески хаотически меняющегося пейзажа. Смотрят ли они какую-то развлекательную программу? Я боюсь, что оказался в больнице, и меня заставят общаться с другими пациентами, не желающими или не способными говорить со мной.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Вновь вспоминаю лицо и даю ему имя и значение: Елизавета, моя жена, стоит у моей узкой койки. Надо мной висят механизмы. Больше я ничего не помню.

Но сейчас я не в больнице.

Голоса обращаются ко мне, и я начинаю понимать их речь. Голоса Мы-общности сильнее, сложнее и богаче, чем что-либо знакомое мне до сих пор. Я не слышу их. У меня нет ушей.

Ты очень долго хранился в пассивном состоянии, — говорит мне Мы-общность. Она (или они?) — это тугая плеяда мыслей, из которых я понимаю лишь немногие.

Я осознаю.

Я пробудился в будущем. Мышление изменилось.

— Я не знаю, где я. И не знаю, кто вы…

Мы — объединение семи придатков, причем некоторые из них прежде существовали в качестве индивидуальных биологических организмов. Ты — древняя личность одного из нас.

— Ох.

Без губ и языка это слово кажется мне каким-то не таким. Я больше не стану им пользоваться.

Перед нами встали огромные проблемы. Ты представишь нам уникальный интуитивный взгляд на них.

В голосе звучит отцовская забота; я ему не верю.

Меня окутывает тьма.

— Я голоден и не чувствую своего тела. Мне страшно. Где я? Я хочу видеть… свою семью.

Тела нет, как нет и необходимости в пище. Твоей семьи — нашей семьи — больше нет, если только она не хранится где-либо еще.

— Как я сюда попал?

Твоя личность была записана накануне серьезного медицинского вмешательства в целях предотвращения риска полной твоей потери. Запись хранилась в качестве исторического раритета.

Я ничего подобного не помню, впрочем, откуда мне? Вспоминаю, как подписывал договор, позволивший это сделать. Вспоминаю, как думал о возможности проснуться в будущем. Но ведь я не умер!

— Как давно это было?

Двенадцать миллиардов двести семьдесят миллионов лет назад.

Если бы Мы-общность сказала «двести лет», или даже «десять тысяч», я бы как-то прореагировал. Но двенадцать миллиардов! — я знаю лишь, что это геологический, космический промежуток времени. Я не верю.

Я вновь смотрю на пейзаж. С горных склонов стекают ледники. Тучи с зимою во чреве отливают в лучах огромного заходящего солнца серым и оранжевым. А солнце — оно совсем неправильное: слишком яркое, фиолетовое, напоминает делящуюся клетку. Пузырится, исходит волдырями, от него тянутся длинные протуберанцы. Оно напоминает мне Медузу Горгону.

Поверхность льда трескается, холмы и долины заваливают белые осколки. Я проснулся посреди ледникового периода. Я не понимаю.

— Я здесь целиком? — спрашиваю я. Может быть, у меня бред.

Здесь все, что в тебе важно. Теперь мы хотели бы задать тебе вопрос: узнаешь ли ты что-либо из следующих лиц, голосов, мыслей, шаблонов, стилей?

Болезненный поток ощущений: яркие звуки, громкие цвета, блеклые электрические запахи — он заполняет мое сознание. Я изо всех сил стараюсь его перекрыть.

— Нет! Так нельзя. Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем, пока я не осознаю, что случилось. Не надо! Мне больно!

Мы-общность собирается выключить меня. Мне говорят, что я снова стану неактивен.

Перед тем как погаснуть, я чувствую, как на утес, где сидит Мы-общность и вместе с нею я, обрушивается порыв холодного ветра. Лед теперь уже полностью покрывает холмы и долины. Мы-общность выгибает восемь длинных красных ног, выдергивает их из быстро смерзающейся грязи. Солнце еще не зашло.

Тысячи лет в один день.

Мне дарован сон, пустой, как смерть, но не бесконечный.

Мы собираемся воедино и обдумываем проблему несовершенства интерфейса.

Это слишком ранняя личность, — говорит один из придатков. — Она не понимает нашего способа мышления. Её придется адаптировать.

Придаток, которому принадлежит протоличность, вызывается начать ее перестройку.

Времени так мало, — говорит другой, выражающий теперь активное несогласие с общим планом. — В самом ли деле Мы считаем, что так будет лучше?

Нам угрожает распад — двое из семи придатков яростно возражают остальным. Однако солидарность сохраняется. Все придатки возвращаются к обновленному соглашению. Мы начинаем строительство эффективной реальности. Для этого требует-

ся прежде всего более глубокое понимание того, какова природа древней личности. На это уходит какое-то время.

Времени у Нас много. Часы, дни. Связи нет.

Ледяной холод ставит Нас на грань смерти. Тело сохраняет гибкость благодаря тому, что связывает воду длинными молекулами, устойчивыми к замерзанию.

Знают ли учащиеся, что Мы здесь и наблюдаем за ними? — спрашивает один из придатков.

Должны… — отвечает другой. — Они ведь выразили желание встретиться с нами.

Возможно, они лгут и намереваются уничтожить и тело, и Нас вместе с ним. Встречи не будет.

Горькая грусть.

Мы реконструируем древнюю личность, облекаем ее новым интерфейсом, создаем общую базу и вновь зовем ее: Василий!

Имя знакомо мне. Я узнаю отцовский голос и чувствую, что сознание светлеет. Хочу забыть первую, неудачную попытку вернуться к жизни, но память крепка. Я ничего не забуду.

Василий, производная от твоей личности тебя не помнит. Ее память неоднократно очищалась. Однако Мы наблюдаем между вами определенное сходство. Врожденные модели сильны и редко подвергаются полному уничтожению. Хорошо ли ты себя чувствуешь?

Я думаю о каком-нибудь простом месте, куда сесть. Хочу дощатых стен, стульев и камина, но не умею: мне удается создать лишь тесную серую клетушку с окном. В стене — дыра, и из нее доносятся голоса. Я воображаю, будто слышу их ушами, и в помещении формируется что-то вроде тела. Это — моя безопасность.

— Мне все еще страшно. Я знаю, что бояться нечего. Есть чего, но нам еще неизвестно, насколько существенна угроза.

При слове «существенна» случается взрыв информации. Если их изначальные личности продолжают существовать где-то еще, в обществе-разуме, связанном с Библиотекой, значит, все, что будет потеряно, — кратковременная память. Общество-разум, понимаю я, состоит менее чем из десяти тысяч придатков. Типичная Библиотека содержит более триллиона обществ-разумов.

— Я был мертв миллиарды лет, — говорю я, надеясь, что обращаюсь к себе будущему. — А ты жил. Ты ведь бессмертен!

Мы не измеряем жизнь в единицах времени, как это делали вы. Последовательность памяти в течение эпох для Нас фрагментарна. Тем не менее непрерывность доступа к Библиотеке и к записям своих предыдущих личностей действительно дает Нам определенный род бессмертия. Если она нарушена, Мы стали вполне подвержены гибели.

— Наверно, я жутко примитивен.

Страх, как ни странно, пропадает. Я понимаю, в каком положении они оказались: выбор между жизнью и смертью. В своей клетушке я чувствую себя увереннее.

— Чем я могу вам помочь?

Твоя примитивность — в первозданности. Именно из-за нее Мы тебя активизировали. Опираясь на свой жизненный опыт, ты можешь лучше понять, что привело Нас к нынешней ситуации. Споры, войны, отчаяние… Нам трудно иметь с ними дело.

Я опять им не верю. Судя по тому, что мне известно, эта группа разумов обладает такой мощью и сплоченностью, что рядом с ними я кажусь себе младенцем, а то и бактерией. Что мне остается, кроме подчинения? Мне больше некуда податься…

Миллиарды лет… пассивности. Не совсем смерти.

Я помню, что когда-то был учителем.

Елизавета была моей студенткой, а потом стала женой.

Мы-общность хочет, чтобы я ее чему-то научил, что-то для нее сделал. Но сперва ей придется преподать мне урок истории.

— Расскажите мне, что произошло.

БИБЛИОТЕКИ

В начале появились человеческие интеллекты. Каждый из них развивался самостоятельно. Так продолжалось десять тысяч лет. Вскоре после того, как была понята природа мысли, интеллекты стали объединяться в групповые разумы. Большинство представителей людского рода слились в отношениях более интимных, нежели секс, или же разошлись и сформировали квази-индивидуумы. Вариантов было много, ограничений — мало.

Все это началось спустя несколько десятилетий после твоей записи. В течение ста лет человечество отказалось от сдерживающих рамок биологического существования и предпочло ему общества-разумы. Эти последние, связываясь между собой, создавали Библиотеки — верхнюю ступень иерархии.

Библиотеки расширялись. Они исследовали звезду за звездой в поисках другой разумной жизни. Жизнь они обнаружили — миллионы миллионов планет, редких среди пустых звездных систем, как алмазы в породе, но нигде не нашлось существ, обладавших интеллектом. Постепенно, за миллионы лет, Библиотеки осознали себя в качестве Полноты мысли.

Мы всего лишь разменяли один вид изоляции на другой — на абсолютное, величавое одиночество. Других разумов не было, только те, что сами происходили от человечества…

Людские Библиотеки делались больше, связи между ними — слабее: порой сигналу требовались для прохождения тысячи лет. Многие общества-разумы реиндивидуализировались, снизив степень близости отношений внутри себя. Даже в крупных Библиотеках обособление стало считаться возможностью хорошо отдохнуть, устроить себе праздник. Старые способы мышления вновь сделались популярны.

Однако люди есть люди. Некоторые принялись цепляться за старое или насаждать новое с большей или меньшей степенью насилия. Иные утверждали существование моральных императивов. Распространились случаи сумасшествия. Крупные группы разумов уничтожали все рамки личности. Так они реагировали на то, что называли «соблазном выделения».

Подобные слитые, «нефрагментированные» Библиотеки с их медленным потоком сознания вскоре оказались обременительны и быстро — за полмиллиона лет — погибли. Им не хватало гибкости и многосторонности подходов.

Однако конфликты между различными концепциями того, как должны строиться общества-разумы, продолжались. Имели место войны.

Но даже сражения не уняли всех страстей, ибо было обнаружено нечто более страшное, чем одиночество: непрерывность череды ошибок и жестокости.

Спустя десятки миллионов лет стабильного развития и мира Нас поразила новая беда.

Насколько бы ни было общество-разум информировано и развито, оно могло в отчаянии или на определенном этапе своей эволюции совершать действия, аналогичные ошибкам древних индивидуализированных обществ. Оно могло убивать другие общества-разумы или прерывать деятельность многих своих придатков. Могло вредить другим. Могло переживать нечто подобное гневу, только отстраненное от физиологических проявлений тела: ярость ледяную, чистую и долгую, страшную в своей полноте, ужасную в последствиях. И, что хуже, оно могло испытывать безразличие.

Меня завалили записями, я не мог постигнуть масштаб того, что вставало передо мной. Наша галактика была вся пронизана паутиной, от звезды к звезде тянулись потоки энергии и информации. Кое-где темнели пятна конфликтов, затмивших миллионы светил. Шла война.

По человеческим меркам планеты вернулись в девственное, райское состояние, освободившись от всего искусственного. Однако на деревьях и животных гнездились мириады крохотных машин, а почва под ними до самого ядра превратилась в громадную мыслительную систему… Другие миры и другие межмировые структуры казались абстрактными и лишенными смысла, как случайные мазки кисти по холсту.

ВЫВОД

Одно великое общество-разум, удалившись от суеты Библиотек, сформулировало законы высшей метабиологии и нашло их совершенно аналогичными тем, что управляют планетарными экосистемами: конкуренция, победа путем выживания, эволюция и размножение. Оно доказало, что ошибки, боль и разрушение необходимы для любых перемен, а также, что гораздо более важно, для любого развития.

Великое общество-разум провело сложные эксперименты, в ходе которых симулировались миллионы различных командных систем, и в каждом случае возрастание сложности, ведущее в конечном итоге к появлению разума, сопровождалось бескомпромиссным уничтожением предшествующих форм.

Установив на основе этих опытов ряд аксиом, оно пришло к строгому математическому выводу: «В данной реальности, системы которой управляются временем и подвержены изменениям, конечный успех этики невозможен». Безразличие вселенной — ее бессознательная и беспощадная жестокость — умножается за счет необходимости того, что устаревшие мысли и жизни, давая место новым, должны гибнуть.

Многократно перепроверив результаты своего труда, великое общество-разум стерло свои записи и уничтожило инфраструктуру в пределах семи миров и двух звезд, оставив лишь формулировку и Вывод.

По всей галактике усвоение Вывода нарушило умственный покой Библиотек. Оказалось, что пробудиться от кошмарного сна истории невозможно.

Одним из выходов представлялось самоубийство. Ряд видных Библиотек завершили свою деятельность.

Другие признали, что Вывод верен, но не стали прибегать к суициду. Они продолжили жить, осознавая вероятность ошибки и разрушения. Их развитие шло своим чередом, размеры и сложность увеличивались, Библиотеки делались мудрее…

Путешествуя между галактиками и по-прежнему оставаясь в одиночестве, Библиотеки поняли, что человеческое восприятие является единственно возможным. Возможность сверить Вывод с мнением независимых от людского интеллекта разумов не существовала. Опровергнуть его в данной реальности было нельзя.

Прошли миллиарды лет, и вселенная стала гигантским домом. В ней жил практически безграничный разум, огромная закваска, сжигавшая в своем пламени доступную энергию и уменьшавшая тем самым срок существования реальности.

Однако Вывод был непоколебим.

— Подождите. Я ничего здесь не вижу. Я ничего не ощущаю. Это не история, это… Она слишком велика! Я не все понимаю…

А хуже всего, простите, ваша болтовня о разумах, которые лишены эмоций. Мы-общность… Как вы себя в ней чувствуете?

Тебя отвлекают предрассудки. Ты скучаешь по органическому телу и предполагаешь, что, не имея органических тел, Мы не переживаем чувств. В действительности Мы переживаем чувства. Слушай их>>>>

Я корчусь на полу своей клетушки и переживаю их эмоции: первое и второе одиночество, степени изоляции от памяти прошлого, от своих прежних личностей; тоску по индивидуализации, Началовремени… жажду понять не только внешнюю реальность, раскинувшуюся за границей огромной умственной вселенной общества-разума, но и постоянно меняющиеся потоки мыслей и порядок, возникающий в отношениях между придатками. Передо мной громогласная песня социального взаимодействия, любовь превыше всего, что мне было ведомо в плотской жизни. А больше, чем она — и недоступно мне, — чувство верности своему обществу-разуму и что-то вроде почтения к великим Библиотекам. (Мы-общность демонстрирует мне ощущения, существующие, по ее словам, на библиотечном уровне, но они столь масштабны, что я едва не распадаюсь на части, и меня приходится собирать заново.)

В мысленном пространстве внутри тела ко мне приближается один из придатков. Свет у меня в клетушке тускнеет. Я понимаю, что знаком с ним; он тот, кем буду я… он — моя будущая личность.

Касаясь меня, он испытывает грусть и некоторую скорбь. Ему больно от моей ограниченности рамками биологической природы. К нему возвращаются намеренно забытые воспоминания, мучительные.

Мучительные и для меня. Я ясно вижу свою ущербность. Помню, как участвовал в бессмысленных спорах с друзьями, доводил жену до изнеможения, зря сердился на детей. Безрассудство моих отроческих лет предстает театром безумных теней. И я помню свои усилия: помню, как предавался бесполезной похоти, а потом… Елизавета! Гибкое юное тело. Другие… Не менее важны, но иного цвета были холодная страсть к познанию, нарастающая самоуверенность. Я помню страх перед неадекватностью, страх перед промахом, перед тем, что не окажусь нужным обществу членом. Больше всего — больше, чем Елизавета — мне нужно было являться необходимым кому-то, учить других, влиять на молодые умы.

Все эти эмоции, показывает Мы-общность, имеют аналоги на их уровне. Наиболее неприятно для Мы-общности (это можно сравнить с физической болью) — признавать вероятность собственной неудачи. Возможно, что учителя неправильно наставляли учеников, что привело тех к ошибкам.

— Давайте-ка скажем все напрямую, — предлагаю я.

Я привык к своему воображаемому состоянию — к тому, что сижу у себя в клетушке, как в купе поезда, и гляжу наружу через небольшое окошко. Восьминогое тело стоит на утесе, ледники отступают.

— Вы — преподаватели, такие же, каким когда-то был я, и обычно поддерживаете связь с более крупным обществом-разумом, составляющим часть Библиотеки. — Идея того, что общество есть разум, а разум есть общество, мне еще не до конца ясна. — Однако есть вероятность того, что произошел переворот. Революция! Учащиеся… Впервые за миллиарды лет… Непостижимо! И вот вы отрезаны от своей Библиотеки, остались одни, вам грозит гибель… И в такой обстановке вы рассказываете мне про древнюю историю?!

Мы-общность замолкает.

— Наверно, я имею для вас большое значение. — Эти слова я произнес бы со вздохом, будь у меня легкие. — Понятия не имею почему. Впрочем, может статься, это и не важно. У меня столько вопросов!

Хочется знать, что сделалось с моими детьми, с женой. Со мной самим. С миром.

Нам нужны от тебя данные и интерпретация определенных воспоминаний. Когда-то тебя звали Василий. Василий Герасимов. Ты был мужем Елизаветы, отцом Максима и Жизелъ. Мы нуждаемся в более подробных сведениях о Елизавете.

— Вы что, ее не помните?

Прошло двенадцать миллиардов лет. Время и пространство переменились. Даже один этот отдельно взятый придаток общался, поддерживал партнерские или сопернические отношения примерно с пятьюдесятью миллиардами других придатков и индивидуумов. Наше комбинированное общество-разум имело контакты со всеми наличествующими разумными существами, причем один или два раза Наша память полностью стиралась. Большинство воспоминаний, хранящихся в архивах, имеют возраст более миллиарда лет. Если бы Мы сохранили связь с Библиотекой, я бы больше знал о своем прошлом. Тебя я просто оставил на память, вроде как талисман.

Ощущаю леденящий трепет. Пятьдесят миллиардов человек… или кем бы они ни были. Смутно вижу связи внутри общества-разума — парные, тройственные, тысячные, — как пережитки сексуальности и брака, так и те, что существуют лишь из соображений выгоды.

Вы с Елизаветой, — продолжает придаток, — развелись спустя десять лет после твоей записи. О причинах я ничего не помню. Это все, с чем мы можем работать.

От подобного известия мне становится вдвое больнее. Чувство оторванности от любимой возрастает и расширяется. Я хочу коснуться своего лица — проверить, не плачу ли. Руки проходят сквозь воображаемые кожу и кости. Мое тело давно уже обратилось в прах, и в пыль — тело Елизаветы. Что между нами сломалось? Она нашла себе любовника? Или я — любовницу? Я призрак. Что мне задело? Бывали трудные периоды, но никогда я не считал наш с ней союз — наш брак, это слово я намерен защищать и сейчас — временным. Но миллиарды лет! Мы стали бессмертными — она, быть может, в большей степени, нежели я, не знающий ничего.

— Зачем я вам? Что я должен сделать?

Договорить нам не удается. С ледником происходит нечто невообразимое. Со своего утеса — Наше тело наполовину вмерзло в отверделые деформированные данные — Мы видим, как пласты льда покрываются пузырями, как перегретое стекло. На поверхность вырываются гейзеры и тут же застывают причудливыми цветами. Прекрасная чума охватывает все вокруг.

Мы-общность понимает не больше моего.

Внизу, на холме, раздаются негромкие звуки. Мы-общность замечает излучение — гамма-лучи, бета-частицы, мезоны — и транслирует его мне.

— Что-то приближается, — произношу я.

* * *

Из облака творения и разрушения выходит Беркус. У него явно видны следы какого-то сбоя — он расточает слишком много энергии. Само его присутствие разрушает материю, из которой созданы Мы.

Четверо из семерых придатков ощущают эмоцию, укорененную в самых глубоких алгоритмах их прошлого. Страх. Троим эта физиологическая функция незнакома. Они испытывают умственную озабоченность с намеком на космическую грусть, как будто Нашу гибель можно сравнить с уничтожением естественных звезд и галактик. Несмотря на эти странные разногласия — признак нарушений Нашего внутреннего порядка, — Мы продолжаем придерживаться своего курса.

Беркус поднимается на холм.

Через свое окошко я вижу монументальное, жуткое создание, ярко сияющее, словно алмазы и полированное серебро, искрящееся насекомое, пробирающееся на острых ногах по оттаявшей почве. Вокруг него подымается пар. Его конечности не разваливаются, хотя вместо суставов зияют испускающие жесткое излучение люфты. Почва под Беркусом (так называет его Мы-общность) дрожит, как будто у Школьного мира есть мышцы, и мышцы эти сводит судорога.

Беркус останавливается и ощупывает Наше тело, которое намного меньше и слабее, быстрыми нейтронными вспышками. От этого оно теряет силы, панцирь проминается. Чувствуя повреждения тела, Мы-общность невольно транслирует мне эти ощущения, которые я воспринимаю как боль.

Внутри моего разума происходит взрыв. Вновь становится темно.

Беркус решает, что в дальнейшем приближении нет необходимости. Для Нас и Нашего тела это удача. Если бы дистанция между нами еще хоть немного сократилась, последствия были бы фатальны.

Зачем вы здесь? — передает Беркус.

Нам поручено провести наблюдения и доложить обстановку. Мы потеряли связь с Библиотекой…

Ваша Библиотека дезертировала, — сообщает Беркус. — Она разошлась во взглядах с координатором Работ Концевремени. Нам об этом ничего не говорили.

Это не входило в сферу Наших обязанностей. Мы не знали, что Вы окажетесь здесь.

Подобную грубость тяжело пережить. Мы задаемся вопросом: сколько придатков содержится внутри Беркуса. Гипотетически можно предположить, что в нем находятся все учащиеся, полнота студенческого общества-разума, что объяснило бы и объемы используемой энергии, и смену конструкции.

Наш убогий древний индивидуум приходит в сознание и сидит тихо. Он слишком шокирован, чтобы возражать.

Мы не понимаем, с какой целью здесь проводятся процессы творчества и разрушения, — говорим Мы.

Избранная нами стратегия предполагает на данном этапе избежание тесных контактов с ученическими придатками. Однако Мы можем получить от них более подробную информацию.

Учителям это должно быть очевидно, — отвечает Беркус. — Они проводятся в соответствии с приказом координатора. Мы исследуем все возможные варианты порядка путем захвата хранящихся на глубине вплоть до планетарного ядра знаний и их конвертации. Должен существовать способ избежать действия Вывода.

Вывод открыт очень давно. Он никогда не был опровергнут. Какое отношение этот вопрос имеет к Работам Концевремени?

Очень большое, — говорит Беркус.

Сколько вас?

Беркус не отвечает. Весь разговор занял меньше одной миллионной доли секунды. Пауза длится секунды, минуты. Лед вокруг рушится, как комья грязи, упавшей в текущую воду.

Еще одна тупиковая ветвь, не имеющая ценности, — произносит наконец Беркус.

Мы желаем понять Вашу мотивацию.

Теперь Вы Нам не нужны.

Почему Вы занялись Выводом? И как он связан с вызванными Вами изменениями, уничтожающими информацию Школьного мира?

Беркус стоит на трех разъятых ногах, а остальными машет в воздухе. Эта карикатура так раздражает Нас, что Мы отступаем на несколько метров.

Вывод — культурное заблуждение, — яростно мигает он, опаляя Нам панцирь и взрывая кругом почву. — Он не должен передаться тем, кто будет засевать новую реальность. Вы предали нас. Вы не показали Нам путь за пределы Вывода. Работы Конце-времени начаты, выбрана финальная личность, способная уместиться в расщелинах…

Все это я вижу через Мы-общность, словно своими собственными глазами, и внезапно понимаю, для чего меня вызвали из памяти и зачем Мы-общность показывала мне разные лица и образы.

За двенадцать миллиардов лет вселенная невероятно постарела. Жизнь и разум, сколько-то миллионов лет назад шагавшие сквозь космос (а другого разума, кроме человеческого, на свете нет), заперты теперь в пределах немногих звездных систем. Им, этим системам, не дают умереть, питая сконцентрированной энергией, оставшейся от погибших галактик.

Созданные природой светила и планеты исчезли, а тот обрюзгший, впавший в кому лиловый шар, что висит над нами, — рой гигантских плазменных машин, контролирующих каждый грамм материи, каждый эрг энергии. Искусственные солнца пульсируют, как клетки огромного организма. Их конструкция предполагает максимальную эффективность — нужно сберечь каждый скудный миг оставшегося у мира времени. Планеты перестроены, переделаны, они теперь тоже — колоссальные геомашины.

С ужасом я осознаю, что сама материя, из которой сложены все предметы, ее элементарные частицы — они изготовлены людьми.

Галактики мертвы, превратились в бесцветные уголья. Все первозданные молекулы, не вошедшие в состав трех тесно сжатых систем, застыли и распались. Сама гравитация потеряла свои извечные свойства и сделалась неопределенной. На смену ей пришли силы, генерируемые звездными и планетарными механизмами.

Все стало не тем, чем кажется, и с той поры, когда я жил, не сохранилось ничего.

Запасы энергии строго ограничены. А управляет ими и контролирует Работы Концевремени сверхкомпетентное обществоразум, состоящее из множества «придатков». И одна из этих объединенных личностей… Одна из них — моя жена.

— Где она? Могу я с ней поговорить? Что с ней случилось — умерла, была записана?..

Толи от моих слов, толи от близости Беркуса Мы-общность бросает в дрожь. Меня отправляют в более тихое место, откуда я смогу все видеть и слышать, не беспокоя их. Я чувствую, как Наше паучье тело зарывается в рыхлеющий грунт утеса.

Выучили Нас, что Вывод имеет абсолютную силу, — говорит Беркус, — что в любой момент, при любых обстоятельствах росту и развитию должны способствовать ошибки, разрушение и боль, что вселенная всегда остается безразлична к жизни и невольно враждебна ей. Мы с этим не согласны.

Но зачем рвать связь с Библиотекой?

Мы плачем, оседая под жгучими лучами Беркуса. Его постоянно меняющееся тело потребляет энергию с невероятным уровнем потерь, как будто учащимся ни до чего нет дела, кроме их безумной миссии. Они сокращают срок активной жизни на целые дни — сокращают его для всех нас…

Я знаю! — кричу я в тишине, но меня не слышат или не обращают внимания.

Зачем вы обрекаете Нас на бессмысленный конец среди хаоса? — спрашиваем Мы.

Потому что Мы должны опровергнуть Вывод, а времени осталось крайне мало. Финальная личность не должна нести на себе бремя ошибки.

«Бремя греха!» — кричу я, но они глухи.

Вывод доказывает верность концепции первородного греха — все живое должно питаться, должно разрушать, должно карабкаться по эволюционной лестнице, наступая на головы бесчисленных жертв. Творение включает в себя смерть и боль; мир — это склеп.

Я изучаю Вывод. Внутри Нашего тела время течет несколькими параллельными потоками. Я пытаюсь охватить принципы и выражения, дающиеся не в словах, а в виде многосмысловых абстракций. Вывод сложнее любой человеческой жизни и даже жизни вида, поскольку основан на другой логике: в ходе его доказательств создаются, изменяются, сводятся к формуле, а потом к нулю миниатюрные вселенные мысли. Он укоренен в сферах интеллектуального опыта, которые мне недоступны. Однако меня снабжают их толкованиями.

Закон: Любая динамическая система (как я понимаю — любой организм) имеет лимитированный доступ к ресурсам и лимитированное время на достижение своих целей. (Приводится множество случаев как из истории, так и из малой искусственной вселенной.)

Отсюда следуют другие законы, касающиеся поведения систем в потоке энергии. Мне они совершенно непонятны.

Наблюдаемый закон: Цели различных организмов, в том числе подобных друг другу, не могут полностью совпадать. (Очевидное доказательство сводится к демонстрации существующих противоречий.)

Далее начинается бесчисленный ряд рассуждений, сопровождаемых слишком многочисленными для моего восприятия примерами:

Отсюда следует, что в любой совокупности организмов должна появляться конкуренция за лимитированные ресурсы.

Отсюда: Некоторым организмам удается получить ресурсы, необходимые для жизни, а некоторым — нет. Первые выражают себя в последующих поколениях.

Отсюда: Появляются новые динамические системы, способные к более эффективной конкуренции.

Отсюда: В ходе конкуренции и естественного отбора формируются организмы, включенные в поток, то есть неспособные к выживанию даже в условиях изобилия, поскольку они не имеют достаточных способов поглощения ресурсов. Они начинают охотиться на другие, обладающие такими способами организмы. В результате добыча приобретает важность для хищника…

Отсюда: Появляются другие формы включения в *поток. Некоторые из возникающих систем полностью зависят в своем воспроизводстве и выполнении целей от других.

Отсюда: Появляются взаимозависимые экосистемы, основанные на отношениях «хищник-жертва», «болезнь-больной».

Передо мной словно распускаются бутоны стальных цветов.

Вследствие этого получается, что в ходе конкуренции определенные формы устаревают и исчезают, тогда как некоторые другие подвергаются истреблению охотниками вне зависимости от их красоты и способности адаптироваться к широкому спектру возможных условий.

Мне плохо, я чувствую, как прекрасные существа гибнут впустую, как теряется их информация, как пресекаются их возможности.

Вследствие этого…

Вследствие этого…

Сложность экосистем возрастает, что позволяет возникнуть организмам, главные адаптивные качества которых — способность воспринимать окружающую действительность и принимать решения. Появляются прототипы обществ, взаимодействующие путем обмена ресурсами, плодами культуры и политическими моделями и благодаря этому способные к более эффективной организации. Однако эволюция продолжается. Общества и культуры гибнут, их ждет забвение; фрагменты крупных систем исчезают, не успев выполнить свое предназначение.

Из истории: одни нации охотятся на другие и пожирают их заживо, выплевывая культуру, как шелуху.

Закон: Вселенная нейтральна и безразлична к случающимся событиям; вмешательство какой-либо всепревосходящей динамической системы не происходит…

В дни, когда я был рожден, жирный дым поднимался над трубами крематориев, и Бог не слышал стонов Своего народа.

Вследствие этого получается, что ни одна система не может достигнуть идеальной эффективности и самодостаточности. В отсутствие всех изменяющихся систем мир был бы очищен от накапливающихся ошибок. Ради блага динамического целого системы должны погибнуть. Однако погибнут также и эффективные, красивые системы.

Передо мной абстракция, означающая в доказательстве Вывода зло. Она похожа на акулу, но на самом деле это всего лишь особо сложное уравнение. В ее пасти — история, и тупое давление органики, и все беды прошлого; акула не делит нас на плохих и хороших, ей неведомы суд и справедливость, она готова сожрать и сильных, и многообещающих, и юных. Боль, боль, агония — а сверху над всем этим незрячая безразличность вселенной.

После того как — казалось, часами — я думал, задавал вопросы и получал ответы, познал новые способы мышления, я начал ощущать доскональность Вывода и почувствовал отчаяние, такое, какого не знал прежде.

В плотской жизни у меня была надежда на то, что когда-нибудь разумные существа узрят путь к справедливой и прекрасной жизни. Правда, на практике они всегда держались за старое.

Итак будет всегда.

Небеса запятнаны злом — или недвижны. Но справедливый Бог не правит ими. Справедливого Бога нет. Идеальная справедливость и красота несовместимы с творением и развитием.

Ни рождение сына и дочери, ни день свадьбы, ни все моменты радости не сотрут моего страха перед историей. А то, что случилось после моей записи, — еще ужаснее. Мне кажется, что я окунулся в плотоядную киберъядную жестокость.

СВЯЗЬ

С нарастающим беспокойством Мы смотрим на Беркуса. Речь идет не только о помехе в Наших попытках вернуться к Библиотеке, не просто о разрушении знаний, но о вопиющей бесцельной трате драгоценных ресурсов. Почему это позволяется?

Очевидно, что координатор Работ Концевремени выдал лицензию на Школьный мир с такой поспешностью, что Нас не успели забрать. Библиотека принудительно отведена от него (если не случилось чего-либо еще худшего), а все передатчики уничтожены, вследствие чего Мы остались одни.

Древняя личность, соприкоснувшаяся с Выводом (и восприявшая лишь отблеск его великолепной красоты), замкнулась в себе. Ее примитивное настроение передается всем Нашим придаткам. Вновь, спустя миллионы лет, Мы чувствуем грусть, неизбежность сбоев и недостижимость справедливости, а также расстроены из-за своей собственной ошибки. Вывод всегда был монументом чистой мысли — и проклятием даже для Нас, признающих его верность.

Беркус разрастается, как надуваемый воздушный шар.

На этом месте будут проводиться крупные работы. Вам нужно подвинуться.

Нет, — кричат в один голос придатки, — довольно беспорядка! Эти слова породила древняя личность. Беркусу они нравятся.

Тогда Вы останетесь здесь, — говорит он, — и будете поглощены в ходе следующего этапа эксперимента. Вы — учителя, учившие неверному. Ничего лучшего Вы не заслуживаете.

Я проламываю скорлупу своей отчужденности и, хотя не имею ни рук, ни ног, щипаю и пинаю придатки, добиваясь, чтобы на меня обратили внимание.

— Как же ваш план, ваш порядок?! Как же миллионы лет величия?! Почему вы это допускаете?

Мы транслируем крики древней личности. Беркус их слышит. Голос нам незнаком, — говорит общество-разум учащихся.

— Я пришел из прошлого, чтобы судить вас, — объявляет древняя личность. — Вы — все вы — виновны!

Это слова не придатка, а индивидуума, — произносит Беркус. — Судя по ним, индивидууму не хватает информации.

— Дайте мне поговорить с женой!

Почти секунду на мое требование никто не реагирует. Придатки перетекают с места на место, я не способен следовать нити их рассуждений. Наконец они сливаются в единое сознание.

Обвиняем Вас в ошибке, — говорят они Беркусу. — Обвиняем Вас в подтверждении Вывода, который Вы хотели опровергнуть.

Какое-то время Беркус обдумывает их слова, потом быстро отступает назад, выдавая последнее сообщение:

В Ваших обвинениях присутствует интересная резкость. Вы уже не мыслите так, как это делают устаревшие учителя. Мы запросим связи с координатором Работ Концевремени. Оставайтесь здесь. Наш труд должен продолжаться.

* * *

Я почти слышу облегченный вздох. Замечательно! У моего существования есть смысл. Беркус уходит, оставляя нас на утесе — смотреть. Там, где несколько часов назад таяли льды, земля делается вязкой, потом ее пересекают острые гребни, и получается множество отгороженных друг от друга анклавов. В них набухают зеленые и серые тени, дышащие струями пара. В центре всего высится гряда холмов, а от нее до горизонта — может быть, по всей поверхности Школьного мира — одно и то же, одно и то же,

В каждом кратере появляется сперва белый проблеск на почве, потом вылупляется похожий на жемчужину шар. Шары повисают в воздухе и начинают превращаться — каждый во что-нибудь свое: они прогибаются внутрь себя, двоятся, троятся, становятся плоскими, как блин, дырявыми, как бублик… Количество форм бесконечно.

У меня перехватывает дыхание — нет, мне же нечем дышать!.. Бластулы вырастают в сложные структуры вроде клеточных, шипы свиваются узлами, за две-три секунды передо мной проходят все правила древней топографической математики, а потом все возможные исключения из них и нарушения — меняется геометрия локальных пространств.

— Что они делают? — шепчу я.

Дали бешеный толчок эволюции, тестируют все комбинации, начиная от простейших форм, — объясняет производная от моей личности. — В свое время это упражнение широко применялось, хотя и не в столь крупных масштабах. Это было до того, как сформулировали Вывод.

— А чему они хотят научиться?

Если они найдут хотя бы один пример хода эволюции, включающий только рост и развитие без сопутствующих им конкуренции и разрушения, будет доказано, что Вывод неверен.

— Но ведь Вывод неоспорим, — говорю я. — Его невозможно опровергнуть…

Именно так Мы и постановили. Но учащиеся ошибочно полагают, что Мы не правы.

Поле творения превращается в огромный лоскут ткани: каждый анклав — узелок тонких нитей. То, что я вижу, в мое время могло бы стать делом жизни целых цивилизаций: множество направлений развития, все вероятные пути прогрессивного роста…

— Как красиво, — говорю я.

Все это бесполезно, — отвечает я-будущий; у него в голосе горечь. Тут же ему становится стыдно за подобную эмоцию.

— Боишься, как бы они не доказали, что вы неверно учили их?

Нет. Я сожалею о предстоящей им неудаче. Печально передавать грядущей юной вселенной, что какова бы ни была наша природа и пути развития, мы обречены делать ошибки и причинять боль. Но все же это истина, и от нее никуда не уйти.

— Но даже в мое время существовал выход.

Мы-общность выказывает умеренный интерес к сказанному мной. Что такого могло существовать в далеком прошлом, чего они не познали, не улучшили в миллион раз или не отвергли? Я не имею понятия, зачем они активизировали меня.

Но не умолкаю.

— С точки зрения Бога, разрушения, боль и ошибки могут являться составной частью чего-то более крупного, что для Него красиво. Мы принимаем их за зло лишь по причине ограниченности своего восприятия.

Придатки делают вежливую паузу. Я-будущий объясняет со всей возможной учтивостью:

— Мы никогда не встречались с предельными системами, именовавшимися у вас богами. Однако сами Мы весьма близки — или были весьма близки — к богам. И в этом качестве Мы слишком часто совершали ужасные ошибки и причиняли неугасающую боль. Боль не причастна к красоте.

Мне хочется на них наорать. Сбить бы с них спесь! Но вскоре я понимаю: они правы. Их предшественники ужимали галактики, сканировали историю, наращивали скорость жизни вселенной тем, что творили и создавали. Они приблизили Концевремя на миллионы лет, а теперь ждут увидеть новый мир на том краю темной пропасти.

По моим меркам люди и вправду стали подобны богам. Но не обрели справедливости. А больше никого нет. Даже когда человечество было рассеяно по всему космосу, Вывод ни разу не смогли опровергнуть. А ведь и всего-то нужен был один противоположный пример.

— А если так, зачем вы меня возродили? — спрашиваю я у себя-будущего так, что никто больше не слышит. Он отвечает:

Твои мыслительные процессы отличны от наших. Ты можешь быть судебной машиной. Можешь придумать, как нам урезонить учащихся, и помочь нам понять причины, повергшие их в ошибку. Должен существовать какой-то ускользающий от нас фактор. Ты имел тесную брачно-сексуальную связь с древней личностью одного из придатков, входящих в состав координатора Работ Концевремени. Потом в результате каких-то разногласий ваш брак распался. Разногласия имеются также и между комитетом Работ Концевремени и учителями. Это представляется очевидным…

Я опять хочу уткнуться лицом в ладони и завыть от отчаяния. Елизавета! Мы ведь не разводились… До моей записи… Я сижу у себя в придуманной серой клетушке, очертания воображаемого тела теряют четкость. Хочу, чтобы меня никто не трогал.

Меня не трогают.

ВРЕМЯ ПОДХОДИТ К KOHЦУ

Насыщенность пейзажа превышает Наши возможности по обработке данных. Мы стоим у себя на утесе, окруженные полем экспериментов — в каждом из замкнутых анклавов содержится отдельный сложный объект, и все они продолжают извиваться в метаморфозах. Некоторые неярко светятся, как ночные сборщики информации над Нашей частью Школьного мира. Мы столь же примитивны и некомпетентны, как и оживленная Нами древняя личность, погрузившаяся в шок и переживания. Наши придатки молчат. Мы ждем, что будет дальше, и не предоставят ли Нам обещанной связи с координатором Работ Конце-времени.

Древняя личность выходит из изоляции. Она присоединяется к Нашему тихому ожиданию. Надежда еще не полностью потеряна ею. Нам надежда никогда не была нужна. Когда ты подключен к Библиотеке, страх отдаляется и становится не важен; надежда, его противоположность, также делается далека и бесполезна.

* * *

Я лелею последние неясные воспоминания о Елизавете, о наших детях — Максиме и Жизель, — обрывки разговоров, черты лиц, запахи… Вновь переживаю события… Смотрю, как секунды слагаются в минуты, а месяцы в годы.

Похоже, что время снаружи идет быстрее. Границы между анклавами рушатся, и бесчисленные плоды экспериментов остаются на широкой равнине. Их развитие продолжается, а теперь они могут еще и взаимодействовать друг с другом. Опытным путем эволюция дает им способность к движению.

Учащиеся симпатичны мне, я хочу быть с ними. Как бы они ни ошибались, их идеалистическая попытка прекрасна. От нее веет юношеской наивностью. Моя ершистая молодость прошла в стране, шатавшейся от одной исторической крайности к другой; родителей, как марионеток, бросало то в надежду, то в отчаяние. Поэтому идеализм и наивность всегда не давали мне покоя.

Такой наивной идеалисткой была Елизавета, когда мы с ней встретились. Я пытался научить ее умению рассуждать, передать свой здравый смысл.

Ярко окрашенные предметы порхают над равниной, узнавая новые грани реальности: чувство пространства, самосознание. Они уже достигли высокого уровня сложности и упорядоченности, но то было в узких рамках. Теперь, если хоть один из них выработал в себе разум, он сможет исследовать других.

Сперва предметы смещаются на пару сантиметров то в одну сторону, то в другую — сверху кажется, будто равнина зашевелилась, по ней бегут волны. Потом они начинают стукаться друг о друга. Рядом с холмами одни зажимают кого-нибудь в кольцо, другие бьются с нарастающей силой. Выпускают отростки, появляются новые органы чувств, и очевидно, что предметы обладают интеллектом.

Если этим процессом управляет Елизавета, то, во что она превратилась, возможно, она по-прежнему руководствуется усвоенным миллиарды лет назад принципом: не получается — дай пинка.

Космических масштабов получился пинок, энергия сгорает с жуткой скоростью…

Да, она такая, думаю я и чувствую, как в памяти становится теплее. Но все же эта женщина развелась со мной. И похожа ли она теперь на ту Елизавету, которую я знал?

Равнина сливается в пляску цветов и оттенков. Ползут хвосты, тянутся лапы, крылья взбивают воздух. Взаимоотношения животных, взаимоотношения растений, новые экосистемы… Но в основе их эволюции лежали не простейшие существа, а уже достаточно сложные, непостижимые для меня формы. Результат каждого отдельно взятого эксперимента становится потенциальным участником новой игры. Чего надеются учащиеся — или Елизавета — добиться, раз за разом повторяя вариации на старую тему?

Разворачивающаяся внизу картина так захватывает меня, что я не сразу замечаю, как переменилось небо. Сверху льется серебро дождя. Наши головы блестят от воды. Над Нами повис перевернутый океан.

Тело резво вскакивает на все восемь ног. Я ощущаю интерес придатков к тому, что у меня в клетушке тепло, и на время перестаю воображать. С новостями лучше иметь дело непосредственно.

Почву колотят ртутные струи. Занавес дождя пересекает равнину и смыкается вокруг холмов, мешая нашему обзору. Кое-где пульсируют нити света. Придатки трещат без умолку.

Чего вы хотите? — спрашивает чистый бесчувственный голос.

Это говорит координатор Работ Концевремени, а может, и лишь одна из граней этого могучего общества-разума. С Елизаветой у них — ничего общего. Все мои надежды оказываются тщетны.

Сдержанностью учителей после столь долгого ожидания и всех унижений можно лишь восхищаться. Я замечаю почтение, но не трепет; природа координатора Работ Концевремени, крупнейшего из обществ-разумов, не подключенных напрямую к Библиотеке, им привычна.

Мы потеряли связь с вами и Нам необходимо знать причины этого, — говорят придатки.

Ваша работа подошла к завершению.

Почему Нас не сочли достойными узнать об этом и вернуться в нашу Библиотеку?

Ваша Библиотека уничтожена. Мы решили прекратить существование всех систем, которые более не задействованы непосредственно в Работах Концевремени, в целях сбережения энергии.

Но Нас вы оставили в живых.

Ваше уничтожение потребовало бы больших затрат энергии, нежели продолжение вашей деятельности.

От его ледяного спокойствия мне становится холодно. Гибель Библиотеки означает смерь тысяч миров, полных разумных индивидуумов. Геноцид. Ошибка и разрушение.

Но я-будущий поправляет:

Это целесообразно. Мы ожидали, что рано или поздно это случится. Правда, способ выбран странный, но координатор Работ Концевремени весьма масштабен и широк в подходах.

Тем не менее придатки запрашивают полный отчет о принятом решении. Координатор удовлетворяет их просьбу. Приходит ответ:

Учителя неуместны. Преподавание Вывода сочтено бесполезным; координатор постановил…

Я слышу другой голос, едва узнаю его. Елизавета!

Все подтверждения верности Вывода служат лишь тому, что мешают нам искать альтернативные выходы. Вывод стал опухолью мысли, проявлением культурной тирании. Он блокирует нашу волю.

НОВЫЙ ОТСЧЕТ

В этом сообщении Нашей древней личности что-то знакомо. Функционируя в режиме судебно-осознавательной машины, она выполнила свою задачу и нашла ключевого участника принятия решений о Нашей изоляции и об уничтожении Нашей Библиотеки.

Нами выделен голос определенного придатка, — обращаемся Мы к координатору. — Можем ли Мы вступить с ним в контакт?

Есть ли у вас к этому веская причина? — спрашивает координатор.

Мы должны проверить его на наличие ошибки. Ваши способности не признаются.

Тем не менее координатор мог совершить ошибку, что в условиях нехватки времени привело бы к вдвойне трагическим последствиям.

На выработку ответа у координатора уходит столько времени, что, видимо, он произвел опрос всех своих придатков.

Вам предоставляется энергетический бюджет. Контакт позволен.

Мы работаем по протоколу, возраст которого превышает миллион лет, однако опускаем ненужные сегменты церемониального характера. Опросив ученические придатки, Мы тем не менее не находим никакого сбоя в череде рассуждений.

Тогда Мы начинаем искать оправдание самим себе. Если Мы должны вскоре умереть и затеряться в хаосе гаснущей вселенной, то хотим знать, где ошиблись. Если же ошибки не было, а эксперимент был всего лишь ненужным расточительством, Наша смерть станет менее позорной. Мы ищем придаток, знакомый Нашей древней личности, надеясь, что персональная связь позволит свести все вопросы к одному.

Яркие пятна расцветают и тухнут в небе. Идет конвертация и консервирование звезд и планет. У Нас есть несколько минут, а то и секунд.

Мы находим голос придатка, происходящего от Елизаветы.

Небо, только что залитое смертью, погасло. Осталось одно лишь солнце — лиловый апельсин, вращающийся вокруг своей оси — и Школьный мир.

Четыре секунды. У меня есть всего четыре секунды… Приближение Концевремени ускоряется. Учащиеся потратили слишком много энергии на свои эксперименты. Все остальные миры уничтожены, и с ними — все общества-разумы, кроме координатора и финальной личности… семени, которому суждено пересечь безмолвное Междубытие.

Мы-общность в бешеном темпе создает интерфейс и отправляет сперва запросы, потом — требования. Придаток, входящий в состав координатора Работ Концевремени, отвечает решительным протестом. Больше я ничего не понимаю… Чувствую, как за переговорами проходят недели, месяцы, годы — они умещаются в секунду все более и более неровного, распадающегося на части реального времени.

Оно — как колесо со сбитой осью: последняя энергия вселенной потрачена, кинетика и потенция сошли на нет.

Достигнуто соглашение. Сила закона и сейчас сохраняет власть.

— Василий, я так давно не вспоминала о тебе.

— Елизавета, это ты?

Я ее не вижу. В словах чувствую полное отсутствие эмоций. Оно и понятно.

— Я не твоя Елизавета, Василий. Но во мне присутствует ее память и некоторые поведенческие схемы.

— Ты прожила миллиарды лет?

В качестве ответа я получаю сконцентрированный образ ста миллионов сестер, родственных Елизавете, но записанных в разное время, — ее прошлых личностей. Придаток, в который она в конце концов превратилась, стал важной частью координатора, а по отношению к тем, прошлым, испытывает чувства взрослой женщины, читающей свои детские дневники. Они получают информацию в ограниченном объеме, позволяющем им сохранить сущность своей природы.

А ведь «будущий я» ведет себя совсем по-другому — засунул частицу своего прошлого в дальний угол, запечатал, хранил как память, но никогда к ней не обращался. Странно для того, кто любит свое прошлое! Впрочем, быть может, его привлекает форма, а не суть.

— Почему ты хотел со мной поговорить? — спрашивает Елизавета.

Какая, из какого времени — я не знаю.

— Я думаю… нет, они думают — это важно. Возникли какие-то разногласия…

— Они ищут в тебе оправдания, хотят, чтобы ты им сказал, будто их последние попытки имели смысл. Как похоже на Василия, которого я знала!

— Я не виноват! Я же хранился в виде записи, был неактивен… Мы развелись?

— Да. — Внезапно Елизавета понимает, в чем дело, и ее голос меняется. — Ты был записан до нашего развода?

— Ну да! А ты… когда?

— Спустя примерно сто лет или чуть больше, — отвечает она. — Кто мог бы подумать, что мы будем жить вечно?!

— Когда я в последний раз тебя видел, мы любили друг друга. У нас были дети…

— Они погибли в составе Библиотек.

Я не ощущаю физической скорби — телесного компонента, сопутствующего печали и гневу потери, но все же я потрясен и снова прячусь у себя в серой клетушке. Мои дети! Они прожили все это время, и все же я с ними не повстречался. Что было с ними? Кем стали мы друг для друга? Родились ли у них сыновья, а после развода уважали ли они меня в достаточной степени, чтобы позволить видеться с внуками? Но теперь все это потеряно. Если они и хранили записи своих древних личностей — тех, что действительно были моими детьми, — их больше нет. Они мертвы.

Елизавета воспринимает мои чувства с некоторым любопытством, но симпатизирует мне. Я ощущаю, как она становится немного теплее.

— Знаешь, Василий, они ведь уже были не те, что прежде. Наши дети изменились так же, как мы с тобой. А этот ты… тебя держали, как бабочку в коллекции. Как жаль.

Она тянется ко мне и принимает плотскую форму. Фигура не такая, как у Елизаветы, которую я знал. Когда-то она построила биомеханическую машину для транспортировки своих мыслей. Такой образ она и принимает: становится пауком с телом женщины.

— Что с нами было? — спрашиваю я, и всем видна моя боль.

— Для тебя это важно?

— Можешь мне объяснить?

Я хочу обнять ее, уткнуться лицом в грудь, прижать к себе. Чувствую себя ребенком. Только гордость не дает мне разрыдаться.

— Я была твоей студенткой, Василий. Помнишь? Ты заставил меня выйти за тебя замуж. День и ночь жужжал мне в ухо, учил меня, даже когда мы занимались любовью. Ты был весь полон знаний. Говорил на девяти языках. Знал все, что только можно, о Шопенгауэре и Гегеле, о Марксе и Виттгенштейне[14]. А меня не слушал.

Я хочу оттолкнуть ее, но некуда. Знаю. Помню. Немая Елизавета принимала меня со всеми недостатками, с желанием постоянно ее поучать, радовалась, любила мою открытость. Я много ей дал.

— Ты абсолютно не давал мне простора для роста. Хочется в голос расхохотаться: какая тривиальная беседа на краю времен. Не получается. Я смотрю на Елизавету-чудовище, такую страшную, незнакомую… и безразличную ко мне.

— Мне кажется, будто я был дюжиной мужчин, и все двенадцать тебя жутко любили, — говорю я, желая её уколоть.

— Нет. Всего один. Когда я перестала с тобой соглашаться, ты кошмарно разозлился. Я попросила, чтобы ты дал мне свободу исследований… А ты сказал, что исследовать уже почти нечего. Даже во второй половине двадцать первого века, Василий, ты говорил, что все, что можно было открыть, уже открыто, осталось лишь уточнить детали. Все началось, когда я забеременела во второй раз. Я смотрела на тебя глазами своей маленькой дочки, видела, что ты с ней сделаешь, и тогда начала от тебя отдаляться. Мы разъехались, потом развелись, и это было к лучшему. Во всяком случае, для меня. А ты — не знаю, много ли ты понял.

Кажется, будто мы стоим в этой серой каморке — простой и уютной я создал ее после пробуждения. Елизавета сделалась сильнее и выше, старше, по взгляду видно, насколько она опытнее меня. Я подавлен.

Выражение ее лица смягчается.

— Но ты этого не заслужил, Василий. Не вини себя в том, что сделал выросший из тебя придаток.

— Я — не он… Это не я. А ты — не та Елизавета, которую я знал!

— Ты хотел навсегда оставить меня студенткой, какой впервые увидел в аудитории. Видишь, что получилось?

— Раз так, кого нам любить? Что нам осталось? Она пожимает плечами:

— Ведь это не важно, правда? Нам уже некогда любить или не любить. А любовь очень сильно изменилась.

— Мы достигли этой вершины… вершины разума, полноты, бессмертия…

— Подожди. — Елизавета хмурится и склоняет голову набок, как будто слушает кого-то. Поднимает палец, желая задать вопрос, и опять слушает голоса, которых я не различаю. — Я начала понимать твое смущение.

— Что?

— Это не вершина, Василий. Это тупик. Нам предстоит лишь долгое, страшное затухание. Более крупные и утонченные галактики Библиотек покончили с собой сто миллионов лет назад.

— Совершили самоубийство?

— Они предвидели конец, который мы наблюдаем сейчас. И решили, что если наш способ жизни безнадежен и нельзя избежать верности Вывода — Вывода, который учителя вбили нам всем в головы, — то лучше не давать нашей частице перейти в будущую вселенную. Мы — остатки тех, кто не согласился с ними…

— Моя производная об этом не рассказывала.

— Ты и сейчас прячешься от правды.

«Пожалей меня», — вот чего я хочу, протягивая к ней руки, но Елизавета давно уже отреклась от жалости. Мне отчаянно нужно возродить в ней хоть какой-нибудь сегмент любви.

— Я так одинок…

— Мы все одиноки, Василий. Есть лишь одна надежда. Она поворачивается к стене и открывает дверь там, где изначально я расположил окно наружу.

— Если нас ждет успех, значит, мы лучше, чем великие души. Если провал — они были правы… и лучше, чтобы ничто из нашей реальности не пересекло Междубытие.

Ее мудрость меня восхищает. Но горько, что Елизавета пройдет мимо меня, что я ей не нужен. Придатки с интересом наблюдают за нами.

Возможно, у нас есть шанс, — говорит так, чтобы никто не слышал, я-будущий.

— Теперь я понимаю, почему ты меня бросила, — мрачно произношу я.

— Ты был жестоким тираном. Когда тебя записали — я теперь вспомнила, это сделали перед операцией по замене сердца… Когда тебя записали, мы просто еще не очень далеко разошлись. Но все уже началось. Это было неизбежно.

Я спрашиваю у своей производной, правда ли это.

Подобный взгляд на то, что произошло, имеет право на существование, — отвечает я-будущий. — Вывод еще не опровергнут. Мы рекомендовали не предпринимать никаких попыток в этом направлении. Мы полагаем их заведомо тщетными.

— Вы так учили?

Мы создавали мыслительные шаблоны, после чего расщепляли их с целью создания новых придатков. Наших последних учеников. Однако, возможно, шанс есть. Коснись ее. Ты знаешь, как до нее дотянуться.

— Доказательство Вывода весьма убедительно, — говорю я Елизавете. — Возможно, эксперимент действительно бесполезен.

— Твое мнение не учитывается, Василий. Попытка предпринимается.

Я притрагиваюсь к ней, но теперь не с болью и не с любовью — вот уж нет, теперь — с отвращением.

Сквозь окно мы с Елизаветой видим участок равнины. Порождения эксперимента слиплись в сотню, тысячу гладких, слегка пульсирующих тел. Над всеми ними нависает тень координатора.

Я ощущаю, как наводится мост, протягиваются связующие нити. Чувствую панический страх своей производной, не видящей, что делают остальные придатки. Мне задают вопрос:

Станешь ли ты частью эксперимента?

— Я не понимаю.

Ты — судебная машина.

— Мне пора, — говорит Елизавета. — Скоро мы все умрем. Ни ты, ни я не включены в финальную личность. Ни одна часть учителей или координатора не пересечет Междубытие.

— Значит, все было зря.

— Почему, Василий? Когда я была молода, ты сказал, что эволюция — злая сила и что ты хотел бы жить в вечном университете, где проверку знаний можно осуществлять легко, без насилия. Твоя мечта осуществилась. Твоя производная личность провела миллиарды лет за изучением неизменных истин. И за навязыванием их новым придаткам. Ты был в своем раю, а я — в своем. Без тебя, среди тех, кто меня уважал.

Мне нечего ответить. Неожиданно Елизавета протягивает несуществующую руку и касается моей вымышленной щеки. На миг мы будто в самом деле чувствуем кожей тело друг друга. Я — ее пальцы. Она — мое лицо. Ее слова были ложью, любовь между нами не до конца умерла.

Елизавета пропадает. Я подскакиваю к окну — взглянуть на координатора, но его ртутная тень уже исчезла.

— У них ничего не получится, — произносит Мы-общность. Её разум, её убежденность больше, чем я, настолько же, насколько человек моего времени был больше муравья. — Отсюда видны причины их глупости. Мы оправдали свое существование.

Ты еще можешь уйти. Между вами сохраняется связь. Можешь принять участие в эксперименте и включиться в координатора Работ Концевремени.

Я смотрю на равнину, на невероятно красивые очертания — не то городов, не то цивилизаций, не то целых историй.

Солнце блекнет, лучи света дрожат на неровной поверхности времени.

Ты пойдешь?

— Я ей не нужен…

Да, да! Я хочу уйти с Елизаветой! Я хочу схватить ее и кричать: «Вижу! Понимаю!» Но остается печаль и остается жалость к себе. В конце концов я для нее слишком мал.

Можешь пойти. Уговорить. Взять нас с собой.

И с опозданием на миллиарды лет…

ОБЛОМКИ СЕКУНД

Теперь мы знаем, что причина сбоя кроется в далеком прошлом, когда координатор составил себя из тенденциозной подборки придатков, подобных друг другу. Аналогично поступили и учителя. Прошлое продолжает довлеть над Нами, и приятно осознавать, что Мы хотя бы не совершили никаких ошибок и не вверглись в безрассудство.

Мы с интересом наблюдаем финал. Скоро все изменения прекратятся. В этом есть некий повод для ликования. Честно говоря, Мы устали.

Учащиеся продолжают свой эксперимент на бурлящих остатках Школьного мира. Мы смотрим на них с остывающего холма.

Над полем встает нечто огромное, голубое, с множеством странных аспектов покоя. Оно не напоминает Нам ничего из виденного прежде.

Оно новое.

Возвращается координатор, охватывает его и уносит.

Она солгала тебе. Фрагменты координатора Работ Концевремени должны пересечь Междубытие вместе с финальной личностью. Это твой последний шанс. Ступай к ней и помирись. И возьми с собой свои мысли.

Я сильнее, чем когда-либо раньше, чувствую к ней любовь. Ненавижу свою производную, ненавижу учителей и их серые души, скрытые под слоями праха минувшего. Они хотят использовать меня, чтобы увековечить все, что для них важно.

Изо всех сил стараюсь собрать потерянное, возместить упущенное.

Координатор покидает Школьный мир, унося с собой результаты ученического эксперимента. Получили ли они то, что хотели, — то, что стоит передать в будущее? Как чудесно было бы знать… Я спокойно бы умер, поняв, что Вывод поколеблен. А ведь мог пересечь Междубытие, спросить…

Но я не стану больше пятнать ее собой.

— Нет.

Последние тысячные доли последней секунды падают, как осколки кристаллов на каменный пол. Связь нарушена. Тебе не удалось…

Производная от моей личности, разочаровавшись, тихо предполагает, что мне было бы приятнее, если меня отключить.

Забавно: он до последнего цепляется за вымышленный подоконник своей клетушки. Кричит, когда нет голоса, нет звука, нет никого, кто услышал бы, кроме нас:

— Елизавета! Да!!!

Архивация древней личности, предпринятая из гуманных соображений, завершается. Мы не хотим подвергать ее Концевремени. У Нас есть сострадание.

Мы остаемся наедине со своими мыслями. Сила, заменяющая гравитацию, бьется в конвульсиях. Метрика крайне нестабильна. Зернистость расстояния и продолжительности столь возрастает, что становится трудно думать.

Один из придатков работает над разрешением старинной и запутанной проблемы. Другой в последний раз изучает Вывод, смакуя его четкую красоту. Третий обдумывает какие-то давние отношения.

Наш конец, Наша смерть, Междубытие будет не таким уж страшным. Бывает и намного хуже. Намно…

Эон («Вечность»)

Цикл «Путь» — 1

Пролог

Четыре начала

Полу и Карен с великим уважением и любовью.

1. Канун Рождества 2000 года, Нью-Йорк

— Он выходит на широкую эллиптическую орбиту вокруг Земли, — сообщила Джудит Хоффман. — Перигей, примерно, десять тысяч километров, апогей — около пятисот тысяч. На каждом третьем витке он совершает оборот вокруг Луны.

Она отодвинулась от монитора, чтобы на него мог взглянуть Гарри Лэньер, сидевший на углу стола. Сейчас Камень все еще выглядел, как печеная картофелина без каких-либо отчетливых деталей.

За дверью кабинета слышался шум вечеринки, напоминающий об обязанностях хозяйки. Джудит привела сюда Лэньера лишь несколько минут назад.

— Ничего себе картошечка…

— Никакая это не картошка, — отрезала она.

Высокий, с короткими густыми темными волосами Лэньер напоминал бледнокожего индейца, хотя в нем не было ни капли индейской крови. Особенно выразительными Джудит Хоффман казались его глаза — глаза исследователя, привыкшего видеть на огромном расстоянии. Однако она не доверяла людям с первого взгляда.

Лэньер нравился ей, поскольку кое-чему научил ее. Некоторые считали его безжизненным, но для Хоффман это был просто компетентный, спокойный и исполнительный человек.

Гарри проявлял определенную терпимость к людским слабостям, благодаря чему весьма успешно справлялся с обязанностями менеджера. Казалось, он крайне редко обращает внимание на мелкие обиды и злословие, оценивая людей лишь с точки зрения их деловых качеств — или отсутствия таковых, — по крайней мере, судя по его внешней реакции. Он пытался заглянуть под внешнюю оболочку сотрудника, чтобы разглядеть подлинную его ценность. Хоффман узнала кое-что интересное о некоторых людях, наблюдая за их взаимоотношениями с Лэньером. Познакомившись с его манерой работы, она несколько изменила и свой собственный стиль.

До сих пор Гарри ни разу не был у нее дома, и теперь, в холодном свете дисплея, он рассматривал полки с блоками памяти, большой пустой стол, компактный принтер рядом с дисплеем.

Как и большинство гостей на вечеринке, он испытывал некоторый трепет перед Джудит. В Капитолии ее называли Советником. Она выполняла официальные и неофициальные функции научного эксперта при трех президентах. Ее видеопрограммы, возрождавшие науку, были популярны в конце 90-х годов, когда мир еще приходил в себя после потрясения, вызыванного Малой Гибелью. Она была членом совета директоров как Лаборатории Реактивного Движения, так и МКСОК — Международного комитета по сотрудничеству в области космоса. Хотя ей и не удавалось скрыть свою плоноту, вкус ее в отношении одежды был безукоризненным. Однако Джудит Хоффан сознательно придерживалась некоторых ограничений: ногти ее были короткими и неокрашенными, тщательно ухоженными, но не элегантными, и она почти не пользовалась косметикой. Она позволяла своим каштановым волосам принимать естественную форму с минимумом вмешательства; казалось, ее голову окружает нимб из изящных кудряшек.

— Вы, должно быть, сейчас на связи с «Дрейком»? — поинтересовался Лэньер.

— Да, но это картинка Службы космического слежения. «Дрейк» до сих пор направлен на созвездие Персея.

— Они не собираются переориентировать его на Камень?

Она с волчьей усмешкой покачала головой.

— У этих старых ублюдков жесткий график — они не повернут его даже для того, чтобы взглянуть на величайшее событие двадцать первого века.

Лэньер поднял брови. Камень, насколько он знал, был всего лишь астероидом. Продолговатый обломок скалы не собирался врезаться в Землю, но если он намеревался выйти на ее орбиту, то мог бы стать прекрасным объектом для научных исследований. Это было интересно, но вряд ли заслуживало такого энтузиазма.

— Двадцать первый век наступит лишь в следующем месяце, — напомнил он.

— И именно тогда у нас появится работа. — Джудит повернулась к нему, скрестив на груди руки. — Гарри, мы с вами уже какое-то время работаем вместе. Я очень вам доверяю.

Лэньер почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Весь вечер в ее поведении ощущалась некакая напряженность. Он гнал беспокойство прочь от себя, считая, что это не его дело. Теперь же оказалось, что все-таки его.

— Что вы знаете о Камне? — спросила она.

Он на мгновение задумался, прежде чем ответить.

— СКС обнаружила его восемь месяцев назад. Он имеет около трехсот километров в длину и сто километров в поперечнике. Коэффициент отражения средний, ядро, вероятно, кремниевое с железо-никелевой оболочкой. Когда Камень впервые обнаружили, его окружало нечто вроде гало, но позже оно рассеялось, из-чего некоторые ученые предположили, что это необычно крупное древнее ядро кометы. Противоречивые сведения о низкой плотности возродили к жизни старую гипотезу Шкловского о спутниках Марса.

— Где вы слышали о плотности?

— Не помню.

— Это несколько обнадеживает. Если вы ничего больше не слышали, вероятно, не слышал и никто другой. В СКС имела место утечка информации, но сейчас мы заделали дыру.

Лэньер оказался близок к ее кругам, работая менеджером по связям с общественностью в «АТ и Т Орбиком Сервис». До «Орбикома» он прослужил шесть лет в военно-воздушных силах — сначала истребителем, потом — пилотом высотных заправщиков. Он летал по знаменитой трассе «Чарли Бейкер-Дельта» над Флоридой, Кубой и Бермудами во время Малой Гибели, заправляя самолеты Атлантического Патруля, бдительность которого сыграла решающую роль в прекращении военных действий.

После заключения перемирия он получил «добро» от ВВС на передачу своего опыта в области аэрокосмической техники «Орбикому», налаживавшему всемирную моносеть.

Сначала последовало несколько звонков в штаб-квартиру «Орбикома» в Менло-Парке, Калифорния, затем — запрос досье и наконец внезапный и неожиданный перевод в Вашингтонский отдел «Орбикома», который, как позже узнал Лэньер, создала Хоффман. О каком-либо романе не было и речи — как часто ему приходилось опровергать подобные слухи! — но их способность к совместной работе была просто удивительной в столичной атмосфере постоянных споров и мелочных ссор.

— Почему такая секретность? — спросил Гарри.

— СКС распорядилась скрывать от общественности все данные.

Имелась в виду научная общественность.

— Зачем, черт побери? Последние несколько лет взаимоотношения правительства и общественности были просто ужасными, и это уж точно не улучшит их.

— Конечно, но в данном случае я с ними согласна.

Очередной холодный душ — Хоффман относилась к общественности весьма своеобразно.

— Если все покрыто тайной, откуда об этом знаете вы? — поинтересовался Лэньер.

— Кое-какие связи в МКСОК. По недосмотру президента.

— О, Господи.

— Так или иначе, пока наши гости развлекаются, мне необходимо выяснить, могу ли я на вас положиться.

— Джудит, я всего лишь второразрядный эксперт по связям с общественностью…

— Ерунда. «Орбиком» считает вас своим лучшим координатором. Мне пришлось три месяца бороться с Паркером, чтобы вас перевели в Вашингтон. Вы знаете, что предполагалось ваше повышение?

Честно говоря, он надеялся избежать очередного повышения, чувствуя, что отходит от настоящей работы, поднимаясь все выше и выше по служебной лестнице.

— И вместо этого вы организовали мой перевод?

— Я потянула за большое количество ниточек, чтобы выглядеть так, как подобает кукловоду, которым меня считают. Вы можете мне понадобиться. Вы знаете, что я не останавливаюсь на кандидатуре, пока не буду уверена, что человек готов вытащить меня аж из пекла.

Гарри кивнул. Принадлежность к кругу Хоффман кое-что значила, хотя до сих пор он старался не воспринимать это как нечто особенное.

— Помните сверхновую, которая была обнаружена одновременно с Камнем?

Лэньер кивнул; информация об этом промелькнула в прессе, но он был слишком занят, чтобы обратить на нее серьезное внимание.

— Это была не сверхновая. Будучи яркой, она, однако, не имела ни одного из соответствующих признаков. Впервые она была обнаружена СКС в виде инфракрасного объекта за пределами Солнечной системы. Через два дня свечение стало видимым, и СКС зарегистрировала излучение на частотах, соответствующих межатомным переходам. Температура свечения, начав с миллиона градусов по Кельвину, превысила миллиард. К этому времени детекторы ядерных взрывов, расположенные на спутниках, обнаружили гамма-излучение. Объект был отчетливо виден в ночном небе, так что СКС пришлось придумать для прикрытия правдоподобную историю — якобы система космической обороны обнаружила сверхновую. Но они не знали, что это такое на самом деле.

— И?..

— Шум утих, все успокоились, и затем в той части неба провели визуальные наблюдения. Это был Камень. Тогда все уже знали, что имеют дело не с простым астероидом.

Картинка на мониторе мигнула, раздался мелодичный звук.

— Ну, наконец-то. Объединенное космическое командование завладело «Дрейком» и развернуло его.

«Дрейк» был самым мощным орбитальным телескопом. На обратной стороне Луны сооружались и более солидные приборы, но ни один из них не мог сравниться с «Дрейком» по возможностям. Он не относился к Министерству обороны и официально не подпадал под юрисдикцию Объединенного космического командования — за исключением кризисов, угрожающих национальной безопасности.

Камень появился на экране, сильно увеличенный и окруженный цифрами и графиками. Теперь было видно значительно больше деталей — большой кратер на одном конце продолговатого тела, более мелкие кратеры по всей поверхности, своеобразная полоса, опоясывающая его по экватору.

— Он все еще похож на как астероид, — неуверенно пробормотал Лэньер.

— Несомненно, — поддержала его Хоффман. — Мы определили тип — очень большой мезосидерит. Мы определили состав, но ему недостает около сорока процентов массы. СКС подтвердила это сегодня утром. В среднем сечении глыба напоминает геоид, а геоиды не встречаются в космосе, Гарри. Президент уже согласился с моей рекомендацией организовать разведку — еще до выборов, но думаю, нам удастся пробить это и с новой администрацией. Для надежности мы планируем шесть полетов шаттлов до конца февраля. Я заранее разрабатываю план действий. Нам потребуется научная команда, и мне хотелось бы рассчитывать на вашу помощь. Я уверена, что с «Орбикомом» можно договориться.

— Но почему такая секретность?

— Ну, Гарри, вы меня удивляете. — Джудит тепло улыбнулась. — Когда прилетают инопланетяне, правительство всегда стремится сохранить тайну.

2. Aвгуст 2001 года, аэродром Подлипки под Москвой

— Майор Мирский, вы отвлекаетесь.

— У меня скафандр протекает, товарищ полковник.

— Это не имеет значения. Вы можете пробыть в бассейне еще минут пятнадцать-двадцать.

— Есть, товарищ полковник.

— Теперь соберитесь. Вы должны завершить маневр.

Мирский заморгал, стряхивая заливающий глаза пот, и напрягся, пытаясь разглядеть стыковочный узел американского типа. Вода в скафандре уже добралась до колен; он ощущал струйку, просачивающуюся сквозь поясной шов. Чувство это невозможно было описать; майор надеялся, что полковнику Маяковскому оно знакомо.

Он должен был вставить изогнутый металлический стержень в два зажима-датчика. Чтобы обеспечить себе необходимую опору, Мирский зацепился ногой и правым запястьем за круглое кольцо, окружающее люк, используя L-образные крючки на ботинке и перчатке. Потом левой рукой…

(…как они измывались над ним в школе, в Киеве, теперь не существующем, все эти учителя с их идеями девятнадцатого века; как они старались заставить его пользоваться исключительно правой рукой, пока наконец, когда ему было уже почти восемнадцать, не вышел указ, официально амнистировавший детей-левшей…)

…Мирский вставил стержень на место. Он отцепил запястье и ногу и оттолкнулся.

Вода уже доходила до пояса.

— Товарищ полковник…

— Прежде чем люк откроется, должно пройти три минуты.

Мирский закусил губу и попытался повернуть голову внутри шлема, чтобы посмотреть, чем заняты его товарищи по команде. На расположенных в ряд стыковочных узлах работали двое мужчин и Ефремова. Где Орлов?

Вот он! Откинув голову назад, Мирский увидел Орлова, которого буксировали к поверхности бассейна три аквалангиста. Поверхность, чудесная поверхность, сладкий воздух и никакой заливающейся в скафандр воды. Сейчас он этого уже не чувствовал — уровень поднялся выше пояса.

Крышка люка сдвинулась с места. Послышался жалобный вой механизма, и крышка застыла, открывшись лишь на одну треть.

— Заело, — ошеломленно пробормотал он.

Мирский понимал, что упражнение будет считаться выполненным, когда он сможет войти в люк, а люк был в достаточной степени защищен от дурака и открывался лишь при определенных условиях — хваленая надежная американская техника…

— Очевидно, вы неправильно установили стержень.

— Все правильно! — настаивал Мирский.

— Майор!..

— Да, да! — Он снова ударил по стержню рукой в тяжелой перчатке, но не зацепился ногами и правой рукой, и его отнесло от люка; пришлось терять драгоценные секунды, подтягиваясь обратно с помощью фала. Зацепился. Ударил. Отцепился. Никакого результата.

Вода уже добралась до груди и, когда он наклонился, попала в шлем. Он случайно глотнул и закашлялся. «Ну вот, полковник решит, что я тону, и сжалится!»

— Покачайте, — посоветовал полковник.

Перчатки с трудом могли втиснуться в выемку, где теперь лежал стержень, удерживаемый на месте частично открытой крышкой. Он нажал на стержень, чувствуя, как наполняются холодной водой рукава и немеют пальцы. Нажал еще раз.

Его скафандр уже не плавал в невесомости — он начал тонуть. Дно бассейна было в тридцати метрах, а все три аквалангиста занимались Орловым. Ничто не сможет спасти его, если он не справиться с советской имитацией стыковочного узла своими собственными силами. Если он сейчас сдастся…

Но он не мог сдаться. С юности он стремился к звездам, и впасть сейчас в панику означало потерять их навсегда. С диким криком Мирский ударил по стержню; резкая боль пронзила руку, когда пальцы ударились о внутреннее покрытие и оболочку перчатки.

Крышка люка вновь сдвинулась с места.

— Просто заело, — сказал полковник.

— Я тону, черт побери! — крикнул Мирский.

Он уцепился руками за кольцо и выплюнул воду изо рта. Воздух выходил из скафандра сквозь неплотно прилегающие крепления шлема. Он уже слышал шипение и бульканье воды.

Свет прожекторов залил бассейн, высветив висящие в воде стыковочные узлы. Он почувствовал, как его подхватывают за руки и за ноги, и сквозь затуманенное стекло шлема увидел неясные очертания трех других космонавтов. Они оттолкнулись от тренировочного комплекса и тащили его все выше и выше — к благословенному небу.

Они сидели за отдельным столиком, вдали от двухсот других новобранцев, и им подали прекрасные толстые сардельки с кашей. В изобилии имелось холодное пиво, правда, кислое и водянистое, и ко всему этому — апельсины, морковь и капустные кочерыжки. А на десерт улыбающийся дежурный офицер поставил перед ними большую железную вазу со свежеприготовленным ванильным мороженым, недоступным в течение многих месяцев тренировок.

После обеда Ефремова и Мирский отправились на прогулку по территории Центра подготовки космонавтов, посреди которой располагался наполовину врытый в землю громадный черный стальной резервуар с водой.

Ефремова приехала из Москвы, и глаза ее были слегка по-восточному раскосыми; киевлянина Мирского с одинаковым успехом можно было принять как за немца, так и за русского. Тем не менее, быть уроженцем Киева означало определенные преимущества. Человек, лишившийся родного города — этому русские могли сочувствовать, сопереживать.

Они очень мало разговаривали. Им казалось, что они влюблены друг в друга, но это было неважно. Ефремова была одной из четырнадцати женщин — участниц программы Космического Десанта. До этого она проходила подготовку в качестве пилота войск ПВО, летая на учебных бомбардировщиках Ту-22М и на старых истребителях СУ. Мирский пришел в армию после окончания аэрокосмического инженерного училища. Ему повезло: вместо того чтобы быть призванным в армию в восемнадцатилетнем возрасте, он стал стипендиантом программы Новой Реиндустриализации.

В училище он получил отличную характеристику, в которой особо отмечались успехи в общественно-политических науках и организаторские способности, и немедленно был назначен на нелегкую должность замполита эскадрильи истребителей в Восточной Германии, но затем его перевели в силы космической обороны, созданные лишь четыре года назад. До перевода он никогда не слышал о них, но такое везение… Ему всегда хотелось быть космонавтом.

Отец Ефремовой был высокопоставленным московским чиновником. Безопасная, с его точки зрения, программа военной подготовки была предпочтительнее общества пользовавшихся дурной славой молодых московских хулиганов. Девушка оказалась очень способной; ее ожидало большое будущее, хотя и не такое, о каком мечтал ее отец.

Они принадлежали к разным кругам, и шансы их случайной встречи были крайне малы. Тем не менее, встреча состоялась.

— Смотри, — сказала Ефремова. — Сегодня он отчетливо виден.

— Да? — Майор сразу же понял, о чем речь.

— Вон там.

Она склонила голову к его плечу и показала на летнее голубое закатное небо, на крохотную светящуюся точку рядом с полной луной.

— Они доберутся туда раньше нас, — с грустью сказала Ефремова. — Впрочем, как всегда.

— Ты пессимистка.

— Интересно, как они его называют, — продолжала она. — Как назовут его, когда долетят туда.

— Наверняка не «Картошкой»! — усмехнулся Мирский.

— Нет, — согласилась Ефремова.

— Когда-нибудь… — начал он, прищурившись, чтобы лучше разглядеть объект.

— Когда-нибудь… что?

— Наверное, придет время, когда мы отнимем его у них.

— Мечтатель, — улыбнулась Ефремова.

На следующей неделе на окраине аэродрома взорвалась барокамера, рассчитанная на двух человек. Ефремова испытывала в ней новый образец скафандра. Она погибла мгновенно. Сначала возникли некоторые опасения по поводу политических последствий этого несчастного случая, но, как оказалось, ее отец повел себя благоразумно. Лучше иметь в семье мученика науки, чем хулигана.

Мирский взял внеочередное увольнение на сутки и провел все это время один в московском парке с тайком привезенной из Югославии бутылкой брэнди, которую он даже не открыл.

Через год майор закончил подготовку и получил повышение. Он уехал из Подлипок и провел две недели в Звездном городке, где посетил музей Юрия Гагарина, ставший теперь чем-то вроде святилища для космонавтов. Оттуда он вылетел на секретный объект в Монголии, а затем… на Луну.

Все это время он не забывал о Картошке. Он знал, что когда-нибудь отправится туда, и притом отнюдь не в качестве советского представителя по программе обмена МКСОК.

Иначе это было бы недостойно его народа.

3. Канун Рождества 2004 года, Санта-Барбара, Калифорния

Патриция Луиза Васкес открыла дверцу машины, отстегивая ремень безопасности. Она торопилась домой на праздник. Психологическое тестирование в Ванденберге в течение последних нескольких дней полностью вымотало ее.

— Подожди, — сказал Пол Лопес. Он положил руку ей на плечо и уставился на приборную доску. Из стереомагнитофона неслась мелодия «Четыре времени года» Вивальди. — Твои старики вряд ли будут рады, если узнают…

— Не беспокойся, — ответила Патриция, откидывая назад прядь темно-коричневых, почти черных, волос. Нижняя часть ее круглого лица была освещена оранжевым светом уличного фонаря, и светло-оливковая кожа казалась розовой. Она изучающе разглядывала Пола, заплетая волосы в две косы. Ее глаза напомнили ему взгляд кошки за мгновение до прыжка.

— Им это понравится, — заметила она, кладя руку на плечо Пола и поглаживая его по щеке. — Ты мой первый приятель — не англосакс.

— Я имею в виду, что мы живем вместе.

— То, чего они не знают, им не может повредить.

— Я как-то неловко себя чувствую. Ты все время говорила, что у тебя старомодные родители.

— Я просто хотела познакомить тебя с ними и показать тебе свой дом.

— Я тоже этого хочу.

— Послушай, на фоне сегодняшних новостей, никого не будет волновать моя девственность. Если мама спросит, насколько серьезны наши отношения, я позволя тебе ответить.

— Великолепно!

Пол скорчил гримасу.

Патриция поднесла его руку ко рту и издала губами неприличный звук, затем открыла дверцу.

— Подожди.

— Что еще?

— Я не… Я имею в виду, ты знаешь, что я люблю тебя.

— Пол…

— Я только…

— Заходи в дом, познакомься с моей семьей. Успокойся. И не надо волноваться.

Они заперли машину и открыли багажник, доставая продукты. Патриция с коробкой в руках направилась по дорожке к дому; в холодном вечернем воздухе из ее рта вырывались клубы пара. Она вытерла ноги о коврик у порога, широко распахнула дверь, придержала ее локтем и крикнула:

— Мама! Это я. И я привела с Пола.

Рита Васкес взяла у дочери коробку и поставила ее на кухонный стол. В свои сорок пять лет она была лишь чуть полновата, но ее одежда явно не соответствовала моде даже с точки зрения равнодушной к таким вещам Патриции.

— Что это, гуманитарная помощь? — спросила Рита, протягивая руки и обнимая дочь.

— Мама, где ты откопала костюм из синтетики? Я не видела таких уже много лет.

— Я нашла его в гараже, в чемодане. Твой отец подарил мне его еще до твоего рождения. Так где Пол?

— Он тоже несет коробки. — Патриция сняла пальто и вдохнула запах тамалес, дымящихся на кукурузных листьях, копченого окорока и сладкого картофельного пирога. — Пахнет, как дома, — заявила она, и мать засияла от радости.

В гостиной стояла алюминиевая елка с еще голыми ветвями — украшение елки в канун Рождества было фамильной традицией, — и ярко горел огонь в газовом камине. Патриция улыбнулась, глядя на знакомые барельефы под карнизом, в виде виноградных гроздьев, и тяжелые деревянные балки под потолком. Здесь она родилась, и куда бы она ни уезжала — неважно, насколько далеко, — это был ее дом.

— Где Джулия и Роберт?

— Роберт сейчас служит в Омахе, — ответила Рита из кухни. — В этом году он не смог приехать.

— О, — разочарованно сказала Патриция, возвращаясь в кухню. — А где папа?

— Смотрит телевизор.

В кухню вошел тяжело нагруженный Пол. Патриция взяла у него одну из коробок и поставила ее на пол рядом с холодильником.

— Мы ожидали встретить здесь целую армию, так что привезли кучу продуктов, — сказала она.

Рита взглянула на содержимое коробок и кивнула.

— Съедим. К нам придут наши соседи, мистер и миссис Ортис, и кузен Энрике со своей новой женой. Значит, это Пол?

— Угу.

Рита крепко обняла Лопеса, с трудом обхватив его спину. Потом взяла обе его руки в свои и отступила на шаг, разглядывая молодого человека. Высокий, стройный, с темными волосами и светлой кожей, Пол выглядел еще более англосаксом, чем другие. Тем не менее, разговаривая с ним, Рита улыбалась. Пол умел держаться с достоинством.

Патриция прошла через холл и прошла в небольшой кабинет, где перед телевизором сидел ее отец. В семье никогда не водились большие деньги, и телевизор у них был двадцатипятилетней давности. На экране во время стереопередач постоянно появлялись радужные помехи.

— Папа! — тихо позвала Патриция, останавливаясь в полутьме позади него.

— Патти!

Из-за высокой спинки кресла показалось лицо Рамона Васкеса с широкой улыбкой под пепельно-серыми усами. Он был частично парализован после инсульта, случившегося три года назад. Патриция присела на диван рядом с отцом.

— Я пригласила к нам Пола, — сказала она. — Жаль, что Джулия на этот раз не приехала.

— Мне тоже. Но ВВС — это ВВС.

Рамон прослужил в авиации двадцать лет, прежде чем уйти в отставку в 1996 году. За исключением Патриции, вся семья имела отношение к самолетам. Джулия познакомилась с Робертом на вечеринке на военно-воздушной базе Марч шесть лет назад.

— Я хочу кое-что сообщить тебе и маме.

— О? Что же? — Стала ли его речь лучше с тех пор как они разговаривали в последний раз? Похоже, что так. Она надеялась, что это так.

Из кухни послышался голос Риты:

— Дочка! Помоги нам с Полом убрать весь этот хлам.

— Что ты смотришь? — спросила Патриция, которой не хотелось уходить.

— Новости.

Комментатор — и его весьма внушительное изображение — рассказывал о Камне. Патриция задержалась, хотя мать позвала ее еще раз.

— В то время, как все новые и новые исследователи отправляются к Камню, общественность и ученые требуют проведения открытого форума. Сегодня, через четыре года после начала объединенных исследований под эгидой НАТО и Еврокосмоса, Камень все так же окутан покровом тайны, и…

Значит, никакие это не новости.

— Требования секретности особенно огорчают русских участников проекта. Тем временем протестующие представители Планетарного общества, Общества Л-5, Друзей Межпланетных Связей и других групп собрались около Белого дома и так называемого Голубого Куба в Саннивейле, Калифорния, выступая против военного вмешательства и требуя предать гласности основные открытия, сделанные в Камне.

На экране появился серьезный, аккуратно подстриженный, строго одетый молодой человек. Он стоял перед Белым домом и говорил, преувеличенно жестикулируя:

— Мы знаем, что это искусственное тело инопланетного происхождения, и мы знаем, что внутри него находятся семь огромных камер. В каждой камере расположен город — необитаемый город, — во всех камерах, кроме седьмой. Там имеется нечто невероятное, нечто такое, что невозможно себе представить.

— Что это, по вашему мнению? — спросил интервьюер.

Молодой человек воздел руки к небу.

— Мы полагаем, они должны рассказать об этом. Что бы это ни было, мы как налогоплательщики имеем право знать!

Комментатор добавил, что представители НАСА и Объединенного космического командования воздержались от комментариев.

Патриция вздохнула и положила руки на плечи Рамона, машинально массируя их.

За обедом Пол внимательно наблюдал за ней, ожидая, когда она найдет подходящий момент, но она молчала, чувствуя себя неуютно в обществе друзей и соседей. Ее новость была предназначена лишь для ближайших родственников, и даже им Патриция не могла сказать всего.

Рита и Рамон, похоже, благосклонно приняли Пола. Это хорошо. В конце концов, они должны узнать об их отношениях, если уже не поняли того, что Патриция и Пол не просто назначают друг другу свидания, но живут вместе — насколько позволяют условия аспирантского общежития.

Столько секретов, предосторожностей… Возможно, родители не будут так шокированы, как она ожидала — или хотела? Ее немного смущала мысль о том, что отец и мать могут считать ее взрослой. Патриция не была с ними столь откровенна, как большинство ее друзей и знакомых.

В конце концов, они с Полом поженятся — в этом она была уверена. Но оба они молоды, и Пол не собирается делать ей предложение, пока не почувствует, что может содержать семью. Или пока Патриция не убедит его, что сможет это делать сама. Но даже после защиты это будет маловероятно еще несколько ближайших лет.

Не считая, конечно, платы, которую она должна получить от группы Джудит Хоффман. Эти деньги пойдут на отдельный страховой счет, пока она не вернется.

Когда посуда была вымыта и все собрались вокруг елки, и принялись наряжать ее, Патриция сделала знак матери, чтобы та вышла на кухню.

— И приведи отца.

Рита помогла Рамону добраться до кухни на костылях, и они расселись вокруг потертого деревянного стола, принадлежавшего семье, по крайней мере, шестьдесят лет.

— Я хочу кое-что вам сказать, — начала Патриция.

— О, madre de Dios, — воскликнула Рита, всплеснув руками, и восторженно улыбнулась.

— Нет, мама, это не по поводу нас с Полом.

Лицо матери застыло, затем расслабилось.

— Так что же?

— На прошлой неделе мне позвонили, — начала Патриция. — Я не могу сказать тебе всего, но мне придется уехать на два-три месяца, может быть, даже больше. Пол знает об этом, но я не могу сказать ему больше, чем только что сказала вам.

В кухню вошел Пол, толкнув качающуюся дверь.

— Кто тебе звонил? — поинтересовался отец.

— Джудит Хоффман.

— Кто это? — спросила Рита.

— Женщина, которую показывали по телевизору? — задал новый вопрос Рамон.

Патриция кивнула.

— Она — советник президента. Мне предложили поработать с ними, и это все, что я могу вам сказать.

— Почему они предложили это именно тебе? — спросила мать.

— Я думаю, они хотят, чтобы она построила машину времени, — улыбнулся Пол.

Каждый раз, когда он говорил это, Патриция приходила в ярость, но сейчас лишь пожала плечами. Она не могла ожидать, что Пол разберется в сути ее работы. Это было понятно очень немногим, и, уж конечно, не ее родителям и друзьям.

— У Пола есть и другие сумасшедшие теории, — бросила Патриция. — Но мои уста на замке.

— Она такая скрытная, — заметил Лопес. — С ней было трудно последние несколько дней.

— Если бы ты не пытался заставить меня говорить!.. — Она притворно вздохнула — в последнее время ей приходилось делать это достаточно часто — и посмотрела на молочно-белый потолок, потом повернулась к отцу. — Это должно быть очень интересно. Непосредственно связаться со мной будет невозможно. Можно писать по этому адресу. — Она пододвинула к себе телефонную книгу и написала данные абонементного ящика.

— Это важно для тебя? — спросила мать.

— Конечно, — ответил за нее Рамон.

Но Патриция этого не знала. Даже сейчас это казалось ей безумием.

Когда гости разошлись, она вытащила Пола на ночную прогулку по окрестностям. В течение получаса они молча шагали мимо уличных фонарей.

— Я вернусь, ты же знаешь, — сказала наконец Патриция.

— Знаю.

— Я должна была показать тебе мой дом, поскольку для меня это очень важно. Рита, Рамон, дом…

— Да.

— Я думаю, что не смогу без них. Я столько времени провела в мире собственных мыслей и то, чем я там занимаюсь, столь непонятно и странно для большинства людей, что если бы у меня не было какого-то центра притяжения, какого-то места, куда можно вернуться, я не смогла бы жить.

— Я понимаю, — сказал Пол. — Очень приятный дом. Мне понравились твои старики.

Патриция остановилась, и они повернулись друг к другу, держась за руки.

— Я рада.

— Я тоже хочу, чтобы у нас с тобой был свой дом, — проговорил он. — Еще одно место, куда мы оба могли бы вернуться.

На лице девушки отразилось столь пылкое чувство, что, казалось, она готова прыгнуть на него.

— У тебя кошачьи глаза, — улыбнулся Пол.

Они повернули обратно и поцеловались на крыльце, прежде чем отправиться пить кофе и какао с корицей в компании ее родителей.

— Подожди, я сейчас, — бросила Патриция, когда они уже собрались ехать обратно в Калтех.

Она прошла через холл к ванной, мимо выпускных фотографий и окантованной страницы с оглавлением из журнала «Физикал ревю», где была опубликована ее первая статья. Она остановилась перед журнальной обложкой и пристально посмотрела на нее. Внезапно Патриции показалось, что сердце ее пропустило один удар, оставив своеобразную пустоту в груди — короткое, почти приятное ощущение падения, полета в никуда, — а потом все пришло в норму.

Она уже ощущала это раньше. Ничего серьезного — просто дуновение холодного ветра в груди, каждый раз, когда Патриция Васкес полностью отдавала себе отчет в том, куда она направляется.

4. 1174 год Путешествия, Аксис Надер

Премьер-министр Аксиса Ильин Таур Ингл стоял в просторном наблюдательном куполе, глядя на Путь, сквозь голубое сияние города, на дороги, ярко освещенные непрерывным движением между воротами. Позади него застыли два официальных фантома и делегат Нексуса Гексамона.

— Вы хорошо знаете Ольми, сер Франко? — изобразил премьер-министр на графоречи.

— Нет, сер Ингл, — ответил делегат, — хотя в Нексусе он известен.

— Три воплощения. На одно больше, чем допускает закон — за выдающиеся заслуги. Ольми — один из наших старейших граждан, все еще сохраняющий материальность, — заметил Ингл. — Загадочная личность. Он давно лишился бы привилегий и отправился на пенсию в Память Города, если бы не был столь полезен Нексусу.

Премьер-министр дал команду распылителю выдать его любимую разновидность тальзита. Туман заполнил куб, окруженный слегка светящимся пурпурным полем. Ингл зашел внутрь и глубоко вдохнул.

Фантомы не шевелились; их изображения не двигались без вызова и существовали лишь для того, чтобы подтвердить, что личности, находящиеся в Памяти Города, сейчас видят и слышат все происходящее.

— Он, кажется, из надеритов? — сказал материализованный помощник.

— Да. — Премьер кивнул. — Но он служит Гексамону независимо от того, кто находится у власти, и у меня нет оснований сомневаться в его лояльности. Крайне необычный человек. Он пережил великие перемены, великие страдания. Я помню его по событиям на отметке один и три экс девять. Ольми руководил там нашим наступлением на джартов. Но здесь он будет гораздо полезенее. Он — один из тех, на кого мы должны возложить эту миссию. Аксис Надер не может не согласиться с этим или обвинить нас в партизанских действиях; доклады, которые поступали от него, всегда отличались подробностью и точностью. Сообщите президенту, что мы понимаем задачу и потому посылаем Ольми.

— Да, сер Ингл.

— Я полагаю, фантомы получили ответы на свои вопросы?

— Мы слушаем, — сказал один из фантомов. Другой не пошевелился.

— Прекрасно. Теперь я намерен встретиться с сером Ольми.

Фантомы исчезли. Делегат Франко вышел, дотронувшись пальцем до ожерелья и создав над левым плечом флаг официальной службы.

Премьер-министр выключил поле, и помещение заполнилось тальзитом. Запах был своеобразным — резким, как старое вино. Вошел Ольми.

Он тихо приблизился, не желая прерывать состояние задумчивости, в котором находился Ингл.

— Входите, сер Ольми, — сказал Премьер-министр, поворачиваясь к Ольми, поднимавшемуся по ступеням платформы. — Сегодня вы хорошо выглядите.

— Вы тоже, сер.

— Да. Жена в последний раз устроила мне прекрасную чистку памяти, стерев кучу неприятностей из двадцатого года моей жизни. Это был не слишком удачный год, и, забыв его, я испытал облегчение.

— Прекрасно, сер.

— Когда вы женитесь, Ольми?

— Когда найду женщину, которая сможет стереть двадцать первый год моего первого воплощения.

Ингл добродушно рассмеялся.

— Я слышал, вы поддерживаете теплые отношения в Аксис Надере с… Как ее зовут?

— Сули Рам Кикура.

— Да, конечно… Она в свое время активно сглаживала конфликт между горячими головами Нексуса и фракцией Корженовского, верно?

— Мы редко говорили на эту тему.

Премьер глубоко вздохнул и сосредоточенно уставился на платформу.

— Значит, так. Вам предстоит трудная миссия.

— Рад служить Гексамону.

— На сей раз вряд ли. Это не обычное расследование по поводу контробандной торговли через ворота. Каждые несколько десятилетий мы посылаем кого-нибудь на Пушинку, чтобы проверить, как там обстоят дела. На сей раз это вдвойне необходимо. На Пушинке появились обитатели.

— Кто-то пересек Запретную Зону?

— Нет. Еще загадочнее. Никто не проходил через наши посты у первого барьера. Видимо, они каким-то образом проникли туда извне; что еще более удивительно — это люди. Их немного, но они организованы. Бесполезно рассуждать о том, откуда они взялись — информация слишком противоречива. У вас, конечно, будут все необходимые полномочия и средства передвижения. Об остальном вам сообщит сер Алголи. Ясно?

Ольми кивнул.

— Хорошо. — Ингл перегнулся через ограждение и взглянул на простиравшуюся в двадцати километрах под ним поверхность, где бурлил водоворот света. — Похоже, у этих ворот затор. Время такое — сплошные беспокойства. Месяц Добрых Людей. — Он повернулся к Ольми. — Желаю успеха. Или, как говорили древние, да будут благосклонны к тебе Звезда, Судьба и Сила Духа.

— Спасибо, сер.

Ольми сошел с платформы и покинул купол. Поднявшись на лифте вдоль длинного узкого пилона в Центральный Город, он начал приводить дела в порядок перед длительной отлучкой.

Новое назначение было привилегией. Возвращаться на Пушинку запрещалось, если только этого не требовал Нексус. Ольми не был там больше четырехсот лет.

С другой стороны, конечно, это могло стать очень опасной миссией — особенно учитывая столь противоречивую информацию. Он мог бы увеличить вероятность успеха, взяв с собой франта.

Если на Пушинке были люди, и не ренегаты из Города — а это наиболее правдоподобное объяснение, — то откуда же они появились?

Это не давало ему покоя.

Глава 1

Апрель 2005 года

На первом этапе путешествия — в пассажирском салоне шаттла — Патриция Васкес видела окутанный туманом диск Земли на экране монитора. А чуть раньше установленные снаружи камеры показали ей механических чудовищ, передававших огромный груз в поджидающие руки ОТМ — орбитального транспортного модуля. Это напоминало двух пауков с упакованной в кокон мухой. Операция заняла около часа, и захватывающее зрелище отвлекло ее от мыслей о том, где и зачем она оказалась.

Когда подошла ее очередь и она облачилась в «пузырь», чтобы преодолеть десять метров до шлюза ОТМ, ей с трудом удавалось сохранять спокойствие. Пузырь был сделан из прозрачного пластика, так что Патриция не страдала от клаустрофобии. Скорее, даже наоборот. Она ощущала бесконечную черноту за пределами корабля, хотя и не могла разглядеть звезды — их затмевало сияние Земли и ярко освещенная поверхность ОТМ, цепочки цилиндров, шаров и призм, соединенных алюминиевыми балками.

Экипаж модуля, состоявший из трех мужчин и двух женщин, тепло приветствовал девушку в узком туннеле, когда она «вылупилась» из оболочки. Затем ее проводили к креслу, расположенному прямо за местами команды. Эта позиция давала хороший и ясный обзор, и она могла видеть отчетливые точки звезд.

Теперь, когда космос был прямо перед Патрицией и их не разделял экран монитора, казалось, что она находится в бесконечном усыпанном звездами зале. Она чувствовала себя так, словно могла войти туда и заблудиться среди созвездий.

На Патриции все еще был черный комбинезон, который ей выдали во Флориде всего шесть часов назад. Она чувствовала себя грязной; волосы, даже туго стянутые, торчали раздражающими клоками. Ей казалось, будто она ощущает запах собственного беспокойства.

Экипаж плавал вокруг, заканчивая последние проверки и вводя необходимые данные в компьютер. Патриция разглядывала разноцветные комбинезоны — красный и голубой у женщин, зеленый, черный и серый у мужчин — и лениво размышляла, кто из них кому подчиняется и кто кем командует. Субординация никак не проявлялась ни в голосе, ни в манере поведения, словно экипаж состоял из гражданских лиц. Но это было не так.

ОТМ был военным транспортном, соответствовующим ограничениям, введенным после Малой Гибели. Один из десятков новых кораблей, построенных на земной орбите после появления Камня, он существенно отличался от транспортов, обслуживавших орбитальные защитные платформы Объединенных космических сил. Он был крупнее и мог летать на значительно большие расстояния; в соответствии с договором, ОТМ не мог доставлять грузы на орбитальные защитные платформы.

— Стартуем через три минуты, — объявила один из пилотов, блондинка, имя которой Патриция уже забыла. Она коснулась плеча девушки и улыбнулась. — Примерно полчаса здесь будет твориться нечто неописуемое. Если вам нужно выпить воды или воспользоваться туалетом, самое время сделать это сейчас.

Патриция покачала головой и улыбнулась в ответ.

— Я прекрасно себя чувствую.

— Хорошо. Девственница?

Патриция изумленно уставилась на нее.

— Она имеет в виду первый полет, — пояснила вторая женщина.

Патриция вспомнила ее имя — Рита, как и у ее матери.

— Конечно, — подтвердила Патриция. — Иначе я не сидела бы здесь, словно корова на бойне?

Блондинка рассмеялась. Пилот — Джеймс или Джек, — с прекрасными зелеными глазами, оглянулся и посмотрел.

— Не волнуйтесь, Патриция, — успокаивающе сказал он.

Их профессиональная уверенность слегка пугала. Это были опытные космонавты, работавшие ранее на околоземных орбитальных платформах, а теперь обслуживающие рейсы между Землей, Луной и Камнем. Она же была всего лишь молодой женщиной, только-только закончившей аспирантуру, и никогда прежде не покидала даже штат Калифорния — до того, как отправилась во Флориду, на космодром Кеннеди.

Интересно, думала она, что сейчас делают отец и мать у себя дома в Санта-Барбаре? Где, они предполагают, может быть их дочь? Патриция попрощалась с родителями всего неделю назад, и у нее до сих пор сжималось сердце при воспоминании о последних минутах, проведенных с Полом. Его письма дойдут до нее — это было гарантировано, — но что она сможет ответить? Скорее всего, ничего. А ей предстояло провести в космосе, как минимум, два месяца.

Она прислушалась к гудению механизмов ОТМ. Работали топливные насосы, послышались таинственные звуки, похожие на бульканье, словно большие водяные пузыри всплывали позади пассажирского салона. Затем — резкое завывание двигателей, уносящих транспортный модуль прочь от шаттла.

Они начали вращаться вокруг оси, совпадающей с центром грузового кокона, закрепленного на запасном шестиугольном резервуаре с горючим. ОТМ рванулся вперед с ускорением, которое придал ему первый импульс двигателя. Блондинка, не успевшая сесть в кресло, приземлилась на ноги у задней переборки, спружинила коленями и закончила вводить команды в процессор.

Затем все пристегнули ремни.

Второй импульс последовал через пятнадцать минут. Патриция закрыла глаза, поудобнее устроилась в кресле и решила поработать над проблемой, отложенной более двух недель назад. На начальном этапе работы она вполне могла обходиться без бумаги. Сейчас в ее голове проплывали символы, разделенные знаками, изобретенными Патриция, когда ей было десять лет. Музыки не было — обычно во время работы она слушала Вивальди или Моцарта — но, тем не менее, она начала погружаться в море абстракций. Рука потянулась к дискам и плейеру, лежавшим в сумочке.

Несколько минут спустя Патриция открыла глаза. Все сидели на своих местах, внимательно глядя на приборы. Она попыталась задремать, но, прежде чем заснуть, вновь поставила перед собой Большой Вопрос:

Почему именно она была выбрана из списка математиков который километровой длины? То, что она получила премию Филдса, не являлось серьезной причиной; многие превосходили ее и опытом, и известностью…

Хоффман ничего, собственно, не объясняла. Вот, что она сказала: «Вы отправляетесь на Камень. Все, что вы должны знать, находится там, и информация эта секретна, так что я не имею права передавать вам документы на Земле. Вам многое предстоит узнать, и я уверена, что для такого ума, как ваш, это будет великолепное развлечение».

Насколько было известно Патриции, ее опыт был ни при чем, и это ее вполне устраивало.

Она не сомневалась в своих способностях. Но сам факт, что выбрали именно ее, что о ней знали (как там звучала тема ее диссертации? «Геодезия негравитационных искривлений n-пространственных относительных систем: подход к суперпространственной визуализации и распределение вероятностей»), лишь усиливал ее тревогу.

Шесть лет назад профессор математики в Стэнфорде сказал Патриции, что единственными, кто в состоянии в полной мере оценить ее работу, являются лишь боги или инопланетяне.

В полудреме, когда куда-то уплыли шум модуля и неприятное ощущение в желудке, она думала о Камне. Власти не препятствовали возникновению дискуссий вокруг этой проблемы, но и не поддерживали их. Русские, которых допустили на Камень лишь в прошлом году, тщательно скрывали, что увидели там их исследователи.

Астрономы-любители и немногие гражданские специалисты, не участвующие в проекте отмечали наличие трех правильных полос, опоясывающих Камень параллельно экватору, и странных углублений на каждом из полюсов, словно он был выточен на токарном станке. В итоге все знали, что это крупная сенсация, возможно, величайшая сенсация всех времен. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Пол, сопоставив несколько странных фактов, сказал Патриции, что, по его мнению, она летит на Камень. «Ты слишком умна, чтобы отправиться куда-либо еще», — заметил он.

Боги и инопланетяне.

Ей все же удалось заснуть. Проснувшись, она на короткое время увидела Камень, когда ОТМ разворачивался перед посадкой. Он был очень похож на фотографии, которые она много раз видела в газетах и журналах — по форме напоминающий фасолину, густо покрытый кратерами между опоясывающими его искусственными каналами. Девяносто один километр в диаметре в самом широком месте, двести девяносто два километра в длину. Скала, никель, железо и много чего другого.

— Мы приближаемся к южному полюсу, — сообщила блондинка, поворачиваясь к Патриции. — Сейчас — небольшая лекция, на тот случай, если вас еще не просветили. Так сказать, слепой ведет слепого. — Она бросила многозначительный взгляд на своих коллег. — Прежде всего, несколько цифр и фактов, важных для навигаторов. Обратите внимание, что Камень вращается вокруг длинной оси. Ничего удивительного — все об этом знают, — но он совершает полный оборот за семь минут или около того…

— Каждые шесть целых восемьсот двадцать четыре тысячных минуты, — уточнил Джеймс или Джек.

— Это означает, — невозмутимо продолжала блондинка, — что все не закрепленое на поверхности сразу же улетит оттуда на хорошей скорости, так что сесть там мы не можем. Нам придется пройти через полюс.

— Там внутри что-то есть? — спросила Патриция.

— Там внутри есть много чего, если они сохраняют все — и всех, — доставленных нами за последние несколько лет, — сообщил Джеймс или Джек.

— Камень имеет такое же альбедо, как и любой кремниевый астероид. Вероятно, таковым он и был когда-то. А вот и южный полюс.

Посреди большого полярного кратера находилось углубление — судя по размерам самого Камня, довольно маленькое, не более километра в глубину и трех-четырех километров в ширину.

Вращение Камня было отчетливо заметно. Когда ОТМ начал приближаться к нему по оси, кратер вырос и стали различимы детали. Почти без удивления Патриция обнаружила, что дно углубления выложено мелкими шестиугольниками, словно пчелиные соты.

В центре виднелось круглое черное пятно, примерно, ста метров в диаметре. Отверстие. Вход. Оно росло, но оставалось столь же интенсивно черным.

ОТМ скользнул внутрь.

— Нам придется задержаться на пять минут, пока вращающийся стыковочный узел не наберет нужную скорость, — пояснил Джеймс или Джек.

— Это сделали мы? — неуверенно спросила Патриция. — Всего за пять лет?

— Нет, дорогая моя, — сказала блондинка. — Это уже было здесь. Я уверена, вы слышали о том, что Камень внутри пуст в нем семь камер. У нас тут изрядное количество персонала и тысячи тонн оборудования. Они занимаются Бог знает чем и находят такие вещи, что мы многое отдали бы ради того, чтобы их увидеть, уж поверьте. Но больше мы ничего не знаем, и нам приказано не распространять слухи. Однако вам это ни к чему.

— Мы принимаем стыковочный сигнал в течение семи минут, — объявил Джеймс или Джек. — Через несколько секунд будет прямая связь.

Послышался мелодичный сигнал вызова.

— ОТМ три-семь, — произнес спокойный мужской голос. — Стыковочный узел вращается в рабочем режиме. Двигайтесь вперед со скоростью одна десятая метра в секунду.

Рита щелкнула переключателем, и вспыхнули прожектора ОТМ, частично осветив внутренность серого цилиндра, внутри которого находился модуль. Впереди появились четыре ряда огней, слегка покачивающихся вперед и назад, пока регулировалась скорость вращения стыковочного узла.

— Поехали.

— ОТМ медленно двинулся вперед.

Патриция кивнула и зажала руки между коленями. Последовал едва различимый толчок — заработали двигатели ОТМ, — затем корабль остановился. Впереди открылся люк, и из него выплыли три человека в скафандрах с кабелями в руках. Пользуясь ранцевыми двигателями, они облетели модуль и закрепили его.

— Вы пришвартовались, ОТМ три-семь, — сообщил голос по радио несколько минут спустя. — Добро пожаловать на Камень.

— Спасибо, — сказал Джеймс или Джек. — У нас большой и ценный груз. Обращайтесь с ним поаккуратнее.

— Импортный или местный?

— Местный. Лучших калифорнийских сортов.

Патриция не знала, говорят они о вине или о ней, но была слишком взволнована, чтобы спросить.

— Понял вас.

— Посвятите нас в какие-нибудь новые тайны, проводник. — попросила блондинка.

— Мои люди хотят получить груз через пять минут.

— Время пошло.

— Новые тайны? Посмотрим. Почему ворон похож на грифельную доску?

— Ублюдок. Я подумаю, — бросил Джеймс или Джек. Он отключил связь и взлетел над креслом, чтобы помочь Патриции отстегнуть ремни. — Они тут все держат язык за зубами, — сообщил он, ведя ее к выходу. — Оставляю вас на их милость. И обещайте нам когда-нибудь — обещаете? — Он отечески похлопал ее по плечу. — Когда все здесь образуется, и мы соберемся в баре в Саусалито… — Он улыбнулся, представив себе всю нелепость этой картины. — Расскажите нам, что, черт побери, здесь стряслось, шаг за шагом? Мы будем наслаждаться этим всю оставшуюся жизнь.

— Почему вы думаете, что мне об этом расскажут? — спросила Патриция.

— Вы разве не знаете? — Рита присоединилась к ним у люка. — Вам даны неограниченные полномочия. Ваша задача — спасти их коллективную шкуру.

Патриция забралась в переходной пузырь, и люк за ней закрыли. Глядя в иллюминатор, она видела любопытство на лицах оставшихся. Шлюзовая камера открылась, и появились два человека в скафандрах, которые извлекли пузырь из ОТМ. Ее передали из рук в руки через круглое отверстие в темно-серой поверхности стыковочного узла.

Глава 2

На расстоянии двадцати пяти километров от оси вращение Камня создавало силу тяжести в шесть десятых земной. Гарри Лэньер ежедневно пользовался этим для гимнастических упражнений, которые были бы сложны или просто невозможны на Земле. Он раскачивался вперед и назад, с силой выдыхая воздух, и взлетал над брусьями и ямой с великолепным белым песком. Вертеться и переворачиваться было легко — нужен был только замах ногами.

Эта разминка освобождала его мозг от каких-либо мыслей — по крайней мере, на несколько минут — и вновь возвращала к тем дням, когда он был чемпионом колледжа по гимнастике.

Первая камера Камня в поперечном сечении напоминала короткий толстый цилиндр диаметром в пятьдесят километров и длиной в тридцать. Поскольку каждая из первых шести камер Камня была шире в диаметре, чем по длине, они напоминали глубокие долины. Их иногда так и называли.

Лэньер на секунду замер, вытянув пальцы ног, и посмотрел вверх на плазменную трубку. Кольца света проходили сквозь ионизированный газ, немногим более плотный, чем почти идеальный вакуум вокруг, и проносились по оси от одной стены камеры к другой с такой скоростью, что глаз воспринимал их движение как непрерывный прозрачный светящийся луч или трубку. Плазменная трубка — и ее продолжения в других камерах — освещала внутренности Камня и делала это в течение двенадцати столетий с небольшим.

Лэньер спрыгнул на песок и вытер руки о трусы. Он посвящал гимнастике около часа — не больше, — как только предоставлялась такая возможность, что случалось нечасто. Его мускулы ощущали недостаток силы тяжести, но, по крайней мере, он привык к разреженному воздуху.

Гарри провел рукой по коротко подстриженным темным волосам, слегка встряхивая ногами, чтобы остудить их.

Вскоре ему предстояло снова вернуться в небольшой кабинет административного корпуса, снова составлять списки материалов для разнообразных экспериментов, наблюдать за тем, как сменяются научные группы в пяти тесных лабораториях, распределять оборудование и время центрального процессора… Снова к блокам памяти и информации, поступающим из второй и третьей камер…

И снова — к постоянным перебранкам на темы секретности, к постоянным жалобам русской группы на ограниченный доступ к информации.

Лэньер закрыл глаза. Со всем этим он был в состоянии справиться. Хоффман как-то раз назвала его прирожденным администратором, и он в этом не сомневался — умение руководить людьми, в особенности умными, способными людьми, было у него в крови.

Но ему предстояло вернуться и к маленькой фигурке в верхнем ящике стола. Для него эта фигурка символизировала все, что было связано с Камнем.

Это было выполненное с большим искусством трехмерное изображение человека, заключенное в хрустальном кубе. У основания куба, высота которого не превышала двенадцати сантиметров, аккуратными округлыми буквами было выгравировано имя: КОНРАД КОРЖЕНОВСКИЙ.

Корженовский был главным инженером Камня — шестьсот лет назад.

Здесь начиналось то знание — Лэньер думал о нем как о Библиотечном Звере, угрожающем пожрать его, — которое каждый день отбирало частицу его сущности, приближая его, в некотором роде, к кризису личности. И ничего нельзя было поделать с тем, что знали только он и еще десять человек. Скоро должна прибыть одиннадцатая.

Лэньеру стало жаль ее.

Гимнастические снаряды находились в пятистах метрах от научного комплекса, на полпути между ним и барьером из колючей проволоки, обозначавшим границу, которую никто не мог пересечь без сопровождения и без зеленого значка.

Поверхность долины была покрыта мягкой, сыпучей почвой, не пыльной, хотя и сухой. Кое-где росли островки травы, но по большей части первая камера была бесплодной.

Сам научный комплекс — один из двух в первой камере — напоминал древнеримский военный лагерь с земляным валом и неглубоким сухим рвом, окружающим здания. На столбах, установленных по верху вала через каждые пять метров, имелись электронные датчики. Все эти предосторожности вели свое начало с тех времен, когда вполне разумно было предполагать, что в камерах все еще могут находиться обитатели Камня и что они могут представлять определенную опасность. В силу привычки — а также ввиду того, что подобная возможность никогда не могла полностью исключаться — предосторожности сохранялись.

Лэньер прошел по солидному деревянному мосту, перекинутому через ров, и поднялся по ступеням на земляной вал, помахав своей карточкой перед одним из датчиков.

Пройдя мужского и женского бунгало, он вошел в административный корпус, мимоходом постучав пальцем по столу Энн Блейкли и помахав ей. Энн была его секретаршей и помощником уже более года. Она повернулась на стуле, подхватив блокнот.

— Гарри…

Он покачал головой, не глядя на нее, и начал подниматься по лестнице.

— Еще пять минут.

На втором этаже Лэньер вставил карточку в щель на двери своего кабинета, прижал большой палец к небольшой пластинке и вошел. Дверь автоматически захлопнулась за ним. Он снял спортивные трусы и рубашку, переодевшись в голубой комбинезон научной команды.

Кабинет был обставлен со всей возможной аккуратностью, но в нем все же ощущался некоторый беспорядок. Небольшой стол, сделанный из перегородок контейнеров ОТМ, стоял рядом с хромированными ящиками, заполненными бумажными рулонами. Узкая полка с книгами соседствовала со стеллажами для блоков памяти, закрытыми прочными пластиковыми панелями. На стенах висели карты и диаграммы.

Широкое окно выходило на строения научного комплекса. На севере, на фоне безжизненной долины, покрытой песком, грязью и чахлой растительностью, неясно вырисовывались очертания далекого купола.

Гарри сел в легкое директорское кресло и положил ноги на подоконник. Его темные глаза, окруженные усталыми морщинами, глядели на далекую точку, где плазменная трубка пересекалась с куполом. Из-за рассеянного свечения трудно было разглядеть стометровое отверстие, которое вело во вторую камеру. Отверстие находилось в пяти километрах над атмосферой.

Через две минуты его личное время закончится. Он привел в порядок блоки памяти и электронные блокноты, просмотрел график дня, мысленно готовя себя к работе.

Под одним из ногтей была грязь. Гарри вычистил ее другим ногтем.

Если бы он только мог объяснить самые простые вещи — фигурку, колючую проволоку барьера, дерево, из которого сделан мост — все бы встало на свои места.

Камень мог бы объяснить все сам.

Единственное же объяснение, которое имелось сейчас, было слишком невероятным для того, чтобы считаться разумным.

Загудел зуммер интеркома.

— Да, Энн.

— Вы уже при исполнении, Гарри?

— Теперь — да.

— К нам приближается ОТМ.

— Наша спасительница?

— Полагаю, что да.

Хоффман сказала, что эта девушка — крайне важная персона, а слово Советника было одним из немногих, с чем Лэньер чувствовал необходимость считаться. За четыре года, прошедших с той вечеринки, он многое узнал о мировой политике и о том, как нации справляются с кризисами. Он осознал, насколько действительно неординарным человеком была Хоффман. Способная и с невероятной интуицией.

Но на той вечеринке она была абсолютно не права в одном: появление Камня не сигнализировало о прибытии инопланетян, во всяком случае — не в прямом смысле этого слова.

Гарри взял два блока памяти и процессор.

— Что-нибудь еще? — спросил он, стоя у стола Блейкли.

— Входящие и исходящие. — Энн протянула пачку сообщений.

Вдоль почти вертикального склона купола всегда дул мягкий холодный ветерок. Иногда падал снег, скапливаясь сугробами у железо-никелевых стен. Вход в лифт — идеальная полукруглая дуга — был, как и все туннели, служебные ходы и сважены, проложен в толще астероида с помощью мощных лазерных излучателей. Стены небольшого зала были гладко отполированы и протравлены кислотой, благодаря чему обнажились прекрасные треугольные узоры Видманштеттена, испещренные мелкими каменными вкраплениями.

Лифт представлял собой цилиндр размерами десять метров в диаметре и пять в высоту и использовался как для персонала, так и для грузов. По периметру шли поручни, а в полу имелись скобы для крепления груза. Наклонный туннель вел к скважине, выходящей на поверхность. По мере того как лифт поднимался, уменьшалась центробежная силау вращения Камня. Вблизи скважины сила тяжести составляла лишь одну десятую процента земной.

Путешествие заняло десять минут. Лифт мягко сбавил скорость и остановился; его противоположный выход вел в заполненный воздухом туннель.

С помощью электрической тележки, одной из двух десятков привезенных с Земли, Лэньер преодолел большую часть оставшегося пути по магнитному рельсу.

Тележка остановилась, и последние метры он проплыл, держась за направляющие канаты.

Первые причаливания в скважине были делом непростым. В то время еще не было соответствующих мощностей для вращения входных камер и достаточного освещения. Пилоты ОТМ раз за разом демонстрировали свое искусство. Первые исследователи в скафандрах проявляли немалую смелость, покидая корабль и приближаясь к стенам скважины, вращавшейся со скоростью три четверти метра в секунду. Сейчас, когда механизмы входной камеры были отремонтированы и вновь приведены в действие, процесс причаливания стал намного легче.

Три посадочных дока были достаточно просто устроены и вполне эффективны. Цилиндры внутри скважин вращались сами, чтобы скомпенсировать вращение Камня, разгоняясь, словно ротор гигантского электродвигателя. Один инженер управлял всеми доками, открывая и закрывая люки, координируя высадку пассажиров и разгрузку грузов.

Зона вокруг скважины была хорошо оборудована; ее заполняли склады и ремонтные мастерские. Здесь грузы проверялись, переупаковывались и либо доставлялись с помощью лифтов вниз, в долину, либо отправлялись по оси к следующей скважине, в очередную камеру.

Руководитель инженерной группы, Лоренс Хайнеман разговаривал с хрупкой темноволосой девушкой, когда Лэньер вплыл в первый док. Они стояли в широком световом овале, держась за канаты, и смотрели, как отодвигается большая герметичная дверь, открывая кокон с грузом ОТМ, покоящийся на перекладинах. На его фоне они казались карликами.

Хайнеман, невысокий коротко остриженный специалист по аэрокосмической технике из Флориды, широко улыбался и размахивал руками, что-то объясняя девушке. Когда Лэньер приблизился к ним, Хайнеман повернулся, протянул руку и слегка поклонился.

— Патриция, это Гарри Лэньер, можно сказать, наш гражданский босс. Гарри, это мисс Патриция Луиза Васкес. — Он покачал головой и восторженно выдохнул: — Уфф!

Лэньер пожал руку Патриции. Она была маленькой и своей хрупкостью вызывала симпатию. Круглое лицо, шелковистые темно-каштановые волосы, тонкие запястья, узкие ноги, слишком широкие бедра. Совершенно непрактичная внешность, подумал он. Глаза девушки были большими и круглыми, столь же черными, как и его собственные, нос — маленьким и острым; губы плотно сжаты. Она выглядела испуганной.

— Очень приятно, — улыбнулся Лэньер. — Ларри, что ты успел ей рассказать?

Хайнеман уклонился от ответа, широко улыбнувшись.

— Патриция, у меня пока что голубой значок — а вы я слышал, получите зеленый. Гарри опасается, что вы могли услышать от меня всякие невежественные предположения человека, болтающегося возле оси. Клянусь, я не сказал ничего лишнего. — Он поднял правую руку и приложил левую к груди. — Гарри, я читал некоторые статьи этой леди в математических и физических журналах. Просто фантастика.

Однако на его лице был ясно выражен вопрос, который Лэньер понял однозначно: «Что, черт побери, она здесь делает?»

— Об этом я тоже наслышан. — Он показал на кокон. — Что там?

— Наконец-то мой допуск к зеленому значку, наконец-то, — пояснил Хайнеман. — Судя по ярлыкам, это трубоход. А АВВП прибудет на следующем ОТМ, через несколько часов.

— Тогда давай распакуем его и посмотрим, что надо доделать.

— Ладно. Рад был с вами познакомиться, Патриция. — Хайнеман собрался было уходить, но внезапно остановился и обернулся с озадаченным выражением. — То, о чем вы пишете, для меня, скорее, хобби; это — за пределами моей специальности. — Он с надеждой поднял брови. — Может быть, мы все-таки сможем поговорить позже, когда я получу свой зеленый значок?

Патриция улыбнулась и кивнула. Мужчины и женщины в серых комбинезонах уже собирались вокруг кокона, словно муравьи, ухаживающие за маткой. Хайнеман присоединился к ним, отдавая распоряжения.

— Мисс Васкес… — начал Лэньер.

— Можно просто Патриция. Я не люблю официально.

— Я тоже — по мере возможности. Я — координатор научной команды.

— Мистер Хайнеман сказал мне. У меня столько вопросов!.. Мистер Лэньер, Гарри, это на самом деле космический корабль, звездолет — вся эта штука?

— Патриция взмахнула рукой, вследствие чего ноги ее сразу же оторвались от палубы.

— Да, — подтвердил он, испытывая знакомое своеобразное удовлетворение. Несмотря на то, что Камень за последние несколько лет почти свел его с ума своими бесконечными сюрпризами и потрясениями, он продолжал в немалой степени любить его.

— Откуда он взялся?

Лэньер поднял руки и покачал головой. Васкес внезапно заметила, сколь усталым он выглядел, и несколько умерила свой пыл.

— Прежде всего, я уверен, вы хотите отдохнуть и помыться. В долине — на поверхности камеры — у нас имеются все удобства. Потом вы можете посетить кафетерий, познакомиться с учеными из нашей команды, поговорить с ними. Всему свое время.

Васкес внимательно разглядывала Гарри. Взгляд ее показался ему не слишком доброжелательным, даже агрессивным.

— Что-то не так? — Лэньер приподнял брови и посмотрел в сторону. — У нас есть название для того, что происходит здесь с человеком. Мы называем это — окаменение. Я просто немного окаменел, вот и все.

Она посмотрела вокруг и поэкспериментировала с центробежной силой, легким толчком пальца ноги подбросив себя вверх.

— Здесь все выглядит так знакомо! — заметила она. — Я ожидала увидеть таинственный артефакт инопланетного происхождения, но почти все знакомо, словно он построен на Земле, нами самими.

— Ну, — сказал Лэньер, — Хайнеман и его люди основательно здесь потрудились. Но не будем торопиться. Если вы последуете за мной, мы спустимся в первую камеру. Держитесь за канаты. И, если Ларри вам этого уже не сказал, добро пожаловать на Камень.

Глава 3

Патриция лежала на надувном матрасе, не шевелясь, чтобы не скрипели синтетические простыни о винил. Окутанная темнотой, она находилась в тепле и чистоте, была сыта — еда в кафетерии была более чем съедобной — и теперь лежала усталая, но заснуть не могла. Перед ее мысленным взором все еще вставали недавние впечатления.

Поверхность камеры тридцатикилометровой ширины — испещренный серыми и коричневыми пятнами ландшафт, ограниченный с каждой стороны бесстрастным камнем и металлическими стенами, пронизанными светящейся плазменной трубкой.

Она наблюдала своеобразную картину, стоя у входа в лифт на нулевом уровне и глядя на необъятный ландшафт вокруг, выглядевший плоским и нормальным, словно пустыня в светлый облачный день. Однако при взгляде в любую сторону — как по направлению вращения, так и против него — отчетливо видна была кривая. Патриции казалось, что она стоит под широким арочным мостом, перекинутым через яркую молочную реку плазменной трубки над головой. Прямо на севере поверхность изгибалась вверх, следуя очертаниям круглого купола. Наверху все выглядело искаженным, словно виднелось сквозь объектив «рыбий глаз» — поверхность камеры замыкалась в кольцо вокруг плазменной трубки.

Механизмы Камня все еще действовали, хотя его камеры опустели много столетий назад.

Лэньер не отвечал на многие ее вопросы, говоря Патриции, что она все увидит «в процессе», шаг за шагом. «Иначе, — сказал он, — вы не поверите в то, что мы вам расскажем». Это не было лишено смысла, но она все еще пребывала в растерянности. В чем, собственно, заключалась тайна? Камень производил величественное и потрясающее впечатление, но в нем не было ничего такого — насколько она могла судить, — что могло бы возбудить ее профессиональный интерес. Самая обычная физика, хотя и весьма совершенная.

Действительно, все было просто. Возьмем большой астероид, камень с железо-никелевым ядром — миллионолетний осколок первобытного планетного вещества — и запустим его на орбиту. Выдолбим внутри семь камер, соединенных вдоль оси скважинами, затем в оставшемся объеме проделаем сеть туннелей, транспортных путей, складских помещений и лифтов. Возьмем дополнительно несколько углеродных и ледяных астероидов и начнем транспортировать их составляющие в камеры. Отправим Камень в глубокий космос, и — вуаля!

Камень.

Пока что она узнала немногое. Камеры соединялись туннелями, проложенными в толще астероида. Многие туннели были частью развитой транспортной системы. В то время, когда Камень был обитаемым, первая камера выполняла роль вспомогательной и складской зоны. Седьмая, вероятно, использовалась для подобной же цели, что было логично — внешние камеры, кроме всего прочего, являлись буферами, предохранявшими от повреждений относительно тонкие концы астероида. Толщина стенки в некоторых местах составляла там лишь несколько километров.

Но с седьмой камерой было связано и нечто необычное. Патриция чувствовала это по голосу Лэньера и понимала по выражению лиц тех, с кем познакомилась в кафетерии. И кроме того, носились слухи еще на Земле…

Так или иначе, седьмая камера отличалась от остальных, и это было крайне важно.

Пока что она познакомилась с пятью учеными, и, с тремя из них — в кафетерии: со специалистом по формированию астероидов Робертом Смитом, высоким, худым, рыжеволосым, с чуть раскосыми глазами, из-за которых он выглядел грустным; с Хуа Линем, стройным красивым главой китайской команды, специалистом по физике плазмы, проводившим большую часть времени у южной полярной скважины, и Ленорой Кэрролсон, круглолицей пятидесятилетней блондинкой с неизменно дружелюбным, сочувственным выражением лица, глаза которой с тяжелыми веками были окружены улыбчивыми морщинками.

Кэрролсон отнеслась к Патриции с материнской заботой. Той потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что это та самая Ленора Кэрролсон, лауреат Нобелевской премии, женщина-астрофизик, открывшая и частично объяснившая эффект жемчужных звезд восемь лет назад.

Кэрролсон поняла намек Лэньера на то, что ее задача — познакомить Патрицию с женским бунгало. Оно располагалось в длинном казарменного вида здании нав севере камеры. Комнаты были маленькими и скромными, но по-своему комфортабельными, несмотря на легкость и компактность мебели. В комнате отдыха Кэрролсон представила ее двум другим астрономам, Дженис Полк и Берил Уоллес. Обе — из Эбелл-Эррэй в Неваде. Они сидели, развалившись в креслах, которые, казалось, были собраны из металлолома в школьной мастерской. Полк больше напоминала манекенщицу, чем астронома — в представлении Патриции. Даже в комбинезоне ощущалась ее холодная, отстраненная красота, а выражение лица было не столько неодобрительным, сколько скептическим. Уоллес была достаточно привлекательна, но имела около двадцати фунтов лишнего веса. Казалось, ее что-то беспокоило.

Кэрролсон показала на список, висящий возле входной двери.

— В научной команде тридцать женщин и шестьдесят мужчин. Две супружеские пары, четверо помолвленных…

— Пять, — быстро добавила Патриция.

— И шесть замужних, но с мужьями на Земле. Я — одна из них. Это означает слабую надежду на успех для одиноких мужчин. Но, помолвлены вы или нет, вы становитесь законным объектом посягательств, если внесете свое имя в список. Есть одна старая поговорка, которая могла бы здесь подойти: «Не макай свое перо в официальные чернила». Поскольку здесь ничего нет, кроме официальных чернил, перо так или иначе обмакнуть придется, но злоупотреблять этим не следует. — Ленора Кэрролсон посмотрела на Дженис и Берил. — Верно, девочки?

— Рай, — бесстрастно бросила Полк, глядя в потолок широко открытыми глазами. — Лучше, чем в университете.

— Если будут какие-то проблемы, — обратилась Кэрролсон к Патриции, — немедленно скажите мне. Я здесь старшая, по крайней мере, по возрасту.

— Со мной все будет в порядке.

Она никогда не относила себя к категории ветрениц, легко и быстро влюблявшихся — и, как правило, без взаимности. Впрочем, подумав о Поле, она решила, что это меньше всего должно волновать ее здесь. Хотя — она улыбнулась в темноте, — Лэньер был приятным человеком, пусть и весьма беспокойным.

Интересно, подумала Патриция, как будет выглядеть она сама, когда разберется во всем?

Она не заметила, как заснула. Ее разбудил мелодичный звонок интеркома. Рядом с кроватью одновременно с сигналом загорелся янтарный огонек. Патриция заморгала при виде голых белых стен и сразу же вспомнила, где находится. Собственно, она чувствовала себя почти как дома и лишь немного волновалась. Девушка села на кровати.

Патриция никогда не была любительницей приключений. Путешествия автостопом и поездки на природу присутствовали в ее жизни, но она никогда не питала особой склонности к активному отдыху, кроме, пожалуй катания на велосипеде. Каждые шесть-восемь месяцев она становилась заядлой велосипедисткой, ежедневно по два часа катаясь по университетскому городку. Это увлечение проходило через несколько недель, и она вновь возвращалась к сидячему образу жизни.

У нее всегда было много работы, которую следовало сделать — в уме или на бумаге. Умственной деятельностью можно было заниматься почти везде, но не взбираясь по крутым тропинкам или смертельно устав после долгого перехода.

Однако здесь…

В какой-то момент, ночью, Камень стал ее плотью и кровью. Пат было знакомо это ощущение, когда она с подобным же упорством пыталась решать математические проблемы. Ей стало весело, пульс участился, и она раскраснелась, как маленькая девочка.

Когда Лэньер постучал в дверь, она уже оделась и причесалась. За спиной Гарри стояла Кэрролсон.

— Завтрак? — спросил Лэньер. В форменном голубом комбинезоне научной команды девушка выглядит более практично, подумал он.

Бледный свет плазменной трубки никогда не менялся и отбрасывал лишь слабые тени. В кафетерии, расположенном рядом с экспериментальной сельскохозяйственной станцией, завтракала смена, работавшая с 15 до 24 часов. «Ночь» для Патриции продолжалась с шести «утра» до двух «дня». Лэньер сказал, что он спит нерегулярно, а смена Кэрролсон только что закончилась.

Около двадцати членов научной команды собрались вокруг видеоэкрана в конце кафетерия. Лэньер на короткое время присоединился к ним, пока Ленора и Патриция сидели за обедом и завтраком, потом вернулся. Автомат выдавал подносы с едой; каждый сегмент был нагрет до соответствующей температуры, каждое блюдо было удивительно вкусным. Рядом с краном висела табличка со словами: «Настоящая КАМЕННАЯ вода — ощущение, которое невозможно забыть. Н-2-О со звезд!» Вода была безвкусной, но приятной.

Лэньер показал на группу у экрана.

— Футбол, — объяснил он. — Хант и Тан соорудили возле скважины микроволновый приемник. Какая-то коммерческая компания передает закодированный телерепортаж для своих подписчиков, а мы сейчас как раз в этом же секторе неба. Они раскодировали сигнал.

— Разве это законно? — небрежно спросила Патриция, перекладывая кусочки завтрака на своем подносе.

— Большая удаленность имеет свои преимущества, — пояснила Ленора. — Никто никогда не придерется.

В достатке имелся свежий апельсиновый сок. Цитрусовые деревья пышно цвели в свете плазменной трубки. Кленовый сироп к блинам тоже был настоящий, но не местного производства. Лэньер заметил ее удивление.

— То, что мы не можем выращивать на Камне, с тем же успехом завозиться с Земли. Транспортные расходы весьма высоки, так что доли процента особой роли не играют — и мы убедили их, что нуждаемся в таком же усиленном питании, что и подводники и лунные поселенцы. Ешьте как следует — этот завтрак стоит две сотни долларов.

Кэрролсон дружески болтала в течение всего завтрака, рассказывая о своем муже, оставшемся на Земле — он был математиком и работал в департаменте науки и техники США. Лэньер говорил мало. Патриция, следуя его примеру, тоже молчала и наблюдала за ним краем глаза каждый раз, когда, как она думала, никто этого не замечал. Его индейские черты привлекали девушку, но из-за темных кругов под глазами он выглядел так, словно не спал несколько недель.

— …будет, и в самом деле, вам полезно, — говорила Кэрролсон.

Патриция тупо посмотрела на нее.

— Я имею в виду плазменное свечение, — повторила Ленора. — Оно содержит все необходимое, и от него нет никакого вреда. Вы можете пролежать под ним много дней и не загореть, но зато получите дозу витамина Д.

— О! — сказала Патриция.

Кэрролсон вздохнула.

— Гарри, опять этот ваш эффект.

Лэньер выглядел озадаченным.

— Какой эффект?

— Посмотрите на девушку. — Астрофизик побарабанила пальцами по легкому металлическому столу, сооруженному из контейнера ОТМ, как и большая часть мебели в комплексе. — Будьте осторожны с ним, Патриция. Это известный разбиватель сердец.

Патриция переводила взгляд с Гарри на Ленору, открыв рот.

— Что?

— Я иду на работу — начинается моя смена, — заторопилась Кэрролсон, забирая поднос. — Просто помните, что Гарри несет за вас ответственность перед кое-кем на Земле — кое-кем весьма важным.

Она таинственно улыбнулась и направилась к посудомоечной машине.

Лэньер потягивал кофе.

— Я не уверен, что она сделала правильные выводы в отношении вас.

— Определенно нет.

— Она имеет в виду, что я отвечаю за вас перед Советником — перед Джудит Хоффман.

— Я с ней встречалась, — сказала Патриция.

— И меня нет в списке, потому что у меня здесь слишком много дел и не слишком много времени. Кроме того, нужно учитывать положение, которое я занимаю.

Лэньер допил кофе и поставил чашку.

— Думаю, когда вокруг столько умных людей, положение не играет особой роли, — промямлила Патриция и почувствовала себя крайне наивной сразу же, как только произнесла последнее слово.

Лэньер скрестил руки на столе и пристально смотрел на девушку, пока она не отвела взгляд.

— Патриция, вы молоды, и это может показаться вам очень романтичным, но дело обстоит крайне серьезно. Мы работаем в соответствии с соглашениями, на выработку которых потребовались годы — не уверен, что они и сейчас окончательны. Мы — это научная команда, состоящая из ученых, инженеров и службы безопасности, и какую бы информацию мы ни обнаружили, она вовсе не обязательно должна стать доступной для каждого жителя земного шара, по крайней мере, на какое-то время. Поскольку вы имеете доступ практически ко всему, ваша ответственность особенно высока — столь же высока, как и моя. Пожалуйста, не тратьте свое время на… В общем, предлагаю вам остаться вне списка. В другое время, в другом месте — да, романтика и приключения. Но не на Камне.

Патриция сидела неподвижно, положив руки на колени.

— Я вовсе не собиралась туда записываться, — сказала она. Ее никто не вызывал на ковер, но все же она была подавлена.

— Хорошо. Давайте получим ваш зеленый значок и прогуляемся по долине.

Они сложили подносы в утилизатор и вышли из кафетерия. Лэньер шагал в нескольких шагах впереди, уставившись в землю, пока они не подошли к небольшому зданию на северной стороне комплекса. Коренастая широкоплечая женщина в черном комбинезоне с зеленым поясом и красными сержантскими нашивками на рукаве открыла им дверь и села за стол, сделанный все из тех же металлических переборок, чтобы заполнить бланки. Закончив, она открыла запертый ящик и достала зеленую пластинку с контуром Камня в углу, обведенным серебряным кругом.

— Здесь заключена наша безопасность, мисс Васкес, — объяснила она. — Надеюсь, вы знаете правила. Зеленый значок — это большая ответственность.

Патриция взяла несмываемый карандаш и поставила на значке свою подпись, затем приложила пальцы к идентификационной пластине, чтобы занести их отпечатки в компьютер системы безопасности. Женщина приколола значок к ее нагрудному карману.

— Рада, что вы среди нас. Я — Дорин Каннингэм, начальник службы безопасности научного комплекса первой камеры. Если возникнут какие-то вопросы или проблемы, заходите.

— Спасибо, — сказала Патриция.

Лэньер вышел из помещения охраны и поднялся по ступенькам на вал.

— Если захотите поупражняться, по всему периметру комплекса проходит беговая дорожка, а ее продолжение ведет ко второму комплексу. Недалеко отсюда есть гимнастические снаряды. Рекомендую усердно тренироваться, как только представится возможность. Уменьшенная сила тяжести не слишком полезна для нас. Если бы я не упражнялся, мои мышцы стали бы слишком слабыми. Кроме того, тренировки помогут быстрее приспособиться к пониженному давлению.

— Думаю, низкая сила тяжести — это даже приятно, — сказала она, когда они подошли к большому сборному бараку из пластиковых листов. — Как будто плывешь.

Внутри барака стояли две машины, напоминающие большие вездеходы — но не на гусеницах, а на шести колесах с резиновыми шинами и металлическими спицами. Патриция наклонилась, заглянув под машину, затем выпрямилась.

— Очень массивные, — заметила она.

— Наши грузовики. Ими легко управлять — вы быстро научитесь. Но сегодня мы просто немного прокатимся. Смотрите побольше по сторонам.

Лэньер открыл дверцу и помог девушке усесться. Помедлив, он сказал:

— Извините, что я сразу на вас так накинулся. Я уверен, вы понимаете, как вы важны для нас, и…

— Я не понимаю, — возразила Патриция. — Я понятия не имею, чем могу быть полезна. — Лэньер кивнул и улыбнулся. — Но, так или иначе, вы правы. Если я такая важная персона, придется трудиться без отдыха.

— Похоже, принципы Камня становятся для вас естественными, — заметил Лэньер. Он взобрался на сиденье водителя и, достав из кармана электронный блокнот, протянул его Патрициии. — Совсем забыл. Вероятно, это вам понадобиться.

Он включил электродвигатель и вывел грузовик из гаража.

— Сейчас мы поедем во вторую камеру — в первый город, — проведем там несколько часов, а потом сядем на «Тридцатый век лимитед».

— Один из поездов?

Грри кивнул.

— Третью камеру мы сегодня пропустим — слишком много и слишком быстро для первого раза. Это может вас утомить. Мы остановимся в комплексе безопасности четвертой камеры, чтобы отдохнуть и пообедать, а потом отправимся прямо в шестую.

Грузовик подъехал к заграждению, тянущемуся на несколько километров в обе стороны.

— Сейчас уже можно задавать вопросы?

— С чего-то надо начинать, — улыбнулся Лэньер.

— Вот это — настоящая почва? На ней можно что-то выращивать?

— Она умеренно плодородна. У нас ведется несколько сельскохозяйственных проектов, в основном, в четвертой камере. По-большей части почва состоит из углеродистого астероидного вещества с кое-какими вкраплениями.

— Гм. — Патриция повернулась, разглядывая кустарник и низкие клубы пыли позади. — Камень все еще работает — я имею в виду, он может улететь?

— Он все еще работает, — подтвердил Лэньер. — но мы не знаем, может он улететь или нет.

— Интересно… Ведь мы можем оказаться в ловушке, если он решит улететь. Тогда придется заняться сельским хозяйством, верно?

— Мы занимаемся сельским хозяйством не поэтому.

Патриция ждала, что Гарри продолжит объяснения, но он смотрел прямо вперед, притормаживая перед воротами в заграждении.

— Двигатели очень старые. Некоторые инженеры считают, что они полностью износились, — комментировал он, наполовину слушая девушку и наполовину — следуя ходу своих собственных мыслей. Он достал из кармана электронный ключ, набрал код и открыл ворота. — Принцип работы двигателей пока непонятен. Последним их действием было замедление Камня для вывода его на нынешнюю орбиту. Горючим служили куски вещества, которые роботы брали с поверхности Камня — большей частью, в глубоких поясах. Затем куски перемещались в точку, расположенную прямо над северным кратером. Сейчас он закрыт — вы скоро поймете, почему. Что происходило с ними дальше, мы не знаем; выяснить это непросто.

— Могу представить.

Грузовик проехал через ворота и пересек полосу, испещренную следами шин.

— Зачем колючая проволока? — спросила Патриция. — Вы тщательно проверяете всех прибывающих, неужели этого недостаточно? Чтобы доставить сюда заграждения, наверняка потребовались большие расходы. Вместо этого можно было бы привезти научное оборудование.

— Колючую проволоку сюда не привозили. Мы ее нашли.

— Забор из колючей проволоки?

— И фигурки, — добавил Лэньер.

— О чем вы?

— Камень построили люди, Патриция. Люди с Земли.

Она уставилась на него, потом попыталась улыбнуться.

— Построили двенадцать столетий назад. По крайней мере, возраст Камня составляет около двенадцати столетий.

— О, — протянула она. — Рассказывайте кому-нибудь другому.

— Я абсолютно серьезен.

— Не думала, что вы будете надо мной смеяться, — спокойно сказала она, выпрямляясь на сиденье.

— Я не смеюсь. Вы думаете, мы везли сюда восемь или девять километров колючей проволоки?

— Я, скорее, поверю в это, чем в то, что Карл Великий или кто-то там еще построил Камень.

— Я не сказал, что он из нашего прошлого. Прежде чем мы продолжим разговор — Патриция, пожалуйста, наберитесь терпения. Подождите, — и вы все узнаете.

Патриция кивнула, но внутри у нее все кипело. Это было нечто вроде посвящения. Взять девушку с собой на прогулку, напугать ее, окунуть с головой в какую-то загадочную историю, вытащить обратно и хорошенько посмеяться. Теперь она — настоящий камнежитель. Великолепно!

Она не терпела, когда с ней обходились подобным образом, даже когда была школьницей.

— Посмотрите на растительность, — сказал Лэньер. — Трава. Мы не привозили ее с собой.

— Выглядит, как трава, — согласилась она.

Поездка через долину заняла тридцать минут. Они подъехали к грифельно-серому куполу. Вход в двадцатиметровый туннель украшала арка из серебристого металла. К ней вела наклонная насыпь. Лэньер въехал на нее.

— Как здесь обеспечивается воздухоснабжение? — спросила Патриция. В тишине ей было не по себе. Лэньер включил фары.

— Под тремя средними камерами вырыты большие бассейны. Они мелкие и заполнены несколькими разновидностями ряски, водяного гиацинта и водорослей. Плюс некоторыми другими растениями, которые нам не знакомы. Самый большой бассейн — в форме бублика — окружает четвертую камеру. В куполах есть вентиляционные ходы шириной, примерно, в три километра — вы можете увидеть их в бинокль или даже невооруженным глазом, если у вас достаточно острое зрение. Собственно, Камень пронизан всякими шахтами и ходами.

Патриция кивнула, избегая его взгляда. Скоро Камень ее полностью доконает, подумал Лэньер. Возмущение — первый признак. Возмущаться и не верить намного легче, чем соглашаться. И самое осторожное знакомство с Камнем не могло этого предотвратить. Здесь каждый должен был сначала все увидеть собственными глазами. Остальное понимание приходило позже.

Через шесть минут езды по туннелю они оказались перед тяжелым заграждением из колючей проволоки, полностью перекрывавшим дорогу. Лэньер открыл своим ключом еще одни ворота, и они оказались во второй камере.

Насыпь, ведущая из туннеля, была укреплена с каждой стороны кирпичными стенами, между которыми было натянуто еще одно проволочное заграждение. Возле ворот стояла будка охраны. Три морских пехотинца в черных комбинезонах вытянулись по стойке смирно, когда грузовик подъехал к ним, шурша шинами по каменной насыпи. Лэньер остановил машину, выключил двигатель и соскочил на землю. Патриция осталась на месте, глядя на открывающуюся перед ней панораму.

За насыпью на два километра в глубину простиралась широкая долина, местами усеянная деревьями и многочисленными плоскими белыми каменными сооружениями, напоминающими высокие фундаменты. За долиной виднелось узкое озеро или река шириной около километра, простиравшаяся на запад и на восток и окружавшая камеру. Водную гладь рассекал подвесной мост с высокими стройными округлыми башенками, установленный между массивными каменными устоями.

За мостом раскинулся город.

Это мог бы быть Лос-Анджелес в очень ясный день или любой другой современный земной город, если брать в расчет его сюрреалистические размеры. Он был огромен, более претенциозен и упорядочен, более зрел архитектурно. И по всему городу, словно толкатели для игры во флиппер, были разбросаны самые грандиозные сооружения, какие ей только довелось видеть в своей жизни. Четырехкилометровой высоты, они напоминали высокие канделябры, сделанные из камня, стекла и сверкающего металла. Каждая грань ближайшего сооружения-канделябра была размером с обычное здание. Сходство с канделябрами усилилось, когда Патриция взглянула вверх и увидела их устремленными к куполу. Оттуда сквозь два слоя атмосферы, с расстояния в пятьдесят километров, город казался чудесно нереальным, словно макет за пыльным стеклом в музее.

Взгляд ее бегал из стороны в сторону, голова поворачивалась и поднималась, словно она видела неспешный теннисный матч постепенно растущих игроков.

— Доброе утро, мистер Лэньер, — сказал старший офицер, подойдя, чтобы взглянуть на значок. — Новенькая?

Лэньер кивнул.

— Патриция Васкес. Неограниченный доступ.

— Да, сэр. Генерал Герхардт предупредил вчера о вашем приезде.

— Что сейчас происходит? — поинтересовался Лэньер.

— Исследовательская группа Митчелла сейчас направляется к «Мега К» на тридцатом градусе, шестом километре.

Лэньер наклонился к кабине.

— «Мега» — это большие здания, — пояснил он.

Патриция прикрыла глаза от света плазменной трубки, пытаясь более отчетливо рассмотреть противоположную сторону камеры. Она могла различить парки и маленькие озера, сеть улиц, расходящихся концентрическими кругами, и квадраты кварталов.

Она находилась от них на таком же расстоянии, как Лонг-Бич от Лос-Анджелеса. Несмотря на размеры, город был явно построен людьми.

Лэньер поднялся на ступеньку кабины и спросил, не хочет ли она размять ноги, прежде чем они поедут дальше.

— Как вы называете этот город? — спросила Патриция.

— Александрия.

— Это вы его так назвали?

Лэньер покачал головой.

— Нет.

— Мы доберемся сегодня до седьмой камеры? — спросила она.

— Если вы в состоянии.

— Как долго мы здесь задержимся?

— Самое большее, на несколько часов. Я хочу, чтобы вы заглянули в библиотеку, прежде чем отправиться дальше.

— В библиотеку?

— Именно, — ответил Лэньер. — Это одна из местных достопримечательностей.

Патриция откинулась на спинку сиденья, широко открыв глаза.

— В городе никого нет?

— Большинство из нас считает, что нет. Поступают отдельные сообщения о том, что, якобы, кого-то видели, но я полагаю, это все от нервов. Группа безопасности называет их буджумами. Призраками. Нам ни разу не удалось увидеть живого камнежителя.

— А мертвых вы находили?

— Достаточное количество. В этой и в четвертой камерах есть мавзолеи. Главное кладбище Александрии находится на двадцать шестом градусе, десятом километре. Вам понятна эта система координат?

— Думаю, да, — кивнула Патриция. — Угловое расстояние по кругу, затем удаленность от купола. Но где нулевой угол, и от какого купола ведется отсчет?

— Этот мост — нулевая отметка, а расстояние измеряется от южного купола.

— Значит, это не шутка? Камень построили люди?

— Именно так, — подтвердил Лэньер.

— И куда же они девались?

Лэньер улыбнулся и погрозил ей пальцем.

— Знаю, — вздохнула Патриция. — Подождите и увидите сами. — Она спустилась с грузовика и потянулась, потом потерла глаза. — Впечатляет.

— Когда я впервые увидел Александрию, мне показалось, что я дома, — сообщил Лэньер. — Я вырос в Нью-Йорке, переехал в Лос-Анджелес, когда мне было пятнадцать — практически всю жизнь я провел в больших городах. Но, тем не менее, этот произвел на меня громадное впечатление. Здесь можно поселить двадцать миллионов человек, и им все же не будет тесно.

— Именно поэтому Камень имеет значение — как недвижимость?

— Нет, мы не собираемся продавать здесь участки. У нас пятнадцать археологов, и они готовы убить любого, кто только попробует высказать подобное предположение. Каждые несколько дней они проводят совещания — я уверен, вскоре вы попадете туда. Они работают круглые сутки, и так повелось с тех пор, как мы доставили их сюда три года назад. Они не позволяют нам притрагиваться к чему бы то ни было, за исключением тех случаев, когда кому-то из руководителей группы безопасности или мне самому удается их уломать. Но даже тогда приходится чертовски долго извиняться.

Патриция кивнула трем охранникам, которые радушно приветствовали ее в ответ; один из них коснулся рукой козырька фуражки. В помещении охраны загудело и затрещало радио. Старший офицер ответил. Патриция не могла разобрать сообщение, произнесенное гортанным голосом, но охранник ответил на языке, похожем на русский.

— Я могла бы поклясться, что все они — типичные американцы, — сказала она.

— Так оно и есть. Русские работают с Хуа Линем в скважине южного купола.

— Морские пехотинцы говорят по-русски?

— Этот, очевидно, да. И еще на трех или четырех языках. Отборные кадры.

— Есть здесь кто-нибудь не столь умный?

— Такого мы себе позволить не можем. Каждому приходится работать за двоих и за троих. — Лэньер снова уселся на место водителя. — Когда будете готовы, мы переедем через мост и покатил в библиотеку.

— В любое время, — сказала Патриция, садясь на свое место.

Лэньер нажал на рычаг, и ворота широко распахнулись перед ними, затем снова захлопнулись.

Они пересекли четырехпролетный мост, шурша шинами по асфальту. Патриция достала из кармана брюк электронный блокнот и, пользуясь десятиклавишной стенографической клавиатурой, напечатала:

«Прекрасная погода — или, скорее, ее отсутствие. Небо почти ясное. Перспектива, и в самом деле, удивительная. Вблизи поверхность земли кажется плоской, затем почти у горизонта (если смотреть на север) начинает искривляться, причем кривая становится чем дальше, тем круче. Над головой сквозь легкую дымку видно множество деталей».

Патриция просмотрела запись в поисках опечаток. Она научилась работать со стенографическим блокнотом в школе, но это было много лет назад, и она предпочитала писать от руки. Однако на Камне бумага явно была слишком дорогим удовольствием для того, чтобы неумеренно ее расходовать.

Она продолжила печатать, пока они ехали по широкой аллее.

«Улицы — около пятидесяти метров в ширину, посредине разделены тем, что когда-то было травой, и деревьями. Две полосы с каждой стороны. Ни одно из растений не выглядит здоровым. Система орошения разрушается — или вообще не действует? Окна витрин почти все разбиты. Вестибюли деловых контор и агентств — открыты. В одной из витрин — человекоподобный манекен. С длинной шеей. Целый, но голый».

Она заметила вывеску над тем, что когда-то было ювелирным магазином: «Кезар». Латинский алфавит, а на вывеске рядом увидела то же имя, написанное кириллицей. На некоторых магазинах были иероглифы — китайские и японские. На других вывесках виднелись лаосский и модифицированный вьетнамский алфавиты.

— Господи, — выдохнула Пат. — Я словно опять в Лос-Анджелесе.

В магазинах, вывесках, даже в некоторых витринах было что-то своеобразное. Патриция прищурилась, стараясь понять отличие.

— Подождите, — попросила она. Лэньер сбавил скорость. — Все это, видимо, сделано под старину, верно? Я имею в виду, как у нас дома в торговых районах, построенных так, чтобы мы думали, что находимся в Старой Англии. В старинном стиле.

— Столь же удачное наблюдение, как и многие другие, которые я слышал. — Лэньер пожал плечами. — Я никогда не обращал особого внимания на этот район.

— Гарри, я в полном замешательстве. Если Камень был построен тысячу лет назад, как объяснить все это?

Лэньер описал плавную кривую и остановил машину посреди улицы. Он показал на большое здание из темно-коричневого камня на северной стороне лужайки.

— Это библиотека — одна из двух, которые мы сейчас исследуем. Все остальные закрыты.

Патриция прикусила нижнюю губу.

— Следует ли мне волноваться? — поинтересовалась она.

— Вероятно. Я бы волновался.

— Мне кажется… У меня такое чувство, будто… — Она покачала головой. — Зачем мне идти туда? Я математик, а не инженер и не историк.

— Поверьте мне, никто не ходит в библиотеку из прихоти. У вас уникальная квалификация. Вы работаете в области, не имевшей никакой практической ценности — до настоящего момента.

— Я перестаю спрашивать, — вздохнула Патриция. — Я даже не знаю, какие вопросы надо задавать.

Вокруг здания были установлены электронные датчики и камеры, а ограждение из колючей проволоки усиливало впечатление от них. У входа стояло четверо охранников весьма крутого вида с «эпплами» — лазерными ружьями — в руках. Когда Лэньер и Васкес подошли ближе, послышался усиленный громкоговорителем голос:

— Мистер Лэньер, остановитесь и позвольте вас проверить. Кто с вами?

— Патриция Васкес, член научной группы. По рекомендательному письму от генерала Герхардта.

— Да, сэр. Подойдите и предъявите значок.

Они вышли из машины и подошли к воротам.

— Мы привезли ограждения и датчики два года назад с Земли, — сообщил Лэньер Патриции, — когда начали понимать, что там находится.

Они предъявили свои значки и положили руки на пластинку, которую держала женщина в черном и сером. После проверки они вошли в здание.

Окна первого этажа здесь тоже были разбиты. Не было видно никаких указателей или планов, но явно ощущался дух библиотеки — хотя обстановка и казалась странно искусственной. Внутри было темно и пусто.

— Внешняя охрана не имеет права входить в библиотеку — только специальные представители службы безопасности, в черно-серой форме. Внутри постоянно дежурит один человек с видеомонитором — его голос мы слышали.

— Весьма непросто, — заметила Патриция.

— Это необходимо.

Вспыхнула люминесцентная трубка, висящая под потолком на решетчатых направляющих. Следом за ней загорелись другие, прокладывая светящуюся дорожку по первому этажу и лестнице, расположенной ближе к центру.

— У нас установлены переносные генераторы в четырех местах Александрии, — сказал Лэньер, когда они шли к лестнице. Пол был голым и пыльным, и на нем отчетливо виднелись несколько хорошо расчищенных дорожек. — Большая часть энергосети города не функционирует. Мы пока не обнаружили источники энергии, и, вероятно, специальных энергостанций нет. По-видимому, сам Камень обладает запасом энергии, сконцентрированной в сверхохлажденных батареях.

Патриция наморщила лоб.

— Батареях?

— Типа стометровых ячеек в Аризоне и в Большой Африканской Оранжерее.

— О!

Она не слишком разбиралась в практической физике, но не хотела, чтобы Лэньер об этом знал.

— С другой стороны, электрическая сеть здесь самая обычная. Каналы управления и информации — оптические, примерно такие же, как и на Земле. В зданиях темно, потому что большая часть предохранителей — или того, что выполняло их функции — оказалась отключена, и никто не собирается вновь их включать, пока мы не выясним, насколько велика опасность возникновения пожара.

— Почему разбиты окна? — спросила Патриция, пока они поднимались.

— Стекло со временем становится хрупким и трескается под влиянием изменений атмосферного давления.

— Ветер?

— Что-то в этом роде. В камерах есть области высокого и низкого давления, бывают даже бури. Кое-где идет снег, хотя и не часто. Большая часть всего этого выглядит управляемой, но мы не знаем, где находится пульт.

В полутемных залах за пределами световой полоски на втором этаже она увидела металлические цилиндры в рост человека, расставленные рядами, уходящими в темноту.

— Мы извлекаем данные из этих банков памяти уже год, — сказал Лэньер. — Языки программирования были нам не знакомы, так что для получения копий и осмысленных изображений, потребовалось около шести месяцев. Как выяснилось, библиотека в следующей камере даже больше, и сейчас наше внимание сконцентрировано на ней. Но… я все же предпочитаю эту. На четвертом этаже есть обширный отдел печатных изданий. Именно там я занимался своими первыми исследованиями, и там вы будете заниматься некоторыми из ваших.

— Я чувствую себя, словно на «Марии Целесте».

— Подобное сравнение уже делалось, — заметил Гарри. — Так или иначе, здесь, как, впрочем, и везде, действует правило: не трогай ничего, что не сможешь поставить обратно точно так же, как и раньше. Археологи сейчас заканчивают крупномасштабные исследования и все еще весьма раздражительны. Нам приходится то и дело нарушать правила — чтобы отремонтировать необходимое оборудование, пообщаться с компьютерами, — но излишнее вмешательство не допускается. Если Камень — это «Мария Целеста», мы не можем позволить себе не выяснить, почему это так.

На четвертом этаже они вошли в зал, заполненный кабинами, в каждой из которых находились аппарат для чтения и плоская серая панель, установленная на маленьком столике. Стояла там и недавно привезенная тензорная лампа, подключенная к источнику питания. Лэньер пододвинул Патриции стул. Она села.

— Я сейчас вернусь, — сказал он.

Он пересек зал и вышел, оставив Патрицию одну. Она потрогала аппарат на столе. Для чего он? Для видеокассет, микрофильмов? Трудно сказать. Экран был плоским и черным, толщиной не более четверти дюйма.

В стуле присутствовало нечто странное: посреди сиденья крепился небольшой цилиндр, доставляя некоторое неудобство. Возможно, раньше цилиндр закрывала обивка или стул сам создавал обивку, когда его включали.

Патриция нервно поглядывала на ряды пустых кабин, пытаясь представить тех, кто когда-то пользовался ими, и очень обрадовалась, когда Лэньер вернулся. Руки ее дрожали.

— Как в доме с привидениями, — слабо улыбнулась она.

Гарри протянул ей маленькую книжку в молочно-белом пластиковом переплете. Она перелистала страницы. Бумага — тонкая и плотная, язык — английский, хотя графика необычна — слишком много выступающих черточек. Патриция открыла титульный лист.

— Том Сойер, — прочитала она. — Сэмюэль Ленгхорн Клеменс, Марк Твен. Выпущена в 2110 году.

Она закрыла книгу и положила ее на стол, судорожно сглотнув.

— Ну? — мягко спросил Лэньер.

Патриция хмуро взглянула на него, потом, видимо, начав что-то понимать, открыла рот, но тут же его закрыла.

— Вы удивлялись, почему я выгляжу таким усталым, — сказал Лэньер.

— Да.

— Теперь понимаете?

— Из-за этой… библиотеки?

— Отчасти.

— Она из будущего. Камень — из нашего будущего.

— Мы в этом не уверены.

— Именно поэтому я здесь… Чтобы помочь вам понять, как такое может быть?

— Есть и другие загадки, столь же таинственные, и, возможно, все они взаимосвязаны.

Она снова открыла книгу.

— Опубликовано Главным издательством Большой Джорджии, в сотрудничестве с Тихоокеанским отделением Харперс.

Лэньер наклонился и взял книгу из ее рук.

— Пока достаточно. Мы уходим. Вы можете немного отдохнуть, или, если хотите, мы проведем несколько часов на базе службы безопасности.

— Нет, — сказала Патриция. — Я хочу дальше.

Она на несколько секунд закрыла глаза, пока Лэньер ставил книгу на место. Потом он вернулся и пошел впереди нее на первый этаж.

— Вход в подземку в двух кварталах отсюда, — сообщил он. — Мы можем добраться пешком. Прогулка прочищает мозги.

Она последовала за ним через парк, глядя на здания и вывески на разнообразных земных языках, зная, что уже пересекла ту линию, за которой все кажется уже вполне обычным.

Они вошли под арку в форме полумесяца и спустились на станцию подземки.

— Вы предположили, что Камень — не из будущего, — заметила Патриция.

— Не из нашего будущего, — поправил Лэньер. — Он, возможно, не из нашей Вселенной.

Ее бросило в жар. Она быстро заморгала, не зная, плакать или смеяться.

— Черт побери.

— Такое же чувство было и у меня.

Они стояли на широкой платформе возле стены, которую украшали беспорядочно разбросанные по ней большие плоские розовые кристаллы. Под потолком висели указатели с полустершимися надписями: «Нексус-Центр, линия 5», «К Александрии», «Сан-Хуан Ортега, линия 6, 20 минут». Рядом с указателями помещались черные плоские экраны, все пустые.

Патриция ощутила легкую дрожь и головокружение. Действительно ли она там, где находится, или это лишь сон, вызванный переутомлением?

— Вы начинаете «каменеть», — подсказал Лэньер. — Следите за собой.

— Я слежу. Да. Слежу за тем, как «каменею».

— Обычно следующий этап — депрессия. Дезориентация, фантазии, депрессия. Через все это мне пришлось пройти.

— О? — Патриция посмотрела вниз, на белые плитки под ногами.

— Через пять-десять минут должен быть поезд, — сообщил Лэньер. Он сунул руки в карманы и тоже уставился в пол.

— Со мной все в порядке, — сказала Патриция, не веря сама себе. Но, с другой стороны, она значительно хуже чувствовала себя перед экзаменами, чем сейчас. Она продержится. Должна продержаться. — Мне просто интересно, есть ли другие способы для посвящения новичков. Этот кажется мне весьма надуманным.

— Мы пробовали и другие.

— Не сработало?

— Не лучше, иногда хуже.

Из туннеля повеяло ветерком. Патриция заглянула за край платформы, чтобы разобраться, каким образом ездят вагоны подземки. Путь был гладким, без рельсов или чего-то подобного.

Из туннеля вынырнула гигантская металлическая тысяченожка с носом без окон. Поезд резко остановился, с мягким шипением открылись двери. В головном вагоне стоял морской пехотинец с пистолетом в кобуре и с лазерным ружьем в руках.

— Мистер Лэньер! — ловко отсалютовал он.

— Чарли, это Патриция Васкес, еще один зеленый значок. Патриция, это капрал Чарльз Вурц. Вы, вероятно, еще не раз встретитесь. Чарли — наш главный человек на нулевой транспортной линии.

— Гоняю буджумов, чтобы не катались бесплатно, — сообщил Чарли, улыбаясь и пожимая Патриции руку.

Лэньер знаком пригласил ее войти первой. В общих чертах внутренность вагона выглядела так, как и должен выглядеть любой новый скоростной поезд. Пластиковые сиденья и металлические крепления были в хорошем состоянии. Вагоны явно не были рассчитаны на большое число пассажиров: не было никаких ременных петель или поручней для стоящих, а сиденья стояли свободно, с большим пространством для ног между ними. И никакой рекламы. Собственно, внутри вагона вообще не было никаких надписей.

— Словно старое метро в Сан-Франциско, — вздохнула Патриция. Она не ездила на метро уже много лет.

Пассажиры откинулись на спинки сидений. Движение никак не ощущалось, пока она не взглянула на большие круглые окна, расположенные на неравных расстояниях по бокам. Мимо пронеслись расплывчатые очертания станции. Затем наступила темнота, нарушаемая вспышками вертикальных полос.

— Это вовсе не похоже на будущее, — сказала она. — Здесь все знакомо. Я всегда думала, что будущее должно быть другим, что его нельзя будет узнать. Особенно будущее, отстоящее на тысячу лет. Но здесь — здания, подземка… А почему бы здесь не быть гиперпространственным передатчикам?

— Александрия и система подземных дорог намного старше, чем другие части Камня. Когда вы освоитесь и увидите подробности, то заметите большие различия между нашей техникой и этой. Кроме того… — Лэньер сделал паузу. — Нужно принимать во внимание историю. Задержки. Помехи. Пережитки прошлого.

— О которых я достаточно скоро узнаю?

— Верно. — Вы чувствуете сейчас какое-нибудь движение? Ускорение?

Патриция нахмурилась.

— Нет. Ну, может быть, мы медленно тронулись с места…

— Поезд двигается с ускорением четыре «же».

— Подождите. — Она повернулась к окну и посмотрела на проносящиеся мимо световые полосы, потом нахмурилась. — Александрия… Я хочу сказать, она неправильно спроектирована.

Лэньер терпеливо смотрел на девушку. О ее выдающемся уме было известно, но во многих отношениях она была слишком молода. Она усиленно пыталась внешне сохранять спокойствие, словно школьница.

— Камень должен ускоряться и замедляться, верно? Так же, как и этот поезд. Но я не чувствую никакого движения, и… в камерах должна быть наклонная поверхность, чтобы компенсировать боковое давление, прилив воды в озерах и прудах. Более высокие стены с одной стороны. Защита от ускорения. Наклонные дороги для компенсации…

— В камерах ничего для этой цели не предусмотрено, — ответил Лэньер.

— Значит, они ускоряются медленно?

Он покачал головой.

— Но какой-то способ компенсации есть?

— Шестая камера, — произнес Гарри. — Но это тоже лишь часть общей картины.

— Вы заставляете меня разбираться во всем самостоятельно.

— По мере возможности.

— Вы словно проверяете меня.

— Нет, — подчеркнул Лэньер. — Советник сказала, что вы можете нам помочь, и я в этом не сомневаюсь. Но если бы это была проверка, вы бы успешно с ней справились.

У него, однако, были некоторые сомнения на этот счет.

Стены туннеля остались позади, и поезд вырвался на свет. Они мчались над водой со скоростью, самое меньшее, двести километров в час.

— Внизу, под вагонами, находятся три рельса; движение поезда основано на принципе магнитной индукции, — объяснил Лэньер.

— О!

Патриция перевела взгляд на море, волнующуюся голубовато-серую поверхность, простиравшуюся на север и скрывающуюся в полосе тумана возле стены. Над водой виднелся полукруг камеры, а на северо-запад и северо-восток тянулись края туманной полосы и береговая линия.

Примерно в семи километрах от поезда красовалась шестиугольная вершина башни, нижняя часть которой скрывалась в белом тумане; в ней было около пятидесяти метров в высоту и вдвое меньше в ширину. Другая башня, до которой было не более километра, виднелась полностью и стояла на стройном круглом пилоне.

Туман рванулся им навстречу, и внезапно они оказались над землей. Внизу проносился густой еловый лес, казавшийся вполне нормальным — разве что слегка голубоватым — в свете плазменной трубки.

— Четвертая камера была базой отдыха, насколько мы поняли, — сказал Лэньер. — И, конечно, имеется водохранилище и система очистки воздуха. Здесь четыре отдельных острова, и на каждом — своя природная зона. А в водной среде — коралловые сады, пруды со свежей водой и речные системы. Курорт, заповедник дикой природы, рыбное хозяйство — все пришло в пербытное состояние, слегка одичало, но процветает.

Поезд замедлил ход и с легким шипением остановился у платформы. Два человека в черных комбинезонах подбежали к вагонам. Лэньер, а следом за ним и Патриция направились к дверям. Они открылись столь же тихо, как и прежде.

Лес, вода, трава — смесь чудесных запахов.

— Пока, Чарли, — попрощался Лэньер.

Чарли ловко отдал честь и вытянулся по стойке смирно в дверном проеме позади них.

Охранник на платформе подошел к гостям, чтобы взглянуть на значок Патриции.

— Добро пожаловать в летний лагерь, мисс Васкес, — сказал он.

Она заглянула за ограждение платформы, находящейся в шести метрах над землей. Платформу окружал комплекс сооружений, почти такой же, что и в первой камере — с щитовыми домиками и земляными валами, но теплица — сельскохозяйственная лаборатория — была значительно больше.

Все в комплексе были одеты в черное, в сочетания черного и хаки, черного и зеленого, черного и серого.

— Служба безопасности? — поинтересовалась Патриция.

Спускаясь с платформы, Лэньер кивнул.

— Наша научная группа невелика, и мы позволяем сотрудникам проводить здесь отпуск или свободное время, когда оно появляется, что бывает нечасто. Эта камера имеет стратегическое значение: она отделяет относительно жилые части Камня от служебных.

— Системы двигателей?

— Да, и седьмой камеры. Так или иначе, у вас есть возможность размять ноги и переварить то, что вы успели увидеть.

— Сомневаюсь, что мне это удастся, — сказала Патриция.

Лэньер повел ее в кафетерий, который мало чем отличался от того, что был в первой камере. Они сели за столик вместе с английским и немецким офицерами. Лэньер представил ее немцу — полковнику Хайнриху Беренсону.

— Через неделю он возглавит силы безопасности седьмой камеры. Вы какое-то время будете работать вместе.

Беренсон, полковник западногерманских ВВС, с песочного цвета волосами и веснушчатым лицом, одного роста с Лэньером, но более мускулистый, больше походил на ирландца, чем на немца. С его не слишком немецкой фамилией и утонченными манерами, он показался Патриции истинно интернациональным. Его манера поведения была дружеской, но слегка холодной.

Она заказала салат — свежую зелень из теплицы — и посмотрела на мужчин и женщин вокруг. Зеленые значки были не у всех.

— Как устроена система значков? — спросила она Лэньера.

Беренсон улыбнулся и покачал головой, словно это было больным местом.

— Красные значки предоставляют право доступа только в скважину первой камеры, — пояснил Лэньер, — и предназначены в основном, для технического персонала. Голубые позволяют передвигаться по Камню везде, за исключением шестой и седьмой камер. Но везде, кроме первой, только с сопровождающим и только для выполнения служебных обязанностей. Зеленые значки открывают доступ в любую камеру, но под постоянным контролем службы безопасности.

— Я здесь уже больше трех лет, — заявил Беренсон, — а получил зеленый значок лишь три месяца назад. — Он бросил взгляд на значок Патриции и понимающе кивнул. — К счастью, я нашел лазейку: можно считать, сопровождаю сам себя.

Лэньер улыбнулся.

— Поблагодарим Бога за то, что все пока идет столь гладко.

— Аминь, — поддержал его полковник. — Не хотел бы я столкнуться с настоящими неприятностями.

— Для зеленых значков существует три уровня допуска. Первый — самый низкий — без права доступа в определенные закрытые зоны. Второй уровень дает право ограниченного доступа туда для выполнения служебных обязанностей — специальная служба охраны имеет зеленые значки второго уровня. Третий уровень — это тот, что у нас.

— У меня второй уровень, — сообщил Беренсон.

Когда они вернулись к поезду, Патриция спросила:

— Раз у него второй уровень, он не сможет в точности узнать, что из себя представляет Камень?

— Когда попадаешь в седьмую камеру, волей-неволей узнаешь многое.

— Но не то, что в библиотеках?

— Нет, — сказал Лэньер.

Это ее отрезвило. У Беренсона был угрюмый вид, и он даже не знал о библиотеках.

Четверо солдат в скафандрах бежали длинными грациозными прыжками по лунной поверхности; лишь звезды и серп Земли освещали их путь. Мирский наблюдал за ними с вершины валуна — виднелся был лишь его белый шлем. В правой руке он держал электрический фонарь, направленный назад, в сторону его товарищей по команде, ожидающих в лощине, проложенной упавшей скалой миллионы лет назад. Когда четверка оказалась в нужном месте, он три раза мигнул фонарем.

Цель — имитация лунного бункера — находилась в ста метрах от валуна. Четверо защитников теперь были у воздушного шлюза. Мирский поднял свой АКВ-297 — автомат Калашникова, приспособленный для стрельбы в вакууме — и направил его на люк шлюза.

Люк открылся, и Мирский слегка приподнял оружие, целясь в мишень возле сигнальных огней. Пальцем в перчатке он нажал на расположенный сбоку спусковой крючок и почувствовал, как оружие трижды дернулось. В темноте на короткое время вспыхнул тонкий след выстрела. Пластиковая мишень разлетелась на куски.

Мирский услышал, как руководитель учений называет номера четверых солдат в скафандрах и приказывает им лечь.

— Ваш шлюз выведен из строя, — лаконично добавил руководитель. — Отличная работа, подполковник… Можете продолжать.

Мирский и три его товарища направились к макету. Защитники лежали на лунном грунте возле открытого люка неподвижные, если не считать скачущих цифр на дисплеях систем жизнеобеспечения в их ранцах. Мирский наклонился и подмигнул одному из них через стекло шлема. Тот посмотрел на него без тени удивления.

— Посмотрите назад, товарищ подполковник, — сказал один из его людей. Мирский обернулся и посмотрел туда, куда указывал вытянутый палец ефрейтора.

Картошка — яркая светящаяся точка продолговатой формы — только что появилась над лунным горизонтом.

Казалось, всю его жизнь все только и делали, что показывали на нее — первой была Ефремова, три года назад.

— Да, вижу, — согласился Мирский.

— Вот для чего мы тренируемся, да, товарищ подполковник?

Мирский не ответил. Вмешался руководитель учений и потребовал прекратить бесполезную болтовню.

— У звезд есть уши, ефрейтор, — заметил Мирский. — Давайте выполним нашу задачу и постараемся вовремя попасть на политзанятия.

Ефрейтор встретился с Мирским взглядом и скривился, но ничего не сказал.

Четыре часа спустя в бункере руководитель учений прошел по проходу между койками команды победителей, пожимая всем руки, тепло их поздравляя, а затем протягивая письма из дома. Письма получили все, хотя бы от секретаря партийной ячейки из какой-нибудь далекой деревни. Наконец руководитель остановился возле койки Мирского.

— Вам только одно письмо, товарищ… полковник, — сказал он, протягивая Мирскому толстый тщательно запечатанный и заклеенный конверт. Мирский взял конверт и уставился на него, потом на командира.

— Откройте.

Он осторожно оторвал край конверта и вытащил пять сложенных листов бумаги.

— Повышение, — сообщил он, не желая демонстрировать эмоции.

— И ваше назначение, товарищ полковник, — добавил руководитель. — Друзья, хотите знать, куда отправляется наш новоиспеченный полковник Павел Мирский?

— Куда? — раздались голоса.

— Обратно на Землю, — сказал Мирский.

— Обратно на Землю! — повторил руководитель. — Это, кажется… ваши четвертые учения на Луне за два года? А теперь — обратно на Землю.

Все, улыбаясь, смотрели на полковника.

— На Индийский океан, — продолжал он. — На заключительные учения, в качестве командира батальона.

— На Индийский океан! — воскликнул руководитель, показывая пальцем на пол для символического обозначения пути на Землю, а потом, подняв обе руки, посмотрел вверх и кивнул в сторону потолка.

Раздались одобрительные аплодисменты.

— Теперь звезды, к которым вы всегда так стремились, полковник, станут вашими, — закончил командир, крепко пожимая ему руку.

Глава 4

За окнами поезда быстро проносилась четвертая камера — холмистая местность, маленькие озера и скалы, напоминающие гранитные.

— Путь заканчивается в шестой камере. Нас встретит Джозеф Римская и несколько человек из китайской группы.

— Римская? У нас в университете был преподаватель с такой фамилией.

— Вы оказались здесь именно благодаря Римская. Он вас рекомендовал.

— Но он ушел из университета в бюро математики и статистики.

— И там познакомился с Советником, когда работал в Вашингтоне, — добавил Лэньер.

Римская в свое время вел спецсеминар по математике. Он не очень нравился Патриции — высокий угловатый человек с жесткой рыжей бородой, шумный и напористый, профессор социологии и специалист по статистике и теории информации. Будучи строгим математиком, но не обладая, по ее мнению, необходимой интуицией для действительно ценных исследований, Римская всегда казался ей идеальным преподавателем: холодным, требовательным, лишенным воображения.

— Что он здесь делает?

— Советник считает, что он может быть полезен.

— Его специальность — статистическая теория поведения популяции. Он социолог.

— Правильно, — сказал Лэньер.

— Так что же…

В голосе Лэньера чувствовалось раздражение.

— Подумайте, Патриция, куда девались камнежители? Почему они ушли отсюда и откуда взялись здесь?

— Не знаю, — спокойно ответила она.

— И мы не знаем. Еще не знаем. Римская — руководитель группы социологов. Может быть, они смогут ответить на этот вопрос.

— Интересно, сколько же это займет у них времени?

— Я жду, подождите и вы.

Патриция помолчала.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вас не слишком раздражали мои вопросы.

Лэньер поднял брови и кивнул.

— Пожалуйста, не принимайте это на свой счет.

«Он постоянно в напряжении, — подумала она. — Что ж, я тоже. Только у него было время, чтобы привыкнуть, если вообще можно привыкнуть к чему-либо вроде библиотеки… или самого Камня. Почти наверняка есть и многое другое…»

Она внезапно представила себе лабиринт из грифельных досок в седьмой камере, заполненный погруженными в свои мысли математиками, сообща работающими над какой-то большой проблемой. За ними с огромного видеоэкрана, словно Бог, терпеливо наблюдала Хоффман. Лэньер был ее наместником.

— Римская — наполовину русский, — продолжал Лэньер. — Его бабушка была вдовой-эмигранткой, и ее фамилия была указана в документах на въезд в США ее сына. Он говорит на русском, как на своем родном, и порой выступает переводчиком между русскими и нами.

Шум двигателей усилился, и они нырнули внутрь северной стены четвертой камеры.

В пятой камере было темнее, чем в предыдущих. В верхних слоях атмосферы висело покрывало серых облаков, поглощая половину света плазменной трубки. Под облаками раскинулся вагнеровский пейзаж из бесплодных гор, напоминающих иззубренные глыбы антрацита, смешанного с окрашенным в темные тона гематитом. Между горами простирались глубокие долины цвета ржавчины, изрезанные водопадами, вливающимися в серебристые реки. Ближе к середине камеры горы удивляли своей невероятной формой — арки, гигантские изрезанные кубы, пирамиды с отбитыми вершинами и ступени из неровно лежащих плит.

— Что это такое, черт возьми? — спросила Патриция.

— Мы полагаем, нечто вроде открытой горной разработки. Два наших геолога — вы уже знакомы с одним Робертом Смитом — предполагают, что когда в толще Камня выдалбливались камеры, пятая не была закончена. Ее оставили как источник сырья, и Камнежители им пользовались. Это следы их деятельности.

— Отличное место для любителей фильмов ужасов, — заметила Патриция. — Вы не видите здесь замок Дракулы?

Они молча проехали через короткий туннель в шестую камеру. Когда шум поезда затих и за окнами посветлело, Лэньер встал.

— Конец линии.

Нижний терминал был похож на пещеру, облицованную плитами из красноватой породы и серо-черного астероидного камня. Платформа была расчерчена тонкими линиями, словно когда-то на ней стояли длинные извивающиеся очереди.

— Здесь когда-то находилась рабочая станция, — пояснил Лэньер. — Модифицированная шестая камера была конечной станцией. Вероятно, шестьсот лет назад.

— Как давно опустел Камень?

— Лет пятьсот.

Они поднялись по наклонному пандусу к зданию, построенному большей частью, из толстых прозрачных панелей, дающих обзор.

Долина была усеяна гигантскими массивными формами, цилиндрами, кубами и дисками, стоящими на ребре; все это напоминало чудовищных размеров монтажную плату. Прямо от здания терминала уходил к дальней стене ряд шарообразных резервуаров. Стена была, по крайней мере, сто метров в высоту, а диаметр резервуаров — вдвое меньше. Ниже, между сферами и лежащими на боку цилиндрами, лежал глубокий канал, заполненный сверкающей водой. Вдоль него выстроились циклопических размеров насосные агрегаты. Над всем этим плавали клочья густых черных облаков, неожиданно изливавшиеся дождем или снегом. Где-то что-то постоянно пульсировало, что, скорее, ощущалось, чем слышалось — словно инфразвуковые биения движущихся гор или далеких морских глубин.

Глядя вперед и вверх, сквозь облака, Патриция видела туманный образ противоположной стороны камеры, заполненной таинственными механизмами.

— Здесь нет никаких движущихся деталей, кроме больших насосов, а их немного, — сообщил Лэньер. — Строители рассчитывали на естественный погодный цикл. Идет дождь, поглощает тепло, вода собирается по каналам в неглубокие пруды, испаряется, и системы сохранения атмосферы забирают тепловую энергию — принцип нам все еще непонятен.

— Для чего все это?

— Когда Камень только проектировался, в шестой камере должен был быть еще один город. Но строители установили, что он может создавать тяготение лишь до трех процентов «же». Незадолго до того, как Камень был оборудован — и перед завершением разработки камер, — они нашли способ, как позволить Камню ускоряться за пределами его возможностей. Метод был сложным и дорогостоящим, но это дало Камню такую подвижность, от которой проектировщики не могли отказаться. Так что шестая камера была оборудована специальной амортизирующей аппаратурой, и то, что мы видим, лишь малая ее часть. — Он кивнул на панораму за окном. — Вот почему ни в одной из камер поверхность не наклонена, и ни один пруд или река не имеет защитных барьеров. Они просто не нужны. Шестая камера может избирательно подавлять инерционные эффекты любого объекта внутри Камня. В общих чертах можно сказать, что она компенсирует эффект ускорения и замедления всего корабля. Вот почему в поезде отсутствовали инерционные эффекты. Система является саморегулирующейся, хотя мы еще не нашли ее мозг.

Дождь ударил по прозрачной крыше и залил сорокапятиградусный склон над лестничной клеткой. Лэньер замолчал, глядя на бисеринки и ручейки воды.

— С тех пор эта аппаратура модифицировалась и увеличивалась. Когда-то она занимала около трех квадратных километров, а остальная часть шестой камеры использовалась для производства и исследований, которыми нельзя было заниматься в городах. Теперь же она обслуживает и седьмую камеру.

Четыре человека в желтых непромокаемых плащах прошли по берегу канала рядом с терминалом. Их машина стояла в нескольких метрах отсюда на приподнятом дорожном полотне.

— Наш комитет по встрече, — пояснил Лэньер.

Они поднялись на верх здания. На лестнице было холодно, и Патриция поежилась под порывом ветра. Над головой мягко шумел дождь. Сквозь ручейки воды на стекле, сквозь разрыв в облаках, она увидела противоположный — северный — купол. Все остальные купола были фактически пусты, лишены каких-либо черт. Этот же пересекал ряд параллелепипедов, расположенных на равных расстояниях, словно крутой лестничный пролет. На поверхности каждого параллелепипеда виднелись очертания эллипса. Параллелепипеды, по ее оценке, были, по крайней мере, километровой ширины, а эллипсы — вдвое меньше.

Первый из четверки, поднимающейся по лестнице, откинул капюшон. Патриция узнала своего бывшего профессора; бородатое лицо его было румяным, глаза маленькими и подозрительными, словно из-за некой давно вынашиваемой обиды. Римская был в точности таким, каким она его помнила. Он взглянул на девушку с каким-то испугом, потом кивнул Лэньеру. Позади него высокая симпатичная блондинка и двое китайцев — мужчина и женщина в зеленых шапках — сняли плащи и стряхнули воду на пол.

Римская подошел к Патриции; каждый его жест выражал отчужденность, если не отвращение.

— Мисс Васкес, — сказал он. — Надеюсь, вы справитесь. Надеюсь, мне не придется чувствовать себя дураком из-за того, что я выбрал вас.

Она открыла и закрыла рот, словно рыба, потом слишком громко рассмеялась.

— Профессор, я тоже на это надеюсь!

— Не обращайте на него внимания, — сказала блондинка приятным и глубоким голосом с легким британским акцентом. — В течение четырех месяцев он не говорил о вас ничего, кроме хорошего. — Она зажала свой плащ под мышкой и протянула Патриции руку. Рукопожатие было крепким и теплым. — Я Карен Фарли, это Ву Чжи Ми, а это Цзян И Син. — Цзян широко улыбнулась Патриции из-под свисавшей на глаза, по последней китайской моде, прямой черной челки. — Мы из Пекинского технического университета.

Римская все еще изучающе разглядывал Патрицию. Его серые глаза сузились.

— Вы здоровы, не страдаете боязнью пространства, эмоциональными расстройствами?

— Я прекрасно себя чувствую, профессор.

— Хорошо. Тогда вы… — он показал на Фарли, Ву и Цзян — …вы позаботитесь о ней. Я отправляюсь в первую камеру отдохнуть. Меня не будет неделю, может быть, больше. — Он протянул руку Лэньеру, и они обменялись крепким рукопожатием. — Я страшно устал, — сказал Римская, — в немалой степени, оттого, что понятия не имею, что все это означает. Мне никогда не хватало воображения, а здесь… — Он содрогнулся. — Может быть, вам это больше подойдет, мисс Васкес.

Он коротко кивнул своим коллегам, потом взял плащ и направился к пандусу, ведущему на платформу.

Патриция в замешательстве смотрела ему вслед.

— Я ему завидую… слегка, — заметил Ву на отличном английском с калифорнийским выговором. Он был примерно одного с ней роста, в меру упитан, со стриженными ежиком волосами и детским лицом. — Я недавно прочитал некоторые ваши статьи, мисс Васкес.

— Зовите меня Патриция, пожалуйста.

— Боюсь, они вне пределов моего понимания. Цзян и я — электротехники. Карен — физик.

— Физик-теоретик. Я очень радостна вас видеть, — сказала Фарли.

— Рада, — поправил Лэньер.

— Да. — Фарли улыбнулась, видя удивление Патриции. — Я тоже китайская гражданка. Большую часть времени мне удается дурачить людей. Поправляйте меня, пожалуйста, когда я ошибаюсь.

Патриция осовело переводила взгляд с одного на другого. Она еще не чувствовала себя готовой к знакомствам с новыми людьми, ей не хватало открытости и общительности.

— Мы готовы сопровождать Патрицию в седьмую камеру, — объявил Лэньер. — Но, быть может, она хочет немного отдохнуть.

— Нет. — Патриция решительно покачала головой. — Я хочу сегодня же увидеть все.

— Таковы женщины, — заметила Фарли. — Самоубийственное упрямство. Нечто, чем я восхищаюсь. То же можно сказать и о Цзян. Однако Чжи Ми — мы называем его Счастливчиком, — Чжи Ми ленивый парень.

— И она, и профессор Римская — надсмотрщики над рабами, — пояснила Цзян. Ее английский был, явно, менее совершенен, чем у Ву и Фарли.

Она достала два пакета с дождевыми плащами из кармана своего собственного и протянула их Лэньеру и Патриции. Они быстро оделись и покинули свое укрытие.

В воздухе чувствовался запах дождя, свежести и металла. Дождь стих до мелкой мороси, снегопад кончился. Вода по наклонным металлическим скатам под приподнятой дорогой стекала в желоба, попадая затем в водосборный бассейн. Патриция заглянула туда и увидела исчезающий в темноте водоворот.

Машина на дороге была точной копией той, на которой они пересекли первую камеру. Фарли предложила Патриции место рядом с собой, остальные уселись сзади, сдвинув в сторону ящики с научной аппаратурой. Фарли тронула машину с места и плавно набрала скорость.

Дорога расширялась в широкую ленту, извивавшуюся между резервуарами и серыми сооружениями, скрытыми в быстро распространяющемся тумане. Ву наклонился вперед.

— Эта штука выглядит, как асфальт, но это не так. Это астероидная порода, из которой удалены все металлы, раздробленная и смешанная с растительным маслом. Очень прочная, никаких трещин. Интересно, кто намерен это запатентовать?

Каким-то образом Патриция обнаружила, что однообразная картина придает ей силы. Из-за голубоватого оттенка тумана ей казалось, что она находится внутри кристалла сапфира. Дождь возобновился, и стук капель по крыше машины вместе с легким дуновением теплого воздуха из обогревателя, создавал ощущение безопасности. Казалось, что происходящее не более серьезно, чем фильм по видео.

Она быстро стряхнула с себя это ощущение. Лэньер наблюдал за ней. Патриция повернулась к нему, потом отвела взгляд. Как можно считать ее столь важной персоной? Что она, собственно, может сделать со столь монументальной тайной?

Достаточно масштабов окружающего, чтобы парализовать любую мысль. Глядя сквозь разрывы в облаках на противоположную сторону, она могла с тем же успехом смотреть в иллюминатор шаттла, входящего в атмосферу.

Машина проехала по плавно изгибающейся автостраде и за двадцать минут пересекла шестую камеру. Впереди появились знакомая арка и вход в туннель. Фарли включила фары, и туннель поглотил их.

После штормовой шестой камеры их встретил чистый, ничем не замутненный яркий свет плазменной трубки.

— Еще немного, и послышится пение птиц, — заметила Патриция.

— Хотелось бы, — поддержала ее Фарли.

Они съехали по пандусу. Впереди тянулась прямая, как стрела, дорога, примерно вдвое уже, чем шоссе шестой камеры, с покрытием из того же материала. По обеим сторонам ее на протяжении нескольких километров высились песчаные холмы, покрытые жесткой желтой травой. Невдалеке виднелась рощица невысоких корявых деревьев. На западе, выше по искривляющейся поверхности камеры, Патриция увидела маленькие озера и нечто вроде реки, вытекающей из одного из туннелей купола. Там же плавало несколько кудрявых облаков. Пейзаж был одинаково однообразен и мягок как на востоке, так и на западе — до самых крайних пределов, куда доходил свет плазменной трубки. Сама трубка ярким маяком вырывалась из центра купола.

Патриция чувствовала нараставшее в кабине ожидание, и центром его была она. Все ждали ее реакции.

Реакции на что? В любом случае, эта камера производила меньшее впечатление, чем первая. Спина Патриции напряглась. Так что же она должна сказать?

Лэньер протянул руку и коснулся ее плеча.

— Что вы видите? — спросил он.

— Песок, траву, озера, деревья. Реку. Несколько облаков.

— Посмотрите вперед.

Она посмотрела. Воздух был чистым, и видимость составляла, по крайней мере, тридцать километров. Северный купол, казалось, скрывался вдали, и его нависающее серое присутствие не ощущалось, как в других камерах. Она взглянула вверх и прищурилась, пытаясь разглядеть конец плазменной трубки.

Трубка конца не имела. Она продолжалась дальше, наверняка больше, чем на тридцать километров, становясь тусклее и тоньше, пока почти не сливалась с горизонтом.

Конечно, на неискривленной поверхности, каковой является цилиндр, если смотреть параллельно его оси, горизонт расположен значительно выше. На неограниченном расстоянии горизонт должен начинаться в действительно бесконечно удаленной точке…

— Эта камера длиннее, — сказала она.

— Да, — осторожно согласился Ву. Цзян кивнула, улыбаясь этому, словно какой-то шутке, и застенчиво сложила руки на коленях.

— Теперь дайте мне разобраться. Мы проехали около двухсот пятидесяти километров внутри Камня, длина которого составляет около двухсот девяноста километров. Значит, эта камера может иметь в ширину, скажем, пятьдесят километров. — Руки ее дрожали. — Но это не так.

— Посмотрите внимательнее, — посоветовал Лэньер.

— Это оптическая иллюзия. Я не вижу северного купола.

— Не видите, — сочувственно согласилась Фарли.

— Тогда что же? — Патриция окинула взглядом кабину. Лица ее спутников оставались непроницаемыми, за исключением таинственной улыбки Цзян. — Тогда что же, черт возьми, я должна увидеть?

— Это вы сами должны нам сказать, — заметил Гарри.

Она начала быстро размышлять, глядя на противоположную сторону камеры — и пытаясь прикинуть расстояние в странной перспективе огромных цилиндров.

— Остановите машину.

Фарли притормозила машину, и Патриция, спустилась на дорогу. Потом она вскарабкалась по лесенке на платформу наверху кабины и посмотрела вниз, на прямую линию. Дорога уходила в бесконечность — никакого купола, никакого барьера. Выше остальная часть пейзажа выглядела примерно так же.

— Она больше, — сказала она. Фарли и Лэньер стояли возле машины, глядя на Патрицию. К ним присоединились Ву и Цзян. — Она больше, чем астероид. Она бесконечна. Именно это вы пытаетесь мне сказать?

— Мы ничего не говорим, — заметил Лэньер. — Мы показываем. Это единственный способ.

— Вы пытаетесь объяснить мне, что она не кончается, что она продолжается за его пределами? — Она услышала в собственном голосе нотки паники и восхищения.

Стэнфордский профессор, шесть лет назад оказался неправ. Кто-то еще, кроме инопланетян и богов, мог понять сущность ее работы. Теперь она знала, почему ее везли из Ванденберга на Камень на челноке и ОТМ.

Астероид внутри был длиннее, чем снаружи.

Седьмая камера уходила в бесконечность.

Глава 5

Патриция проспала, судя по времени, девять часов. Она лежала на койке, прислушиваясь к мягкому звуку хлопающей на легком ветру парусины.

По крайней мере, в этой части седьмой камеры не было никакой необходимости в солидных строениях. Климат был сухим и мягким, воздух теплым. Она посмотрела вверх — на тент, натянутый между алюминиевыми столбиками, на туманные очертания плазменной трубки, просвечивающей сквозь ткань.

«Я здесь. Все это — на самом деле».

— Ставка — жизнь, — прошептала Патриция. В палатке, занимающей около ста квадратных метров, приглушенно беседовали по-китайски Фарли и Цзян.

Первые несколько часов, пока для нее устраивали отдельную кабину и готовились к ужину, Патриция была активна сверх всякой меры, порхая всюду, словно мотылек, и задавая вопросы, порой не слишком осмысленные. Какое-то время Лэньер угрюмо наблюдал за ней, и у девушки возникло ощущение, что она чем-то его огорчает. Но затем он вместе с другими начал над ней смеяться — к смеху присоединилась и она сама — и удивил всех, достав бутылку шампанского.

— Чтобы окрестить ваше новое место работы, — пояснил Гарри.

Они попытались найти этому месту более подобающее название, поскольку до сих пор именовали его просто «седьмой камерой» или «коридором».

— Мир-спагетти, — предложила Фарли.

Нет, заметил Ву, скорее мир-макаронина, пустой внутри. Цзян предложила мир-трубу. «Туннель» уже использовался в других частях Камня. Слова и формы, казалось, отражались друг от друга, смешиваясь в беспорядке.

После нескольких бокалов шампанского Патриции отчаянно захотелось спать. И едва успели поставить под тентом койку, как она тут же уснула.

Она потянулась и приподнялась на локте, глядя на кустарник и песок, покрывающие гигантскую цилиндрическую поверхность, исчезающую в дымке. Вошла Фарли и присела возле койки.

— Мечтаете?

— Нет, размышляю.

— Когда Гарри полтора года назад организовал нам это грандиозное путешествие, я думала, что сойду с ума. Что вы думаете насчет внушения? Для вас это лишь начинается, но…

Карен отошла в сторону, разглядывая Патрицию очень голубыми глазами. Она была, примерно, на десять лет старше, и в уголках ее губ и глаз пролегли суровые морщинки. В манере поведения чувствовалась требовательная прямота — почти что женский вариант Лэньера, подумала Патриция.

— Увидеть — еще не значит поверить, — ответила она. — Так что лишь слышать об этом еще не достаточно.

— У нас появляется тенденция к благодушию, — продолжила Фарли, глядя на серо-зеленую дорогу. — Иногда это меня беспокоит. Когда прибывают новые люди и видят то, что мы видим каждый день, нас вновь потрясает, насколько это, в самом деле, странно и удивительно. Иногда я чувствую себя, словно жук, ползущий по сталелитейному заводу. Я что-то ощущаю, что-то вижу, но ничего не могу понять. — Она вздохнула. — Я не уверена, что Гарри с этим согласится, но, думаю, следует предупредить вас о буджумах.

— Он упоминал о них. Кто они такие?

— Некоторые видели буджумов. Привидения. Я не видела, и никто из нашей группы тоже. По общему мнению, они имеют психическую природу — это признак переутомления. Ни разу не появлялись какие-то действительно яркие видения, фотографии или что-то подобное. Так что будьте осторожны с тем, что увидите. Будьте вдвойне осторожны — никто еще не доказал, что Камень или коридор абсолютно безлюдны. Нас просто слишком мало, чтобы надлежащим образом исследовать и охранять все камеры. Так что если вы что-то увидите, сообщайте, но не верьте этому. — Карен улыбнулась. — Вам понятно?

— Нет, — сказала Патриция, спуская ноги с койки. — Должна ли я составить график, какой-то план того, чем собираюсь заняться, когда?

— Гарри расскажет вам обо всем, примерно, через полчаса. Сейчас он спит — выдохся. Я имею в виду, устал. Знаете, мы все немного беспокоимся за него.

— У вас у всех зеленые значки, но есть ли у вас допуск третьего уровня?

— Господи, нет, — засмеялась Фарли, откидывая назад длинные светлые волосы. — Мы — китайцы. Мы должны быть счастливы, что сумели забраться так далеко. Мы находимся здесь, благодаря любезности наших правительств, которые в этом десятилетии поддерживают дружеские отношения. Как бы то ни было, мы в значительно лучшем положении, чем бедные русские. Их подпускают к скважинам и плазменным трубкам, но больше почти никуда. Все полагают, что их специальность — физика плазмы, и потому они торчат возле оси. Американцы понятия не имеют, какие среди них прекрасные археологи. Что же касается их социологии… — Она печально покачала головой. — Я с рождения воспитывалась в духе марксизма, но не уверена, что камнежители приняли бы прямолинейные ленинистские догмы.

— Гарри ничего мне не рассказывал о деталях соглашений. Я читала об этом дома… Но я знаю, что нам всего не говорили.

— Корабли НАТО-Еврокосмоса первыми добрались до Камня и начали исследования. По соглашению с МКСОК, НАТО имеет все права на контроль за разработками, а над НАТО, естественно, господствуют США. Русские протестовали особенно против этого, но пока им не удалось ничего добиться. Китайцев никогда сильно не интересовал дальний космос, так что мы согласились с тем небольшим, что нам разрешено. Будучи спокойными и исполнительными, мы сумели проникнуть значительно дальше русских. Как вы можете заметить, в седьмой камере их нет.

— Вы не похожи на китаянку.

Фарли рассмеялась.

— Спасибо. Все говорят, что у меня хорошее произношение, но иногда моя речь… Ладно. Я думаю, вы хотели сказать, что я не выгляжу как китаянка. Я — белая иммигрантка во втором поколении. Мои родители, англичане, эмигрировали из Англии в Чехословакию. Они были специалистами по сельскому хозяйству, и Китай принял их в 1978 году с распростертыми объятиями. Там я и родилась.

— Я провела всю свою жизнь в Калифорнии, — сказала Патриция, — и чувствую себя очень защищенной по сравнению с вами. Вне досягаемости реального мира.

— Мира интриг и международной политики? Я тоже. Я провела большую часть жизни на ферме в Хобэе — достаточно уединенное место. А теперь… мы обе здесь. — Она посмотрела на землю, качая головой. — По разным причинам, существует многое, о чем нам не следует беседовать. Гарри доверяет мне, и я уважаю его доверие. Мы изо всех сил стараемся быть вежливыми и заслуживающими доверия. Вот почему нам удалось добраться сюда. Так вот, технические вопросы, непосредственно относящиеся к работе — с этим все в порядке. Но что касается проблем, лежащих вне компетенции Ву, Цзян и моей — никаких обсуждений. Вообще.

— Хорошо, — согласилась Патриция.

Фарли посмотрела на север — прямо вдоль коридора.

— Это сделали камнежители. Они были людьми, такими же, как вы и я. Может быть, когда-нибудь мы встретим их — или нечто еще более странное. — Она тонко улыбнулась. — У вас хорошее воображение?

Патриция кивнула.

— Давайте о чем-нибудь другом. Я уже вздрагиваю.

Фарли похлопала ее по плечу.

— Мне нужно возвращаться. Гарри скоро проснется.

Она вошла в основную палатку.

Патриция встала и разгладила на себе джемпер, потом прошла несколько десятков метров по песку, наклонилась и провела рукой по островку травы.

Длина коридора была столь удивительной и приковывающей внимание, что у нее перехватило дыхание. Он был скромным, экономичным, невероятно прекрасным. Ровное освещение, постепенно отдаляющиеся, но, тем не менее, четкие детали; песок, кустарники, озера и реки, текущие от южного купола…

Несмотря на слова Фарли, Патриция чувствовала себя в безопасности, пройдя еще несколько десятков метров на запад и собираясь увеличить это расстояние вдвое. Она добралась до края карликового леса за десять минут, потом оглянулась, чтобы сориентироваться относительно по палатке и пандусу у туннеля.

Деревья напоминали чахлые сосны не более двух метров в высоту; их искривленные ветви сплетались в непроницаемые заросли. Она никогда не видела чего-то совершенно такого же на Земле, но их иглы напоминали иглы рождественских елок, которые они покупали до того, как перешли на алюминиевый заменитель.

Она наклонилась, чтобы заглянуть под низкий кустарник, но не обнаружила никаких признаков жизни.

Странно, что камнежители забрали все живое и движущееся с собой, оголив Камень. Куда они все девались?

Теперь это было очевидно. Она ощущала это каждый раз, когда смотрела в даль коридора. Они ушли к бесконечно удаленному северу, если коридор действительно бесконечен.

— Патриция! — позвал из палатки Лэньер. Она подпрыгнула, чувствуя легкую вину, но в его голосе не было упрека или тревоги.

— Да?

— Нас ждет работа.

— Иду.

Они сели за складной стол, стоявший под тентом. Лэньер достал электронный блокнот и вставил в него блок памяти, затем положил аппарат между ними.

— Теперь, вероятно, у вас уже пояаились кое-какие соображения насчет того, зачем вы нам понадобились. Здесь множество тайн, которые ждут своей разгадки, и эта, — он показал на коридор, — быть может, еще не самая большая.

— Я так не думаю, — возразила Патриция.

— Я уже составил для вас примерный план. Вы отправитесь в город в третьей камере и сосредоточитесь на тамошней библиотеке. Этот город назывался Пушинка — так же, как и сам Камень. Он на несколько веков моложе Александрии. Кроме того, вы должны несколько раз посетить библиотеку второй камеры. Это займет неделю или две — для начала. — Лэньер показал на блокнот и нажал кнопку «Пуск». По экрану побежали строчки инструкций. — Здесь рассказано, как пользоваться подземкой, приведены планы и меры предосторожности. Естественно, я не смогу сопровождать вас постоянно. У меня слишком много работы, и, вероятно, я скоро ненадолго вернусь на Землю. Все это время докладывайте о своих успехах Леноре Кэрролсон. Большая часть того, что вы должны знать о безопасности, содержится в этом блоке памяти. С кем можно разговаривать, с кем нельзя, протокол и тому подобное. Фарли, Ву и Цзян — прекрасные люди, но будьте осмотрительны. Будьте осмотрительны в отношении любого, кто не имеет тех же привилегий, что и вы.

— С кем я могу говорить, кроме вас?

— С Кэрролсон. Вы можете говорить с ней обо всем, кроме информации из библиотек. Я постараюсь, чтобы она получила допуск и к этим материалам, но не сейчас. Через несколько дней вы познакомитесь с другими учеными. У некоторых есть библиотечный допуск, и вы будете работать вместе, координируя и проверяя друг друга. Ясно? В течение следующих нескольких недель следует изучать, изучать, изучать.

— Как далеко от лагеря я могу уходить?

— Так далеко, как сможете, но берите с собой радио. У нас есть база службы безопасности в пятидесяти километрах отсюда по коридору. Ее датчики в состоянии обнаружить любую деятельность в радиусе нескольких сотен километров. Если они объявят тревогу, немедленно уходите в туннель.

— Какова вероятность такого?

— Небольшая, — пожал плечами Лэньер. — Возможно, ничтожная. Такого еще не бывало. Надеюсь, вы не в обиде на меня. Если с вами что-нибудь случится, у Советника весь пол будет покрыт новыми безволосыми шкурами.

Патриция улыбнулась.

— Так кто моя дуэнья?

— Пока не приедет Кэрролсон — Фарли. Вопросы есть?

— Дайте мне начать, а потом уж будут вопросы.

— Достаточно честный ответ.

Лэньер встал. Патриция взяла блокнот и начала изучать первый блок.

Глава 6

Назавтра Лэньер уехал, сказав, что вернется через два дня, чтобы начать следующий этап ее образования. Через несколько часов появилась Кэрролсон и привезла с собой коробку с блоками памяти и более мощный процессор, недавно доставленный с Земли.

— По крайней мере, я всегда могу взять часть работы с собой, куда бы я ни направлялась, — сказала она. Фарли, Ву и Цзян немедленно начали вводить некоторые из своих задач в новый процессор.

Патриция изучала блоки, с информацией о коридоре. Длина его была неизвестна, но радарные сигналы, отправленные из скважины четыре месяца назад еще не вернулись. Предполагалось, что либо коридор не имеет конца, либо сигналы каким-то необъяснимым образом поглощаются.

Исследовательские команды совершили несколько вылазок в коридор, но до недавнего времени никто не продвинулся далее, чем на пятьсот километров. До этого места обстановка в коридоре ничем не отличалась от седьмой камеры: толстый слой почвы, атмосфера под обычным для Камня давлением — 650 миллибар — и нормальная интенсивность свечения плазменной трубки.

Коридор отличался от седьмой камеры лишь в одном отношении: на четыреста тридцать шестом километре его окружали четыре башни искусственного происхождения, плавающие без видимой поддержки над широкими ямами. Они располагались по окружности на равном расстоянии друг от друга. Из чего они были сделаны — неизвестно, ибо вещество не соответствовало никаким земным характеристикам, кроме твердости. На восемьсот семьдесят втором километре был еще один подобный круг, и сейчас там работала новая экспедиция.

Патриция достала из сумочки стереоприставку и диск с записью Моцарта. Приставка легко вошла в стандартное гнездо, и она продолжала читать дальше под музыку «Волшебной флейты».

Через полтора часа она выключила музыку и сделала перерыв.

Несмотря на заявления Кэрролсон, что она не нянька Васкес, для Патриции она была именно таковой. У Леноры не было непосредственных обязанностей в седьмой камере, и ее опыт ничего не добавлял к опыту Патриции. Тем не менее, она чувствовала себя спокойнее, если рядом был кто-то старший. Кэрролсон спокойна и уверена в себе, и с ней легко разговаривать, задавать вопросы, делиться мыслями.

В запутанной протокольной и организационной системе Камня нелегко было разобраться. Таблица в блоке памяти, который оставил ей Лэньер, ясно все описывала. Под наблюдением контрольной комиссии МКСОК НАТО-Еврокосмос, а точнее, НАСА и Европейское космическое агентство, руководили исследованиями Камня.

Объединенному космическому командованию принадлежало веское слово в определении направления исследований. Несмотря на внешне гражданский характер, это была, в большой степени, военная операция. Джудит Хоффман, номинально координировавшая деятельность гражданских и военных ведомств из офисов в Саннивейле и Пасадене, несколько смягчала ситуацию.

Силы безопасности Камня состояли из трехсот американцев (около половины численности), ста пятидесяти британцев и ста немцев; остальные пятьдесят прибыли из Канады, Австралии и Японии. Франция не являлась членом НАТО-Еврокосмоса и отклонила предложение прислать своих граждан на Камень. Это несомненно, было выражением протеста против действий НАТО, требовавшего от нее присоединиться к мероприятиям по перевооружению в первые два года двадцать первого века.

Через своих непосредственных командиров силы безопасности Камня получали приказы от капитана ВМФ США Бертрама Д. Киршнера — руководителя внешней безопасности — и бригадного генерала Оливера Герхардта, отвечающего за внутреннюю безопасность.

Шестьсот сотрудников службы работали на Камне, чтобы защитить гражданских от нападения. О том, кто мог на них напасть, не говорилось, но вначале, очевидно, атака ожидалась из седьмой камеры или из неисследованных городов второй и третьей камер.

Лэньер выступал в качестве непосредственного представителя Джудит Хоффман на Камне. Он координировал науку, технику и связь. Кэрролсон была научным руководителем; Хайнеман отвечал за технику, Роберта Пикни — за связь.

Структура научной команды была достаточно ясна. В нее входили математики, археологи, физики, представители общественных наук (включая историков), специалисты по вычислительной технике и информатике, опытные медики и биологи, а также четыре юриста.

Техническая команда состояла из группы поддержки, включающей военное подразделение, и механиков. В группу связи также входило военное подразделение, отвечающее за кодирование информации. Пикни вместе со своим ассистентом Сильвией Линк курировала связь на Камне, а также системы связи Земля — космическая станция — лунное поселение.

Патриция подумала, что никогда не сможет запомнить даже самые важные имена. У нее никогда не было хорошей памяти на имена — лица она запоминала лучше.

Кроме персонала из Соединенных Штатов и Еврокосмоса, в научную команду входили представители России, Индии, Китая, Бразилии, Японии и Мексики. Вскоре должны были прибыть несколько австралийцев и один лаосец. Кэрролсон мельком упомянула о том, что с русскими связаны некоторые проблемы. Они находились на Камне только год — после того, как наконец согласились на определенные ограничения. Несмотря на эту договоренность, они требовали (вполне разумно, подумала Патриция) доступа ко всей информации, включая библиотеки. Библиотеки же, как объяснила Кэрролсон, были чисто американским заповедником — по прямому указанию Хоффман и президента.

— Они бы избавили нас от множества ненужных проблем, если бы просто открыли все для всех, — добавила Ленора. — Терпеть не могу секретность.

Но приказы вышестоящего начальства приходилось выполнять.

— Кто же руководит научной командой, пока вы здесь, со мной? — спросила Патриция.

Кэрролсон улыбнулась.

— Я поручила это Римская. Он довольно ворчлив, но действует толково. И наверняка дважды подумаешь, прежде чем идти к нему жаловаться. Мне же порой все-таки нужно отдыхать.

В блоке памяти Лэньера четко указывалось, с кем Патриция может разговаривать о своей работе, а с кем нет. Если она хотела обсудить что-то, почерпнутое в библиотеке, она могла говорить только с Римская, Лэньером и еще одним членом научной команды, с которым не была еще знакома — Рупертом Такахаси. Сейчас он работал с экспедицией в коридоре.

Патриция пообедала с Кэрролсон и тремя китайцами, полчаса вздремнула, потом взяла свой блокнот и, захватив складной стул, направилась через равнину к карликовому лесу, где села и начала делать собственные заметки. Кэрролсон присоединилась к ней через час, принеся термос с холодным чаем и несколько бананов.

— Мне нужны кое-какие инструменты, — сказала Патриция. — Циркуль, линейка, несколько карандашей, или… Мне нужно подумать. Может ли кто-нибудь из инженеров или электронщиков сделать для меня один прибор?

— Какой?

— Мне хотелось бы узнать, чему равно значение пи в коридоре.

Ленора поджала губы.

— Зачем?

— Ну, судя по тому, что я до сих пор прочитала, коридор определенно состоит не из обычного вещества. Это нечто другое. Прошлой ночью — когда все спали — мы говорили с Фарли, и она рассказала о том, что ей известно. Сегодня утром я заглянула в некоторые из статей, которые подобрали Римская и Такахаси перед моим появлением.

— Снова к дилетанским временам гиперпространственной математики, — съязвила Кэрролсон. — Римская, похоже, замкнулся в своем собственном опыте.

— Возможно, но он высказал интересные предположения. Завтра Карен собирается взять меня с собой к скважине. — Она махнула вверх, в сторону плазменной трубки и оси южного купола. — Если к этому времени у меня будет пи-измеритель, может быть, я кое-что узнаю.

— Сделаем, — пообещала Кэрролсон. — Что-нибудь еще?

— Не знаю, возможно ли это, но еще мне хотелось бы измерить постоянную Планка, и гравитационную постоянную, и вообще все, что можно считать мировыми константами. Нечто вроде мультиметра.

— Вы считаете, что значения констант здесь иные?

— По крайней мере, некоторые из них.

— Постоянная Планка? Нас бы тогда просто не существовало.

— Возможна разница в соотношениях. Мне просто хочется знать.

Кэрролсон поднялась, захватив пустой термос и банановую кожуру, и вернулась к палатке. Через несколько минут они с Ву уехали на машине в шестую камеру.

Патриция смотрела в даль коридора, слегка нахмурившись.

Она обладала вполне реальной, хотя и ограниченной силой и только что резко подняла ставку — на величину Нобелевской премии.

Наиболее важные моменты своей жизни Патриция проводила в собственных мыслях, затерянная в мире, который был совершенно непонятен подавляющему большинству населения Земли. Сейчас, сидя возле карликового леса, слушая Моцартовского «Юпитера» и глядя на коридор, она сначала волновалась, а потом начала раздражаться, что это состояние долгоне приходит.

Она знала, с чего начать. Если коридор состоит не из обычного вещества, тогда альтернатив немного. Либо это туннель, ограниченный силовым полем и ведущий за пределы астероида через какие-то гиперпространственные хитросплетения, либо нет. Если нет, то он, вероятно, сам состоит из гиперпространственных хитросплетений. (Она рассмотрела и отвергла как бессмысленное с точки зрения философии, на данный момент, предположение, что коридор — иллюзия).

Гиперпространственные хитросплетения были наиболее сложной концепцией. Если камнежители использовали технику шестой камеры, чтобы искажать пространство-время, должны были иметь место и соответствующие последствия. Когда появится мультиметр — если он устроит ее, — она сможет начать сопоставление параметров. Искривленное пространство в масштабах коридора могло, вероятно, вызвать флюктуации пи, поскольку диаметр круга в любом серьезно искаженном пространстве может изменяться относительно окружности. Другие константы меняются в зависимости от искажений более высокого порядка.

Вскоре она оставила попытки привести себя в рабочее состояние. Не хватало фактов, чтобы оправдать умственное напряжение.

На данный момент ей ничего не оставалось, кроме как расслабиться и читать. Она вставила в блокнот очередной блок памяти.

— Сколько вам потребовалось времени, чтобы привыкнуть к жизни без ночи? — спросила Патриция.

Фарли нетерпеливо постукивала пальцами по стене арки, ожидая лифта, ведущего к оси. Они стояли в пятидесяти метрах к востоку от пандуса туннеля, на гладкой блестящей железо-никелевой плоскости.

— Не уверена, что я к этому привыкла, — сказала Фарли. — Жить можно, но мне не хватает звездных ночей.

— Вы не думаете, что при их технологии камнежители могли бы придумать что-то для создания темноты?

— Чтобы погасить плазменную трубку, требуются огромные затраты энергии, особенно в седьмой камере. Я говорю о том, что, похоже, она продолжается бесконечно, а как по-вашему можно погасить нечто подобное?

Патриция достала свой блокнот и напечатала:

«Плазменная трубка седьмой камеры — снабжение энергией? Поддержание работоспособности? Так же, как в других камерах?»

Двери лифта открылись, и они вошли в большую круглую кабину. Когда Фарли нажала кнопку, двери закрылись. Обе схватились за поручни, прикрепленные к стенам. Сначала ускорение лифта увеличивало их собственный вес, но по мере приближения к оси эффект ослабевал. Лифт достиг постоянной скорости, пройдя около трети пути. К этому времени их вес значительно уменьшился. Вскоре они начали замедляться, мягко переходя в состояние, близкое к невесомости. Двери открылись, и прибывших встретил охранник черно-серой форме.

Помещения, окружающие осевую скважину седьмой камеры, снабжались воздухом и теплом, но во всех других отношениях оставались такими, какими их бросили камнежители столетия назад.

— Мы направляемся к монитору сингулярности, — объяснила Фарли.

Солдат жестом пригласил их сесть в тележку. Держась за канаты, они заняли свои места и пристегнулись ремнями.

— У меня такое чувство, что вы собираетесь показать мне нечто еще более удивительное, — укоризненно сказала Патриция. — А я ведь еще не успела привыкнуть к тем чудесам.

— Это вспомогательное чудо, — таинственно проговорила Карен. — Результат других чудес, если следовать теориям Римская и Такахаси. Но здесь вы — специалист по пространству-времени.

— Я уже не уверена в этом, — холодно заметила Патриция.

— Если коридор — матрица искривленного пространственного туннеля, что бы вы предположили обнаружить в его центре?

— Я думала об этом вчера вечером. — Патриция замолчала, когда тележка приблизилась к краю площадки. — В центре не должны работать никакие законы.

— Точно.

— Сингулярность?

— Именно туда мы и направляемся, — сказала Карен.

Охранник подвел тележку вплотную к шлюзу, смонтированному в каменной стене. Фарли схватилась за поручень и помогла Патриции отстегнуть ремни. Охранник отдал честь и сказал, что подождет их.

Они вошли в шлюз. Фарли включила свет и сняла со стойки два мятых безразмерных скафандра.

— Вы можете подрегулировать длину рукавов и штанин этими ремешками. Подвижность и изящество здесь не требуются — лишь давление, температура и воздух. Это место не слишком часто посещается.

На задней стене шлюза находилась лестница с широкими ступенями, поднимавшаяся к люку, который открывался поворотным колесом. Как-то оборудование, очевидно, давно заброшенное, лежало кучами по углам и под лестницей.

— Смотрите под ноги. Делайте все медленно. Опасности нет, если вы будете осторожны. Если что-то случится с вашим скафандром — что маловероятно, — мы сможем вернуться в шлюз менее чем за две минуты.

Фарли проверила застежки скафандра Патриции и нажала красную кнопку на панели рядом с лестницей. Воздух тихо вышел из помещения, и Патриция теперь могла слышать лишь свое собственное дыхание. Фарли включила радио в скафандрах.

— Вверх по лестнице, — скомандовала она.

— Я никогда раньше не пользовалась скафандром, — сказала Патриция, взбираясь по ступеням следом за Карен.

— Судя по отзывам экипажа ОТМ, вы не страдаете космической болезнью.

— Невесомость — это забавно.

— Гм. Мне потребовалось три дня, чтобы привыкнуть.

Фарли повернула колесо на крышке люка и толкнула ее вверх. Она начала медленно открываться, затем остановилась, пока Фарли не поднялась еще на ступеньку и не толкнула еще раз. Крышка открылась, освобождая проход. В скважине были установлены компактные прожектора, хотя выход в седьмую камеру находился всего лишь в десяти метрах и всюду проникал молочный свет плазменной трубки.

Патриция повернулась, глядя на юг. Стены скважины — шершавые, покрытые неровными линиями — исчезали в чернильной темноте. В конце ее виднелся кружок света размером с долларовую монету, если смотреть на нее с расстояния вытянутой руки. Она посмотрела вверх, изо всех сил напрягая зрение, и увидела обширные вкрапления темного камня в астероидном металле.

— Плазменная трубка начинается в каждой камере заново, — сказала Фарли. — Она упирается в купола, поддерживаемая узким горлышком. Это горлышко также удерживает внутри атмосферу — иначе она вся ушла бы через скважины.

— Разве воздух удерживается внутри камер не благодаря вращению? — спросила Патриция.

— Дело в относительной высоте. Без горлышка атмосферное давление у скважин все еще составляло бы около ста восьмидесяти миллиметров ртутного столба.

— Угу.

— Мы думаем, что по окружности трубки в материал куполов вмонтированы заряженные пластины, но это пока еще предложение. А трубка в коридоре значительно отличается от остальных, и у нас совсем мало идей насчет того, как она работает.

Они двигались вдоль стены, пользуясь протянутыми повсюду канатами и стойками. Возле края скважины стоял помост высотой примерно в пятьдесят метров. На него вела лестница в длинной цилиндрической клетке.

— Вы первая, — сказала Фарли. Патриция вошла в клетку и начала подтягиваться на руках; ноги ее бесполезно болтались, как у Фарли в шлюзе. — Когда окажетесь над клеткой, пристегните кольцо скафандра к канату. Если вдруг окажетесь, что вы в свободном полете, я буду сзади вас со страховочным фалом.

У вершины помоста, сориентированного в точности по оси Камня, Патриция пристегнулась к страховочному канату и подтянулась. На пять или шесть метров за край скважины выступала другая цилиндрическая клетка. Фарли махнула рукой, и они выбрались наружу, на наклонную поверхность купола.

— Под этим углом плазма выглядит очень яркой, как видите, — сказала Фарли.

Отсюда открывалась невероятная панорама. Без очевидных признаков искажения перспективы ландшафт казался изображенным на поверхности огромного шара. Детали освещались тускло-молочным светом плазменной трубки, сходившимся в яркий круг в центре дальнего купола.

— Русских сюда не пускают. Однако они работают в других скважинах.

В конце второй клетки было нечто, от чего Патриция ощутила боль в глазах. Фарли приблизилась к ней.

— Это то самое, — сказала она. — То место в коридоре, где все перемешивается.

Оно напоминало полуметрового диаметра трубу из ртути, тянущуюся до бесконечности, не по прямой и не по кривой, не движущуюся, но и не неподвижную. Если вообще можно было назвать ее отражающей, то она не вела себя, как зеркало, изображая едва узнаваемое подобие окружающего.

Патриция приблизилась к сингулярности, стараясь не смотреть прямо на нее. Здесь законы коридора завязывались в искусный продолговатый узел, нечто вроде пространственной пуповины.

Сингулярность искажала ее лицо как будто с радостным злорадством.

— Она не выглядит прямой, но это так. Она, конечно, сопротивляется попыткам проникнуть в нее, — заметила Фарли, протянула руку в перчатке и, коснувшись тупого конца, осторожно погладила ее. — Похоже, она генерирует силовое поле, которое действует в коридоре как сила тяжести. Чистый эффект — сила, которая отсутствует в седьмой камере, но начинает работать сразу же после соединения с коридором. Переход очень плавный. В коридоре чем дальше от сингулярности вы находитесь, тем больше сила, пока вы не достигнете стены. Отсюда создается впечатление, что стены притягивают. Вот вам и вес.

— Есть ли какая-нибудь разница между притяжением стен и отталкивающим полем сингулярности?

Фарли ответила не сразу.

— Если бы я знала. Сингулярность тянется посреди коридора внутри трубки. Есть предположение, что она имеет какое-то отношение к поддержанию плазмы, но… честное слово, мы все здесь невежды. Вам и карты в руки.

Патриция протянула руку. Искривленная зеркальная поверхность протянула навстречу ей нечто расплывчатое. Рука и ее отражение встретились. Она почувствовала покалывающее сопротивление и нажала сильнее.

Рука мягко входила внутрь, пока она не вытащила ее обратно. Патриция — в некоторой степени, к своему собственному удивлению — немедленно поняла принцип.

— Конечно, — сказала она. — Это словно прикосновение к квадратному корню пространства-времени. Попытайтесь войти внутрь сингулярности, и вы переместитесь на некоторое расстояние по пространственной координате.

— Будете скользить вдоль нее, — предположила Фарли.

— Верно.

Патриция подплыла к закругленному началу — или это был конец? — сингулярности, затем обхватила ее обеими руками, словно обнимая. Пальцы сжали искривленную поверхность, и девушку сначала притянуло к ней, а потом оттолкнуло.

— Прикоснитесь к ней, — сказала Патриция, — и она ответит на давление силой, параллельной оси. — Она продемонстрировала это. Кольцо и трос остановили последовавший рывок. — Если я нажму под этим углом, сингулярность отбросит меня к северу. Под противоположным углом — на юг. Момента вращения нет. Или меня отталкивает прямо в сторону, или перебрасывает вдоль линии.

Фарли завистливо улыбнулась под шлемом.

— Вы схватываете все на лету.

— Рада, что вы так думаете. — Патриция вздохнула и повернулась. — Ладно. Давайте возвращаться. Мне нужно все это обдумать.

Фарли взяла ее за плечо и направила обратно к клетке, по помосту и в шлюз. Патриция уже погрузилась в размышления, глаза ее остекленели.

Она едва ли заметила поездку на лифте, а в палаточном лагере сразу села за стол с блокнотом и процессором Кэрролсон. Карен отошла на несколько минут, чтобы поесть, а когда вернулась, на экране процессора, соединенного с блокнотом, мигал очередной запрос. Васкес, похоже, спала. Фарли взглянула на дисплей блокнота.

«Из… будущего (?) Сингулярность. Длиннее — проходит сквозь стену астероида. Отталкивание по обратному квадрату возрастает. Куда ушли камнежители? В коридор, конечно.

Кривизны пространства возле искривленного зеркала нет. Нужен мультиметр, чтобы проверить — однако все кажется вполне вероятным, если рассматривать это как заранее спроектированную технологию, манипулирующую геометрией, использующую пространство и измененную метрику как инструмент. Сингулярность, возможно, бесконечно длинная, начинается здесь, на границе камеры и коридора.

Энергия для поддержания плазменной трубки в коридоре. Может ли это быть функцией отдельной Вселенной, каковой, очевидно, является коридор? Откуда появилось вещество — вся эта почва и атмосфера? Не из Камня — по крайней мере, не все; это очевидно».

Теплый воздух, шедший из коридора, шевелил ткань палатки, шелестел травой возле лагеря и смешивался с потоком холодного воздуха от купола, создавая пыльные облачка.

Цзян и Ву играли под тентом в шахматы.

Вскоре Фарли тоже заснула.

Глава 7

Хайнеман что-то раздраженно бормотал себе под нос. Медленно шагая по эстакаде, окружающей площадку, он просматривал грузовую декларацию на экране своего блокнота. Груз — освобожденный от кокона и собранный — удовлетворял всем требованиям, поставленным технической группой шесть месяцев назад. Это было сумасшедшее время, когда они пытались спроектировать устройство, обладающее нелепыми свойствами и предназначенное для работы, которую не понимал никто из технической группы. Но тогда зеленые значки были весьма редки.

Сейчас никто не мог оспаривать его право на зеленый значок. Он был единственным, кто мог испытать это устройство и обучить других им пользоваться.

Это было прекрасное произведение искусства: прозрачный цилиндр высотой двадцать метров и диаметром шесть, напоминающий гигантский реактивный двигатель, из которого удалены все внутренности. Хайнеман посмотрел вниз, в середину площадки, на серповидные металлические детали, которые должны были сомкнуться вокруг таинственного нечто, которое будет находиться внутри цилиндра. Сейчас зажимы покоились на пластиковых вставках, которые будут удалены, когда устройство окажется на своем месте.

Оно называлось трубоходом. Рядом с ним — привезенный в трех коконах на следующем ОТМ — помещался модифицированный турбовинтовой летательный аппарат вертикального взлета и посадки «Боинг-Белл», сокращенно АВВП, модель номер НХВ-24Б.

Это был самый необычный летательный аппарат из всех, какие он видел. Первоначально разработанный для ВВС США и предназначенный для поисковых и спасательных операций, он мог поворачивать свои смонтированные на концах крыльев двигатели на сто двадцать градусов. Пять широких лопастей каждого пропеллера могли втягиваться внутрь. А в хвосте, располагаясь чуть выше центральной линии, находился реактивный двигатель, работающий на керосиново-кислородной смеси, несомненно, для придания дополнительного ускорения — но при каких условиях?

Лихо изогнутые крылья были сдвинуты к задней части фюзеляжа, занимая три четверти его длины и почти касаясь раздвоенного хвоста. В воздух могли подняться восемнадцать пассажиров и экипаж из двух человек — при полной загрузке — или меньшее количество пассажиров и масса оборудования. Это был одновременно самолет, вертолет и ракета.

Он понравился Хайнеману сразу же, как только тот прочитал характеристики. У него всегда была слабость к игрушкам Руби Голдберга.

АВВП мог быть закреплен на трубоходе в трех положениях: словно стрела, торчащая сбоку бревна, причем его нос и заправочная горловина входили внутрь цилиндра; в вставленный в цилиндр «со стороны задницы», как называл это Хайнеман — тогда ракетный двигатель перемещал трубоход вдоль плазменных трубок и скважин в седьмую камеру; или пристегнутый к цилиндру со стороны брюха.

Хайнеман не имел ни малейшего понятия о том, что будет делать устройство, когда окажется на месте. С точки зрения астронавтики или аэронавтики это было чистейшее безумие. Каким образом стабилизировать цилиндр на его траектории — какой бы она ни была — во время посадки АВВП? Цилиндр не имел маневровых двигателей. Всему сооружению едва хватало прочности лишь на то, чтобы двигаться вдоль оси с помощью реактивного двигателя…

«Это не мое дело», — подумал он, делая последнюю пометку в блокноте. Несмотря на первоначальный энтузиазм, Хайнеман чувствовал, что ни один летательный аппарат не может показаться ему действительно прекрасным, пока он сам не полетит на нем и при этом останется в живых.

В коконе также содержалась контрабанда. В декларации — во всяком случае, в официальной — не были указаны два металлических ящика, размером и формой напоминающие гробы. Хайнеман хорошо знал, что в них находится: скорострельные орудия Гатлинга с радарами.

Он догадывался, где они могут быть установлены и с какой целью. Это было имущество Объединенного космического командования, и единственным человеком, который должен был знать об их прибытии, являлся капитан Киршнер. Эти ящики прямо нарушали правила МКСОК, разработанные для Камня.

Хайнеман привык служить двум хозяевам. Он знал, что у Киршнера и ОКК имеются причины нарушать правила. Он знал, что Лэньер и Хоффман согласятся с этими причинами, когда придет время.

Хайнеман убедился, что ящики доставлены на склад службы внешней безопасности, и тут же забыл о них.

Он проплыл мимо разгрузочной площадки и посмотрел на часы. Гарри опаздывал.

Лэньер добрался по канатам до помоста у третьего стыковочного узла. Трубоход и АВВП занимали его центр, словно театральные премьерши, ожидающие костюмеров.

Хайнеман без энтузиазма наблюдал за Гарри.

— Ты выглядишь усталым, — заметил он, протягивая блокнот. Лэньер вернул его, даже не взглянув и не сказав ни слова. — Скоро превратишься в привидение, появляющееся из камер — так, как сейчас.

— Ничего не поделаешь.

Хайнеман покачал головой и присвистнул.

— Что, черт побери, происходит внизу?

— Они готовы? — спросил Лэньер. Хайнеман кивнул и достал из поясной сумки коробку с блоками памяти.

— В настоящее время — да. На следующей неделе я отправляю их вдоль трубки. Если получу зеленый значок…

Лэньер достал из внутреннего кармана куртки зеленый значок и повертел его в руках, демонстрируя инженеру.

— Твой. Вторая степень. Отправляйся и выясняй все сам. Ты ведь такой нетерпеливый.

— Такова моя натура, — сказал Хайнеман, пристегивая значок к лацкану. — Как дела у девушки? Ей нужна помощь?

— Не знаю, — протянул Лэньер. — Она вполне довольна жизнью. — Он поднял брови и глубоко вздохнул. — Похоже, выживет. — Ему очень хотелось переменить тему. — У меня есть временные зеленые для твоего экипажа.

— Я собираюсь лететь один, — заявил Хайнеман. Он удивился, когда Лэньер просто кивнул, так как ожидал хоть какой-то реакции. — Кто пойдет со мной в пробный рейс?

— Я, если будет время.

— Ты не летал много лет.

Лэньер рассмеялся.

— Никто из нас так не летал. Кроме того, это не то умение, которое можно забыть. Ты должен бы знать.

Через площадку к ним плыла женщина-охранник. Лэньер взглянул в ее сторону, протянул руку и получил заклеенный конверт. Она скрылась, не обменявшись с ним ни словом.

— Ты ждал этого? — спросил Хайнеман.

— Да. — Он распечатал конверт, прочитал письмо и сунул его в карман, к значку Хайнемана. — Инструкции с Земли. Я проведу здесь еще несколько дней, потом улечу на следующем ОТМ. Ларри, выведи трубоход на исходную позицию, подготовь для испытательного полета, но больше ничего не делай, пока я не вернусь.

— Советник вызывает?

Лэньер похлопал рукой по карману.

— Начальство. Но я должен убедиться, что Васкес сможет решить задачу. — Он отправился к люку.

— Я буду ждать, — крикнул вслед Хайнеман.

Он смотрел на трубоход и АВВП горящими глазами.

Глава 8

Лэньер сопровождал Ленору Кэрролсон на грузовике в седьмую камеру. В туннеле Кэрролсон включила свет в кабине и вынула из футляра ящичек, который держала на коленях.

— Можете поставить электронщикам высший балл на этой неделе, — сказала она. — Патриция попросила их кое о чем, и они принесли мне это через двадцать четыре часа.

— Что это?

— Вы действительно хотите знать? Это может вас огорчить.

Гарри улыбнулся.

— Огорчаться — моя работа.

— Она попросила прибор для измерения локальных значений пи, постоянной Планка и гравитационной постоянной. Электронщики добавили к этому скорость света, отношение массы протона к массе электрона и время распада нейтрона. Не знаю, воспользуется ли она всем, но она это получила.

— Для меня это звучит слишком научно.

— Я спросила, как они ухитрились запрятать все в такой маленький ящичек. Они улыбнулись и сказали, что много лет строили оборонные спутники для ОКК и мультиметр по сравнению с ними — совсем не сложная штука. Они сумели обойтись без кое-каких излишеств. Не знаю, как это все работает, но оно работает. По крайней мере, кажется, что работает. Смотрите.

Она нажала кнопку, на которой была изображена греческая буква «пи». На светящемся дисплее появилась надпись: «3,141592645 стабильно».

— Это может сделать и мой калькулятор.

— Он не сообщит, если пи изменится.

— Так к какой статье это отнести?

— К науке, естественно. Неужели в вашей душе нет поэзии — вы все сводите к статьям?

— Это у меня в крови. Так или иначе, переведите его из науки в новую, специальную, статью. И назовите эту статью «Васкес». Расходы держите в секрете.

— Есть, сэр. — Кэрролсон спрятала мультиметр обратно в футляр, когда они выехали по пандусу под свет плазменной трубки. — На нее потребуются большие расходы?

— Не знаю. Я хочу отделить науку, которой занимаются в первых шести камерах, от всего, что делается здесь. Через несколько дней я возвращаюсь на Землю и потрачу часть времени на то, чтобы убедить сенаторов и конгрессменов выделить деньги. Это непростая задача.

— Сдерживаю свое любопытство, — сказала Кэрролсон. — Вы думаете, она справится?

Лэньер бросил на нее раздраженный взгляд.

— Только не надо об этом. Дайте ей все, что потребуется, относитесь к ней благожелательно, мягко направляйте, когда меня не будет. Она прекрасно со всем справится.

— Потому что так говорит Советник?

Лэньер остановил машину возле палатки.

— Они с Фарли, кажется, неплохо ладят. Если какие-то важные дела отвлекут вас, что, если, опеку над ней возьмет на себя Карен? Ничего что она китаянка.

— Я не вижу здесь никаких проблем.

— Я тоже. Однако в библиотеки и обратно будете возить Васкес вы в сопровождении военных, а не Фарли. Это мое единственное условие.

— Прекрасно. Теперь о некоторых действительно больных вопросах, — сказала Кэрролсон.

— Что именно?

— Русские начинают требовать увеличения их группы. Если они этого добьются, мои источники сообщают мне, что того же могут потребовать и китайцы. Нормальная реакция. Они тоже будут жаловаться и не захотят, чтобы их считал более легковерными, чем русских.

— Черт возьми, Фарли кормит их сказками о седьмой камере уже много месяцев. Их это не удовлетворяет?

— Нет. Русские тоже знают основное.

— К черту их всех, — проворчал Лэньер. — На том и закончим.

— Замечательно, — улыбнулась Кэрролсон.

— Следите только, чтобы Патриция не разговаривала с кем не положено.

— Понятно.

— Включая вас.

Кэрролсон прикусила губу, перекрестилась и пылко тряхнула головой.

— Лучше умереть. Серьезно, неужели я не заслужила повышения?

— Надеюсь привезти его с собой. Я буду говорить с Хоффман. Терпение.

— Значит, терпение, — повторила она.

Лэньер бросил на нее суровый взгляд, потом широко улыбнулся и, протянув руку, коснулся ее плеча.

— Это наш пароль. Спасибо.

— De nada, босс.

Когда Кэрролсон и Лэньер вышли из машины, к ним подошел Ву.

— Возвращается экспедиция ко второму кругу, — сообщил он. — Они примерно в шестидесяти километрах отсюда. Служба безопасности держит с ними связь, и сообщения передаются сюда.

— Хорошо, — сказал Лэньер. — Готовимся к встрече.

Вторая экспедиция состояла из двадцати шести человек на четырех грузовиках. Сидя на опушке карликового леса, Патриция наблюдала за столбом пыли, поднятой приближающимися машинами. Она взяла блокнот и процессор и направилась назад к лагерю.

Из туннеля шестой камеры появились еще две машины и, с грохотом спутившись с пандуса, остановились возле палатки. Из одной вышел Беренсон, командир германских сил безопасности, в настоящее время отвечающий за безопасность в седьмой камере, из другой — Римская и Роберт Смит. Римская приветственно кивнул Патриции, проходя мимо. «Настроение у него улучшилось», — подумала она.

Из тени палатки появились Лэньер и Кэрролсон.

— Как далеко они продвинулись? — спросила Патриция у Лэньера.

— Девятьсот пятьдесят три километра — половина емкости батарей. — Он протянул ей прибор в фетровом футляре. — Мультиметр. Мы включили его в список оборудования, и теперь он ваш. Будьте с ним осторожны. Электронщики не смогут быстро сделать еще такой же.

— Спасибо. Патриция вынула прибор и сложенный листок с инструкцией. Ленора заглянула ей через плечо.

— Радиус действия — около десяти сантиметров, — заметила она. — Весьма локальный.

Римская подошел к ним сзади и откашлялся.

— Мисс Васкес.

— Да, сэр?

«Старые привычки умирают с трудом…»

— Как вам нравится проблема?

— Изумительно, — спокойно сказала она. — Потребуется время, чтобы ее решить, если ее вообще можно решить.

— Конечно, — согласился Римская. — Я полагаю, вы знакомы с нашими гипотезами?

— Да. Они могут помочь.

Они уже помогли, однако Патриция не хотела заострять на этом внимание.

— Хорошо. Вы были у сингулярности?

Она кивнула.

— Жаль, что тогда у меня не было мультиметра.

Девушка протянула ученому прибор, и он тщательно изучил его, качая головой.

— Отличная идея. Я вижу, вы делаете успехи. Значительно большие, чем я. Так и должно быть. Есть здесь один джентльмен, который, быть может, окажет вам помощь. Такахаси — заместитель начальника экспедиции, очень опытный теоретик. Полагаю, вы читали некоторые наши совместные статьи.

— Да. Очень интересно.

Римская посмотрел на нее строгим взглядом — секунд пять или десять, отчего ей стало неуютно — потом кивнул.

— Мне нужно поговорить с Фарли, — бросил он, уходя.

Экспедиционные машины остановились в двадцати метрах от лагеря. Лэньер пошел им навстречу. Кэрролсон задержалась около Патриции.

— Это самое большое расстояние, на которое мы смогли углубиться в коридор, — сказала она. — Судя по тому, что они сообщали по радио, им не слишком много удалось найти.

Возвращение проходило буднично. Из машин никто не вышел; одна за другой, по указаниям Лэньера, они проезжали мимо лагеря и поднимались по пандусу в туннель, исчезая в шестой камере.

Лэньер вернулся с тремя блоками памяти. Он дал по одному Леноре и Патриции, спрятав третий в карман.

— Отчет экспедиции, неотредактированный, — объяснил Гарри. — Ничего особо впечатляющего, судя по словам Такахаси, кроме…

Он обернулся, бросив взгляд на коридор.

— Да? — поторопила его Кэрролсон.

— Второй круг — не просто плавающие башни. Под ними есть отверстия, напоминающие своего рода колодцы. Им не удалось выяснить, куда ведут эти колодцы, но они определенно открыты.

— Значит, в коридоре есть дырки, — решила Кэрролсон. — Ладно, Патриция, пришло время спланировать поездку к первому кругу. Когда вы предполагаете освободиться?

Патриция вздохнула и покачала головой.

— В любое время. Я могу работать везде, где бы ни находилась.

— Сделаете это послезавтра, — подсказал Лэньер. — Нам с Патрицией нужно побывать в библиотеке. — Он незаметно сделал знак Кэрролсон, та извинилась и, еще раз обернувшись, ушла в палатку.

— Вторая часть посвящения начнется в следующую смену, — добавил он. — Самая трудная из всех. Вы готовы?

— Не знаю, — Патриция почувствовала, как что-то сжимается в груди. — Я должна быть готова. Пока что мне удалось остаться в живых.

— Хорошо. Встречаемся у пандуса через двенадцать часов.

Глава 9

С тех пор как пять веков назад был построен Аксис, он переместился вдоль коридора на миллион километров. Ольми и франт преодолели это расстояние меньше чем за неделю, летя на своем аппарате по вытянутой спирали вокруг плазменной трубки.

За всю историю Пушинки и Пути никто и никогда не проникал в астероид снаружи.

Ольми и франт наблюдали за новыми обитателями Пушинки две недели и многое узнали. Несомненно, это были люди, и даже сам Корженовский не мог предположить того, что знал теперь Ольми.

Пушинка совершила полный круг. Гешели предупреждали о возможном смещении, но никто не мог знать, каким оно будет и каковы будут результаты.

Завершив исполнение своих основных обязанностей перед Нексусом, Ольми отключил регистраторы данных и вернулся в в третью камеру, в свой старый дом. Цилиндрическое многоквартирное здание, где жила когда-то его семья-триада и где он провел в детстве два года, стояло на самом краю Пушинки-города, не более чем в километре от северного купола. Когда-то в здании жило двадцать тысяч обитателей, главным образом, гешелей — техников и ученых, занятых в Проекте шестой камеры. Затем оно служило временным пристанищем для сотен ортодоксальных надеритов, изгнанных из Александрии. Сейчас дом, конечно, пустовал; не было никаких признаков и того, что его посещали новые обитатели астероида.

Ольми пересек вестибюль и, остановшись возле охранного автомата, несколько озадаченный, чуть прищурился. Он повернулся к широкому иллюзартовому окну и заметил во дворе франта, терпеливо сидящего на пустом пьедестале световой скульптуры. Через окно казалось, что франт расположился в роскошном земном саду, на фоне пылающего заката. «Франт бы это оценил», — подумал Ольми.

Он обратился к автомату на графоречи и получил доверительный ответ: его квартира заблокирована так же, как и все в здании. Ни одну нельзя занять или даже увидеть, пока нынешний запрет не будет отменен.

Этот приказ отдали после того, как последняя семья надеритов была вывезена из города. Открыты были лишь общественные здания — для оставшихся ученых, которые завершали исследования. Люди Земли уже начали пользоваться некоторыми из этих зданий, главным образом — городской библиотекой Пушинки.

Он ввел в автомат закодированную пиктограмму Нексуса и сказал:

— Я имею полномочия временно отменить запрет.

— Полномочия подтверждены, — ответил автомат.

— Открой и обставь квартиру семь девять семь пять.

— Какую обстановку вы желаете?

— Такую, какая была при триаде Ольми-Секора-Лира.

— Вы из этой семьи? — вежливо поинтересовался автомат.

— Да.

— Поиск. Обстановка завершена. Вы можете подняться.

Ольми поднялся на лифте. В круглом облачно-сером проходе, двигаясь в нескольких дюймах над полом, он испытывал незнакомое и неприятное эмоциональное напряжение — возрадилась оставшаяся далеко в прошлом боль утраты юношеских надежд, разрушенных политической необходимостью.

Он прожил столь долгую жизнь, что, казалось, в его память содержались мысли и ощущения многих людей. Но один набор ощущений все же преобладал над другими, и одно честолюбивое стремление оставалось превыше всего. В течение веков он работал в интересах правящих гешелей и надеритов, никогда не пользуясь особым расположением со стороны начальства.

Красный светящийся номер его квартиры в нижней части круглой двери был единственным светящимся номером в коридоре. Он вошел и какое-то время стоял среди знакомой с детства обстановки, испытывая легкую ностальгию. Мебель и интерьер отражали естественное желание отца воспроизвести их жилище в Александрии, которое пришлось покинуть. Они провели здесь два года, ожидая решения их судьбы, прежде чем семья смогла перебраться в только что построенный Аксис.

Они были последней семьей, жившей здесь, и у Ольми имелась масса возможностей, исследовать память здания и поупражняться в программировании. Уже в детстве проявилась его склонность к технике, что пугало родителей — ортодоксальных надеритов. И то, что он обнаружил почти случайно в памяти здания пять веков назад, изменило всю его жизнь…

Он сел в голубое кресло отца перед квартирным блоком данных. Эти блоки сейчас уже устарели и в Аксисе воспринимались лишь как очаровательные старинные безделушки, но ребенком Ольми провел многие часы перед этим устройством и нашел его удобным для работы. Изображая свои собственные кодированные пиктограммы, он активировал блок и открыл специальный канал, ведущий к памяти здания. Когда-то память служила нуждам тысяч пользователей, сохраняя их записи и играя роль хранилища для миллионов возможных вариантов обстановки. Сейчас она была фактически пуста; у Ольми создалось впечатление, что он плывет в обширной темной пустоте.

Он изобразил номер стека и регистра и ждал, когда появятся закодированные вопросы. На каждый из них он отвечал точно и правильно.

В пустоте появилось нечто — фрагментарное, мучительно неполное, но даже при этом могущественное и узнаваемое.

— Сер Инженер, — проговорил Ольми.

«Друг мой». Мысленный голос был ровным и сильным, хотя и беззвучным. Даже сейчас он отчетливо ощущал личность и присутствие Конрада Корженовского.

— Мы вернулись домой.

«Да? Как давно вы в последний раз говорили со мной?»

— Пятьсот лет назад.

«Я все еще мертв?..»

— Да, — мягко сказал Ольми. — Теперь послушайте. Есть многое, о чем вы должны узнать. Мы вернулись домой, но мы не одни. На Пушинке появились новые обитатели. Пришло время вам отправиться со мной…

Глава 10

Патриция Васкес и Лэньер, пройдя через ворота в ограждении и посты службы безопасности, вошли в библиотеку второй камеры, пересекли пустой вестибюль и, поднявшись по лестнице на четвертый этаж, оказались в читальном зале с темными кабинами. Лэньер усадил Патрицию и отправился к стеллажам, оставив ее одну; она снова ощутила странный холодок, ту мрачную атмосферу, которая, казалось, была присуща лишь библиотеке. Когда Гарри вернулся, в руках у него были четыре толстых книги.

— Это одни из последних книг, изданных для массового распространения, прежде чем все информационные службы были заморожены. Не на Камне, а на Земле. Их Земле. Полагаю, вы уже догадались, что это за библиотека.

— Библиотека-музей.

— Правильно. Старинная библиотека, приспособленная для тех, кто имеет старинные привычки, верно? Попав в библиотеку третьей камеры, вы познакомитесь с информационными системами камнежителей.

Он протянул первый том, изданный в том же стиле, что и Марк Твен, но в более тяжелом переплете и на толстом прочном пластике. На корешке стояло: Абрахам Деймон Фармер «Краткая история Гибели». Патриция открыла страницу с выходными данными и посмотрела на год издания.

— 2135 год. По нашему календарю?

— Да.

— Там говорится о Малой Гибели? — с надеждой спросила Патриция.

— Нет.

— Значит, это что-то другое, — пробормотала она, читая хронологию в начале первой главы. — Декабрь 1993 — май 2005. — Она закрыла книгу. — Прежде чем читать дальше, я хочу задать вопрос.

— Задавайте.

Гарри ждал, но на то, чтобы сформулировать мысль, ей потребовалось некоторое время.

— Это исторические книги о некоем будущем, не обязательно о нашем собственном, так?

— Да.

— Но если эта хронология… верна, соответствует действительности… если это может быть нашим будущим… тогда меньше чем через месяц должна произойти катастрофа?

Он кивнул.

— Предполагается, что я должна ее предотвратить? Как? Что, черт возьми, я могу сделать?

— Я не знаю, что может сделать кто-либо из нас. Мы уже работаем в этом направлении. Если… большое если… это вообще должно произойти. В любом случае, когда вы будете читать эти книги, для вас должно быть очевидно, что Вселенная Камня отличается от нашей, по крайней мере, в одном, очень существенном отношении.

— А именно?..

— В их прошлом никакой гигантский космический корабль-астероид в окрестностях Земли и Луны не появлялся.

— Это может иметь какое-то значение?

— Я думаю, что да, а вы?

Патриция перевернула страницу.

— Сколько у меня времени?

— Завтра я улетаю на Землю. Вы поедете к первому кругу днем позже.

— Два дня.

Он кивнул.

— Я останусь здесь?

— Если вас это устроит. За стеллажами есть помещение, оборудованное для сна, с запасом продуктов и переносной печкой. Охрана будет заходить к вам каждые несколько часов. Вы не должны говорить никому из них о том, что читаете. Но если вы почувствуете недомогание, немедленно дайте знать. Недомогание любого рода. Даже если у вас просто заболит живот. Понятно?

— Да.

— Пока я останусь здесь с вами. — Он мягко сжал ее руку. — Часа через два отдохнем вместе, хорошо?

— Ладно, — согласилась Патриция.

Она наблюдала, как Лэньер расположился в кабинке, достал из кармана электронный блокнот и начал что-то печатать.

Патриция перевернула первую страницу и начала читать, но не подряд. Вместо этого она перескакивала от середины книги к началу, затем к концу — в поисках страниц, где излагались главные события или делались выводы.

Страница 15.

«В конце 1980-х годов Советскому Союзу и его сателлитам стало ясно, что западный мир побеждает — или должен вскоре победить — в войне технологий и, соответственно, идеологий, как на Земле, так и в космосе с непредсказуемыми последствиями для будущего их народов и их системы. Рассматривалось несколько путей преодоления технологического отставания, однако ни один из них не выглядел практически осуществимым. В конце 1980-х, с развертыванием первых американских оборонных систем космического базирования, Советы начали тратить все больше сил на добывание технологических секретов путем шпионажа и импорта товаров, на которые было наложено эбарго — компьютеров и другого высокотехнологичного оборудования, — но вскоре оказалось, что этого недостаточно. В 1991 году выяснилось, что советские оборонные системы космического базирования хуже с точки зрения конструкции и возможностей, и советскому руководству стало очевидно, что то, что предсказывалось уже многие годы, фактически свершилось: Советский Союз не может соревноваться со свободным миром в области технологий.

Большинство советских компьютерных систем было централизовано; персональные компьютеры запрещались (за небольшими исключениями — в частности, эксперимент „Агат“), а законы ужесточались. Молодые советские граждане не могли сравниться в технологической изобретательности со своими коллегами из Западного блока. Советский Союз вскоре должен был задохнуться под гнетом собственной тирании, оставаясь нацией двадцатого (или девятнадцатого) века в мире века двадцать первого. У них не оставалось иного выхода, кроме как попытаться совершить, пользуясь спортивной терминологией, „финишный рывок“. Нужно было испытать смелость и решимость народов Западного блока. Если бы Советы потерпели неудачу, к концу века они оказались бы намного слабее своих соперников. Малая Гибель была неизбежна».

Патриция глубоко вздохнула. Ей не приходилось читать отчетов о Малой Гибели, сделанных со столь отдаленной — в историческом плане — перспективы. Она помнила те кошмарные дни, когда была еще девочкой пережила невероятное напряжение и страх, а потом увидела последствия по телевизору. С тех пор она научилась владеть собой, но эти холодные критические рассуждения — в столь авторитетном окружении — вновь вернули прежние страхи.

Страница 20.

«В сравнении с этим Малая Гибель 1993 года была обычным конфликтом на низком технологическом уровне. Вызвавшая замешательство и ужас, она привела к лицемерному международному соглашению, напоминающему притворные обещания маленьких детей. В страхе перед собственным оружием во время этого первого конфликта Западный блок и Советы постоянно сдерживали свои силы, основываясь на тактике и технологии прошлых десятилетий. Когда в дело пошло ядерное оружие — а командование отдавало себе отчет в том, что это должно случиться, — оборонные системы космического базирования, еще новые и неиспытанные, оказались весьма эффективными. Однако они не могли предотвратить запуск трех ракет с подводных лодок, уничтоживших Атланту, Брайтон и часть побережья Британии. Русские не смогли защитить Киев. Обмен ядерными ударами был ограничен: Советы и Запад капитулировали почти одновременно. Но репетиция состоялась, и Советы вышли из нее с меньшими потерями, чем их противники. Они лишь приобрели роковую уверенность в том, что не могут быть побеждены ни при каких обстоятельствах и история не в состоянии ликвидировать их ставшую анахронизмом систему.

Гибель, когда она наступила, была полностью честной и открытой. Каждое оружие использовалось так, как его и предполагалось использовать. Казалось, никто не сожалел о последствиях».

Страница 35.

«В ретроспективе кажется вполне логичным, что если оружие изобретено, оно должно быть использовано. Но мы забываем о слепоте и бестолковости конца двадцатого и начала двадцать первого века, когда наиболее разрушительное оружие рассматривалось как защитная стена и когда ужас Армагеддона считался сдерживающим средством, на которое не пошло бы ни одно разумное общество. Но народы не были разумными — рациональными, сдержанными, бдительными, но не разумными. Арсенал каждого народа включал в себя мощное недоверие и даже ненависть…»

Страница 3.

«Малая Гибель унесла четыре миллиона жизней, большей частью, в Западной Европе и Англии. Число жертв Гибели исчисляется примерно двумя с половиной миллиардами, но даже в отношении этого количества нельзя быть уверенным, поскольку когда подсчет трупов был „завершен“, возможно, уже разложилось столько же тел, сколько было сосчитано. И, конечно, значительно большее число людей могло полностью испариться».

Патриция протерла глаза.

— Ужасно, — пробормотала она.

— Можете сделать перерыв, если хотите, — заботливо предложил Лэньер.

— Нет… еще нет. — Она продолжала листать страницы вперед и назад…

Страница 345.

«Подводя итоги, можно сказать, что морские бои оказались чудовищной шуткой технологии. При Малой Гибели подводные лодки преследовались (и в некоторых случаях потоплялись) вплоть до самой капитуляции и даже после нее, но крупные флоты вели лишь перестрелку. Во время основного конфликта, как только война развернулась по-настоящему, примерно через два часа после первых враждебных акций, флоты Востока и Запада оказались под огнем. В Персидском заливе, на северо-западе Тихого океана, в Северной Атлантике и Средиземном море (Ливия предоставила Советам морскую базу в 1997 году) сражения были жестокими и короткими. Победителей было немного. Морские сражения во время Гибели продолжались, в среднем, полчаса, а многие не заняли и пяти минут. В первый день, пока шла стратегическая разведка, перед широкомасштабной эскалацией военных действий, флоты Восточного и Западного блоков уничтожили друг друга. Это были последние крупные военно-морские силы, и их радиоактивные остатки все еще загрязняют воду 130 лет спустя».

Страница 400.

«Своеобразным феноменом второй половины двадцатого века было увеличение количества „отшельников“. Эти люди — обычно группами в пятьдесят человек и меньше — заявляли свои права на изолированные территории в ожидании крупномасштабной катастрофы, которая уничтожит цивилизацию и приведет к анархии. С запасами пищи, оружием, „стремлением выжить“ — желанием изолировать себя как морально, так и физически, — они воплощали худшие черты того, что Орсон Хэмилл назвал „консервативной болезнью двадцатого века“. Здесь нет места для анализа причин болезни, когда личное здоровье и выживание ставились выше всех моральных соображений и когда способность к уничтожению превышала всякое душевное благородство, но об этом можно говорить лишь с грустной иронией.

„Отшельники“ были правы — и неправы. Катастрофа наступила, и большая часть мира была уничтожена, но даже во время последовавшей за этим Долгой Зимы цивилизация не погрузилась в анархию. В действительности уже через год появились сплоченные сообщества. Жизнь каждого стала почти единственной ценностью — а все, пережившие Гибель, стали товарищами. Любовь и поддержка со стороны соседствующих групп играли существенную роль, поскольку никакая отдельная группа не имела средств и сил для того, чтобы долго прожить без посторонней помощи. Анклавы „отшельников“ — вооруженные и опасно безразличные к тому, каким образом они защищают себя и кого убивают — вскоре стали объектами ненависти и страха, единственным исключением из нового понимания братства.

В течение пяти лет после Гибели большинство анклавов „отшельников“ было обнаружено и их полубезумные члены убиты или взяты в плен. (К несчастью, многие изолированные общины „выживших“ также были уничтожены. Различие между этими двумя понятиями носит исторический характер и игнорировалось тогдашними властями.) Многие „отшельники“ были отданы под суд за преступления против человечества — в частности, за отказ участвовать в восстановлении цивилизации. Со временем эти преследования распространились на всех, кто выступал за право носить оружие и даже, в некоторых сообществах, на всех, кто поддерживал высокие технологии.

Те военные, кому удалось выжить, были принудительно направлены на социальное перевоспитание.

Исторический трибунал 2015 года — когда высокопоставленные политики и военные как Восточного, так и Западного блоков были обвинены в преступлениях против человечества — увенчал эту мрачную, но вполне естественную реакцию на ужасы Гибели».

Это казалось нереальным. Патриция закрыла книгу и зажмурилась. Она сидела здесь, читая книгу о событиях, которые не произошли здесь — еще — и случились в другой Вселенной.

Она проглотила комок в горле. Если это было в действительности и должно случиться, нужно что-то делать. Она пролистала приложения.

На странице 567 нашлось то, что нужно. На следующих двухстах страницах были перечислены все города мира, подвергшиеся бомбардировке, вместе с приблизительным количеством жертв. Она поискала Калифорнию: двадцать пять городов, по каждому нанесено от двух до двадцати трех ядерных ударов. Лос-Анджелес — двадцать три удара в течение двух недель. Санта-Барбара — два, Сан-Франциско, включая Окленд, Сан-Хосе и Саннивейл — двадцать в течение трех дней. Сан-Диего — пятнадцать. Лонг-Бич — десять. Сакраменто — один, Фресно — один. Космический центр в Ванденберге — двенадцать, равномерно распределенных вдоль побережья.

Разрушено пятьдесят три воздушных базы, расположенных в городах или около них, включая гражданские аэродромы, которые могли быть использованы в военных целях. Все космические центры во всем мире уничтожены — даже в странах, не участвовавших в войне.

Патриция почувствовала головокружение. Книга, казалось, уплывала от нее. Не было никакого туннельного видения, не было потери ощущений, лишь некая отстраненность. Она — Патриция Луиза Васкес, двадцати четырех лет, и поскольку она молода, ей предстоит долгая жизнь. Ее родители, так как она знает их всю свою жизнь, должны жить еще очень долго — невообразимо долго. И Пол — поскольку они лишь недавно узнали друг друга, поскольку он был единственным человеком, который хотя бы попытался выяснить, чем она занимается, — Пол тоже должен быть в безопасности.

А ведь они живут в районах, которые должны быть (могут быть) стерты с лица Земли.

Действительно, все очень просто. Она может взять книгу с собой, когда будет улетать, что должно произойти скоро, быть может, через несколько дней. Она может взять ее с собой на Землю и показать людям. (Возможно, нечто подобное уже сделано.)

И если Вселенные настолько близки, что их будущее может оказаться схожим, человечество должно действовать быстро. Поставленные перед угрозой ядерной войны народы должны начать разоружаться, начать мирные переговоры…

«Боже, мне так жаль, что мы вплотную подошли к этому. Будем считать это благословением и…»

— О, ГОСПОДИ!

Патриция закрыла книгу и встала.

Лэньер прогуливался вместе с ней по чахлому парку возле библиотеки. Она минут пять поплакала, потом взяла себя в руки. Вопросы, которые она хотела задать, были слишком сложны, чтобы выразить их словами. И, узнав ответ, она могла сойти с ума…

— Кто-нибудь проводил сравнение? Я имею в виду, между их историей и нашей? — спросила она.

— Да, — сказал Лэньер. — Я занимался этим, и Такахаси тоже.

— Он знает столько же, сколько и мы?

Лэньер кивнул.

— Что вы обнаружили? Я спрашиваю, насколько они подобны?

— Отличия в исторических хрониках малы настолько, что их можно считать различными интерпретациями одного факта. Существенных расхождений нет — вплоть до Камня.

— А ситуации, описанные в книгах — они соответствуют тому, что происходит на Земле сейчас, да?

— Да.

— Малая Гибель никого ничему не научила?

— Видимо, нет.

Она присела на камень под мертвым деревом.

— На Земле знают?

— Знают одиннадцать человек, здесь и там.

— Что они предпринимают?

— Все, что могут, — ответил Гарри.

— Но Камень может изменить положение дел. Это решающее различие. Так?

— Надеемся, что так. В течение следующих нескольких недель мы должны получить все необходимые ответы — на вопросы об альтернативных временных линиях, о Вселенной, откуда прибыл Камень. Вы можете помочь?

— Вам нужно знать, почему Камень оказался здесь и насколько схожи Вселенные, чтобы решить, будет ли на Земле война?

Лэньер кивнул.

— Это очень важно.

— Я не вижу, чем могу помочь.

— Хоффман считает, что если кто-то и способен дать ответ, так это вы.

Патриция кивнула и посмотрела вдаль.

— Хорошо. Могу я поставить некоторые условия?

— Какие?

— Я хочу, чтобы моя семья была эвакуирована. Я хочу, чтобы некоторые мои друзья были вывезены за город и укрыты в надежном месте. Укрыты вместе с генералами и политиками.

— Нет. — Лэньер медленно обошел вокруг дерева. — Я не сержусь на вас за вашу просьбу, но — нет. Никто из нас не просил ни о чем подобном. Хотя, конечно, все об этом думали.

— У вас есть семья?

— Брат и сестра. Мои родители умерли.

— Жена? Нет. Вы холостяк. Подруга, невеста?

— У меня нет постоянных привязанностей.

— Тогда вы, возможно объективны, чем я, — сердито бросила Патриция.

— Вы знаете, что ничего изменить нельзя.

— Я должна работать здесь, для вас, и ждать, пока мои родители, мой друг, моя сестра — все, кого я люблю — погибнут в катастрофе, о которой я уже знаю?

Лэньер остановился перед Патрицией.

— Подумайте!

— Знаю, знаю. На Камне сотни людей. Если все узнают об этом и начнут задавать вопросы, будет страшная неразбериха. Вот почему ограничен доступ в библиотеки.

— Это одна из причин, — заметил Гарри.

— И чтобы не узнали русские?

— Это тоже.

— Как умно. — Голос ее был мягким, полная противоположность тому, чего ожидал Лэньер. Он звучал ровно и если не совсем спокойно, то по крайней мере не подавленно. — Что делать, когда я получу письмо из дома? — спросила она. — Что если я не отвечу?

— Это не будет иметь особого значения, верно? Осталось лишь несколько недель.

— Как я буду себя чувствовать, получая письма? Как я смогу работать?

— Вы будете работать, — сказал Лэньер, — зная, что если мы быстро получим ответ, то, возможно, сумеем что-либо сделать.

Она уставилась в землю, поросшую сухой желтой травой.

— Там говорится, что все космодромы были разбомблены. В этой книге.

— Да.

— Если это случится, мы застрянем здесь, верно?

— Да. Большинство из нас. Впрочем, особого желания быстро вернуться у нас не возникнет.

— Вот почему вы начали заниматься здесь сельским хозяйством. Мы не будем ничего получать с Земли… как долго?

— Если начнется война и все будет так, как описано — возможно, лет тридцать.

— Я… я не могу сейчас идти в библиотеку. Ничего, если я еще немного побуду здесь?

— Конечно. Давайте вернемся в первую камеру и пообедаем. И помните: я уже давно живу с этой информацией. У вас нет никаких причин не выдержать этого.

Она молча поднялась на ноги. Ее руки и ноги уже не дрожали. Патриция была в удивительно хорошей форме.

— Идем, — сказала она.

Глава 11

Экспедиция собралась возле машины через два часа после начала утренней смены. Они походили на группу туристов, отправляющуюся на экскурсию. Машина была загружена до отказа.

Патриция села между Такахаси и мускулистым морским пехотинцем Рейнольдсом, вооруженным «эпплом» и компактным автоматом. Ленора Кэрролсон села рядом с водителем, лейтенантом американских ВМС Джерри Лейком, высоким парнем с песочного цвета волосами. Лейк бросил взгляд назад, убеждаясь, что все в порядке, кивнул Такахаси и улыбнулся Патриции.

— Моим людям приказано охранять мисс Васкес любой ценой. Так что не убегайте никуда без разрешения.

— Слушаюсь, сэр, — спокойно сказала Патриция.

Такахаси — наполовину японец, невысокий, крепко сложенный, с коротко подстриженными черными волосами и большими самоуверенными зелеными глазами — кивнул в ответ. Такахаси был единственным, кто носил здесь земную одежду — рубашку, ветровку и джинсы.

— Особое разрешение, — объяснил он. — У меня аллергия на краситель комбинезона.

Лейк тронул машину с места. Кэрролсон проверяла комплектность оборудования, а Фарли читала вслух список.

Всего в машине сидело восемь пассажиров — четверо военных и четверо «начальников», как Кэрролсон именовала ученых и Патрицию.

Патриция не отводила взгляда от спинки переднего сиденья. Там в кармане лежало письмо от Пола, которое ей передали в первой камере во время прошлой смены.

«Дорогая Патриция!

Где бы ты ни была, моя таинственная женщина, надеюсь, что у тебя все хорошо. Жизнь здесь достаточно буднична — особенно когда я думаю о том, где ты можешь быть, — но она идет своим чередом. Я постоянно общаюсь с твоими предками; Рита просто куколка, а с Рамоном у нас порой бывают весьма интересные беседы. Я многое о тебе узнал за твоей спиной. Надеюсь, ты не обидишься. Мое заявление о приеме на работу в фирму Престера и Минтона (два разработчика программного обеспечения), как я слышал, рассматривается, но дело отодвинули, пока не пройдет законопроект об ассигнованиях на Защитную Платформу. Ходят слухи об обструкции, а это может задержать решение вопроса на несколько месяцев.

Впрочем, хватит об этом. Мне отчаянно тебя не хватает. Рита спрашивает меня, собираемся ли мы пожениться, а я держу язык за зубами, как ты и просила. Я хочу этого, ты знаешь. Меня не интересуют твои странности: и то, где ты сейчас находишься; только возвращайся и только кивни мне. Мы найдем для себя свой собственный дом. Не будь на этот раз столь упряма. Впрочем, довольно; у тебя, наверное, голова сейчас занята совсем другим, а наши объятия и поцелуи на берегу, куда ты меня вытащила — просто развлечение. (Ты же знаешь, я не могу закончить письмо без какой-нибудь бестактности.) Я люблю тебя. Целую.

Пол».

Она написала длинный ответ, подвергнув его собственной цензуре, показала его Кэрролсон для одобрения и отправила на Землю со следующим ОТМ.

К ее удивлению, письмо далось ей легко. Патриция рассказала обо всем, что, по ее мнению, Пол хотел услышать, все, что ей необходимо было сказать, если Пола действительно не будет в живых через несколько недель. Нельзя утверждать, что она всерьез воспринимала подобную возможность. Этого не будет, иначе она не могла бы быть столь спокойной.

Лэньер сейчас на пути к Земле. Патриция завидовала ему. Она предпочла бы ожидать смерть на Земле, а не здесь, зная все наперед.

Нет, это не могло быть правдой. Патриция закрыла глаза и обругала себя. Это самая большая ответственность, какая когда-либо была на нее возложена. Она должна преодолеть безумное горе и страх и работать, делая все возможное, чтобы предотвратить катастрофу.

И, почти ненавидя себя за это, она действительно работала. В ее мозгу начали возникать возможные решения, являющиеся, словно поклонники, облеченные в уравнения, и каждое из них она отвергала, когда его неадекватность становилась очевидной.

Такахаси был умен и добросовестен, но у Патриции не возникло особого желания беседовать с ним, когда готовилась экспедиция, так что она почти ничего не знала о нем. С этого момента, как сказал Лэньер, Такахаси и Кэрролсон должны стать ее помощниками почти во всем.

Дорога заканчивалась в пятидесяти километрах от базового лагеря. Машина нырнула в глубокий овраг; ее шины издавали своеобразный шум при соприкосновении с почвой. Панорама по мере продвижения не менялась. Южный купол медленно и размеренно удалялся, становясь все менее впечатляющим. Патриции, однако, неудобно было оборачиваться, так что она бросала назад лишь короткие взгляды. Кэрролсон, Фарли и Такахаси играли на электронном блокноте в шахматы, а она между делом наблюдала за ними.

— Полпути пройдено, — сообщил Лейк два часа спустя.

Шахматисты записали свои ходы и очистили экран, в то время как грузовик, плавно замедлив ход, остановился. Дверцы открылись, и морские пехотинцы со вздохом облегчения выбрались наружу. Патриция выскользнула следом за ними и спустилась на сухую почву, потягиваясь и зевая. Кэрролсон обошла машину с противоположной стороны с термосом в руке и разлила напиток по чашкам.

— Все самое лучшее!.

— Пиво? — поинтересовался Рейнольдс.

— Чем не пожертвуешь ради науки, — заметила Ленора. — Кто-нибудь голоден?

Патриция взяла из коробки бутерброд и отошла вместе с Такахаси на несколько десятков метров от машины. Какое-то время она испытавала неприятное ощущение беспокойства и тошноты, но оно прошло. Чего нужно бояться в этой бесконечной пустыне, лишенной даже насекомых?

— Море было мокрым, как обычно, песок же был сухим… — пробормотала она.

— Действительно, — согласился Такахаси.

Патриция присела на корточки; он опустился рядом с ней в позе лотоса.

— Вы знаете, зачем я здесь?

Такахаси выражался неуклюже прямо. Патриция отвернулась.

— Несомненно, для того, чтобы следить за мной.

— Да. Лэньер сказал, чтобы за вами прилежно наблюдали. Как вы себя чувствуете?

— Вполне сносно.

— Библиотека… — Он понизил голос и оглянулся на купол. — Это нелегко.

— Очень скоро я буду чувствовать себя, словно принцесса, окруженная прислугой.

Такахаси усмехнулся.

— Все не так уж плохо. Хотя я понимаю беспокойство Лэньера. Но я хочу задать один важный вопрос. Вы можете работать?

Патриция знала, что он имеет в виду.

— Я уже работаю. Прямо сейчас.

— Хорошо.

Больше на эту тему говорить было нечего.

Она приподняла ветку куста, чтобы посмотреть, отличается ли здешняя растительность от той, что у лагеря. Отличий не было — маленькие листья, скользкая поверхность. Даже сухая трава была такой же.

— Не слишком обильная растительность, — сказала Пат. — По крайней мере, я ожидала больше карликовых лесов.

— С этим становится все хуже.

— Вы когда-нибудь думали о том, сколько почвы им пришлось нанести в коридор? — спросила Патриция, вставая. Она лишь слегка надкусила свой бутерброд, не испытывая голода уже два дня. — Если ширина покрытой почвой полосы составляет около четверти километра…

— Примерно так оцениваем и мы, — заметил Такахаси.

— И, предположим, длина коридора составляет миллиард километров…

— Почему именно столько?

— Просто предположение. — Это составляет около сорока миллиардов квадратных километров почвы.

— Если разбить всю Землю на кусочки и засыпать ими коридор — корой, магмой и ядром, — можно было бы покрыть около тридцати миллиардов квадратных километров. — Такахаси ткнул пальцем в песчаный островок.

— Что, если дальше горы? Тогда потребовалось бы еще больше земли и камня.

— Возможно, — согласился он. — Но самый главный вопрос — где они все это взяли? И не забудьте про воздух. Толщина атмосферного слоя составляет около двадцати километров, так что это получается… одна и шесть десятых триллиона кубических километров воздуха, чуть больше грамма на литр…

— Вы уже занимались этим раньше?

— Конечно, и много. Римская начал, а группа статистики продолжила. Я помогал советами. Столько вопросов технического плана… Каким образом обновляется воздух в коридоре? Системы регенерации Камня вряд ли могут с этим справиться, тем более если дальше имеется достаточно обширная популяция животных. Так что, может быть, здесь вполне достаточно воздуха, чтобы его хватило на несколько тысяч лет.

— Это кажется мне странным, — сказала Патриция. — Кто бы — или что — ни создал все это, оно рассчитано на вечное существование. У вас нет такого ощущения?

— Иногда. Но это предположение ничем не подкреплено.

— Так или иначе, но должна быть какая-то система жизнеобеспечения коридора.

Такахаси кивнул.

Римская выдал теорию, что в коридоре должны быть отверстия, еще до того, как мы обнаружили колодцы.

Кэрролсон подошла к ним.

— Заметили, как пахнет в коридоре? — спросила она.

Патриция и Такахаси покачали головами.

— Как перед грозой. Все время. Но озоновый слой здесь не слишком велик. Еще одна загадка.

Патриция принюхалась. Воздух был свежим, но не как перед собирающейся грозой.

— Я выросла в стране гроз, — словно оправдываясь, сказала Кэрролсон. — Это именно тот запах, все правильно.

Снова очутившись в машине, Патриция занялась с микрокомпьютером, рассчитывая объемы и массы и сводя их в небольшую таблицу.

Через час Такахаси показал на первый круг — четыре колодца, расположенных по окружности на равных расстояниях друг от друга. Каждый колодец находился в углублении диаметром около пятисот метров, в центре которого располагалось перевернутое пятнадцатиметровое блюдце цвета бронзы, подвешенное в восьми метрах над колодцем. Блюдце висело в воздухе без видимой опоры.

Машина замедлила ход возле углубления. По требованию Такахаси, прежде чем остановиться, Лейк провез их вокруг колодца. Затем все выбрались из машины и подошли к краю.

— Мы ездили сюда раз двадцать, — заметил Такахаси. — Почти проторили дорогу.

Патриция держала перед собой мультиметр. Значение пи оставалось неизменным. Она встала на колени и опустила прибор в углубление. Значение — прежнее.

— Теперь спуститесь вниз, — предложил Такахаси.

Морские пехотинцы, Фарли, Кэрролсон и Такахаси сгрудились у самого края. Патриция поморщилась.

— Еще одно посвящение? Тогда вы первый.

— Это испортит всю забаву, — объяснила Ленора. — Идите.

Патриция сделала шаг и поставила ногу на песчаный склон.

— Дальше, — поторопил Лейк.

Она вздохнула и начала спускаться. В десяти метрах от края, испытывая странное чувство, она обернулась. Ее тело располагалось совсем под другим углом к земле, чем остальные. Испытывая головокружение, Патриция попыталась выпрямиться и чуть не упала. Естественное перпендикулярное направление располагалось по-другому, однако мультиметр не фиксировал локальное искажение пространства.

Под плавающим блюдцем располагался чуть выступающий цилиндр того же цвета. Такахаси прошел по нему, демонстрируя, что это безопасно. Патриция последовала за ним, снова держа перед собой мультиметр. Никаких изменений.

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, как держится эта тарелочка? — спросила она.

Фарли и Кэрролсон пожали плечами. Морские пехотинцы устало расселись на песке вокруг колодца.

— Это, возможно, не очень удачный вопрос, — сказал Такахаси. — Взгляните на материал, из которого сделаны блюдце и цилиндр, вблизи. Насколько мы можем утверждать, это то же вещество, что и на стенах коридора.

Патриция присела и провела рукой по поверхности цилиндра. Цвет его не был ровным. Там, казалось, виднелись какие-то красные и зеленые полоски, даже черные пятна, сливавшиеся, разделявшиеся и извивавшиеся под верхним слоем, словно черви.

— Значит, это тоже какая-то геометрия? — спросила Патриция.

— Это не материя, — сказала Кэрролсон. — Мы определили это сразу же, как обнаружили колодцы.

— Нам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к мысли об использовании пространства в качестве строительного материала, — заметил Такахаси. Фарли утвердительно кивнула.

— Вовсе нет, — холодно бросила Патриция. — Я писала об этом четыре года назад. Если вложенные вселенные каким-то образом не переходят в одно определенное состояние, в результате непрерывных противоположных пространственных преобразований формируется барьер.

Такахаси улыбнулся, но Кэрролсон и Фарли просто вытаращили глаза.

— Итак, — сказал Такахаси, — блюдце ни на чем не держится. Оно не существует реально. Это просто имеющая форму смесь вероятностей. Вполне разумно.

— О, — только и сказала Фарли.

Лейк уселся на середине цилиндра, положив «эппл» на колени.

— Я всего лишь парень из небольшого городка в Мичигане, — сказал он, — но могу с уверенностью сказать, что оно твердое. Оно даже не скользкое.

— Верно замечено. — Патриция наклонилась и потрогала цилиндр. — Видимо, здесь нет полного разделения вероятностных состояний. Допускается некоторое взаимодействие между материей и поверхностью. — Она положила мультиметр прямо на цилиндр. Значение пи начало быстро меняться, затем стабилизировалось: «3,141487233 постоянно». — Уменьшилось, — сказала она и проверила другие константы. — Гравитационная постоянная — норма, скорость электромагнитного излучения — норма, стабильно.

— Постоянная Планка? — спросила Кэрролсон.

— То же самое. Для чего эти колодцы?

— Кольцо закрыто, так что определить, для чего оно, мы не можем.

— Через колодцы может проходить путь куда-то за пределы коридора, — сказал Такахаси. — Мы решили не выяснять, куда они ведут. Но колодцы не закупорены, и силовое поле неизвестной природы удерживает песок от попадания в центральное отверстие. Единственное, что мы можем видеть — красный свет, идущий из каждого отверстия. Мы отправили в один колодец маленький радиоуправляемый вертолет. Он не вернулся. Мы петеряли его из виду, уже в десяти метрах отсюда и решили никого за ним не посылать.

— Разумно, — заметила Ленора.

Лейк, все еще сидя, сообщил:

— Мои люди готовы отправиться так далеко, как вы пожелаете, и в любое время, когда потребуется.

— Мы ценим ваши слова, лейтенант, — сказала Кэрролсон, — но у нас хватает причин не торопиться.

— Дайте мне универсальный скафандр и оружие, пару человек в помощь…

Он усмехнулся.

— Вы действительно готовы спуститься? — недоверчиво спросила Патриция, повернувшись к офицеру.

Лейк скорчил гримасу.

— Если бы было точно известно, что там есть нечто, что стоит увидеть и исследовать, я бы пошел. Мы бы все пошли. — Морские пехотинцы дружно закивали. — Служба здесь не столь уж интересна, если не считать довольно живописной обстановки.

— Мы перекопали все вокруг. — сказал Такахаси, поднимаясь по склону, показывал расположение ям. Он поднял горсть земли и просеял ее между пальцами. — Почва во всех колодцах сухая. Никаких микроорганизмов, крупных форм, растений.

— Никаких живых существ… кроме нас, — пробормотала Фарли.

— И никакой радиации, — продолжал Такахаси. — Никаких следов необычных химических веществ. Так что, быть может, эти закрытые колодцы — просто землемерные вешки.

— Божьи отметины, — нараспев произнесла Ленора Кэрролсон.

— Колодцы все одинаковы? — спросила Патриция.

— Насколько нам известно, да, — сказал Такахаси, — но пока исследованы только два кольца.

Рейнольдс встал и стряхнул песок с комбинезона.

— Эй, лейтенант! Может быть, именно отсюда выходят буджумы?

Лейк повращал глазами.

— Вы когда-нибудь видели буджума? — спросила Патриция, пристально глядя на морского пехотинца.

— Не думаю, что их вообще кто-нибудь видел, — сказала Кэрролсон.

— Мистер Рейнольдс?

Рейнольдс перевел взгляд с Лейка на Патрицию.

— Вы серьезно меня спрашиваете?

— Да, спрашиваю. — Патриция похлопала по своему значку, не будучи уверенной, что он имеет какое-то значение для морских пехотинцев.

— Я не видел ни одного. — Но другие видели — те, кому я доверяю.

— Мы все о них слышали, — сказал другой морской пехотинец, Хакл. — Некоторые парни рассказывали кучу историй.

— Должен заметить, — вступил Лейк, — что эти люди не склонны видеть того, чего нет. Сообщений немного, но они достаточно интересны.

Патриция кивнула.

— Вы собирались спуститься в колодец?

— Пока нет, — ответил Такахаси. — Перед нами стоят другие проблемы.

Патриция посмотрела на цилиндр, проведя ботинком по его поверхности.

— Я хотела бы ознакомиться с полным отчетом экспедиции, когда мы вернемся, — сказала она.

Еще когда они разговаривали, у нее в голове появилось возможное решение, выдержавшее первый уровень критики. Она посмотрела на перевернутое блюдце, на меняющиеся цвета.

— Тогда возвращаемся? — поинтересовался Такахаси.

— Думаю, да.

Франт использовал усовершенствованный пиктор, отражавший предметы и пейзаж вокруг них и маскирующий то, чем они занимались, внутри и около палатки. Двое охранников, в черном, могли услышать Ольми, если бы он слишком расшумелся, но не увидели бы его. Всего полметра отделяли его от охранника на пути к ящику, служившему столом Патриции Луизе Васкес.

Его очень интересовала эта молодая женщина; судя по тому, что он слышал, она становилась лидером. И если это та самая женщина, о которой говорил Инженер…

На ящике было в еспорядке разбросано лист пятьдесят, испещренных записями. Многие заметки были перечеркнуты или густо замазаны; иногда целые страницы, за исключением нескольких квадратных сантиметров уравнений или диаграмм, были заполнены жирными карандашными пометками. Ольми спокойно пролистал бумаги, пытаясь разгадать придуманную Патрицией систему обозначений.

В углу лежал электронный блокнот, его серебристо-серый экран был пуст. С правой стороны, прямо над небольшой клавиатурой, был вставлен блок памяти. Ольми огляделся по сторонам, следя за охранниками, и, включив блокнот, склонился над ним. Научиться пользоваться этой древностью было несложно; он быстро просмотрел содержимое блока и скопировал файлы для последующего анализа; это заняло около четырех минут.

Насколько он смог разобраться, Патриция была чрезвычайно развита для человека своего времени.

Ольми укладывал бумаги в прежнем порядке, когда охранник зашел за угол палатки и уставился в его сторону. Ольми медленно встал, уверенный, что его камуфляж продолжает действовать.

— Ты что-нибудь слышал, Норман? — спросил сержант Джек Тиг у своего коллеги.

— Нет.

— Ветер подул, что ли? Могу поклясться, я видел, как шевелились листки.

— Очередной буджум, Джек.

Тиг подошел к ящику и посмотрел на бумаги.

— Господи, — пробормотал он. — Хотел бы я знать, что все это значит.

Он наклонился и провел пальцами по одной из строк. Курсив перемежался жирными черными печатными буквами. Двойные вытянутые прямоугольники, напоминающие символы матриц, которые он изучал в летном училище, знаки интегралов, экспоненты, содержавшие готические немецкие и греческие буквы, спирали, треугольники, овалы с двумя точками посредине, буквы с одиночными и двойными точками вверху похожими на умляуты…

— Ну и мешанина. — Сержант Тиг выпрямился. Волосы у него на загривке поднялись дыбом. Слегка вздрогнув, он принюхался.

Конечно, там ничего не было. И не могло быть!

Глава 12

Почти все двое суток полета на ОТМ Лэньер проспал; голова его была полна невесомых снов, в которых беспорядочно перемешивались Камень и Земля, прошлое и будущее.

Он посмотрел на часы, а потом на лицо охранника, сидящего рядом с ним в лимузине. Через восемнадцать часов после посадки в Ванденберге он должен явиться в кабинет Хоффман в Лаборатории реактивного движения. За дымчатым стеклом машины проносилась пустыня. Давление воздуха было высоким, а сила тяжести — угнетающей. Даже сквозь темные стекла солнце выглядело жарким и желтым.

Он оставил мысли о Камне.

— У меня есть немного времени?

— Да, сэр.

Агент смотрел прямо перед собой, лицо его было официально-вежливым.

— Вы, ребята, неразговорчивы.

— Да, сэр. Мы такие, — поддержал водитель. Охранник, сидящий впереди, обернулся к Лэньеру.

— Миссис Хоффман сказала, что мы в вашем распоряжении, но мы должны доставить вас в Пасадену живым и трезвым к восьми часам завтрашнего утра.

Лэньер подумал о том, как среагировала бы Хоффман на обращение «миссис».

— Джентльмены, — сказал он. — Я вел холостяцкую жизнь столько месяцев, что не могу сосчитать. Положение обязывает. Есть здесь в Лос-Анджелесе безопасное место, где можно было бы… — Он поискал подходящее слово. — Расслабиться? Без огласки, приятно, чисто?

— Да, сэр, — сказал водитель.

Ему позволили выпить две рюмки в симпатичном, но древнем заведении, известном под названием «Поло» и окруженном старыми реликтами эпохи кабельного телевидения. К трем часам дня были заказаны два номера в «Беверли-Хиллс» — друг напротив друга. Агенты тщательно проверили его номер, и кивнув друг другу признали комнаты безопасными.

Наконец у него появилась некоторая иллюзия уединения. Гарри принял душ, лег и почти задремал. Сколько времени потребуется, чтобы привыкнуть к дополнительному весу? Как это подействует на общее состояние?

Женщина, которая пришла в пять, была ошеломляюще красива, очень дружелюбна и, в конечном счете — хотя и не по своей вине, — его не удовлетворила. Он оценил свое состояние как вполне приемлемое, но все это доставило мало радости. В десять дама ушла.

Лэньер никогда прежде не прибегал к услугам проституток. Его увлечения, за некоторым исключением, никогда не были столь постоянны, как у других мужчин.

В десять пятнадцать в его дверь негромко постучали. Он открыл, и агент-водитель вручил ему два блока памяти.

— Миссис Хоффман передает это вам вместе со своим приветом, — сказал он. — Если вам что-то понадобится, мы — в холле.

Блоки памяти, которые он привез с собой с Камня — более ценные, чем сам Лэньер, — были перенесены для безопасности в другие машины и осторожно доставлены в тот же день в Пасадену. Без всякого сомнения, Советник уже сейчас знакомилась с ними.

Гарри погасил свет и лег на кровать, глядя в потолок и думая о том, скольких немолодых чиновников успела обслужить девушка по вызову за свою жизнь.

У него никогда не возникало особых проблем с сексом. Но на этот раз он испытывал не столько желание, сколько потребность плоти. После многих месяцев воздержания — фактически, больше года — казалось, что его тело начало жить отдельной жизнью с собственными требованиями.

Это, по крайней мере, говорило о его нормальности. Он всегда чувствовал себя виноватым за свою холодность — если это было подходящее слово. Виноватым и благодарным. Это давало ему значительно больше времени для размышлений, не рассеивая внимания и не отвлекая на ненужные мысли.

Именно из-за своей холодности он оставался холостяком. Когда-то у него были любовницы, но работа и воспитание всегда одерживали верх. Любовницы, как правило, становились просто друзьями и выходили замуж за его друзей.

Вполне цивилизованная ситуация.

Лэньер заснул. Ему снились тяжелые и мрачные сны. Он был капитаном большого роскошного лайнера в черном океане, и каждый раз, когда он глядел за борт, чтобы проверить уровень осадки, корабль погружался на метр или два. К концу сна он пребывал в панике. Сила притяжения Земли тянула корабль под воду, а он был капитаном, и это был самый прекрасный корабль, каким он когда-либо командовал. Гарри терял его и не мог покинуть, просто проснувшись…

В восемь часов утра Лэньер пересек каменный четырехугольник Лаборатории Реактивного Движения с дипломатом в руке в сопровождении двух новых агентов. Сейчас он уже больше радовался яркому солнцу и увеличившемуся тяготению и почти сожалел о том, что вынужден провести день в кондиционированном воздухе кабинетов. Первые два, возможно, три заседания должны были пройти в конференц-зале для очень важных персон.

Он проглотил пилюлю от насморка, попил воды из бронзового фонтанчика во вновь засаженном парке и замедлил шаг возле широкого черного стенда, на котором были представлены проекты ЛРД. Программы исследований Марса соперничали с отчетами по проекту «Солнечный парус» и голограммой зонда, который предполагалось отправить к Проксиме Центавра.

Никакого упоминания об исследовательском аппарате, стартовавшем два года назад к поясу астероидов, не встретилось.

Лэньер и его тени в сером поднялись по лестнице — медленно, учитывая его утомление от земной силы тяжести — и прошли через охраняемые двери из толстого стекла. Он предъявил свою карточку монитору, и стальные створки широко распахнулись с приятным гудением. Агенты дальше не пошли. Впереди был коридор, вдоль стен которого стояли экспонаты. В пластиковых ящиках блестели уменьшенные копии прошлых достижений Лаборатории Реактивного Движения: «Вояджер», «Галилео», «Дрейк» и «Солнечный парус». Там были также модели ОТМ и диаграммы, поясняющие концепцию звездного зондирования.

Он поднялся на старом лифте на шестой этаж, глядя на светящиеся голубые цифры под потолком.

Когда дверь лифта открылась, Гарри уже ждал другой агент секретной службы, который снова потребовал пропуск. Лэньер достал карточку из кармана и приложил ее к своему значку. Агент поблагодарил и улыбнулся, а он пошел дальше — без сопровождения — в конференц-зал.

Хоффман сидела в конце длинного черного стола. Перед ней громоздились стопки бумаг, два электронных блокнота и груда блоков памяти. Слева сидел Питер Хейг, представитель президента в МКСОК, а по другую сторону — Элис Кронберри, советник по аэрокосмической безопасности и руководитель второго проекта исследований астероидного пояса. Лэньер обошел вокруг стола и обменялся рукопожатиями сначала с Хоффман — тепло взяв ее руку в обе своих, — затем с Кронберри и Хейгом.

— Я вижу, здесь нет представителей Объединенного космического командования и Объединенного Комитета начальников штабов, — сказал он, садясь с противоположной стороны стола.

— Они вот-вот прибудут, — успокоила его Хоффман. Она постарела с тех пор, как он видел ее в последний раз: волосы еще больше поседели, а лицо из-за морщин приобрело хмурое выражение. — Вы хорошо выглядите, Гарри. — Она была вежлива.

— Однако чувствую себя не столь хорошо.

— Как дела у Патриции Васкес?

— Так, как и следовало ожидать. Меня вызвали сюда прежде, чем я смог как следует понаблюдать за ее работой, и до того, как она пришла к каким-то результатам.

— Мне кажется, — заметила Хоффман, — что вы в ней не уверены.

— Да, — сказал Лэньер. — Не потому, что сомневаюсь в ее способностях или в том, что она лучший специалист в своей области. Какова бы она ни была, Васкес молода. Библиотека повергла ее почти что в шок.

Кронберри положила на стол правую руку, слегка отклонившись назад.

— Это был шок для всех нас.

Хоффман передала ему листок бумаги.

— Мы изучили привезенные вами материалы и уже подготовили доклад президенту.

— Прежде чем Васкес скажет хоть что-то?

— Я сомневаюсь, что она скажет нам то, что мы хотели бы услышать. Можете называть это инстинктом, но я думаю, нас ждут большие неприятности. — Взгляд Хоффман сосредоточился на стене за спиной Лэньера. — Мы проверили часть информации из библиотеки.

Лэньер пристально изучал лица присутствующих. Все они были угрюмы; это было заметно даже несмотря на то, что люди пытались скрыть свои эмоции.

— И?

— Есть расхождения.

— Слава Богу.

Хоффман жестом остановила его.

— Расхождения не слишком велики. По общему мнению, судя по информации, полученной из библиотеки, и тому, что было обнаружено до сих пор, возможность войны вполне вероятна. Мы проверили исторические сведения, касающиеся Генерального секретаря ЦК КПСС Васильева. Он преобразовал Совет Обороны именно так, как сообщает библиотека. Русские развертывают СС-45 на авианосцах класса «Киев», крейсерах класса «Киров» и, конечно, суперсубмаринах «Тайфун» и «Дельта IV», соревнуясь с нашей программой «Морской дракон». Они действительно знают, как нарушить работу наших мультиспектральных лазерных систем связи. Это является нарушением Соглашения 1996 года об ограничении вооружений, что, впрочем, несущественно, поскольку никакого ограничения вооружений на самом деле никогда не было.

Лэньер кивнул.

— Нам пришлось постараться, чтобы получить информацию о мультиспектральных системах у Объединенного космического командования, — сообщила Кронберри. — Это одна из причин, по которой на совещании отсутствуют представители Министерства обороны и Объединенного Комитета начальников штабов.

— Это не самое худшее, — заметила Хоффман. — Конгресс начинает задавать вопросы по поводу нашего бюджета. Мы вполне укладывались в рамки ассигнований, так что это не имеет смысла, если не принимать в расчет попытки дискредитировать библиотеку, Камень и всех нас. Президент убежден — с помощью нескольких членов его кабинета, — что Камень либо обман, либо нечто, не имеющее особого значения.

Лэньер крепко, до боли в скулах, стиснул зубы.

— Почему?

— Подозреваю, президент не в состоянии осознать, что мы обнаружили на Камне. Это либерал со Среднего Запада, весьма слабо разбирающийся в науке и технике. Администратор, лишенный всякого воображения. Он всегда был далек от космических материй; они всегда лежали вне пределов его понимания.

Кронберри достала из чемоданчика копию письма на бланке Белого дома и передала ее Лэньеру. По существу, там говорилось, что президент рассматривает возможность изучения результатов исследований, проводимых на Камне.

— Это было написано после того, как мы начали передавать в Белый дом данные, полученные с зонда в поясе астероидов, и после подтверждения информации, из библиотеки.

— Мы хотели в конце недели отвезти на Камень вице-президента, но он отклонил приглашение, — сообщила Хоффман.

— Что предпринимают русские в отношении Камня? — спросил Лэньер.

— Они тайно два года назад отправили в пояс астероидов свой собственный зонд. Зонд подтвердил информацию, примерно, в то же время, что и наш. Они знают, что действительно существует очень большой астероид, в точности совпадающий по форме с Камнем.

— Юнона?

— Да. Совпадение полное.

Лэньер до сих пор не слышал о подтверждении, полученном со второго зонда.

— Значит, Юнона и Камень — в самом деле, одно и то же?

Хоффман передала по кругу пачку фотографий, полученных с зонда. На одной из них была Юнона, картофелеобразный кусок первобытного планетарного вещества, покрытый кратерами и рытвинами. Камень был идентичен ей, но пересечен каналами и испещрен углублениями скважин.

— Боже мой, — прошептал Лэньер.

— Не думаю, что это дело рук Бога, — заметила Хоффман. — Скорее, вашего Конрада Корженовского.

— Так или иначе, — сказал Хейг, — русские намерены отозвать свою команду в течение трех недель, а может быть, и раньше. Им не нравится, что они не имеют полного доступа, хотя китайцев мы не пускаем всюду вплоть до седьмой камеры. Такова официальная причина, честно говоря, вполне подходящая. Но это не объясняет всего.

— Они согласились с нами год назад, когда мы определяли сферы деятельности команд, — нахмурился Лэньер.

— Да, но, видимо, имеется утечка информации, — сказал Хейг.

— О, Господи.

«Кто?»

— И, — продолжал Хейг, — сейчас они заявляют, что мы ввели их в заблуждение относительно содержимого библиотек.

— Как оно и было, — слегка улыбнулась Хоффман.

— Может научная группа обойтись без русских? — спросила Кронберри.

— Да. Они, в основном, работают над вопросом энергоснабжения плазменной трубки. Мы можем обойтись без них, однако многие важные исследования замедлятся, возможно, даже остановятся. Как насчет Пекина?

Кронберри перелистала папку с личными делами. Хейг протянул руку и взял одно из них.

— Карен Фарли — китайская гражданка. Она занимается теоретической физикой, правильно?

— Да. Она приносит пользу во всех областях.

«Ради Бога, только не Фарли… не Ву и Цзян…»

— Она и ее коллеги должны быть отозваны, если русские уйдут.

— Какая между ними связь? — спросил Лэньер.

— Если русские чувствуют, — сказала Хоффман, — что их вводят в заблуждение и держат в стороне от важных проблем, у китайцев есть такие же основания для недовольства. Их присутствие более полезно для нас, чем для них.

— Никогда не поверю, что кто-то добровольно уйти с Камня. Я бы не ушел.

— И они не уйдут, — подхватила Хоффман. — У нас есть доказательства, что и русские, и китайцы имеют тайных агентов в службе безопасности, может быть, даже в научной группе. Кроме того, они повели себя энергичнее на орбите и на Луне. Не говоря уже о повышенной активности в Тюратаме и на стартовом комплексе в Индийском океане.

— Вторжение с Земли и Луны?

Хоффман покачала головой.

— Послушайте, все это мелочь по сравнению с главным вопросом. Удалось ли Васкес получить хоть какие-то результаты? Что она может сказать по поводу параллельных миров, альтернативных историй?

— У нее не было времени, чтобы сделать многое, — спокойно ответил Лэньер. — Через несколько недель мы узнаем.

— Я понимаю точку зрения президента. Я тоже считаю, что в это очень трудно поверить, — сказала Кронберри. — По вашему мнению, Камень явился из нашего будущего?

— Нет, — отозвался Лэньер. — Камень пришел из другой Вселенной, не совпадающей в точности с нашей. Это можно утверждать определенно. Есть одна очевидная разница.

— В прошлом Камня не было Камня, — подсказал Хейг.

— Именно.

— И мы никак не можем узнать, в какой степени Камень повлияет на ход нашей истории.

— Он многое меняет, — заметила Хоффман. — Я бы сказала, меняет к худшему. — Она взяла блок памяти, надписанный «Изменения физиологии растений в условиях плазменной трубки». — Вы сделали эту копию сами? — Она передала блок Кронберри, затем Хейгу.

Лэньер кивнул.

— Запись сделана с-кодом, — сказал он. — Здесь обобщение лучших источников, в основном, из библиотеки третьей камеры. Васкес собирается туда через несколько дней.

— Что здесь обобщено? — спросил Хейг, взвешивая блок в руке.

— Первые две недели войны.

Кронберри вздрогнула.

Хоффман взяла блокнот, запрограммировала его на расшифровку с-кода, вставила блок и начала просматривать материал. Лицо ее посерело.

— Раньше я этого не видела, — призналась она.

— Это, в основном, фотоматериалы, отснятые вооруженными силами обеих сторон. И кое-что из хроник Долгой Зимы.

— Значит, это уже не просто теория, — прошептал Хейг.

Лэньер покачал головой.

— Как долго продлилась… продлится зима? — спросила Кронберри, с явной неохотой беря блокнот у Хоффман.

— Основные эффекты проявляются в течение года или двух.

Хейг взял блокнот у Кронберри.

— Вы гарантируете, что этот материал — из библиотеки третьей камеры?

Лэньер раздраженно сглотнул.

— Вряд ли я мог сам все это сочинить.

— Конечно нет, — поддержала его Хоффман. — Если информация из библиотек верна, если наши вселенные в этом отношении совпадают — тогда у нас остается дней шестнадцать?

— Так или иначе, но мы знаем об этом, — сказал Лэньер. — Хотя знание о предстоящих событиях почти наверняка окажет влияние на результаты. Если… если они вообще произойдут.

— Мы планируем встретиться с русскими завтра днем, — сообщила Хоффман. — Абсолютно неофициально. Они просили, чтобы вы при этом присутствовали. Департамент мистера Хейга очень сильно надавил на Госдеп и Минобороны, чтобы получить согласие на эту встречу. Если переговоры пойдут успешно, будут и другие встречи, на другом уровне. И если нам удастся убедить президента до следующей недели, возможно, будет подготовлена встреча на высшем уровне. — Она медленно моргнула, опять глядя куда-то за плечо Лэньера. Это не был устремленный на тысячу ярдов вперед взгляд утомленного битвами ветерана — но близко к тому.

Глава 13

Следующим этапом был город в третьей камере.

Побывав у первого кольца и вытянув максимум информации из книг Александрийской библиотеки, отобранных для нее Лэньером, Патриция испытывала приятное ощущение полного знакомства с темой. Это была игра, упражнение — не более реальное, чем необычные математические упражнения, которыми она занималась в детстве.

Она много раз проезжала под Пушинкой-городом, но третья камера наиболее тщательно охранялась, и поезда там никогда не останавливались — до сегодняшнего дня.

Руперт Такахаси сопровождал ее на поверхность.

Функции Такахаси в научной команде были необычайно широки. Его титул математика вряд ли в достаточной степени характеризовал то, чем он занимался; казалось, он постоянно менял свои интересы, работая сегодня с одной группой, завтра — с другой. Он был более чем универсалом; он был универсалом, задавшимся целью координировать различные математические и статистические методы, применяющиеся в научной команде. Именно поэтому он начал работать вместе с Римская над первоначальной теорией коридора; они успели обсудить эту тему, пока Такахаси знакомился с работами ученого по социологии.

Пушинка-город производил потрясающее впечатление; он был построен на два века позже Александрии — после того, как Камень отправился в свое путешествие, — и подобный проект невозможно было себе представить, пока его обитатели не освоились, в достаточной степени, с тем, что их окружало. Здесь архитекторы Камня позволили себе полную свободу. Рассматривая камеру как гигантскую долину, они протянули кабели от купола до купола, и развесили на них вдоль изящных кривых здания. Используя изгиб поверхности, они соорудили арочные структуры десятикилометровой длины, где полосы стали и переработанного вещества Камня перемешивались в серебристо-белом узоре, отбрасывая вниз мягкие тени. Некоторые арки дотягивались до границ атмосферы; они были толще у вершины, чем у основания, словно лунки для гольфа.

Даже пустая Пушинка казалась живой. Достаточно лишь представить себе присутствие людей, чтобы город ожил, подумала Патриция; сотни горожан, движущихся от здания к зданию, одетых в разнообразные разноцветные одеяния, подходящие по стилю к кривым сводам и аркам, яркие цвета, контрастирующие с приглушенными кремовыми, белыми и металлическими оттенками.

Главная библиотека почти скрывалась под вытянутым отростком одной из небольших структур-лунок. Такахаси объяснил, что туда легко добраться пешком, поэтому они шагали через площади, по пешеходным мостикам, вдоль дорог, на которых когда-то оживленно двигались управляемые компьютерами машины.

— Все машины исчезли, — сказал Такахаси. — Мы знаем о том, как они выглядели, только по записям. Вероятно, ими воспользовались во время исхода.

Она пыталась представить себе десятки миллионов камнежителей — подобное население вполне мог вместить один Пушинка-город, — движущихся по коридору в машинах-роботах.

Вход в библиотеку представлял собой монолитную плиту из материала, напоминающего черный мрамор. Когда они приблизились, усиленный динамиком голос попросил их остановиться для идентификации личности. Они стояли целых две минуты, прежде чем им позволили войти.

Широкий полуэллипс поплыл в сторону, открыв черное пространство. Внутри их ждали вездесущие сотрудники службы безопасности в сером и черном, проверившие пропуска еще раз. Внутренность библиотеки была ярко освещена; дополнительного подвесного освещения не требовалось.

— В Пушинке нет выключателей, — пояснил Такахаси. — Мы в точности даже не знаем, как ток подается к лампам, а тем более откуда он берется.

Сама библиотека была меньше по объему, чем ее двоюродная сестра — или предшественница — в Александрии, и не было видно стеллажей с книгами. Пол представлял собой покрытую пастельно-голубым ковром площадку, над которой тянулся без видимой опоры лист из мягко светящегося белого материала. На площадке стояла, по крайней мере тысяча лимонно-зеленых мягких кресел. Перед каждым сиденьем крепилась на сером постаменте блестящая капля.

Здесь полностью отсутствовали признаки разрушения.

Такахаси подвел ее к креслу. Оно было окружено записывающим и контрольным оборудованием, выглядевшим явно не к месту и явно установленным научной командой.

— Обычно мы пользуемся этим, но выбор за вами.

Патриция покачала головой.

— Мне это не нравится.

Скользя между рядами кресел, она выбрала одно, примерно в двадцати метрах от края, и села.

Такахаси подошел к ней.

— Вы можете увидеть отсюда весь Камень — каким он был, — сказал он. — Хотите совершить путешествие по городам в то время, когда они были заселены? — Руперт отодвинул скрытую тканью крышку на подлокотнике кресла и показал, как пользоваться простым пультом управления. — Это лишь основы. Есть сотни других трюков. Чувствуйте себя свободно, экспериментируйте. Думайте об этом как об отдыхе. У меня здесь нет особых дел, так что я подожду снаружи. Присоединитесь ко мне, когда закончите — скажем, через час или около того.

Ей было не очень приятно оставаться одной, и она высоко ценила то, что Лэньер сопутствовал ей в Александрийской библиотеке. Однако она кивнула в знак согласия и, манипулируя пультом, поудобнее. Перед ней появилось простое круглое графическое изображение, столь же ясное и четкое, как некий твердый предмет. Такахаси объяснил не все, и Патриция случайно включила учебную программу. Та исправила ее ошибки и сообщила — на американском английском лишь с легким акцентом, — как правильно пользоваться оборудованием. Затем программа снабдила ее номерами и кодами других типов информации.

Она вызвала студенческий базовый справочник по городу второй камеры. В то же мгновение ее окружила Александрия. Казалось, что она стоит на балконе квартиры в нижней части одного из небоскребов, глядя вниз на оживленные улицы. Иллюзия была полной — она даже знала, как выглядит «ее» квартира. Она могла повернуть голову и посмотреть назад, если бы пожелала — собственно, она могла даже передвигаться, хотя знала, что сидит на месте.

Голос, звучавший в ушах — или где-то в голове, — объяснял, что именно она видит.

Она провела полчаса в Александрии, разглядывая одежду, которую носили люди, их лица, их прически, мимику и манеры. Некоторые из одеяний привлекали ее, другие были абсолютно пуританскими. Одним из наиболее популярных стилей для женщин было прозрачное платье — обычно розовое или оранжевое — со шляпкой, прикрытой сверху маленьким красным диском из какого-то пушистого материала. У некоторых женщин были шестиугольные голубые знаки на левой лопатке…

(?

«Для получения информации по обозначению положения и должности введите следующую кодовую строку…»)

…а у других — красные ленты, перекинутые через правое плечо, заканчивавшиеся золотыми шариками. Мужская одежда была не менее цветастой; различия, казалось, говорили о несколько иных отношениях между полами, чем в ее время в ее мире.

Она слышала их речь. Это был своеобразный язык, напоминающий валлийский с английским и французкими вкраплениями.

(«На каком языке вы — это устройство — общаетесь со мной, и откуда вы его знаете?»

«На английском конца двадцать первого века, самом раннем, доступном без специального кода, выбранном на основании вашей речи перед доступом к данным».)

Хотя этнические группы все еще сохраняли родные наречия, многие языки слились в единый, причем языки изменялись очень быстро. Это возможно благодаря тому, что обучение было ускорено с помощью специальных устройств — таких же, как и в библиотеке. Можно было выучить любой новый язык или наречие за несколько часов.

Что касается письменности, то, как поняла Патриция, графика — как это ни парадоксально — усложнилась. Было ли здесь время, когда в моде была изящная словесность?

(«Это знаменитая площадь Надера, получившая премию за архитектурное совершенство, прежде чем Пушинка-корабль покинул Землю…»)

Она внимательно слушала, полностью погрузившись в созерцание. Некоторые мужчины щеголяли в напоминавших кильт юбках и блузах с широкими рукавами, другие носили деловые костюмы, которые были бы вполне уместны в Лос-Анджелесе двадцать первого века. Обувь, казалось, полностью вышла из моды, вероятно, потому, что автоматика поддерживала идеальную чистоту.

(«Как насчет социальных отклонений? Гетто, колонии?»)

Изображение слегка дрогнуло.

(«Социальные отклонения в Александрии и других частях Камня известны. Некоторые районы отошли от постоянного городского обеспечения. Граждане, жившие в этих районах, предпочли отказаться от всех современных удобств и отвергают все, что было изобретено после конца двадцатого века. Их желания строго соблюдаются; часто они являются почетными гражданами, и им оставлено право верить, что развитая технология стала причиной Гибели и что Богу угодно, чтобы мы жили без какой-либо поддержки, не упомянутой в трудах Благословенного Надера и его Горных Апостолов».)

Она уже слышала несколько раз имя «Надер», но потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, как включить функцию сноски. Сделав это, Патриция попросила объяснить некоторые реалии, которые каждый Камнежитель считал сами собой разумеющимися. В ответ ей была представлена элементарная краткая история Камня, начиная с Гибели и кончая созданием Пушинки.

Ее немало потряс тот факт, что Благословенный Надер — это, на самом деле, Ральф Надер, член Общества защиты прав потребителей и независимый социолог, наделавший много шума в шестидесятые и семидесятые годы. Он еще здраствовал на Земле — на ее Земле, в ее времени, — а в библиотеке имя его всегда упоминалось с почтением. Он всегда был «Благословенным Надером» или «Добрым Человеком». Люди, принявшие его имя — надериты — были мощной политической силой в течение столетий. Или… будут. Она дала себе слово с этой минуты использовать физическую концепцию времени, где события вытянуты в линию, без каких-либо провалов в прошлое, настоящее и будущее.

После Гибели, чудовищной Долгой Зимы и Восстановительных Революций к власти на остатках Западной Европы пришел испанец по имени Диего Гарсиа де Сантильяна — под лозунгом Возвращения к Жизни. Он начал предпринимать попытки добиться мирового господства. В следующем, 2010 году (всего через пять лет, подумала она, нарушив данное самой себе обещание) в Северной Америке сформировались первые объединения надеритов. Надер — «принявший мученическую смерть» во время Гибели — был канонизирован за выступления против ядерной энергетики и развитых технологий; справедливо или несправедливо вознесенный на небеса, он стал священной фигурой, героем пустынной земли, все еще полной страха и ненависти к тому, что род человеческий сделал сам с собой. В 2011 году сторонники Возвращения к Жизни влились в ряды надеритов, а возрождающиеся правительства Северной Америки и Западной Европы заключили договоры о взаимопомощи и сотрудничестве. Надеритские правительства пришли к власти путем всеобщих выборов, и немедленно началось обуздывание высоких технологий и ядерных исследований. «Назад к земле!» — вот лозунг трети мировой экономики, и рейдеры — элитная и, в некотором роде, теневая организация — рассеялись по всему миру, чтобы «заставить» колеблющиеся правительства присоединиться к ним. В России революция 2012 года, возглавляемая сторонниками надеритов, низложила последнее советское правительство, и так уже отступившее в РСФСР. Народы Восточного блока вновь обрели политический суверенитет, и большинство их присоединилось к надеритам.

Это, по крайней мере, объясняло постоянное упоминание имени Надера в записях. Между 2015 и 2100 годами последователи Доброго Человека объединили свои силы на двух третях земного шара. Единственным, кто упорно этому сопротивлялся, была Азия, где Великая Азиатская Конфедерация, в которую вошли Япония, Китай, Юго-Восточная Азия и Малайзия, отвергла надеризм и с энтузиазмом вернулась к научным исследованиям и высоким технологиям, включая ядерную энергию. Первая реальная оппозиция надеритам на Западе возникла в 2100 году, вместе с Народным Движением в Великой Германии…

Патриция выключила машину и откинулась на спинку кресла, потирая глаза. Информация поступала к ней в вида текста на дисплее, исключительно качественных изображений и еще более качественного звукового сопровождения. Там, где не хватало визуальной и звуковой документации, появлялся текст, который читал мягкий и четкий голос. По сравнению с ним обычное чтение казалось пыткой, а современные видеосредства были столь же архаичны, что и наскальные рисунки.

При желании она могла бы с удовольствием провести здесь остаток жизни — вечный ученый, паразитирующий на изучении веков, в которых ни она, ни ее предки не жили.

Учитывая то, что могло ожидать впереди, эта перспектива была весьма заманчивой.

Прошел почти час.

Патриция быстро вновь включила систему, чтобы найти информацию о коридоре, об исходе камнежителей и об опустошении городов. Каждый раз она видела в ответ графическое изображение утыканного шипами шара, что означало запрет на информацию.

Выйдя к Такахаси, спокойно курившему сигарету — первую, которую она увидела на Камне, — Патриция потянулась и покрутила головой.

— Пожалуй, пора.

— Конечно.

— Куда теперь?

— Небольшая поездка. Мы не сможем быстро добраться туда пешком, так что воспользуемся машиной.

Гараж третьей камеры представлял собой барак из металлических листов, нелепо приткнувшийся у основания одной из пересекавших камеру арок. Рядом открывался вход в подземку; однако транзитные линии, обслуживавшие когда-то город-Пушинку, не действовали, и чтобы попасть с одного подземного узла на другой, нужно было ехать на машине по узким служебным путям.

— Мне не удается добраться до информации об исходе, — сообщила Патриция, пока Такахаси проверял машину. Он нагнулся, заглядывая под шасси, потом выпрямился и отряхнул руки.

— Над этим сейчас работает археологическая группа. Мы должны успеть на их еженедельный отчет — к одиннадцати часам. — Он посмотрел на часы. — Сейчас девять. Все в порядке. Поехали?

Пакахаси открыл водителя.

— Вы уже пробовали управлять машиной?

Патриция покачала головой.

— Сейчас самое время попробовать, вам не кажется?

Она нервно вздрогнула.

— Это совсем нетрудно. Особенно здесь. По служебным дорогам легко ехать. Мы изучили кодировку на стенах, заменяющую дорожные знаки, которую использовали служебные машины — она не слишком отличается от штрих-кода, применяемого на Земле. Я лишь провожу считывающим пером по знаку, и мы уже знаем, где находимся. Я скажу, где повернуть. Все служебные дороги — с ограждениями; вы не сможете свалиться, даже если попытаетесь. Ясно?

— Ясно.

Он забрался на сиденье рядом и показал ей систему управления.

— В некотором отношении, похоже на самолет — передвиньте рычаг вперед, и машина пойдет вперед; чем дальше вы его передвинете, тем быстрее будете ехать — до ста километров в час. Чтобы замедлить ход, рычаг надо вернуть назад; для движения задним ходом потяните рычаг на себя — максимальная скорость при езде задом составляет около десяти километров в час. Сцепление работает автоматически. Возьмитесь за рукоятки на горизонтальном рычаге и поверните его в том направлении, куда хотите ехать. Если нужно развернуться на месте, не перемещаясь назад или вперед, просто поставьте вертикальный рычаг в нейтральное положение и поверните горизонтальный до упора. Машина будет кружиться. Хотите попробовать?

— Конечно. — Патриция проехалась по гаражу. Потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к рычагам. Когда она почувствовала, что освоилась, она улыбнулась Такахаси.

— Поехали.

— Схватывается на лету, верно?

— Не говорите «гоп», — предупредила девушка.

— Ладно. Развернитесь. — Руперт показал на ближайший служебный въезд.

Огороженные служебные дороги пролегали под городскими зданиями, избегая, как правило, наклона круче, чем десять-пятнадцать градусов. В одном месте, поездка, однако, напоминала американские горы. Такахаси убедил Патрицию проехать вверх и вниз по крутым склонам.

— Мы только что миновали главную водопроводную систему этого района, — объяснил он.

Там, где служебные дороги переходили в туннели и где сквозь арки и другие сооружения почти не проходит свет плазменной трубки, мягко светились большие молочные панели. В городе, казалось, отсутствовали тени; все было залито обильным и ровным светом.

Когда они подъехали к развилке, Такахаси предложил сбавить скорость, достал из кармана считывающее перо и провел им по набору линий разной толщины у края левой стены. Перо было подключено к электронному блокноту, на экране которого появилась карта, цифровые координаты и указатели направлений к ближайшим пунктам.

— Налево, — сказал он. — Мы скоро въедем в многоквартирный дом. Так сказать, через черный ход.

Служебная дорога вскоре привела их на площадь, посреди которой стояла цилиндрическая башня с золотой поверхностью. Когда они проезжали мимо, на заграждении вспыхивали огни, но машина и люди внутри нее не вызывали никакой реакции у автоматов.

— Остановитесь у той открытой двери впереди, — попросил Такахаси.

Подвешенная на цепи табличка блокировала проезд. Патриция остановила машину и поставила ее на тормоз.

ПРОХОД И ПРОЕЗД ЗАКРЫТЫ

ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ И.ЯКОБА,

ДИРЕКТОРА АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ГРУППЫ

— Он строго следит за этим, — сухо сообщил Такахаси. — Дальше простирается девственная территория. Они завершили работы в этом здании и лишь поэтому пускают нас сюда. — Но ничего не трогайте.

Они поднялись на невысокий уступ и, пригнувшись, прошли через люк. С помощью недавно установленных замков и цепочек некоторые двери оставались открытыми. Патриция заметила датчики — часть их скрывалась под серебристой лентой, — установленные на стенах, полу и потолке.

— Машины разгружали в этих залах продукты, оборудование — все, что требовалось зданию. Автоматические тележки должны были подвозить товары к соответствующим лифтам, а те доставляли их в различные отсеки. Однако мы — не груз.

Другой открытый люк вел в большой холл первого этажа. Разнообразных форм кресла и диваны, явно сделанные из натурального дерева, стояли возле широкого сплошного окна, поднимающегося в высоту, по крайней мере, на двадцать метров. За окном открывался прекрасно ухоженный сад. Патриция, полностью захваченная иллюзией, не сразу поняла, что сад освещает солнце, а за деревьями просматривается голубое небо. Она остановилась, чтобы присмотреться, и Такахаси терпеливо ждал, скрестив на груди руки.

— Прекрасный вид, — сказала она.

— Сад настоящий; солнечный свет и небо искусственные, — уклончиво ответил Руперт.

— Как же они обходились без солнца и голубого неба.

— Если бы вы вышли наружу, то увидели бы, что это иллюзия.

— Выглядит очень реалистично.

Пол напоминал отполированный камень, но на ощупь казался покрытым ковром. Патриция попробовала шаркать ногами, но шаги ее остались бесшумными.

— Чтобы подняться наверх, потребуется некоторое усилие, — предупредил Такахаси. В дальнем конце зала в стене виднелись две открытые шахты. — Страдающим головокружением противопоказано. — Они вошли в левую шахту. Такахаси показал вниз и вытянул ногу, коснувшись красного круга на полу. Круг засветился. — Седьмой, — сказал он. — Для нас обоих.

Пол остался внизу. Без всякой видимой опоры они взлетели вверх. За исключением чувства движения, никаких иных ощущений не было. Глаза Патриции расширились, и она ухватила Такахаси за руку. Шахта по всей высоте была лишена каких-либо черт, и невозможно было сказать, сколько этажей проносится мимо.

— Все занимает лишь секунду, — подытожил Руперт. — Вам понравилось? Не знаю, в скольких романах я читал о подобных штуках, а здесь это реальность. — Впервые Патриция услышала в его голосе нотки удовольствие. Казалось, его заинтересовала ее реакция. «Похоже, ему очень хочется услышать, как я кричу, — подумала она. — Что ж, этого удовольствия я ему не доставлю».

Она отпустила руку Такахаси в тот самый момент, когда часть стены перед ними стала прозрачной. Они мягко и плавно опустились на пол.

Патриция судорожно сглотнула.

— Меня удивляет, — произнесла она с некоторым усилием, — насколько хорошо здесь все работает, в то время как во второй камере автоматика почти целиком бездействует.

Такахаси кивнул, как бы подтверждая, интерес к проблеме, но не смог или не захотел ответить.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Стены коридора изгибались — он был круглым в поперечном сечении, и цвет его плавно менялся от насыщенного зеленого до темно-кленового. Все время казалось, что они вступают в круги теплого света. Патриция посмотрела вниз и заметила, что ее ноги идут по невидимой плоскости над полом коридора.

— Мы ступаем по воздуху, — сказала она, подавляя нервную дрожь.

— Любимая иллюзия камнежителей. Через какое-то время это надоедает.

Они остановились, и Такахаси показал на пол справа от них. Под зеленоватой линией светились красные цифры: 756.

— Это дверь, и как раз та, которая нужна. Теперь вам предоставляется большая честь. Приложите руку к стене и нажмите в любом месте.

Она протянула руку и сделала, как он просил. Семифутовый овал исчез в стене, открыв белое пространство.

— Археологи нашли эту квартиру случайно. Видимо, она освободилась еще до исхода и именно таким образом помечалось свободное жилье. Все остальные двери в этом здании заперты на персональный код или заблокированы каким-то иным способом. И — вы уже столкнулись с этим — информация об интерьере частных жилищ Пушинки-города в библиотеках отсутствует. Добро пожаловать.

Патриция вошла первой. Помещение было девственно белым, обставленным несимпатичными белыми же блоками, в которых с трудом угадывались диваны, стулья и столы.

— Убожество, — сказала она, оглядывая лишенную окон комнату. Овальные двери вели в две столь же белые и так же обставленные спальни — по крайней мере, можно было предположить, что это спальни. Кроватями, возможно, служили небольшие диваны.

Единственным не белым предметом в квартире была хромированная капля на подставке. Патриция остановилась рядом с ней.

— Такая же, как и в библиотеке.

Такахаси кивнул.

— Не трогайте. — Он показал на маленькую коробочку, прикрепленную у основания. — Стоит только прикоснуться, и в службу безопасности поступает сигнал тревоги.

— Это домашний библиотечный модуль?

— Мы полагаем, что да.

— Он работает?

— По нашим данным, никто не пытался это проверить. Можете спросить у Гарри.

— Почему нет окон? Это внутреннее помещение?

— Ни в одной квартире не было окон.

— А почему такая уродливая обстановка?

— Если вы имеете в виду ее внешний облик, то это потому, что никто ее не выбирал. Обстановки нет, так как никто здесь не живет. Квартира свободна.

— Понятно. Что нужно, чтобы ее обставить?

— Полагаю, какой-то договор о найме, — сказал Такахаси. — Тогда квартира сможет воспринимать ваши команды. Вы можете обставить ее, сообщая вслух, что именно вам нужно.

— Чудесно, — восхитилась Патриция. — Никто не входил в другие жилые помещения?

— В третьей камере — нет. Здесь все наглухо заперто.

— Тогда как же вы обнаружили эту? Просто случайно?

— Ицхак Якоб бродил в одиночестве с этажа на этаж и обошел каждый по периметру. Это была единственная квартира, номер которой светился.

— Как можно было узнать, что хозяева дома?

— Может, номер светился, а дверь открывалась при их приближении. Может, были другие способы. Трудно сказать — ведь мы не понимаем даже основ.

«Если мы не знаем основ, — подумала Патриция, — как я могу надеяться понять все остальное… Шестую камеру, коридор?»

— Мы вернемся назад тем же путем, — сказал Такахаси, — и попытаемся учесть до начала собрания.

Они едва успели. Кафетерий первого научного комплекса переоборудовали, и установили там низкую сцену, трибуну и ряды кресел. Римская ждал возле сцены, пока заинтересованные сотрудники научной команды заходили в кафетерий, беседуя и выбирая наиболее удобные места.

Патриция и Такахаси появились ровно в одиннадцать. Большая часть мест была занята, и они устроились сзади. Карен Фарли повернулась и помахала им рукой. Патриция помахала в ответ. Римская вышел к трибуне.

— Леди и джентльмены, коллеги, сегодняшний отчет касается исхода с Камня. Нам удалось существенно продвинуться вперед в изучении этой проблемы, и теперь мы можем сообщить некоторые наши выводы. — Он представил хрупкого человека с всклокоченными светло-каштановыми волосами и мягкими аполлоновыми чертами лица. — Доктор Уоллес Райнер из Оклахомского университета изложит их. Сегодняшнее собрание продлится не более тридцати минут.

Райнер бросил взгляд на заднюю часть помещения, получил утвердительный кивок от женщины у проекционной установки и подошел к трибуне, помахивая раздвижной металлической указкой.

— Над этим отчетом работала вся археологическая группа и несколько социологов. Доктор Якоб нездоров, так что придется выступить мне.

В аудитории раздались смешки.

— Доктор Якоб никогда не выступает с докладами, — пояснил Такахаси. — Он очень застенчив. Предпочитает безлюдные руины.

— Сосуществование города второй камеры, известного как Александрия, и значительно более совершенной Пушинки в третьей камере всегда выглядело несколько необычным. Мы постоянно задавались этим вопросом. Почему камнежители оставили Александрию в столь архаичном состоянии вместо того, чтобы перестроить и модернизировать ее? Люди с нашим нынешним темпераментом определенно испытывали бы дискомфорт, живя в относительно примитивных условиях, когда можно было исправить положение ценой некоторого обновления города. Теперь мы много знаем об условиях жизни в Александрии и существенно меньше — о Пушинке-городе. Как известно, безопасность — безопасность камнежителей — соблюдалась в Пушинке весьма строго, и если мы не собираемся заняться активным взломом, жилые помещения доступны нам лишь в одном месте. Александрия более открыта, в некотором смысле более дружественна — если вы согласитесь с подобным сравнением. Все мы имеем допуск второго уровня. Мы знаем, что камнежители были людьми, и что их культура предельно близка к нашей. Фактически, они — родом с Земли будущего. Мы знаем, что в свое время здесь существовали две главные общественные группы: гешели, то есть граждане с техническим или научным образованием, и надериты. Кстати, любопытно, кто сообщит об этом Ральфу?

Аудитория устало рассмеялась.

— Старая шутка, — шепнул Такахаси Патриции.

— Мы теперь знаем, что Александрия до исхода была заселена, в основном, ортодоксальными надеритами. Они, видимо, придерживались технологий и мод, предшествовавших двадцать первому веку.

Слегка потрясенная Патриция поняла, что никто из этих людей, кроме нее самой, Такахаси и Римская, не знает, почему эта временная грань столь важна.

— Этим они чем-то напоминали членов секты Эмиша и подобно им допускали некоторые уступки, в частности, мегаблоки и другие архитектурные новшества. Но цель их была ясна: они намеревались сохранить стиль Александрии и отвергали более совершенную Пушинку. Мы не можем точно сказать, когда произошло разделение на ортодоксальных надеритов, более либеральное их крыло и гешелей, но мы абсолютно уверены, что это произошло не на раннем этапе существования Камня.

Есть доказательства, что город Пушинка был эвакуирован и закрыт, по крайней мере, на сто лет раньше Александрии. Другими словами, исход из третьей камеры завершился почти за сто лет до окончательной эвакуации второй камеры. И есть веские доказательства того, что вторая камера была очищена силой.

Таким образом, Камень опустел не просто из-за массовой миграции, но при выполнении определенного плана. Те, кто стоял за этим планом, видимо, дали своим более консервативным согражданам век на размышление, а когда те все же не проявили особого энтузиазма, выселили их против воли. Как это ни странно, но появились подтверждения того, что некоторые ортодоксальные надериты вынуждены были прожить несколько лет в Пушинке.

Мы полагаем, что все камнежители ушли через коридор. Однако у нас нет доказательств этого и мы даже не знаем, что послужило причиной исхода и почему стоявшим за этим силам потребовалось тотальное выселение людей.

Доклад завершился серией слайдов, изображавших жилые помещения Александрии, и графиков предполагаемой численности населения второй и третьей камер в разные столетия. Под жидкие аплодисменты Райнер уступил место Римская.

— Антропологическая и археологическая группы проделали прекрасную работу, вы согласны? — спросил Джозеф, указывая на первый ряд кресел.

Когда раздались аплодисменты, Патриция встала. Такахаси вывел ее из кафетерия под свет плазменной трубки.

— Замечательно, — сказала она. — Я высоко оцениваю сегодняшнюю поездку. Они работают вслепую, верно?

Такахаси пожал плечами, потом кивнул.

— Да. Социологи и антропологи не имеют допуска третьего уровня. Римская руководит ими, делая все возможное, чтобы не нарушить секретность.

— Вам не становится дурно от этой шарады?

Такахаси энергично покачал головой.

— Нет. Это крайне важно.

— Может быть, — с сомнением пробормотала Патриция. — Мне еще многое нужно сделать до возвращения Лэньера.

— Конечно. Вам нужна помощь?

— Нет. Я на некоторое время вернусь в Александрию. Потом, если я зачем-либо понадоблюсь, вы найдете меня в седьмой камере.

Такахаси помолчал, засунув руки в карманы, кивнул и потом вернулся в кафетерий.

Через несколько секунд появилась Фарли и догнала Патрицию у гаража за пределами комплекса.

— Прокатимся? — предложила она.

— Руперт дал мне урок. Думаю, я смогу расслабиться, если немного поведу машину.

— Конечно, — согласилась Карен.

Они уселись в машину.

Глава 14

В помещении пахло застоявшимся дымом, кондиционированным воздухом и нервной работой. Когда появились Лэньер и Хоффман, там уже находились четыре человека, все — мужчины. Двое были одеты в серебристо-серые костюмы из синтетики — грузные, лысеющие, комично выглядящие русские. Двое других носили тщательно подогнанные шерстяные костюмы; их аккуратные прически и стройные фигуры выглядели вполне респектабельно. Хоффман улыбнулась всем присутствующим. Все обменялись любезностями, после чего расселись вокруг овального стола переговоров. Несколько минут стояла неловкая тишина, пока ждали Хейга и Кронберри.

Когда все оказались в сборе, старший из русских, Григорий Федоровский, достал из папки единственный лист бумаги и положил его на стол. Затем плавным движением руки он надел очки в металлической оправе.

— Наши правительства считают необходимым обсудить ряд вопросов, имеющих отношение к Камню, или, как мы его называем, Картошке. — Его английский был великолепен, речь — спокойна и нетороплива. — Мы представили свои возражения в МКСОК и сейчас хотели бы услышать, что вы можете сказать по этому поводу. Мы признаем, что первоочередные права на исследования принадлежат тем, кто первым прибыл на Камень…

Это, вспомнил Лэньер, было признано уже два года назад.

— …Однако считаем, что права Советского Союза и дружественных ему суверенных государств нарушены. Хотя советские ученые были допущены на Камень, им постоянно чинят препятствия, не дают нормально работать, не допускают к важной информации. В свете этой и других жалоб, которые в данный момент доведены до сведения вашего президента и сенатской комиссии по космосу, мы считаем, что МКСОК скомпрометировал себя и что отношение к Советскому Союзу и дружественным ему государствам со стороны этой организации является… — он откашлялся, словно в замешательстве, — крайне отрицательным. Мы рекомендовали нашим союзникам отказаться от дальнейшего участия в программе исследований Камня, где главную роль играют Соединенные Штаты и НАТО-Еврокосмос — ввиду полной его бессмысленности. Соответственно, мы вскоре отзовем наш персонал и прекратим поддержку этого предприятия.

Хоффман кивнула, плотно сжав губы. Элис Кронберри выждала необходимые для обдумывания фразы десять секунд, затем сказала:

— Мы сожалеем о вашем решении. Мы считаем, что ваши голословные утверждения в отношении МКСОК, НАТО-Еврокосмоса и персонала Камня являются бездоказательными, основанными на ничем не подтвержденных слухах. Является ли решение вашего руководства окончательным?

Федоровский кивнул.

— Соглашения МКСОК требуют отзыва с Камня всех исследований до разрешения спорных вопросов.

— Это абсолютно нереально, — бросила Хоффман.

Федоровский, выпятив губы, пожал плечами.

— Тем не менее, это обусловлено соглашениями.

— Мистер Федоровский, — начал Хейг, положив обе руки на стол ладонями вверх. — Мы считаем, что существуют иные, не названные здесь, причины для отзыва вашего персонала. Может быть, мы обсудим их?

Федоровский кивнул.

— Но предупреждаю, что никто из нас не уполномочен вести переговоры или делать официальные заявления.

— Понятно. Мы тоже. Думаю, нам всем нужно немного расслабиться и… быть честными и откровенными друг с другом. — Питер Хейг посмотрел на присутствующих, вопросительно подняв брови. Все согласно кивнули. — Президент знает, что, по мнению СССР, на Камне обнаружена опасная информация технического характера, касающаяся вооружений.

Лицо Федоровского оставалось бесстрастным, на нем застыло выражение вежливого внимания.

— В то время как НАТО-Еврокосмос действительно начал исследование некоторых ранее не изучавшихся деталей второй и третьей камер Камня…

— Вопреки нашим пожеланиям и протестам, — вставил Федоровский.

— Да, но в, конечном счете, с вашего согласия.

— Под давлением.

— В самом деле? — поинтересовался Хейг, вновь подняв брови и глядя на стол. — Тем не менее, никакой информации подобного рода на Камне обнаружено не было.

Это действительно было так. В библиотеках не существовало никакой специальной информации о вооружениях.

— В соответствии с договоренностью, сообщения о любом открытии такого рода должны немедленно передаваться в арбитражную палату в Женеве.

— Возможно, и так, — сказал Федоровский. Интересно, подумал Лэньер, какую роль играют остальные трое русских — охрана? Наблюдатели, следящие за Федоровским? — Но нас не интересуют подобные отчеты. Давайте будем откровенны. — Он тоже положил обе руки на стол ладонями вверх. — Помните: я говорю неофициально. Позвольте мне как частному лицу высказать свои соображения. — Он глубоко, с беспокойством вздохнул. — Мы, в определенном смысле, коллеги. У нас много общих интересов. Хотелось бы подчеркнуть, что информация о новых вооружениях сама по себе не так уж и важна. Мое правительство и правительства союзных суверенных государств значительно больше обеспокоены тем, что библиотеки во второй и третьей камерах содержат информацию о будущей войне между нашими странами.

Лэньер был ошеломлен. Он считал, что секретность на Камне — в особенности, вокруг библиотек — соблюдается предельно строго. Несет ли он ответственность за столь чудовищную утечку, информация просочилась из другого источника, быть может, из администрации президента или Хоффман?

— Ситуация крайне необычная, — продолжал Федоровский. — Честно говоря, мне и моим коллегам какое-то время трудно было поверить, что мы живем не в волшебной сказке. — Остальная троица несколько вразнобой кивнула. — Но источник информации заслуживает доверия. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Мы относимся к информации из библиотек с осторожностью, — сказал Хейг. — Мы только начали ее обрабатывать.

Федоровский раздраженно посмотрел в потолок.

— Мы же договорились быть честными друг с другом. Моему правительству известно, что такая информация существует. Собственно, мы уверены, что она уже находится в руках вашего Президента.

Он посмотрел на сидящих за столом. Лэньер встретился с ним взглядом и засек легкую усмешку на его губах.

— Да, — заявил Федоровский. — Мы, конечно, знаем, что Камень создали люди — или создадут столетия спустя. Мы знаем, что в него будет превращен астероид, известный сейчас как Юнона. Мы знаем это, поскольку Юнона и Камень идентичны во всех отношениях, что подтвердил наш космический корабль из пояса астероидов.

— Господин Федоровский, мы имеем дело с очень необычной проблемой, — начала Хоффман. — Мы уверены, что Камень прибыл не из нашей Вселенной — из альтернативной. Мы имеем все основания полагать, что информация, содержащаяся в библиотеках, может быть неверно интерпретирована. Она никак не предсказывает события в нашем мире. Научные данные могут быть полезны для нас, и мы тщательно изучаем их, но бесконтрольное распространение информации способно привести к разрушительным последствиям.

— Тем не менее, такая информация существует.

— Если она и существует, — отрезала Элис Кронберри, — к нам она не имеет отношения.

Лэньер почувствовал, как его сердце куда-то проваливается. Он ненавидел ложь, даже необходимую, и терпеть не мог участвовать в обманах. Однако он не в большей степени, чем Кронберри и Хейг, хотел, чтобы русские добрались до библиотек. Приходилось соглашаться на ложь.

Русский, сидевший рядом с Федоровским — Юрий Кержинский, — наклонился и прошептал шефу что-то на ухо. Федоровский кивнул.

— Мистер Лэньер, — спросил он, — вы отрицаете существование этой информации?

— Я ничего об этом не знаю. — Лэньер был спокоен.

— Но вы согласны с тем, не правда ли, что если такая информация существует, то сведения, содержащиеся в ней, знание конкретных дат, даже конкретного времени, ситуаций и последствий будут иметь огромное стратегическое значение и лягут тяжелейшим грузом на ваши плечи?

— Думаю, что да, — ответил Лэньер.

— Не раздражайте мистера Лэньера, — вмешался Хейг.

— Прошу прощения, — сказал Федоровский. — Приношу мои извинения. Но наши интересы шире, чем взаимная вежливость.

Кержинский внезапно поднялся.

— Джентльмены. Вы знаете, что сейчас в отношениях между нашими странами существует очень большая напряженность, возможно, самая большая с конца девяностых годов. По нашему мнению, проблемы, связанные с Камнем, подвергают опасности мир на Земле. Камень усиливает напряженность, особенно если учитывать информацию из библиотек. Ясно, что мы не сможем решить эти проблемы на данном уровне. Следовательно, нет необходимости продолжать дискуссию.

— Господин Кержинский, — остановила его Хоффман. — Здесь имеется документ, с которым, как я считаю, должен ознакомиться ваш Генеральный секретарь. Этот документ выражает позицию всех ученых, работающих на Камне, по отношению к нашему сотрудничеству и, полагаю, проясняет беспокоящие всех слухи.

Кержинский покачал головой и несколько раз постучал пальцем по столу.

— Нас это больше не интересует. Дело не в слухах. Дело в библиотеках. Дальнейшие переговоры должны вестись на официальном уровне. Остается лишь надеяться, что они будут результативнее.

Все четверо встали, и Хейг проводил их до двери.

Передав их под опеку агента службы безопасности, Хейг закрыл дверь и вернулся к оставшимся.

— Вот так, — сказал он.

— Мне плохо, — прошептал Лэньер.

— Вот как? — заметила Кронберри, приподнимаясь со своего места. — А что мы по-вашему должны были делать, мистер Лэньер? Вы — единственный, кто за это отвечает, — вы это знаете? Вы не смогли обеспечить надлежащую секретность и теперь получили этот кавардак… эту чертову дипломатическую катастрофу. Почему вы всегда в первую очередь открывали библиотеки? Вы что, не чувствовали, к чему это может привести? Бог свидетель, я чувствовала. От всего этого просто воняло.

— Замолчи, Элис, — спокойно сказала Джудит Хоффман. — Не будь дурой.

Кронберри обвела всех яростным взглядом, уселась и закурила. Вид того, как она вертит в руках зажигалку и сжимает в напряженных пальцах сигарету, вызывал у Лэньера тошноту. «Мы просто как дети, — подумал он. — Дети, забавляющиеся с настоящими ружьями и настоящими пулями».

— Вчера звонил Президент, — сообщила Хоффман. — Его очень беспокоят библиотеки. Он хочет, чтобы их закрыли и прекратили все исследования. Он говорит, что мы позволили событиям выйти из-под контроля, и я, право, не могу с ним не согласиться. Гарри виноват не в большей степени, чем любой из нас. Так или иначе, Президент намерен приказать наблюдательному комитету Конгресса по делам Камня приостановить все исследования до особого распоряжения. Русские, кажется, получат то, чего они хотят.

— Сколько у нас времени? — спросил Лэньер.

— Пока распоряжение пройдет по всем каналам? Вероятно, неделя.

Лэньер улыбнулся и покачал головой.

— Что здесь забавного? — холодно спросила Кронберри, окутанная дымом.

— Хроники утверждают, что до войны осталось две недели.

Вечером Хоффман пригласила Лэньера к себе в офис. Он пришел в семь, наскоро пообедав в кафетерии ЛРД, и снова оставил своих сопровождающих у дверей. Кабинет Хоффман был здесь столь же свободен и утилитарен, как и в ее квартире в Нью-Йорке; главным отличием было большее количество полок с блоками памяти.

— Мы пытались сделать все возможное, — сказала Джудит, подавая Гарри бокал с неразбавленным виски. — Ну что ж… — Она подняла свой бокал.

— Да, — кивнул он.

— Вы выглядите усталым.

— Я в самом деле устал.

— На ваших плечах лежит тяжесть всего мира. — Хоффман внимательно глядела на него.

— Тяжесть нескольких вселенных, — возразил Лэньер. — Я начинаю понимать, какой я все-таки ублюдок, Джудит.

— Я тоже. Сегодня днем я снова говорила с президентом.

— Вот как?

— Да. Боюсь, я назвала его идиотом. Весьма вероятно, что меня уволят или заставят подать в отставку к тому времени, когда вы будете на орбите.

— Для вас это лучше, — заметил Лэньер.

— Сядьте. Поговорите со мной, расскажите, на что все это похоже. Мне так хочется оказаться там…

Она пододвинула стул, и они сели друг напротив друга.

— Зачем? — спросил Лэньер. — Вы же видели блоки, изучили всю информацию.

— Глупый вопрос.

— Да, — согласился он. Оба они выглядели уже слегка пьяными, хотя алкоголь вряд ли успел подействовать. Лэньер замечал у себя подобное состояние и прежде — в минуты стресса.

— Черт побери, я прекрасно понимаю, что так беспокоит русских, — помолчав, начала Джудит. — За последние десять лет мы далеко обогнали их во всех областях — в дипломатии и в технике, в космосе и на Земле. Мы зайцы по сравнению с их черепахой. Они динозавры, и они ненавидят все быстрое и современное. Да что там, юный Иван не в состоянии отличить компьютерный терминал от тракторного руля. Даже китайцы их обогнали.

— Китайцы могут опередить и нас через поколение или два.

— Ладно, на наш век хватит, — парировала она. — Появляется Камень, и мы перехватываем его, заявляем на него свои права, позволяем им слегка в нем покопаться в интересах международного сотрудничества… И что бы ни оказалось на Камне, он может с тем же успехом стать могильным камнем для Восточного блока. В наших руках невообразимо мощная техника. Господи, если бы мы могли спокойно сесть вместе с ними и обсудить… Но они слишком напуганы, а наш президент слишком глуп.

— Я не думаю, что «глуп» — подходящее слово. Скорее, шокирован.

— Он слишком мало знал о Камне, когда был избран.

— Он знал о его появлении, — возразил Лэньер. — Никто тогда не знал больше.

— Ладно, черт с ним, если он не в состоянии ничего понять, — сказала Хоффман, глядя на оконные жалюзи. — Когда вы были пилотом, — продолжала она, — вы однажды попали в катастрофу. Где вам хотелось оказаться, когда падал самолет?

— За штурвалом, — не колеблясь, ответил Гарри. — Мне так отчаянно хотелось спасти машину, что я даже не думал о том, чтобы катапультироваться. Он — самолет — был прекрасным созданием, и я хотел спасти его. Кроме того, я хотел предотвратить гибель других людей. Так что мы оба упали в озеро.

— Я не такая смелая, — сказала Джудит. — Я считаю, что Земля прекрасна, я хочу спасти ее и ради этого готова на все. И что я за это имею? Ведь ваш самолет не вызвал вас на ковер за то, что вы сделали, верно?

Лэньер покачал головой.

— А здесь происходит именно это. Так что я сказала себе: «Черт с ними со всеми». Я хочу быть на Камне, когда это произойдет.

— Если на Земле все провалится в тартарары, мы многие годы не сможем покинуть Камень. Даже лунные поселения не помогут нам.

— Земля выживет?

— Вряд ли, — вздохнул Лэньер. — Год отрицательных температур по всему Северному полушарию, эпидемии, голод, революции. Если библиотеки отражают нашу реальность, возможно, погибнет три или четыре миллиарда человек.

— Это не конец света.

— Нет. Это даже может не произойти.

— Вы в это верите?

Лэньер долго молчал. Хоффман ждала, устремив на него немигающий взгляд.

— Нет. Не сейчас. Может быть, если бы Камень никогда не появлялся…

Хоффман поставила свой бокал и провела пальцами по его краю.

— Ну что ж. Я намерена попытаться попасть туда. Не спрашивайте, как. Если это удастся, мы встретимся на Камне. Если нет… У вас будет много дел. Мне бы хотелось еще поработать с вами. — Она протянула руки и привлекла Гарри к себе, поцеловав в лоб. — Спасибо вам.

Полчаса спустя, после того как они выпили по три бокала, она проводила Лэньера к двери и сунула ему в руку сложенный листок бумаги.

— Возьмите это и используйте так, как захотите. Можете отдать генералу Герхардту или уничтожить. Вероятно, это сейчас уже не столь важно.

— Что это?

— Имя русского агента на Камне.

Лэньер зажал листок в кулак, не развернув его.

— Президент действует быстрее, чем я предполагала, — сообщила Хоффман. — Вероятно, завтра вы получите приказ закрыть библиотеки. Он хочет убедить Советы в том, что мы выполняем договоренности.

— Это безумие!

— Не совсем. Это политика. У него большие проблемы. Разве я не говорила? Да, сейчас я даже понимаю его. Я, наверное, пьяна. Впрочем, какое это имеет значение?

— Действительно.

— Тогда поступайте, как считаете нужным. Им потребуется несколько недель, чтобы обнаружить это и попытаться убрать вас. — Джудит улыбнулась. — Как только Васкес получит какие-то результаты, дайте мне знать, ладно? Еще не все карты разыграны. Некоторые сенаторы и ряд членов Объединенного Комитета — на моей стороне.

— Я сделаю это, — пообещал Лэньер, кладя листок в карман.

Джудит открыла дверь.

— До свидания, Гарри.

Агент, ожидавший в холле, невозмутимо посмотрел на него.

«Действительно ли я хочу это знать?»

Он должен знать.

Он должен подготовить Камень к тому, что может произойти.

Глава 15

Хайнеман пилотировал АВВП в одиночку, пользуясь его двигателями, для перемещения трубохода вдоль оси. Прошло всего сорок минут с тех пор, как он соединил вместе трубоход и АВВП в южной полярной скважине. «Земля» окружала его со всех сторон, вначале вызывая своеобразное чувство головокружения — каким образом здесь ориентироваться? Но он быстро адаптировался.

Используя радиомаяки, установленные в каждой камере, и сопоставляя данные, выдаваемые компьютерами АВВП, Хайнеман мог определить свое положение с точностью до нескольких сантиметров. Осторожно и любовно перемещал он комплекс из камеры в камеру, используя реактивные двигатели трубохода и аппарата и руководствуясь ведущей системой АВВП.

При приближении к очередной скважине его волосы вставали дыбом. В центре массивного серого купола виднелось крохотное отверстие. На самом деле его размеры превышали футбольное поле — никаких проблем, — но с такого расстояния оно было почти невидимо…

Он уверенно пролетел над темным готическим пейзажем пятой камеры, состоявшим из облаков, гор и ущелий. Входя в скважину между пятой и шестой камерами, Хайнеман отдал короткое распоряжение группе инженеров, ожидавших возле сингулярности: «Принимайте. Буду через несколько минут».

Хайнеман намеревался продеть нитку в иголку с первой попытки — медленно, но верно.

Соединенные друг с другом аппараты выглядели громоздко и чудовищно с точки зрения аэродинамики, но полету это не мешало. Близкая к вакууму среда у оси Камня не создавала никакого сопротивления.

Даже сосредоточившись на последней фазе доставки, Хайнеман не переставал думать о будущем полете.

Определенную сложность представляло возвращение. Когда трубоход войдет в скважину и окажется возле сингулярности, Хайнеман должен проверить крепления, переместившись на тридцать один километр вдоль оси. Снижение осуществлялось значительно проще — как ему говорили. Он мог спускаться почти по прямой вместо спирали, необходимой внутри вращающейся камеры.

АВВП должен был отсоединиться и уйти от оси с помощью коротких толчков двигателей, работавших на перекиси водорода. Затем он должен был падать без ускорения, встретив сопротивление на границе атмосферы, примерно в двадцати двух километрах от поверхности камеры и в трех километрах от оси. Толчки и восходящие потоки, вызванные силой Кориолиса и компрессионным нагревом, осложняли проход первого километра атмосферы. Пилот АВВП должен забыть многие истины, усвоенные на Земле.

Летательный аппарат использовал топливо чрезвычайно экономно. Он мог совершить двадцать взлетов и посадок и пролететь, примерно, четыре тысячи километров на крейсерской скорости, прежде чем возникнет необходимость заправиться из резервуаров трубохода топливом, кислородом и перекисью водорода. С полной загрузкой трубоход мог дозаправить АВВП пять раз, а находясь у сингулярности, можно было двигаться бесконечно, используя эффект пространственных преобразований.

Пока и самолет, и трубоход путешествовали налегке. Когда они войдут в скважину, их заправят топливом и кислородом на технической площадке седьмой камеры.

Сейчас вокруг него вращалась шестая камера — с разбросанными на нем пятнами, скрывающими технику, о которой Хайнеман узнал лишь три дня назад.

Он был почти убежден, что археологи и физики сговорились держать его подальше от самых интересных уголков Камня. «Там нет ничего особенного, — говорила Ленора Кэрролсон. — Мы не думаем, что вам это будет интересно». Ларри Хайнеман заскрежетал зубами, потом выдохнул со свистом. Оборудование шестой камеры внушало благоговейный страх. Он никогда не думал о том, что может увидеть нечто подобное — даже здесь. Это чуть не отвлекло его от управления трубоходом и АВВП.

Быстро приближалась последняя скважина. Хайнеман замедлил ход и сделал последний толчок. Внеся небольшие коррекции, связанные с влиянием на Камень орбит Земли и Луны, он сможет скользнуть прямо к сингулярности, затормозить комплекс, а затем продолжить испытания трубохода.

— Вот он.

Кэрролсон показала вдаль. Она смотрела в бинокль с поляроидными фильтрами на то место, где плазменная трубка соединялась с южным куполом, потом передала бинокль Фарли. Та прищурилась и отчетливо разглядела соединенные друг с другом аппараты, казалось, парящие без всякой опоры; сингулярность с такого расстояния различить было невозможно.

— Он собирается сегодня спуститься?

Кэрролсон кивнула.

— Хайнеман постарается это сделать и останется здесь до возвращения Лэньера.

Сзади подошел Римская и молча ждал, пока женщины передавали друг другу бинокль.

— Леди, — наконец напомнил он, — у нас есть работа.

— Конечно, — сказала Фарли.

Кэрролсон улыбнулась за спиной ученого. Все вернулись в палатку.

Глава 16

Васкес продолжала свое путешествие по городу третьей камеры из библиотеки. Она обнаружила, что с помощью записей можно свободно бродить, выбирая любой маршрут. Однако жилища все еще были закрыты для нее.

Как правило, она использовала эти путешествия, чтобы расслабиться между длительными периодами напряженного умственного труда. Еще она много ходила пешком. Независимость, которую она ощущала, идя по Камню с карманной картой или электронным блокнотом и блоками памяти — никто не интересовался ее намерениями, — подбадривала ее. Она могла отбросить прочь мрачные мысли — почти.

Она ездила на поездах из шестой камеры в третью по крайней мере, раз в сутки. Время от времени она пользовалась библиотекой второй камеры, иногда оставаясь ночевать на койке в темном читальном зале. Она не очень любила спать здесь, предпочитая палатку в седьмой камере, возле людей, но это место было наиболее уединенным. Даже Такахаси нечасто пользовался библиотекой второй камеры.

Библиотеки были двумя средоточиями ее работы. В то время, как проблемы крутились и обрабатывались в ее голове, она собирала информацию в большем количестве, чем ей реально требовалось, и наслаждалась такой интеллектуальной роскошью.

Когда Патриция запрашивала справочные материалы, имеющие отношение к устройству Камня, библиотека по-прежнему демонстрировала убедительный черный шар а ореоле шипов, а приятный голос объявлял: «В настоящее время доступ к материалам закрыт. Просьба проконсультироваться с библиотекарем».

Это расстраивало ее. В сущности, все материалы, касающиеся теории и конструкции шестой камеры, были недоступны. О седьмой камере и о коридоре вообще не было никаких данных. Ответ на ее запросы в этой области был прост: «Данные отсутствуют», — и сопровождался черным прямоугольником.

Огорченная подобными отказами, она вдруг сообразила, что можно по записям и поискать свои собственные статьи — даже будущие, — чтобы узнать, существует ли ее двойник, и оставил ли он след во Вселенной Камня.

Однако Патриция ощущала почти суеверное нежелание заниматься этим достаточно глубоко, и когда она наконец наткнулась на собственную фамилию, все произошло случайно.

Единственные ключи к шестой камере находились в Александрийской библиотеке и были заключенны в семидесяти пяти томах справочников, выглядевших так, словно их отпечатали как коллекционное издание для любителей или награду для пенсионеров.

В сорок пятом томе, солидном издании в две тысячи страниц, содержавшем теорию старинного оборудования шестой камеры и инерционного торможения, она обнаружила в сноске свою фамилию.

В темном читальном зале, где настольные лампы и потолочные полосы были единственным освещением, она, застыв, смотрела на библиографическую ссылку.

«Патриция Луиза Васкес, — читала она, и сами звуки казались ее волшебными, — „Теория пи-пространственной геодезии в приложении к ньютоновской физике со специальным рассмотрением р-Симплонских мировых линий“». Она никогда не писала работы под таким названием — по крайней мере, пока.

Статья опубликована в 2023 году, в «Послевоенном журнале общей физики».

Она должна была пережить Гибель.

И внести свой вклад, пусть даже незначительный, в создание Камня.

Она нашла статью в библиотеке Пушинки, где та, видимо, считалась слишком древней, чтобы ограничивать к ней доступ. Она прочитала ее с влажными ладонями, и многое показалось ей слишком сложным. Когда Патриция продиралась сквозь дебри незнакомых символов и непонятной терминологии, пытаясь разобраться в том, что напишет ее двойник восемнадцать лет спустя — или написал много столетий назад, — перед ней вдруг замаячил призрак объяснения.

В пересмотренных первоначальных планах Камня, единственным назначением оборудования шестой камеры было торможение момента инерции некоторых объектов внутри Камня — в направлении, примерно, параллельном оси. Это избавляло от необходимости ограждать берега каналов и рек, не требовало специальной архитектуры зданий и даже различного устройства самих камер.

В начале постройки верхний предел ускорения и замедления Камня был определен в три процента. С запуском шестой камеры вообще исчезла всякая необходимость ограничивать ускорение. Камеры стали частью системы управления, не зависящей от внешних воздействий.

Справочник пояснял, что действие системы торможения не было всеобщим, в противном случае вращение Камня стало бы бесполезным и все, находящееся в камерах, плавало бы в невесомости. Торможение действовало крайне избирательно.

И это было сверхнаукой. Последствия ошеломляли. Оборудование шестой камеры определяло характер взаимоотношений массы, пространства и времени на Камне.

Отсюда уже было недалеко до возможности манипулирования пространством и временем и создания коридора.

Однако Камень не летел быстрее света и не создавал искусственную гравитацию — по крайней мере, в первых шести камерах. Этих достижений также следовало ожидать в свете теории инерционного торможения. Почему инженеры и физики Камня не смогли замкнуть цепь умозрительных рассуждений?

Она вернулась в Александрийскую библиотеку и снова просмотрела справочники. Но они не содержали ответа, сосредотачиваясь на теории и обслуживании специфического оборудования Камня.

Лежа на койке в читальном зале, Патриция закрыла лицо руками, сжимая переносицу и потирая глаза. У нее болела голова. Слишком большая перегрузка и слишком мало времени, чтобы решить связанные друг с другом проблемы, пытаясь как можно скорее найти ответ.

Нужно отдохнуть. Она встала и, спустившись по светящейся полосе на первый этаж, вышла под свет плазменной трубки и присела на скамейку, окружавшую голую, без травинки, каменную площадку.

Она пыталась ни о чем не думать, привести мысли в порядок, но это не удавалось.

В голову постоянно лезли воспоминания о Поле и семье.

— Я схожу с ума, — бормотала она, тряся головой.

Казалось, она превращается в ничто, в сгусток мыслей, плавающий в серой пустоте. Перетрудилась.

Потом в пустоте возник разрыв.

Когда-то Патриция изучала фракционные пространства — с отдельными измерениями, существующими автономно, и с числом измерений меньше единицы. Время без пространства; длина без ширины, глубины или времени. Вероятность без протяженности. Полупространства, четвертьпространства, пространства, состоящие из иррационального количества измерений. Все это описывалось с помощью дробных преобразований и дробного геометрического анализа. Она даже начала строить геодезию высших фракционных пространств и способ отображения этой геодезии в пяти и четырехмерном пространстве.

Она уронила голову на колени. Мысли путались без всякого порядка и дисциплины.

Коридор — лишь продолжение оборудования шестой камеры, предназначенного для инерционного торможения.

За время многовекового путешествия камнежители изменили свои намерения или, возможно, забыли исходные цели. Будучи миром, замкнутым в самом себе, Камень входил в жизнь последующих поколений, пока не стало казаться вполне естественным жить во вращающихся цилиндрах, вырубленных внутри астероида. Со временем, возможно, даже само существование астероида уже не осознавалось, и осталась лишь жизнь внутри цилиндров.

Веками зажатый и ограниченный, воспитанный в условиях Камня развился гений камнежителей. Они приблизились к божествам, создавая свою собственную вселенную, и формируя картину мира, которая была для них наиболее привычна.

Когда они нашли возможность покинуть Камень, не изменяя его окончательную миссию…

Когда они обнаружили, что могут создать невероятное продолжение их мира…

Мог ли кто-либо из камнежителей противостоять подобному искушению? (Да… Ортодоксальные надериты — и они оставались позади в течение столетия).

Итак, инженеры шестой камеры под руководством загадочного Конрада Корженовского создали коридор, наделили его определенными свойствами, овладели его возможностями. Они создали колодцы и нашли какой-то способ заполнить коридор воздухом и почвой с ландшафтами, равными, если не превосходящими по красоте знакомые им долины.

Тело отдохнуло, Патриция выпрямилась. Некоторые символы в еще не написанной статье начали приобретать смысл; она угадывала их значение. Туман в голове рассеялся, и она увидела все проблемы во взаимодействии, словно рабочих в небоскребе с прозразными перекрытиями и стенами.

Камнежители спроектировали коридор, чтобы создать простор для разума, а не просто увеличить личную территорию. (Из записей стало ясно, что перенаселения на Камне никогда не было.)

Но коридор — и эта мысль пришла к Патриции внезапно, без предупреждения, — коридор обладал каким-то неожиданным свойством, побочным эффектом, которого они вначале могли не осознавать…

Или никогда не осознавали.

Создав коридор, они вытолкнули Камень из его собственного континуума. Картина, которая пришла на ум — весьма своеобразная и, возможно, далеко не точная — представляла коридор в виде длинного кнута с Камнем на конце. Когда был создан кнут, неизбежно развернувшийся в гиперпространстве, его кончик выскочил из одной вселенной…

И попал в другую.

Четыре часа спустя Патриция очнулась; тело ее одеревенело, а во рту чувствовался неприятный привкус. Она с трудом поднялась со скамейки и заморгала от света плазменной трубки. Голова отчаянно болела.

Но она кое-что поняла.

Обнаружив, что первоначальную миссию Камня выполнить невозможно, камнежители ушли через коридор.

Она встала и разгладила комбинезон. Теперь время вернуться и подвести базу под все гипотетические воздушные замки, которые она построила.

И раздобыть немного аспирина.

Глава 17

Лэньер так и не прочитал лежавшую в кармане записку, пока летел на челноке и ОТМ, откладывая тот момент, когда он узнает имя и придется принимать какие-то меры против коллеги, возможно, даже друга.

ОТМ состыковался с Камнем. Лэньер вышел, коротко доложил о прибытии Роберте Пикни и команде посадочной площадки и передал Киршнеру рекомендацию усилить внешнюю безопасность Камня.

Что касается внутренней безопасности…

Это, собственно, была не его проблема. Дошла ли до Герхардта информация, которая лежала в его кармане? Каким образом Хоффман узнала это имя и почему сообщила его Лэньеру?

Гарри получил отчеты от руководителей различных команд через посыльного с электронным блокнотом. Он плавал в небольшом помещении, смежном с посадочной площадкой, завернутый в сетчатый цилиндрический гамак, какие служили кроватями для работающих возле оси; он прочитал отчеты и понял, что лишь оттягивает неизбежное.

Войдя в сопровождении молчаливых морских пехотинцев в нулевой лифт, он достал из кармана записку и развернул ее.

— Мне бы хотелось как можно скорее отправиться ко второму кольцу колодцев, — сказала Патриция.

Такахаси откинул перед ней клапан палатки, и она вошла внутрь. Кэрролсон и Фарли спали в углу; в другом углу Ву и Цзян работали с блокнотами и процессорами. Такахаси прошел следом за Патрицией.

— Есть соображения? — спросил он.

От их голосов Кэрролсон и Фарли одновременно проснулись и заморгали.

— Нам нужно проверить пространственно-временные соотношения, — сказала Патриция. Лицо ее осунулось, под глазами появились синяки. — Я попросила мистера Хайнемана помочь мне. На самолете установлен направленный радиомаяк, и мы можем принять его сигнал с помощью оборудования, которое есть у службы безопасности. Введем его в частотный анализатор и, когда самолет будет пролететь над нами, выясним, движемся мы во времени быстрее или медленнее.

— Вы пришли к какому-то заключению? — поинтересовалась Ленора, садясь на койке.

— Думаю, что да. Но без доказательств не могу сказать что-либо определенное. Если мои предположения подтвердятся, можно будет строить гипотезы.

— Вы не хотите рассказать нам о своих предположениях? — спросил Такахаси, садясь на койку рядом с Кэрролсон.

Патриция пожала плечами.

— Хорошо. Коридор, быть может, покрыт впадинами. Каждая впадина — это флюктуация пространства-времени, обозначающая некую точку возможного перехода в другую Вселенную. Они должны вызывать небольшие изменения геометрических констант, например, пи; а возможно, что и физических констант тоже. Там, где есть впадина — или потенциальная возможность впадины, — мы можем обнаружить и флюктуации времени.

— Должно ли это означать, что в коридоре полно потенциальных колодцев?

— Думаю, что да. Лишь некоторые из них были, так сказать, соответствующим образом настроены. — Она посмотрела на потолок палатки, пытаясь объяснить словами то, что представало перед ее мысленным взором. — Впадины соприкасаются друг с другом. Их может быть бесконечно много. И колодец во впадине — потенциальный или уже настроенный — может вести в другую Вселенную.

Такахаси покачал головой.

— Все это выглядит слишком таинственно.

— Да, — сказала Патриция. — Мне бы хотелось добыть побольше доказательств к возвращению Гарри.

— Он может появиться в любую минуту. Несколько часов назад ОТМ вошел в скважину, — заметила Ленора. Она хлопнула себя по колену и встала. — Кстати, завтра в первой камере вечер танцев. Приглашаются все. Вроде бы в честь возвращения Гарри, но как повод годится. Нам всем нужно немного расслабиться.

— Я хорошо танцую, — объявил Ву. — Фокстрот, твист, свим.

— Вы только послушайте! Можно подумать, мы отстали от моды на тридцать лет, — улыбнулась Цзян.

— Сорок, — поправил Ву.

— Если нам удастся оторвать Хайнемана от его игрушки, — сказала Кэрролсон, — я научу его паре новых па.

Лэньер бросил записку на стол в своем кабинете в научном комплексе и потянулся к кнопке интеркома. Прежде чем нажать ее, он поколебался.

Казалось, он понял, почему Хоффман назвала имя ему.

— Энн, — сказал он, — Я хотел бы видеть Руперта Такахаси. Чем скорее, тем лучше.

Он надеялся, что делает именно то, чего ждала от него Хоффман: обезвреживает бомбу, в которую превратился Камень…

Капрал Томас Олдфилд, двадцати четырех лет, провел на Камне последние шесть месяцев, и считал их самым интересным периодом своей жизни, хотя, собственно, ничего особо интересного не происходило. Большую часть времени он стоял на посту во второй камере — у туннеля, ведущего в первую камеру. Он провел многие часы, наблюдая за дорогой, нулевым мостом и близлежащим городом и разглядывая далекую кривую противоположной стороны. Обычно он нес службу в компании, по крайней мере, одного коллеги, но сегодня специальному наряду было приказано сопровождать кого-то из ученых, и его оставили одного. Он не ожидал никаких неприятностей. За время, проведенное им на Камне, ничего непредвиденного не произошло. Томас никогда не видел даже буджумов.

Он не верил в их существование.

Насвистывая себе под нос, Олдфилд вышел из будки и посмотрел на мост. Пусто.

— Прекрасный день, солдат, — сказал он, церемонно отдавая честь. — Да, сэр. Прекрасный день, сэр. Всегда прекрасный день.

Собственно говоря, подумал он, с технической точки зрения продолжается все тот же день — с тех пор, как он сюда прилетел. Один сверхдлинный день, не прерываемый ночью. Погода время от времени менялась — дождь, иногда туман с реки. Помогало ли это хоть как-то разделять отрезки времени?

Он осмотрел свой «Эппл» и проверил его на цементном блоке за будкой, на котором лежала фольга от упаковок продовольственных пайков. Каждая невидимая вспышка света сдувала упаковку с блока. Когда он будет удовлетворен результатами, то разложит пробитые упаковки для следующей смены, чтобы она могла проверить свое оружие. Это превратилось в ритуал.

Олдфилд обошел вокруг будки, остановился у двери и обернулся.

Он не мог даже описать то, что увидел.

Он думал не об «эппле», а об официальных сообщениях и о том, каким дураком он был.

Оно было ростом около семи футов, с узкой безволосой головой и выступающими немигающими глазами, которые спокойно разглядывали его. От туловища, значительно ниже того места, где должны были бы находится плечи, отходили две длинные руки, покрытые чем-то, напоминающим упаковку из фольги. Ноги были короткими и на вид сильными. Кожа — гладкая и блестящая — не зеркальная или покрытая слизью, но отполированная, словно старое дерево.

Оно подтвердило свое присутствие вежливым кивком.

Капрал кивнул в ответ, но потом, вспомнив все, чему его учили, поднял «эппл» и сказал:

— Назовите себя.

К этому моменту оно исчезло.

Олдфилду показалось, что оно ушло в туннель, но он не был в этом уверен.

Он покраснел от злости и отчаяния. У него был шанс. Он видел буджума и не смог уложить его, чтобы на него взглянули и другие. Он последовал примеру тех, кто когда-либо заявлял — официально или неофициально, — что видел буджума.

Олдфилд всегда был о себе лучшего мнения. Он стукнул кулаком по стене будки и нажал кнопку тревоги на интеркоме.

Глава 18

Лэньер встретился с Такахаси на втором этаже в комнате для переговоров. К Такахаси присоединилась Кэрролсон, не знавшая о планах Лэньера. Нет проблем, решил он; лучше сохранить нормальную атмосферу. Он попросил принести ленч в кабинет, и они спокойно перекусили, прежде чем он в общих чертах изложил новые распоряжения. Когда он закончил, Ленора покачала головой и вздохнула.

— Васкес хочет организовать новую экспедицию, на этот раз — ко второму кругу, — сказала она. — Я уверена, что ей не понравится запрет на доступ в библиотеки.

— Больше в библиотеки никто больше не войдет, — подчеркнул Гарри. — Доступ туда строго запрещен. И никакой второй экспедиции. Мы замораживаем все разработки на Камне. Я хочу, чтобы археологи вернулись обратно в комплексы. Исследования в скважинах тоже надо прекратить.

Такахаси сурово посмотрел на него.

— Что случилось с Хоффман? — спросил он.

Лэньер даже не взглянул на него; ленч был их последним совместным удовольствием. Час пробил. Как можно более любезно он попросил Кэрролсон оставить их вдвоем. Она озадаченно посмотрела на Лэньера, но он едва ли заметил, как она вышла за дверь. Все его внимание было сосредоточено на Такахаси.

— Я намерен разрядить весьма напряженную ситуацию, — сказал Лэньер, когда они остались вдоем. — Я хочу, чтобы вы помогли мне в этом и сообщили о моих намерениях своему руководству.

— Простите? — спросил Такахаси, рука которого чуть сильнее сжала стакан с апельсиновым соком.

— Я хочу, чтобы вы сообщили об этом своему начальству — так, как делали это раньше.

— Не понимаю.

— Я тоже. — Лэньер продолжал, не двигаясь с места: — Я не сообщаю об этом Герхардту, хотя инстинкт подсказывает мне, что я должен это сделать. Вы можете и далее свободно наблюдать, как мы сворачиваем программы, пока вопрос не будет решен путем переговоров. Вы можете лично убедиться и подтвердить, что мы не нашли в библиотеках никакой информации по вооружениям.

— Гарри, о чем вы?

— Мне известно, что вы — агент Советов.

Скулы Такахаси напряглись, и он исподлобья посмотрел на Лэньера.

— Вечером будут танцы, — продолжал тот. — Кэрролсон ждет нас всех. И мы придем. Там будет Герхардт. Он ничего не будет знать, поскольку тут же посадит вас под арест и в наручниках отправит на ближайшем ОТМ на Землю. Я этого не хочу.

— Из уважения ко мне? — заморгав, поинтересовался Такахаси.

— Нет, просто не хочу связываться с дерьмом. Вы проклятый изменник. Не знаю, где и как все это началось, но здесь оно кончается, и я хочу, чтобы все закончилось хорошо. Информация, которую вы передавали, едва не развязала войну. Сообщите своему руководству, что все сворачивается, что мы покидаем библиотеки и что в перспективе возможна полная эвакуация. Нужно разрядить обстановку, дабы можно было нормально договориться. Понятно?

Такахаси ничего не ответил.

— Вы знаете, что происходит на Земле? — спросил Лэньер.

— Не все, — мрачно сказал Такахаси. — Наверное, нам следует объясниться, чтобы разрядить обстановку, как вы говорили. Их ставка в игре столь же высока, как и наша.

— Наша?

— Я американец, Гарри. Я делал это и для того, чтобы защитить нас.

Лэньер почувствовал жжение в желудке. Он стиснул зубы и вместе со стулом отвернулся от Такахаси. Он боролся с желанием спросить Руперта, много ли денег задействовано в этой истории. Он не хотел этого знать.

— Ладно. Значит, дела обстоят так…

И он рассказал Такахаси о том, что узнал на Земле.

Он чертовски надеялся, что именно этого ждала от него Хоффман.

Вечером в лкционном зале комплекса социологическая группа представила очередной отчет. В аудитории было около двадцати человек — немногим больше, чем сидело на невысокой сцене за трибуной. Римская стоял в стороне, пока Уоллес Райнер представлял социологов.

Лэньер устроился в заднем ряду, тяжело откинувшись на спинку кресла. Через десять минут пришла Патриция и села рядом.

Первая выступающая кратко изложила гипотезу семейных группировок Камня. Она углубилась в некоторые детали семейных триад, распространенных, главным образом, среди надеритов.

Патриция посмотрела на Лэньера.

— Почему меня не пускают в библиотеки? — вполголоса спросила она.

— Сейчас не пускают никого, — сказал он.

— Да, но почему?

— Это очень сложный вопрос. Я объясню позже.

Патриция отвернулась и вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Буду делать все, что смогу без них. Это пока разрешено?

Он кивнул и ощутил внезапный прилив симпатии к молодой женщине.

Второй выступала Таня Смит — не имевшая никакого отношения к Роберту Смиту — с соображениями по ранее представленному докладу об эвакуации Камня.

Патриция слушала вполуха.

— Сейчас представляется очевидным, что комитет по переселению выдавал разрешения на миграцию в коридор и координировал транспортировку…

Патриция снова посмотрела на Лэньера. Их взгляды встретились.

Все это — безумие и не стоит гигантских усилий исследователей.

В самый критический момент человечество оказалось представленным командой ищущих вслепую самонадеянных интеллектуалов. При мысли о Такахаси и о том, насколько бесполезной оказалась вся система безопасности, Гарри снова почувствовал жжение в желудке.

План предполагал разрешить исследователям с низким уровнем допуска наилучшим образом выполнять свою работу под наблюдением старших ученых с почти неограниченным допуском. Затем находки должны были быть отфильтрованы, увязаны и объединены в окончательных заключениях, сверенных с соответствующими документами из библиотек. Все должно было обстоять именно так. При малом количестве людей, допущенных к работе в библиотеках, и учитывая время прохождения собранной информации, существенные результаты могли появиться через десятилетия.

В любом случае, это была разумная аргументация. Лэньер продолжал соглашаться с ней, поскольку в душе остался военным человеком, подчиняясь, если не безоговорочно доверяя руководству, включая Хоффман.

Но теперь это не имело значения.

Теперь это не имело ни малейшего значения, поскольку, так или иначе, все работы сворачивались. Они собирались упаковаться и отправиться домой, и Такахаси должен будет (если все пойдет хорошо) сообщить, что предприняты искренние усилия, чтобы умиротворить обеспокоенные Советы.

Но Советы все равно не будут допущены в библиотеки. Если только президент окончательно не сойдет с ума. В каждый отрезок времени в ящик Пандоры может быть опущена лишь одна рука.

Он видел некоторые материалы о технических достижениях камнежителей. Он познакомился с образовательной системой, использовавшейся в библиотеке. Он узнал кое-что о способах, с помощью которых камнежители вмешивались в биологию и психологию. (Вмешивались — не говорит ли это о предубеждении? Да. Кое-что потрясло его до глубины души и вызвало один из тяжелейших приступов «окаменения».) Он не был уверен в том, что стала бы делать его собственная любимая страна, обладай она такими возможностями, не говоря уже о Советах.

Патриция посидела еще несколько минут, потом ушла. Гарри пошел следом и догнал ее за углом женского бунгало.

— Одну минуту!

Она остановилась и повернулась вполоборота, глядя не на него, а на лимонное дерево в кадке, росшее в широком проеме между зданиями.

— Я вовсе не имел в виду, что вы должны прекратить работу. Вовсе нет.

— Я и не собираюсь.

— Я просто хотел, чтобы вы поняли.

— Я понимаю. — Теперь она смотрела прямо на Лэньера, засунув руки в карманы. — Вы не можете радоваться тому, что происходит.

Глаза его расширились, и он отдернул назад голову, чувствуя внезапную злость из-за ее глупого предположения — что бы она ни хотела выразить одной короткой фразой.

— Вы не можете быть счастливы, удерживая нас здесь и зная обо всем.

— Я вас здесь не держу.

— Вы никогда не разговаривали со мной. Ни с кем из нас. Вы сообщаете разные вещи, но не разговариваете.

Злость испарилась и оставила после себя столь же внезапное чувство пустоты и одиночества.

— Положение обязывает, — мягко объяснил Гарри.

— Я так не думаю. — Патриция искоса посмотрела на него. Она бросала ему вызов, провоцировала. — Что вы за человек? Вы кажетесь каким-то… твердым. Застывшим. Вы действительно такой, или к этому обязывает ваше положение?

Лэньер с угрюмой улыбкой погрозил ей пальцем.

— Занимайтесь своим делом, а я буду заниматься своим.

— Вы по-прежнему не разговариваете со мной.

— Чего, черт возьми, вы хотите? — грубо вполголоса спросил он, подойдя ближе, выставив вперед плечи и почти прижав подбородок к груди; крайне напряженная и неудобная поза, подумала Патриция. Этот внезапный приступ ярости удивил ее.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь подсказал мне, что я должна об этом думать, — сказала она.

— Что ж, я не могу этого сделать. — Плечи Лэньера выпрямились, челюсть встала на место. — Если мы все начнем думать…

— Ну да, работа, работа, — закончила Патриция, почти передразнивая его. — Господи, я делаю свою работу, Гарри. Я все время работаю. — В глазах у нее стояли слезы, и, что потрясло ее, она увидела слезы в его глазах.

Лэньер поднес было руку к лицу, но тут же убрал, и слеза скатилась по его щеке к уголку рта.

— Ладно. — Ему хотелось уйти, но он не мог. — Мы оба люди. Это вам хотелось знать?

— Я работаю, — проговорила Патриция, — но внутри я из плоти и крови. Может, в этом дело?

Лэньер быстро вытер глаза.

— Я тоже не железный, — защищаясь, бросил он. — И не стоит ожидать от меня большего, чем я могу дать. Вы это понимаете?

— Это действительно странно, — сказала Патриция, поднося руки к лицу, будто повторяя жест Лэньера. Она провела пальцами по горячим щекам. — Простите меня. Но вы пошли за мной.

— Я пошел за вами. Закончим на этом?

Патриция пристыженно кивнула.

— Я никогда не считала вас холоднокровным.

— Прекрасно.

Лэньер повернулся и быстро пошел к кафетерию.

В своей комнате она закрыла руками глаза — теперь сухие — и попыталась спеть песню, которую очень любила в детстве, но не могла вспомнить слова — или не была уверена, что помнит их правильно. «Но куда бы ни пошел ты, — всплывала в памяти мелодия, — что бы ты ни делал, я всегда буду видеть тебя…»

Глава 19

Патриция сидела в директорском кресле на крыше женского коттеджа. Она взглянула на дату на своих часах, пока все собирались на вечеринку. Война должна была начаться через семь дней.

Все сваливалось на нее слишком быстро. Она могла высказывать свои соображения, но не могла убедить себя в их истинности. Например, она могла сказать Лэньеру, что Камень не слишком сильно отдалился от своей родной Вселенной. История Камня и их нынешняя реальность не должны различаться очень существенно — не настолько, чтобы войны не было.

Возможно, то, что Советы узнают об угрозе войны, заставит их отступить, сделать шаг назад, предотвратить столкновение…

Возможно, Камень и явные технические преимущества, которые он дал странам Западного блока, все же удержат Советы на грани…

Возможно, Камень просто произвел эффект и тут же его ликвидировал, оставив лишь легкую рябь в ближайшем будущем Земли…

Появились Кэрролсон и Лэньер. Патриция наблюдала, как они здороваются с учеными, прибывшими из других камер.

Скребущее чувство тревоги прошло. Она не ощущала ни злости, ни сожаления. Она даже не чувствовала себя живой. Единственным, что доставляло ей теперь радость, было погружение в работу, купание в торжественном великолепии коридора.

Следовало, однако, появиться на людях. Она требовала этого от себя. Патриция всегда противилась тому, чтобы изображать гения-отшельника и избегать контактов с другими. Однако, вместе с тем, ей хотелось остаться одной, уйти к себе и поработать. Мысль о танцах под вечным плазменным светом (вечер проходил на открытом воздухе) и о легком флирте — в сущности, она оказалась в общественном списке, пусть даже на несколько часов — пугала ее. Она не была уверена, что сможет сохранить спокойствие и душевное равновесие, удерживающее ее от слез гнева и отчаяния.

Она спустилась по лестнице и вышла из здания, засунув руки в карманы и стараясь держать подбородок повыше — по мере того как приближалась к кружащейся толпе.

Два солдата, два биолога и два инженера соорудили из списанной электроники синтезатор и электрогитары. Уже нескольких недель ходили слухи, что ансамбль — вполне приемлемый, возможно, даже хороший. Это было их первое выступление перед публикой, и они выглядели хладнокровными профессионалами, настраивая инструменты и аппаратуру.

Громкоговорители своеобразной конструкции были предложены в качестве добровольного пожертвования археологами, работавшими в Александрии. Динамики были установлены по углам прямоугольной площадки, размером в акр, зарезервированной для будущих построек. К громкоговорителям не вели провода; музыка передавалась на специальной частоте с помощью маломощного передатчика. Исходивший из них звук имел слегка металлический оттенок, но был вполне терпимым. Хайнеман бросил взгляд на один из них и сказал:

— Я не уверен в том, что это такое. Это не громкоговоритель.

— Он ведь работает, верно? — сказала Кэрролсон, плотно прижимаясь к своему партнеру по танцам.

Хайнеман согласился, что он производит звук, создаваемый направленным сигналом, но дальше этого не пошел. Вопрос так и не был удовлетворительно поставлен.

Под неизменным светом плазменной трубки, сотрудники службы безопасности по очереди танцевали с учеными и техниками. Советская группа в полном составе стояла в стороне, подпирая стенку. К танцам с энтузиазмом присоединились Хуа Линь, Цзян и Фарли, хотя они уже знали о прекращении работ.

Музыканты переключились на более старую рок-музыку, но это не соответствовало общему настроению, и они нехотя вернулись к более современной музыке.

Патриция один раз танцевала с Лэньером, один из японских вальсов, ставших популярными в последние годы. В заключение, когда они вытянули руки и закружились друг вокруг друга, Лэньер таинственно кивнул и улыбнулся Патриции. Она почувствовала, что краска заливает ее лицо, начиная с шеи. В конце танца он привлек ее к себе и сказал:

— Это не ваша вина, Патриция. Вы прекрасно работали. Вы настоящий член команды.

Они разделились, и Патриция смущенно отошла в сторону, уже не испытывая чувства собственной ничтожности. Действительно ли она ждала или желала одобрения со стороны Лэньера? Вероятно, да; его слова были ей приятны.

Ву пригласил ее на танец и оказался способным партнером. Оставшуюся часть празднества она просидела в стороне. Лэньер присоединился к ней во время перерыва; он станцевал со многими партнерами, в том числе с Фарли и Цзян, и был довольно возбужден.

— Вам нравится? — спросил он.

Она кивнула, потом сказала:

— Нет, не совсем.

— Мне, честно говоря, тоже.

— Вы хорошо танцуете, — сказала Патриция.

Лэньер пожал плечами.

— Иногда следует перестать думать, верно?

Она не могла с этим согласиться. Времени было так мало.

— Мне надо с вами поговорить, — сказала она.

— Сейчас?

— Здесь подходящее место? — одновременно спросила она. Шум был достаточно громким, чтобы их не могли подслушать.

— Полагаю, столь же подходящее, как и любое другое, — сказал Лэньер. Он огляделся по сторонам в поисках Такахаси; тот находился на противоположной стороне площадки, русских поблизости не было.

Она кивнула, и ее глаза снова наполнились слезами. После того как он сказал ей что-то приятное, она теперь должна была открыться перед ним и поделиться с ним своими худшими опасениями, своими самыми мрачными мыслями.

— Я пыталась посчитать, насколько мощный толчок могло придать Камню создание коридора.

— И насколько мощный? — спросил Лэньер, наблюдая за теми, кто проходил достаточно близко, чтобы услышать.

— Не очень, — сказала она. — Это сложный вопрос. Но толчок совсем слабый.

— Значит?..

У нее сжалось горло.

— Возможно… именно для этого я на самом деле была нужна вам на Камне? Просто, чтобы сказать это?

Он покачал головой.

— Хоффман хотела, чтобы вы были здесь. Она сказала мне, что я отвечаю за вас. Я просто обеспечил вас работой. — Он достал из кармана конверт, открыл его и вынул два письма. — Я не мог передать вам это раньше. Нет, не так. Я просто забыл. Я привез их с собой на челноке.

Она взяла письма и посмотрела на них. Одно было от ее родителей, второе от Пола.

— Я могу написать ответ? — спросила она.

— Пишите, что хотите, — сказал он. — В пределах разумного.

Почтовые штемпели были недельной давности.

Прошла неделя. Миновал день, назначенный для Армагеддона.

Патриция не выходила из своего жилища, работая еще более напряженно, чем когда-либо, пользуясь теми ресурсами, которые оставались в ее распоряжении.

Она не могла изменить своего первоначального мнения.

И потому каждый день был победой реальности, доказывавшей, сколь неправа она может быть.

Глава 20

Лэньер вышел из лифта и, держась за канат, перебрался в тележку. Водитель — стройная женщина в голубом комбинезоне ВВС — увела тележку с ее обычного маршрута и направила ее в сторону владений Киршнера. Лэньер до сих пор был здесь лишь два раза, оба раза для того, чтобы встретиться с адмиралом. Крепко держась за поручни тележки, он пытался подготовить ответ на вопросы, которые, как он знал, наверняка будут заданы.

Хоффман намекнула во время их последнего разговора, что информация, которую она ему дала, в конце концов достигла Объединенного Комитета начальников штабов. Это означало, что Киршнер и Герхардт уже ею располагали.

Помощник Герхардта встретил его в коротком туннеле перед переоборудованной грузовой площадкой, где тренировалась команда Киршнера, работавшая в скважине. Он проводил Лэньера в кабинет со стенами из голого камня, уставленный временными картотечными ящиками. Одна широкая железо-никелевая прожилка была отполирована и очищена, служа в качестве проекционного экрана. Киршнер плавал в подвесной люльке, просматривая данные на экране блокнота, когда Лэньер вошел и представился. Герхардт пересек холл и вошел следом за ним.

Киршнер кивнул им обоим. Адмирал не выглядел довольным.

— Мистер Лэньер… кажется, капитан-лейтенант, верно? — бесцеремонно спросил Герхардт. Это был невысокий, аккуратный человек с жесткими черными волосами и широким расплющенным носом. Его одежда слегка отличалась от формы морских пехотинцев внутренней охраны: зеленая униформа, черные ботинки с мягкими резиновыми подошвами.

— Да, сэр, — Лэньер выдержал паузу.

— Вы не информировали нас о том, что Такахаси — советский агент, мистер Лэньер, — сказал Киршнер.

— Нет.

— Вы узнали об этом почти две недели назад и не сообщили об этом руководству вашей службы безопасности?

Лэньер ничего не сказал.

— У вас были свои причины, — предположил Киршнер.

— Да.

— Можем ли мы о них узнать? — спросил Герхардт, слегка натянутым голосом.

— Мы намеревались дать русским небольшую передышку, показав им, что мы уступаем. Мы не могли бы этого сделать, если бы Такахаси был арестован.

— Что я наверняка бы сделал, — сказал Герхардт.

Лэньер кивнул.

— Вы правы. Я бы так и поступил. Вы понимаете, что это могло поставить под угрозу всю нашу операцию? Такахаси мог видеть наши маневры, нашу подготовку к нападению…

— Нет, сэр. Он не покидает комплекса, только посылает сообщения. — Киршнер, как обычно невозмутимый, позволял Герхардту продолжать головомойку.

— И он посылал эти сообщения прямо над нашими головами, прямо вместе с нашими настроечными сигналами для стыковки ОТМ-ов. Чудесно. Сейчас я распоряжусь об его аресте. Я хочу, чтобы он немедленно был отправлен на Землю и отдан под суд за измену. Господи, Гарри, — Герхардт резко тряхнул головой, словно отгоняя насекомых. — Хоффман этого хотела?

— Она это подразумевала.

— Она сообщила вам имя. Никаких результатов? Я имею в виду, русские еще не решились на переговоры?

— Нет, я об этом не слышал.

— Черт возьми, вы правы — нет. Они знают, что у нас в руках. Вы ожидали, что они поверят, будто мы просто так отступим и поделимся с ними?

— Я думал, что нам нужна передышка. Возможность оценить ситуацию.

— Хоффман знала, какую информацию передавал Такахаси? — спросил Киршнер.

— Да. Материалы о библиотеках.

— Господи, Гарри, этот клоун имел доступ туда, куда не могли добраться Киршнер и я. Если хотите знать, вы великолепно развалили всю операцию. Должен ли я знать хоть что-нибудь из того, что знает он? Или того, что узнала ваша смазливая студенточка?

— Да, несомненно, — сказал Лэньер, сохраняя спокойствие и давая выйти пару. — И вы знаете, что я вам этого не скажу. Вам придется попросить свое начальство.

Герхардт улыбнулся.

— Да. Президент — между нами, Гарри! — Президент, который живет некоей довоенной мечтой о демократии, не может даже разговаривать о космосе, а тем более о нем думать; Сенат, состоящий из его марионеток и умственно отсталых республиканцев, вымучивающих законы о распределении бюджета между южными штатами… — Он взглянул на Киршнера, который с легкой улыбкой покачал головой и посмотрел в сторону, на каменную стену. — Никто не уделяет Камню и половины надлежащего внимания — или я неправ?

— Вы и правы и неправы. В данный момент я не думаю, что существует какая-либо более важная тема для правительств всего мира, чем Камень. Все ее обсуждают. Русские чертовски боятся, что мы далеко опередим их в технологии. Мы их уже опередили, но Камень делает исход предрешенным, не так ли?

— Что здесь делаем Киршнер и я, Гарри? Почему нас не информируют так же, как и вас? Ответственность за безопасность Камня лежит на капитане и мне, но эти ублюдки окружили нас завесой. Мы не можем попасть в библиотеки, не можем увидеть документы… Я не понимаю… некоторые самые странные вещи, о которых мне приходилось слышать. Это сводит меня с ума. Не пришло ли нам время сотрудничать друг с другом?

— На то есть свои причины, — сказал Лэньер.

— Я наблюдал за вами, Гарри. Весь последний год вы катитесь по наклонной плоскости. Ради Бога, я не хочу знать ваших секретов. Чего, черт возьми, мы добились?

Лэньер забрался во вторую люльку и ухватился за канат.

— Какие приказы вы получили с Земли, Оливер?

— Я должен подготовиться к надвигающемуся нападению на Камень и к возможной ядерной конфронтации на Земле.

— Могут ли русские захватить Камень?

— Если они бросят против нас все силы, которые есть у них в космосе, то да, — сказал Киршнер.

— Вы думаете, они это сделают?

— Да, — сказал Киршнер. — Каким образом, не знаю. Но мы думаем об этом днем и ночью. По нашему предположению, они воспользуются небольшими инцидентами — на море и в Европе — чтобы отвлечь внимание от Камня. Затем они нападут на нас и попытаются отобрать его у нас. Или сразу попробуют напасть. Я не знаю.

— Им может это удаться?

Герхардт поднял руку.

— Вы согласны со мной по поводу того, что нам угрожает, Гарри? И вы позволите мне арестовать этого ублюдка?

Такахаси, вероятно, уже сослужил свою службу.

— Да, — сказал Лэньер. — Отправьте его с Камня как можно скорее. Пусть Госдепартамент займется им, как только он окажется на Флориде.

— Вы допустите нас в библиотеки? — спросил Герхардт.

— Нет. Они закрыты. Я скажу вам все, что вам следует знать.

— Тогда я отвечу на ваш вопрос, — сказал Киршнер. — Русские могут добиться успеха. Они могут победить нас. Если они бросят на это все свои силы, мы реально не сможем остановить их от проникновения через скважину.

— Конечно, — сказал Лэньер. На этом заканчивались все сомнения в отношении русских.

— С вами хорошо говорить, Гарри, — резко сказал Герхардт. — Теперь займемся делом и уберем этих сукиных детей с Камня.

— Только Такахаси. Не трогайте русскую команду.

— Господи, нет, — сказал Герхардт. — Мы не сделаем этого, пока не станет слишком поздно.

Глава 21

Внутри тяжелого транспортного корабля командир батальона полковник Павел Мирский прислушивался к действиям техников Третьей орбитальной платформы, заправлявших баки, расположенные вокруг тесного кормового отсека и под ним, готовясь к следующему этапу их полета.

Мирский научился наслаждаться невесомостью; она напоминала ему затяжные прыжки с парашютом. Он провел столько времени, падая с самолетов (и плавая внутри падающих самолетов) в Монголии и в окрестностях Тюратама — и испытав подлинную невесомость во время тренировок на орбите — что отсутствие веса казалось почти естественным.

О многих из его людей нельзя было сказать того же. Треть из них испытывала отчаянные приступы космической болезни. Три узких, душных отсека, расположенных друг над другом вдоль центральной линии транспортника, не были рассчитаны на комфортные условия. Оранжевые переборки и темно-зеленая стеганая обшивка, покрывавшая большую часть поверхностей, не позволяли чувствовать себя в безопасности.

Команда уже провела в этих условиях двадцать часов. За это время они подверглись стрессу стартовых перегрузок, а теперь невесомости. Лекарства от космической болезни, как выяснилось, давно уже пережили свой срок — фармацевтические реликты в пластиковых бутылочках.

Мирский воспринял это без особого удивления и попытался поддержать своих людей — настолько, насколько это было возможно.

— Что ты сейчас думаешь об истории, а, Виктор? — спросил он своего заместителя, майора Виктора Гарабедяна.

— К черту историю, — сказал Гарабедян, безразлично махнув рукой. — Лучше пристрели меня, и покончим с этим.

— Все будет в порядке.

— К черту порядок.

— Выпей воды. Да, и можешь тоже послать ее к черту, если хочешь.

Они висели в своих гамаках в переднем отсеке, окруженные запахами болезни и напряжения и звуками, исходившими от людей, старавшихся спокойно лежать в своих гамаках — некоторые ели упакованную в тюбики пищу, большинство же были не в состоянии.

Они стартовали с поверхности Индийского океана, над южной оконечностью хребта Карпентера, и теперь заправлялись на околоземной орбитальной платформе. Они были четвертым из семи транспортников, один из которых стартовал с Луны. Семь кораблей носили кодовые имена «Зил», «Чайка», «Жигули», «Волга», «Роллс-Ройс», «Шеви» и «Кадиллак». На трех кораблях, включая «Волгу», их собственный, находились генералы — под кодовыми именами Зев, Лев и Нев, по имени популярной комедийной танцевальной группы. На шести кораблях находилось двести человек с оружием и всем необходимым, что потребуется им, если удастся первая часть их миссии. На седьмом — «Жигули» — находилась тяжелая артиллерия, дополнительные припасы и пятьдесят техников.

Если они потерпят неудачу, больше им ничего не потребуется. Если же их план удастся, они смогут жить годами без поддержки с Земли или Луны. Так утверждали тактики, основываясь на данных разведки.

Мирского интересовали детали, не содержавшиеся в полученных им инструкциях. Метод проникновения казался достаточно логичным; существовал лишь один путь внутрь и один наружу, оба одинаковые. Транспортники были замаскированы, и их, вероятно, сложно было обнаружить — большие темные раздутые конусы, с тремя выступами на вершине, где располагались грузовые отсеки и оружие. Поверхность кораблей была покрыта броней под сбрасываемыми теплорассеивающими панелями. Броня была покрыта отражающими противолазерными щитами. Насколько это им поможет, когда они проникнут в самую пасть зверя — об этом лучше было не думать.

Он прикрыл глаза, обдумывая действия после проникновения. У каждого из них был легкий скафандр в пластиковом пакете; шлем, пристегнутый на боку; рюкзак с двухчасовым запасом кислорода и батарей; и, в другом мешке, парашют и сложенный аэродинамический экран. У каждого также была сумка, в которой находилась маленькая ракета. Ракеты имели три сопла диаметром лишь в несколько сантиметров, направленных по радиусу наружу, когда ракету прикрепляли к нижней части рюкзака. Ими можно было управлять с помощью кнопок на гибких кабелях, пропущенных через петли и помещавшихся в карманах прямо внутри перчаток. В сложенном состоянии сопла были повернуты внутрь, и топливо мягко переливалось внутри.

Экипированные таким образом, сжимая в руках лазерные ружья и АКВ-297 (обычные автоматы Калашникова с увеличенными магазинами и складными прикладами, приспособленные к стрельбе в безвоздушном пространстве), они намеревались отвоевать честь и историческое место Советского Союза и его сторонников. Во время инструктажа подобные фразы не произносились — ни один лидер не мог бы признать, что его честь и историческое место потеряны.

Однако Мирский был практичным человеком.

В полутьме еще у одного человека начался приступ рвоты. Вероятно, через день или около того это пройдет. Так им говорили медики; не хуже, чем первые несколько дней на военном корабле. Русские провели в космосе достаточно времени, так что слова медиков основывались на фактах.

Он пошевелился в своем гамаке. Когда придет время, гамак превратится в кокон, и все они будут один за другим вытолкнуты из корабля. С этого момента им будет предоставлена полная свобода действий, пока они не соберутся внутри Картошки — Камня.

Мирский подумал о том, насколько хорошо охраняется скважина, и о том, что находится за ней. В детали их не посвящали, сообщив лишь минимум того, что было необходимо для выполнения задачи.

Еще ни одна цель на орбите до сих пор не захватывалась войсками.

Невозможно было узнать или даже догадываться, что может пойти не так.

Нельзя сказать, что каждый солдат надеялся пережить сражение. Во времена Великой Отечественной его дед погиб на берегу Буга в первые часы войны, и, конечно, был еще Киев…

Русские умели умирать.

Глава 22

Хоффман взяла с собой лишь самое необходимое; семь блоков памяти высокой плотности из почти двух тысяч, немного личных вещей и два ювелирных украшения, которые десять лет назад подарил ей ее покойный муж. Она оставила свой «Таунус» дома с открытыми дверцами; если на него наткнутся какие-нибудь бродяги, они смогут доставить себе несколько дней удовольствия.

Больше она ничего не могла сделать. Не было никаких сомнений в том, что произойдет в течение следующих четырех дней; ни один из тех, с кем она говорила, никогда не видел ее в таком напряжении.

Руководствуясь инстинктом, который никогда не подводил ее в прошлом, Джудит Хоффман отправилась на Камень. Она надеялась, что еще не слишком поздно.

Она ехала на взятом напрокат «Бьюике» в течение многих часов через пустыню и открытое пространство, через маленькие и средние городки, пытаясь не думать ни о чем или ощущать свою вину. Больше она ничего не могла сделать.

Рассерженное и глупое правительство лишило ее всех полномочий. Трое членов кабинета обвинили ее в том, что это фактически она заварила всю кашу.

— К черту их всех, — прошептала она.

Возле поворота к космодрому Ванденберг, в маленьком комплексе магазинов, обслуживавших персонал базы, она увидела магазин для садоводов. Не колеблясь, она въехала на стоянку.

Внутри магазина она спросила у тощего молодого клерка в зеленом фартуке и робингудовской шляпе, где можно купить семена.

— Овощные или цветочные? — спросил он.

— И те и другие.

— Секция Н, напротив садовых инструментов, рядом с соломой.

— Спасибо.

Она нашла прилавок с семенами и взяла по одной упаковке каждого вида, попавшегося ей на глаза, по две или три — некоторых овощей и фруктов. Когда она закончила, ее корзинку заполняли около десяти фунтов упаковок с семенами. Клерк ошеломленно смотрел на кучу.

Хоффман бросила на прилавок две стодолларовые банкноты.

— Этого хватит? — спросила она.

— Думаю, да…

— Оставьте сдачу себе, — сказала она. — Я спешу, и у меня нет времени считать.

— Позвольте мне…

— У меня нет времени, — повторила она, доставая еще одну банкноту и кладя ее рядом с двумя.

— Я уверен, что этого хватит, — быстро сказал клерк, судорожно сглотнув.

— Спасибо. Не сложите ли все это в коробку?

Хоффман взяла коробку и вернулась в машину.

Лэньер спал в своей комнате, когда раздался звонок интеркома. Он протянул руку, чтобы нажать кнопку, но никакого сообщения не было, только тишина.

Он, моргая, протер глаза. Потом он услышал звонки интеркомов в других комнатах. В коридоре послышались шаги.

Он набрал номер. Дрожащий голос ответил:

— Узел связи первой камеры.

— Говорит Гарри Лэньер. У нас общая тревога?

— Да, мистер Лэньер.

— Почему? — голос Лэньера был бесконечно терпелив.

— Я не уверен, сэр.

— Я хочу говорить с узлом связи оси, немедленно.

— Да, сэр.

Когда несколько секунд спустя ответил женский голос, он потребовал информацию.

— Мы получили Деф-Кон-три из Лондона и Москвы, — сказала женщина. — Усиленная активность радаров, в особенности орбитального слежения. Была совершена какая-то акция против спутников связи и навигации.

— Какие-нибудь сообщения из Флориды или Саннивейла?

— Никаких, сэр.

— Сообщения из лунного поселения?

— Ничего, сэр. Они сейчас с противоположной стороны от нас.

— Я сейчас поднимусь к оси. Скажите Линк и Пикни, чтобы они подготовили специальное помещение примерно для пятнадцати человек.

Вмешался голос Роберты Пикни.

— Гарри, это вы? Все уже подготовлено, по приказу Киршнера. Он хочет скоординировать действия научной группы и службы безопасности. Поднимайтесь немедленно сюда.

В лифте, окруженный персоналом службы безопасности и сбитыми с толку инженерами, еще не знавшими подробностей, Лэньер пытался думать о том, что еще нужно сделать, какие приготовления еще не закончены. Он потрогал свой небритый подбородок.

Все это был гипотетический, долгий кошмар. Далеко внизу, там, где он провел большую часть своей жизни, где все еще жили большинство из тех, кого он любил — как мало их было! — кажется, начиналось это.

Он не мог отогнать от себя образ того, чем занимались сейчас эти люди там, дома. Он прожил свою жизнь как пилот, но никогда как гражданское лицо. Люди, слушающие радио, сирены, инструкции гражданской обороны, которые никогда не были достаточно понятными для того, чтобы иметь какую-то ценность. Приказы об эвакуации, передаваемые по кабельной сети из дома в дом. Перепуганные люди, бросающие вещи в автомобили или карабкающиеся в автобусы или поезда, или грузовики гражданской обороны…

Он попытался отбросить эти мысли. Ему необходимо было сохранить разум.

В помещениях у оси охранники службы безопасности распределяли людей по группам в соответствии с приоритетом. Трое молодых морских пехотинцев извлекли его из толпы и почти силой втолкнули в специальную машину.

Центр внутренней связи Камня представлял собой огороженную зону примерно в двадцать квадратных метров, в одном из углов буферной зоны первого дока. У двери стояли шесть капралов морской пехоты, с ружьями наготове; их ботинки были закреплены в специальных скобах, чтобы удержать их при необходимости целиться и стрелять. Лэньер прошел между ними. Внутри помещения собралось десять человек. Они пристально смотрели на него, пока он тяжело садился в кресло.

На одной из стен были смонтированы четыре видеоэкрана. Бесчисленные репитеры были встроены в большую часть консолей. Лишь один из больших экранов был включен, показывая нечеткое изображение самого Камня, окруженное численными значениями различных данных. Это была картинка с «Дрейка»: почти таким же он впервые увидел Камень, четыре года назад.

Пикни протянула ему пару галош на присосках.

— Еще не началось, — сказала она. — Но была объявлена тревога. Что-то ударило в вентилятор, но мы не уверены в том, что именно. Наденьте это. — Она надела ему на голову гарнитуру с наушниками и микрофоном. — Я координировала все действия в течение последнего получаса.

— Какие-либо распоряжения?

— Пока ничего особенного. Просто тревога.

Он сел туда, куда ему показали, и к нему придвинули набор клавиатур и экранов. Несколько минут спустя вошли капитан Киршнер и его помощник, одетый в хаки молодой капитан-лейтенант с усиками, и сели в нескольких метрах от него за аналогичными устройствами.

Киршнер, отвечавший за внешнюю безопасность Камня, действительно был сейчас центральной фигурой. Герхардт находился в первой камере, делая необходимые приготовления; однако в данный момент то, что происходило в камерах, не имело значения.

— Направьте пятнадцать человек за пределы скважины, с переносными системами обнаружения, — сказал Киршнер. — Я хочу, чтобы они спрятались за этими стенами-сотами, чтобы их не было видно — никаких тепловых меток. И приведите эти проклятые орудия Гатлинга в боевую готовность.

Наступила тишина. Пикни, с наушниками на коротко подстриженных волосах, напряженно слушала. Из громкоговорителя в другом конце комнаты послышался шум помех.

На самом большом экране вспыхнуло изображение и, после некоторых колебаний, стабилизировалось в кристальной чистоте. Его источником была камера, установленная прямо за скважиной, в ячеистом углублении. В данный момент камера была направлена к Земле. Изображение диска Земли, все еще темное, сфокусировалось. Изображение дважды дернулось, пока усилители делали свое дело. Лэньер мог различить континенты, очертания облаков, ночные огни городов. Они находились в нескольких минутах от ближайшей к Земле точки их орбиты — меньше трех тысяч километров.

В наушниках сквозь треск послышался голос:

— Небеса, Небеса, говорит Красный Куб. Состояние тревоги, высшей степени.

— Дерьмо, — пробормотал Киршнер.

— Медведи только что объявили финишный рывок. Капитан Киршнер, мы сейчас готовим свой ответ. Ваше положение неизвестно. Просим сообщить.

— Мы в безопасности, занимаемся приготовлениями, — сказал Киршнер.

Красный Куб — западная штаб-квартира Объединенного Космического Командования в Колорадо — ответил:

— Вы сейчас не вписываетесь в наш ответ, капитан. Мы вынуждены поступать так, словно вы не существуете. Слишком высокое давление пара. Похоже, они намерены отобрать у нас наши околоземные ресурсы. Понятно?

— Понятно. Будем уповать на Бога, что вам удастся удержать их, Красный Куб.

— Небеса сейчас предоставлены сами себе, капитан.

— Да, сэр.

Связь закончилась.

— На моем экране приближающийся ОТМ, — сказал Киршнер. — Он опознан?

— ОТМ сорок пять, с оборудованием и дополнительным персоналом на борту, стартовал девять часов назад с Шестнадцатой станции, — сказала Пикни. — Мы следили за ним.

Помощник Киршнера подтвердил, что морские пехотинцы у скважины зафиксировали объект на своих сканнерах.

— Примите его на борт, — сказал Киршнер. — Через день или около того их будет значительно больше, если все пойдет в том же духе.

— Да, сэр — еще несколько уже стартуют.

На экране перед Лэньером появилось изображение ОТМ-а, приближавшегося к скважине. Внезапно ОТМ превратился в светящийся шар. Бесшумно и быстро шар потемнел и расплылся. На фоне рассеивающегося газа разлетелись в стороны обломки.

— Сэр, — сказал помощник Киршнера, — они видят там темные переходы, закрывающие звезды. За ОТМ-ом.

— ОТМ-а больше нет, — сказал Лэньер. — Капитан, они проскользнули позади нашего корабля.

— Боже мой, — воскликнул голос из шипящего и трещащего громкоговорителя. Пикни подключила частоту морских пехотинцев ко всей комнате. — Кто-то захватил наш корабль. Я вижу…

— Говорит Дурбан. Я вижу темные пятна, но это, должно быть, у меня в глазах.

— Ничего не сделать. Я не видел вспышки, и я вижу четыре, пять, шесть теней на фоне звезд. Сволочи.

— Они собираются спуститься по трубе, — сказал Киршнер. — Подготовьте цистерны от ОТМ-ов, чтобы их заблокировать. Группа А, пускайте в ход ваши тросы.

Камеры в скважине показали призрачные инфракрасные изображения людей в скафандрах, перемещавшихся за первым вращающимся доком. Напоминавшая мортиру пушка выстрелила стальным тросом через весь стометровый диаметр скважины. Гарпуны зафиксировали тросы на противоположной стене. После семи быстро последовавших друг за другом выстрелов в скважине возникла паутина из тросов. Три пустых цистерны были зафиксированы в нужном положении с помощью дополнительных тросов. Все это было проделано меньше чем за десять минут.

— Они не пойдут через посадочные площадки, — уверенно сказал Киршнер. — Это будет лишь потерей времени. Если они спустятся по трубе, они смогут проникнуть в камеры. Они могут прикончить нас и позже. Я надеюсь, что солдаты Оливера готовы.

В суматохе Лэньер перестал смотреть на экраны, показывавшие Землю. Он снова перевел на них взгляд.

Маленькие оранжевые пятнышки вспыхивали вдоль советского побережья к западу от Японии, обычные суборбитальные ракеты, сбивающие спутники на низкой орбите и боевые станции.

— Хлопушки, — сказал Киршнер.

Один из морских пехотинцев у скважины произнес что-то неразборчивое. Затем, когда Пикни увеличила громкость, голос продолжил:

— Сэр, они сбрасывают маски.

Большой экран переключился на вид окрестностей скважины. Между освещенным вращающимся доком и внешней стороной скважины мерцали звезды. На фоне звезд двигались три тени. Затем тени вспыхнули огнем, и клочья черного материала уплыли прочь, открывая формы, трудно определимые на глаз. Зеркальные носы пришельцев отражали темную внутренность скважины и освещенный док.

— Это русские, — сказал помощник Киршнера. — Тяжелые транспортные корабли, стартующие с океанских баз. Первый уже в трубе.

Русские корабли, входившие в скважину, напоминали елочные украшения шириной в двадцать метров. От невидимых лучей энергии из орудий, скрытых за вращающимся доком, части идущего впереди транспортника уже светились оранжевым сиянием. Лэньер никак не мог уследить за происходящим. Его взгляд метался от экрана к экрану; Киршнер теперь говорил редко. Все действия уже были спланированы; его люди делали все, чему они были обучены, все, что было в их силах.

— Пикни, соедините меня с седьмой камерой, — сказал Лэньер.

— Сейчас все находятся в первой и четвертой камерах, — сказал Герхардт.

— Тогда соедините с четвертой. Мне нужен Хайнеман.

— Ведущий корабль отвечает огнем, — послышался неизвестный голос из скважины. — Похоже, что они целятся в цистерны, может быть, в тросы.

— Может быть, они не видят тросов, — предположил другой голос. Оба солдата говорили спокойно, выжидающе.

Лэньер заметил монитор, показывавший маленькую звездочку Шестнадцатой Станции, находившейся на низкой орбите, в тысяче километров от Земли. На его глазах звездочка превратилась в ослепительную белую вспышку. Свет рассеялся.

— Хайнеман на вашей пятой кнопке, — сказала Пикни Лэньеру. Он нажал кнопку.

— Лоренс, это Гарри.

— Я уже был почти за дверью, когда они втащили меня обратно. Я в четвертой камере, Гарри. Я собирался…

— Лоренс, мы… на нас напали. Садись в АВВП и поднимай его наверх. Состыкуйся с трубоходом и уходи в коридор. Оставайся там, пока мы тебя не вызовем.

— Понял. Именно это я и собирался сделать.

Кнопка отскочила и потемнела.

Над Японией и Китаем расцвели новые голубовато-белые цветы — всего четыре. Это были орбитальные ядерные взрывы, предназначенные для того, чтобы нарушить связь и энергосеть путем интенсивных вспышек электромагнитного излучения — источника новых помех в громкоговорителях. По мере того как Камень двигался по своей орбите, и Земля поворачивалась под ним, он видел новые взрывы над Советским Союзом и Европой — всего четырнадцать. Настоящая ядерная весна. Они подняли ставку после Малой Гибели. Еще не было обмена стратегическими ударами — но никакая незащищенная электроника или системы связи не могли пережить этих вступительных шагов.

Видеоэкраны поменьше показывали картинки, полученные с тех сканирующих спутников, которые еще не были повреждены и передавали информацию.

На побережье Северной Америки вставала мрачная заря; вспышки на большой высоте отбрасывали жуткий свет на океан и сушу, словно отметки световой указкой на рельефной карте. Бойня все еще не начиналась. Что было в их планах — блеф? Хитрость?

Переговоры должны были уже начаться.

«Что уже сделано, что будет сделано, если только… Как разрядить обстановку, свести все к ограниченной конфронтации… Кто кого обманывает, и как далеко они зайдут…

И кто должен сдаться».

Глава 23

Полковник Мирский держался за край люка, ведшего в кокпит корабля. Скважины непосредственно не было видно; лазерная защита и бронированный внешний корпус закрывали передние иллюминаторы. Он не мог разобрать изображение на дисплеях перед двумя пилотами: это была мешанина неясных линий, вращающихся окружностей, нечто, напоминающее пасхальные яйца, катающиеся по сетке.

— Приготовьте ваших людей, — сказал командир корабля, бросая взгляд через плечо. — Скажите им, чтобы они держались стен скважины, пока не выйдут в первую камеру. Там их могут ждать люди с лазерами. Они жалят, словно осы.

Казалось, по корпусу в быстром ритме ударили тяжелые кулаки. Сирена смолкла.

— Вот сволочи; это орудие Гатлинга, — сказал второй пилот. — Повреждена лазерная защита. Небольшая пробоина во внешнем корпусе.

Мирский спиной вперед выбрался из люка и закрыл его за собой; комментарий командира об осах все еще звучал у него в ушах. Когда-то, еще студентом, Мирский ухаживал за пчелами в кооперативе под Ленинградом. «Мы разворошили улей, — подумал он. — Естественно, они пытаются жалить».

Он проплыл через первый отсек, взял свой шлем и отдал короткие распоряжения. Сержанты — командиры отделений во втором и третьем отсеках — протиснулись в люки, чтобы поднять своих людей. Еще несколько минут, и должно начаться.

— Что такой мрачный, Алексей? — бросил он солдату, разглядывавшему свой шлем. — Ребята, оружие заряжено?

Все разобрали оружие из зарядной пирамиды и проверили горящие светодиоды.

— Стройся, — сказал Мирский. Он слышал приказы, отдаваемые во втором и третьем отсеках. Командир первой роты, находившейся в первом отсеке, майор Константин Улопов, уже был в шлеме, а его адъютант Жадов проверял все застежки его скафандра. Когда все будет в порядке, Улопов, в свою очередь, должен был помочь Мирскому.

Никто из них не был особо защищен от лазерных и пулевых ударов. В сражениях такого рода АКВ или даже пистолет — приспособленный для стрельбы в вакууме, но со стандартными патронами — был столь же эффективен против солдата, как и лазер.

Мирский приблизился к небольшой группе, окружавшей «Зева» — генерал-майора Сосницкого.

— Батальон к бою готов, товарищ генерал, — доложил он.

Команда Сосницкого, состоявшая из трех офицеров — включая замполита, майора Белозерского, стоявшего рядом — проверяла и перепроверяла скафандр генерала, словно цыплята, окружившие курицу. Сосницкий поднял руку в перчатке над этой суетой и протянул ее Мирскому. Мирский крепко пожал ее.

— Маршал должен гордиться вами и вашими людьми, — сказал Сосницкий. — Сегодняшний день — или ночь, или что бы это ни было — будет днем нашей славы.

— Так точно, — сказал Мирский. Даже несмотря на мысли о том, что любая командная структура основана на цинизме, Сосницкий обладал властью, заставлявшей его испытывать волнение.

— Мы кое-чем отплатим им за Киев, да, полковник?

— Так точно, товарищ генерал.

Он бросил взгляд на Белозерского. Лицо политработника выражало смесь возбуждения и отчаянной паники. Глаза его были широко открыты, на верхней губе выступил пот.

Мирский вытер свою верхнюю губу. Она тоже была влажной. Все его лицо было мокрым. Затем он отошел от группы и вернулся на свое место.

Зажглись огни возле трех круглых выходных люков, и корабль начал беспорядочно кувыркаться, чтобы усложнить задачу снайперам, пока солдаты будут выпрыгивать наружу. Из-за этого их могло разбросать по всей скважине, и приходилось хвататься друг за друга и прыгать группой, чтобы оставаться вместе, пока это было возможно.

Беспорядочно стрелять было нельзя; было больше шансов попасть друг в друга, чем в противника. Стрелять можно было лишь в непосредственной схватке с явно видимым противником, и даже на это не следовало терять времени, если этого можно было избежать.

Все уже были в скафандрах и построились. Аварийный шлюз, окружавший выходной люк номер два, был разобран и сложен возле переборки. Насосы с утробным ворчанием начали откачивать воздух из отсеков. Переходные люки между отсеками захлопнулись. Свет погас. Единственное, что теперь могли видеть солдаты Мирского, были огни над выходными люками и фосфоресцирующее свечение гайдропов.

— Проверьте радио и локаторы, — сказал он. Каждый солдат быстро проверил свою систему связи и крайне важный сигнальный локатор.

Огни вспыхивали и гасли с полусекундным интервалом. Каждый убедился в том, что присоединен к тросу, с помощью которого будет перемещаться по отсеку вплоть до выходного люка.

Десять секунд до открытия люка. Движения корабля — рывки, толчки и повороты, вызванные беспорядочными срабатываниями маневровых двигателей — начали действовать даже на Мирского.

Он больше не слышал шум насосов. Они были в вакууме.

Люки внезапно открылись, и солдаты начали вываливаться наружу, в темноту и безмолвие.

Два отделения, целью которых была первая камера — всего двадцать человек — шли в первую очередь.

Мирский был третьим. Улопов шел впереди, и Мирский держался за конец, привязанный к его бедру. За Мирского в свою очередь держался Жадов, к боку которого было пристегнуто лазерное ружье. Все трое схватились за край люка и выпрыгнули наружу одновременно, так, как их учили, отплыв от корабля, словно группа парашютистов, шестиногая звездочка в глубокой тьме.

Глаза его быстро приспособились к темноте, и он включил локатор. На какое-то жуткое мгновение ему показалось, что все пропало; он не слышал даже каких-либо признаков сигнала. Потом послышался четкий высокочастотный сигнал маяка, установленного каким-то неизвестным соотечественником — возможно, уже мертвым, убитым американцами — в скважине, ведущей во вторую камеру.

И он мог различить маленькое пятнышко света — вход в первую камеру.

Вокруг плавал мусор. Что-то ударилось о его скафандр, измазав его грязью. Откуда-то сочились темные капли. В луче фонаря его шлема мелькали большие куски металла, части разодранной переборки и вибрирующие листы стали… корабль!

Запутавшийся в чем-то невидимом впереди, тяжело покачивался остов одного из транспортников, муха, пойманная в паутине, окруженный плавающими телами, большинство из которых были без шлемов. Мимо проплывали части конечностей и туловищ.

Их всех окружил нимб ослепительного света. Лучи мощных прожекторов прошлись по кораблям и солдатам, мертвым и живым. Жадов отпустил конец Мирского, и Мирский инстинктивно потянулся к его оружию, но вместо этого схватился за его руку. Тело сильно дернулось, чуть не оторвав Мирского от Улопова. Скафандр Жадова был пробит, и вырывавшийся наружу воздух крутил его, словно выпущенный из рук воздушный шарик. Мирский последним усилием дотянулся до оружия, схватил его и передал Улопову.

(Перед его глазами возникла четкая как реальность картина — даже более четкая; он стоял на травяном поле и созерцал этот кошмар. Он поднял свой парашют с желтой травы и тряхнул головой, улыбаясь собственному воображению).

Солдаты заполнили скважину, их были сотни, и всюду вокруг он инстинктивно ощущал невидимые лазерные иглы и пули, искавшие цель, пронзавшие, уничтожавшие.

Мирский подтянул к себе Улопова и обвел вокруг лучом фонаря своего шлема, в поисках стены, к которой они должны были приближаться. Ее не было видно. Гибель Жадова сбила их с курса.

— Воспользуйтесь ракетницей, — сказал он майору, — Сейчас мы разделимся.

— Ш-ш… артошка, — сухо прокомментировал майор; микрофон, включавшийся голосом, глотал первый звук каждой фразы. — Ш-ш… арче чем в печке. Ш-ш… аверное, печеная. Ш-ш… елаю успеха, товарищ полковник!

Мирский отпустил конец и выстрелил из своей ракетницы. Его бросило в сторону от запутавшегося в паутине остова и жутких тел. Он убрал ракетницу и включил дисплей в своем шлеме. Перед его глазами на светящемся экране появился маяк и его собственное положение по отношению к нему. Он выстрелил еще раз, как делали сотни его товарищей — сколько сотен, он не мог сказать.

Внезапно он вспомнил номер погибшего корабля, который теперь был далеко позади. Это был лунный корабль — на нем были те, кто совсем недавно упорно тренировался, готовясь к боевым действиям в условиях низкой гравитации. Лучшие из них.

Мирский, который теперь был один со своим сигналом и ракетницей, не зная, сколько его людей позади или впереди него, летел вдоль скважины к маленькому кружку света.

— Они прорвались, — сказал Киршнер, ударив ладонью по подлокотнику кресла. — В скважине нет ничего, кроме трупов и обломков. Три транспортника отступили; остальные мы, вероятно, обезвредили. Никто, однако, не уходит — они не могут вернуться домой.

— Пилоты будут ждать, пока нас всех не возьмут в плен, — устало сказал Герхардт по интеркому. Сейчас он руководил эвакуацией гражданских групп в четвертую камеру.

— Похоже, вы не в лучшем настроении, Оливер, — сказал Киршнер. — Теперь ваша очередь.

— У нас есть несколько передач из Персидского залива, — сказала Пикни. — Мы можем их расшифровать. Капитан, хотите послушать?

— Давайте, — сказал Киршнер.

Мужской голос, звучавший почти механически после обработки сигнала, произнес:

— Один К, здесь Килл Семь, Один К, здесь Килл Семь, выпущен круг дыма; повторяю, выпущен круг дыма. Вампиры, количество четырнадцать, радиус пятьдесят километров, источник Тургенев, малая платформа. Повторяю, четырнадцать вампиров. Шесть убито. Начата вторая чистка. Дымовой круг, направленный огонь, девять убито, применены ножи, одиннадцать убито. Три вампира, двадцать километров. Вампиры наступают. Сообщено экипажам саламандр. Стартовала Морская Звезда. Приведены в готовность Морские Драконы. Два вампира, шесть километров. Начата третья чистка. Сейчас идет пена. Охраны нет, ножи внутри судна. — Пауза. — Два вампира, три километра. — Снова пауза, затем мягко: — До свидания, Ширли.

— Это крейсер «Хаус», — спокойно сказал Киршнер, потирая руками глаза. — Он погиб.

— Вот еще, — сказала Пикни. — Побережье Омана.

— Давайте, — сказал Киршнер, глядя на Лэньера.

Киршнер вздрогнул, когда сообщение оборвалось.

— Я должен был бы быть там, — сказал он. — Прямо посреди этой бойни.

— Сколько ОТМ-ов вылетело с Шестнадцатой Станции? — спросил Лэньер.

— Кроме ОТМ-45, пять. Три летят к нам. Два к Луне.

— Предупредите эти три, что нас атакуют и, возможно, мы не сможем их принять. Предложите им повернуть к Луне.

— Если они смогут это сделать, — сказала Пикни.

Эвакуация с околоземных орбитальных платформ и других станций уже началась. Война расширялась; не только орбитальные платформы, но и исследовательские и промышленные станции становились мишенями.

— Похоже, ситуация выходит из-под контроля, — горько сказала Пикни.

— Конечно, — сказал по интеркому Герхардт. — Только идиот или кто-то очень отчаянный может думать иначе. Гарри, вы сделали все, что могли. Вы нужны мне через несколько минут в первой камере. Я сейчас возвращаюсь.

Глава 24

Патриция Васкес спала на койке у края палатки, вымотавшись после семи часов интенсивной работы. Два электронных блокнота, процессор с расширителем и несколько десятков листов бумаги усеивали пол палатки вокруг койки.

Патриция, Кэрролсон, Фарли, Ву и Цзян — и, конечно, Хайнеман на АВВП — составляли единственную группу, которой не был ограничен доступ в первую и четвертую камеры. Лэньер решил, что ее работа слишком важна, чтобы полностью ее прекращать.

Ей снилась кондитерская на Земле. Она отказывалась от соблазна купить трубочку мороженого. Сон трансформировался, и теперь она стояла у доски в большой аудитории, пытаясь объяснить трудные для понимания проблемы толпе непослушных студентов. Они начали швырять в нее куски мела. С абсолютным ощущением реальности она смотрела, как мел ударяется об уравнения на доске. «Хватит! — кричала она. — Перестаньте!» Суматоха в аудитории утихла. Она подняла с пола кусок мела и обвела те части уравнений, которые были отмечены меткими попаданиями. Конечно, сказала она, это должно доказывать…

Кэрролсон трясла ее за плечо. Патриция отбросила в сторону пряди черных волос и заспанными глазами взглянула на нее.

— Мы должны ехать в четвертую камеру, — сказала Кэрролсон.

— Почему? Я работаю…

— Работа закончена, дорогая. Нас ждет машина. Китайцы тоже едут. Мы все уезжаем. Вставайте! — тон ее голоса был горьким. Патриция подняла с пола свою сумку и запихала в нее электронный блокнот, блоки памяти, мультиметр и процессор. Кэрролсон сделала движение, будто намеревалась выбить сумку из ее рук, потом отступила на шаг, обхватив плечи руками. — Теперь все это уже не нужно. — сказала она. — В самом деле не нужно.

По щекам Кэрролсон потекли слезы, капая на грудь ее комбинезона.

— Все говорят об этом, — продолжала она. — Я сама не видела, но через ту приставку для перехвата спутниковых программ идет передача.

Патриция прижала сумку к груди и побежала следом за Кэрролсон к машине, ругаясь на ходу.

Как глупо она вела себя, думала она той частью своего разума, куда еще не добралась реальность. Как истерично. Так или иначе, она уже знала. Она должна была быть готова.

Кэрролсон, Ву и Цзян забрались в машину позади нее. Фарли въехала на пандус, и машина скрылась в туннеле.

Глава 25

Мирский был в ужасе. Толкаемый вперед ракетными движителями, из которых периодически вырывалось легкое и быстро рассеивающееся облачко перекиси водорода, он стремился к радарному маяку. Со всех сторон его ждала земля; желудок подсказывал ему, что он падает во всех направлениях одновременно. Впереди было серо-черное пространство. Облака окружали его сверху, снизу, сзади, спереди. Он не мог закрыть глаза — необходимо было следить, чтобы сигнал маяка приходился на центр дисплея в шлеме.

В поле его зрения попали несколько десантников, выхлопы ракетниц которых напоминали инверсионный след самолета, летящего во влажном воздухе. «Сколько их?» — спросил он сам себя. Какие контрмеры могли предпринять американцы?

Он должен преодолеть этот всеохватывающий ужас, это пространство без верха и низа и влететь во вторую скважину. Лишь во второй камере он сможет отойти от оси и развернуть свой экран-парус, руководствуясь обычной картой, которая должна была появиться на дисплее в шлеме.

Страх медленно превращался в радость. Самый длинный прыжок, который он совершал на Земле, длился шесть минут; это было лучше, чем секс, лучше того дня, когда он получил свои крылья. Но здесь он летел без остановки, ускоряясь с каждым новым выхлопом, десять минут, пятнадцать.

Даже если бы он погиб до посадки, это стоило бы того. Увидеть место, где земля была небом, где он мог падать в любом направлении — это стоило того. Стоило даже кошмара скважины и плавающих растерзанных тел его товарищей с раздувшимися в вакууме синевато-багровыми лицами и жуткими побелевшими, вылезшими из орбит глазами.

— Ш-ш… олковник Мирский, это вы?

— Да! Назовите себя.

— Ш-ш… лопов. Я видел других с нашего корабля — и еще сотни! Они парят как ангелы, полковник. Ш-ш… тррч… ервые группы уже опускаются, взгляните назад, ш-ш… тррч… олковник.

Мирский осторожно изогнул шею, продолжая следить за сигналом маяка, потом посмотрел назад и вниз. Он увидел маленькие белые точечки — парашюты — в голубоватой дымке над поверхностью камеры. Повернувшись еще, он увидел других, в другом секторе — они опускались, как и планировалось, чтобы взять под контроль входы в лифты у южной стены первой камеры. В нем росла гордость. Кто еще мог когда-либо добиться такого успеха? Историческое событие!

Он видел более темную дыру в центре надвигающейся стены. Запас воздуха в их скафандрах был ограничен двумя часами — сколько еще пройдет времени, прежде чем он сможет начать спуск?

В комплексе четвертой камеры Ленора Кэрролсон оказалась от попыток как-то организовать членов научной группы. Большая часть сотрудников службы безопасности была поднята по тревоге, оставив казармы, кафетерии и территорию эвакуируемым.

Патриция сидела в кафетерии, оцепенев и прислушиваясь к время от времени оживающим громкоговорителям. Сигналы с внешних спутников по-прежнему передавались через скважину на ретрансляторы у входа в каждую камеру. Слышалось электронное щебетание роботов, спокойно жертвующих собой на орбите, в поисках аванпостов и боевых станций. Входя в земную атмосферу, они обнаруживали миллионы людей, пытающихся сдержать эскалацию, что ныне приводило лишь ко все большему числу смертей.

Ситуация вышла из-под контроля, подумала Патриция.

Судороги. Последнее движение умирающего или конвульсии трупа. Сан-Диего, Лонг-Бич, Лос-Анджелес, Санта-Барбара. Судороги.

Фарли и Цзян рыдали, обнявшись. Ву молча и бесстрастно сидел на столе подобно изваянию. Римская стоял в углу с бутылкой виски — почти наверняка контрабандного, — прикладываясь к ней каждую минуту, пока не свалился.

Несколько сотрудников внешней охраны, возвращаясь к старым шуткам, старым оценкам и догадкам, спокойно обсуждали, кто побеждает, кто все еще в состоянии сражаться, чьи военные базы будут уничтожены следующими. «Подводные лодки под полярными шапками?» — «Нет — обе стороны будут держать их в резерве, на потом». — «Что — потом?» — «Кто знает?» — «А пошли они все…»

Судороги.

Она закрыла глаза, словно попыталась спасти картину своего дома, исчезающего во внезапной вспышке света и радиации, оставляя обугленный остов.

А внутри — слегка защищенные тенью дома, зажаренные заживо, но не совсем обуглившиеся, а затем превращающиеся в мельчайший пепел под действием ударной волны…

Рита и Рамон.

Фарли подошла к Патриции и похлопала ее по плечу, выводя из задумчивости.

— Мы не можем вернуться, — сказала она. — Инженеры говорят, что сейчас не осталось ни одного космопорта. Ванденберг, — Космический центр Кеннеди, даже Эдвардс уничтожены. Мы не можем добраться и до Луны — не хватит кораблей и топлива. Никто не прилетит сюда десять, а то и двадцать лет. Так считают инженеры. В Китае, возможно, сохранилось несколько подходящих площадок, но на орбите нет челноков для встречи ОТМ, даже если мы сможем улететь.

К ним присоединился Ву.

— От Китая ничего не осталось, — сообщил он. — Россия все еще сбрасывает бомбы. Все города, в которых я когда-либо бывал, теперь уничтожены. В свое время мы в школе изучали основы гражданской обороны. Мы знали, куда должны упасть бомбы — русские и, может быть, даже американские. Для каждого города — свои бомбы.

— Когда похороны? — спросил кто-то.

Никто не засмеялся, стало тихо. Удивительно неуместная шутка. Однако, когда кто-то умирает, должны состояться похороны.

Но если умерли или умирают миллиарды людей?

Кэрролсон села рядом с Патрицией.

— Вот и все, — лаконично сказала она. — Уэйн погиб, и наш сын тоже. Они уже мертвы, я уверена. Знаете, скоро наступит адская боль. Чтобы привыкнуть к этому, потребуется… — Ее губы дрогнули, на щеках выступили красные пятна, словно сыпь. — Римская выжрал всю выпивку, ублюдок.

— Я иду в библиотеку, — заявила Патриция.

— Нельзя. Запрещено.

— Я должна что-то делать.

— Конечно. — Но никаких предложений не последовало.

— Эй, у нас новые картинки с внешних камер! — крикнул кто-то. Выкатили широкоэкранный видеопроектор и подключили его к центральному ретранслятору кафетерия.

Патриция не смотрела на экран. Она видела картины грандиозного пожара, снятые со спутников и лунных телескопов в библиотеке Пушинки. Где-то на Земле — в Вашингтоне или Пасадене, в офисе Хоффман — вокруг этих изображений царствовало разрушение, которое они изображали — роковое гибельное кольцо.

Однако Кэрролсон смотрела, сузив глаза и сжав губы.

Один за другим вспыхивали города. Атмосфера над каждым взрывом покрывалась рябью, словно гигантский стальной шар падал в пруд.

Над западным полушарием, над Атлантикой, распространялось сияние ярче зари, сначала желтое, потом пурпурное, потом зеленое.

Весь мир был охвачен пожаром, пламя перескакивало от города к городу, с континента на континент.

Люди теперь имели значение не большее, чем булавочные головки.

Глава 26

Герхардт и Лэньер стояли возле солдат, охранявших вход в нулевой лифт. Герхардт поднес к глазам бинокль.

— Крохотные пятнышки, — сказал он. — Словно москиты. Большая часть спускается сюда, но некоторые, похоже, уходят. — Он передал бинокль Лэньеру.

— Они двигаются ко второй камере.

Холодный ветер, несшийся от купола, шевелил волосы Лэньера. Он следил за двумя пятнышками, двигавшимися вдоль оси, затем опустил бинокль ниже, чтобы взглянуть на защитные сооружения вокруг двух научных комплексов.

— Да… Они считают, что у нас сил больше, чем в действительности.

Он снова поднял бинокль и значительно ниже, возле южного купола, увидел более крупные белые точки.

— Парашюты, — сказал Лэньер. — Некоторые сейчас уже в атмосфере.

— Господи, что за сила, — пробормотал Герхардт и схватился за рацию. — Южный туннель! Они двигаются в вашу сторону. Скважина, будьте внимательны.

Лэньер никак не мог сосредоточиться. Он продолжал думать о происходящем: неужели они разожгли мировой пожар лишь для того, чтобы добиться преимущества здесь? Они надеятся, что удержат ситуацию под контролем, сохраняя число жертв на уровне Малой Гибели? Внезапно ему стало плохо при мысли о тысячах нереальных моделей поведения, существовавших лишь в воображении политиков, военных, патриотов, предателей, бойцов и…

Ему хотелось уползти куда-нибудь и уснуть.

Он не мог изгнать из своего воображения образ Хоффман, которая ехала в Ванденберг на своей машине, надеясь избежать этого безумия, спрыгнуть с гибнущего самолета и оказаться здесь; но ей это не удавалось — она оказывалась в эпицентре.

— Знают ли они? — спросил он.

— О чем? — поинтересовался Герхардт.

— Знают ли русские, что наступила Гибель?

Герхардт, который никогда не был в библиотеке и не знал того, что знал Лэньер, хмуро посмотрел на него.

— О чем вы, Гарри?

Лэньер показал вверх.

— Еще немного, и они победят, но знают ли они, что верховного командования уже нет?

— Кто-нибудь из руководства наверняка выживет, — заметил генерал.

— Оливер, какое это имеет значение?

— Черт побери, имеет! — закричал Герхардт, брызгая слюной. Он вытер подбородок рукавом комбинезона, тряся головой, и отвернулся, покраснев. — Не уходите, Гарри. Нам нужен каждый, кто может помочь.

— Я готов сражаться, — сказал Лэньер.

— Вам не впервой, верно? — Тон Герхардта был напряженным и жестким.

— На суше — впервые. — Модели поведения. Нет отдыха, нет конца — даже после Судного дня. — Где мое оружие?

Русские прорвались через вторую скважину, несмотря на заградительный огонь. Были еще погибшие, но немного…

Перестанет ли он когда-нибудь падать?

Мирский повернулся, чтобы взглянуть на город…

Он никогда еще не видел такого города!

…Ракетные двигатели отбросили его на сто метров от скважины, на двести, на триста. Он нашел ориентир — нулевой мост через реку — и оттолкнулся от оси Картошки по направлению к разреженному свечению плазменной трубки.

Другие десантники уже свободно проходили сквозь границу атмосферы. Инструктор заверял, что это безопасно, если не медлить, но Мирский доверял лишь собственному опыту. Он не мог разобрать, живы или нет его товарищи — они были слишком далеко, чтобы различить детали. Они превратились в карликов! Как несколько сотен солдат смогут командовать объектом площадью с республику?

Пока он падал, удаляясь от оси, перспектива менялась очень медленно.

Полковника вовсе, не удивляло, насколько эгоистичны были сейчас его эмоции и насколько его переполняла ненависть. Он и раньше много раз испытывал подобные чувства — во время тренировок или чудовищных тестов на выживание. Это были эмоции солдата в час битвы, жесткие и горькие, с примесью страха, но при явном преобладании эгоизма.

Он был сейчас не в состоянии думать о государстве, о Родине, о революции, однако не стыдился этого.

Только падение. Падение по спирали внутри огромного цилиндра, вращавшегося вокруг него. Он старался придерживаться ориентиров, пользуясь своими ракетами. Тишина — даже шума ветра не слышно. Мирский подготовил аэродинамический экран, разворачивая и закрепляя его сегменты.

Потом он заметил, что его сносит на несколько градусов в сторону от моста, и скорректировал полет, еще раз выстрелив из ракетницы. Отсутствие каких-либо ощущений было настолько полным, что сводило с ума… А он падал всего лишь минуту или около того, очень медленно…

Он почувствовал — возможно, лишь в воображении — звон в ушах и понял, что проходит через плазменную трубку. Ниже, всего в нескольких сотнях метров, за ограничительным барьером, лежали верхние слои атмосферы. Мирский поудобнее устроился под экраном и закрепил ремнями руки и ноги на вогнутой внутренней поверхности. Под каким углом он ни войдет в атмосферу, экран должен сложиться вокруг него, принимая форму с наименьшим сопротивлением. Он будет камнем падать сквозь верхние слои атмосферы, пока не услышит свист своего падения. Тогда он освободится от экрана и начнет пятнадцати или шестнадцатикилометровый затяжной прыжок, раскрыв парашют лишь в двух-трех километрах от поверхности. Падая, он будет меньше весить, и толчок вовсе не будет сильным.

Какой-то солдат помахал рукой, оказавшись рядом — полковник не разобрал, кто именно, расмотрев лишь знак различия шестого батальона с «Роллс-Ройса». Мирский помахал в ответ и приблизился к десантнику, чтобы помочь ему подготовить экран. Солдат поднял экран — сложенный, разорванный в клочья ударом пули — и, пожав плечами, отбросил его в сторону. Они должны были соблюдать тишину в эфире, но солдат воспользовался ракетным ранцем и подлетел так близко, что можно было читать по губам.

— Я смогу выжить без него?

— Не знаю. Сожмись в комок и подставь воздуху спину… если сможешь.

Общаться таким образом было трудно, и Мирский показал, как следует поступить — насколько это было возможно из-за экрана, — подтянув к себе колени и обхватив их руками.

Парень кивнул и поднял вверх большой палец. Они разделились — солдат падал медленнее из-за броска в сторону Мирского. Мирский увидел, как тот выстрелил еще раз, чтобы отдалиться от поверхности купола, к которой его сносило, и занялся подготовкой ко входу в атмосферу.

Он проверил свое положение относительно моста. Еще одна коррекция. Теперь чувствовалось некоторое давление на экран. Вибрация, слабые толчки.

Он еще раз выстрелил, затем отстегнул и выбросил ракетный ранец. Куда он упадет, полковника не волновало, лишь бы не на него самого.

На какое-то мгновение, занятый подготовкой и охваченный предвкушением того, что предстояло, он снова бросил взгляд на город и подумал о том, в чем же, собственно, состоит тайна Картошки. Почему они сражались за нее? Что она могла им дать?

Как может прореагировать Запад на кражу самого ценного их достояния? Или на попытки (он слышал разговоры об этом) уничтожить их орбитальные платформы и спутники-шпионы?

Как бы прореагировала в тех же обстоятельствах Россия?

Он содрогнулся.

Экран дернулся и прикрыл Мирского. На какое-то мгновение он потерял сознание, потом пришел в себя от сокрушительного удара и высокого колеблющегося свиста.

Он падал.

Экран снова развернулся, вставая на дыбы, но теперь был ориентирован в одном направлении. Полковника прижало к внутренней поверхности, выворачивая колени и локти, и он лишь надеялся, что ему не переломает кости. Это было более жестоко, чем падения с трехметровой высоты на тренировках. Он чувствовал во рту вкус крови — нижняя губа почти прокушена. От боли Мирский зажмурился…

(…он складывал свой парашют на золотистой траве, улыбаясь жаркому солнцу, ища взглядом своих товарищей и прикрывая глаза рукой, чтобы разглядеть далекую точку транспортного самолета…)

…и упал. Он поспешно отстегнул экран. Воздух ревел вокруг. Он оттолкнул от себя экран, и тот унесло прочь.

Получилось!

Все остальное было лишь простым упражнением по затяжным прыжкам с парашютом. Он раскинул руки и ноги, чтобы стабилизировать падение. Мост все еще был лишь черточкой над сине-черной рекой. Действительно ли это тот самый мост — нулевой?

Да! Виднелось крохотное пятнышко будки охраны неподалеку, а также линии обороны и огневые точки, защищенные мешками с песком. И он не мог отклониться так далеко, чтобы пересечь треть камеры… Он был там, где нужно, даже слишком близко — следовало бы несколько отойти в сторону.

Теперь за его шлемом мягко шумел ветер. Он проверил лазер и автомат и быстро осмотрел пояс со снаряжением.

Момент раскрытия парашюта следовало определить на глаз. Не было смысла отсчитывать от оси, поскольку все падали с разной скоростью. Он вытянул большой палец. Его размер покрывал длину моста.

Мирский дернул за кольцо, и парашют выскочил наружу, вздулся, опал и вздулся снова, разворачиваясь в форме упаковки сосисок.

Мирский схватился руками за стропы, потянул сначала с одной стороны, потом с другой, выравнивая направление.

Он с облегчением увидел, что приземлится примерно в пяти километрах от цели. Если здесь не значительно больше людей, чем сообщалось, и в камерах не стоят автоматические орудия с лазерным прицелом, которых, как утверждал информатор, у них не было — вероятно, его не смогут сбить.

Он увидел других, опускавшихся рядом с ним и над ним. Лишь несколько человек летело ниже. Всего их были сотни.

Мирский попытался сдержать слезы и не смог.

Глава 27

— Где Патриция? — Ленора Кэрролсон окинула взглядом столовую.

— Не знаю, — сказала Фарли. — Она только что была здесь.

— Нужно найти ее. Я пойду.

Так или иначе, Кэрролсон нужно было выйти; она не была уверена, что сможет выдержать.

Она вышла под свет плазменной трубки и огляделась по сторонам. Увиденное потрясло Ленору. На фоне темно-серого южного купола, словно снег, падали маленькие белые точки — сначала десятки, затем сотни. Мимо пробежал морской пехотинец с двумя «эпплами».

— Смотрите! — крикнула она, показывая вверх, но никто не обратил на нее внимания. Морской пехотинец вскочил на подножку одного из перегруженных военных грузовиков, выезжавших из комплекса.

Кэрролсон тряхнула головой. Она чувствовала себя пьяной от горя и гнева; ее тошнило от любой более или менее разумной мысли. Сейчас все это было непозволительной помехой. Требовалась ясность мыслей, и требовалось найти Васкес.

С противоположной стороны комплекса от станции отошел поезд. Она взглянула на часы. По расписанию остановка в четвертой камере в два часа. Платформа была пуста; военные не пользовались поездами — только грузовиками. Поезда, управляемые автоматикой, ходили, как всегда.

— Боже мой! — внезапно сообразила Кэрролсон поняв. Патриция хотела вернуться в библиотеку. Какую она имела в виду?

К ней подбежала Фарли.

— Вторжение, — потрясенно сказала она. — Парашютисты. Русские солдаты. Космонавты. Кто бы они ни были, они высадились в первой и во второй камерах. И здесь тоже.

— Я видела. — Патриция уехала в библиотеку. Мы должны найти ее…

— Как? Поезд ушел. Следующий будет через полчаса. Мы не можем воспользоваться машиной — все заняты.

Кэрролсон никогда не чувствовала себя столь беспомощной и выбитой из колеи. Она стояла, сжав кулаки и глядя на южный купол. Большая часть парашютов уже скрылась за горизонтом.

Патриция уставилась на сиденье впереди, прикусив нижнюю губу. Поезд никто не охранял — либо по недосмотру, либо преднамеренно.

Она спала с тех пор, как покинула Землю. Возможно ли это — попасть в ловушку сна?

«Во сне ты можешь делать все, что угодно, если знаешь, как управлять, как создавать и командовать…»

И уравнения, о которые ударялись куски мела…

Если то, что она видела в уравнениях, было истинно, тогда именно в этот момент существовало пространственное искривление, где сидел в кресле отец, читая «Тьемпос де Лос Анджелес», и коридор проходил прямо рядом с ним. Она только должна отыскать нужную дверь, нужную секцию коридора, и найти там Риту и Рамона, Пола и Джулию.

Патриция с трудом могла дождаться, когда расскажет об этом Лэньеру. Он наверняка обрадуется. Римская будет горд, что рекомендовал ее. Она разгадала загадку коридора; во сне последние кусочки головоломки встали на свое место — не больше, не меньше.

Она может забрать всех домой.

Поезд подъехал к остановке, она вышла и поднялась по лестнице наверх.

— Мисс Васкес?

Патриция повернулась и увидела человека, которого до сих пор не встречала. Он сидел на каменном цоколе у входа в подземку. Волосы его были черными и короткими, и на нем была облегающая черная одежда.

— Извините, — сказала она, глядя куда-то мимо незнакомца. Она была полностью захвачена напряженной работой мысли. — Я вас не знаю. Я не могу задерживаться.

— Мы тоже. Вы должны отправиться с нами.

Из-за перекрытия появилось высокое существо с узкой, как доска, головой и выпуклыми глазами. Его плечи покрывала серебристая ткань; кроме нее, на нем больше ничего не было. Шкура его была гладкой, как хорошо выделанная кожа, и такой же коричневой.

Патриция уставилась на него, и вся ее внутренняя сосредоточенность испарилась.

— Здесь, кажется, начинается какая-то заварушка, верно? — поинтересовался человек.

Патриция заметила, что у него есть нос, но отсутствуют ноздри. Глаза его были светло-голубыми, почти белыми, а уши — большими и круглыми.

— Извините, — сказала она более мягко. — Я не знаю, кто вы такой.

— Меня зовут Ольми. Мой компаньон — франт. У них нет имен. Надеюсь, вы простите наше вмешательство. Мы очень внимательно наблюдали за всеми вами.

— Кто вы?

— Я жил здесь много веков назад, — объяснил Ольми. — А до меня — мои предки. Между прочим, вы можете быть одним из моих предков. У нас нет времени на разговоры. Мы должны уходить.

— Куда?

— В коридор.

— В самом деле?

— Там мой дом. Франт и его народ происходят из другого места. Они… если сказать, что они работают на нас, это будет не совсем точно.

Франт серьезно кивнул.

— Пожалуйста, не пугайтесь, — сказал он голосом, напоминающим голос большой птицы — низким и переливчатым.

По окрестностям третьей камеры пронесся ветерок от северного купола, шелестя кронами близлежащих деревьев. Следом за ветерком появилась плавныхи очертаний машина, около десяти метров в длину, формой напоминающая сплюснутый конус со срезанным носом. Она изящно проплыла вокруг башни и опустилась на вершине центрального пилона.

— Вы проделали весьма значительную работу, — заметил Ольми. — Там, где я живу, есть люди, которых это очень заинтересует.

— Я хочу домой, — сказала Патриция. Она вдруг поняла, что разговаривает, словно потерявшийся ребенок с полисменом. — Вы полицейский? Охраняете города?

— Не всегда.

— Пожалуйста, пойдемте с нами, — попросил франт, выступив вперед на своих длинных странно изогнутых ногах.

— Вы меня похищаете?

Ольми протянул руку — словно упрашивая или давая понять, что сие от него не зависит. Патриция не поняла, что именно он имеет в виду.

— Если я не пойду добровольно, вы меня заставите?

— Заставить вас? — Это его озадачило. — Вы имеете в виду, силой? — Ольми и франт посмотрели друг на друга. — Да, — подтвердил Ольми.

— Тогда я лучше пойду сама, ладно? — Казалось, эти слова говорит какая-то другая, неизвестная до сих пор Патриция, спокойная и имеющая больший опыт анализа кошмарных видений.

— Пожалуйста, — сказал франт. — Пока здесь не станет лучше.

— Здесь никогда уже не станет лучше, — заявила она.

Ольми изящным жестом взял ее под руку и повел к открытому овальному люку в плоском носу машины.

Внутри было тесно. Машина имела форму расширяющейся сзади буквы Т; окраска стен напоминала абстрактные волны полированного мрамора, всюду были белые кривые. Ольми взялся за мягкую перегородку и растянул ее, преобразуя в койку.

— Пожалуйста, прилягте.

Она легла на мягкое ложе. Вещество под ней затвердело, приобретя очертания ее тела.

Узкоголовый, коленками назад франт пробрался в хвостовую часть и устроился на собственном ложе. Ольми выдвинул в проход напротив Патриции кресло и сел в него, коснувшись своего ожерелья.

Он плавно провел рукой по выступу перед собой, и искривленная поверхность внезапно превратилась в переплетение черных линий и красных окружностей. Рядом с Патрицией появилось длинное вытянутое окно; края его были молочно-белыми, словно заледеневшее стекло.

— Мы сейчас отправляемся.

Город третьей камеры плавно заскользил мимо. Машина накренилась, и окно заполнила сплошная серая поверхность северного купола.

— Я надеюсь, вам действительно понравится там, куда мы едем, — сказал Ольми. — Я вырос, восхищаясь вами. У вас выдающийся разум. Я уверен, что на Гексамон вы тоже произведете впечатление.

— Почему у вас нет ноздрей? — спросила Патриция словно откуда-то издалека.

Позади них франт издал звук, словно скрежещущий зубами слон.

Глава 28

Советские войска, которым предстояло выполнить задачу во второй камере, опустились на двухсотметровую парковую полосу, отделяющую реку от южного купола. Десант перегруппировался по обеим сторонам нулевого моста, примерно, в трех километрах от берега. Связь между отрядами была вполне удовлетворительная.

Группа Мирского укрылась среди сучковатых елей. Разведка сообщила, что мост усиленно охраняется и охрана вскоре будет увеличена. Аатаковать нужно было немедленно. Снаряжение еще не было сброшено с «Жигулей» — транспортника номер семь, — и три четверти десанта еще не могли сражаться в полную силу. Проход через скважину был страшен, а из тех, кто пережил его, почти каждый двадцатый не смог справиться с затяжным прыжком.

Войска были готовы к гибкой перегруппировке; оставшиеся в живых сержанты составляли из порядевших отрядов новые. У Мирского было в непосредственном подчинении лишь двести десять солдат и никакой надежды на подкрепоение. Никто не знал, сколько людей осталось в живых после высадки в других камерах.

Двадцать диверсионных групп спецназа, прикомандированных к батальону Мирского, переплыли реку и установили наблюдение за городом второй камеры.

Они находились здесь уже два часа. Войска НАТО у моста не предпринимали никаких наступательных действий; это беспокоило полковника. Он знал, что лучший способ обороны — немедленная и разрушительная атака. Натовцы вполне могли атаковать, когда его люди находились в воздухе; вероятно, они растерялись и еще не привели в готовность свои силы.

Между его группой и целью располагался лес и несколько широких каменных сооружений неизвестного назначения. Они являлись достаточным укрытием для его войск, но в любую минуту могли превратиться в смертельную ловушку.

Зев — генерал-майор Сосницкий — удачно прошел скважину, но при спуске, когда его парашют порвался на высоте сто метров, сломал обе ноги. Теперь он лежал без сознания под действием обезболивающего в небольшой рощице, и его охраняли четверо солдат, без которых Мирский с трудом, но мог обойтись. Замполит Белозерский, конечно же, тоже остался в живых, и держался поблизости, словно не теряющий надежды стервятник.

Мирский провел несколько недель вместе с Сосницким в Москве, в период подготовки. Он с уважением относился к генерал-майору. Сосницкий, которому было около пятидесяти пяти лет, смотрелся на тренировках, как тридцатипятилетний; Мирский ему понравился, и он, несомненно, каким-то образом посодействовал его быстрому повышению на Луне.

Во второй камере не высадился никто в звании выше полковника, кроме Зева. Фактически это означало, что взять на себя командование предстояло Мирскому. Гарабедян тоже не пострадал — и это придавало Павлу некоторую уверенность. О лучшем заместителе не стоило и мечтать.

Мирский подвел три отряда к каменному сооружению, находящемуся, примерно, в километре от моста и занимавшему около трехсот квадратных метров. Плоский верх не давал никакой защиты. Двухметровая высота позволяла идти за сооружением в полный рост, однако этого было недостаточно. Мирского беспокоили угол стрельбы и возможности, которые предоставляло искривление поверхности камеры. Есть ли у противника лазеры или орудия большой дальности? Если да, то его людей можно легко перестрелять, где бы они ни прятались.

Мирский нацелил антенну на южную скважину и поискал сигнал ретранслятора. Найдя его, он передал сообщение подполковнику Погодину в первой камере, спросив, сколько у того людей и какова ситуация. Погодин летел на «Чайке» вместе с Невом.

— У меня четыреста, — ответил Погодин. — Нев погиб. Полковник Смирдин тяжело ранен. Вероятно, он не выживет. Мы захватили два комплекса и взяли десять пленных; контролируем нулевой лифт.

Майор Рогов из четвертой камеры сообщил, что у него сто человек, но ни один объект не взят; туннели усиленно обороняются. Он предполагал переправить своих людей на остров на резиновых плотах, взятых в зоне отдыха; Лев не пережил столкновения «Шеви» с заграждениями в скважине. Полковник Евгеньев погиб, а комбат Николаев пропал без вести.

Погибло все командование.

В Мирском снова начала расти ненависть, сжимающая горло и обжигающая желудок.

— Развернуться в цепь и наметить цели, — приказал он командирам отрядов с ближней стороны моста, затем махнул рукой обеим сторонам и скрылся за сооружением, чтобы дать указания другим группам.

Треск очередей встретил его людей, когда они выскочили из укрытия и рассеялись группами по двадцать человек между деревьями и зданиями по обе стороны от Мирского. Нельзя было сказать, какое количество лазерного оружия использовали; оно действовало бесшумно и невидимо, если только воздух не был влажным или пыльным. Полковник взял рацию и связался с капитаном, командовавшим отрядами по другую сторону моста.

— Перекрестный огонь, — последовал его приказ — Стремительно атакуем и отходим.

Затем Мирский вызвал три других отряда и распределил их вдоль берега, где они заняли огневые позиции в лесу и позади круглого сооружения.

В бинокль он мог различить за пластиковыми щитами лица обороняющихся. У его людей таких щитов не было; лишь на бинокле имелась защита от лазерного ослепления — если у обороняющихся были такие системы. Почти любое лазерное орудие можно было перестроить так, чтобы создать заграждение из ослепляющих лучей. Было немало видов вооружения, которые войска НАТО могли иметь и могли использовать и которых у него не было…

Обороняющиеся расположили мешки с песком линиями, параллельными дороге, ведущей на мост. Не на всех позициях были люди; если бы он успел вывести свои войска на эти рубежи, прежде чем позиции будут полностью укомплектованы личным составом, путь к мосту был бы открыт.

Мирский приподнялся, еще раз осмотрел позиции, а затем опустился на землю, чтобы передать распоряжения отрядам на другой стороне. Чудовищный треск расколол воздух; глаза полковника расширились, и он подсознательно приготовился к смерти. Он должен был предвидеть, что у американцев имеется некое совершенное и смертельное секретное оружие; они чертовски хорошо умели заставать врасплох…

Снова раздался треск, затем послышался невероятно громкий голос. Голос говорил по-русски с сильным немецким акцентом, но слова звучали четко.

— Военные действия бессмысленны. Повторяем, военные действия бессмысленны. Вы можете остаться на своих позициях, но не двигайтесь дальше. То, что вы слышите — приказ. На Земле произошел разрушительный обмен ядерными ударами.

Мирский покачал головой и снова включил рацию. Он не мог тратить время на выслушивание…

— У нас достаточно оружия и людей, чтобы уничтожить вас. Это бессмысленно. Среди нас находятся ваши соотечественники — русская научная команда. Кроме того, имеется подтверждение от ваших товарищей с транспортных кораблей. Вы можете связаться с ними; они ждут за скважиной.

Мирский нажал кнопку передачи и отдал приказ об атаке. Затем он приказал оставшимся отрядам занять берег реки и соединиться с теми, кто находился у основания моста. Укрытие там выглядело надежным: оказавшись под мостом, они могли стрелять вдоль американских заграждений, сложенных из мешков с песком, и предотвратить появление там людей.

— Воевать с нами бесполезно. Наше высшее командование погибло или лишено связи с нами, возможно, на годы. Ваша смерть будет бессмысленной. Вы можете оставаться на прежних позициях, но подтвердите свое согласие, иначе мы откроем огонь.

Потом послышался другой голос, искаженный, но знакомый — это был подполковник Плетнев, командир соединения транспортных кораблей. Либо он капитулировал, либо все еще находился за скважиной. Предположение, что он его взяли в плен, исключалось: он бы скорее погиб, чем сдался живым.

— Товарищи! На Земле идет война между нашими странами. Громадные разрушения как в Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах. Наш план больше не действует…

Черт с ним! Мирский подвел своих людей еще ближе к мосту. Взять эту цель, затем следующую, а затем, может быть, и поговорить…

— Ш-ш… омандир Мирский, — прохрипела его рация. — Мост пересекают дополнительные силы противника.

Снова началась стрельба, и Мирский впервые в жизни услышал крики умирающих.

Глава 29

Хайнеман беспокойно заерзал в пилотском кресле АВВП, прислушиваясь к переговорам на русском, английском и немецком языках. Ретрансляторы в скважинах автоматически передавали радиосигналы повсюду. Почему их не отключили? Возможно, что и отключили — возможно, это русские ретрансляторы.

Он увел трубоход как можно дальше от любой мыслимой опасности и сейчас находился в тысяче километров по коридору, в неизменном положении относительно сингулярности, чувствуя свою бесполезность. Он запрограммировал процессоры связи на прослушивание всех диапазонов и прием всех сообщений, включая одновременные — в дальнейшем можно было воспроизвести их по отдельности. Через скважину поступала даже некоторая видеоинформация.

Хайнеман успел увидеть пламя пожара, опустошающего Землю, прежде чем сигнал пропал.

Совершенно случайно он обернулся и заметил скользящий белый отблеск. Что-то плавно проплыло над его головой в противоположную сторону. Что бы это ни было, оно, казалось, двигалось по спирали вокруг плазменной трубки, оставаясь внутри слоя плазмы и отбрасывая хорошо различимую тень на фоне общего сияния.

Внутри Камня не было других летательных аппаратов — по крайней мере, он не слышал ни об одном. Сомнительно, что у русских есть нечто достаточно совершенное для того, чтобы следовать столь сложным курсом.

Что же это, в таком случае?

Буджум. Прямо посреди всей этой заварушки Хайнеман увидел своего первого буджума. «Вот так всегда и бывает…» Он включил системы слежения.

На какое-то мгновение на экранах появилось четкое изображение и даже компьютерное увеличение общих очертаний летательного аппарата. Он был гладким и напоминал затупленную стрелу. Удалось записать около пяти секунд информации, прежде чем система слежения внезапно потеряла цель.

Патриция ощущала внутри себя ледяной холод. Она смотрела сквозь прозрачную стенку машины Ольми на проносящийся мимо рыжевато-коричневый и бледно-серый пейзаж. В ней боролись две личности. Одна, значительно более сильная, подавляла любой порыв или реакцию. Вторая была знакомой, любопытной, даже слегка веселой Патрицией. Если бы она заговорила, победила бы вторая Патриция — далекая, наблюдающая как бы со стороны, пытающаяся разобраться в происходящем. Но первая личность полностью овладела ею, и она молчала. Она даже не поворачивала головы — просто смотрела на стены коридора, которые, вращаясь, проносились мимо.

— Вы хотите есть или пить? — спросил Ольми. Она не ответила. — Вы устали, хотите поспать?

Молчание.

— У нас есть немного свободного времени. Несколько дней. До Аксиса миллион километров Пути — коридора. Пожалуйста, скажите, если вам будет что-либо нужно…

Он посмотрел на франта, но получил в ответ лишь поворот одного глаза, означавший, что компаньон ничего не может предложить.

Патриция чувствовала, как все разваливается на части; все ее непомерные тщеславие и надежда не могли сдержать этот неизбежный распад. Ее плечи затряслись. Она глянула на Ольми и быстро отвернулась. В глазах ее, казалось, все расплылось; когда она тряхнула головой, из глаз закапали слезы, плавая в воздухе. Она медленно подняла руки и поднесла их к лицу; слезы растеклись по пальцам и ладоням.

«Все уходит, все…»

Стало тяжело дышать.

— Пожалуйста, — прошептала она.

«Они мертвы. Их больше нет. Ты не спасла их».

— Пожалуйста.

— Мисс Васкес…

Ольми протянул руку, но убрал ее, когда она резко отодвинулась.

— Ах, Боже мой!

Ее тело содрогнулось, и она разрыдалась. Что-то разрывалось в груди, перед глазами стояла темнота, в которой плыли неровные красные пятна. Она обхватила плечи руками и раскачивалась назад и вперед на своей койке, согнув спину, сжав зубы и прикусив губу.

Позвоночник отказывался ей подчиняться, колени судорожно прижались к груди.

«Что это, припадок?

Это горе.

Это потеря. Это тяжкая истина. Это не самообман».

Ольми не пытался ее успокоить. Он смотрел на женщину, оплакивавшую мир, потерянный — для его народа — тринадцать веков назад. Древняя женщина, древняя агония.

Патриция Луиза Васкес оплакивала погибшие миллиарды и неизвестную ему жизнь.

— Она как открытая рана, — заметил франт, передвигаясь вперед и садясь возле Ольми. — Я бы хотел помочь, но не могу.

— Никто не может помочь, — сказал Ольми.

Несмотря на тринадцать столетий, Гибель оставила неизгладимый след в душе его народа. Он понял это, когда наблюдал за Патрицией, выискивая различия. В огне Гибели возник Нексус, и пришли к власти надериты… Какие из их предрассудков, какая часть добровольной слепоты были отдаленным эхом боли Патриции?

— Если помочь невозможно, мне больно об этом думать, — сказал франт.

Глава 30

Герхардт принес рулон карт из своей временной штаб-квартиры.

— Под их контролем оказалась южная часть первой камеры — включая научные комплексы — и лифты, ведущие к южной скважине. Во второй камере все еще идет бой, но атака, похоже, отбита — Беренсон направил туда половину своих людей из четвертой камеры, как только была объявлена тревога. Они пересекли мост под мощным огнем. В третьей камере все спокойно, в четвертой силы русских невелики. — Герхардт расправил карту. — У нас недостаточно сил, чтобы их уничтожить, а они не состоянии идти дальше. И пока что они не ответили на наше предложение о переговорах.

— У нас остались люди в приемных зонах? — спросил Лэньер.

— Да, и они могут продержаться там несколько месяцев — мы не успели переправить оттуда последний груз продовольствия и оборудования. Четвертая камера может обеспечить сама себя, и солдаты Беренсона определенно держат ее под контролем, так что, похоже, единственная проблема — первая и вторая камеры. У наших солдат запасов, примерно, на две недели. Если мы не сбросим им продовольствие с оси — сейчас рассматривается такая возможность, — может начаться голод.

— Как обстоят дела с их транспортами?

— Мы не пропускаем их внутрь. На одном, как мы подозреваем, имеется тяжелое оборудование, которое должно быть сброшено во вторую камеру. Мы не хотим, чтобы они прорвались через заграждение. Они не особо счастливы, но еще несколько дней могут без особых проблем подождать.

— Они готовы сдаться?

Герхардт покачал головой.

— Нет. Плетнев обратился к нам с небольшой речью, но сдаваться пока не собирается. Он предложил договориться о прекращении военных действий. Экипажи транспортных кораблей хотят присоединиться к своим товарищам. Они знают, что не могут вернуться домой, и я подозреваю, что они знают о бойне в скважине и об огромных потерях.

— Чертовски отчаянный маневр…

— Так или иначе… он не сработал, — мрачно заметил Герхардт. — Но это создало проблемы. Что касается нас, то Камень представляет собой закупоренную бутылку. Дело не в том, что нам очень хочется его покинуть, поскольку идти все равно некуда, даже если бы возможность и была. Меня лично беспокоит спецназ. Убийцы и диверсанты могли рассеяться по второй камере и доберутся до нас через несколько дней. У нас не хватит сил удержать их за пределами третьей и четвертой камер. Это мерзкие типы, Гарри, беззаветно преданные делу и хорошо обученные. Чем дольше мы будем ждать, тем больше они истощат наши силы.

— Значит, во второй камере положение безвыходное? — спросил Лэньер, нервно оглядывая карты.

— Везде. Никто не собирается двигаться с места. Единственное, что будет увеличиваться — количество жертв.

— Вы думаете, они об этом знают? Я имею в виду, они допускают это?

— После того, как они прошли этот путь, учитывая необходимую подготовку, я думаю, мы спокойно можем сказать, что они отнюдь не идиоты.

— Как насчет недовольных?

— Я сомневаюсь, что у них, да и у нас есть недовольные.

— Сколько еще пройдет времени, прежде чем они начнут прислушиваться к голосу разума?

— Черт возьми, Гарри, возможно, они прислушиваются уже сейчас, просто никак этого не показывают. Мы высовываем голову, они начинают стрелять, и наоборот.

Сержант стоял перед своими начальниками с озабоченным выражением лица, исцарапаного кустарником. Он отдал честь и кивнул в сторону Мирского.

— Товарищ полковник, они обнаружили в скважинах наши трансляторы. Мы не можем связаться с другими камерами.

— А теперь вопрос, — сказал Мирский. — Означает ли это, что они готовы опустить руки и пригласить волков в овчарню?

Гарабедян взял у него бинокль и обвел взглядом панораму перед мостом, до которого было около километра. Затем он посмотрел на пробитый снарядами, обожженный лазерами мост — поврежденный, но все еще функционирующий — и вернул бинокль.

— Павел, — сказал Гарабедян, — мы должны перерезать этот мост, как ты считаешь?

Мирский неодобрительно посмотрел на своего заместителя.

— А как мы будем переправляться? Придется идти пешком пятьдесят с лишним километров до следующего моста или перебираться вплавь.

— Но тогда они не смогут переправиться и не смогут получить подкрепление из этой камеры…

— Да, но подкрепление может прийти из первой камеры. Мы понятия не имеем, сколько их там.

— Загнанных в ловушку…

— Мы не будем трогать мост, — решил Мирский. — Кроме того, мы не можем себе позволить еще терять людей в результате необдуманных действий. Или терять их от пуль снайперов, когда мы будем переправляться вплавь!

— Это была просто идея.

— Я не испытываю недостатка в идеях, Виктор. Мне не хватает лазерных орудий и артиллерии. Очевидно, «Жигули» со всей нашей артиллерией и боеприпасами не смогли пробиться и теперь уже не смогут, так как они, очевидно, усилили охрану скважин — ведь ретрансляторы обнаружины. Очевидно, наш агент схвачен, а русская научная команда ничего не предпринимает либо добровольно, либо потому, что они изолированы. И еще очевидно, что пилотов и экипажи транспортников не слишком радует перспектива многие недели ждать, пока мы все здесь не помрем.

— О чем ты говоришь, Павел? Давай прямо, — улыбнулся Гарабедян. Своей выступающей нижней челюстью он всегда напоминал Мирскому осетра.

— Мы не получаем нужной поддержки.

— Ты веришь, что на Земле началась война — и закончилась поражением?

Мирский покачал головой.

— Я верю, что мы уничтожили их орбитальные станции. Должно быть, отсюда это было неплохое зрелище…

— Павел, есть большая разница между орбитальным обменом ударами и всеобщим уничтожением.

Мирский стиснул зубы и упрямо покачал головой.

— Мы здесь для того, чтобы сражаться и добиться своей цели. В этом весь смысл.

— Спроси замполитов. Мы здесь для того, чтобы распространять идеи социализма и защищать будущее нашего государства.

— Дерьмо, — бросил Мирский, удивленный страстностью майора.

Он ненавидел замполитов. Он ненавидел всех замполитов, где бы ни служил. Майор Белозерский всегда держался позади, отдавая приказы, которые порой противоречили приказам самого Мирского.

— Ну что ж, прекрасно, они уничтожили Землю. Так что нам делать? Прекратить военные действия и — что? Возвращаться домой на пепелище? На сей раз это не маленькая драчка на школьном дворе между героем и хулиганом. Это пылающий череп с костями над всем Северным полушарием!

— Так они утверждают, и Плетнев их поддерживает. Конечно, не надо было ожидать, что нам удастся уничтожить орбитальную защиту и заставить их поднять руки вверх и просить о пощаде.

— Они все продажны, — отрезал Мирский. — Слабые и перепуганные.

— Павел, нужно трезво оценивать факты и их следствия. Не стоит недооценивать врага. Могут ли слабые и отсталые опередить нас почти во всем?

— Ох, заткнись, — простонал Мирский, пряча голову в ладонях. Он посмотрел на сержанта. — Убирайся отсюда, — устало приказал он. — Принеси мне хорошие новости или вообще никаких.

— Так точно! — сказал сержант.

— Жаль, что у нас нет штрафных батальонов, чтобы послать их в первых рядах, как священную жертву, — сказал майор. — Именно так мы выигрывали войны в прошлом.

— Не дай Бог, чтобы тебя услышал Белозерский. У меня с ним и без того достаточно проблем — да и с тобой тоже. Мы не будем трогать мост. Это окончательное решение. И через час мы примем свои меры.

Когда Мирский говорил таким тоном, с ним никто не спорил. Гарабедян слегка побледнел, потом достал жевательную резинку и сунул ее в рот, наслаждаясь сладким вкусом.

Рация Мирского мягко щелкнула. Он включил прием и ответил.

— Товарищ командир, это Белозерский. Зев хочет говорить с вами… лично.

Мирский выругался и ответил, что будет немедленно.

— Кажется, новые потери, — сообщил он Гарабедяну.

После двадцати шести часов патовой ситуации результаты разведки были доставлены на временный командный пункт Герхардта. Лейтенант, который проводил разведку, человек с тонкими чертами лица и глубоко посаженными глазами, говорил медленно, растягивая слова в манере, характерной для уроженца Аппалачей.

— Мы обнаружили все их позиции и сосчитали людей. У них около шестисот человек, которые живы и передвигаются, насчет еще ста мы не уверены. Они потеряли многих старших офицеров — один генерал ранен или мертв, несколько полковников погибли. Остается один полковник во второй камере и два подполковника и полковник в первой. У них могут быть другие генералы — мы слышали переговоры по радио о Зеве, Леве и Неве. Некоторые из нас считают, что речь идет о трех генералах.

— Вы можете опознать их? — спросил Лэньер.

— Нет, сэр. У них нет нашивок с фамилиями. Но мы думаем, что некоторые члены русской научной группы могли бы кое-кого узнать. Их войска очень хорошо обучены, с большой долей космической подготовки, и, возможно, у них есть знакомые среди космонавтов научной группы.

— У вас есть фотографии офицеров? — спросил Герхардт лейтенанта.

— Да, сэр, большинства из них. Достаточно четкие. Несколько хороших снимков в профиль.

— Покажите их членам русской научной группы и выясните, могут ли они помочь. Гарри, я думаю, вам следует взять на себя роль посредника. Мы поговорим с Притыкиным из русской команды — он достаточно порядочный человек. Мы позволим одному из транспортников состыковаться с нами — тому, на борту которого находится Плетнев. Если он или Притыкин смогут связаться со своим руководством по радио и если мы сможем организовать встречу, возможно, это поможет больше, чем просто голос разума.

— Посреднику надо говорить по-русски, — заметил Лэньер.

— Кто-нибудь из наших сможет помочь. Римская, или этот немецкий лейтенант, Рудольф… как его… Егер.

— Римская — это хорошо, но его знаний может не хватить на дипломатические нюансы. Егер будет полезен. Но я не возьмусь за это дело, если не смогу работать с русскими напрямую, без переводчиков. Я могу поехать в третью камеру и позаниматься, пока вы будете договариваться с Плетневым о стыковке.

— У нас нет нескольких недель, Гарри.

Лэньер покачал головой.

— Столько и не потребуется, хватит нескольких часов. — Он глубоко вздохнул и наклонился вперед. — Не кажется ли вам, что имеет смысл покончить с секретностью?

Герхардт на мгновение задумался.

— Внутренней? Я не уверен.

— Вам самому не хочется узнать, в чем, собственно, дело?

— Конечно. Но кто возьмет на себя ответственность за снятие ограничений.

— Мы больше не являемся частью военной стратегии Земли; мы предоставлены сами себе. Можно считать, что то же самое верно и с политической точки зрения.

— Вы имеете в виду, что мы сами себе хозяева?

— Именно, — подтвердил Лэньер.

— Это банка с червями, в которую мне прямо сейчас неохота лезть.

— Хорошо, я беру на себя ответственность, по крайней мере, за один шаг. Библиотеки больше не закрыты. Информация, содержащаяся в них, доступна всем.

— Даже русским?

— Даже русским, если они заключат с нами мирное соглашение, — сказал Лэньер. — Я выучу русский, вы разработаете процедуру переговоров, и мы предложим им часть того, что у нас осталось.

— Киршнеру не понравится, если мы разрешим этим ублюдкам стыковку. И он наверняка не захочет идти на уступки.

— Кто отвечает за внутреннюю безопасность? — многозначительно спросил Лэньер. — И есть ли у нас выбор?

Проснувшись, Патриция обнаружила, что кабина погружена в полумрак. Она повернулась и взглянула в окно. Поверхность коридора более чем в двадцати километрах внизу была темной и покрытой рубцами. Глубокие разрезы пересекали вдоль и поперек испещренную пятнами землю; их края тускло блестели.

Повернувшись на другой бок, она оглядела кабину. Ее похититель лежал, закутавшись в сеть из мерцающих синих и зеленых огней. Между огоньками проскакивали искры, а под сетью тело окутывал полупрозрачный зеленоватый туман.

Сила тяжести в кабине была достаточной, чтобы почувствовать разницу между потолком и полом. Соскользнув со своего ложа, Патриция протянула руку, чтобы коснуться светящейся сетки и разобраться, настоящая ли она, но ее остановил голос.

— Пожалуйста, не трогайте. — Ольми стоял в передней части кабины. Патриция перевела взгляд с фигуры на койке на того Ольми, который только что к ней обратился. — Я — частичное воплощение, фантом. Ольми отдыхает, совершая тальзит-медитацию. Если у вас есть к нему дело, пожалуйста, позвольте мне заменить его.

— Кто вы?

— Личный фантом, дубль. Пока он отдыхает, я выполняю все его обязанности, которые не требуют физических действий. Я нематериален. Я только изображение.

— О. — Она нахмурилась. — Что он… делает? Что с ним происходит?

— Тальзит-медитация — это процесс, во время которого он окружен тальзитскими носителями данных. Его тело очищается от нечистот, а разум — от препятствий, мешающих ясности мыслей. Тальзит-данные информируют, реорганизуют, совершенствуют умственную деятельность. Это нечто вроде сна.

— Вы просто запись?

— Нет. Я связан с его мыслительными процессами, но так, что это не мешает его отдыху.

— Где?.. — Патриция чуть не сказала «буджум». Она оглянулась и увидела плоскоголовое, с вывернутыми коленками коричневое существо, свернувшееся на своем ложе и глядевшее на нее спокойными медленно моргающими глазами.

— Привет, — мелодично произнесло оно.

Патриция судорожно сглотнула и кивнула.

— Еще раз, как вас зовут?

— У меня нет имени. Я франт.

— А кто ведет корабль?

— Корабль, в данный момент, управляет собой сам. У вас, людей, наверняка есть машины, которые могут делать это, — объснил франт укоризненным тоном.

— Да. Конечно. — Патриция снова повернулась к фанту. — Почему коридор изменился?

— Много веков назад здесь была война. Поверхностный материал, принесенный на Путь — в коридор — был серьезно поврежден. В некоторых местах вы можете видеть сам Путь.

— Война? — Патриция посмотрела вниз на испещренный рытвинами ландшафт.

— Когда джарты оккупировали Путь, они удалились от ворот на тысячи километров. В то время ворота были заблокированы или строго охранялись. Когда Аксис попытался пройти через них и вновь установить над Путем свой контроль, джарты оказали сопротивление. Их прогнали, а этот участок, на всем протяжении до Пушинки сейчас заблокирован и пуст.

— О. — Патриция снова легла и стала смотреть на огоньки, мерцающие вокруг Ольми. Она очень устала. Глаза горели, в горле пересохло; в груди ощущалась тяжесть, а мускулы рук и ног болели от напряжения. — Я плакала, — сказала она.

— Вы проспали последние двенадцать часов, — сообщил франт. — Во сне вы были спокойны. Мы вас не трогали.

— Спасибо. Аксис — это то место, куда мы направляемся?

— Да, — сказал франт.

— Что там будет со мной?

— Вы будете почетной гостьей, — ответило изображение Ольми. — В конце концов, вы из нашего прошлого и очень умны.

— Я не люблю… суеты, — мягко возразила Патриция. — И я хочу вернуться и помочь моим друзьям. Они нуждаются во мне.

— Ваше присутствие там не является решающим, и мы посчитали, что это опасно.

— Тем не менее, я хочу вернуться. Я хочу, чтобы вы знали: вы увезли меня против моей воли.

— Мы сожалеем об этом. С вами будут хорошо обращаться.

Патриция решила, что спорить с призраком бесполезно, будь он личный или какой-то еще. Она обхватила плечи руками и стала смотреть на обожженный, почерневший ландшафт далеко внизу. Сейчас невозможно было думать о прошлом, о том, что произошло до того, как она оказалась на этом корабле. Действительно ли она хотела вернуться? В самом ли деле там было нечто, чрезвычайно важное для нее?

Да. Лэньер. Он ждал от нее помощи. Она была частью его команды. И Пол, и ее семья. Мертвые. Она нащупала письма в кармане, а затем потянулась к сумке, в которой лежали мультиметр, электронный блокнот и процессор. Их никто не трогал.

Сосницкий умирал. Из пяти врачей, сопровождавших батальон, двоим удалось прорваться во вторую камеру, и они не собирались скрывать от генерала правду. Один из них, лысый худой, со шрамом, пересекающим пол-лица, отвел Мирского в сторону, когда тот подошел к опушке.

— У генерала внутренние повреждения, и разрыв селезенки — самое легкое из них. У нас нет ни крови, ни плазмы и нет никаких условий для операции. Он умрет через час, может быть, через два… Он сильный человек, но он не супермен.

Сосницкий лежал на боку на ложе, сделанном из рюкзаков и веток. Каждые две-три секунды он моргал; лицо его было бледным и потным. Мирский опустился рядом с ним на колени, и Сосницкий взял его за руку. Рукопожатие генерала было все еще удивительно сильным.

— Мои кости превратились в кашу, товарищ командир, — сказал он. — Как я понимаю, ни Лев, ни Нев не добрались сюда живыми. — Генерал скривил губы в гримасе или улыбке — трудно было точно сказать, — потом закашлялся. — Я собираюсь оказать вам сомнительную честь, товарищ полковник. Нам нужен командир дивизии. Другой полковник, оставшийся в живых — Велигорский, а я не хочу, чтобы командовал политработник. Вы получаете очень большое повышение, полковник, которое, возможно, не одобрила бы Земля. Но если то, о чем мы слышали, правда, то на Земле это уже никого не волнует. У меня есть свидетели — один из них Белозерский, — и я намерен подтвердить ваше повышение по радио другим командирам батальонов, прежде чем умру. Поэтому я должен действовать быстро. С этого момента вы — генерал-лейтенант. Я передаю вам свои знаки отличия. — Он сделал это с гримасой боли на лице. — Могут возникнуть проблемы со… следующими по порядку, но таково мое желание. Я доверяю вам, генерал Мирский. Если то, что говорит командир дивизиона, верно — а это вполне возможно, — вы должны идти на переговоры. Мы, может быть, последние русские… Все остальные сгорели. В огне. — Он снова закашлялся. — Не теряйте самообладания. Впрочем, кто я такой, чтобы советовать вам, что делать? Теперь вы — генерал. Попросите Белозерского принести рацию.

Белозерский прошел мимо, бросив на него сердитый взгляд, в котором было что-то еще — что-то умоляющее. «Он еще не решил, как теперь вести себя со мной», — подумал Мирский. Генерал обратился к оставшимся в живых солдатам. Белозерский вежливо сообщил, что ретрансляторы в скважинах не действуют, но генерал, тем не менее, настоял, чтобы сообщение было передано.

— Теперь американцы знают, что у нас есть командир, — сказал он.

Через несколько минут Сосницкий впал в кому.

Мирскому потребовалось некоторое время, чтобы осознать происшедшее. Он решил, что лучше всего продолжать вести себя так же, как и прежде, так что вернулся к своим и посовещался с Гарабедяном.

Несмотря на ультиматум, Мирский ничего не предпринял к концу срока. Он знал, что это будет самоубийством. До сих пор еще была слабая надежда, что внезапно появится транспортник корабль и начнет сбрасывать подкрепление, но теперь надежда ушла, и вместе с ней исчезли все возможные цели.

Генерал-майор Сосницкий, конечно, был прав.

С самого начала это было крайне рискованное предприятие. Если сообщение противника было правдой (командир дивизиона Плетнев наверняка не стал бы лгать своим ради спасения собственной шкуры) — если все это было правдой, любая победа была просто невозможна.

Подошел Гарабедян с тюбиком еды. Мирский отмахнулся.

— Надо поесть, товарищ генерал.

Мирский хмуро посмотрел на майора.

— Зачем? Какой смысл? Они будут держать нас здесь, пока мы не подохнем с голоду или не превратимся в лис, совершающих набеги на курятники. Мы обречены.

Гарабедян пожал плечами.

— Ладно.

Мирский отвернулся от своего бывшего заместителя, но внезапно резко выбросил руку.

— Дай сюда, ублюдок. Нечего тебе жевать.

Гарабедян усмехнулся и отдал ему тюбик.

— Дрянь, — заявил Мирский, выдавливая в рот рыбный паштет. — Вкус дерьма.

— Вспомни огромные очереди за колбасой, вкус у которой был немногим лучше, — сказал Гарабедян. — Из-за чего, собственно, ты так подавлен?

— Я любил Сосницкого. А теперь он умер, сделав меня генералом.

Глава 31

Лэньер стоял в широком ярко освещенном зале библиотеки, щурясь от света. Он не сидел перед хромированной каплей уже много месяцев, однако по-прежнему не хотел этого. По своему опыту он знал, ничего страшного его не ждет, но ему казалось, что все его нынешние проблемы возникли в одном из этих кресел — том, которое было сейчас окружено отключенной аппаратурой.

Позади стояли три морских пехотинца, вооруженных «эпплами» и «узи», из-за чего он испытывал неловкость; Герхардт настоял на том, чтобы они сопровождали Лэньера — на случай, если русский спецназ уже проник сюда.

Гарри прошел между рядами, избегая, как и Патриция, кресла, загроможденного аппаратурой. Он остановился, оглядел площадку, потом сел, опустив пальцы на пульт. Перед ним поплыли вопросы. Библиотека все еще обращалась к Лэньеру на английском двадцать первого века. Возможно, она помнила его; возможно, она знала, кто они и даже почему они здесь.

— Мне нужно выучить русский язык двадцать первого века, — сказал он. — Начала двадцать первого, до Гибели. Сколько времени это займет?

— Вы желаете научиться читать, писать, разговаривать, или все вместе? — спросил библиотечный автомат.

— Мне необходимо научиться разговорному языку на бытовом уровне и как можно быстрее. Полагаю, что чтение и письмо тоже понадобятся, если это не займет слишком много времени.

— Вы можете научиться разговорному бытовому и техническому русскому языку за два часа. Дополнительный час потребуется для того, чтобы научить вас читать и переводить.

— Тогда включите всю программу.

— Очень хорошо. Пожалуйста, расслабьтесь — вы несколько напряжены. Начнем с русского алфавита…

«Я расслабляюсь», — осознал Лэньер с некоторым удивлением. По мере того, как продолжался урок, он все глубже погружался в океан знаний. «Я наслаждаюсь этим».

Никогда не имея способностей к языкам, он, тем не менее, три часа спустя говорил по-русски, как коренной москвич.

Мускулистый, лысеющий и краснолицый командир дивизиона подполковник Сергей Алексеевич Плетнев и четыре члена экипажа покинули транспортный корабль через кормовой люк и были препровождены в шлюз первого дока. По соглашению, достигнутому в результате переговоров несколько часов назад, остальные транспорты оставались на своих позициях вне скважины.

Русские сняли скафандры и в сопровождении семи вооруженных «эпплами» морских пехотинцев направились через посадочную площадку в центр связи. Киршнер приветствовал их — его слова переводил лейтенант Егер — и объяснил процедуру.

— Офицер, командующий вашими людьми внутри Камня, находится во второй камере. Согласно сообщению вашего генерал-майора Сос… Сос…

— Сосницкого, — закончил Егер.

— Сосницкий присвоил офицеру по фамилии Мирский звание генерал-лейтенанта. Мы должны договориться о проходе через первую камеру; ваши товарищи заблокировали нас здесь. Альтернатива — доставить вас по воздуху через ось, но я думаю, вряд ли кому-то понравится подобная идея.

Плетнев выслушал перевод и энергично кивнул.

— Я еще раз поговорю с ними, — заявил он. — Прямо сейчас.

— Вы не являетесь командиром. Они могут счесть вас предателем.

— Я могу лишь попытаться, — сказал Плетнев. — Может быть, я спущусь к ним один или с моей командой и попытаюсь убедить…

— Не похоже, что их можно убедить. Ваше обращение передавалось по радио, но они продолжали сражаться.

— Вот как? — возмутился Плетнев; лицо его покраснело еще больше. — Попробуем еще раз.

— Попробуем, — согласился Киршнер. — Во-первых, мы дадим вам связь с первой камерой. Скажите им все: в каком мы все положении, что вы планируете делать, что случилось на Земле.

— Конечно, я не идиот. — Он посмотрел на Киршнера и протянул ему руку. — Ну и бойню вы нам устроили.

Киршнер поколебался, потом крепко пожал руку Плетнева.

— Ваши люди храбро сражались.

— Покажите, куда идти.

Пикни пригласила его в пункт связи. Она пристегнула микрофон к лацкану его куртки и настроила аппаратуру на частоту русских.

Плетнев переговорил с подполковником Погодиным из первой камеры. Егер перевел большую часть из быстрого обмена репликами.

— …Вы не могли забыть меня, Погодин. Я был инструктором вашего класса в Новосибирске.

— Да, действительно, ваш голос похож на голос Плетнева…

— Бросьте ваши страхи! Война окончена. Мне нужно пересечь вашу территорию, чтобы поговорить с полковником Мирским — теперь генерал-лейтенантом Мирским. Можете вы разрешить… — Он бросил взгляд на Киршнера.

— Вы, один член экипажа и сопровождение из четырех морских пехотинцев, — сказал Киршнер.

— Двум нашим и четырем из них пройти?

Какое-то мгновение ответа не было.

— У меня нет связи со второй камерой или с какой-либо другой. Наш полковник Раксаков погиб. И я не командую здесь. Старший по-званию — полковник Велигорский.

— Тогда свяжитесь с Велигорским и примите решение.

Последовала минутная пауза, затем отозвался Велигорский:

— Вы можете пересечь нашу территорию без оружия. Я бы хотел поговорить с вами лично.

Плетнев вопросительно взглянул на Киршнера.

— Без оружия? Это возможно?

Киршнер кивнул.

— Тогда мы спустимся…

— На нулевом лифте в научный комплекс, — инструктировал его Киршнер, с помощью Егера. — Потребуется машина, чтобы пересечь камеру.

Плетнев передал требования. Велигорский добавил, что один из его людей будет сопровождать их во вторую камеру. После недолгого размышления Киршнер снова согласился. Затем он поговорил с Герхардтом и подтвердил решение.

— Лэньер и двое наших будут ждать на противоположной стороне моста, как только мы достигнем соглашения со старшим во второй камере, — сказал Герхардт. — Лэньер выучил русский. Мы думаем, что кто-то из русской научной группы должен пойти вместе с ним, если нет возражений.

Плетнев поджал губы и пробормотал что-то, чего немец не понял. Затем на сносном английском он спросил:

— Простите, где здесь туалет? Я неделю не снимал скафандра.

Белозерский сидел на корточках рядом с Мирским, пока по громкоговорителю из лагеря противника передавались инструкции о прекращении огня.

— Все как-то очень ненадежно, — сомневался Белозерский, качая головой. — А если это дезинформация?

Мирский не реагировал. Он внимательно слушал, затем через Гарабедяна передал приказ своему батальону выполнять инструкции.

— Плетнев будет здесь через час, — сообщил он, беря сигарету, предложенную Гарабедяном. — Мы сможем допросить его со всем пристрастием. Если то, что он говорит, действительно правда — тогда начнем переговоры.

— Не может быть и речи о каком-либо отступлении от принципов, — угрюмо подчеркнул Белозерский.

— Кто предлагает отступать? — возразил Мирский. Ему не нравился этот маленький педант с плотно сжатыми губами и нервной жестикуляцией.

— Если Плетнев говорит правду, — продолжал Белозерский, — мы должны основать здесь, на Картошке, цитадель революционной законности.

— Они называют ее Камнем, — пробормотал Гарабедян.

— Картошка, — повторил Белозерский, яростно глядя на майора.

— Никто с вами не спорит, — сказал Мирский как-то уж слишком терпеливо.

— Мы должны быть здесь равными партнерами.

— У них, в основном, женщины, — заметил Мирский. Белозерский испытующе посмотрел на него, словно тот неудачно пошутил.

— Да? Товарищ генерал, я не вижу в этом…

— Мы не можем вернуться домой, если Плетнев прав. — Чтобы претворять в жизнь революционные идеи, нужны… женщины. По-моему, это очевидно.

Белозерский не нашелся что ответить.

— Возможно, в нашей научной группе… — начал Гарабедян.

— Там почти одни мужчины, — заметил Мирский. — Помните брифинги? Очень престижное назначение — на Картошку. Только выдающиеся ученые и их ассистенты. Ну может быть, пятнадцать женщин. На семьсот солдат.

Он рассмеялся и раздавил окурок о стену.

Белозерский сидел, прислонившись к каменю, и рассматривал свои руки, лежавшие на коленях.

— Не все же уничтожено в России, — пробормотал он. — Есть укрепления, бункеры. Вы наверняка о них слышали, товарищ генерал.

— Тем, кому не положено знать, ничего не скажут, — сказал Мирский. — Слухи нельзя считать реальностью.

— Но в Подлипках — секретные ангары, вертолеты, самолеты… Наверняка Генеральный секретарь, Совет обороны…

— Может быть. — Мирский ответил скорее, для того, чтобы заставить его замолчать.

— Тогда с нами свяжутся. — Белозерский горящими глазами смотрел вверх. — У нас должен быть собственный внешний канал связи. На переговорах мы должны потребовать…

— Я об этом уже думал, — прервал его Мирский. — Теперь, пожалуйста, помолчите. Мне нужно многое продумать, прежде чем прибудет Плетнев.

Машина ехала через ряды окопов и заграждений из колючей проволоки, позаимствованной в научном комплексе. Русские в нелепом арктическом камуфляже смотрели на группу; некоторые все еще не сняли шлемов. Сами скафандры были давно выброшены — они усеивали зоны высадки в первой камере, вперемежку с парашютами и телами погибших солдат.

— Никогда не участвовал в подобной операции, — вяло сказал Плетнев. — Никогда.

Майор Анненковский — представитель русских в первой камере — угрюмо смотрел в окна машины и приглаживал свои кирпично-рыжие волосы.

— Я рад, что жив, — прошептал он.

Лейтенант Рудольф Егер тихо переводил их слова двум морским пехотинцам из сопровождения. Машина проехала через КПП мимо разрушенной будки охраны и направилась к северу.

У северного конца нулевого моста Лэньер посмотрел на часы: 14.00. Морские пехотинцы кивнули друг другу, и они пошли через мост, как договаривались.

— Я лишь надеюсь, что эти проклятые мятежники держат свое слово, — сказал молодой сержант, оглядываясь на Александрию.

С помощью телекамер у выхода из скважины первой камеры Киршнер следил за машиной — на том же экране, на котором всего лишь тридцать часов назад появились картины гибели Земли. Позади него Линк подскочила в кресле и быстро настроилась на сигнал.

— Прибывает ОТМ, — сообщил внешний пост. — Не русский. Один из наших.

Линк жестикулировала одной рукой, а другой быстро нажимала кнопки.

— Капитан Киршнер, к нам идет ОТМ с Шестнадцатой станции. Он поврежден и не может лететь к Луне… Сэр, они сообщают, что у них на борту Джудит Хоффман.

Киршнер повернулся в кресле.

— Меня это не удивляет, — лаконично заметил он. — Примите их. Мисс Пикни, где я оставил свой пиджак?

Глава 32

Мирский медленно пересекал поле — не столько из осторожности, сколько для демонстрации чувства собственного достоинства и еще — для сбора информации об их потерях. Лэньер, лейтенант Егер, майор Анненковский и Плетнев приближались быстрее, и вскоре их разделяли лишь несколько ярдов. Плетнев шагнул вперед, чтобы пожать руку Мирского, затем отступил назад и в сторону.

Мирский смотрел на тела, в беспорядке разбросанные по полю. Двое лежали, наполовину высунувшись из незаконченных окопов; несколько маленьких обожженных отверстий и клочья обгорелого мяса виднелись сквозь оплавленные дыры в форме. Пока что он насчитал двадцать восемь трупов, но их было, по крайней мере, вдвое больше. Мысли переключились со стратегических размышлений на малоприятное зрелище погибших соотечественников.

Сорока одним раненым во второй камере занимались лишь двое врачей. Сосницкий умер накануне, так и не выйдя из комы. Раненые умирали по двое, по трое и четверо за день.

Мирский повернулся к Плетневу.

— То, что они передавали — ваши слова, ваша информация, — это правда?

— Да, — подтвердил тот.

— Были какие-либо распоряжения с Земли?

— Нет.

— Насколько плохо обстоят дела?

— Очень плохо, — тихо сказал Плетнев, почесывая щеку. — Победителей не будет.

— Никаких распоряжений, ни от кого? От Совета обороны, от партии, с платформы, от оставшихся в живых командиров?

Плетнев покачал головой.

— Ничего. Возможно, мы их не интересуем.

— Вы видели бои? — напряженно спросил Мирский.

— Мы видели пылающую Россию. Вся Европа в огне.

— Кто из вас говорит по-русски? — резко спросил Мирский, оглянувшись на Лэньера и Егера.

— Мы оба, — ответил Лэньер.

— Значит, ваши страны побеждают?

— Нет.

— Мы все свиньи, — сказал Мирский.

Плетнев покачал головой.

— Мы исполнили свой долг, товарищ генерал. Мы совершили героическую…

— Сколько кораблей осталось? — прервал его Мирский.

— Четыре, — сказал Плетнев. — А сколько людей уцелело здесь?

Лэньер, Егер и майор Анненковский ждали ответа Мирского.

— Здесь двести — нет, около ста восьмидесяти, — Мирский хмуро посмотрел на Лэньера. — Я не знаю, сколько людей в других камерах. Может быть, всего около семисот. Генерал Сосницкий умер вчера.

— Значит, теперь вы — старший, — заявил Плетнев.

— Мы можем прямо сейчас начать переговоры, — сказал Лэньер. — Я не вижу никакой необходимости продолжать борьбу.

— Да. — Мирский обвел взглядом поле, медленно качая головой. — Если мы — это все, что осталось… Воевать бессмысленно.

— Земля не погибла, полковник. Она очень тяжело ранена, но не погибла.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Да, откуда? — переспросил Плетнев по-английски. — Значит, вы связывались со своим руководством?

— Нет, — возразил Гарри. — Я читал и видел, как все произошло. Это долгая история, генерал Мирский, и я думаю, пришло время, чтобы об этом стало известно всем.

Пока тела лежали там, где их настигла смерть, русским был гарантирован доступ в первые четыре камеры — в ответ на гарантии доступа западного персонала в комплексы и к нулевому лифту первой камеры. Договорились, что пути передвижения будут патрулировать совместные группы. После этого соглашения обломки и трупы у южного купола и у скважины были убраны, а оставшимся русским транспортникам разрешили стыковку.

Переговоры велись в первой камере, в кафетерии первого научного комплекса. Половина жилых помещений второго комплекса была временно отдана русским. Белая разделительная линия между секторами охранялась с одной стороны пятью морскими пехотинцами, с другой — пятью усталыми десантниками.

Русские подчеркивали, что могли бы вывести большую часть своих солдат из первой камеры и претендовать на большой участок в четвертой.

Герхардт беседовал — с помощью Лэньера и Егера с Мирским. Полковник Велигорский — мрачный статный человек средних лет с черными, как смоль, волосами и зелеными глазами — давал Мирскому советы политического характера. Майор Белозерский все время крутился неподалеку. Третий замполит, майор Языков, был направлен в четвертую камеру в составе русской инспекционной группы.

Они работали в течение всего вечера второго дня перемирия. Во время перерыва на кофе и обед в дверях кафетерия появился Киршнер вместе с гостем и двумя охранниками. Лэньер взглянул на вошедших и медленно опустил чашку с кофе.

— Похоже, вы не слишком нуждаетесь в помощи, — улыбнулась Джудит Хоффман.

Она была бледна, волосы находились в необычном для нее беспорядке. На ней был большой — не по размеру — комбинезон. Одна рука была забинтована, в другой она держала ящик для личных вещей с челнока. Не говоря ни слова, Лэньер оттолкнул кресло и, подойдя к Джудит, крепко обнял ее. Русские смотрели на них с легким удивлением; Велигорский что-то прошептал Мирскому, и тот кивнул, выпрямившись в кресле.

— Боже мой, — прошептал Лэньер. — Я был уверен, что вам это не удастся. Вы даже не представляете, как я рад вас видеть.

— Надеюсь. Президент уволил меня и весь департамент четыре дня назад… Я воспользовалась некоторыми прежними привилегиями и на следующий день внеочередным рейсом вылетела на Шестнадцатую станцию. Попасть на ОТМ было нелегко. Я стала персоной нон грата с точки зрения политиканов, и это беспокоило высшие чины, но в обслуге челнока нашлись два человека, которые согласились контрабандой доставить меня на борт. Мы уже заправились и готовились взлететь, когда… началась война. Нам удалось стартовать с шестью эвакуированными на борту за мгновение до того как… — Она судорожно сглотнула. — Я очень устала, Гарри, но я должна была увидеть вас и дать вам знать, что я здесь. Не как ваш начальник — просто я здесь. Со мной еще девять человек: шесть гражданских и три члена экипажа. Дайте мне поспать, а потом скажете, чем я могу помочь.

— Мы еще не разработали систему взаимоотношений. Мы даже не знаем, кто мы — застава, территория, нация? — сказал Лэньер. — Здесь у вас будет полно работы. — Глаза его увлажнились. Он вытер их тыльной стороной ладони и улыбнулся Хоффман, потом показал на стол переговоров. — Мы разговариваем. Военные действия закончены — пока и, возможно, окончательно.

— Я всегда знала, что вы хороший администратор, — заметила Хоффман. — Гарри, мне нужно поспать. Я по-настоящему не спала с тех пор, как мы покинули станцию. Но… я кое-что привезла с собой.

Джудит Хоффман поставила ящик на стол и открыла замки. Подняв крышку, она высыпала на стол пакеты с семенами. Некоторые из них скользнули на сторону русских. Мирский и Велигорский, казалось, были ошеломлены зрелищем. Мирский взял пакет с семенами ноготков.

— Пожалуйста, берите, что хотите, — предложила Хоффман. Она взглянула на Лэньера. — Теперь это для всех нас.

Киршнер взял ее за локоть и увел.

Лэньер вернулся к столу и сел, ощущая все значение только что случившегося. Белозерский, стоявший позади Велигорского и Мирского, с нескрываемым подозрением смотрел на кучу семян.

— Мой замполит хочет знать, получали ли вы какие-либо распоряжения от любых сохранившихся правительственных учреждений, — сказал Мирский. Егер перевел Герхардту.

— Нет, — ответил Лэньер. — Мы все еще действуем по собственному усмотрению.

— Мы знаем женщину, с которой вы разговаривали, — ровно сказал Велигорский. — Она — агент вашего правительства и проводник вашей политики на этом астероиде.

— Да, это так, — подтвердил Лэньер. — И когда она почувствует себя лучше, то присоединится к переговорам. Но она была… — он поискал подходящее слово, — освобождена от должности накануне Гибели.

Он подумал о том, как легко пришло ему на ум это название, обозначавшее прошлое — не будущее.

— Когда она прилетела? — спросил Мирский.

— Не знаю. Недавно.

— Мы настаиваем на том, — заявил Белозерский, — чтобы любой оставшийся в живых из стран Варшавского Договора был также принят на астероиде. Как военные, так и гражданские.

— Конечно, — сказал Лэньер. Герхардт согласно кивнул.

— А теперь, — продолжил Гарри, — приступим, возможно, к самому важному. Разоружение и территориальные права…

— Мы разработаем черновой вариант этих соглашений и ратифицируем документ позже, — предложил Мирский.

— Мы настаиваем на суверенитете всех стран Варшавского Договора на этом астероиде, — встрял Белозерский. Велигорский поджал губы. Мирский резко отодвинул стул от стола и повел Белозерского в угол. Там произошел обмен тихими, но возбужденными репликами, причем Белозерский бросал яростные взгляды на Лэньера и Герхардта.

Мирский вернулся один.

— Я командую советскими солдатами и гражданами, — подчеркнул он. — Я — главный участник переговоров.

Кабинет и спальня Лэньера были разграблены, но не слишком сильно повреждены за время оккупации. Он проспал пять часов, потом позавтракал в кафетерии.

Киршнер встретил его у главного входа в женский коттедж.

— Я отправляюсь в скважину, — сообщил он. — Там все та же жуткая картина. Мы сейчас спускаем вниз тела погибших — наших и их. Запланирована ли какая-либо похоронная церемония?

— Мне предложили организовать ее в течение ближайших суток. Впрочем, у нас значительно больше дел, чем оплакивать мертвых…

Киршнер поджал губы.

— Не так-то легко иметь дело с этими ублюдками.

— Надо же с чего-то начинать. Как Хоффман? Ей удалось поспать?

— Судя по тому, что я слышал, да. Два ваших астронома забрали ее к себе и выгнали вон меня и охрану. — Он сузил глаза и кивнул в сторону кафетерия. — Какова будет моя роль после того, как вы закончите?

— Полагаю, капитана ВМС США, — сказал Лэньер, — ответственного за внешнюю безопасность. Я не намерен преподнести им Камень на блюдечке.

— Они согласились разоружиться?

Лэньер покачал головой.

— Пока нет. Они хотят организовать лагерь в четвертой камере, а затем уже обсудить разоружение. Сегодня днем я беру Мирского с собой в поездку… в библиотеки, в города.

— Боже мой, я бы хотел поехать с вами.

— У вас скоро будет такая возможность. Что касается меня и Герхардта, мы не ставим никаких препятствий. Никакой монополии.

— Даже в седьмой камере?

— Со временем. Они об этом еще не спрашивали.

Киршнер приподнял брови.

— Им не говорили?

— Я понятия не имею, о чем говорили их военным. Конечно, очень скоро они обо всем узнают. Русская научная группа не вполне ассимилируется с солдатами — по-видимому, военные не пользуются уважением с их стороны. Но слухи распространяются быстро. — Он помолчал. — Есть что-нибудь с Земли?

— Ничего. Какая-то радарная активность в Северном Ледовитом океане — возможно, несколько надводных кораблей. Почти ничего не видно. Дым покрывает большую часть Европы, Азию, Соединенные Штаты. Им не до нас, Гарри.

Киршнер пересек комплекс и взобрался в машину, направлявшуюся ко входу в нулевой лифт. Лэньер постучал в дверь общежития. Ответила Дженис Полк.

— Входите, — пригласила она. — Она проснулась, и я только что принесла ей немного поесть.

Хоффман сидела на кровати в небольшой комнате. Берил Уоллес и лейтенант Дорин Каннингэм, бывший руководитель службы безопасности комплекса, сидели на стульях напротив нее. Голова Дорин была забинтована — последствия лазерного ожога, который она получила перед сдачей первого комплекса.

Они встали, когда вошел Лэньер; Каннингэм начала было отдавать честь, но сразу же с глупой улыбкой опустила руку.

— Простите, леди, нам с господином Лэньером нужно поговорить, — сказала Хоффман, ставя полупустой стакан с апельсиновым соком на самодельный столик.

Когда они остались вдвоем, Лэньер сел, пододвинув стул поближе.

— Думаю, я готова к инструктажу, — сказала Хоффман. — Я ничего не знаю с тех пор, как покинула Землю. Это было примерно так, как показывали библиотеки?

— Да, — подтвердил Лэньер. — Начинается Долгая Зима.

— Понятно. — Она сжала нос двумя пальцами и энергично его потерла. — Конец света. Все, что мы знаем. — Она вздохнула: вздох грозил перейти в рыдание. — Дерьмо. Самое важное — в первую очередь.

Лэньер протянул руку, и Дорис пожала ее.

— Все подумают, что мы любовники.

Она рассмеялась и вытерла платком глаза.

— Как у вас дела, Гарри?

Он долго не отвечал.

— Я потерял мой самолет, Джудит. На мне лежала ответственность…

— Глупости.

— На мне лежала ответственность, и я делал все возможное, чтобы предотвратить войну. Мне это не удалось. Так что я не могу сказать, как у меня дела, прямо сейчас. Может быть, не слишком хорошо. Я не знаю. Я стараюсь отплатить им на переговорах. Но я очень устал.

Она коснулась руки Гарри и медленно кивнула, глядя ему прямо в глаза.

— Ладно. Вы продолжаете пользоваться моим полным доверием. Вы знаете об этом, Гарри?

— Да.

— После того как все уладится, мы все сможем в свою очередь сунуть головы в дыру в сизифовой фреске. Теперь расскажите мне о вторжении и обо всем, что произошло.

У Лэньера было смутное желание прихватить Мирского в библиотеку второй камеры одного или в сопровождении, самое большее, одного охранника. Когда он появился в кафетерии, где проходили переговоры, его ждали Мирский, Гарабедян, два политработника — Белозерский и Языков — и четверо вооруженных десантников. Он быстро попросил Герхардта и Егера сопровождать его. Чтобы уравновесить силы, к группе присоединились четверо морских пехотинцев.

Они молча ехали от первой камеры к нулевому мосту во второй камере. Первую половину короткой поездки машину вел один из десантников Мирского. Пока они ехали через город, Мирский несколько раз бросал взгляд на Лэньера, словно пытался составить мнение о нем. Русский генерал-лейтенант был для Лэньера закрытой книгой; Мирский ни разу не проявил никаких личных черт. Тем не менее, Лэньер со значительно большим уважением относился к Мирскому, чем к Белозерскому. Мирский мог прислушиваться к голосу здравого смысла; Белозерский, похоже, даже не знал, что это такое.

На середине моста машина остановилась, и за руль сел морской пехотинец. Они проехали через торговый район, который Патриция называла «старомодным», и остановились на площади перед библиотекой. Один морской пехотинец и один десантник остались в машине. Они расположились в противоположных углах кабины и старательно избегали разговора.

Герхардт с помощью Егера вовлек Белозерского в беседу. Это дало возможность Лэньеру увести Мирского на несколько шагов вперед и подготовить его к тому, что ему предстояло.

— Я не уверен, говорили ли вам ваши командиры о Камне, — начал он, — но сомневаюсь, что вам известна вся его история.

Мирский неподвижно смотрел вперед.

— Камень — лучше, чем Картошка, — заметил он, подняв брови. — Если это картошка, то кто мы — черви, что ли? Мне говорили, что Камень создан людьми.

— Это даже не половина всего.

— Тогда интересно будет услышать остальное.

Лэньер рассказал некоторые подробности, пока они входили в библиотеку и поднимались по лестнице на второй этаж.

В читальном зале Лэньер нашел стеллажи с русскими книгами и появился с тремя, дав одну Мирскому — «Краткую историю Гибели» — и по одной Белозерскому и Языкову.

Белозерский стоял, крепко стиснув том обеими руками и глядя на Лэньера так, словно ему нанесли оскорбление.

— Что это? — спросил он.

Языков, колеблясь, открыл свою книгу.

— Прочитайте сами, — предложил Лэньер.

— Это Достоевский, — сказал Белозерский. Он поменялся книгами с Языковым. — И Аксаков. Предполагается, что это должно нас заинтересовать?

— Возможно, если вы взглянете на дату выпуска, джентльмены, — спокойно заявил Лэньер. Они открыли книги, прочитали и резко захлопнули их — почти одновременно.

— Мы должны тщательно исследовать эти полки, — сказал Белозерский. Перспектива явно его не вдохновляла.

Мирский держал открытую книгу в руках, перелистывая ее и возвращаясь к выходным данным, один раз — коснувшись даты пальцем. Он закрыл книгу и постучал корешком о поверхность стола, глядя на Лэньера. Библиотека второй камеры казалась, пожалуй, более темной и мрачной, чем прежде.

— Там описывается история войны, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Мирский. — Это точный перевод английского издания?

— Думаю, да.

— Джентльмены, нам с мистером Лэньером нужно несколько минут побыть наедине. Товарищи офицеры, подождите, пожалуйста, вместе с генералом Герхардтом и его людьми, и возьмите с собой наших людей.

Белозерский положил книгу на стол, Языков последовал его примеру.

— Только недолго, товарищ генерал, — предупредил Белозерский.

— Столько, сколько потребуется, — отрезал Мирский.

Лэньер захватил с собой флягу, наполовину наполненную бренди, надеясь именно на подобную возможность. Он налил по кружке себе и Мирскому.

— Это я высоко ценю, — сказал Мирский, поднимая кружку.

— Специальное обслуживание, — рассмеялся Лэньер.

— Мои замполиты будут обвинять вас в том, что вы пытаетесь напоить меня и выкачать — так, кажется, говорят? — из меня информацию.

— Здесь не так много осталось, чтобы напиться.

— Жаль. У меня не хватает сил для… этого. — Мирский широко обвел библиотеку пустой кружкой. — Может быть, у вас они и есть, но у меня нет. Это пугает до смерти.

— Силы у вас скоро найдутся, — пообещал Гарри. — Это столь же притягательно, сколь и пугающе.

— Как давно вы об этом знаете?

— Два года.

— Думаю, стоит и другим с этим познакомиться, — сказал Мирский. — Мои люди теперь будут иметь доступ ко всему этому. Без ограничений, для всех нас — и для солдат, и для офицеров?

— Такова договоренность.

— Где вы выучили русский? В школе?

— В библиотеке третьей камеры. — Это заняло всего три часа с небольшим.

— Вы говорите, как москвич. Может быть, много лет проведший за границей, но все равно… москвич. Могу ли я столь же быстро выучить английский?

— Вероятно.

Лэньер разлил остатки бренди, и они чокнулись.

— Вы странный человек, Гарри Лэньер, — серьезно сказал Мирский.

— Да?

— Да. Вы обращены внутрь себя. Вы видите других, но не позволяете им видеть вас.

Лэньер не прореагировал.

— Вот видите? — усмехнулся Мирский. — Вы именно такой. — Взгляд русского внезапно вновь сосредоточился на Лэньере. — Почему вы сразу не рассказали об этом всему миру?

— После того как вы пробудете здесь и в третьей камере подольше, спросите себя, что бы сделали вы.

На этот раз никак не прореагировал Мирский.

— Наши народы разделяет стена горьких обид, — сказал он, с глухим стуком роняя книгу на стол. — Ее нелегко будет преодолеть. Между тем я не понимаю, что здесь происходит. Я не понимаю ни своего положения, ни вашего. Мое невежество опасно, мистер Лэньер, так что я приду сюда или в другую библиотеку, когда позволит время, и займусь самообразованием. И я буду учить английский — по вашему методу, если это возможно. Но чтобы избежать неразберихи, не стоит разрешать всем моим людям приходить сюда. Не будет ли разумным и с вашей стороны прибегнуть к подобным ограничениям?

Лэньер покачал головой, думая о том, замечает ли Мирский собственные противоречия.

— Мы пришли сюда для того, чтобы отказаться от былого образа жизни, а не продолжать его. Пока это зависит от меня, библиотеки открыты для всех.

Мирский долго смотрел на него, потом встал.

— Возможно, — сказал он. — Вам намного легче говорить, чем мне. Мои люди не привыкли к столь полной информации. Некоторых моих офицеров будет пугать сама мысль о том, что подобное возможно. Некоторые просто не поверят… Они решат, что это очередная уловка американцев. Так думать очень удобно.

— Но вы знаете, что это не так.

Мирский протянул руку и коснулся книги.

— Если правда опасна, — сказал он, — тогда, возможно, она недостаточно правдива.

Участок второй камеры, где высадился батальон Мирского, принимал в свою землю тела погибших. Сто шесть американских, британских и немецких солдат, погибших в бою, лежали в мешках из фольги вдоль длинной траншеи, вырытой экскаватором археологической группы. Триста шестьдесят два русских лежали еще в четырех траншеях. Девяносто восемь советских и двенадцать западных солдат пропали без вести и были сочтены погибшими — их тела могли быть уничтожены во время боя или унесены за пределы скважины, превратившись в замороженные мумии на орбите вокруг Камня. Был установлен специальный знак в честь погибших на ОТМ-45 и на транспортниках.

Две тысячи триста человек собрались вокруг траншей. Мирский и Герхардт произнесли речи по-русски и по-английски, стараясь говорить коротко и по существу. Они хоронили не просто своих товарищей; поскольку не было еще памятника в честь погибших на Земле, они хоронили родных друзей, далекие культуры, истории, мечты.

Они хоронили свое прошлое или, по крайней мере, ту часть его, с которой были в состоянии расстаться. Русские стояли вместе, шеренгами. Внутри их группы члены научной команды оставались изолированными, отделенными от всех.

Русские стояли молча, пока капеллан Кук и Ицхак Якоб, взявший на себя функции раввина, читали поминальную молитву и каддиш. Советский узбек-мусульманин шагнул вперед, предлагая свою молитву.

Мирский бросил первую лопату земли в советские могилы, Герхардт — в могилу солдат НАТО. Затем, без всякого плана или предупреждения, Герхардт бросил горсть в первую советскую траншею. Мирский, не колеблясь, сделал то же самое.

Белозерский смотрел на это с постоянно присутствовавшей на его лице недовольной гримасой. Велигорский стоял спокойно, с достоинством. Языков, казалось, летал в мыслях где-то далеко, и глаза его были влажными.

Вперед вышли Хоффман и Фарли и возложили венки к каждой могиле.

Когда толпа ушла, археологическая команда немедленно начала засыпать траншеи. Русские разделились, возвращаясь в первую и четвертую камеры. Фарли, Кэрролсон и Хоффман присоединились к Лэньеру и Хайнеману у нулевого моста. Они смотрели, как люди идут через мост, направляясь к станциям поездов. Кэрролсон подошла ближе к Лэньеру и коснулась его руки.

— Гарри, нам нужно кое о чем поговорить.

— Я слушаю.

— Не здесь. В комплексе.

Кэрролсон посмотрела на Хоффман. Они сели в машины и пересекли первую камеру. Кэрролсон, Фарли, Хайнеман и Хоффман вместе с Лэньером вошли в пустое административное здание, где собрались на втором этаже вокруг стола Энн Блейкли.

— Похоже, плохие новости, — пробормотал Лэньер. Глаза его расширились от внезапной догадки. — О Господи, — прошептал он. — Где…

Ленора Кэрролсон перебила его.

— До сих пор вы были слишком заняты. Мы не знаем точно, что произошло, но Патриции нигде нет. Имеются сообщения, но одно из них — от русских, и ему нельзя верить. Римская услышал, когда беседовал с русской научной группой. Другое — от Ларри. Мы думали, что найдем ее, что, может быть, она просто где-то прячется, но…

Хайнеман кивнул.

— То, что я видел, похоже, лишь добавляет таинственности.

— Патриция покинула четвертую камеру в прошлую среду, — сказала Фарли. — Никто не видел, как она ушла, но Ленора убеждена, что она уехала на поезде в третью камеру.

— Она сказала, что поедет в библиотеку. Мы все тогда были немного не в себе, а Патриция воспринимала это особенно тяжело, — сказала Кэрролсон.

— Русская команда говорит, что их солдат видел летательный аппарат, приземлившийся возле одной из станций подземки в северном районе Пушинки — станции нулевой линии, — сообщила Фарли. — В него сели два человека и нечто, что русский назвал дьяволом. Один из… людей был мужчиной, второй — женщиной, и, судя по описанию, это могла быть Патриция. Аппарат улетел. Белый, в форме пики, но с тупым носом. Абсолютно бесшумен.

Хайнеман шагнул вперед.

— Когда я был в коридоре, то видел буджума. В форме наконечника стрелы, но с тупым носом. Он летел по спирали вокруг плазменной трубки, направляясь на север.

— До сих пор у нас не было времени все это сопоставить, — сказала Кэрролсон. — Прошу извинить за задержку.

— Ничего. — Лэньер покачал головой. — Может быть, ее просто взяли в плен русские. Может быть…

— Римская опросил всех и считает, что это не так, — возразила Ленора. — В Пушинке в это время не было никого, кроме нескольких советских парашютистов, сбившихся с курса. Никаких диверсионных групп, никого из наших военных. Никого, кроме Патриции.

— И буджума, — вставил Хайнеман. — Это не просто совпадение, Гарри.

Лэньер продолжал качать головой.

— Все кончено. Пожалуйста. Я просто не могу больше выдержать, — простонал он. — Джудит, скажите им. Я ничего не могу сейчас сделать. Были переговоры, и…

— Конечно. — Хоффман крепко сжала его руку. — Давайте все немного отдохнем.

Лэньер потер лицо, словно хотел разгладить глубокие страдальческие морщины вокруг рта.

— Я должен был о ней заботиться, — сказал он. — Она очень важна для нас. Джудит, вы просили меня курировать ее.

— Все в порядке. Вы ни в чем не…

— Черт бы побрал это место, Джудит! — Лэньер поднял кулаки и беспомощно потряс ими. — Ненавижу этот проклятый булыжник!

Кэрролсон заплакала. Фарли успокаивала ее.

— Вы ни при чем, — всхлипывала Ленора. — Вы отпустили ее под мою ответственность.

— Перестаньте, — спокойно сказала Хоффман, глядя в сторону. Хайнеман в замешательстве стоял поодаль.

— Я не намерен сдаваться. — Лэньер сжимал и разжимал кулаки. — Она не просто пропала. Ларри, можно заправить трубоход и быстро подготовить его?

— В любое время, как только скажешь.

— Джудит, я думаю, вы неправы, — сказал Гарри.

— Я не согласна. Что вы собираетесь делать?

— Я намерен довести дело до конца. Я собираюсь отправиться в безумную спасательную экспедицию, а не остаться здесь для споров с кучкой русских. Вы меня знаете. Вы знаете, что я это сделаю.

— Хорошо. Вы отправитесь на ее поиски. Есть и другие причины для полета.

— Какие?

— Мы застряли здесь, верно? — сказала Джудит. — Так или иначе, мы должны выяснить, что там, в коридоре. Ларри, АВВП исправен? Трубоход?

— Работают прекрасно, — сказал Хайнеман.

— Тогда давайте подготовим экспедицию. Но сделаем это тщательно. Хорошо, Гарри? Не прямо сейчас, но скоро?

— Хорошо, — смиренно согласился Лэньер.

— Я думаю, всем нам нужно расслабиться, поесть и отдохнуть, — сказала Фарли, отглядываясь по сторонам в поисках поддержки.

Они стояли молча, слегка потрясенные тем, как близок был к отчаянию Лэньер — и как близки к ней оказались они все.

— Я бы тоже поехала, — сказала Кэрролсон.

Глава 33

«Итак, я полагаю, тебе хочется уйти от всего этого. Почувствовать себя так, словно это где-то очень далеко».

— Да.

«Отправиться в коридор следом за ней. Зачем?»

— Чтобы спасти мою проклятую Богом душу, вот зачем.

«Ты не сделал ничего плохого».

— Земля лежит в руинах, Камень наполовину оккупирован грубыми русскими, и я потерял человека, которого мне поручено было опекать.

«Но Камень все еще на месте, и ситуация, кажется, стабилизируется…»

— Белозерский. Языков. Велигорский.

«Тупые и твердолобые. Да, с ними могут быть проблемы. Разве не следует тебе попытаться сгладить наиболее острые углы?»

— Нет.

«Ты оставишь Хоффман одну со всеми проблемами?..»

— Она меня отпустит, поскольку знает, что я на пределе. Я больше не выдержу. Я не нужен ни ей, ни Камню… Единственное, на что я способен — отправиться на поиски Патриции.

Лэньер открыл глаза и посмотрел на часы: 7.50. Он чувствовал себя, словно парализованный. Голоса продолжали звучать в его голове — то один, то другой. Его разум пытался справиться с невыносимым и разобраться в новой ситуации.

Он продолжал думать о Земле, о людях — друзьях, коллегах, возможно, тех самых, с кем встречался несколько недель назад. Вполне вероятно, что на Земле не осталось в живых ни одного из тех, с кем он был знаком. Это выглядело естественно с точки зрения статистики, но мысль получалась крайне паскудная.

Большинство его знакомых жило в городах или работало в военных центрах. Единственным исключением был Роберт Тихаймер. Командир подводной лодки, он был женат на сестре Лэньера, умершей от инсульта за два года до того, как Лэньер улетел на Камень. Последний раз они разговаривали год спустя после ее смерти. Тихаймер мог быть все еще жив, мог затаиться подо льдом и ждать. Если он еще не принял участия в тотальном уничтожении, тогда должен охранять свои боеголовки и ждать… и ждать… следующего обмена ударами. Окончательного.

— Я вас ненавижу, — вслух сказал он, снова закрыв глаза и даже не зная, кого имел в виду. В его голове встретились три психиатра и вели беседу; один из них, типичный фрейдист, постоянно находил для каждой проносящейся мысли самую худшую и извращенную интерпретацию. «Да… И твоя мать… И что ты тогда сказал? Ты ведь имел в виду самого себя, верно?»

Второй сидел, молча улыбаясь и позволяя Гарри путаться в смятении мыслей.

А третий…

Третий кивал и рекомендовал трудовую терапию. Третий напоминал его отца.

Это интересовало первого.

Гарри перевернулся на койке и снова открыл глаза. Ни сна, ни отдыха. Сколько потребуется времени, чтобы люди на Камне сломались? Насколько это будет серьезно? Кто будет сражаться с этой проблемой — он или Хоффман?

Но решение было уже принято. Он организовал для Хоффман большую поездку — и наткнулся в библиотеке третьей камеры на Мирского, сидевшего перед «каплей». Русского генерал-лейтенанта сопровождали три охранника, хотя, кроме них, в библиотеке никого больше не было. Мирский выглядел крайне усталым и ни на кого не обращал внимания.

Показав Хоффман на кресло в некотором отдалении от русских, Лэньер объяснил ей, как пользоваться аппаратурой. Он передал ей все ключи, и она с благодарностью приняла их.

Он сел на койке и нажал кнопку интеркома. Энн Блейкли сидела за своим столом — она по-прежнему отвечала за центральный пульт.

— Я не могу заснуть, — сказал Лэньер. — Чем сейчас занимается Хайнеман?

— Он не спит, если вы хотели узнать именно это, — ответила Энн.

— Прекрасно. И, несомненно, находится в седьмой камере.

— Нет, судя по всему, он в приемной зоне южной скважины…

— Позвоните ему, пожалуйста.

— Будет сделано.

— Скажите, что я хотел бы отправиться завтра утром, в восемь ноль ноль.

— Да, сэр.

Экипаж АВВП уже был подобран: он сам, Хайнеман, Ленора Кэрролсон — возможно, единственная, без кого Хоффман трудно обойтись — и Карен Фарли. Задача была простой и ясной: они должны проделать путь максимум в миллион километров по коридору, исходя из предположения, что он простирается так далеко, кое-где останавливаясь по пути и спускаясь на поверхность. Кто знает, какова может оказаться природа коридора столь далеко на севере? Затем они должны были вернуться — с Патрицией или без нее, или с какими-либо данными о ее судьбе.

Неопределенностей хватало, но все они были из тех, к каким Лэньер относился спокойно. Ему столь долго пришлось иметь дело с кошмарами, что приключение, опасности которого были ясны и понятны, казалось ему раем.

Он оделся и уложил вещи в небольшой черный чемоданчик. Зубная щетка, бритва, смена белья, электронный блокнот с набором блоков памяти.

Зубная щетка.

Лэньер начал смеяться. Смех, казалось, усиливался, налетал волнами, пока он не обессилел. Гарри лежал, скорчившись, на койке, лицо его исказила болезненная гримаса. Наконец, он остановился, тяжело дыша, и вспомнил о туалетной комнате с маленьким душем на самолете. Он представил себя сидящим на унитазе во время полета вдоль сингулярности, и его снова охватил приступ смеха. Прошли минуты, прежде чем он смог управлять собой и сел на краю койки, глубоко дыша и потирая ноющие мышцы челюсти и щек. «О Господи», — вздохнул он и сунул зубную щетку в черный чемоданчик.

Мертвый советский десантник плавал в двадцати метрах от наблюдательного мостика в скважине седьмой камеры. Как его занесло так далеко, можно было только догадываться. На нем не было видно никаких ранений; возможно, он испугался падения и задержался возле оси, пока у него не кончился воздух. Его медленно сносило к скважине шестой камеры. Ловить его и спускать вниз не было времени. Он производил мрачное впечатление, казалось, разглядывая их с большим интересом; за стеклом шлема виднелось бледное лицо с широко открытыми глазами.

Хоффман крепко обняла Лэньера, Кэрролсон и затем — особенно эмоционально — Фарли. Хайнеман уже был на борту АВВП, состыкованного с трубоходом.

Какое-то мгновение все стояли молча, затем Хоффман сказала:

— Гарри, это не охота на диких гусей. Вы это знаете. Нам нужна маленькая мексиканка. Кто бы ее ни похитил, он должен понимать, насколько сильно мы в ней нуждаемся, и не считайте меня излишне подозрительной. Так или иначе, на вас возложена крайне важная миссия. Да поможет вам Бог.

Фарли повернулась к Хоффман.

— Вчера вечером мы приняли решение — Хуа Линь и все остальные. Мы пока не объявляли об этом, но никто не будет возражать, если я скажу сейчас. Мы будем вместе с Западным блоком. Советская научная команда сделала несколько официальных предложений, но мы решили поддерживать вас. Думаю, многие советские ученые с удовольствием последовали бы нашему примеру. Я хочу, чтобы вы знали об этом, прежде чем мы улетим.

— Спасибо. — Хоффман сжимала руку Карен Фарли. — Мы будем ждать вас — вы знаете это. Попытайтесь узнать все, что сможете. Нас здесь несколько сотен, и мы хотели бы продолжать наше дело.

— Вот почему я первая вызвалась добровольцем, — сказала Ленора Кэрролсон.

— Время не ждет, — нараспев произнес Хайнеман. — Все на борт.

— Заткнись и позволь нам проявить эмоции, — рассердилась Кэрролсон.

— Все будет прекрасно, — сказала Джудит Лэньеру, когда они снова обнялись и посмотрели друг на друга сквозь стекла шлемов.

— Поехали, — скомандовал Лэньер.

Они прицепили страховочные тросы к длинному шесту рядом с кораблем и один за другим, оттолкнувшись, вплыли в люк. В шлюзе помещалось два человека; Лэньер был последним. Когда люк был закрыт и давление воздуха выровнялось, он снял скафандр и сложил его в отделении за пультом управления шлюзом.

Поскольку пассажиров было лишь четверо, на корабле было просторно. Переднюю часть кабины заполнили ящики с научным оборудованием; Кэрролсон и Фарли сдвинули их в сторону, освобождая место. Лэньер присоединился к Хайнеману в рубке управления.

— Все топливо и воздухопроводы исправны, — доложил Хайнеман, проверяя показания приборов. — Я проверил диагностику — все работает.

Он выжидательно посмотрел на Лэньера.

— Тогда поехали, — сказал тот.

Хайнеман выдвинул пилон, на котором находился пульт управления, и закрепил его перед собой.

— Держись крепче, — посоветовал он. Затем передал по интеркому: — Леди, гигиенические пакеты находятся в карманах на спинках сидений. Я их вам не предлагаю, как вы понимаете.

Пилот нажал кнопку освобождения захватов. Медленно, мягко трубоход начал скользить вдоль гладкой серебристой трубки сингулярности.

— Еще немного.

Лэньер почувствовал, как его прижимает к креслу.

— И еще немного.

Теперь они, лежа на спине, ощущали тяжесть, а кабина внезапно встала на дыбы.

— Последнее усилие, — сообщил Хайнеман, и все стали весить в полтора раза больше, чем на Земле. — Я спущу в проход веревочную лестницу, если кому-то из вас понадобится в туалет. — Он улыбнулся Лэньеру. — Но не рекомендую пользоваться туалетом в таких условиях. У нас не хватило времени, чтобы спроектировать корабль с расчетом на комфорт. Мы остановимся, если кто-то окажется в отчаянном положении.

— Мы на это рассчитываем, — сказала Кэрролсон из кабины.

Лэньер смотрел на стены коридора, медленно, величественно движущиеся вокруг них. Впереди он сливался с жемчужным сиянием плазменной трубки… простиравшейся, возможно, до бесконечности.

— Окончательное бегство, верно? — спросил Хайнеман, словно читая мысли Гарри. — Я снова почувствовал себя молодым.

Глава 34

После того как Ольми трижды заворачивался в свою светящуюся сетку, полностью изолировавшую его от окружающего мира, Патриция решила, что тальзит не является чем-то очень уж привлекательным. Возможно, это просто некая пагубная привычка.

Они летели уже, по крайней мере, три дня — возможно, что и пять, — и хотя Ольми и франт были безукоризненно вежливы и искренне отвечали на все вопросы, они не отличались многословием. Большую часть времени Патриция спала, и в тревожных снах ей являлся Пол. Она часто дотрагивалась до его последнего письма, все еще лежавшего в нагрудном кармане комбинезона. Один раз она проснулась с криком и увидела, что франт судорожно дергается на своем ложе. Ольми наполовину свесился с койки и смотрел на нее с явной тревогой.

— Извините. — Она виновато переводила взгляд с одного на другого.

— Все в порядке, — успокоил Ольми. — Нам очень хотелось бы помочь вам. Мы действительно могли бы помочь, но…

Он не закончил. Несколько минут спустя, когда ее сердце перестало бешено колотиться и она поняла, что не может вспомнить, почему закричала, она спросила Ольми, что тот имел в виду, говоря о помощи.

— Тальзит, — объяснил он. — Он сглаживает память, перераспределяет приоритеты, не притупляя разум. Он блокирует подсознательный доступ к некоторым беспокоящим воспоминаниям. После тальзита доступ к таким воспоминаниям может быть открыт лишь прямым осознанным желанием.

— О, — протянула Патриция. — Почему же я не могу получить немного этого тальзита?

Ольми улыбнулся и покачал головой.

— Вы чисты. — Мне могут сделать выговор, если я введу вас в нашу культуру, прежде чем наши ученые получат возможность изучить вас.

— Звучит так, словно я какой-то образец, — скривилась Патриция.

Франт снова издал звук, напоминающий скрежет зубов. Ольми укоризненно посмотрел на него и выбрался из койки.

— Конечно, — согласился он. — Что бы вы хотели поесть?

— Я не голодна, — отказалась Патриция, снова укладываясь на койке. — Мне страшно, я устала, и мне снятся дурные сны.

Франт смотрел на нее немигающим взглядом больших коричневых глаз. Он протянул руку, вытянул четыре гибких пальца и снова сжал их.

— Пожалуйста, — сказал он голосом, похожим на плохо настроенный орган. — Я не могу помочь вам.

— Франт всегда хочет помочь, — объяснил Ольми. — Если он не может помочь, то испытывает боль. Боюсь, что вы сущая пытка для моего франта.

— Вашего франта? Он принадлежит вам?

— Нет, он не принадлежит мне, но на время выполнения нашей задачи мы связаны узами долга. Нечто вроде социального симбиоза. У меня с ним общие мысли, а у него со мной.

Патриция улыбнулась франту.

— Со мной все в порядке, — сказала она.

— Вы лжете, — заключил франт.

— Вы правы. — Патриция с некоторым колебанием протянула руку и коснулась руки франта. Кожа была гладкой и теплой, но не упругой. Она отдернула пальцы. — Я не боюсь вас, вас обоих, — подчеркнула она. — Вы чем-то одурманили меня?

— Нет! — ответил Ольми, энергично качая головой. — Мы не имеем права на какое-либо вмешательство.

— Это так странно. Я не воспринимаю все происходящее как реальность, но не боюсь.

— Наверное, это хорошо, — заботливо сказал франт. — Пока вы не проснетесь, мы для вас лишь сон.

После этого обмена репликами они не разговаривали много часов. Патриция лежала лицом к окну, отмечая, что вид коридора снова изменился. Теперь он был покрыт линиями, напоминающими тесно расположенные автострады. Когда они двигались по спирали вокруг плазменной трубки, совершая один оборот за пятнадцать-двадцать минут, она видела, что вся поверхность коридора покрыта непонятно что означавшими изображениями. Казалось, там не было ничего движущегося, но с расстояния больше чем в двадцать километров она не могла утверждать это с уверенностью.

Движение летательного аппарата по спирали гипнотизировало. Вздрогнув, Патриция поняла, что уже несколько минут бессознательно разглядывает новое явление. По линиям на поверхности коридора теперь ползли огоньки. Вдоль обочин «автострад» тянулись линии красных и ярко-белых бусинок. Над ними описывали дуги лучи, освещая края низко летящих дисков. Кольцеобразные заслоны высотой, по крайней мере, в два или три километра прерывали поток движения через равные интервалы, примерно, в десять километров.

— Мы приближаемся к Аксису, — сказал Ольми.

— Что это? — спросила Патриция, показывая вниз.

— Движение между внутренними воротами.

— Что такое ворота?

— Вы назвали их колодцами, когда обнаружили первый и второй пояса. Они ведут к пространствам за пределами Пути… коридора.

Патриция нахмурилась.

— Люди перемещаются между колодцами, входят и выходят из коридора?

— Да, — подтвердил Ольми. — Аксис регулирует транспортный поток на протяжении миллиарда километров.

— Но колодцы… ворота… Они, видимо, не могут открываться в нашу Вселенную, по крайней мере, не сейчас?

— Не могут, — согласился Ольми. — Теперь, пожалуйста, воздержитесь от вопросов, пока мы не прибудем на место. Слишком большое количество информации может понизить степень вашей чистоты.

— Извините, — сказала Патриция с неискренним раскаянием.

— Однако это вы не должны пропустить. — Пожалуйста, посмотрите прямо вперед, на стену над вашей койкой.

Она уставилась на гладкую белую поверхность. Ольми издал несколько быстрых щелкающих звуков; поверхность заволновалась, словно потревоженная вода в пруду. Волны разбежались в стороны, образуя широкий прямоугольник, и затвердели. Прямоугольник почернел, потом заполнился разноцветной рябью. Рябь притягивала внимание, и прямоугольная рамка расплылась, ускользая от ее взгляда.

Казалось, она летит по коридору в одиночестве. Вокруг нее совершали свой сложный путь сверкающие пульсирующие пятна света. Впереди, от одного края плазменной трубки до другого, простирался темный круг. Перерезанная этим кругом трубка меняла цвет с белого на океаническую голубизну.

— За этим барьером находится Аксис, — произнес голос Ольми. — Скоро мы получим разрешение и пройдем к нему.

Она повернула голову, и иллюзия рассеялась.

— Нет, нет, пожалуйста, — сказал Ольми. — Продолжайте наблюдать.

Его тон и выражение лица были почти по-мальчишески нетерпеливыми и гордыми. Патриция снова повернулась к светящемуся прямоугольнику.

Барьер заполнил все поле ее зрения. Он был мрачного серо-коричневого цвета, простреливаемый пульсирующими красными точками. Там, где его пересекала сингулярность, барьер светился, словно расплавленная лава.

Послышались голоса, произносившие слова, которые она не понимала, а Ольми подобным же образом отвечал.

— Нас признали, — объяснил он. — Продолжайте смотреть.

Прямо впереди часть барьера вздулась пузырем и распалась на множество красных вспышек. Они прошли насквозь.

Первым ее впечатлением было, что они внезапно оказались под водой. Плазменная трубка раздулась во все стороны, расширившись на несколько километров и сверкая океанской голубизной, которую Патриция видела вокруг круглого барьера. Поверхность коридора все еще виднелась, но стала менее различимой, и ее заливал новый цвет плазмы.

Прямо впереди на бледной нити сингулярности друг за другом висели два больших куба. На каждой поверхности была широкая горизонтальная трещина; передняя грань первого куба встречала сингулярность большим полусферическим углублением, размеченным светящимися спицами. В центре углубления была красная дыра, куда и уходила сингулярность.

За кубами находился более широкий цилиндр, вращавшийся вокруг своей оси — линии сингулярности. Его внешняя поверхность вспыхивала тысячами огней; на стороне, обращенной вперед, светилось пять радиусов.

Следом за цилиндром, располагались три искривленные лопасти длиной около десяти километров. Лопасти, казалось, касались плазменной трубки или поддерживали ее, заставляя освещать бело-голубым пламенем внешнюю грань каждой лопасти. Все остальное, находящееся за цилиндром, было скрыто от взгляда.

— Мы дома, — сказал позади нее Ольми. Патриция повернулась и, заморгав, посмотрела на него. — Первые сегменты — навигационный модуль и энергостанция — полностью автоматические. Вращающийся цилиндр — это Аксис Надер. Дальше находятся Центральный Город, Аксис Торо и Аксис Евклид, хотя отсюда их и не видно.

— Куда мы направляемся?

— Мы совершим посадку в Аксис Надере.

— Насколько велик город?

— Вы имеете в виду размеры или население?

— Полагаю, и то и другое.

— Он тянется на сорок километров вдоль Пути, и его население составляет около девяноста миллионов — двадцать миллионов материальных, воплощенных, и семьдесят миллионов хранятся в Памяти Города.

— О.

Патриция снова повернулась к экрану и молча смотрела, как корабль движется вперед мимо сдвоенных кубов и вращающегося цилиндра.

— Полагаю, в ваше время вы назвали бы Аксис некрополем, городом мертвых, — продолжал Ольми. — Но для нас различие не столь существенно. Я, например, умирал дважды, выполняя свой долг перед Нексусом.

— Вас оживили? — спросила Патриция.

— Меня снова сделали.

Она не отвернулась от экрана, несмотря на то, что по спине побежали мурашки.

Премьер-министр посоветовал Ольми немедленно доложить серу Олиганду Толлеру о своем прибытии. Толлер, адвокат Тееса ван Хамфьюиса, президента Нексуса Гексамона, был радикальным гешелем, который предпочел полностью сохранить человеческую внешность. То, что его внешность не имела ничего общего с полученной при рождении — она была адаптирована для максимального проявления руководящих качеств, — не смягчило его необычного консерватизма. Более радикальные гешели, включая президента, выбрали для себя облик неоморфов, расходящийся с естественными человеческими формами.

То, что собирался сообщить Ольми, по мнению премьер-министра, должно было представлять выдающийся интерес для президента. Сам президент находился вне пределов досягаемости на долгосрочном совещании, посвященном проблеме остановки джартов; Толлер был чем-то вроде его неофициального заместителя.

Это не устраивало надеритов и даже членов группировки ван Хамфьюиса. С Толлером нелегко было иметь дело. Ольми однажды уже встречался с адвокатом, и тот ему не понравился, хотя Ольми проникся искренним уважением к его возможностям.

Кабинет Толлера находился в одном из лучших секторов Центрального Города, в нескольких минутах езды и всего в нескольких секундах спуска по шахте от Палат Нексуса, находившихся в самом ядре города. Ольми успел отдать распоряжение относительно квартиры для Патриции, но прежде чем он смог переговорить с собственным адвокатом, ему пришлось отправиться в кабинет Толлера.

Толлер обставил небольшое прямоугольное пространство в наиболее простом и приемлемом гешельском стиле. Обстановка была скромной. Основную ее тему составляли платина и сталь, и выглядела она жестко и неподатливо.

Адвокат президента не обрадовался новостям, принесенным Ольми.

— Премьер-министр не подозревал этого, когда посылал вас? — изобразил Толлер.

Символы, вспыхивающие между двумя мужчинами, исходили из ожерелий-пикторов на их шеях — устройствах, которые генерировали и отображали графоречь, развившуюся в течение веков на Пушинке и в Аксисе.

— Его информация была очень расплывчатой, — ответил Ольми. — Все, что он знал — внутри Пушинки вновь кто-то появился.

Толлер изобразил неприятную картину гнезда, кишащего змееподобными тварями.

— Это сверхважные новости, сер Ольми. Если бы они исходили от кого-то другого, я с трудом поверил бы… Но вы привезли с собой одного из них, так?

— Ее зовут Патриция Луиза Васкес.

— Настоящий… предок?

Ольми кивнул.

— Зачем вы привезли ее? Как доказательство?

— Я не мог ее оставить; она была близка к тому, чтобы разобраться, как модифицировать автоматику шестой камеры.

Толлер приподнял брови и изобразил четыре оранжевых круга, означавших удивление.

— Кто эта женщина?

— Молодой математик, которую ее начальники очень высоко ценят.

— И вы больше ничего не сделали, чтобы как-то поправить ситуацию, которую обнаружили на Пушинке?

— Ситуация там крайне нестабильна; в течение какого-то времени у них не будет возможности организоваться, и я думаю, что лучше всего посоветоваться с президентом и Нексусом.

— Я проинформирую президента, но имейте в виду, что здесь у нас хватает и своих проблем. Это совещание… оно должно определить весь дальнейший курс Аксиса. Кроме того, наблюдаются определенные волнения и спекуляции среди надеритов — особенно со стороны фракции Корженовского. Если они узнают об этом… — Гнездо змееподобных тварей окружило злобное оранжево-красное сияние. — Изолируйте эту женщину и передайте полученную информацию лишь вашему непосредственному начальству.

— Она изолирована, и, конечно, я выполню свои обязанности так, как мне было поручено, — заявил Ольми. — Однако придется назначить ей адвоката.

— Мы должны по возможности избежать этого. — Толлер смотрел на него с явным подозрением и беспокойством.

— Это закон. Всем негражданам, находящимся в городе без определенного законного статуса, немедленно должен быть назначен адвокат.

— Вам вовсе незачем цитировать мне законы города, — парировал Толлер. — Я найду адвоката и назначу…

— Я его уже назначил, — перебил его Ольми.

На лице Толлера появилось выражение глубокого неудовольствия.

— Кто это?

— Сер Сули Рам Кикура.

— Я с ней не знаком. — К моменту, когда он закончил фразу, у в руках Толлера были все данные о Кикуре, готовые к изображению и интерпретации. Он быстро просканировал их, пользуясь имплантом, и не нашел ничего, что можно было бы подвергнуть критике. — Кажется, она подойдет. Она должна будет поклясться хранить секреты Гексамона.

— Она уже имеет соответствующее разрешение.

— Мы сидим на вершине политического вулкана, — сказал Толлер. — Все, что вы сделали — привезли сюда небольшой запал для бомбы, подложенной под Аксис. Конечно же, во имя долга.

— Вы проинформируете президента? — спросил Ольми, изобразив прямоугольник — просьбу вернуться к работе.

— Как только будет возможно, — ответил Толлер. — Естественно, вы должны подготовить для нас полный отчет.

— Он готов. — Могу передать его прямо сейчас.

Толлер кивнул, и Ольми прикоснулся к ожерелью. Высокоскоростная передача заняла менее трех секунд. Толлер коснулся своего ожерелья, подтверждая прием.

Сули Рам Кикура жила на внешних уровнях Центрального Города в одном из трех миллионов плотно состыкованных модулей, предназначенных для одиноких молодых воплощенных, занимающих среднее положение в обществе. Ее комнаты были меньше, чем казались; реальность пространства была для нее не так важна, как для Ольми, имевшего более примитивную и большую квартиру в Аксис Надере. В числе привлекательных черт Ольми она отмечала его возраст и склонности, отличавшиеся от ее собственных, а также обыкновение каждый раз находить для нее какую-то интересную работу.

— Это самое удивительное из того, с чем мне приходилось иметь дело, — изобразила Сули Рам Кикура, обращаясь к Ольми.

— Я не мог и подумать о ком-либо более способном, — ответил он.

Они плавали лицом к лицу в мягком свете центрального пространства ее квартиры, окруженные сферами, на которых отображались различные интересные и успокаивающие структуры. Они только что занимались любовью — так, как делали это почти всегда, — не пользуясь ничем более сложным, чем силовое поле.

Ольми жестом показал на сферы и поморщился.

— Упростить? — спросила Рам Кикура.

— Да, пожалуйста.

Она притушила свет на всем, кроме них самих, и убрала сферы из интерьера.

Впервые они встретились, когда Ольми выяснял, как получить разрешение на зачатие ребенка. Больше всего его интересовал контакт между ним и неизвестным партнером. Это было тридцать лет назад, когда Рам Кикура лишь начинала практиковать. Она все ему объяснила. Для воплощенного гомоморфа с его положением получить разрешение было достаточно легко. Но он не пошел дальше формального запроса. Она пришла к выводу, что Ольми больше привлекала теория, чем практика.

Одно повлекло за собой другое. Она стала преследовать Ольми — с некоторым изяществом и большой настойчивостью, а он молча согласился с этим, позволив соблазнить себя в укромном уголке лишенного силы тяжести Центрального Парка.

Работа часто заставляла Ольми проводить годы вдалеке от дома, и их отношения многим сторонним наблюдателям казались чем-то временым, преходящим. Действительно, у нее появлялись связи и с другими, но ни одна из них не была постоянной, даже если учесть, что не было принято иметь с кем-то отношения дольше десяти лет.

Каждый раз, когда Ольми возвращался, ей каким-то образом удавалось освобождаться от обязательств. Они никогда не оказывали давления друг на друга. То, что существовало между ними, характеризовалось смягченным, но очень важным для них ощущением комфорта и высокой степенью взаимного интереса. Каждый испытывал истинное наслаждение от рассказов другого о работе и думал о том, куда забросят их будущие дела. В конце концов, оба они были воплощенными и имели хорошую работу; это положение давало им значительные привилегии. Из девяноста миллионов граждан Аксиса, воплощенных или находящихся в Памяти Города, лишь для пятнадцати миллионов имелась работа, и лишь три из них работали больше одной десятой своей жизни.

— Кажется, ты уже радуешься задаче, — заметил Ольми.

— Такова моя извращенная натура. Это самое странное дело из всех, с какими приходилось сталкиваться… Несомненно, это очень важно.

— Возможно, это потрясающе важно, — сказал он притворно замогильным голосом.

— Больше не изображаем?

— Нет, давай подумаем и спокойно все обсудим.

— Прекрасно. — Ты хочешь, чтобы я была ее адвокатом. Как ты думаешь, насколько она нуждается в защите?

— Можешь себе представить, — ответил Ольми. — она чиста и невинна. Она нуждается в социальной и психологической поддержке. Когда прояснится ее статус — что, как я думаю, неизбежно, чего бы там ни хотели президент и премьер-министр, — это будет сенсация.

— Ты так спокойно к этому относишься. — Рам Кикура приказала принести вино, и три управляемых статическим полем жидких сферы вплыли в освещенное пространство вокруг них. Она протянула Ольми соломинку, и они сделали по глотку. — Ты видел Землю?

Он кивнул.

— Я спустился в скважину вместе с франтом на второй день пребывания на Пушинке. Не думаю, что изображения убедили бы меня так же, как то, что я видел своими глазами.

— Старомодный Ольми, — улыбнулась Рам Кикура. — Боюсь, я поступила бы так же. И ты видел Гибель?

— Да, — сказал он, глядя в темноту, и потер двумя пальцами черный пушок, разделявший три пряди его волос. — Сначала, правда, изображение — в скважине шел бой, и я не мог туда попасть. Но когда сражение кончилось, я вылетел на корабле наружу и все увидел.

Рам Кикура коснулась его руки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Тебе когда-нибудь хотелось плакать?

Она заботливо посмотрела на Ольми, пытаясь определить, насколько серьезно он говорит.

— Нет, — сказала она.

— А мне хотелось. И с тех пор хотелось много раз — при одной мысли об этом. На обратном пути я пытался избавиться от нее с помощью нескольких сеансов тальзита. Но тальзит не может излечить всего. Я ощущаю наши истоки… Истерзанный, грязный, мертвый и умирающий мир.

Он рассказал ей о горе Патриции. Рам Кикура с отвращением отвернулась.

— Мы не можем облегчить душу, как она, — вздохнул Ольми. — У нас нет такой способности, и, возможно, мы утратили еще кое-что.

— Горе непродуктивно. Это неспособность воспринять изменение статуса.

— Есть ортодоксальные надериты, которые до сих пор могут испытывать его. Они считают горе благородным чувством. Иногда я завидую им.

— Ты был зачат и рожден органически и когда-то обладал такой способностью. Ты знал, на что она похожа, так почему же отказался от нее?

— Чтобы приспособиться.

— Ты предпочел приспособиться?

— Да — руководствуясь высшими мотивами.

Рам Кикура пожала плечами.

— Знаешь, наша гостья сочтет нас всех очень странными.

— Это ее право.

Глава 35

Буря началась с серии быстрых колебаний воздуха; над первой камерой навис толстый рваный слой облаков. Западные ученые, работавшие у нулевой дороги, делали быстрые замеры, прежде чем вернуться в грузовики. Грязь и песок взмывали вверх огромными смерчами, которые, в свою очередь, разворачивались и уступали дорогу плотным завесам пыли. Пылевые облака вздымались и перекатывались от купола к куполу, словно волны. Видеокамеры в скважине зарегистрировали это явление, но ничто не было в состоянии управлять им. В конце концов, в этой части Камня не было постоянного населени, и, возможно, управление погодой не считалось здесь необходимым.

За годы, проведенные исследователями на Камне, еще никогда не случалось природных явлений подобной жестокости и силы. Пылевые облака покрывали долину и медленно собирались в густой, непрозрачный слой толщиной в несколько километров. Водяные облака над ними становились все темнее и темнее.

К 17.00, через шесть часов после первых порывов ветра, сквозь пыль начали проникать капли дождя, превращаясь при этом большие сгустки грязи. Люди сбились в кучу в научных комплексах, встревоженные и испуганные.

Хоффман наблюдала за непогодой сквозь забрызганное грязью окно, покусывая косточки пальцев и подняв брови. Она была рада тому, что света плазменной трубки почти не видно. Это напоминало ночь больше, чем что-либо на Камне, и она чувствовала себя сонной и довольной.

Через всю камеру пролетела молния, и инженеры вместе с морскими пехотинцами под дождем и ветром начали устанавливать на зданиях громоотводы.

В бунгало русского командования в центре второго комплекса — на бурю и темноту никто не обращал внимания. Спор о политической и командной структуре затянулся допоздна; особенно страстно отстаивали свою точку зрения Белозерский и Языков, Велигорский же оставался на заднем плане.

Мирский настаивал на военной субординации и отказывался каким-то образом уменьшать свою власть или делить ее с (он подчеркнул это) младшими офицерами.

Белозерский предложил настоящую советскую структуру — с ЦК партии, возглавляемым Генеральным секретарем (на эту роль он предложил Велигорского) и Верховным Советом.

Накануне Мирский и Погодин — старший офицер первой камеры — наблюдали за началом строительства русского комплекса в четвертой камере; было получено разрешение на вырубку густых зарослей. Инструменты были высшего класса. Здесь все было высшего класса.

Переговоры о второй камере очень накалились, когда археологи НАТО стали протестовать против возможного осквернения того, что они считали своей епархией. Мирский бесцеремонно напомнил Хоффман, что Картошка больше не памятник, а убежище.

Это измотало его. Он был утомлен долгими бдениями в библиотеке третьей камеры — часто вместо сна, — а теперь еще это.

— Прежде всего надо разместить людей, а потом уже принимать решение о политической структуре, — настаивал Мирский. — Все, что у нас есть — временные палатки и этот комплекс, а Хоффман…

— Сука, — сухо прокомментировал Белозерский. — Она еще хуже, чем этот дурак Лэньер.

Велигорский коснулся плеча Белозерского, и тот покорно сел. Верховенство Велигорского среди политработников не удивляло генерала, но и не радовало. Мирский был уверен, что с Белозерским можно договориться, но в хитром, сдержанном и авторитетном голосе Велигорского слышался неприятный вызов.

Мог ли он каким-то образом обратить таланты Велигорского и Языкова себе на пользу?

Мирский чувствовал, как помогает ему новое образование. Или, может быть, более точно — его просвещение. Раньше он никогда бы не решился взяться за изучение столь гигантского и разнообразного источника информации. Доступ в советские библиотеки — военные и прочие — всегда был строго ограничен, и книги были доступны лишь тем, кто мог доказать, что они ему действительно необходимы. Обычное любопытство не приветствовалось.

Генерал не был уверен даже в знании географии родной страны. История была предметом, к которому он никогда не испытывал особого интереса, за исключением истории космонавтики; то, что он узнал в библиотеке третьей камеры, полностью перевернуло все его прежние представления.

Он ничего не говорил об этом своим коллегам. Наоборот он постарался скрыть тот факт, что говорит теперь по-английски, по-немецки и по-французски и работает над японским и китайским.

— С другой стороны, — сказал Белозерский, поглядывая на Велигорского, — политические соображения всегда стоят превыше всего. Мы не должны отказываться ни от революции, ни от ее идеалов; мы — последняя цитадель…

— Да, да, — раздраженно проговорил Мирский. — Сейчас мы все устали. Давайте отдохнем и продолжим завтра. — Он оглянулся на Гарабедяна, Плетнева и Сергея Притыкина, старшего инженера научной команды. — Майор Гарабедян, не могли бы вы проводить товарищей к их палаткам и убедиться, что наши границы в безопасности?

— Мы должны обсудить больше, чем позволяет время, — возразил Велигорский.

Мирский пристально посмотрел на него и улыбнулся.

— Верно, — сказал он. — Но уставшие люди сердятся, и у них появляются дурные мысли.

— Есть и другие… вещи, которые приводят к слабости и дурным мыслям, — намекнул Велигорский.

— Действительно, — поддержал его Белозерский.

— Завтра, товарищи, — настоял Мирский, игнорируя колкость. — Нам нужно отдохнуть пере встречей с Хоффман и продолжением переговоров.

Они вышли, оставив с Мирским Притыкина и Плетнева. Старший инженер и бывший командир дивизиона сели за импровизированный стол и ждали, пока Мирский потирал глаза и переносицу.

— Вы понимаете, что случится, если Велигорский и его марионетки возьмут власть в свои руки? — спросил генерал-лейтенант.

— Их нельзя назвать разумными людьми, — сказал Притыкин.

— Я все же считаю, что около трети солдат искренне поддерживают их, и еще одна треть не поддерживает никого — это, в основном, недовольные. Я командир, так что недовольные меня не любят. Если бы речь шла только о Белозерском, я бы не беспокоился — недовольные ненавидят политработников еще больше. Но у Велигорского бархатный язык. Белозерский бьет наотмашь, Велигорский гладит. Он сможет управлять опасным большинством.

— Что же нам делать, товарищ генерал? — спросил Плетнев.

— Я хочу, чтобы каждого из вас охраняло пять человек, отобранных Гарабедяном или мной. И мне нужны четыре отделения, вооруженных АКВ, вокруг этого бунгало. Притыкин, я хочу, чтобы научная команда с завтрашнего дня не покидала четвертую камеру. Велигорский не доверяет интеллектуалам и может расправиться с вами, если ситуация станет критической.

Они ушли, и Мирский остался один. Он вздохнул, желая чего-нибудь, что могло бы отвлечь его на остаток вечера — бутылку водки, женщину…

Или еще несколько часов в библиотеке.

Никогда в жизни он не чувствовал себя более осведомленным и полным надежды, чем сейчас — даже в окружении невежественных и вероломных людей.

Глава 36

Трубоход шел на автопилоте, и все четверо отдыхали в кабине.

Хайнеман ограничил скорость до девяти километров в секунду. Что-то в конструкции трубохода вызывало при превышении этого предела жестокую тряску.

Лэньер лежал без сна, пристегнувшись к откинутому креслу и глядя на мягкий оранжевый свет над головой. Через проход от него ровно дышал Хайнеман; женщины спали за занавеской, которую Кэрролсон натянула поперек кабины. Ленора слегка храпела. Карен не издавала ни звука.

Страсть редко овладевала Лэньером: обладая вполне нормальным половым инстинктом, он всегда был в состоянии его игнорировать или контролировать в неподходящих ситуациях. Двухлетнюю холостяцкую жизнь на Камне он переносил, возможно, легче, чем другие, и, тем не менее, никогда в жизни не испытывал он большего желания, чем в этой мирной обстановке.

Несмотря на очевидные преимущества, Гарри всегда испытывал некоторый стыд из-за отсутствия мужских страданий, словно это делало его чем-то вроде холодной рыбы. Теперь же страсть полностью овладела им. Он изо всех сил пытался удержаться от того, чтобы пробраться за занавеску и обнять Фарли. Все это было одновременно забавным и мучительным. Он чувствовал себя, словно подросток, потный от желания и неуверенности в том, как следует поступить.

Психиатры в его голове работали не покладая рук. «Смерть, — говорил фрейдист, — лишь усиливает нашу тягу к воспроизводству…»

Он лежал без сна, не в состоянии четко мыслить и не решаясь на мастурбацию. Сама мысль о ней выглядела смехотворной. Он не занимался этим уже больше года и никогда не делал этого кроме как в полном одиночестве.

Случалось ли такое с другими? Хайнеман наверняка никогда в этом не признается. Собственно, Лэньер ни разу не слышал от Хайнемана каких-либо сексуальных откровений за исключением отдельных и весьма своеобразных шуток.

Чувствовала ли себя так же Фарли?

Лишь для проверки он потянулся к тонкому одеялу, которым был укрыт и заставил себя убрать Руку. Безумие.

Наконец, после того как прошла вечность, он заснул.

На отметке в сто тысяч километров радар АВВП сообщил о массивном препятствии, расположенном впереди. Хайнеман поискал в компьютере какую-либо информацию о столь отдаленном отрезке коридора, но ничего не нашел.

— Похоже, физики просто выстрелили радарным лучом вдоль сингулярности, — проворчал он. — А то, что сейчас перед нами — это круглая стена с дырой в середине.

Стена перекрывала проход на высоту в двадцать один километр, оставляя в середине отверстие диаметром около восьми километров. Плазменная трубка и сингулярность не прерывались.

— Давайте пройдем сквозь нее и посмотрим, что с другой стороны, — предложил Лэньер. — Затем решим, где будем спускаться.

На скорости примерно, шесть тысяч километров в час, Хайнеман двинул трубоход вдоль сингулярности. Стена была грязно-бронзового цвета, гладкая и лишенная каких-либо особенностей. Когда они приблизились к отверстию, Ленора Кэрролсон с некоторым трудом направила телескоп на внешнюю поверхность стены.

— Она толщиной всего в метр, — сообщила она. — Судя по цвету, я полагаю, она сделана из того же вещества, что колодцы и коридор.

— То есть из ничего, — прокомментировала Фарли. — Из пространственных строительных блоков Патриции.

Хайнеман уменьшил скорость до нескольких сотен километров в час, и они проскользнули в отверстие. С противоположной стороны коридор был кристально чистым, не искаженным атмосферой. Поверхность выглядела как хаотическая смесь стокилометровых канав, черных отметин и широких полос бронзового цвета. Приборы подтвердили их подозрения.

— Здесь нет атмосферы, — сказала Фарли. — Стена играет роль клапана.

Хайнеман начал тормозить, пока они не остановились в двух тысячах километров от стены, сжавшейся теперь до размеров крохотного пятнышка в безжалостной перспективе коридора.

— Что дальше? — спросил он.

— Мы вернемся немного назад и разыщем кольцо колодцев, — сказал Лэньер, — как и планировали, а затем отправимся дальше. И не будем терять времени. Исследования сейчас, собственно, играют второстепенную роль.

— Да, сэр, — Хайнеман развернул АВВП на трубоходе, направив его в противоположную сторону. — Держитесь, едем обратно.

В четырехстах километрах к югу от стены они обнаружили кольцо колодцев и сбавили скорость, чтобы подготовить АВВП к посадке. Все свободные предметы были закреплены, пока Хайнеман отстыковывал самолет от трубохода. Легкий толчок позиционных двигателей плавно отвел их от сингулярности. Хайнеман направил самолет носом вниз.

В отличие от камер астероида, где требовалось некоторое усилие, чтобы отойти от оси, АВВП начал медленно, с постепенным ускорением, опускаться, отталкиваемый сингулярностью — или притягиваемый поверхностью, — в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Опустившись на четыре километра, Хайнеман трижды на короткое время включил реактивный двигатель и направил нос самолета на север.

— Я не стал бы так садиться в камере, — прокомментировал он, — но для коридора это наилучшая тактика. Здесь нет необходимсти входить в атмосферу по спирали, а посему будем соскальзывать. Гарри, возьми штурвал и постарайся почувствовать, что я делаю.

Лэньер схватился за штурвал, чувствуя движения Хайнемана, пока тот поднимал нос самолета вверх. Серия резких толчков возвестила о столкновении с атмосферой; за стенами кабины слышался жалобный вой, становящийся все гуще и громче. Хайнеман выпустил закрылки, чтобы уменьшить скорость, и мягко наклонил АВВП вправо, опустив нос и выдвинув двигатели из гондол. Мягкий приятный рык сдвоенных реактивных двигателей заставил его улыбнуться, как мальчишку.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — теперь у нас самый настоящий самолет. Гарри, хочешь его посадить?

— С удовольствием. — Пассажиров просят пристегнуть ремни.

— Есть, — сказала Кэрролсон.

— Мне понравилось. Давайте потом повторим, — крикнула сзади Фарли.

— Местность выглядит достаточно гладкой, но мы пролетим над ней и решим, совершить нам обычную посадку или вертикальную.

Лэньер описал вираж вокруг колодца, затем, притормаживая пролетел над куполом на высоте пятидесяти метров. Хайнеман внимательно ссмотривал поверхность в поисках подходящего места для посадки и просигналил поднятым вверх большим пальцем.

— Короткая посадка; впереди гладкий песок.

Лэньер посадил АВВП мягко и легко, направив его носом к впадине и куполу колодца. Затем он уменьшил тягу двигателей и подъехал, покачивая носом, к краю впадины, разворачивая самолет, пока тот не встал по касательной к внешней окружности колодца. Рев двигателей мгновенно смолк.

— Браво, — сказал Хайнеман.

— Господи, это было здорово, — восхитился Лэньер. — Я не летал уже шесть лет… и никогда не летал таким образом. Боже мой, ты смотришь на землю и тебе все время кажется, что ты вот-вот врежешься в нее.

— Если вы, авиаторы, подадите нам руку, — прервала его Ленора Кэрролсон, — мы сможем сделать нашу работу быстрее.

Кэрролсон фотографировала, а Карен Фарли снимала показания приборов, пока они шли вдоль края впадины. Колодец был открыт — это было очевидно даже на расстоянии. В десяти или одиннадцати метрах от плавающего купола находилась платформа, на которой покоились две сферы, разукрашенные неправильными красно-черными клетками, три метра в диаметре каждая.

Они спустились по склону впадины и осмотрели платформу. Хайнеман поднялся по лесенке, укрепленной с одной стороны платформы, и прошел по помосту, проходившему над клетчатыми сферами.

— Скафандры, — сообщил он. — В том числе, жесткие.

— Здесь есть надпись, — воскликнула Фарли.

Она показала на бронзового цвета табличку, установленную на пьедестале возле устья колодца. Алфавит был похож на латинский, с четко выделявшимися A, G и E, но никто не смог расшифровать слова.

— Это не греческий и не кириллица, — сообщила Ленора. — Вероятно, это язык камнежителей. Какой-то новый язык. — Она сфотографировала табличку со всех сторон.

— Я не встречал ничего подобного в библиотеках, — сказал Лэньер. Отойдя, он почувствовал внезапное напоминающее патоку сопротивление вокруг края колодца.

— ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, — прозвучал из пустоты глубокий угрожающий мужской голос. — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ для говорящих на английском языке двадцатого века. Не пытайтесь войти в какие-либо ворота в этом районе без соответствующих средств защиты. За воротами преобладают условия высокой гравитации и едкой атмосферы. Для вашей защиты предусмотрены скафандры. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Кэрролсон прикоснулась к табличке и свистнула.

— Смотрите, — сказала она. Буквы превратились в английские и повторяли то, что произнес вслух голос. — Вот это обслуживание!

Хайнеман провел руками по поверхности одной из сфер и обнаружил в черном квадрате углубление. Он осторожно нажал на него — ничего не случилось.

— Извините, — сказала Фарли, не обращаясь ни к кому конкретно. Лэньер повернулся к ней; она смущенно улыбнулась и подняла руку, а затем обратилась к куполу. — Извините, но если мы захотим войти в колодец — в ворота, — как воспользоваться скафандрами… патоскапами…

— Батискафами, — поправила ее Ленора.

— Да… как ими пользоваться, чем бы они ни были?

— Устройства отвечают на команды голосом и могут быть приспособлены к вашему языку. У вас есть соответствующее разрешение на посещение ворот?

— Какого рода разрешение? — поинтересовалась Карен.

— Разрешение от Нексуса. Все ворота контролируются Нексусом. Пожалуйста, предъявите разрешение в течение тридцати секунд, или этот пояс будет заблокирован.

Они молча смотрели друг на друга, пока шло время.

— Разрешения нет, — бесстрастно констатировал голос. — С этого момента ворота закрыты, пока обслуживающий персонал не исследует их и не исправит положение.

Лэньер отошел от невидимого барьера. Двадцатиметровое отверстие в центре бесшумно закрылось, образовав бронзовую выпуклость. Хайнеман взвизгнул на помосте и спрыгнул в тот самый момент, когда сферы медленно погрузились во впадину, исчезнув без следа.

Фарли выругалась на мелодичном китайском.

— Ну ладно, — вздохнув, сказала Кэрролсон. — Так или иначе, на экскурсию у нас все равно не было времени.

Пейзаж вокруг состоял из плоского покрытого песком пространства без каких-либо признаков жизни. Воздух был сухим, и вскоре в горле у всех пересохло; с некоторым облегчением они поднялись на борт АВВП, закрыли люк и приготовились к возвращению на трубоход.

— Забавно, — сказал Хайнеман. — Он просто очарователен.

Он поднял АВВП с земли и увеличил скорость, наклонив вперед двигательные гондолы. Самолет плавно поднимался, пока не оказался в верхних слоях атмосферы, в километре от плазменной трубки.

— Абракадабра, — скомандовал Хайнеман, убирая крылья и включая хвостовой двигатель.

Резко рванув вперед, они пробили атмосферный барьер и плазменную трубку и вошли в вакуум вокруг сингулярности. Направляя АВВП легкими толчками позиционных двигателей, Хайнеман подвел его к трубоходу и с помощью компьютеров самолета завершил стыковку.

— Он великолепен, не правда ли? — с энтузиазмом сказал он, потом тряхнул головой и шумно выдохнул:

— Уфф!

Глава 37

— В ближайшее время договора о разоружении мы от них не добьемся, — констатировал Герхардт, спускаясь впереди Джудит Хоффман к комплексу четвертой камеры. — Сейчас они больше боятся друг друга, чем нас, и никто не собирается добровольно расставаться с оружием, пока ситуация не прояснится.

— Кто, по-вашему, встанет у них во главе?

Герхардт пожал плечами.

— Кто их знает, этих сукиных сынов. Хотелось бы надеяться, что Мирский.

— Он бывал в библиотеке третьей камеры чаще, чем любой из нас, — сказала Хоффман.

— Ему больше нужно узнать, — объяснил Герхардт. — Русские не любят военных с гуманитарным образованием.

— Полагаю, мы должны быть уже рады прекращению огня и разделению сторон.

Герхардт открыл перед ней дверь, и Джудит вошла в кафетерий. Четыре специалиста по сельскому хозяйству — один мужчина и три женщины — ждали ее с графиками и электронными блокнотами. Она обменялась со всеми рукопожатиями и села. Герхардт получил из автомата скудный ленч и сел за соседний столик; эта тема впрямую его не касалась.

— Продовольственные программы, — начала Хоффман. — Сельское хозяйство и средства к существованию. Ладно. Покажите, что мы должны сделать.

Прошло около восемнадцати часов после совещания в бунгало. Буря успокоилась еще быстрее, чем началась; ветер внезапно прекратился, облака рассеялись. Свет плазменной трубки стал ярче, и воздух потеплел.

Белозерский приказал взводу солдат окружить бунгало и арестовать Мирского. Официальным предлогом была недостаточная преданность Мирского делу социализма; но все три замполита чувствовали слабость генерал-лейтенанта и то, что он вскоре согласится на уступки, которые Советы вряд ли могут себе позволить.

Взвод быстро окружил командный центр, направив свои АКВ на двадцать охранников. Охранники сдались без сопротивления, и Белозерский подошел к двери бунгало, чтобы арестовать Мирского. Три дородных десантника ногами распахнули дверь и выставили вперед автоматы, прячась за стеной.

— Товарищ генерал! — крикнул Белозерский срывающимся голосом. — Вы злоупотребили доверием ваших людей. Именем вновь образованного Верховного Совета, вы арестованы! — Десантники ворвались в бунгало. На койке, сонно моргая, сидел Плетнев.

— Генерала Мирского здесь нет, — хрипло сказал он. — Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Велигорский немного поспал после совещания с Мирским, потом воспользовался тем, что буря утихла, вывел три грузовика с пятьюдесятью солдатами из первой камеры и проехал на поезде, зарезервированном исключительно для русских, в четвертую камеру.

Он хотел оказаться в стороне, когда Белозерский будет арестовывать Мирского — просто на всякий случай, если что-то пойдет не так. В течение нескольких часов он наслаждался лесом четвертой камеры. Особенно радовал его вид солдат строительного батальона, валивших деревья и оттаскивающих их к воде. Истории о завоевании восточных земель и строительстве транссибирской магистрали захватывали его с детства; теперь он воочию наблюдал нечто подобное на Картошке: ряды советских поселений, связанных дорогами, расчистка полей под сельскохозяйственные угодья и строительство. В конце концов, из этого поражения может получиться нечто не столь уж плохое, подумал он — более чистое, менее коррумпированное и более жестко контролируемое социалистическое общество, которое, возможно, сумеет завладеть астероидом и вернуться на Землю, чтобы завершить дело, начатое Лениным восемьдесят лет назад.

Дела шли удивительно быстро: лишь девять дней назад они высадились, а теперь уже владеют территорией в наиболее привлекательной из семи камер Картошки. Если это не демонстрировало слабость их противников, то что же тогда?

К нему приближались три десантника. Первый держал какие-то бумаги, несомненно, для подписи.

— Полковник, — сказал первый солдат, вынимая из-под бумаг пистолет. Он направил пистолет на Велигорского и сдвинул фуражку на затылок.

— Мирский, — прошептал Велигорский, не теряя самообладания.

Два других оказались Погодиным и Притыкиным. У каждого висел на ремне через плечо АКВ. Мирский взял Велигорского за руку и ткнул пистолетом ему в бок.

— Ни слова, пожалуйста.

— Что вы делаете? — хрипло прошептал Велигорский. Мирский сильнее воткнул пистолет ему в бок.

— Спокойно. Ты крыса, которая грызет дырку в моем бунгало.

Они размеренными шагами подошли к грузовику, ждавшему на берегу озера. Погодин бесцеремонно затолкал Велигорского в кузов и набросил на него брезент, слегка стукнув магазином АКВ по утолщению, образованному головой полковника.

Мирский уселся за руль и посмотрел через темную полосу песка на солдат в лесу. Другая группа играла в лапту ветками и еловыми шишками; казалось, никого не интересовала машина и находившиеся в ней люди.

— Куда мы едем, товарищ генерал? — спросил Велигорский приглушенным брезентом голосом.

— Спокойно, — сказал Погодин и стволом АКВ снова уперся ему в бок.

Глава 38

Хаотическая и покрытая шрамами часть коридора тянулась на протяжении полумиллиона километров, лишенная воздуха и бесплодная. Планы второй высадки на поверхность были забыты; без атмосферы для этого требовалось непомерное количество топлива. Если бесплодный отрезок будет продолжаться более миллиона километров, им придется забыть о своей миссии и повернуть обратно, решил Лэньер.

— Вы думаете, дальше будет так же? — спросила Карен Фарли, садясь рядом с ним. — До бесконечности?

Лэньер покачал головой.

— Забрали же они куда-то Патрицию.

— Вы думали о колодцах? Возможно, они ушли из коридора, и мы не можем последовать за ними.

— Я думал об этом, и у меня есть предчувствие, что они не воспользовались колодцем.

— Опять стена! — объявил Хайнеман.

Они собрались в передней части кабины, Кэрролсон сидела в кресле второго пилота, а Фарли и Лэньер застряли в проходе. Лэньер как-то слишком назойливо ощущал прижатое к нему тело Карен.

Движение трубохода сквозь коридор вызывало головокружение и ассоциировалось для Лэньера с бегом по канализационной трубе. Со всех сторон мимо проносились пурпурные, коричневые и черные пятна, обнаженная грязно-бронзовая поверхность коридора. Впередсмотрящий радар постоянно подавал сигналы с полусекундными интервалами.

— Прошу занять места. Сейчас мы будем замедляться, — предупредил Хайнеман. — На этот раз разверните кресла. Радар по-прежнему направлен вперед. Замедление составит около двух десятых же…

Кэрролсон пристегнулась к креслу второго пилота, очаровательно улыбнувшись Лэньеру.

— Садитесь позади, босс, — сказала она. — Я первая заняла место.

Лэньер и Фарли пробрались мимо ящиков с оборудованием и сели рядом. Лэньер глубоко вздохнул и закрыл глаза; желание стало почти невыносимым.

— Что-то не так? — спросила Карен.

— Нет, ничего. — Он успокаивающе дотронулся до ее руки.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Неубедительная улыбка и кивок.

— Что-то не так, Гарри. Я достаточно долго знаю вас…

— Мы будем там примерно через час, — объявил Хайнеман.

— Так в чем дело? — настаивала Карен.

Лэньер глубоко вздохнул и покраснел.

— Я не могу ничего поделать, Карен. Это безумие. Я… испытываю сексуальную потребность в течение последних двадцати часов. Это не проходит.

Она посмотрела на Гарри без всякого выражения, потом ее глаза слегка расширились.

— Вы сами спросили, черт побери, — рассердился он.

— Просто так, вообще?

— Нет.

— К кому-то конкретно?

— Да.

— Кто… или я слишком много спрашиваю?

Он ткнул пальцем в Карен, трясясь от сдавленного смеха и покраснев, как рак.

— Это так забавно?

— Н… нет, — Лэньер наконец справился с собой. — Это безумие.

— Вы никогда не интересовались мной раньше?

— Нет… Вы, конечно, привлекательны, но…

— Тогда заткнитесь.

Замедление уже началось. Карен отстегнула ремни и медленно поплыла к кабине, хватаясь за ручки кресел и багажные сетки под потолком.

— Подождите, — Лэньер попытался удержать ее. Он оглянулся, изо всех сил вывернув шею. — Карен!

Фарли висела в проходе, ведущем в кабину.

— Разбудите нас, когда мы будем у стены, — многозначительно сказала она, задвигая перегородку решительным поворотом рычага. Затем добралась обратно и оперлась коленом о его кресло.

— Простите… — начал Лэньер.

— Ничего особенного. Фарли потянула за замок молнии своего комбинезона и расстегнула ее, открыв футболку с китайским иероглифом на груди, обозначавшим «Кит» — китайское название Камня. Затем быстро сбросила комбинезон и сняла белые шелковые трусики. Лэньер потрясенно смотрел на нее.

— Могли бы сказать и раньше, — укоризненно сказала она. — Все, что мешает вам здраво рассуждать, вредит нашей миссии.

Стянув через голову футболку, она запихнула одежду в карман на спинке сиденья.

Лэньер снял комбинезон, нервно поглядывая в сторону кабины. Карен устроилась на двух соседних сиденьях; замедление трубохода создавало некоторое, хотя и искаженное, чувство направления.

— Вы никогда не включали себя в общественный список, — заметила она, беря Гарри за руку и привлекая к себе. — Уверена, что не из-за излишней застенчивости.

Лэньер с отчаянно бьющимся сердцем дотронулся до ее груди и с нежностью провел тыльной стороной ладони по ее бедрам и животу.

— Мне никогда в жизни не был нужен, кто-то до такой степени, — признался он.

Кэрролсон поднялась по лесенке в середину салона. Фарли и Лэньер уже были одеты и сидели друг напротив друга.

— Еще десять минут, и мы на месте, — невозмутимо сообщила Ленора. Она на мгновение задержала взгляд на лице Фарли, а затем повернулась к Лэньеру: — Похоже, это такая же стена, как и предыдущая, но большей высоты и с более узким проходом — сто метров — вокруг сингулярности. Мы должны сделать те же тесты, что и раньше.

— Согласна, — сказала Фарли.

— Гарри… — начала Кэрролсон, пристально глядя на него.

— Что?

— Нет, ничего.

Она спустилась по лесенке и вернулась в кабину.

— Господи, мне стыдно, — пробормотал Лэньер.

— Почему? Потому что вы человек?

— У меня есть обязательства.

— На Камне нет никого, у кого бы их не было, — улыбнулась она. — Но с тех пор как я здесь, было столько обманывания…

Он невольно усмехнулся.

— Обмана.

— Неважно. Только не говорите, что вы этого не замечали!

Он покачал головой.

— Нет, я действительно ничего не замечал. Начальник обо всем узнает последним.

— Только если у начальника закрыты глаза. Сомневаюсь, что Хоффман оставляет подобное безнаказанным.

— Ладно, значит, я… Я не знаю. Я не стыдлив, но, может, слегка наивен.

— Вы вовсе не наивны. Фарли похлопала его по руке. — И не беспокойтесь. Вы все еще начальник.

Глава 39

Велигорский с трудом сохранял спокойствие. Он охрип и сильно вспотел, от него плохо пахло. Мирский почти жалел полковника.

Торжественно открылся вход в библиотеку третьей камеры, и Погодин с Притыкиным поторопили пленника несколькими хорошо рассчитанными толчками своих автоматов. Мирский неторопливо шел следом.

— Так вот где вы впустую тратили свое время! — крикнул через плечо Велигорский.

— Вы никогда здесь не были? — спросил Мирский, изображая удивление. — Я все же считал вас более любопытным.

— Это бессмысленно, — заявил Велигорский. — Здесь все забито американской пропагандой. Зачем зря терять время?

Мирский громко рассмеялся — больше от злости, чем от веселья.

— Бедный вы сукин сын, — сказал он. — Те, кто построил этот космический корабль, не в большей степени американцы, чем вы и я.

Они остановились перед рядами кресел и хромированных капель.

— Если вы меня убьете, Белозерский и Языков вполне готовы продолжить дело, — сказал Велигорский.

— Я не собираюсь вас убивать. Мы нужны друг другу. Я хочу, чтобы вы сели.

Велигорский стоял, трясясь, словно продрогший пес.

— Кресло вас не съест, — успокаивал Погодин, снова подталкивая его.

— Вы не сможете промыть мне мозги! — взревел полковник.

— Нет. Но, может быть, я смогу обучить вас. Сядьте.

Велигорский медленно опустился в ближайшее кресло, со страхом глядя на каплю.

— Вы хотите заставить меня читать? Очень глупо.

Мирский обошел кресло сзади и протянул руку, чтобы открыть крышку пульта.

— Хотите научиться говорить по-английски, по-французски, по-немецки?

Велигорский не ответил.

— Нет? Тогда, может быть, немного истории? Не с американской точки зрения — с точки зрения наших потомков. Русских, переживших Гибель.

— Меня это не интересует, — сказал Велигорский; отражение его бледного мокрого лица в капле представляло собой почти целиком один большой нос.

— Это то, что американцы скрывали от нас, — пояснил Мирский. — Разве не ваш долг — познакомиться с сокровищем, за которое мы боролись? Ваше руководство не может этого сделать. Они мертвы или скоро будут мертвы. Вся Земля будет покрыта дымом в течение многих лет. Миллионы погибнут от голода или замерзнут. К концу десятилетия в живых останется менее десяти миллионов наших соотечественников.

— Вы несете чушь. — Велигорский вытер лицо рукавом.

— Наши потомки построили этот корабль, — сказал Мирский. — Это не пропаганда. Звучит фантастично, но это правда, Велигорский, и все наши ссоры друг с другом не могут скрыть ее. Мы тренировались и прилетели сюда, и сражались, и погибали, чтобы найти эту правду. Вы будете предателем, если отвернетесь от нее.

— Вы предлагаете поделиться властью? — поинтересовался Велигорский, глядя на него.

Мирский выругался себе под нос и повернулся к аппарату.

— Он будет говорить с вами по-русски, — сказал он. — Он ответит на ваши вопросы и научит вас, как им пользоваться. Теперь спрашивайте.

Велигорский широко раскрытыми глазами смотрел на плавающий перед ним библиотечный символ.

— Спрашивайте.

— С чего я должен начать?

— Начните с нашего прошлого. С того, что учили в школе.

Символ превратился в вопросительный знак.

— Расскажите мне… — Велигорский посмотрел на Мирского.

— Продолжайте. Это не больно, но это увлекает.

— Расскажите о Николае I.

— Это неинтересно, — возразил Мирский. — Слишком далекое прошлое. Попросите его рассказать о великих стратегических планах Советской Армии с 1960 по 2005 годы. — Он улыбнулся. — Вас это никогда не интересовало?

— Расскажите мне… об этом, — попросил Велигорский.

Библиотека бесшумно вела поиск и упорядочение информации; множество разноцветных символов мелькало перед глазами. Потом начался сеанс.

Полчаса спустя Мирский повернулся к Погодину и Притыкину и приказал возвращаться в четвертую камеру. Он кивнул в сторону погруженного в транс Велигорского.

— С ним проблем не будет, я послежу.

— Когда мы сможем воспользоваться этим? — спросил Притыкин.

— В любое время, когда будете свободны. Библиотека открыта для всех.

Белозерский выдернул мускулистого Плетнева из кресла и с удивительной силой развернул его лицом к себе.

— Когда я слышу подобное, я знаю, что это лишь плод фантазии, — прорычал он.

— Это легко доказать, — заявил Плетнев, повернув голову, чтобы уклониться от кулака Белозерского, сжимающего его воротник. — Мы можем отправиться туда — товарищи Притыкин и Зиновьев рассказали все, что им известно. Седьмая камера не имеет конца. Она продолжается до бесконечности.

Белозерский отпустил его и медленно отступил назад, сжав кулаки.

— Чепуха! Притыкин и Зиновьев — интеллигенты. Почему я должен им верить?

Языков сделал знак солдатам, чтобы те взяли Плетнева за руки.

— Вы предали нас ради собственной ничтожной шкуры, — заявил он. — Вашей обязанностью было умереть здесь, а не ползти на брюхе к американцам.

— Все было кончено, — сказал Плетнев. — У нас не было выбора.

— Этот кусок скалы может стать нашим! — закричал Языков. — Где Мирский?

— Я же вам сказал. Он в четвертой камере.

— Дерьмо. Он в своей любимой библиотеке, — подытожил Белозерский.

— Вот там мы его и арестуем, — решил Языков. — Сейчас нужно найти Гарабедяна и Анненковского — это тоже люди Мирского. Товарищ Плетнев, я лично расстреляю вас у дальней стены седьмой камеры. Я размажу вашу кровь и контрреволюционные мозги по вещественному доказательству вашей виновности. — Он с отвращением махнул рукой. — Пусть сидит здесь, пока мы не найдем остальных.

Римская нес сообщение от Белозерского. Он поднялся по ступенькам к бывшему кабинету Лэньера, принадлежащему теперь Хоффман, и постучал в дверь. Ему ответила Берил Уоллес.

— Сообщение от русских, — коротко сообщил он. Лицо Римская было бледным, и выглядел он так, словно не спал несколько дней.

— Что-нибудь важное? — спросила Берил.

— Берил, не стройте из себя мелкого чиновника. Где Джудит?

— Она внизу, совещается с медиками. Не хочу показаться чересчур официальной, Джозеф, но она очень занята.

— Да, конечно, а советские очень заняты тем, что они советские, и, думаю, из-за этого могут возникнуть проблемы. — Ученый вытер глаза и подслеповато моргнул.

— Я позвоню ей. Она встретится с вами внизу у столика секретаря.

Римская что-то проворчал и тяжело спустился вниз.

Хоффман вышла из помещения, где проходило совещание, и, взяв у Римская электронный блокнот, быстро прочитала его. Она тоже выглядела усталой, хотя и не до такой степени. Глаза ее покраснели, а щеки припухли от недосыпания.

— Кто такой этот Белозерский… Его должность, звание?

— Замполит — политический офицер, — сообщил Джозеф. Руки его дрожали. — Майор. Я разговаривал с ним пару раз.

— Что вы о нем думаете?

Римская угрюмо покачал головой.

— Твердолобый, невежественный, лишенный воображения. Меня больше беспокоят двое других — Языков и Велигорский. Они умнее и потому более опасны. Если они утверждают, что отстранили Мирского и мы должны иметь дело непосредственно с ними, то, вероятно, это действительно так.

— Тогда организуйте встречу. Мы не можем прекратить переговоры из-за их внутренних ссор. И выясните у… как его?.. Зиновьева или Притыкина. Выясните, что происходит и в какой мере это касается русского гражданского персонала.

— Их нигде нет. Возможно, они арестованы или убиты.

— Думаете, все зашло далеко? — поинтересовалась Хоффман.

— Они действуют очень по-русски. — Ученый развел руками.

— Я буду занята примерно еще час. Предложите им встретиться с нами через полтора часа.

— Лучше пусть они сами назначат время, а потом немного подождут, — предложил Римская.

— Это ваше дело.

Джудит смотрела, как высокий мрачный математик выходит за дверь, а затем уставилась на голую стену над столом Энн. Секретарша ушла на ленч в кафетерий.

— Только тридцать секунд, — прошептала Хоффман, сосредотачиваясь.

Она стояла в одиночестве, размеренно дыша, слегка постукивая пальцем по краю стола, отсчитывая время по неким внутренним часам. Когда прошло полминуты, она крепко зажмурилась, затем широко открыла глаза, глубоко вздохнула и повернулась к двери конференц-зала.

Глава 40

Трубоход медленно скользнул за вторую стену. С другой стороны, начинаясь, примерно, в километре от стены, параллельно ей, на голой, бронзового цвета, поверхности располагались ряды темных структур. Каждая крепилась на квадратном основании со стороной, примерно, в двести метров, поднимаясь ступенями вверх, причем каждый уровень слегка изгибался, образуя круглую пирамиду.

— Смотрите. — Хайнеман махнул рукой вперед. Поверхность была покрыта движущимися огнями, перемещавшимися вдоль трасс, расположенных на множестве уровней, словно сверхплотная сеть автострад. — Мы не одни.

— Как далеко мы забрались? — спросила Кэрролсон.

— Семьсот семьдесят тысяч километров, плюс-минус два, — сказал Хайнеман. — Гарри, можешь немного посидеть за пультом? Мне нужно кое-что проверить.

— Мы будем продолжать двигаться вперед со скоростью девяносто или сто километров в час? — спросил Лэньер.

— Примерно так. Мне как-то немного не по себе при мысли о встрече с местными жителями, кто бы они ни были.

Хайнеман покачал головой, выбираясь из кресла. Они снова прибывали в невесомости, двигаясь с постоянной скоростью.

— Что должно нас беспокоить — я имею в виду, кроме очевидных причин? — спросила Фарли.

— Может вполне хватить и очевидных причин, но, честно говоря, меня беспокоит наше движение вдоль сингулярности. Я вдруг сообразил, что кто бы ни был там внизу, им могут не понравиться путешествующие таким образом. Может быть, у них есть свои такие же средства передвижения. Может быть, что-то еще. Так или иначе, если мы будем двигаться со скоростью восемь или девять километров в секунду и с чем-нибудь столкнемся, могут быть неприятности. Этого достаточно, чтобы обвинить нас в нарушении правил движения, верно?

— Я об этом как-то не думал, — улыбнулся Лэньер, устраиваясь в пилотском кресле.

— Да, теперь, когда у тебя в голове несколько прояснилось… — Хайнеман строго посмотрел на него, а потом хлопнул по плечу. — Девушки, давайте посмотрим, что все это значит.

Они заменили часть приборов в гнездах, расположенных вдоль всего самолета, и установили дополнительные датчики в до сих пор не занятых гнездах. Лэньер смотрел на поверхность коридора, захваченный движущимися огнями. Даже в бинокль он не мог различить какие-либо детали, кроме ярких пятен, контрастирующих с черными трассами.

Что-то большое и серое закрыло обзор, и он убрал бинокль. Диск диаметром по крайней мере в полкилометра медленно плыл на юг. Другой диск двигался тем же курсом в двадцати или тридцати градусах к западнее.

— Абсолютно никаких разборчивых радиосигналов, — сообщил Хайнеман. — Микроволновые помехи, немного рентгеновского и гамма-излучения и все. Радар показывает нечто материальное, примерно, в четверти миллиона километров впереди. Это поверхность площадью, по крайней мере, в пятнадцать квадратных километров, расположенная прямо по оси. У нее сплошной центр.

— Я вижу, — сказал Лэньер, глядя на экран. — Какие-то объекты движутся вокруг нее и по коридору.

— Не спрашивайте меня, что это такое, — сказал Хайнеман, глядя через лобовое стекло на серые диски. Он озадаченно прищурился. — И не спрашивайте меня, как долго мы сможем оставаться незамеченными.

— По крайней мере, мы маленькие. Может быть, они нас не заметят, — предположила Фарли.

— Эта большая штука впереди, чем бы она ни была, нас заметит. Десять к одному, что она тоже двигается вдоль сингулярности.

В пятистах километрах за перегородкой над паутиной трасс вырастали четыре изогнутых кирпично-красных пирамиды. Исходя из их расположения — как бы в углах квадрата, — Лэньер предположил, что они установлены над колодцами. С этого расстояния они казались размером с почтовую марку — это означало, что их реальные размеры составляют около двух километров в длину и ширину и километр в высоту. От каждого сооружения тянулись прямо на север трассы километровой ширины — настолько, насколько хватало взгляда.

— Кажется, все это становится выше нашего понимания, — пробормотал Лэньер.

Фарли положила руку ему на плечо и опустилась в кресло второго пилота.

— Уже несколько лет происходит нечто выше нашего понимания, разве не так?

— Я всегда предполагал, что коридор пуст — не знаю, почему. Возможно, не мог представить себе ничего иного.

Хайнеман проплыл между ними и схватился за скобу на приборной панели, чтобы удержаться на месте пока он составлял программу дальнейшего полета.

— Мы собираемся разогнаться до десяти тысяч километров в час, подойти как можно ближе к объекту на сингулярности — замедляясь по мере приближения, чтобы они не подумали, что мы намереваемся их протаранить, — потом развернемся и на полной скорости домой. Конечно, если ты это одобряешь. — Он вопросительно поднял бровь, глядя на Гарри.

Лэньер попытался оценить возможный риск и понял, что понятия не имеет, в чем он может заключаться.

— Если мы развернемся сейчас, то что расскажем дома? — настаивал Хайнеман. — Здесь — нечто очень важное. Но мы понятия не имеем, что это такое или что это означает для нас.

— Ты говоришь об очевидных вещах, Ларри, — сказал Лэньер. — А теперь скажи мне, останемся мы в живых или нет.

— Не знаю. Но своей жизнью распоряжаюсь я сам. Как насчет остальных?

Кэрролсон рассмеялась.

— Вы сумасшедший, — заявила она. — Сумасшедший пилот-инженер.

Хайнеман качнул головой и гордо оттопырил большими пальцами нагрудные карманы комбинезона.

— Гарри?

— Мы должны все выяснить, — заметил тот. — Значит, поехали.

Хайнеман начал вводить данные в компьютер, и трубоход устремился вдоль сингулярности.

Когда разгон завершился и трубоход пошел со скоростью десять тысяч километров в час, Хайнеман предложил ужин — сандвичи в пакетах из фольги и горячий чай. Они ели молча, Кэрролсон и Хайнеман — пристегнувшись к переборке за кабиной. Стены коридора размеренно проносились мимо.

Мелькнуло еще одно кольцо прямоугольных структур, через несколько минут — еще одно; все они были связаны четырьмя прямыми светлыми линиями и переплетениями светящихся трасс.

Лэньер освободил место для Леноры и слегка вздремнул, пока Хайнеман обучал женщин тонкостям управления трубоходом. Ему снилось, что он летит на легком самолете над джунглями и паутиной рек. Он проснулся с привкусом чая во рту и отстегнул ремни, оттолкнувшись от кресла. Карен настраивала приборы и заменяла блоки памяти, собирая и упорядочивая данные. Она бросила заполненные блоки в пластиковый контейнер и задвинула его в шкафчик для документов. Затем она взяла один из вспомогательных мультиметров, сделанных еще до Гибели, и показала дисплей Лэньеру.

— Да? — спросил он, глядя на мерцающие цифры.

— Капут, — заявила Карен. — Полнейшая чушь. Так ведет себя большинство наших приборов. Хорошо если удастся объяснить половину собранных данных.

— Причины?

Она покачала головой.

— Самые дикие догадки, и это все, что я могу сказать. Другие системы, кажется, работают — так что, возможно, мы проходим через управляемые поля, подобные избирательной тормозящей инерции на Камне. Эти поля тормозят другие эффекты… Влияние искаженной геометрии на активность ядра, изменения в постоянной Планка… Или все оборудование неожиданно вышло из строя. Гарантия заканчивается сегодня — сюрприз!

— Оборудование в полном порядке, — крикнул Хайнеман с места второго пилота. — Не обвиняйте мою технику.

— У него необыкновенно развито чувство собственника, — восхитилась Карен Фарли. — Он ворчает каждый раз, когда я ставлю под сомнение качество его техники.

— Ворчит, — поправил Лэньер.

— Неважно.

— Твоя очередь, — сказал Лэньер Хайнеману, показывая большим пальцем в сторону хвостовой части. — Иди поспи. Ты будешь нужен нам всем бодрый и с ясной головой.

Хайнеман отрегулировал крен трубохода и проплыл мимо Лэньера.

— Подождите, — сказала Кэрролсон. — Что это?

Сингулярность впереди трубохода больше не выглядела блестящей цилиндрической поверхностью. Равномерно пульсируя, она светилась оранжевым и белым сиянием, словно раскаленная стальная проволока.

— Нет отдыха нам, грешным, — простонал Хайнеман, сменяя Лэньера в кресле пилота.

Он выпустил захваты трубохода, чтобы затормозить. Аппарат внезапно встал на дыбы и резко накренился, бросив Лэньера и Фарли на переборку и прижав их к ней, пока Хайнеман не освободил захваты.

— Мы ускоряемся! — крикнул Хайнеман, перекрывая рев вибрации аппарата. — Я не могу им управлять!

Лэньер проскользнул в заднюю часть кабины, ударяясь о кресла руками и ногами в попытках за что-нибудь ухватиться. Фарли крепко вцепилась в кресло, пытаясь перевернуться и сесть в него.

Сингулярность теперь тянулась длинной непрерывной красной линией вдоль центра плазменной трубки. Лэньер пристегнулся к креслу и протянул руку, чтобы помочь Карен забраться в свое. Оборудование каталось и падало, ударяясь о решетки и переборки.

— Ты можешь развернуться? — Лэньер пытался перекричать непрекращающийся шум.

— Не могу, — ответил Хайнеман. — Если я выпущу захваты, мы начнем подниматься на дыбы. Скорость — тридцать тысяч, и продолжает расти. — Трубоход снова накренился, и Лэньер с Фарли инстинктивно заслонились от лавины обрушившихся на них блоков памяти, ящиков с оборудованием и мотков кабеля.

— Сорок, — сообщил Хайнеман несколько секунд спустя. — Пятьдесят.

Затрещало и зашипело радио, и бесполый мелодичный голос начал с середины фразы:

— …нарушает Закон Пути. Ваше транспортное средство нарушает Закон Пути. Не сопротивляйтесь, или ваше транспортное средство будет уничтожено. Вы находитесь под контролем Нексуса Гексамона и будете удалены из потока через шесть минут. Не пытайтесь ускоряться или замедляться.

Сообщение закончилось мягким всплеском белого шума.

Глава 41

Белозерский встал позади Языкова возле стола, заложив руки за спину. Языков сидел, скрестив руки на столе. Хоффман просмотрела предложенные требования и записала в своем электронном блокноте краткий перевод для Герхардта. Герхардт быстро прочитал и покачал головой.

— Мы отвергаем ваши требования, — бесстрастно заявила Хоффман по-русски. Она тоже провела некоторое время в библиотеке третьей камеры.

— Эти люди — преступники, — сказал Языков. — Они похитили нашего товарища и укрылись в одном из городов. Мы не можем их найти.

— Независимо от того, правда это или нет, мы уже согласились на разделение наших органов управления и судебных систем. Мы не можем помочь вам в поисках этих людей, не нарушив достигнутого соглашения.

— Они скрываются в секторах, которые принадлежат вам, — бросил Белозерский. — Может быть, вы сами их и прячете.

— Если это и так, мне ничего об этом не известно, — сказала Хоффман. — Все очень сомнительно.

— Вы наверняка поддерживаете нашу попытку сформировать гражданское правительство.

— Мы ее не поддерживаем, но и не отвергаем, — пояснила Джудит. — Это ваше дело. Нас заботит только мирное сосуществование — больше ничего.

Языков быстро поднялся и кивнул Хоффман. Оба офицера пересекли кафетерий и вышли через заднюю дверь.

— Что вы предлагаете в связи с этим? — спросила Хоффман Герхардта.

Генерал с сожалением покачал головой и улыбнулся.

— Мирский похитил их главного, — сказал он. — Похоже, он предвидел их действия и сделал первый ход.

— Какого вы мнения о Мирском?

— Ничего не могу о нем сказать как о военном, но я бы предпочел иметь дело с ним, а не с Языковым или Белозерским.

— Значит, поможем ему?

— Помочь Мирскому? Черт побери, нет. Интуиция подсказывает мне, что лучше оставаться в стороне и предоставить им разбираться самим. Кроме того, Мирский не просил о помощи. Будем лишь надеяться, что это не приведет к войне. Тогда, возможно, остаться в стороне не удастся.

Мирский и Погодин, забрав Велигорского из города третьей камеры, тряслись на грузовике по извилистым служебным дорогам, пока не нашли главную артерию, которая тянулась оставшиеся двадцать километров. Артерия проходила через ряд открытых полукруглых ворот вдоль девяностоградусного туннеля, ведущего во вторую камеру.

Мирский изучил несколько зданий на главных улицах второй камеры, прежде чем выбрать то, которое его удовлетворило. Оно пряталось между гигантским канделябром-небоскребом — американцы называли их мегаблоками — и длинным рядом стометровых башен из астероидного камня, назначение которых было неясным.

Здание было лишь четырехэтажным и, казалось, когда-то там находилось нечто вроде школы. Длинные ряды соединенных друг с другом кресел перед черной поверхностью в серебристой рамке заполняли три комнаты на каждом этаже.

В самой восточной комнате на последнем этаже они разложили свои припасы, и Мирский сел на скамью рядом с намного более спокойным и еще более мрачным Велигорским. Погодин ушел, чтобы спрятать грузовик.

— Мне не за что вас благодарить, — бросил Велигорский. Он лег на скамью и уставился на золотистые звезды на темно-синем потолке. — Мой отец погиб в Афганистане. Мне ничего не рассказывали о том, как он погиб… Государственная тайна. Я до сих пор этого не знаю. Но что все это было военными учениями… чтобы проверить боеготовность армии… — Он озадаченно покачал головой. — Десять лет учений! Узнать. — Он кашлянул в кулак. — Узнать, что все, во что ты верил, было хорошо срежиссированной ложью…

— Не все, — поправил Мирский. — Многое, но не все.

— То, что вы открыли мне глаза, еще не повод для благодарности.

— Какие-то обрывки и кусочки правды мы всегда знали, не так ли? О коррупции, о беспомощных, некомпетентных и продажных руководителях… Государство сохраняло себя ради революционных идеалов.

— Каждый сталкивался с подобным, хотя, может быть, и не принимал этого. Но использовать лучших гимнасток и балерин в качестве наложниц…

— Лицемерие, смешанное с глупостью.

— И все это — когда правительство утверждает, что оно выше всяких скандалов и не может совершать ошибки! По крайней мере, американцы погрязли в своих историйках.

Они проговорили часа два. Вернулся Погодин. Он внимательно слушал, морща лоб, когда они обсуждали проблемы, к которым он относился болезненно, но вмешался лишь один раз, спросив:

— Разве американцы не поняли, насколько продажны они сами?

Мирский кивнул.

— Они всегда это знали, по крайней мере, когда их пресса обнаруживала подобные факты.

— Их пресса не контролируется?

— Ею манипулируют, да. — Но полностью она никогда не контролировалась. У них были тысячи историков, каждый — со своей собственной точкой зрения. Их история была достаточно путанной, но преднамеренные искажения обычно всплывали.

Погодин перевел взгляд с Велигорского на Мирского и, повернувшись, пошел к выходу.

— То, что говорили нам о Сталине, Хрущеве, Брежневе, Горбачеве… — Велигорский не договорил, тряхнув головой.

— Отличается от того, что говорили нашим отцам, — закончил за него Мирский, — а до них их отцам.

Они проговорили еще час, на этот раз, о своей армейской жизни. Мирский рассказал, как он чуть не стал политработником. Велигорский кратко поведал об ускоренных курсах, которые он и другие замполиты закончили, прежде чем уйти с космическим десантом.

— В конце концов, нас разделяет не слишком многое, — заметил Велигорский. Мирский налил воды из термоса, пожал плечами и протянул стаканчик полковнику. — Вы знаете о значении политработника… о долге перед партией, перед революцией…

— Какой революцией? — мягко спросил Мирский.

Лицо Велигорского налилось кровью.

— Мы должны оставаться преданными делу революции. Наша жизнь, наш разум зависят от этого.

— Революция начинается здесь, сейчас, — сказал генерал-лейтенант. — Мы освободились от груза прошлого.

Они долго смотрели друг на друга. Вернулся Погодин и молча сел в стороне, смущенно потирая руки.

— Власть должна быть поделена, — заявил Велигорский. — Партия должна быть восстановлена.

— Хватит с нас убийц и невежд, — резко возразил Мирский. — Россию слишком долго насиловали убийцы и невежды от имени революции и партии. Хватит. Лучше я покончу с этим здесь, чем привезу на Землю нашим детям.

Велигорский достал из кармана старинные золотые часы.

— Белозерский и Языков сейчас, наверное, сходят с ума. Не к чему рассказывать, что они сделают, если не найдут меня.

— Это их обессилит, — бросил Мирский. — Пусть немного подождут или повесятся.

Велигорский оскалился и погрозил Мирскому пальцем.

— Ублюдок. Я знаю, кто вы такой. Мечтатель. Мечтатель-диссидент.

— И единственный, с кем вы могли бы безопасно делить власть. — Вы знаете, что они в конце концов постараются убрать вас, и доверяете им не более, чем бешеному псу.

Велигорского это, кажется, не убедило.

— Может быть, теперь мы поймем друг друга?

Велигорский пожал плечами; уголки его рта опустились.

В 12.00 следующего дня Погодин направил антенну грузовика в сторону южной скважины, и Велигорский передал сообщение для Языкова и Белозерского:

— Советские войска четвертой камеры взяли в плен Мирского и его сторонников. Присоединяйтесь к нам. Суд состоится в библиотеке.

Глава 42

Они молча наблюдали, как красная линия сингулярности ведет их к черному щиту. Лэньер присоединился к Карен Фарли и Леноре Кэрролсон, пытаясь найти хоть какой-то смысл в показаниях приборов. Периодически они выдавали осмысленные данные, которых, однако, не было никакого толка.

— Что-то приближается к нам по сингулярности… Это машина, большая и черная, — сказал Хайнеман. — Идет быстро.

Лэньер, оттолкнувшись, подплыл поближе. Оседлав светящуюся им навстречу красную линию, двигалась круглая в поперечном сечении машина вдвое толще трубоход. Ее поверхность была черной и блестела: яркие пурпурные линии вычерчивали на ней квадраты и прямоугольники, расположенные симметричными группами. Лэньер восхищенно смотрел, как они открываются и изнутри появляются всякие захваты и членистые рычаги. Теперь машина напоминала глубоководную подлодку или спятивший перочинный нож.

— Что она собирается делать?

— Она снижает скорость. Похоже, что…

В кабине замигали разноцветные огни. Хайнеман вздрогнул и отодвинулся назад; Лэньер закрыл глаза и заслонил лицо руками.

— Что это? — крикнула Кэрролсон.

Красные и зеленые полупрозрачные объекты снова затанцевали перед Лэньером. Он протянул руку к одному из них, но он оказался нематериальным.

— Это символы или нечто в этом роде, — предположил Хайнеман. — Ты их видишь?

— Вижу. Не знаю, что это и откуда оно взялось.

Радио снова зашипело.

— Пожалуйста, назовите себя и причину, по которой вы приближаетесь к границам Аксиса.

Лэньер взял микрофон у Хайнемана.

— Я Гарри Лэньер. — Интересно, говорит ли это им хоть что-нибудь, мрачно подумал он. — Мы исследователи. Если есть какие-то проблемы…

— Вы желаете адвоката?

— Простите… что?

— Вам немедленно будет назначен адвокат. Являетесь ли вы воплощенным человеком, претендующим на соответствующие права в суде Гексамона?

— Скажите «да», — посоветовала Кэрролсон.

— Да.

— Сейчас вы будете изъяты из потока и препровождены в Аксис Надер.

Один из рычагов машины прошел под брюхом трубохода. Летающие вспышки заслонили лобовое стекло; АВВП накренился и завибрировал. Вокруг фюзеляжа зашипел газ, лампы на пульте погасли. Послышался треск, и после рывка они свободно поплыли.

Трубоход был отрезан от сингулярности и теперь летел по инерции. Затем АВВП был отделен от трубохода.

Хайнеман посмотрел на яркую красную линию и черную машину, все еще вцепившуюся в заднюю часть искореженного, ставшего бесполезным трубохода.

— Они нас оторвали. — Его голос охрип от гнева. — Пойду проверю, все ли цело.

Лэньер забрался в кресло второго пилота. Он тщательно пристегнулся и попытался успокоить дыхание. Почти как вынужденная посадка, подумал он. Ничем не хуже, а может быть, и лучше…

— Вроде бы протечек нет, но я все же предпочитаю находиться в атмосфере! — крикнул из кабины Хайнеман.

Машина отбросила трубоход и растопырила свои захваты, двигаясь в сторону АВВП. Хайнеман снова пробрался вперед между Кэрролсон и Фарли.

— Дерьмо.

Лэньер впервые слышал от него ругательство.

Машины заслонила лобовое стекло, и самолет резко завалился на бок. Плавая в проходе, Хайнеман не завертелся вместе с ним, но Лэньер описал круг вокруг ошеломленного инженера, потом еще один.

— Держись! — крикнул он.

Хайнеман схватился одной рукой за пилотское кресло. Самолет снова закрутился и, словно мастер каратэ, использовал собственную массу Хайнемана, чтобы вывихнуть ему плечо.

Инженер закричал и, выпустив кресло, отлетел в противоположную сторону. Лэньер беспомощно смотрел на него, ожидая, когда вращение прекратиться. Когда наконец наступило затишье, он отстегнулся и, взяв Хайнемана за запястье, мягко подтолкнул его. На лице инженера застыла гримаса боли; глаза его были широко распахнуты, словно у ребенка, которого случайно изувечил друг.

Кэрролсон и Фарли отделались небольшими царапинами, успев ухватиться за поручни. Фарли держала голову Хайнемана, а Кэрролсон — его лягающуюся ногу, пока Лэньер осматривал руку.

— Сукин сын! — взвыл Хайнеман. — Оставь ее в покое.

— Чем дольше она будет вывихнута, тем дольше будет болеть, — объяснил Лэньер. — Не думаю, что что-то повреждено. Господи, как мне ее вправить при нулевой гравитации?

— Зацепитесь ногой за эту стойку, а мы будем держать его, — подсказала Ленора Кэрролсон.

Хайнеман дернулся, вытаращив глаза. Его коротко подстриженные волосы торчали во все стороны. Лэньер зацепился ного за перекладину, а другую прижал к ребрам Хайнемана. Кэрролсон и Фарли крепко держали инженера.

— Отпустите меня, — умолял Хайнеман. Лицо его было мокрым от пота и слез.

Лэньер схватил его за руку и резко повернул ее, одновременно дернув. Хайнеман снова закричал и закатил глаза, так что виднелись одни лишь белки. Послышался щелчок, напоминающий звук от столкновения бильярдных шаров, и рука встала на место. Голова инженера безвольно упала набок, рот открылся. Ларри потерял сознание.

— Теперь он никогда нам этого не простит, — сказала Ленора.

— Сделайте ему холодный компресс, — велел Лэньер и снова прижался лицом к боковому иллюминатору. Машина полностью закрывала обзор.

— Не пытайтесь ускоряться, — снова посоветовал голос по радио. — Не включайте двигатели. Вас транспортируют в Аксис Надер.

Фарли помогла Хайнеману сесть в кресло. Он оглянулся и посмотрел на Ленору; лицо его было бледным. Ленора осмотрела его глаза, приподняв веки двумя пальцами.

— Шок, — определила она, открыла аптечку и, достав шприц, воткнула иглу в его здоровую руку.

Лэньер сидел в кабине и пытался извлечь из приборов хоть какую-то информацию. АВВП двигался быстро, и по крайней мере, хоть это было несомненно.

Ольми вошел в центр управления движением, изобразив пропуск, выданный президентом, воплощенному охраннику. Высокое овальное помещение было заполнено расплывчатыми информационными изображениями, предназначенными для двух неоморфов, дежуривших у мониторов. Он подплыл к ним и оказался в окружении картин, во всех деталях демонстрирующих разрушенный дрейфующий трубоход и самолет под контролем машины, регулирующей поток движения.

— Это секретная операция, проводящаяся по особому распоряжению президента, — изобразил Ольми старшему неоморфу.

— Я не могу с этим согласиться, — ответил тот. — Допущено серьезное нарушение, и о нем немедленно должно быть сообщено суду. Им будет назначен адвокат…

— У них уже есть адвокат. Вы обязаны выполнить распоряжение представителя президента, — нажал Ольми.

Неоморф в форме яйца с руками-захватами с каждой стороны и с человеческим лицом спереди окружил себя изображением белого круга, символизируя подчинение. Однако Ольми этого было недостаточно.

— По распоряжению президента Бесконечного Нексуса Гексамона, вы освобождаетесь от своих обязанностей, — сообщил он.

Неоморф, покидая помещение, выражал отчаянный протест нечленораздельными звуками и красными изображениями.

Ольми занял его место, обменявшись взглядами с оставшимся неоморфом.

— Дело не дойдет до суда, — заявил он.

— Информация уже передана, — возразил оставшийся.

Ольми связался с кабинетом Сули Рам Кикуры в Центральном Городе, но перед ним появилась стилизованная личная эмблема.

— Сер Рам Кикура в настоящее время отсутствует. Это один из ее дублей. Могу ли я помочь?

— Это срочно. У нас появились новые гости. Они нарушили закон Гексамона, и их дело по распоряжению премьер-министра должно быть немедленно рассмотрено в суде. — Он изобразил код соответствующих полномочий.

— Принято. Совсем как живой, дубль покачал головой. — В самом деле, Ольми, ты доставляешь нам много проблем. — Она отключилась, и Ольми связался по другому каналу с Аксис Надером, потребовав, чтобы франт препроводил Патрицию в инспекционный ангар и чтобы весь путь туда был свободен. Это могло вызвать некоторые подозрения и обиду, но иного способа он не видел.

— Кроме этого, нам нужно еще несколько жилых помещений.

Он продемонстрировал франту свой код полномочий и закончил связь.

Затем Ольми полностью переключил все свое внимание на устройство контроля за движением и на самолет.

— Они не пострадали? — спросил он, окрасив свой вопрос в требовательный пурпурный цвет.

— К настоящему моменту они не получили повреждений, — с некоторой тревогой ответил неоморф.

— Вы осознаете, что операция секретна? — Неоморф с мягким зеленым оттенком согласился. — Хорошо. Тогда направьте ваше устройство и нарушителей в инспекционный ангар.

Ольми выплыл из помещения и самым коротким путем отправился в Аксис Надер.

— Сколько индивидуумов в вашем аппарате? — спросил голос.

— Четверо, — сказал Лэньер. — Один ранен.

— Воплощенные люди?

— Мы все люди. Кто вы?

— Сейчас вы находитесь в зоне приема незаконных транспортных средств. Не пытайтесь бежать; зона изолирована.

Машина отвела захваты и отделилась от самолета. Лэньер увидел, что они находятся в обширном пустом помещении, напоминающем ангар, с гладкими темно-серыми стенами. За лобовым стеклом кабины тянулись тонкие серебристые нити. Самолет висел на тросах, прикрепленных к бледно-серебристому тору, укрепленному под потолком. Три больших серых металлических робота окружили самолет, толкая его вперед. Каждый двигался на четырех изящных членистых ногах, а их массивные тела были разделены на полусферы с узкими гибкими трубками между ними.

В ангаре не было признаков людей. В двух местах стену прорезали овальные ворота шириной около четырех метров, но они никак не объясняли гостям, что и кто их ожидает.

— Хотите ли вы поговорить с человеком, который только что подтвердил вашу личность? — спросил голос, столь же приятный и мелодичный, что и прежний.

— Кто это? Кто опознал нас?

Послышался другой голос, который Гарри сразу же узнал.

— Гарри, это Патриция. Вас четверо? Кто они?

— Это она. Мы нашли ее, — сказал он. — Или она нас нашла.

— Я хотела, чтобы, что кто-то пришел за мной — так оно и случилось. Это мои друзья. — Патриция наклонилась, чтобы лучше видеть изображение. Ей удалось разглядеть друзей в кабине Лэньера. — Они наверняка испуганы.

Она посмотрела на черную патрульную машину, которая скрылась в нише, расположенноц выше самолета.

— У них могут быть серьезные неприятности с властями города, — предупредил Ольми. — Я постараюсь все разъяснить и закрыть дело, но не могу ничего гарантировать.

— Они искали меня, — сказала Патриция. — Нельзя винить их за это.

— Они двигались по осевому потоку, а это строго запрещено.

— Откуда они могли это знать?

Ольми помолчал.

— Я знаю, кто они. Ваш начальник Лэньер, Ленора Кэрролсон, белая китаянка по имени Фарли и инженер Хайнеман.

— Вы их знаете? Вы следили за всеми нами?

Роботы втолкнули самолет через круглый проход в боковую камеру. Люк за ним закрылся, и свет в ангаре погас.

Патриция оперлась на предложенную Ольми руку. Он повел ее к входу в инспекционный ангар.

Вошла Сули Рам Кикура. Она еще не встречалась с Патрицией, но все о ней знала. Рам Кикура быстро обменялась с Ольми короткой серией изображений. Патриция не могла понять визуальные символы, но суть происходящего была ясна. Женщина была воплощенным адвокатом. Она брала показания у Ольми, чтобы передать их — для предварительного рассмотрения — суду.

Люк АВВП открылся. Робот на членистых ногах в нескольких ярдах от него остановился, выдвинув на всю длину датчики и регистрируя высадку пассажиров.

«История, — подумала Патриция. — Мы все здесь история».

Лэньер вышел первым. Патриция подавила желание помахать ему; вместо этого она приподнялась на пальцах и кивнула. Он кивнул в ответ и спустился по лесенке. Следующей вышла Фарли. Кэрролсон ждала в проеме люка. Лэньер махнул в сторону кабины и громко сказал:

— У нас там раненый. Ему нужна помощь.

Ольми и женщина снова посовещались, и женщина прикоснулась к своему серебристому ожерелью. Делая это, она посмотрела на Патрицию и улыбнулась. Ее пиктор изобразил американский флаг над левым плечом; предки Рам Кикуры были американцами, и она этим гордилась.

— Что нам делать? — спросила Ленора. — Оставить его здесь?

— Объясните вашим друзьям, что придет медицинский робот, — вполголоса подсказал Ольми.

— С ним все будет в порядке. Помощь уже идет, — сказала Патриция.

Лэньер попытался подойти ближе, но робот остановил его.

— Дайте ему пройти! — попросила Патриция. — Ольми, чем они могут навредить вам?

— Они на карантинею. — Ольми указал на светящуюся красную линию, окружающую АВВП на уровне человеческой груди.

Патриция повернулась к Лэньеру, подняв руку.

— Они не причинят вам вреда. Все в порядке. Просто подождите немного.

— Я рад вас видеть. — Гарри говорил, продолжая следить за суетящимися роботами. — Мы не думали, что разыщем вас.

Патриция почувствовала комок в горле и повернулась к Ольми.

— Мы должны держаться все вместе и должны помогать друг другу.

Ольми улыбнулся ей, но это не означало согласия. Он опять обменялся серией изображений с женщиной, и та еще раз прикоснулась к ожерелью.

— Сейчас принимается решение, — сказал он.

— Преступники они или гости? — поинтересовалась Патриция.

— О, они будут гостями. — Женщина на прекрасном английском.

— У них должны взять анализы, — предупредил Ольми. — Наверное, будет лучше, если вы им об этом скажете.

— Гарри, их очень интересуют культуры бактерий нашей кожи. Один из роботов сейчас подойдет к вам и сделает срезы. Это не больно. Кроме того, им нужен резервуар с отходами из кабины.

— Вот и медицинская команда, — заметил Ольми. Позже ему придется связаться с каждым, принимавшим участие в операции, и под присягой потребовать соблюдения тайны.

Еще двое воплощенных граждан и робот поменьше вошли в помещение и приблизились к красной линии. Когда они пересекли ее, на их рукавах появились красные шевроны: теперь они тоже были на карантине.

Лэньер, Кэрролсон и Фарли позволили медицинскому роботу завернуть им рукава комбинезонов и взять пробы. Затем робот отступил к красной линии. Его немедленно окружило приятное фиолетовое свечение; когда оно рассеялось, робот пересек линию и остановился.

Медицинская команда, целиком состоявшая из гомоморфов, вошла в люк самолета. Несколько минут спустя оттуда на своих собственных ногах выбрался Хайнеман, поддерживаемый с двух сторон. Шедший впереди гомоморф изобразил сообщение для Ольми.

— Он испытывает боль, однако повреждение несерьезное, — перевел Ольми Патриции. — Они сняли боль, но еще не дали ему лекарств.

Вместе с Патрицией Ольми пошел к красной линии, которая исчезла при их приближении.

— Карантин снят, — сообщил медик-гомоморф. Он изобразил несколько простых символов для Патриции, и она вежливо кивнула. Затем она бросилась вперед и обняла Лэньера, Кэрролсон и Фарли, задержавшись возле каждого. Когда дошла очередь до Хайнемана, Пат действовала более осторожно.

— Не оберегайте меня — я чувствую себя вполне сносно, — проворчал он. — Где мы, черт побери, находимся?

— Я получила решение суда, — сообщила адвокат, над плечом которой все еще парил американский флаг. Она подошла к группе, протягивая руки.

— У нее вживлен имплант, как и у всех остальных, — объяснила Патриция Лэньеру, дотрагиваясь до головы. — Сейчас она слушает, что решил суд.

— Дело рассмотрено и прекращено в силу открывшихся обстоятельств, — объявила женщина. — Все вы — гости Аксис Надера. — Многозначительно посмотрев на Ольми, Рам Кикура добавила: — По распоряжению премьер-министра.

Глава 43

Велигорский стоял перед черной панелью — входом в библиотеку третьей камеры. Через площадь к нему осторожно двигались Белозерский и Языков, почти лишенные теней в свете плазменной трубки. Следом за ними шли два отделения десантников с оружием наизготове.

Мирский и Погодин наблюдали за ними из покинутого поста охраны НАТО — небольшого помещения, оборудованного видеомонитором. Мирский играл с клавишами звукоусилителя. Погодин посмотрел на него.

— Сейчас у нас есть шанс, — сказал он.

— Знаю.

Погодин снова повернулся к экрану. Мирский отрегулировал американское подслушивающее устройство и увеличил громкость.

— Нам не нужны еще солдаты, — объявил Велигорский. — Я уже отправил Мирского и Погодина в четвертую камеру для содержания под арестом.

— Кажется, он готов сотрудничать с нами, — тихо заметил Погодин.

Мирский кивнул. Риск, конечно, был, но за последние несколько дней ему стало ясно, что без Велигорского он руководить не сможет. У него не было ни опыта, ни склонности к политическим интригам и умения оставаться при этом в живых. Велигорский был лучшим из политработников. Если он и Мирский не смогут работать вместе, невозможно будет никакое сотрудничество. Единственной альтернативой станет уничтожение всех, а Мирский сомневался, что способен на это. Тогда уж лучше сдаться американцам или затеряться в городах и заботиться только о себе.

— Думаю, вам пора увидеть то, за что мы боролись, и научиться им пользоваться, — сказал Велигорский.

— У меня нет никакого желания идти по стопам Мирского, — возразил Белозерский. — Меня это совершенно не интересует.

— Товарищ Белозерский! — полклвник был терпелив. — Знание — сила. Вам хочется быть более невежественным, чем остальные? Я был там и, тем не менее, я все тот же Велигорский, все тот же секретарь парторганизации.

— Да… — согласился Языков. — Меня это не пугает.

— Меня тоже, — поспешно вставил Белозерский. — Но…

— Тогда давайте войдем и посмотрим, на что Мирский потратил столько времени.

Мирский держал их в прицеле видеокамер, пока они не скрылись из глаз. Сейчас решится еще кое-что. Можно ли ничего не знать о своей собственной стране, проживя в ней всю жизнь? Да. Было не с чем сравнивать, и как бы много он ни знал, без возможности сравнения знание оставалось дремлющим. Даже получив информацию из библиотеки, он вынужден был провести эксперимент. Каким бы нечестным он ни был, теперь Мирский мог на основании действий Велигорского составить мнение о своей стране и обо всем, что она символизировала.

— Он заберет у них оружие, — сказал Мирский. — Нельзя допустить, чтобы они были вооружены, когда появлюсь я.

— Вы отправитесь туда? — спросил Погодин.

— Да.

— Вы так доверяете Велигорскому?

— Не знаю. Риск, конечно есть.

— Не только для вас, — заметил полковник. — Мы все сотрудничали с вами — Плетнев, ученые, я сам, Анненковский, Гарабедян.

Мирский направился к лестнице. Когда он спускался, по спине у него бежали мурашки. Сейчас он испытывал больший страх, чем во время десанта в скважине. У него появилось странное ощущение, что он снова стал ребенком. И он устал. Ту же усталость он видел у американца, Лэньера.

Генерал открыл дверь и вошел в библиотеку. Там были лишь три замполита: Велигорский держал Белозерского под прицелом, Языков стоял в стороне, испуганно глядя на своего коллегу. Их оружие валялось на полу, отброшенное в сторону, чтобы до него нельзя было дотянуться.

— Идите сюда, товарищ генерал, — сказал Велигорский.

Он сделал несколько шагов в сторону, продолжая держать Белозерского на мушке, и наклонился, чтобы поднять с пола автомат. Белозерский уставился на Мирского с нескрываемой ненавистью. Лицо Языкова было бледным и непроницаемым. Мирский направился к ним.

Когда он был в пяти метрах от группы, Велигорский отвел пистолет от Белозерского и прицелился в Мирского.

— Мне не за что вас благодарить, — сказал он и нажал на спуск.

В глазах у Мирского все поплыло, словно перед ним внезапно возникла искажающая очертания предметов линза. Одна сторона головы вдруг показалась ему очень большой. Он опустился на колени, наклонился вперед и упал, сильно ударившись щекой о спружинивший пол. Боль от удара была сильнее, чем от того, что случилось с его головой. На единственном здоровом глазу выступили слезы.

Велигорский опустил пистолет, отдал его Белозерскому, подошел к брошенным автоматам, поднял один и, направив его в зал, начал опорожнять магазин. Серебристые капли разлетались вдребезги, пули рикошетировали, глухое эхо отдавалось в большом зале.

Торжествующий радостный крик Белозерского внезапно оборвался; раздался очень громкий, не поддающийся описанию звук. Три замполита вздрогнули; Велигорский уронил оружие и отдернул голову назад. Языков зажал ладонями уши и рот. Вся троица упала без чувств. С потолка хлынули белые потоки и окутали все густым туманом.

Туман накрыл их, и Мирский закрыл глаз, радуясь тому, что наконец погружается в безмятежный сон.

Глава 44

Лэньер лежал на кушетке, придерживая рукой занавеску с африканским орнаментом, глядя на гладкий кремового цвета потолок и делая вид, что отдыхает. Ему было известно очень немногое.

Их жилище располагалось во внешней части вращающегося цилиндра, именуемого Аксис Надером — пять квартир вдоль широкого коридора, каждая со спальней, ванной и гостиной. В конце коридора находились общая столовая и большая круглая комната отдыха. Центробежная сила на этом уровне была лишь ненамного меньше, чем в камерах Камня. Ни в одном из помещений не было настоящих окон, хотя иллюзартовые окна, с идиллическими земными пейзажами, создавали иллюзию пространства, которая выглядела абсолютно реальной.

Кто-то приложил немалые усилия к тому, чтобы создать им приятные и знакомые условия. Насколько Лэньер смог разобраться, они были здесь важными персонами, но пленники они или почетные гости, в настоящее время сказать было невозможно.

Он повернулся на бок, протянул руку к стопке журналов на столике рядом с кушеткой, взял номер «Штерна» и стал листать его, почти не глядя на страницы. Его глаза продолжали изучать интерьер, задерживаясь на мелких деталях. Изящная ваза на письменном столе — красно-пурпурная с золотыми прожилками; богатая ткань, которой покрыта кушетка; книги на полке; блоки памяти в изящном держателе из черного дерева.

Он уже собирался положить журнал обратно, когда сообразил, что не посмотрел на дату выпуска. 4 марта 2004 года. Более чем годичной давности. Где они их нашли?

И все прочие предметы в квартире?

— Можно войти? — спросила Патриция.

Дверь квартиры стала прозрачной, и Гарри увидел девушку стоявшую в коридоре. Судя по ее реакции, она внутренность помещения не видела.

— Да, — сказал он. — Пожалуйста.

Патриция продолжала стоять за дверью.

— Гарри, вы дома?

На мгновение это его озадачило — она его не слышала. В воздухе появились символы — быстро сменяющиеся маленькие шедевры каллиграфии, пиктограммы, как их называла Патриция, предложения, состоявшие из отдельных изображений. Когда ничего не произошло, Гарри подошел к двери, и бесполый мелодичный голос произнес:

— К вам посетитель, мистер Лэньер. Вы разрешаете Патриции Луизе Васкес войти?

— Да, пожалуйста, впустите ее, — ответил он. Дверь снова стала непрозрачной и скользнула в сторону.

— Привет, — сказала Патриция. — Мы собираемся через полчаса: встречаемся с женщиной, которая была в ангаре. Ольми говорит, что она наш «адвокат». Я хотела сначала поговорить с вами.

— Хорошая идея. Давайте сядем.

Лэньер пододвинул к себе удобное обтянутое кожей кресло, а Патриция села на кушетку. Она положила руки на колени и пристально смотрела на него, поджав губы, словно прятала улыбку.

— Что, черт возьми, с вами случилось? — поинтересовался Лэньер.

— Разве неясно? Меня похитили. Я думала, на нас напали или нечто в этом роде. Тогда мне казалось, что я схожу с ума. Может быть, не только казалось. Я села в поезд и поехала в третью камеру, а там меня нашел Ольми. С ним был франт — негуманоид.

— Кто такой Ольми?

— Вы его видели — это он привез нас сюда и распорядился, чтобы нам подготовили квартиры.

— Да, я его видел, но кто он, какой пост занимает, насколько он важная персона?

— Он работает на Нексус — главный руководящий орган Гексамона. Последние несколько дней, с тех пор как мы здесь, он был моим учителем. На нас напали?

— Да, — сказал Лэньер. — Русские.

Он рассказал обо всем, что произошло. Патриция внимательно слушала.

— Я думаю, это одна из причин, по которой Ольми решил забрать меня с Камня, — заметила она. — Он считал, что я подвергаюсь опасности. Я не могу объяснить, почему он выбрал именно меня, но… — Девушка пожала плечами. — У меня есть некоторые мысли. Они уже провели со мной разные тесты — вас это тоже ждет. Диагностические тесты, психологические — все за несколько минут. Это не больно. Их очень интересуют наши тела. Мы для них исторические курьезы.

— С этим можно поспорить. Так или иначе, когда я услышал, что вас похитили, сам чуть с ума не сошел. Джудит Хоффман удалось добраться до Камня с Шестнадцатой станции…

— Как здорово! — воскликнула Патриция. — С ней был кто-нибудь еще?

— Да, но никого из наших знакомых.

Радостное выражение замерло на ее лице.

— Она, очевидно, решила, что от меня нет больше никакого толка, — сказал Лэньер. — Думаю, вы были последней соломинкой.

— Я?

— Хоффман поручила мне заботу о вас. Я не смог предотвратить того, что произошло на Земле, и, кроме того, потерял вас. Я довольно болезненно отношусь к неудачам, Патриция. — Он потер щеки и глаза. — Неудача. Да. Полагаю, можно назвать потерю Земли неудачей.

Патриция зажала руки между коленями.

— Она не потеряна, — пробормотала она.

— Короче говоря, Хоффман организовала экспедицию, чтобы найти вас.

— Хорошо, что вы все здесь — мои друзья, мои помощники. — Она не могла скрыть своей радости.

— Мы действительно гости здесь?.

— О, да. Они вас не ждали, хотя, когда Ольми впервые о вас услышал, он уже знал, что это трубоход. Они сразу же проконсультировались с Ольми, как только он вернулся в коридор.

— Они знали о Камне — о том, что мы там делали?

— Полагаю, что да. Вероятно, Ольми рассказал им об этом.

— И как они собираются поступить? Полагаю, они все еще заинтересованы в Камне…

— Не уверена. Некоторые — да. Все это довольно запутано, а я пока только учусь — и всего несколько дней. Ольми говорит, в этом замешано слишком много политики.

— Они достаточно развиты, не так ли? — спросил Гарри.

— О, да, но не настолько, чтобы мы не могли многого понять. Наши комнаты, например, не очень отличаются от той квартиры в третьей камере, которую показывал мне Такахаси.

Лэньер не стал сообщать о предательстве Такахаси. Сейчас он не считал это необходимым.

— Весь интерьер — иллюзия, — объяснила Патриция. — В каждой комнате есть пиктор — нечто вроде проектора. Он заставляет нас чувствовать и видеть все детали. Есть кое-какая основная мебель, но все остальное — проекция. Они применяют эту технологию уже очень давно, в течение столетий, и привыкли к этому так же, как мы к электричеству.

Лэньер протянул руку и провел по экземпляру «Штерна», потом вытащил из-под него номер «Тайм».

— Эти журналы, эта ваза. — Он показал на изящный сосуд. — Все только запись, хранящаяся где-то, проекция?

— Думаю, да.

— Они сейчас наблюдают за нами?

— Нет. Во всяком случае, говорят, что нет. Личной жизни здесь придается очень большое значение.

— Вы сказали, что у вас есть кое-какие мысли по поводу того, зачем вы им понадобились.

— Ну… это лишь предположение. Возможно, Ольми беспокоило, что я могу найти способ, изменения структуры шестой камеры.

— Но он хотел, чтобы вы оставались в безопасности.

— А заодно избежать проблем. — Она встала и кивнула на обстановку. — Вам нравится?

— Достаточно совершенно. — Он пожал плечами. — И удобно.

— Они умеют хорошо подбирать подходящий интерьер. В моих комнатах тоже удобно. Хотя совсем не так, как дома. Я… — На какое-то мгновение в ее глазах появилась твердость и целеустремленность. — Я не все до конца воспринимаю. Порой все просто путается в голове.

— В этом нет ничего неожиданного.

— Они помогут нам, — сказала Пат. — Они помогут мне найти свой дом. Они смогут это. Они еще не знают как, но смогут. По крайней мере, я это знаю с тех пор, как я здесь. Коридор очень запутан. — Она переплела пальцы и сжала руки. — Давайте пойдем к остальным.

Ольми стоял в центре круглого зала, Сули Рам Кикура — рядом с ним. Он официально представил ей каждого из пятерки, подробно рассказав о том, чем они занимались на Пушинке. Лэньер был потрясен тем, как много знал Ольми: казалось, он вел досье на каждого.

— А это сер Сули Рам Кикура, ваш адвокат. Ваше прибытие на трубоходе было абсолютно незаконным, поэтому она уже приступила к исполнению своих обязанностей. Благодаря ей, ваше дело в суде было прекращено в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

— И с помощью полномочий, полученных от премьер-министра, — добавила Рам Кикура. — Адвокат моего уровня не смог бы добиться чего-либо подобного самостоятельно.

— Она себя недооценивает, — улыбнулся Ольми.

— Теперь, когда мы знаем друг друга по именам, я думаю, нам проще будет обо всем договориться, — сказала Сули Рам Кикура. Ольми сел и скрестил руки на груди. — Прежде всего, большая часть граждан и гостей Аксиса, а также сообщества вдоль Пути, который вы называете коридором, общаются друг с другом при помощи пиктограмм. — Она коснулась ожерелья у себя на шее и посмотрела на Хайнемана. Перед его глазами замерцали вспышки света. — Это мой личный пиктор. Через несколько дней вы все получите пикторы. Изучение графоречи совсем не обязательно для вас, но это будет очень полезно. Уроки займут не более двух-трех дней. Мисс Васкес, как я понимаю, уже владеет начальными знаниями.

— Просто прелесть, — прокмментировала Патриция.

— Я говорю на американском английском уже много лет, поскольку горжусь своим происхождением — из Северной Америки, точнее, из Соединенных Штатов Америки, если еще точнее, из Калифорнии.

Когда вы увидели меня впервые, вы, вероятно, заметили, над моим левым плечом изображение флага США. Так часто поступают америфилы; это символ нашей гордости. После Гибели считалось позорным декларировать русское или американское происхождение. Те, кто делал это, подвергались гонениям. Американцев преследовали в большей степени, чем русских. Когда латиноамериканцы и мексиканцы заселили обширные территории Северной Америки, людей, заявлявших о том, что они граждане Соединенных Штатов, арестовывали. Надериты в то время пытались создать единое мировое правительство, отсюда и определенная враждебность к бывшим сверхдержавам.

— Теперь это не так? — спросил Хайнеман.

Рам Кикура кивнула.

— Соединенные Штаты дали нам большую часть нашей культуры, основы наших законов и системы правления. Мы относимся к Америке примерно так же, как вы к Риму или Греции. Граждане гордятся своими американскими предками. Если о вашем присутствии здесь станет широко известно…

Лэньер крепко сжал кулаки, обеспокоенный намеком на некую секретность.

— …тогда, боюсь, мне придется стать вашим импрессарио. — Ее улыбка, казалось, говорила как о чувстве юмора, так и об уверенности в себе. Лэньер слегка ослабил напряженные кулаки.

Фарли покачала головой.

— Я китаянка. Ко мне это не относится?

Рам Кикура улыбнулась.

— Отнюдь. Граждане с китайскими корнями составляют почти треть Гексамона — намного больше, чем американцы. Что касается вашего статуса — пока что ваше присутствие здесь рассматривается как тайна Гексамона. Вы не будете иметь никаких контактов с другими гражданами, пока ситуация не прояснится. Тем не менее, вы имеете все права, которыми пользуются гости Гексамона. Даже президент не может лишить вас этих прав. Одно из них — право на адвоката, представляющего ваши интересы и дающего консультации. Если кто-нибудь возражает против того, что ваш адвокат я, сразу же скажите, и будет назначен другой.

Рам Кикура обвела взглядом их лица. Возражений, как она и ожидала, не было.

— Ваш нынешний статус — потенциальные новые граждане. Это означает, что вы можете быть полезны Гексамону, и дает вам некоторые преимущества, которые можно расценить как плату. Но пока вас не будут беспокоить. Как новичков вас будут изучать — если только вы не возражаете — и полученная информация будет внесена в банки данных Гексамона. Она будет доступна Нексусу и другим органам управления, независимо от того, будете вы возражать против этого или нет.

— У меня есть вопросы, — сказал Лэньер.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Что такое Гексамон… и Нексус?

— Гексамон — это все граждане вместе. Вы могли бы назвать его государством. Нексус — главный законодательный орган этого города и Пути, начиная от Пушинки и до запретной территории на отметке два экс девять. То есть, до двухмиллиардного километра Пути.

— Вы все потомки камнежителей — людей, живших на Пушинке? — спросила Кэрролсон.

— Да, — сказала Рам Кикура.

— Прошу прощения, — вмешался Хайнеман. — Сколько людей живет здесь? Как велик этот… Аксис?

Рам Кикура улыбнулась и обращаясь к пустым стенам, изобразила инструкции. Каких-либо мониторов нигде не было — видимо, их функции выполняли невидимые комнатные пикторы.

Рядом с ней, медленно вращаясь, появилось очень подробное изображение Аксиса. Хайнеман наклонился вперед, сосредоточенно глядя на него.

— Город и Путь населяют сто миллионов человек. Десять миллионов живут вне города, вдоль Пути. Это главным образом, торговцы и координаторы пятисот семидесяти одного действующего колодца. Девяносто миллионов живут в Аксисе. Из них семьдесят миллионов находятся в Памяти Города. Большинство прожило два законных воплощения и покинуло свои тела, чтобы существовать в качестве личностных матриц в Памяти Города. В особых обстоятельствах им могут быть выделены новые тела, но чаще всего они вполне довольны жизнью и там. Около пяти миллионов личностей с отклонениями — поврежденных или с нарушениями, которые невозможно устранить, даже с помощью крайних мер — содержатся в неактивном состоянии.

— Люди не умирают? — спросила Ленора Кэрролсон.

— Под смертью мы понимаем утрату телесного состояния, но не личности. Одним словом — нет или очень редко, — сказала Рам Кикура. — Все мы снабжены имплантами. — Она коснулась точки за ухом, затем над переносицей. — Они дополняют наши мыслительные процессы, а если происходит несчастный случай, сохраняют информацию о наших самых последних ощущениях и личности. Имплант практически вечен — это первое, что мы забираем у жертвы несчастного случая. Каждые несколько дней мы пополняем наши копии в Памяти Города записями со своих имплантов. Таким образом, личность может быть быстро восстановлена. Надо сделать последнюю запись и перенести личность в новое тело — и она будет неотличима от оригинала.

Рам Кикура обвела взглядом аудиторию в ожидании новых вопросов. Их не было — все переваривали только что услышанное.

— В качестве примера я возьму Ольми, — сказала Рам Кикура. — С его разрешенияю…

Ольми кивнул.

— В некотором роде, он редкость — по причине своего возраста и истории. Его первоначальное тело было рождено пять столетий назад. Первая смерть была вызвана несчастным случаем; разрушение не было полным, и его восстановили. Поскольку он считался важной персоной в Гексамоне и работа его была опасной для жизни, ему разрешили три воплощения вместо обычных двух. Его нынешнее тело приспособлено для специфической работы; это распространенный тип, полностью обеспечивающий сам себя. Его выделительные системы закрыты. Внутри желудка находится маленькая энергостанция. Все отходы перерабатываются внутри. Ему нужно заменять источники питания и вводить дополнительные вещества лишь раз в год. Вода ему требуется раз в три месяца.

— Вы человек? — подчеркнуто резко спросила Кэрролсон у Ольми.

— Да, — ответил он. — Полагаю, вас интересует, как у меня обстоит с сексом?

— Что… Если честно, то да, — согласилась Ленора.

Хайнеман прищурил глаз и поднял бровь.

— Я в полной мере мужчина — по рождению и по выбору, — и мои органы нормально функционируют.

— Это действительно так, — подтвердила Рам Кикура. — Но врожденная половая ориентация даже у тех, кто родился естественным путем, не обязательно является постоянной.

— Вы имеете в виду, что мужчина — не навсегда мужчина? — спросила Карен Фарли.

— Или женщина. Многие неоморфы в настоящее время не имеют явно выраженной ориентации.

— Вы упомянули о рожденных естественным путем, — сказал Хайнеман. — У вас есть дети из пробирки или что-то в этом роде?

— Рискуя шокировать вас — что, возможно, неизбежно, — скажу, что большинство людей сейчас не рождается от мужчины и женщины. Их личности создаются одним или несколькими родителями путем объединения частей личностей в Памяти Города с введением того, что мы называем Таинством, по крайней мере, от одного индивидуума, обычно — мужчины. Юная личность обучается и тестируется в Памяти Города, и если все проходит нормально, она «взрослеет», то есть получает свое первое воплощение, чаще всего, в виде зрелого молодого человека. Тело, которое получает личность, может быть выбрано либо родителями, либо ею самой. После того как гражданин использует два своих воплощения, он возвращается в Память Города.

Кэрролсон начала что-то говорить, потом на мгновение задумалась, но решила все же сказать.

— Эти… без тел, в компьютерах — они люди, они живые?

— Они считают, что да, — сказала Рам Кикура. — У них есть определенные права и определенные обязанности, хотя по понятным причинам их роль в управлении обществом меньше, чем у воплощенных граждан. Но мне кажется, мы сейчас обсуждаем не самые важные темы…

Она показала на вращающееся изображение города.

— Здесь вы будете жить. В настоящее время вы не можете вернуться на Пушинку. Ваш дом располагается в этой секции — Аксис Надере, — где условия вполне приемлемы для вас: внешний вид, культура, люди. Здесь живут ортодоксальные надериты, хотя в течение некоторого времени вы их не увидите. Мисс Васкес сообщила сэру Ольми, что некоторые из вас знакомы с началами нашей истории. Тогда вам должно быть известно, что ортодоксальные надериты, как правило, предпочитают условия, максимально приближенные к земным. В этой секции много естественных природных зон, а иллюзии в общественных местах сведены до минимума. Есть еще две вращающихся секции — Аксис Торо и Аксис Евклид, — расположенные за Центральным Городом. В Аксис Торо тоже живут надериты, хотя и придерживающиеся более либеральных убеждений.

— Еще вопрос, — сказал Лэньер. — Когда мы сможем вернуться?

— Не знаю. Это решаем не мы.

— Мы можем послать им сообщение?

— Нет, — сказал Ольми. — Формально ваши люди нарушили закон.

— Вы не считаете, что ситуация несколько необычна? — спросил Гарри. — Сейчас, когда Пушинка вернулась к Земле…

Ольми был явно смущен.

— Необычная. И очень непростая.

Патриция дотронулась до руки Лэньера и слегка покачала головой, как бы говоря: пока достаточно.

— После обеда у вас будет время, чтобы освоиться и научиться пользоваться различными приспособлениями. Затем вы сможете отдохнуть. Завтра утром вас разбудят. Пожалуйста, возвращайтесь к себе.

В коридоре Патриция подошла к Лэньеру.

— Мы только пешки в чьей-то игре, — вполголоса сказала она. — Мы их встревожили.

Она приложила палец к губам и скрылась в дверях.

Глава 45

Ву и Цзян рука об руку шли от станции к площади перед библиотекой, почти не разговаривая, но явно довольные обществом друг друга. Несколько часов назад они решили отправиться сюда вдвоем, чтобы совершить паломничество, которое планировали очень многие, но мало у кого находилось для этого время. Около двадцати военных НАТО и союзных сил, члены научных команд побывали там в одиночку и группами и вернулись с благоговейными рассказами об информационном потенциале библиотеки. Это произвело впечатление на Ву; он попросил разрешения у Хуа Линя, и, поскольку область их исследований сократилась, руководитель китайской команды согласился.

Но что-то было не так. Перед библиотекой в некотором замешательстве бродили русские солдаты. Заметив Ву и Цзян, пересекавших площадь, они бросились ничком на землю и схватились за автоматы. Ву инстинктивно поднял руки. Цзян отступила на шаг и, казалось, собралась бежать.

— Нет, моя дорогая, — прошептал Ву.

— Что с ними?

— Не знаю. Советую не делать резких движений.

Она придвинулась ближе к Ву и тоже подняла руки, глядя на него в поисках поддержки. Он кивнул.

Они стояли так несколько долгих и неприятных минут, в то время как солдат подползли друг к другу и посовещались. Затем прозвучала резкая команда, и русские, кроме двух автоматчиков, встали, опустив оружие.

— Теперь мы можем идти? — спросила Цзян.

— Нет, еще нет.

Двое русских шли через площадь им навстречу. Не дойдя несколько метров, они остановились.

— Вы говорите по-русски? — спросил один из них.

— Я говорю, — ответила Цзян. — Но по-английски лучше.

— У меня ужасный английский, — сказал тот. — Вы китайцы?

— Да. Мы гуляли, — объяснила Цзян.

С этого момента они говорили по-русски.

— Я ефрейтор Родженский, а это ефрейтор Фремов. В библиотеке что-то произошло, но что именно — мы не знаем. Мы не можем вас пропустить туда, да и здание не откроется.

— У вас есть какие-то мысли по этому поводу? — спросила Цзян, изо всех сил стараясь выглядеть заинтересованной и вежливой.

— Нет. Мы слышали выстрелы, а потом черная… стена закрылась и больше не открывается.

— Из-за чего стреляли?

— Мы не знаем, — объяснил Родженский, нервно поглядывая на Фремова. — Мы связались с нашим руководством в четвертой камере, но они еще не прибыли.

— Мы поможем вам, чем можем, — предложила Цзян. — Или, если хотите, уйдем.

— Нет… Наверное, вы могли бы подойти к двери, попытаться открыть ее. Может быть, это и глупо, но все-таки… — Родженский пожал плечами, потом внезапно сообразил, что их автоматы все еще направлены на китайцев. — У вас есть оружие? — спросил он, оглядываясь через плечо на лежащих автоматчиков.

— Нет. Мы ученые.

Родженский крикнул, чтобы солдаты опустили оружие.

— Мы плохо знаем это место, — сказал он, — и очень беспокоимся. Особенно сейчас. Наши офицеры внутри — ищут дезертира. — Он нахмурился, видимо, поняв, что говорит слишком много. — Пойдемте и посмотрим, не откроется ли дверь перед вами.

Пока их вели к библиотеке, Цзян все объяснила Ву, на лице которого застыло выражение напряженного интереса. Солдаты в некотором замешательстве бродили вокруг. Ву подошел к черной стене, подняв руки, и приложил к гладкой поверхности ладони.

Она не расступилась перед ним, чего, судя по всему, и следовало ожидать. Ву отступил на шаг и опустил руки.

— К сожалению, — сказал он, — кажется, что…

Изнутри послышалась серия низких вибрирующих звуков; затем она повторилась, и раздался голос:

— В этой зоне требуется вмешательство полиции. — Голос говорил по-русски. — Вход посторонним запрещен. Просим немедленно известить медицинский и полицейский персонал. Вход запрещен. — Затем сообщение повторили по-английски и по-китайски.

Солдаты отступили назад, подняв автоматы и вытащив пистолеты.

— Вероятно, внутри что-то случилось, — спокойно объяснила Цзян Родженскому. — Наверное, нам следует сообщить об этом своему руководству, не так ли?

Она посмотрела на русского миндалевидными глазами; на лице ее застыло уверенное хладнокровное выражение. Ву просто любовался ею. Он никогда не видел ее реакции на критические ситуации.

Ефрейтор Родженский задумался, отрицательно покачал головой, потом, сгорбившись, словно от непосильного гнета, задумался снова.

— Что нам делать, если она не откроется? — спросил он.

— Сейчас она не откроется.

— Наше руководство внутри — все до единого.

Цзян продолжала напряженно смотреть на него.

— Да… ладно, — наконец сказал Родженский. — Пожалуйста приведите сюда ваше начальство.

— Спасибо.

Цзян взяла Ву под руку и пошла вместе с ним назад.

— Очень странно! — воскликнула она, удивленно качая головой. — Более чем странно.

— Ты была просто великолепна, — потрясенно сказал Ву.

— Спасибо.

Она благодарно улыбнулась.

Глава 46

Он только что закопал свой парашют и теперь лежал в высокой сладко пахнущей сухой желтой траве возле дороги. Закрыв глаза руками, он ждал, когда мимо пройдет грузовик или машина, и он попросит подвезти его в Подлипки — или это случилось в Монголии? У тамошней базы был лишь номер — 83.

Впрочем, это не имело значения. Солнце было теплым, и, если не считать легкой головной боли, майор Мирский чувствовал себя прекрасно. Он приземлился так далеко, что, возможно, потребуются часы, чтобы добраться до базы. Пропал не только обед, но и политзанятия. Он с удовольствием обменял бы тарелку каши на несколько часов размышлений в одиночестве.

Наконец на дороге появилась запыленная черная «волга» и остановилась рядом с ним. Заднее стекло опустилось, и плечистый, с мясистым лицом человек в сером высунул наружу голову, хмуро глядя на Мирского.

— Что вы здесь делаете? — спросил человек. Он напоминал генерал-майора Сосницкого, но что-то в нем было и от бедняги Жадова, погибшего во время бойни в скважине… где-то, когда-то… — Как зовут вашу мать?

— Надя, — сказал он. — Мне нужно…

— А какой торт был у вас в день рождения, когда вам исполнилось одиннадцать?

— Простите, я не понимаю…

— Это очень важно. Так какой?

— Кажется, что-то шоколадное.

Человек в сером кивнул и открыл дверцу.

— Садитесь.

Мирский уместился рядом с ним. Сиденье было влажным от крови; три спутника незнакомца были трупами, одинаковыми с виду, с окровавленными головами и вытекшими мозгами. — Вы знаете этих людей?

— Нет. Мирский расхохотался — Нас друг другу не представили.

— Они — это вы, — объяснил серый человек, и все погрузилось в серую мглу. Он снова закапывал парашют…

У него начали возникать подозрения. Наконец, после того как его подобрали в седьмой или восьмой раз, и человек в сером заинтересовался его комсомольским прошлым, Мирский решился задать несколько вопросов.

— Я знаю, что это не сон. Где я?

— Вы были очень тяжело ранены.

— Я, кажется, этого не помню…

— Нет, но вспомните. Вам выстрелили в голову, и вы серьезно пострадали. Часть вашего мозга разрушена. Вы никогда не сможете вспомнить свою жизнь во всех подробностях и никогда уже не будете тем же самым человеком.

— Но я прекрасно себя чувствую.

— Да, — согласился человек в сером. — Это нормально, но это лишь иллюзия. Вместе с вами мы будем исследовать вашу память, выяснять, что сохранилось. Осталось, собственно, достаточно много — что удивительно, учитывая тяжесть ранения, — но вы никогда уже не будете…

— Да, да, — перебил Мирский. — Так я умру?

— Нет, вы вне опасности. Голова и мозг восстановлены, и вы будете жить. Но вы должны принять решение.

— Какое?

— Вы можете жить с недостающими частями мозга, а можете получить нейропротез — искусственные сегменты личности, подогнанные к оставшимся.

— Вот теперь я действительно в замешательстве.

Человек достал из сумки книгу с картинками. Когда он открыл ее, оказалось, что страницы заполнены прекрасно выпоненными изображениями — некоторые были ослепительно яркими, другие имели приглушенно-металлический оттенок, третьи же вызывали вкусовые и осязательные ощущения. Он взял книгу и стал ее читать. Закончив, спросил:

— Буду ли я знать, что принадлежит мне, а что нет?

— Если вы этого пожелаете.

— А без этих… протезов? Кем я буду?

— Инвалидом. Вы сохраните память, — объяснил незнакомец, — хотя кое-что вам трудно будет вспомнить четко, а кое-где будут провалы. Вам потребуются недели, чтобы научиться снова видеть, и зрение ваше никогда не будет хорошим. Вы никогда не восстановите обоняние и чувствительность левой стороны тела. Ваши способности к математическим выкладкам сохранятся, но речь будет невнятной и может никогда не восстановиться.

Мирский смотрел на лицо незнакомца, пока ему не показалось, что оно расплывается в небе за боковым стеклом машины.

— Это звучит не слишком весело.

— Можете выбирать.

— Вы находитесь в библиотеке, верно?

— Я — вовсе не то, что вы видите, — пояснил человек. — Я — функция города, принявшая форму, приемлемую в вашем теперешнем состоянии. Людей-медиков сейчас в нашем распоряжении нет, и город взял ваше восстановление на себя.

— Ясно, — сказал Мирский. — С меня достаточно. Я больше не хочу ничего, кроме тьмы.

— Да, это произойдет, как только вы примите решение.

— Я говорю, что хочу умереть.

— Это не входит в число возможных вариантов.

— Ладно, тогда — да.

Он быстро принял решение, чтобы не думать больше обо всех возможностях, обо всех ужасах.

— Вы согласны на нейропротезирование?

— Согласен.

Незнакомец приказал остановить машину и улыбнулся.

— Можете выходить, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что.

Мирский вышел из «волги» и закрыл дверцу.

— Да, еще одно, — остановил его человек, высовываясь из окна. — У вас были намерения причинить вред Белозерскому, Велигорскому или Языкову, в частности, Велигорскому?

— Нет, — ответил Мирский. — Они меня раздражали, и я бы с удовольствием обошелся без них, кроме, может быть, Велигорского. Но нет, я не собирался причинять им вред.

— Спасибо. — Человек поднял стекло.

— Не за что.

Мирский сошел с дороги, и оказалось, что уже ночь. Он лег на траву и уставился в черноту неба.

Глава 47

— Потемнее, пожалуйста, — попросил Лэньер.

Комната погрузилась в полумрак. Он сидел на иллюзорной кушетке и мысленно повторял то, что Патриция сказала ему после собрания. «Мы их встревожили». Имела ли она в виду, что Аксис знал об их присутствии на Камне с самого начала? Как долго этот замкнутый, самообеспечивающийся Ольми наблюдал за ними?

Погруженный в размышления Гарри почувствовал некоторое напряжение внизу живота и понял, что изо всех сил старается не думать о сексе, но тело не считается с мозгом.

Дверной голос объявил:

— Карен Фарли просит разрешения войти.

— Зачем? — резко спросил он, злясь на неподходящий момент. — Подождите… она одна?

— Да.

— Пусть… пусть войдет. — Лэньер встал и разгладил комбинезон, бывший на нем во время полета на АВВП, а сейчас выстиранный и выглаженный. Он проигнорировал одежду, лежавшую на овальной кровати в спальне.

Карен поступила иначе. Когда дверь открылась и загорелся свет, она появилась в очень схожем с брошенным Гарри платье, только золотисто-бежевом, а не темно-синем.

— Что?

— Разве это подходящий вопрос?

— Не думаю, — согласился Лэньер. — Чему обязан?

— Я разговаривала с Патрицией, вернее, она приходила ко мне. И я подумала, что вам, возможно, интересно будет кое-что услышать.

Он показал на кресло напротив кушетки.

— Мы разговаривали перед собранием, но я, скорее, запутался, а не разобрался.

— Хайнеман и Кэрролсон сегодня провели ночь вместе, — сообщила Карен, усаживаясь. — Патриция об этом не говорила — Ленора сказала. И еще на Камне, я заметила, что Ву и Цзян все время куда-то вместе исчезают.

Лэньер пожал плечами и потер ладони.

— Это нормально, — сказал он.

— Да. Но я, кажется, застала вас врасплох, так? Я имею в виду…

— Я вас прекрасно понимаю.

— Не знаю, что и сказать. — Она с любопытством окинула взглядом его жилище. — Меня никогда по-настоящему не влечило к вам…

— Влекло, — улыбнулся он.

— Ну, да, Боже мой. Не влекло. Но вы выглядели таким потерянным. И я тоже чувствовала себя потерянной. Честное слово, вы остаетесь для меня начальником.

— Это неважно, — сказал он. — Так что Патриция…

— Это важно, — спокойно возразила Фарли. — Вы мне нравились. Я уверена, что и я вам нравилась. Это нормально. Я просто хочу, чтобы вы знали: я на вас не в обиде.

Несколько мгновений Лэньер молчал, глядя в ее темные глаза.

— Хотел бы я говорить по-китайски, чтобы мы могли по-настоящему понять друг друга. Я мог бы научиться…

— Это было бы полезно, но прямо сейчас в этом нет необходимости, — с улыбкой сказала она. — Я могу вас научить.

— Так что сказала Патриция?

— Она думает, что нас используют — Ольми или кто-то другой — с какой-то целью. Ольми много говорил с ней, и она даже несколько раз беседовала с франтом. Она считает, что в Аксисе слишком много политики, и мы, возможно, не в состоянии узнать, что все это означает. Пока не в состоянии. Кроме того, она говорит, что информационная служба в ее жилище предоставляет ей меньше данных, чем в городе третьей камеры. Она считает, что для нас могли ввести ограничения.

— Звучит не слишком приятно, — задумчиво проговорил Лэньер. — Вернее, это может быть не слишком приятно, а может и вовсе ничего не означать. Возможно, они решили обращаться с нами аккуратно, дать нам возможность приспособиться постепенно.

— Я сказала ей то же, а она только улыбнулась. Патриция странно себя ведет, Гарри. Она еще сказала, что знает способ, как нам всем вернуться домой. У нее по-настоящему горели глаза, когда она говорила об этом.

— Мне она тоже об этом говорила. Она разработала план?

— Да. Она сказала, что коридор движется вперед во времени, причем одному году соответствует, примерно, тысяча километров. И это самая прекрасная кривая, которую она когда-либо могла себе вообразить. Гарри, они похитили ее — она уверена в этом, — они похитили ее, потому что боялись, что мы можем как-то вмешаться в автоматику шестой камеры. Помните тех людей — надеритов второй камеры, которых заставили уйти через многие годы после исхода из третьей камеры?

Он кивнул.

— Патриция говорит, что, по ее мнению, они были изгнаны против их воли, потому что люди из Аксиса хотели оставить Камень пустым. Никакого вмешательства, никакого саботажа. Вот почему она считает, что мы оказались в самом центре политических интриг. Разделение на надеритов и гешелей все еще существует.

— Не кажется ли вам, что независимо от всяких заверений здесь нас могут подслушивать? — спросил Лэньер. — Так что, может быть, не стоит обсуждать у меня подобные вопросы?

— А где мы можем их обсуждать? — с невинным взглядом спросила она. — Они могут следить за нами везде, где захотят, и подслушивать, а может даже читать мысли. Мы для них — дети, очень плохо образованные дети.

Лэньер посмотрел на молочного цвета столик между кушеткой и креслом.

— Это разумно. Мне, в самом деле, нравится, как обставлена эта квартира.

— Моя тоже.

— А откуда они — я имею в виду комнаты — могут знать, что нам нравится?

На ее лице появилось заговорщическое выражение.

— Я спрашивала мой комнатный голос, и он просто объясняет: «Комнаты предназначены для того, чтобы удовлетворять».

Лэньер наклонился вперед, сидя на кушетке.

— Здесь все просто невероятно. Это сон, Карен?

Она с серьезным видом покачала головой.

— Ладно. Итак, Патриция считает, что нашла способ выбраться отсюда и вернуться на Землю?

— О, она вовсе не предлагает таким образом вернуться на Землю. Она говорит, что может вернуть нас «домой» — что бы она ни имела в виду, — и говорит серьезно. Она сказала, что объяснит позже.

— Вы физик. То, о чем она говорит, возможно?

— Я здесь тоже лишь ребенок, Гарри. Я не знаю.

— Что еще она говорила?

— Только это. И… — Карен встала. — Я пойду. Но я не… О! — Она обхватила себя руками и посмотрела на Лэньера. — Я хотела сказать не только обэтом. Я должна быть уверена, что вы поняли, что я не обманываю вас.

— Я понимаю.

— Это просто, как вы говорите, нормально, хотя я и беспокоилась.

Он не считал это нормальным — так утверждала она, — но он не стал возражать.

— Не надо.

— Ладно, — сказала Фарли.

Гарри встал.

— Собственно… — Он снова покраснел. — Я чувствую себя, словно подросток, когда я… когда вы здесь и мы так разговариваем.

— Извините, — смутилась Карен.

— Нет, все хорошо. До сих пор я чувствовал себя, словно старик, утративший все свои способности. Буду рад, если вы останетесь у меня сегодня ночью.

Она улыбнулась, потом внезапно нахмурилась.

— Я буду рада, и я останусь. Но меня беспокоит Патриция.

— Да?

— Теперь она единственная из нас будет спать одна.

Глава 48

Шаг за шагом Патриция прослеживала ход кривой через пять измерений, наблюдая, как она развертывается подобно некой кошмарной лестнице, одна часть которой отбрасывает тень, а другая является зеркальным отражением исходной кривой. Глаза ее были зажмурены до боли, а на лице застыло выражение, среднее между экстазом и горем. Ей никогда еще не приходилось мыслить столь интенсивно, столь глубоко погружаться в умственные расчеты, и это пугало. Даже когда она открыла глаза, глядя на рассветную голубизну потолка, и повернулась на бок, протянув руку в пустоту рядом с кроватью…

Даже тогда ее палец следовал вдоль кривой, возникшей в воздухе, словно живая змея. Сжав кулак, она увидела маленькие пятнышки, скапливавшиеся вдоль пути, который проделал ее палец. Патриция снова закрыла глаза.

И мгновенно заснула. Ей снилась кривая, за которой она наблюдала с удобной позиции, в то время как мозг ее продолжал, хотя и в более щадящем режиме, работу, которую она не в силах была остановить.

Несколько часов спустя она внезапно проснулась, поняв, что ей нужно перечитать свою статью — ту, которую еще предстояло написать, ту, которую она обнаружила в библиотеке третьей камеры. С некоторой опаской — информационная служба не каждый раз предоставляла требуемую информацию — она встала с овальной кровати и, надев лавандовое платье, пересекла тускло освещенную комнату, на ходу застегивая пояс.

— Информация, Память Города, — произнесла Патриция.

В воздухе перед ней появился расцвеченный красными и золотыми полосами шар. Следом за ним возникли два круга, один вдвое больше другого, расположенные друг над другом — эквивалент древнего вопросительного знака.

— Прошу статью Патриции Луизы Васкес… О господи, я забыла точное название и дату. Это необходимо?

Замерцали сложные пиктограммы, пока она не попросила перейти на обычную речь.

— Вы хотите просмотреть полный список коротких работ Патриции Луизы Васкес? — спросил голос информационной службы.

— Да. — Патриция вновь ощутила фантастичность того, что собиралась делать.

Перед ней появился список, выполненный словно на огромном листе белой бумаги. Где-то в середине возникло название: «Теория n-пространственной геодезии в приложении к ньютоновской физике со специальным рассмотрением р-симплонских мировых линий».

— Вот она! Покажите.

Патриция внимательно перечитала статью и забарабанила пальцами по краю сиденья.

— Изумительно, — грустно констатировала она, — и неверно.

Возможно, это была основополагающая статья, но сейчас стало очевидно, что это ранняя и примитивная работа.

— Прошу еще раз показать список.

Служба информации выполнила пожелание; Патриция отыскала более позднюю работу и попросила показать ее.

Появился старый знакомый — шар с шипами.

— Запрещено, — сказал голос.

Она выбрала другую работу, чувствуя, как нарастает злость.

— Запрещено.

Еще одна, ближе к концу списка, написанная, когда ей было — будет — около шестидесяти восьми лет.

— Запрещено.

— Почему запрещены мои работы? — сердито поинтересовалсь она.

Шар с шипами был единственным ответом.

— Почему ограничен доступ к информации? — Внезапно у Патриции возникло ощущение, что она не одна в комнате. — Ольми? Дайте свет. — Комната осветилась. Никто не ответил.

Она встала и медленно обернулась, всей спиной ощущая напряжение.

Затем она увидела парящего под потолком пришельца — серый шар размером с бейсбольный мяч с лицом посередине. Какое-то мгновение она стояла неподвижно, испытующе разглядывая это лицо. Оно походило на мужское, с маленькими темными азиатскими глазами и курносым носом. Выражение его едва ли можно было назвать угрожающим; если что и было — так это лишь напряженное любопытство.

Она отступила к стене. Лицо замерло, но глаза пристально следили за ней.

— Кто вы? — спросила Патриция. По всей комнате разлетелись непонятные ей символы. — Я не умею изображать. Скажите, что вы здесь делаете?

— На самом деле я должен быть не здесь, — ответило лицо. Шар закатно-розового цвета опустился в нескольких футах от нее. — Но так или иначе, я лишь изображение. Пожалуйста, не пугайтесь.

— Но вы, тем не менее, меня напугали. Кто вы?

— Я из Памяти Города. Бродяга.

— Я вас не знаю. Прошу вас, уходите.

— Я не могу навредить вам, разве что вызову ваше раздражение. Я только хочу получить ответ на несколько вопросов.

Шар упал на пол и, словно вампир из старинного фильма ужасов, перевоплотился в мужскую фигуру, одетую в свободную белую рубашку и зеленые штаны. Фигура, казалось, приобрела материальность. Теперь в комнате стоял невысокий хрупкий человек, выглядевший достаточно молодо, с длинными черными волосами и усталым, с тонкими чертами, лицом. Несколько успокоившись, Патриция отошла от стены на несколько дюймов.

— Я горжусь своими достижениями, — сказало изображение. — У меня есть доступ к самым лучшим записям. Фактически, к забытым записям. В нижних уровнях Памяти Города царит ужасный беспорядок. Мне удалось найти частично стертую запись одного судебного дела… Нечто весьма серьезное — нарушение безопасности потока. Обрывки и кусочки информации привели сюда… Должен заметить, что связь слабая, но интригующая.

Фигура казалась знакомой, словно она встречалась с этим человеком или где-то его видела.

— Что вы здесь делаете?

— Я бродяга. В сущности, довольно жестокий бродяга, хотя по мне этого не скажешь. Я бываю там, где мне хочется, и пока я соблюдаю осторожность, я существую. Я предположительно осужден к пребыванию в неактивной Памяти а провел без тела сто пятьдесят лет. Здесь, конечно, присутствует лишь моя копия. Иногда меня нанимают для разных дел. Обычно я устраиваю поединки с другими бродягами. В свое время я уложил шестьдесят. Смертельные шахматы.

— Вы не ответили на мой вопрос. — Патриция готова была расплакаться. Она не могла понять, кого напоминает ей этот бродяга. — Оставьте меня. Я хочу просто подумать.

— Бродяги никогда не были вежливы. Вы слишком привлекаете к себе внимание в Аксис Надере. Однако я понятия не имел, где вы находитесь, пока вы только что не воспользовались информационной службой. Вас нашел агент — один из моих лучших агентов. В форме мыши.

— Пожалуйста! — закричала Патриция на всю комнату. — Уберите его отсюда!

— Это бесполезно, — сказал бродяга. — Откуда вы?

Патриция не ответила. Она боком двигалась к двери в спальню.

— Мне поручено выяснить, откуда вы. Мне платят, чтобы получить преимущество над давним соперником. Я не уйду, пока вы мне не скажете.

— Кто вас нанял? — закричала Патриция, испугавшись уже по-настоящему.

— Посмотрим… Я говорю на английском языке двадцатого века — собственно, на американском. Это удивительно. Только самые убежденные америфилы говорят на нем столь же хорошо, как и вы. Но кто будет интересоваться америфилом? — Изображение последовало за ней в спальню. — Мне не платят за догадки. Скажите мне.

Патриция подбежала к входной двери и приказала ей открыться. Та не подчинилась. Она судорожно вздохнула и повернулась лицом к изображению, приняв решение не терять контроля над собой.

— Что… что я получу взамен? — спросила она. — Если скажу вам?

— Может быть, мы сможем договориться.

— Тогда давайте сядем.

— О, я не могу вам этого не позволить. Я, знаете ли, не злодей.

— Вы призрак, — решительно заявила она.

— В большей степени, чем большинство призраков, которых вы встречали, — произнесло изображение.

— Как вас зовут?

— У меня нет сейчас имени. Есть след, но нет имени. А вас?

— Патриция.

— Не слишком распространенное имя.

Внезапно она вспомнила, где видела лицо бродяги, и столь же быстро отбросила догадку: это было слишком смешно.

— Я действительно американка, — сказала она.

— На сколько процентов? Большинство радо возможности заявить о трех или четырех, хотя с точки зрения статистики это…

— На сто процентов. Я родилась в Соединенных Штатах Америки, в Калифорнии. В Санта-Барбаре.

Изображение снова заколебалось.

— У нас не так много времени, Патриция Луиза Васкес. То, что вы говорите, само по себе не имеет никакого смысла, но вы, кажется, в это верите. Откуда вы взялись?

— Откуда я явилась — и когда? — Она снова глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Наклонила голову. — Я знаю вас. Вы очень похожи на Эдгара Аллана По.

На лице бродяги появилось некоторое удивление.

— Подумать только, вы узнали! В самом деле! Вы знали По?

— Нет, конечно, — ответила Патриция, ощущая неуместную радость на фоне страха. — Я читала его книги. Он давно умер.

— Он мой лучший наставник. Такой ум! — Бродяга окружил себя быстро движущимися изображениями могильных памятников, оживших покойников, кораблей в водоворотах и арктических пустынь. — Патриция Луиза Васкес знает По. Заявляет, что она американка двадцать первого века. Потрясающе. Но мне пора уходить. Скажите, что хотите знать вы, а потом я спрошу вас еще об одном.

— Что они собираются делать с нами?

— Нами? Есть и другие?

— Еще четверо. Что они собираются делать?

— Я, в самом деле, не знаю. Попытаюсь выяснить. Теперь мой последний вопрос. Почему вы так относитесь к ним?

— Я уже объяснила, почему. — К ее удивлению, весь страх прошел. Бродяга, или призрак, или кто он там, казалось, готов был сотрудничать, а Патриция не видела причин проявлять глупую лояльность по отношению к своим похитителям.

— Я думаю, мы можем помочь друг другу. Вы знаете, что в вашей службе информации имеется блокировка? Они держат вас здесь и избирательно ограничивают вам доступ к информации. Если вы сообщите, что я был здесь, возможно, я не смогу больше вернуться, и не отвечу на ваш вопрос. Подумайте об этом. До следующего раза, — сказал бродяга и исчез.

Внезапно квартира обрела голос.

— Сер Васкес, с вами все в порядке? Имело место нарушение…

— Будто я не знаю, — буркнула Патриция.

— Вы можете изложить проблему?

Она на мгновение прикусила палец, потом покачала головой.

— Нет. Собственно, никакой проблемы не было. — Изображение напугало ее, но и рассказало много интересного. Она сомневалась в том, что это проверка или эксперимент. Бродяга мог оказаться полезным источником информации… — Вероятно, было короткое замыкание или что-то в этом роде, ну, вы знаете.

Комната несколько секунд не отвечала.

— В случае необходимости будет произведен ремонт. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо.

Нахмурившись, Патриция посмотрела на пиктор и снова прикусила палец.

Глава 49

Премьер-министр Нексуса Бесконечного Гексамона Ильин Таур Ингл жил в одной из широких вентиляционных шахт Центрального Города, в гуще широко раскинувшегося Леса. У Ольми никогда не было желания поселиться в подобном доме, но, тем не менее, он завидовал премьеру — в Лесу столь явно ощущалась атмосфера уединения и покоя, а само жилище было фантастическим и изящным.

Шесть шахт шли от внешней поверхности Центрального Города к ядру, где располагалось руководство. Внутри каждой шахты, среди извилистых тропинок Леса, жило почти десять тысяч воплощенных. Внешний вид домов варьировался от общих поплавков, подвешенных к широким воздушным корням, до маленьких свободно перемещавшихся ячеек, рассчитанных на одного, самое большее — двух гомоморфов или не более чем на четырех средних неоморфов.

Лес был как украшением, так и частью надеритской философии; шахты обеспечивали, почти треть потребностей Центрального Города, остальное делали разработанные гешелями очистные устройства. Тысячи разновидностей деревьев и других растений — некоторые из них пищевые — были генетически изменены и приспособлены к невесомости. Почти треть биомассы Аксиса была растительной и сосредотачивалась в Лесу.

Ольми доставляло большое удовольствие совершать, подобно Тарзану, прыжки через Лес, перелетая от ветви к ветви, плавая над тропинками без помощи силового поля. Там были специально оборудованные спортивные дорожки и скоростные пути, где упражнялось множество гомоморфов, со свистом проносились неоморфы, и практически отсутсвовал транспорт. Он умел рассчитывать свое время — в тысячах различных ситуаций, порой очень сложных, — и оценил продолжительность спуска примерно в пятнадцать минут.

Ольми не чувствовал необходимости спешить. Неторопливо, сложив руки за спиной, согнув ноги, словно лыжник, отталкиваясь то от широкого листа, то от гладкой поверхности корня, он летел вдоль хорошо знакомых дорог. Сейчас большую ценность, чем скорость, имело время для размышлений.

В лесу извивались пластиковые трубы, содержавшие светящиеся бактерии, известные под названием светящихся змей или мерцающих червей; каждая труба была толщиной в метр и иногда достигала полукилометровой длины. На полянах они порой переплетались, образуя великолепные светящиеся лабиринты, переливавшиеся всеми оттенками от ярко-красного до темно-золотистого. На полянах часто собирались гомоморфы, купаясь в лучах света; Ольми лишь бросил взгляд на несколько полян, встретившихся по пути, продолжая свое безостановочное движение по шахте.

Ему потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до резиденции премьер-министра. На узкой развилке он свернул с главного пути и проплыл через увитые цветами ворота из искривленных корней. Дом висел посреди владений премьер-министра.

Резиденция была построена по образцу старинного земного поместья восемнадцатого века с множеством модификаций, связанных с отсутствием верха и низа. Дом имел три крыши и входы под шестью разными углами. Окна открывались по трем осям. Заросли кипариса заслоняли одно окно от лабиринта светящихся змей в дальнем конце владений.

Как только гость вышел из увитого цветами туннеля, к нему подплыли роботы-наблюдатели и, идентифицировав его, вернулись к своим обязанностям: стрижке живой изгороди, защите от насекомых и наблюдению за любимцами премьер-министра.

Его приветствовал домашний голос и предложил войти через дверь напротив светящегося лабиринта. Премьер уже ждал его.

Со смесью снисходительности и скуки Ольми смотрел на быстрые изображения недавней деятельности хозяев дома. Когда пиктор очистился, он увидел незнакомого неоморфа, входившего в комнату впереди Премьера. Неоморф без конечностей, имевший отдаленное сходство с рыбой, взглянул на Ольми хрустальными глазами и изобразил небрежное приветствие, но не код. Ольми ответил подобным же образом, узнав одного из помощников Толлера. Неоморф вышел через освещенную дверь, окруженный собственным комариным облаком компактных мониторов.

— Они становятся все более дерзкими, верно? — спросил премьер, протягивая руку. Ольми пожал ее. — Теперь вопрос к вам: будете ли вы доверять кому-то, кому не сможете пожать руку?

— Я не доверял многим, кому мог пожать руку, — ответил Ольми.

Премьер посмотрел на него со смешанным выражением веселья и почти нескрываемого раздражения.

— Вы пришли, чтобы коротко доложить о наших гостях, не так ли?

Он провел Ольми в просторный двенадцатигранный кабинет. Круглый стол опирался на единственную опору в центре; вдоль семи стен стояли деревянные полки со старинными книгами и блоками памяти. На других стенах располагались прекрасные иллюзартовые и ложные окна, открывавшиеся на остановленные во времени сцены в других комнатах дома, словно приглашая в них.

— Президент все еще расстроен, — сказал Ингл, садясь за стол и опираясь на локти. — Боюсь, что большинство советников президента с трудом могут понять, зачем вы притащили сюда этих пятерых.

— Я привез только одну, — поправил Ольми. — Другие последовали за ней сами, неожиданно для нас.

— Да, так или иначе, как бы они сюда ни попали, они представляют собой проблему. Сторонники раскола уже добиваются преимуществ и уступок. Они близки к тому, чтобы собрать вместе все свои группы — и это определенно объединит их. Это может также превратить фракцию Корженовского из радикальной партии в народный фронт. Позиция президента под угрозой. Более того, он понимает, что у него нет времени лично заниматься этими вопросами из-за постоянных проблем с джартами, и поручил это серу Олиганду Толлеру, которого вы, я уверен, знаете, и мне.

— Приносящих плохие новости никогда не понимали, — заметил Ольми.

— Да? Ну что ж, хорошие новости или плохие — зависит от того, как мы на них реагируем, верно? Честно говоря, я не разделяю всех опасений президента. Некоторые, но не все. Я чувствую, что мы можем повернуть ситуацию — и новость — в свою пользу. Возможно, мы сможем даже прийти к согласию, которое так необходимо, чтобы успешно противостоять джартам. Теперь к делу. В вашем сообщении говорилось, что у вас есть еще какие-то новости.

— Кто-то нанял, по крайней мере, одного бродягу в Памяти Города, чтобы тот внедрился в резиденцию гостей. Кто-то отчаянно пытается выяснить, что все это означает.

— Да, об этом я мог догадаться, — сказал премьер. — Ну что ж, видимо, пора довести до всеобщего сведения все, что нам известно. Вероятно, это и так станет известно через неделю или раньше, особенно если за дело взялись бродяги. Каково ваше мнение, сер Ольми?

— Я уже говорил об этом раньше, сер. Я должен выступить перед Нексусом.

Премьер некоторое время размышлял.

— Я все еще сомневаюсь по поводу разумности решения, но, возможно, вы правы. Если правда должна быть открыта, то лучше, если это сделаем мы, верно? Но аккуратно. Миллионы неоморфов уже страшно напуганы разговорами о расколе. Бросить бомбу в самую гущу, сказав, что Пушинка вернулась к Земле? Не простое решение. Так или иначе, мы не можем созвать Нексус в полном составе из-за совещания по джартам. Придется обойтись дублями. — Он резко встал, выдавая свое волнение. — Сегодня вечером мне потребуется мощный сеанс тальзита.

Скрестив руки, Таур Ингл поплыл к центру кабинета; его свободная черная одежда развевалась, словно волны покоя.

— Вы дадите показания лично как агент Гексамона?

— Франт и я, — подтвердил Ольми.

— Франт не может давать показания; дача присяги противоречит их убеждениям.

— Он подтвердит мои показания. Это разрешено.

— И что потом, сер Ольми? Как мы сможем после этого удержать наших любопытных — кто бы ни нанял бродягу — или фракцию Корженовского, ради Силы Духа?

— Возможно, это не самая большая проблема. На Пушинке находится около двух тысяч человек; рано или поздно мы должны взять их всех под контроль. Наш первый гость, Васкес, уже была очень близка к тому, чтобы научиться управлять шестой камерой. Полагаю, что и другие смогут, в конце концов, повторить ее работу, несмотря на запреты в библиотеках Пушинки.

— И Звезда, Судьба и Сила Духа никогда не смогут помочь нам, верно? — вздохнул премьер. — Хвала Логосу.

— Хвала Логосу, — с сомнением повторил Ольми.

— Мы оба в некоторой степени по-гешельски недоверчивы, верно? — сказал Таур Ингл, внимательно следя за реакцией Ольми. — Не очень разумно сообщать обо всем этом, во всяком случае, не со столь высокой трибуны. Представляют ли наши… предки непосредственную опасность? Велика ли вероятность того, что они скоро нарушат спокойствие в шестой камере?

— Нет, пока Васкес в Аксисе. Все сохранится несколько месяцев, может быть, даже год.

— Очень хорошо. В первую очередь — самое важное. Я бы сказал, что в наших интересах — а это теперь кажется неизбежным — выставть гостей на всеобщее обозрению. Они крайне необычны, и это может дать нам преимущество перед оппозицией. Я распоряжусь, чтобы мои секретари составили план. Их адвокат — ваш партнер, Сули Рам Кикура, — она может быть нам полезна?

— Очень, — подтвердил Ольми. — Но ее работа только началась.

— Отлично, — сказал премьер. — Но не следует быть слишком самоуверенными. Если джарты рано начнут атаку, или, не дай Бог, решатся открыть ворота в сердце звезды — тогда наши гости мало что будут значить.

Ингл покачал головой, изобразив цепочку символов: мошку, исчезающую в лучах солнца.

Глава 50

Ефрейтор Родженский лежал, прижавшись спиной к черной стене библиотеки. Вокруг валялись пакеты и консервные банки — некоторые русского происхождения, большинство американских. Он легко и размеренно храпел. Рядом с ним майор Гарабедян, присев на корточки, ел американский обед, состоявший из ветчины и жареной картошки и доставленный из четвертой камеры как подтверждение еще не ратифицированного соглашения о перемирии.

Жуя, он не переставал бдительно следить за американскими солдатами, расположившимися в нескольких десятках метров. Силы были абсолютно равны: десять русских, десять американцев, все вооружены автоматами, но без лазеров. Бесшумных убийств не должно быть.

Напряжение постепенно спало после того, как, по требованию ефрейтора Родженского и двоих китайцев, прибыли американцы. Библиотека до сих пор была закрыта, и внутри оставались генерал-лейтенант Мирский, полковник Велигорский, майоры Белозерский и Языков и подполковник Погодин. Сначала подозревали, что к этому имеют какое-то отношение американцы; после нескольких часов бесед с Притыкиным, Зиновьевым и Хоффман — гражданским руководителем американцев — Гарабедян изменил мнение.

Никто не знал, что произошло внутри библиотеки, хотя Хоффман выдвинула вполне правдоподобную гипотезу, не доставившую никому радости. Гарабедян все еще размышлял над этой гипотезой, переводя взгляд с неумолимой черной стены на американских солдат.

Замполиты, по предположению Хоффман, пытались убить генерала Мирского. Независимо от того, удалось им это или нет, здание библиотеки заблокировалось, чтобы предотвратить дальнейшее насилие и, возможно, сохранить доказательства.

Все, что они могли — ждать.

Прошла неделя. Все это время Гарабедян и Плетнев пытались удержать русские войска от необдуманных действий — раздоров, распространения агитации и необоснованных измышлений. Продолжалась работа по строительству жилья в четвертой камере. Некоторое количество русских — по последним подсчетам, пятьдесят два — просто покинуло лагеря и исчезло в лесах. Пока что удалось найти пятерых без признаков истощения — в лесах было полно съедобных растений, — но трое из них лежали, сжавшись в комок, и находились в глубоком шоке.

Американские психологи предложили свою помощь; у них тоже были подобные случаи, в частности, с Джозефом Римская, который пострадал три дня назад. Он вышел на главный русский лагерь в четвертой камере, отчаянно рыдая, его одежда и спина были разодраны в клочья от самобичевания. Ученого вернули американцам. Однако Гарабедян не счел разумным пускать своих солдат к американским психологам.

Сильнее всего в нем была грусть, ощущение потери, которое почти превосходило его чувство долга. Он — подобно Мирскому и большинству молодых офицеров — был частью нового русского военного эксперимента, задачей которого было устранить проблемы, высвеченные Малой Гибелью. Они и их коллеги работали единой командой, отрицая жестокий антагонизм девятнадцатого века. Они добились крупных достижений, увеличивая производительность труда и сокращая алкоголизм, дезертирство, жестокость и самоубийства.

Они были новым поколением, и успехи делали их героями эпохи. Завоевание Картошки должно было принести им неслыханную славу; вместо этого, из-за какой-то ошибки, которую они так и не смогли понять, они позорно провалились, и все обратилось в пепел.

Гарабедян слишком хорошо понимал, что заставляло его товарищей плыть к островам четвертой камеры и падать на лесную подстилку, пачкая в грязи промокшую форму.

Председатель Нексуса Бесконечного Гексамона, Хьюлейн Рам Сейджа, мог проследить свою родословную вплоть до Великих Восточноазиатских Гешелей, которые первыми вернули человека в космос тринадцать столетий назад. Тем не менее, он еще меньше напоминал человека, чем франт. В этом он мало чем отличался от многих неоморфов, проживавших в Центральном Городе.

Круглое тело Рам Сейджа было наполовину заключено в оболочку из гладкого серебристого металла, а наполовину — в изящную раковину из минерала с черными и зелеными прожилками, доставленного из миров, в которые можно было попасть через ворота N 264. На лице его, которое могло проецироваться на сфере в трех различных положениях, сверкали большие испытующие глаза и острозубая улыбка, которая отнюдь не скрывала изначальную агрессивность. Две мускулистые руки обладали как человеческой формой, так и нечеловеческой приспособляемостью: при необходимости они могли вытягиваться на два метра.

У него не было ног, и для передвижения он пользовался руками и имеющимися везде силовыми полями.

Ему не было ста лет, и это было его второе воплощение; первые тридцать лет он прожил столь же человекоподобным, как и любой ортодоксальный надерит. Именно в те годы Рам Сейджа обзавелся связями и приобрел начальный политический опыт. Для Ольми он служил образцом радикального гешеля двенадцатого столетия Пути.

Рам Сейджа был четвертым в иерархии Гексамона, после президента, премьер-министра Нексуса и Министра Объединенного Совета Аксиса.

В сфере Нексуса, расположенной недалеко от потока движения возле ядра Центрального Города, Рам Сейджа собрал на заседание двадцать три делегата и пятерых сенаторов. Двадцать членов Нексуса присутствовали в воплощенном виде, причем слово это утратило большую часть своего смысла много веков назад; теперь оно означало не более чем пребывание в некоей физической форме, и форма эта не обязательно должна была включать в себя много плоти. По закону дубли на заседания не допускались — хотя это было бы удобно для тех, кто все еще находился на совещании по проблемам джартов, проходившем на Тимбле, родной планете франтов.

Рам Сейджа выплыл в центр сферы и изобразил две золотые светящиеся ленты, объявляя о начале заседания.

Ольми парил снаружи; рядом с ним свернулся клубком франт — лишь голова и шея выступали наружу. Несколько минут назад Ольми закончил — на явно полемической ноте, — беседу с делегатом Розеном Гарднером. Лидер фракции Корженовского, ново-ортодоксальный надерит, требовал некоторой предварительной информации, а Ольми сопротивлялся. Гарднер был одним из немногих делегатов, которые часто нарушали процедуру, и, тем не менее, к нему относились терпимо. Он был также одним из немногих членов фракции Корженовского, который приводил в споре разумные доводы. В глазах радикальных гешелей, это — плюс большое количество последователей среди надеритов — делало его особенно опасным противником.

— Во имя Звезды, Судьбы, Силы Духа и Доброго Человека, который стремился к равенству и справедливости для всех потребителей, а также стремился положить конец перенаселенности и нечеловеческой технологии, созвано это заседание Нексуса Бесконечного Гексамона. Есть новости, благородные граждане, — объявил Рам Сейджа, — есть новости. Свидетельство сера Ольми. У нас также есть подтверждение от одного из наших ценных союзников, который помог серу Ольми провести расследование.

Ольми и франт оказались в центре и получили свои светящиеся ленты.

— Я провел прошлый год в Пушинке, по заданию премьер-министра, — начал Ольми. — Этот франт сопровождал меня. Вместе с ним мы расследовали необычное вторжение. Можем ли мы воспроизвести наши записи как свидетельство?

Рам Сейджа дал разрешение.

Каждому сенатору и делегату были показаны во всех подробностях семь камер. В течение нескольких минут они знакомились с новыми обитателями Пушинки. Ольми и франту удалось записать с помощью своих приборов данные примерно о пятистах индивидуумах. Были показаны комплексы и некоторые интерьеры зданий. Затем Ольми продемонстрировал, что различные языки, на которых говорят новые обитатели, имеют корни на Земле до Гибели.

Точка, с которой велось наблюдение, с головокружительной быстротой взмыла вдоль южного купола первой камеры и вошла в скважину. Мелькнули восстановленные вращающиеся доки и посадочные площадки, а затем открылась картина, представлявшая вид снаружи.

На расстоянии, примерно, в тридцать тысяч километров величественно висел в космической тьме полумесяц Земли; из-за нее на западе только что вышло Солнце.

Реакция Нексуса превзошла все ожидания. У делегатов-людей захватило дух; все тем или иным образом испытали сильные эмоции.

Гарднер заговорил первым.

— Святой Конрад, — сказал он. — Он нашел путь, который снова привел нас домой.

— Это действительно Земля, — подтвердил Ольми. — Пушинка вернулась на орбиту, на которой была создана, самостоятельно и без нашего ведома. Создание Пути не вывело нас за пределы известных нам пространств. Возможно, что Пушинкас могла бы завершить свой путь так, как предполагалось, но этого не произошло. Вместо этого она отыскала Солнце и изменила курс, чтобы вернуться домой. Но мы не избежали побочных эффектов создания Пути. Пушинка переместилась в соседний континуум и, кроме того, в относительное прошлое. Она вышла на свою нынешнюю орбиту, примерно, за триста лет до того, как стартовала с нее.

Аудитория молчала, ошеломленная рассказом Ольми.

Демонстрация продолжалась. Меньше чем за четыре минуты было показано начало Гибели, завершившееся картиной Земли, покрытой густой серой завесой дыма — на пороге Долгой Зимы.

В зале стояла глубокая тишина. Ольми быстро продолжил:

— Я вернулся в город с одним из пришельцев, женщиной по имени Патриция Луиза Васкес. После этого еще четверо нарушили поток движения по оси, продвигаясь на каком-то аппарате к городу. Они были оправданы и стали гостями Аксис Надера. Все они, конечно, обладают примитивной формой и неусовершенствованным интеллектом. Это наши предки из эпохи до Гибели.

Светящиеся ленты теперь окружали одного из сенаторов, получившего слово. Он выступил вперед, и Ольми узнал Прешиент Ойю, дочь все еще занимавшего должность Смотрителя Ворот Рю Ойю. Сенатор Ойю работала два года назад вместе с Сули Рам Кикурой, добиваясь снятия с жертв секс-ретровируса лимита в два воплощения; она была известна своими симпатиями к надеритам, хотя по происхождению являлась умеренным гешелем. Она была гомоморфом с усовершенствованиями, усиливавшими как сексуальные данные, так и черты лидера.

— Пушинка вернулась к Земле точно в момент Гибели? — спросила она.

— Это свидетельские показания, — напомнил Рам Сейджа.

— Не совсем, — сказал Ольми. — Пушинка вошла в Солнечную Систему за пять с половиной лет до Гибели. У меня есть доказательства того, что наше появление фактически спровоцировало Гибель. Возможно, что не будь Пушинки на орбите вокруг Земли и Луны, Земля в этом континууме избежала бы Гибели.

Гарднер в ужасе воздел руки.

— Это отвратительно, — заявил он. — Святой Корженовский никогда бы этого не допустил.

— Все доверяют Нексусу Гексамона, — продолжала Прешиент Ойю, — но, когда я просматривала повестку дня, у меня возник вопрос. Почему эта новость не была доведена до всех? Предлагаю сделать недвусмысленное публичное заявление и созвать экстренное заседание Нексуса в полном составе.

Ее светящиеся ленты стали янтарными, и она отступила. Рам Сейджа вытянул обе руки и широко расставил пальцы, призывая Нексус к вниманию.

— Новость поразительная и важная, но она может привести к неблагоприятным социальным последствиям. Надо найти для сообщения наилучшую форму.

Делегат Энрик Смайс, умеренный гешель, в прошлом состоявший на той же службе, что и Ольми, возразил, что совещание по джартам явно важнее. Появились явные признаки того, что джарты готовы продвинуться за отметку два экс девять.

— И даже сегодняшняя новость незначительна по сравнению с этим.

— Возможно, что это не так, представитель Смайс, — возразил Розен Гарднер. — Эти вопросы могут быть взаимосвязаны.

— Вы обнаружили доказательства того, что система управления Пушинки была преднамеренно перепрограммирована? — спросил Рам Сейджа.

Ольми повернулся лицом к центру.

— Нет, — сказал он. — Система стерла все инструкции сразу же после прибытия. Узнать истину невозможно.

Гарднер вежливо попросил слова. Рам Сейджа после некоторых колебаний согласился.

— Снова пришло время запросить поиск в Памяти Города, — начал он. — Там находится тот, кто может рассказать нам обо всем, что мы хотим знать…

— Инженер мертв! — страстно возразил Рам Сейджа.

— Мы понимаем, что он находится в неактивном состоянии, — сказал Гарднер с нехарактерной для него сдержанностью. — Но святой Корженовский, покинув свое тело, знал об опасности, которой подвергались его матрицы. Мы должны санкционировать поиск любых частей его личности, не стертых террористами.

— Аннулировано, — бросил Рам Сейджа.

— Я требую слушаний перед всем Нексусом, — настаивал Гарднер.

— Не разрешаю.

— Процедурный запрос, — холодно заявил Гарднер.

Лицо Рам Сейджа переместилось в верхнюю, сделанную из минерала, часть его сферы, и он сердито посмотрел на делегата. Процедурный запрос делался лишь в экстремальных ситуациях; он сыграл на руку Гарднеру, выйдя за пределы своей юрисдикции.

— Поддерживаю. — Сенатор Ойю обратила взгляд своих симпатичных глаз на удивленного Гарднера.

— Процедурный запрос, — согласился Рам Сейджа. У него не было выбора, но выражение лица — находившегося теперь в середине сферы — ясно говорило о том, что позиция Гарднера в Нексусе будет ослаблена настолько, насколько это в его власти.

С этого момента Ольми слушал дискуссию без особого интереса и, получив разрешение, покинул сферу вместе с франтом и вернулся в Аксис Надер. Он воспользовался скоростным лифтом, чтобы попасть в квадрант, где обитали уединении земляне.

Войдя вместе с франтом в зону отдыха, он заказал обед для своего компаньона.

— Вы очень любезны, сер Ольми, — сказал франт; сузив глаза, он оценивал возможности пиршества. — Полагаю, я должен на некоторое время здесь остаться.

— Я представлю тебя остальным несколько позже, — сообщил Ольми, мысли которого были уже далеко.

— Я доволен.

Ольми набрал код для прохода в закрытый сектор. Франт присел перед ареной из полок — традиционным обеденным столом франтов, — потом обернулся и подмигнул Ольми.

— Вы не ожидали стольких проблем, верно? — спросил он.

Ольми улыбнулся ему из раскрывшегося перед ним прохода.

— Ты будешь удивлен, — сказал он и, подмигнув в ответ, вошел в сектор.

Глава 51

Нулевой лифт, ведший к буферным зонам скважины, теперь использовался редко. Лишь два человека продолжали там работать — Роберта Пикни и Сильвия Линк. Хоффман, однако, считала их работу важной и обязательно бывала там, по крайней мере, раз в неделю.

Широкие пространства и сравнительно низкие потолки буферных зон напоминали ей подземный гараж или зал заседаний. Сопровождаемая двумя морскими пехотинцами, она подъехала на гусеничной тележке к центру связи и управления за первым доком и одна вошла в тихое помещение.

Сильвия Линк спала в гамаке. Роберта тихо поздоровалась с Хоффман и показала ей перехваченные передачи с Земли и Луны.

— В лунном поселении, кажется, все в порядке, — сказала она. Под глазами у Роберты набухли мешки; она выглядела на десять лет старше, чем тогда, когда Хоффман встретилась с ней впервые. — На Земле все еще живут люди, но они пользуются маломощными передатчиками — вероятно, истощаются батареи и генераторы. Думаю, один или два небольших города все еще существуют и передают эти слабые сигналы — в зонах, которые, возможно, были защищены орбитальными платформами. Я постоянно передаю наши позывные, но никто пока не ответил. Это лишь вопрос времени.

— По крайней мере, там есть люди, — сказала Джудит.

— Да. По крайней мере. Но никто особенно не беспокоится о нас, да и с чего?

— Вам нужно отправиться в четвертую камеру и немного отдохнуть, — предложила Джудит. — Вы не слишком хорошо выглядите.

— Я действительно паршиво себя чувствую. Но это все, что у меня осталось. Я буду делать это до тех пор, пока буду слышать оттуда голоса. Вы же не собираетесь заткнуть нам рот, верно?

— Нет, конечно, нет! Не говорите глупости.

— Моя привилегия — быть параноиком, — заявила Пикни, двигая нижнюю челюсть вперед и назад, так что зубы скрежетали. — Когда Хайнеман вернется, мы займемся ремонтом челнока. Я бы хотела попасть на Луну. Там мои друзья.

— Ни слова об экспедиции, — предупредила Джудит. — Они задерживаются, но особых поводов для беспокойства нет… пока. Я могу договориться с коллегами Хайнемана, чтобы они занялись челноком. Давайте подумаем о чем-нибудь другом.

— Как насчет пропавших русских? — сонно моргая в гамаке, спросила Сильвия Линк.

— Все еще ничего не известно. Хоффман взяла Роберту за руку и сжала ее. — Вы нам нужны, — сказала она. — Вы обе. Не перетруждайтесь.

Пикни не слишком убежденно кивнула.

— Ладно. Дженис Полк и Берил Уоллес сменят нас через день-два. А мы позагораем под трубкой и полюбуемся ландшафтом.

— Прекрасно, — поддержала Хоффман. — Теперь покажите мне, откуда идут сигналы…

Глава 52

Бродяга появился вновь, когда Патриция спала, и разбудил ее, пощекотав ухо.

— Мисс Патриция Луиза Васкес, с Земли — с покойной Земли, — сказал он. — Я пришел с некоторыми ответами.

Она перевернулась на спину и протерла глаза. Внешность бродяги изменилась; он был одет в мешковатые брюки и шерстяной джемпер. Волосы его были взлохмачены, а с пояса свешивалась цепочка, заканчивавшаяся в кармане джемпера. Бродяга полностью соответствовал моде 2005 года. Она наклонилась и взглянула на обувь: мокасины и японские носки-таби завершали гардероб.

— Меня преследуют, — сообщил он. — Мне удалось уйти другим путем. Я пользуюсь вспомогательным пиктором — основной заблокирован. И я перепрограммировал устройство, обеспечивающее здесь уединение. Теперь оно исключит нас обоих из любых записей, пока мы разговариваем. Я обнаружил, что существует возможность попасть в городские записи. Это весьма неутешительно: видимо, для Нексуса нет ничего святого.

Патриция моргнула и поднялась с кровати, протягивая руку к одежде.

— Вы все время этим занимаетесь?

— Нет, — ответил бродяга. — Чтобы забраться так далеко, требуются большие усилия. Я бы с большим удовольствием отдыхал в Памяти Города, но работодатели предлагают мне невероятные привилегии за информацию. К счастью, я оказался здесь до того, как всем стало известно ваше местонахождение.

— Мы об этом уже говорили.

— Верно.

В спальне зажегся свет. Патриция поглядела в ванной в зеркало и решила, что не слишком много сможет сделать в спешке. Она выглядела усталой, и ее волосы спутались после беспокойного сна.

— Так или иначе, вот ответы, — сказал бродяга, — больше ответов, чем было вопросов. Вы должны будете через несколько дней дать показания перед Нексусом в полном составе — никто об этом еще не знает, кроме меня и тех, кому положено. Затем предполагается ваше участие в церемонии Последних Ворот. Это неофициальное название, но это именно то, что оно означает — вы встретите Первого Смотрителя Ворот в сегменте один и три экс девять и будете свидетелем открытия ворот. Их могут сразу же после этого закрыть — джарты быстро приближаются.

— Кто такие джарты?

— Как скажет вам Нексус — паразиты, чудовищно агрессивные и ни в коей мере не дружественные. Путь находился на своем месте за тысячу лет до того, как в конце концов соединился с Пушинкой — естественно, по времени Пути, которое не совпадало с нашим до соединения. Джарты проникли через ворота и поселились на Пути до того, как он открылся для нас. Пришлось сражаться с ними. Они знают, как открывать ворота, и контролируют участок между отметками два экс девять и, как мы думаем, четыре экс девять. Но, впрочем, все это есть в Памяти, а у меня не слишком много времени. Новости насчет Ольми. Вы знаете об ортодоксальных надеритах и о гешелях?

— Да, — сказала Патриция.

— Так вот, у них есть два плана на случай чрезвычайных обстоятельств — если джарты победят, — что кажется сейчас вполне вероятным. Гешели собираются мобилизовать весь Аксис и на околосветовой скорости промчаться по потоку над территориями джартов, одновременно отстрелив Пушинку от конца Пути.

— Что? Зачем?

— Это может закрыть Путь, запаять его конец. И исключить опасность того, что Пушинка вновь будет заселена, а весь Путь окажется под контролем джартов. Альтернатива — отправить Пушинку к обитаемой планете и попросту покинуть Путь — или закрыть, отключить его. Аксис может эвакуироваться через конец Пути, отстрелить Пушинку и выйти на орбиту вокруг планеты. Это потребует времени… или потребовало бы. Пушинка находится на орбите Земли — идеальная ситуация для того, чтобы покинуть Путь. Все об этом знают. Так что ортодоксальные надериты — в особенности, фракция Корженовского…

— Кто они? — спросила Патриция; вся ее сонливость прошла, когда бродяга упомянул знакомую фамилию.

— Они происходят от инженеров, поддерживавших когда-то проектировщика Пути, Конрада Корженовского. Ядро фракции составляет маленькая консервативная группа. Большинство из них — сторонники возвращения на Землю. Гешели до сих пор считали их кандидатами в Неактивную Память. Надериты и люди Корженовского призывают их пересмотреть свои взгляды.

— Они хотят взорвать астероид и вывести Аксис на земную орбиту вокруг Земли и Луны?

— Именно. Но мое время на исходе. Скоро обо мне узнают все виды охраны, и я не смогу больше приходить — это мой последний визит. Ольми не таков, каким кажется. Он…

То, что произошло потом, произошло настолько быстро, что Патриция едва ли могла что-либо сообразить. Изображение бродяги задрожало, и у дальней стены что-то зашипело. Острый луч красного света выстрелил из вспомогательного пиктора через всю комнату и ударил в электронный блокнот на ночном столике. Бродяга исчез. Свет в комнате померк.

Мебель и стены стали расплывчатыми и серыми.

— Ярче, пожалуйста, — попросила она.

— Крайне сожалею, — ответил голос комнаты, теперь хриплый и нестройный. — Пикторы в вашем жилище неисправны. Пожалуйста, подождите. Неисправности устраняются.

Патриция присела на краешек кровати. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она поняла, что все детали обстановки исчезли. Она сидела на стандартной белой койке, окруженной стандартной белой мебелью. Стены были пусты. Она взяла блокнот, чтобы посмотреть, не повредила ли его вспышка.

На экране появились грубые очертания бродяги в стильной одежде, за которыми следовал ряд чисел и треугольник, обозначавший конец строки. За треугольником, на следующей строке, стояли три уравнения и кодовая формула. Она выполнила базовые операции.

На экране появились светящиеся слова: «Ольми знал Корженовского. Знает его до сих пор. В Пушинке».

Большую часть времени Ольми проводил в Аксис Надере; он никогда не жил больше четырех месяцев в одном месте, но чаще всего выбирал этот сектор Аксиса. Он никогда не обставлял свое жилище, пользуясь минимумом усовершенствований, чтобы сделать комнаты пригодными для жилья. Казалось, он по возможности избегает того, что большинство граждан Аксиса считало само собой разумеющимся.

Однако он не был аскетом. Он просто не нуждался в таких вещах, не осуждая других.

Он сидел в абсолютной белой гостиной, ожидая, когда закончится поиск. Ольми спроектировал свою ищейку по образцу ментальных программ древней земной породы собак — короткошерстного терьера, — с некоторыми добавлениями. Это был трудный поиск, требовавший изобретательности; впрочем, он редко терпел неудачи.

По законам Аксиса, бродяги в Памяти Города были законной добычей. Граждане не могли уничтожать бродяг, которых они обнаруживали, но могли загнать их в угол и вызвать соответствующую службу для немедленной деактивации.

Ольми не был заинтересован в деактивации. Он просто хотел постоянно держать бродягу в поле зрения — и продолжать оказывать на него давление, чтобы усилить у того ощущение запрещенной деятельности. Бродяга был очень высококвалифицированным; он пережил десятки дуэлей, некоторые из них затягивались на десятилетия, что фактически означало тысячелетия в Памяти Города. У него не было имени, даже подходящего отличительного признака; он спроектировал свою активную личность эффективной и неуловимой, и сделал ее настолько эгоистичной, насколько это было необходимо, для мотивации дуэлей.

Ищейка настигла бродягу в жилище Патриции, и Ольми скомандовал отступить, чтобы бродяга считал, что ему удался побег.

Ольми хорошо знал таких бродяг. Большинство из них появилось на последних этапах создания Памяти Города — задачи, решение которой потребовало свыше пятисот лет и было начато в Пушинке-городе еще до Пути.

Большое число граждан, в основном молодых, нашло лазейки, позволяющие обойти высшую меру наказания, введенную для предотвращения преступлений — уничтожение тела и деактивацию хранящейся в памяти личности. Наиболее популярным методом стало изготовление незаконного дубля, который оставался в Памяти Города; если гражданин получал высшую меру, незаконный дубль активизировался, гарантируя непрерывность личности.

Эти бродяги тем или иным образом участвовали в криминальных делах, некоторые из них прибегали к насилию, невиданному в Аксисе со времени изгнания ортодоксальных надеритов из Александрии. Многих ловили, судили, приговаривали, и приговоры приводились в исполнение. Со временем агенты Гексамона убедили некоторых бродяг, что лучше всего проводить время, участвуя в дуэлях — находя и уничтожая других бродяг. Это частично решило проблему. Дуэли вошли в моду, и в течение десяти лет половина бродяг была уничтожена собственными собратьями.

Однако многие выжили — самые хитрые, изобретательные и, в конечном счете, самые опасные.

В последние десятилетия одной из наиболее серьезных проблем стало обеспечение полной безопасности Памяти Города. Нексус почти не в состоянии был справиться с этим — упрямые очаги сопротивления продолжали существовать, причиняя вред и порой нарушая жизненно важные функции.

Ольми знал, что нанимать бродягу всегда рискованно. От них нельзя было ожидать полной лояльности — бродяга оставался лояльным, только пока сохранялись его привилегии и интерес.

В связи с этим Ольми щедро вознаградил бродягу доступом к нескольким личным банкам данных и дважды удостоверился, что никто никогда не узнает, кто его нанял, особенно — сам бродяга.

Глава 53

Свет в библиотеке становился ярче постепенно, давая глазам привыкнуть. Павел Мирский, моргая, стоял в дальнем конце зала с креслами и каплевидными терминалами.

Первым его порывом было взглянуть на повреждения, причиненные Велигорским, но таковых не было. Все терминалы стояли как ни в чем не бывало. Мирский поднес руку к голове, затем к носу и подбородку. Никаких шрамов. Слабый ненавязчивый сигнал в его голове подсказал, что он использует ту часть своего мозга, которая не принадлежит ему от рождения.

Он прошелся вперед и назад, испытывая неприятное чувство какой-то неопытности. Затем, обогнув ряды кресел, он подошел к черной стене, все так же закрытой и лишенной каких-либо обозначений. Нахмурившись, он крикнул:

— Эй!

Никто не ответил.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Видимо, его оставили одного. Возможно, расстреляв его, все ушли из библиотеки. Но был еще белый клубящийся туман — и он помнил троих офицеров с откинутыми назад головами и отвисшими челюстями.

— Погодин! — крикнул он. — Погодин, где вы?

Снова никакого ответа. Генерал пересек угол и подошел к маленькой двери, которая вела в наблюдательную будку. Дверь была открыта. Он поднялся по лестнице и вошел в будку.

Погодин, размеренно дыша, лежал на трех стульях; он явно спал. Мирский мягко тронул его за плечо.

— Погодин, — сказал он. — Пора уходить.

Погодин открыл глаза и ошарашено уставился на Павла.

— Они вас убили, — прошептал он. — Они снесли вам полголовы. Я видел.

— Я спал, и мне снились очень странные сны. Вы видели, что случилось с Велигорским… с Белозерским и Языковым?

— Нет, — сказал Погодин. — Меня окутал туман, и больше я ничего не помню. А теперь вы. — Его глаза расширились, и он сел; губы его дрожали. — Я хочу уйти отсюда.

— Хорошая мысль. Давайте выясним, что произошло. — Мирский пошел впереди Погодина вниз по лестнице к черной двери. — Открыть, — приказал он.

Полукруглая дверь медленно раздвинулась.

Спиной к Мирскому у двери неподвижно стоял Анненковский, держа автомат за ствол и уперев его прикладом в землю.

— Простите, майор.

Анненковский напрягся и резко повернулся кругом, поднимая автомат.

— Осторожнее, — предупредил Мирский.

— Товарищ полковник… то есть генерал…

— Где остальные? — спросил Мирский, глядя на стоявших четырехугольником военных.

— Остальные?

— Политработники.

— Они не выходили. Извините, товарищ генерал, но нам сейчас нужно возвращаться в лагерь — мы должны связаться с ними по радио и…

— Как долго меня не было?

— Девять дней, товарищ генерал.

— Кто вместо меня? — спросил Мирский. Погодин шагнул вперед из-за его спины.

— В данный момент — майор Гарабедян и подполковник Плетнев.

— Тогда пойдемте к ним. Что делают здесь войска НАТО?

— Товарищ генерал… — Анненковский, казалось, был на грани обморока. — Здесь была очень напряженная обстановка. Никто не знал, что произошло. Что там случилось?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Мирский. — Может быть, позже мы это узнаем. Пока что я чувствую себя прекрасно — и Погодин тоже, — и нам нужно в лагерь… в четвертую камеру?

— Да, товарищ генерал.

— Тогда идем. А почему наши люди стоят здесь?

— Ждут вас, товарищ генерал.

— Тогда они возвращаются с нами.

— Есть, товарищ генерал.

В поезде Мирский закрыл глаза и прислонился к стене. «Я мертв, — подумал он. — Я ощущаю, что какие-то части меня отсутствуют, заменены, провалы заделаны. Это означает, что я теперь новый человек; я был мертв и снова ожил. Новый, но обремененный прежней ответственностью».

Он открыл глаза и посмотрел на Анненковского. Майор разглядывал его со смахивающим на ужас выражением, которое тут же сменилось болезненной улыбкой.

Глава 54

— Давайте подведем итоги, — сказал Лэньер. Они снова собрались в квартире Патриции, чтобы выслушать ее рассказ о бродяге и решить, как себя вести. — Мы гости, но не совсем. Нас охраняют, а это означает, что наше положение несколько напоминает положение пленников.

— Доступ к службе информации ограничен, — подсказала Фарли.

— Мы не можем вернуться обратно, — заметил Хайнеман.

— И — если то, что узнала Патриция, правда — нам предстоит стать знаменитостями, — добавила Ленора Кэрролсон.

— Бродяга не говорил, что кто-то ожидал возвращения Камня к Земле? — поинтересовался Лэньер.

— Нет, — ответила Патриция. — И я так не думаю. Если я права, они считали, что он будет просто продолжать двигаться в пространстве, будучи слишком маленьким для того, чтобы кто-то его заметил, и никогда нигде не остановится…

— Так каково будет наше отношение ко всему этому? — спросил Лэньер. — Ларри, Ленора?

— Какая разница, чего мы хотим? Что мы можем сделать? — спросил Хайнеман, разводя руками.

— Подумай, Ларри, — сказала Кэрролсон, кладя руку ему на колено. — Мы знаменитости. Они не могут просто так игнорировать наши желания.

— О, нет! — заявил Хайнеман. — Они могут просто промыть нам мозги. В некоторых из них нет ничего человеческого!

— Они люди, — отрезала Патриция. — То, что они могут выбирать какую форму принять или какими талантами и способностями обладать, не означает, что они не наши потомки.

— О, Господи, — простонал Ларри. — Это выше моего понимания.

— Нет, это не так — если я могу это понять, то и ты сможешь. — Она сжала его колено.

— Если мы выступим единым фронтом, добьемся больших уступок, — сказал Лэньер. — Если мы знаменитости или даже диковины, мы можем как-то влиять на отношение и к нашим людям на Камне.

— Так чего мы намерены потребовать? — спросила Кэрролсон.

— Прежде всего, мы будем настаивать, чтобы были сняты ограничения на информацию, — предложила Патриция.

— Я своей даже не пользовался, — заметил Хайнеман.

— Мы всеми силами пытались получить разрешение на то, чтобы связаться с Камнем. — Лэньер обвел взглядом комнату. — Вы согласны с этим?

Все были согласны.

— Мы должны быть уверены, что всегда будем вместе; нас никогда не должны разделять, — продолжал он. — В противном случае мы будем протестовать…

— Голодовка? — спросила Фарли.

— Все способы. Ясно, что наши хозяева не людоеды, и вряд ли с нами будут дурно обращаться. Да, мы несколько ошеломлены, потрясены увиденным, но… С этим можно справиться. Мы выжили на Камне, выживем и здесь. Верно?

— Верно, — подхватила Карен Фарли, глядя на Лэньера с выражением, означающим нечто большее, чем уважение к его авторитету. Патриция посмотрела на них и весело, дружелюбно улыбнулась.

Кэрролсон пристально наблюдала за всеми.

— Ольми сейчас в холле, — сказала Патриция. — С ним Рам Кикура. Я попросила подождать, пока мы не закончим — но они хотят поговорить с нами.

— Так мы всегда будем вместе? — спросил Лэньер.

— Конечно, — мягко подтвердил Хайнеман.

Ольми и Рам Кикура вошли в квартиру Патриции и устроились посередине, скрестив ноги. Рам Кикура радостно улыбалась; с точки зрения Лэньера, она была ненамного старше Патриции, хотя наверняка это было не так.

Лэньер изложил их требования. К его удивлению, Ольми согласился почти со всем, за исключением связи с Пушинкой.

— Этого я сейчас не могу вам позволить. Возможно, позже. Мы можем разрешить вам неограниченный доступ к информации, но это потребует некоторой подготовки. Полный доступ к данным очень сложен и требует большой ответственности — всегда существует возможность злоупотреблений. Для начала воспользуйтесь помощью педагога. Рам Кикура может предоставить вам фантома — частичную личность, основанную на ее собственной. Этот педагог будет проводить поиск информации, а также инструктировать вас. Наши младшие граждане постоянно пользуются их услугами.

— И мы сможем изучать все что угодно? — спросила Патриция.

— Это трудновыполнимое требование, — сказала Рам Кикура. — Даже граждане не имеют доступа ко всей Памяти Города. Там есть многое, что может оказаться опасным для неподготовленного…

— Например? — поинтересовался Хайнеман.

— Программы изменения личности или объединения различных личностей. Психические усовершенствования. Различные функции высокого уровня и теоретические программы. Может быть, вы ознакомитесь с этим позже, но пока что педагог будет предохранять вас от того, чтобы вы… скажем так, не перестарались.

— Ну конечно, — сказала Кэрролсон.

— Нас все еще держат в качестве чистых образцов? — спросила Патриция.

— До некоторой степени, — согласился Ольми. — Но тесты уже проведены…

— Проведены? — Хайнеман не в силах был скрыть потрясения.

— Да. Пока вы спали.

— Думаю, нам все же следовало бы знать о том, что происходит, — нахмурился Лэньер.

— Вы знали. Ваши сонные воплощения направляли наши исследования, и мы не делали ничего, с чем они не соглашались.

— Господи, — простонала Кэрролсон. — Что такое сонные воплощения?

Рам Кикура развела руками.

— Наверное, теперь вы понимаете, почему по социальному статусу вы приравнены к детям, в лучшем случае — к подросткам. Вы просто не готовы ко всему, что может предложить вам Аксис. Пожалуйста, не обижайтесь. Я здесь для того, чтобы помочь вам, насколько это в моих силах, а не для того, чтобы мешать или расстраивать ваши планы. Кроме того, я здесь для того, чтобы защищать вас, и я буду делать это, как бы вы ни возражали.

— Именно этим и занимаются адвокаты? — спросил Хайнеман. — А они кто — юристы?

— Адвокат — это одновременно помощник и официальный представитель, — пояснила Рам Кикура. — Мы даем советы, основанные на данных, которые наши дубли находят в Памяти Города или где-либо еще. У нас есть много привилегий — например, доступ к личным собраниям памяти. Хотя мы не можем разглашать их содержание, но, в определенных пределах, можем пользоваться тем, что узнаем из них. Некоторые адвокаты — в том числе и я — предлагают то, что в ваше время могло быть названо психологическими консультациями.

— В сущности, — добавил Ольми, — сер Рам Кикура предоставляет вам еще одну степень защиты — против злоупотреблений со стороны высших властей. Есть еще вопросы?

— Да, — сказала Кэрролсон, посмотрев на Лэньера. Он кивнул, и она продолжила: — Что будет с нашими людьми на Камне… на Пушинке?

— Мы еще не знаем. — Решение по этому поводу еще не принято.

— Как вы собираетесь с ними поступить? — спросила Фарли. — С американцами и с остальными?

— Я могу гарантировать, что им не будет причинен вред, — сказал Ольми.

— Как вы думаете, когда мы сможем с ними связаться? — спросил Лэньер.

Ольми постучал указательными пальцами друг о друга и ничего не ответил.

— Так когда?

— Как я уже сказал, этот вопрос еще не решен. Я не могу сейчас ответить.

— Мы хотели бы узнать об этом как можно скорее, — сказал Лэньер.

— Узнаете, — заверил Ольми. — Вы были под охраной и в изоляции. Теперь положение изменится, так как ваше появление больше не является тайной. Вы станете популярны; вам предстоит участие в церемониях и путешествиях. Вероятно, вас даже утомит внимание.

— Не сомневаюсь, — не очень уверенно произнес Гарри. — Теперь, сер Ольми, только между нами семерыми — если вы, как мне кажется, только один человек, и никто не заглядывает через ваше плечо, — чего вы от нас хотите?

— Мистер Лэньер, вы не хуже меня знаете, что сейчас я не могу быть полностью откровенным. Вы просто не поймете, а если я попытаюсь объяснить, это вызовет замешательство. Со временем я все объясню, но сначала вы должны познакомиться с нашим городом, с нашей культурой. Поскольку теперь вы свободно можете пользоваться службой информации…

— Относительно свободно, — подчеркнул Лэньер.

— Да, свободно с некоторыми ограничениями… Вы можете при желании провести следующие сутки за «зубрежкой», если это правильное слово.

— Есть ли еще какие-то ограничения?

— Да, — сказал Ольми. — Вы не можете покидать эту жилую зону, пока не будет составлен план и Нексус не подготовит все для вашего… скажем так, дебюта. Прежде чем это произойдет, мы советуем вам получить полную информацию об Аксисе и хотя бы немного понять наш образ жизни.

Он обвел взглядом их лица, подняв брови в ожидании вопросов, но никто больше ни о чем не спросил. Лэньер заложил руки за голову и откинулся на кушетку.

Рам Кикура программировала пикторы прямо с того места, где стояла.

— Теперь здесь присутствует педагог, основанный на моей личности, — сказала она. — Вы можете пользоваться службой информации из любой вашей квартиры, и педагог вам поможет в этом. Лучше всего начать с описания города и Пути… Согласны?

Все семеро молча смотрели на детальное изображение Аксиса, появившееся перед ними. Казалось, они приближаются к городу с севера, быстро двигаясь вдоль сингулярности и пройдя через несколько темных щитов.

Точка наблюдения затем переместилась почти к самой стене Пути, и они как бы повисли в нескольких сотнях метров над оживленными магистралями. Хайнеман вздрогнул, увидев мчащиеся по многочисленным трассам цилиндры, похожие на цистерны; на передней части каждого выделялся круг из ярких огней, а по бокам — три полосы бегущих огоньков. Впереди четырехкилометровые ворота-терминал принимали тысячи цилиндров со всех направлений. (Визуальное приложение быстро показало внутренность терминала — лабиринт многоуровневых путей, по которым цилиндры направлялись в ангары, где загружались и разгружались. Содержимое распределялось по контейнерам и отправлялось в ворота. Сами ворота были намного шире, чем те, которые они видели раньше — ступенчатое отверстие шириной, по крайней мере, в два километра, напоминающее открытую шахту, но более правильное по форме и гораздо больше забитое оборудованием).

Аксис представлял собой внушительное зрелище с любой точки зрения, но со стороны Пути он просто ошеломлял. Пиктор подсветил самые северные части города и объяснил их функции, затем точка наблюдения переместилась южнее.

В южном районе Аксиса находился широкий мальтийский крест, выступавший из-за двух кубов, расположенных один за другим вдоль потока. Поток уходил в центр креста и затем продолжался, проходя сквозь кубы. Здесь находилось оборудование, которое приводило город в движение по сингулярности. Тот же эффект, который мог перемещать город и приводил в движение трубоход, также обеспечивал большую часть необходимой энергии. Генераторы внутри кубов приводились в движение турбинами, лопасти которых пересекали сингулярность и подвергались пространственному преобразованию.

(«Откуда, в конечном счете, берется энергия?» — спросила Патриция сама себя. Был ли вообще смысл в этом вопросе?)

Между кубами располагался буфер в форме бутылки, широкий конец которого находился на одном уровне с первым вращающимся цилиндром, Аксис Надером, где были их квартиры. Аксис Надер был самой старой секцией. После окончательного выселения ортодоксальных надеритов из Пушинки их поселили в Аксис Надере, который стал чем-то вроде гетто.

Увеличивавшаяся со временем популяция неоморфов перемещалась на север, в Центральный Город и другие вращающиеся цилиндры, более новые и потому более выгодные с точки зрения недвижимости. Вращение Аксис Надера создавало центробежную силу, примерно равную на внешних уровнях силе тяжести на Пути. Его население все еще составляли, в основном, ортодоксальные надериты, которые, само собой разумеется, были почти исключительно гомоморфами.

За Аксис Надером располагался Центральный Город. Геометрия его архитектуры уже сама по себе была головокружительной. Любопытство Лэньера вызвало появление графической схемы города, начиная с куба. Каждая грань куба поддерживала приземистую пирамиду, ступени которой шли под небольшим углом друг к другу, образуя полуспираль. Вся конструкция могла целиком поместиться в сфере диаметром, примерно, в десять километров и скорее напоминала Вавилонскую башню, какой ее спроектировал бы художник двадцатого века Морис Эшер в сотрудничестве с архитектором Паоло Солери; во всех отношениях Центральный Город являлся лицом Аксиса. Мотив «искривленной пирамиды», казалось, был здесь всеобщим; такой же была и форма терминалов перед воротами.

За Центральным Городом находился Аксис Евклид со смешанным населением из неоморфов и гомоморфов, сторонников как гешелей, так и надеритов. Аксис Торо и Аксис Евклид вращались в противоположном направлении, чтобы уравновесить вращение Аксис Надера, который был несколько больше их.

Точка наблюдения вернулась к мальтийскому кресту у южного конца. Они оказались в центре креста, в некотором подобии дока, где снаряжалась значительно большая и значительно более сложная версия их собственного уничтоженного трубохода. Этот корабль имел около ста метров в длину и формой напоминал сжатое посередине веретено. Два сегмента веретена были почти лишены каких-либо черт, один — блестящий серо-черный, другой сине-фиолетовый.

Картина сопровождалась фактами и цифрами. Корабль — флот, насчитывал их больше сотни — мог путешествовать со скоростью пять тысяч километров в секунду. Он мог отделяться от потока, чтобы пропустить другой транспорт — хотя Хайнеман сознался, что не понял, как это делается, поскольку поток проходит через центр корабля — и мог также высылать корабли поменьше для десанта и разведки.

Возле поверхности Пути огромные диски, которые они уже видели раньше, обеспечивали перевозки грузов и пассажиров на более близкие расстояния. Видеопутешествие завершилось вращающимся золотисто-серебряным шаром.

— Сер Ольми, — начал Лэньер.

— Да?

— Мы гости или пленники?

— Собственно, ни то, ни другое, — ответил Ольми. — Все зависит от того, кого вы спросите и насколько честно он ответит. Вы либо наш актив, либо пассив. Пожалуйста, помните об этом. У нас запланировано три ваших выступления, — продолжал он. — Одно перед Нексусом Гексамона, другое — на родной планете франтов, Тимбле, где мы сможем встретиться с президентом, а последнее — на отметке три экс девять, где будут открыты новые ворота.

Лэньер медленно встал и потер переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Мы стали всеобщим достоянием, и нас будут использовать в пропагандистских целях. Нам потребуются годы, чтобы разобраться в здешних делах, а может, это нам никогда не удастся, поскольку у нас нет имплантов. Но, по крайней мере, вы показали нам больше, чем раньше. Мы уже не безупречные представители гомо сапиенс эпохи до Гибели. — Он остановился, не уверенный в том, к чему ведет. — Но…

— Вы никогда не будете полностью удовлетворены моими объяснениями, — перебил его Ольми. — Хоть вы и воспринимаете многое из того, что мы вам говорим, существует подтекст, который вы не в состоянии понять. И вы правы. Заметьте: я никогда не просил вас доверять мне. Этого я и не мог бы ожидать. Но сейчас должно быть очевидно, что мы в огромной степени можем помочь друг другу. Вы хотите связаться со своими друзьями, а Нексус должен считаться с самим вашим присутствием и всем, что из этого следует. В течение следующих нескольких дней вы узнаете больше о Пути и о вашей миссии здесь — больше даже, чем может сообщить служба информации. Я буду сопровождать вас, и мы с Сули Рам Кикурой будем делать все, что в наших силах, чтобы выступить в вашу защиту — во-первых, потому что это справедливо, а во-вторых, я считаю, что то, что совершаемое в ваших интересах служит также Нексусу.

Лэньер посмотрел на коллег, задержав взгляд сначала на Фарли, затем — на Патриции. Карен ободряюще улыбнулась; выражение лица Патриции было менее определенным.

— Можете рассчитывать на наше сотрудничество в течение еще семи дней, — сказал Лэньер. — Если для меня не будет очевидно, что наши интересы взаимно удовлетворяются, и если нам не позволят связаться с Пушинкой, сотрудничество прекратится. Не знаю, как велика эта угроза. — Он глубоко вздохнул. — Насколько мне известно, вы можете создать наши компьютерные изображения и заставить их делать все, что вам надо, или даже изготовить полностью идентичных нам андроидов. Но такова наша позиция.

— Согласен, — ответил Ольми. — Семь дней.

Ольми и Рам Кикура ушли. Хайнеман медленно покачал головой, потом посмотрел на Лэньера.

— Итак?

— Будем продолжать знакомство, — решил Лэньер. — И ждать.

Джудит Хоффман стояла перед маленьким зеркалом в своей комнатке в женском коттедже. Она решила, что выглядит не так уж и плохо. За последние несколько дней ей удалось выспаться.

Количество самоубийств сократилось. Ее люди — Джудит всегда думала о них именно так, и о военных, и об ученых, — казалось, смирились со своей судьбой. Строились планы восстановления челнока и нескольких русских транспортников, чтобы попробовать добраться до Луны. Некоторые даже обсуждали возможность экспедиции на Землю — во главе с Герхардтом и Римская.

Римская удивительно быстро оправился от «провала памяти», как он это называл. Он остро переживал случившееся и, в конце концов, потребовал — как это ни парадоксально, — чтобы по отношению к не перестали проявлять снисходительность.

— Относитесь ко мне так же жестко, как я бы относился к вам, — заявил он.

Хоффман немедленно назначила ученого ответственным за снабжение — ту область, с которой, как она знала, он вполне бы управился. Не помешает иметь жесткого (но очень сообразительного) сукиного сына у хранилищ с продовольствием и оборудованием. Он умел хорошо ладить с русскими и снял с нее это бремя. В свободное время — которого было не слишком много — пусть обсуждает с Герхардтом планы относительно Земли. Хоффман умела быть требовательной. Римская, казалось, просто расцвел под бременем новой и напряженной работы.

Единственное, что ее по-прежнему беспокоило — судьба экспедиции на трубоходе.

С возвращением Мирского и исчезновением трех замполитов русские стали проявлять все большую склонность к сотрудничеству. Возникали проблемы, связанные с нехваткой женщин: имели место два изнасилования и несколько попыток — но Джудит, честно говоря, ожидала худшего. Многие военные — западные и русские — подарили женщинам пистолеты. Пока что ими еще не пришлось воспользоваться.

Хоффман должна была через час встретиться с Мирским в четвертой камере. Это была вторая их встреча после его возвращения, и разговор предстоял долгий.

Вместе с Берил Уоллес и двумя морскими пехотинцами она проехала на нулевом поезде из первой камеры в четвертую, затем в натовском комплексе пересела на грузовик. За время отсутствия Мирского русский комплекс был разделен на три части; сейчас он занимал длинную полосу вдоль берега и два острова. Из бревен были связаны два больших плота, и шла медленная и кропотливая работа по постройке лодок; инструментов для обработки дерева пока не было — хотя, возможно, они могли бы появиться через несколько месяцев — и корабелам были доступны лишь примитивные вещи.

Поездка стала для Хоффман чистым удовольствием для Хоффман. Главный комплекс русских находился возле девяностоградусной платформы, примерно, в сорока километрах от комплекса НАТО. Пересеченная местность и густой лес окружали построенную камнежителями дорогу. По окнам грузовика даже застучали капли небольшого дождика.

Уоллес говорила о возобновлении научных исследований в шестой и седьмой камерах; Хоффман слушала и кивала, но тема не увлекала ее. Уоллес почувствовала это через несколько минут и позволила Джудит полностью погрузиться в размышления.

Русский комплекс напоминал старинный форт. Оборонительная стена из стволов молодых деревьев, очищенных от веток и коры, окружала высокую земляную насыпь. Русские солдаты широко распахнули ворота при приближении грузовика и тут же закрыли их за ним.

Первым, что увидела Хоффман, была виселица. Она стояла — слава Богу, пустая — в центре четырехугольника, очищенного от травы и листьев и окруженного булыжниками размером с голову.

Бревенчатые здания были еще не достроены; наиболее претенциозное — трехэтажное — возводилось по образцу старинного русского сельского дома.

Солдаты жестами предложили припарковать машину за длинным узким сараем. Мирский принял их без особых формальностей, за столом в восточном его конце. Внутренние перегородки отсутствовали; другие рабочие помещения и спальные гамаки были открыты всеобщему обозрению. Хоффман и Уоллес обменялись с ним рукопожатиями, и он предложил им парусиновые стулья. Морские пехотинцы остались снаружи, под охраной двух русских десантников.

Мирский предложил им чаю.

— Боюсь, что это поступило с ваших складов, — заметил он, — но чай хороший.

— Ваше строительство идет успешно, — сказала Хоффман.

— Давайте говорить по-английски, — предложил Мирский. — Мне нужна практика.

Он разлил темно-янтарный чай в три пластиковых стаканчика.

— Прекрасно, — похвалила Хоффман.

— Я не могу принять эти успехи на свой счет, — возразил Мирский. — Вы же знаете, что меня не было здесь, когда сделали большую часть работы.

— Всех интересовало… — начала было она.

— Да? Что именно?

Хоффман улыбнулась и покачала головой.

— Неважно.

— Нет, я настаиваю. — Глаза Мирского расширились. — Так что?

— Куда вы исчезли.

Он обвел их взглядом.

— Я был мертв, — объяснил он. — Потом меня привели в порядок. Я ответил на ваш вопрос? — Прежде чем Джудит успела что-нибудь сказать, Мирский продолжил: — Нет, не думаю. Ну хорошо, я не знаю. Для меня это еще большая тайна, чем для вас.

— Ну что ж, так или иначе, — улыбнулась она, — мы рады, что вы вернулись. У нас очень много работы.

Первым в повестке дня стоял вопрос о разгрузке транспортника с оборудованием и продовольствием. Он оставался в скважине с самой Гибели; экипажу было разрешено эвакуироваться, но еще не было достигнуто соглашение о том, как распорядиться грузом. Через несколько минут Хоффман и Мирский договорились об устраивающем всех варианте. Вооружение должно было остаться в пакгаузе буферной зоны; остальные материалы переправлялись в русский комплекс четвертой камеры.

— Нам нужны материалы для обмена не в меньшей степени, чем продовольствие, — подчеркнул Мирский.

Следующий вопрос касался статуса русской научной команды. Хоффман придерживалась мнения, что русским, пожелавшим остаться с западной командой, необходимо разрешить это; Мирский помолчав, кивнул.

— Мне не нужны люди, отвергающие мои принципы, — сказал он, напряженно глядя на женщин широко открытыми глазами, и дважды быстро моргнул.

Хоффман заглянула в свои заметки.

— На этот раз дела у нас идут лучше, чем в прошлый раз.

Мирский наклонился к ней, упершись локтями в колени.

— Я устал от дискуссий, — сказал он. — Я спокоен, как мертвец. Боюсь, это разочарует некоторых моих товарищей.

— Вы все время говорите, что были убиты. Это бессмыслица, генерал.

— Возможно, что и так. Однако это правда. Я не помню всего. Но я помню, что мне выстрелили в голову. Погодин говорит, что они… — Мирский поднял руки. — Вы можете сами догадаться, кто. Мне снесло полголовы. — Он помахал рукой возле правого уха. — Меня убили, а потом оживили. К счастью, я был безоружен, иначе оказался бы там, где сейчас Белозерский, Велигорский и Языков.

— И где же это?

— Точно не знаю. Возможно, под арестом. Похоже, Пушинка имеет средства для исполнения своих законов.

— Думаю, что это вполне возможно. Это означает, что Пушинка-город все еще способен принимать решения, выносить оценки и поступать в соответствии с ними.

— Мы должны следить за своим поведением, верно? — предположил Мирский.

Хоффман кивнула и вернулась к повестке дня. Один за другим в течение сорока пяти минут все пункты были обсуждены и закрыты.

— Мне было очень приятно, — сказал Мирский, вставая и протягивая руку. Хоффман крепко пожала ее, и генерал проводил их к машине.

— Как насчет виселицы? — спросила Уоллес, когда они ехали обратно к нулевому комплексу. — Как это следует понимать?

— Возможно, это лишь предупреждение, — лениво протянула Хоффман.

— Он похож на привидение.

Хоффман согласилась:

— Очень.

Глава 55

Из квартир в Аксис Надере все пятеро в сопровождении Сули Рам Кикуры и франта отправились к потоку, вокруг которого вращалась цилиндрическая секция. Транспортом являлась трехкилометровая пустая шахта. Падение напоминало поездку в лифте Пушинки и потому — к счастью — не было абсолютно неожиданным.

Меньше всего удовольствия это доставило Кэрролслн; она испытывала определенный страх — не перед самой высотой, но перед краями пропасти. Однако ей удалось собраться с помощью Лэньера и Рам Кикуры.

— Я же не какая-то проклятая старуха, — возмущенно заявила она, когда они падали.

Поток проходил через Аксис по трубе диаметром в полкилометра с сингулярностью в центре ее. Сотни и тысячи граждан расположились вдоль стен и группами плавали в воздухе на всем их пути. Рам Кикура и франт посовещались с инженером потока, женщиной-гомоморфом, которая, как и Ольми, была полностью автономной и обходилась без ноздрей.

Затем пятерку представили первому официальному лицу, министру Аксис Надера — седому бодрому ортодоксальному надериту, над левым плечом которого плавало японское восходящее солнце. В нем не чувствовалось ни капли восточной крови, но с другой стороны, его форма могла быть искусственной — и вероятно, была таковой, — но ни у кого не было времени и особого желания спрашивать.

— Можете называть меня мэром, если хотите, — сказал он на прекрасном английском и китайском.

Эти языки были теперь повальным увлечением во всех четырех секциях, даже среди тех, кто не кичился своим происхождением.

На потоке стояла похожая на жука черная машина, аналогичная той, которая разобрала на части трубоход. Однако она была крупнее и снабжена большой и хорошо оборудованной кабиной, щедро украшенной редкостной (и настоящей) красной материей. Пикторы изобразили очень убедительные фейерверки вокруг машины и потока, пока Рам Кикура, мэр и франт стояли в стороне, позволяя гостям войти первыми. Они расположились полукругом позади приборов, и их мягко пристегнули чем-то невидимым.

Мэр взялся за управление — черную рукоятку с углублениями для пальцев обеих рук, — и люк бесшумно закрылся.

Они двинулись вдоль потока, окруженные легким красным сиянием. Фейерверки продолжали вспыхивать со всех сторон, иногда без всякого вреда проходя по толпе.

— Им недостаточно просто видеть вас на пикторах, — объяснила Рам Кикура. — Люди не слишком изменились. Думаю, около трети из них — фантомы, изображения с мониторами в центре. Желание на других посмотреть и себя показать.

— Где Алиса? — пробормотал Хайнеман.

— Какая Алиса?

— Просто Алиса. Не могу отделаться от ощущения, что мы в Стране Чудес.

— Кого-то не хватает? — озабочено спросил мэр.

— Нет, — произнес франт своим скрежещущим голосом.

Путешествие заняло полчаса — от окрестностей Аксис Надера до Центрального Города было пятнадцать километров. Здесь толпа была еще более плотной — и более беспорядочной. Местные жители — в основном, неоморфы — пытались заблокировать и без того медленное движение машины, но струившееся впереди нее силовое поле мягко отметало их в сторону.

Патриция терпеливо сидела, почти ничего не говоря и время от времени поглядывая на Лэньера. На лице Гарри застыло полуозадаченное выражение. Он слегка приподнимал губу при виде некоторых неоморфов — вытянутых змееподобных завитков, поблескивающих хромом; рыб, птиц и раковин — и гуманоидных разновидностей, выходящих за рамки базовой внешности гомоморфов. Фарли зачарованно смотрела на все с отвисшей челюстью.

— Могу поспорить, что выгляжу, как… — сказала она, потом посмотрела на своих спутников. — Какое тут подходящее слово? — спросила она Лэньера.

— Понятия не имею, — ответил он, дружески улыбаясь.

Карен положила свою руку на его. Патриция слегка отодвинулась в сторону.

«Что же это? — спросила она сама себя. — Небольшая ревность? Неверность Полу? Почему Гарри вообще должен обращать на меня внимание? Он пришел, чтобы разыскать меня, из чувства долга».

Она отбросила от себя эти мысли, считая ненужным углубляться в комплексы страданий, неуверенности и вины.

Они вышли из машины вместе с мэром Аксис Надера; теперь их сопровождали министр Центрального Города (неоморф) и сенатор Прешиент Ойю. Ольми приветствовал всех у широкого круглого входа в Палаты Нексуса Гексамона. В зале их со всех сторон окружила толпа: гомоморфы, неоморфы, некоторые с изображением американского флага над плечом, а в центре, возле подиума, развевались два больших флага — Китайской Республики и Соединенных Штатов.

Приветствия и музыка. Шум и радость.

Хайнеман заморгал, и Ленора Кэрролсон взяла его за руку, когда Ольми и Рам Кикура подтолкнули их вдоль силового поля. Прешиент Ойю, самая прекрасная и грациозная из всех женщин, каких когда-либо видел Лэньер, взяла за руки его и Патрицию, а министр Центрального Города плыл рядом с Карен Фарли.

Лэньер увидел нескольких сенаторов — или делегатов? — с советским серпом и молотом. А потом они оказались в центре Палат. Сенаторы и делегаты смолкли, и все изображения исчезли.

Председатель Хьюлейн Рам Сейджа вышел на подиум и сообщил Нексусу, что их гости вскоре отправятся к воротам франтов, чтобы посмотреть, как на Пути ведется торговля. А после этого сенатор Прешиент Ойю доставит их на встречу с ее отцом, который сейчас руководит подготовкой к открытию ворот на отметке один и три экс девять.

Лэньера избрали спикером от группы. Сули Рам Кикура предложила ему — несмотря на мягкие возражения Ольми — воспользоваться этой возможностью, чтобы изложить свое дело.

Он неуверенно переместился вдоль силового поля на подиум и получил светящиеся ленты.

Гарри посмотрел по сторонам, прежде чем начать.

— Нелегко говорить с собственными потомками, — сказал он. — Правда… у меня никогда не было детей, так что сомневаюсь, что кто-то из вас имеет ко мне даже отдаленное отношение. И, конечно, добавляется проблема разных вселенных. Обсуждение этих вопросов заставляет меня чувствовать себя человеком каменного века, впервые увидевшим самолет — или космический корабль. Мы оказались вне нашей родной стихии, и, хотя нас здесь хорошо принимают, не можем назвать это место своим домом…

Он поймал взгляд Патриции и увидел выражение страха и ожидания на ее лице. Ожидания чего?

— Но единственное место, которое мы называем своим домом, сейчас лежит в руинах. Это трагедия, наша общая трагедия. Для вас история Гибели очень далека, но для нас она непосредственна и весьма реальна. Мы все еще страдаем от воспоминаний, от ощущений и будем горевать еще много лет — вероятно, до конца жизни.

Вдруг он понял, что должен сказать, словно он думал об этом много дней — возможно, что и думал, но бессознательно.

— Земля наш дом — ваш и мой, ваша и моя колыбель. Сейчас там царят смерть и разрушение, и не в силах моих друзей и коллег это исправить… Но это в ваших силах. Если вы собираетесь прославлять нас и наше необычное появление здесь, то не будет ли естественным помочь нам? Земля отчаянно нуждается в вашей помощи. Может быть, мы сможем переписать историю и исправить ее. Давайте вернемся домой вместе, — закончил он, чувствуя, как у него перехватывает горло.

Ольми, слушавший с первого ряда кресел, кивнул только один раз. Позади него во втором ряду, переплетя пальцы, сидел с бесстрастным лицом Олиганд Толлер, адвокат и представитель президента на этом заседании.

— Вернемся домой, — повторил Лэньер. — Ваши предки нуждаются в вас.

Глава 56

Плетнев резко выдохнул воздух, вонзив топор в пень, и вытер раскрасневшееся лицо куском полотенца. В нескольких метрах от него лежала груда бревен, предназначенных для строительства хижины. Кроме того, Плетнев сделал лоток для смешивания глины, чтобы заделать щели между бревнами, и расчистил участок леса возле берега.

Рядом с ним стояли Гарабедян и Анненковский, скрестив руки на груди и мрачно уставившись в землю.

— Вы хотите сказать, — начал Плетнев, снова резко выдохнув, — он настолько изменился, что мы больше не можем ему доверять?

— Он не сосредоточен на руководстве, — сказал Анненковский, — и удерживает нас.

— Удерживает вас от чего?

— Во-первых, он относится к последователям Велигорского так, словно это просто искренне заблуждающиеся дети, а не опасные подрывные элементы.

— Что ж, возможно, это разумно. Нас здесь слишком мало, чтобы заниматься чистками.

— Это не единственная проблема, — продолжал Анненковский. — Он часто уходит из комплекса, добирается на поезде или на машине до библиотеки, и просто сидит там с озадаченным видом. Мы думаем, что он несколько повредился в уме.

Плетнев посмотрел на Гарабедяна.

— Что вы по этому поводу думаете, товарищ майор?

— Это не тот человек, что был прежде, — сказал Виктор. — Он сам согласен с этим и продолжает утверждать, что он умер, а потом воскрес. Это как-то… странно.

— И, тем не менее, это генерал Павел Мирский?

— Зачем спрашивать об этом? Спросите, хороший ли он командир, — парировал Анненковский. — Любой из нас справился бы лучше.

— Он вел переговоры с американцами… они прошли неудачно? — поинтересовался Плетнев.

— Нет, — сказал Гарабедян. — Вполне гладко.

— Тогда я не понимаю, что вам не нравится. Мирский придет в норму. Он перенес травму, причем, весьма загадочную. Не следовало думать, что это никак его не изменит.

Анненковский нахмурился и покачал головой.

— Я не согласен с тем, что он успешно провел переговоры. Он пошел на многие уступки, которых не следовало делать.

— Но, вместе с тем, он добился уступок, весьма полезных для нас, — сказал Плетнев. — Я знаю. Благодаря достигнутым соглашениям мы, возможно, скоро сможем перебраться в города.

— Он не в своем уме! — гневно возразил Анненковский. — Все говорит о том, что он не тот человек — у него нет… манер, обязательных для командующего, генерала!

Плетнев посмотрел на двух майоров, а затем, прищурившись, перевел взгляд на плазменную трубку.

— Что могли бы сделать для нас Велигорский, Языков и Белозерский? Ничего. Могло бы быть еще хуже. Более чем вероятно, что они просто убили бы нас, всех троих. Я хочу сказать, не стоит менять знакомого дьявола на неизвестного. Мирский — дьявол вполне умеренный.

— Он ягненок, а не дьявол, — с сомнением сказал Гарабедян. — Я считаю его своим другом, но… Плетнев вопросительно поднял бровь. — Но сейчас, в критический момент, я не знаю, как он себя поведет.

— Думаю, все кризисы уже позади, — заметил Плетнев. — Теперь забудьте об этом разговоре. Идите. Не раскачивайте лодку. Дайте мне спокойно достроить хижину.

Гарабедян кивнул, сунул руки в карманы и повернулся. Анненковский на мгновение задержался, глядя, как Плетнев делает зарубку на бревне.

— Мы думали о том, чтобы сделать вас нашим командиром, — спокойно сказал Анненковский. — Мы не собираемся причинять какой-либо вред генералу Мирскому.

— Я не согласен, — не оборачиваясь, бросил Плетнев.

— Что если он окончательно свихнется?

— Не свихнется.

— Где вы? — в десятый раз крикнул Мирский.

Он стоял посреди библиотечного зала, среди кресел и информационных терминалов, подняв вверх кулаки. Лицо его было красным и потным, а горло сжимали гнев и отчаяние.

— Вы мертвы, так же как и я? Они казнили вас?

Ответа не было.

— Вы убили меня!

Он стиснул зубы, изо всех сил стараясь восстановить дыхание. Он знал, что если попытается сказать что-либо еще, слова превратятся в нечленораздельные обрывки. Слабый сигнал в мозгу, короткое, поясняющее предупреждение: «Сейчас вы используете материал, несвойственный вашей личности», — почти довело его до предела. Очень многое из того, о чем он думал и что делал, характеризовалось этим сообщением. Он тщательно исследовал эту область — лежа ночью в своем гамаке, стараясь заснуть и понимая, что он не нуждается в сне.

У него появилось ощущение, что большая часть того, что он помнил, являлось лишь логической реконструкцией. Вся левая сторона его тела казалась свежей и новой, имела, так сказать, другой запах. Он понимал, что новым было не тело, а соответствующая часть мозга.

В первые несколько дней Мирскому казалось, что все идет хорошо. Он считал, что сможет привыкнуть к положению воскресшего Лазаря; он заставлял себя относиться к этому как к шутке, считая, что воскрес из мертвых, дабы мягко дискредитировать заявление Погодина о том, что Велигорский вышиб Мирскому мозги. Но шутка не сработала.

Солдатам библиотека казалась столь же плотно закрытой и угнетающей, как могила. А что можно найти в могиле?..

Шутка превратилась в мрачную оценку реальности. Никто теперь не воспринимал всерьез его руководство. Он был призраком; не полковником, только что получившим повышение и внезапно ставшим генерал-лейтенантом, а странным пришельцем из глубин города третьей камеры.

Суеверие, невероятно развитое среди военных.

После недели бесплодных попыток вновь стать таким, как в прошлом, он вернулся в библиотеку. До этого он боялся приходить сюда, опасаясь, что его могут встретить три замполита и снова расстрелять.

Суеверие.

Он ждал, пока те, кто был внутри, уйдут — сначала китайцы, мужчина и женщина, а потом единственный русский, ефрейтор Родженский. Лишь когда библиотека опустела, он зашел в нее.

И кричал до хрипоты.

Он сел в кресло, нашаривая пульт информационного терминала, подняв и снова уронив крышку. Наконец, он вставил пальцы в пять углублений.

— Законы! — потребовал Мирский. — Законы покинутого города!

Библиотека задала несколько вопросов, сужая поиск до разумных пределов.

— Убийство!.

Материал был обширным и подробным. Убийство было преступлением, наказывавшимся психологической оценкой и перестройкой личности, если это требовалось.

— Что если некому исполнить наказание?

«Это не наказание, — ответил голос автомата, — это искупление вины, исправление недостатков, возвращение в общество».

— Что если нет закона, нет полиции, нет судей или судов, нет психологов?

«Подозреваемый может быть задержан на девятнадцать дней. Если по прошествии этого времени приговор не вынесен или ответственность не установлена, подозреваемый подлежит освобождению и передается под опеку клиники для восстановительного лечения».

— А если нет клиники?

«Подозреваемый подлежит освобождению под его личную ответственность».

— Где происходит освобождение?

«Если не требуется иное, по месту заключения».

— Куда их помещают после того, как схватят?

«Если они захвачены в помещении достаточного размера, чтобы можно было воспользоваться специальной медицинской аппаратурой…»

Он увидел в качестве примера часть библиотеки, за плотно закрытой дверью в северной стене: две маленьких набитых оборудованием комнаты.

«…тогда подозреваемых держат под воздействием снотворного, пока их не затребуют власти или не пройдет девятнадцать дней. Медицинские роботы при необходимости выполняют роль полицейских».

У него было еще два дня.

Мирский вернулся в четвертую камеру и в течение нескольких часов играл роль командира. Он встретился с Хоффман и Римская, чтобы продолжить дискуссию об открытии городов второй и третьей камеры для поселенцев.

Затем он незаметно ушел, взял автомат и вернулся в третью камеру. В библиотеке было пять человек: снова Родженский, а с ним четверо людей НАТО, один из них — морской пехотинец. Мирский дождался, пока они уйдут, и вошел в библиотеку с оружием в руках.

Он дал политработникам шанс. Если они будут освобождены, единственное, что они смогут сделать — это снова прийти за ним. Он останется в библиотеке в течение следующих двух дней и будет терпеливо ждать…

Библиотека была пустой уже несколько часов. За это время он понял, что его план не имеет смысла. Библиотека не будет долго пустовать. Он должен исполнить свой приговор — смерть — тайно, иначе это будет не только бессмысленно, но даже хуже. Если он не уничтожит трех политработников более тщательно, чем они уничтожили его, они воскреснут, а он будет заключен на девятнадцать дней, и все начнется сначала — цикл безумия и жестокости, превосходящий даже кошмары Гоголя.

Он подошел к стене, за которой без сознания ждали три замполита, и направил автомат в пол массива кресел, быстро моргая.

— Я не тот же самый человек, которого вы убили, — сказал он. — Почему я должен мстить?

Даже если бы он чувствовал себя тем же самым человеком, это могло быть оправданием. Он мог посткпить так, как подспудно хотел в течение многих лет. Возможно, ясность мыслям придало разрушение некой иррациональной части его сознания, высвободившее истинное и четкое побуждение.

Мирский всегда мечтал о звездах, но не ценой собственной души. А работа в советской системе — даже такой, какую он пытался установить здесь — всегда означала действия вопреки таким людям как Белозерский, Языков и Велигорский. Эти лица появлялись на всем протяжении русской истории: злобные лакеи и способный, но жестокий лидер.

Он должен вырваться из этого круга. Сейчас у него появился шанс. Родина погибла. Долг был выполнен — он уже один раз умирал ради своих людей. Возможно, если бы генерал-майор Сосницкий был жив… Но тогда Мирский не занял бы такого положения. Его занимал бы Сосницкий.

Он вышел из библиотеки и отправился на поезде в форт четвертой камеры. Там он погрузил в грузовик припасы — никто не интересовался его намерениями, даже Плетнев, слегка озадаченно наблюдавший за ним.

«Они будут рады от меня избавиться, — подумал Мирский. — Они смогут продолжать интриги и жестокости. Политический триумвират вернется, чтобы занять свои места. Я все время был препятствием для них…»

Последним его долгом было написать записку Гарабедяну.

«Виктор!

Три замполита скоро вернутся. Они появятся в библиотеке третьей камеры в течение ближайших сорока часов. Если хотите, можете считать их своим руководством; я больше не стану вам мешать.

Павел».

Он оставил записку в конверте в палатке Гарабедяна.

Мирский вел грузовик через лес, направляясь к до сих пор не исследованной точке на стовосьмидесятом градусе. Здесь он будет один. Можно построить плот и отправиться по неглубокому озеру к поросшему деревьями острову или просто исследовать густые леса, виднеющиеся километрах в пятидесяти отсюда.

И он сможет решить, что делать дальше.

Он не думал, что когда-либо вернется.

Глава 57

Внутренность корабля, заполненного привилегированными гражданами и высокопоставленными сановниками, отличалась еще более свободными формами, чем корабль Ольми. Цвет поверхностей варьировался от жемчужного до серого, и казалось, нигде не было никаких граней или углов — лишь одна обширная длинная кабина, окружающая цилиндр трехметровой ширины, через который проходил поток и где находились реактивные двигатели. Существа самых разнообразных форм перемещались с места на место, обмениваясь пиктограммами или беседуя по-английски и по-китайски. Некоторые потягивали напитки из свободно плавающих шаров с жидкостью, которым каким-то образом удавалось не сталкиваться со случайно оказавшимися рядом людьми. Сосуды с изяществом огибали препятствия, словно обладали разумом.

Лэньер с трудом смог разобраться, как маневрировать с помощью силовых полей. Фарли это удавалось несколько лучше — она была прирожденной гимнасткой, что вызывало у Гарри некоторую досаду. Он направил все свои усилия на то, чтобы овладеть этим искусством.

— Это восхитительно, — призналась Карен, медленно вращаясь рядом с ним, потом протянула руку и затормозила, коснувшись мягко светящегося фиолетовым силового поля.

Хайнеман и Кэрролсон поддерживали друг друга среди гомоморфов и неоморфов, напряженно улыбаясь, кивая и надеясь, что — как сказал Ольми — здесь практически невозможно совершить что-либо неприемлемое с точки зрения общества. Что бы они ни сделали, какую бы ошибку ни совершили, это должно казаться лишь забавным. В конце концов, они — «диковины».

Патриция пыталась сосредоточиться, сжимая в руках сумку, с электронным блокнотом, процессором и мультиметром. Однако ей никак не удавалось остаться незамеченной.

Сули Рам Кикура подплыла к Патриции и прервала быстрый поток пиктограмм человека с черной блестящей кожей. Тот несколькими простыми пиктограммами извинился за свое предположение, что Патриция знакома с графоречью высокого уровня. Затем на весьма приличном английском — несомненно, изученном скоростным методом за несколько минут до посадки на корабль — он включился в сложную дискуссию на тему древней земной экономики. Кикура удалилась, чтобы сгладить другую неловкость: Лэньера, хотя и медленно, но явно затягивало в промежуток между двумя стройными симпатичными дамами. Дамы были одеты в облегающие трико, а между их руками и ногами была натянута легкая полупрозрачная ткань. Они напоминали фантастических золотых рыбок; и Гарии, и Карен вряд ли могли что-либо совершить, что-либо обескураживающее их.

Патриция несколько минут слушала рассуждения чернокожего, потом сказала:

— Я в этом совершенно не разбираюсь. Моя специальность — физика.

Тот уставился на нее, и она почти услышала, как он переключается на заранее запрограммированную часть своего импланта.

— Да, это замечательно. В ваше время возникло столько новых идей в области физики…

Ольми быстро приблизился и изобразил что-то, чего Патриция не поняла. Чернокожий возмущенно удалился, выстроив вокруг лица тонкий красный круг.

— Возможно, это была не лучшая идея, — заметил Ольми, сопровождая ее к франту, занятому разговором с двумя неоморфами — один имел форму медузы, а в другом она узнала председателя Нексуса Хьюлейна Рам Сейджа.

— Полагаю, нам придется к этому привыкнуть, — сказала Патриция. «А зачем, собственно?» Она не собиралась оставаться здесь навсегда.

— Сер Рам Сейджа, — представил франт, поворачиваясь к ней, — это наш первый гость. — Широко открытые глаза франта, казалось, излучали хорошее настроение и расположение духа. Хотя она сочла слово «гость» не слишком уместным, в устах франта оно не возмущало.

— Я ждал возможности поговорить с вами где-нибудь вне Палат, — сказал Рам Сейджа. — Хотя вряд ли это самый подходящий момент…

Патриция взглянула на лицо, расположенное посреди сферы, служащей телом. У нее появилось ощущение, что она на экскурсии в Диснейленде и видит нечто необычное, чему есть, правда, вполне разумное объяснение. Какое-то время она молчала, а затем внезапно вышла из задумчивости.

— Да, конечно.

— Вам понравится Тимбл, наш мир, — сказал франт. — Мы — давние постоянные партнеры Гексамона. Это очень спокойные, давно открытые ворота.

— Сначала мы отправимся туда, — сообщил Рам Сейджа. — Четырехчасовое путешествие к воротам франтов на отметке четыре экс шесть, а затем двухдневный отдых. Мы надеемся, что президент сможет сделать перерыв в совещании, чтобы встретиться с нами.

«Четыре экс шесть — четыре миллиона километров по коридору — просто прыг, скок и готово, — подумала она. — Каждая тысяча километров — сдвиг на один год вперед во времени; каждая доля миллиметра — переход в альтернативную вселенную…»

Насколько ближе к дому?

— Я буду рада встретиться с ним и посетить Тимбл, — покорно согласилась она.

— Нас зовут на нос, — сказал Лэньер, приближаясь к ней вместе с Фарли. Хайнеман и Кэрролсон уже двигались в нужную сторону. Толпа расступалась перед ними. Патриция никогда не видела столько улыбающихся лиц и не ощущала такого интереса к своей персоне. Она терпеть этого не могла; ей хотелось убежать и спрятаться.

Нащупав через комбинезон письмо от Пола, она последовала за франтом и Ольми в носовую часть корабля.

Там находилась сенатор Ойю вместе с тремя гомоморфами-надеритами из Аксис Торо; все трое были историками. Они улыбнулись и освободили место для прибывших. Капитан корабля, неоморф с мужским туловищем и телом змеи ниже пояса, трехметровой длины, присоединился к ним последним.

— Честь начать наше короткое путешествие принадлежит первому гостю, прибывшему в Аксис, — сказал капитан. Патриция взяла его за руку и переместилась на нос, поближе к потоку.

— Мисс Васкес, не окажете ли честь? Просто попросите корабль стартовать.

— Поехали, — тихо сказала она.

Появился четко очерченный круг диаметром, примерно, в пять метров, открыв Путь. Казалось, они плыли высоко над полосами движения и терминалами у ворот. Сверкающая линия сингулярности ярко сияла прямо перед самым носом. Пока никакого ощущения движения не было.

Патриция повернулась к Ольми, Лэньеру и Фарли. Лэньер улыбнулся ей; она улыбнулась в ответ. Несмотря ни на что, во всем этом было что-то волнующее. Она чувствовала себя избалованным ребеноком, попавшим на вечеринку весьма своеобразных взрослых.

«Мы — гусеницы, они — бабочки», — подумала она.

Через полчаса корабль двигался настолько быстро — свыше ста четурех километров в секунду, — что стены Пути превратились в непрерывное мелькание черных и золотых полос. Они уже преодолели около девяносто четыре тысячи километров и продолжали ускоряться. Впереди пульсировало красное сияние. Патриция почувствовала руку Карен Фарли на своем плече.

— Удивительно, насколько это напоминает прием на Земле, — заметила Фарли. — Не в Хобэе, а в Лос-Анджелесе или Токио. Я летела через Токио в Лос-Анджелес, и во Флориду… Тогда было устроено несколько приемов. Прием в посольстве… — Она покачала головой и улыбнулась. — Где, черт побери, где мы, Патриция? Я ничего не могу понять.

— Это люди, такие же, как мы.

— Я просто не… не всегда верю в то, что происходит. В мыслях я возвращаюсь в те времена, когда была маленькой девочкой в Хобэе и слушала, чему учил меня отец. Я просто убегаю от действительности.

«Принести Рамону почитать „Тьемпос де Лос-Анджелес“…»

— Любые приемы вскоре становятся утомительными. Я бы лучше поработала, — сказала Патриция, — но это не очень красиво по отношению к хозяевам. Ольми хочет, чтобы мы были общительны.

К ним с озабоченным видом приблизилась Сули Рам Кикура.

— Кто-нибудь вас обидел? — спросила она. — Или сделал неудачное предложение?

— Нет, — ответила Фарли. — Мы с Патрицией просто смотрим.

— Конечно… вы устали. Ольми забывает о необходимости сна и отдыха.

— Я не устала, — возразила Патриция. — Я очень взволнована.

— Я тоже, — согласилась Фарли. — Возможно, более подходящее слово — ошеломлена.

— Вы можете уединиться в любое время, когда пожелаете, — сказала Рам Кикура.

— Мы останемся на носу и будем просто смотреть. — Патриция плавала, скрестив ноги в позе лотоса, так же как и Фарли.

— Мы прекрасно себя чувствуем, — сказала Фарли, — и скоро присоединимся к остальным.

Рам Кикура поплыла на корму, к группе неоморфов, обменивавшихся сложными и загадочными пиктограммами.

— Не так уж здесь и плохо, — заговорила Фарли после нескольких минут молчания. — Эти люди не жестоки.

— О, да, — Патрициясогласно качая головой. — Ольми очень любезен, и Кикура мне нравится.

— Прежде чем мы ушли, она разговаривала с Гарри и со мной о наших правах на продажу исторической информации. Или обмен на привилегии, как она это назвала. Очевидно, мы можем получить доступ к любой ценной информации в обмен на то, что есть в нашей памяти.

— Это я тоже слышала, — сказала Патриция.

Через час Патриция, Хайнеман и Кэрролсон уединились в задней части кабины. Пока они спали, франт отгонял любопытных, пока они спали. Лэньер и Фарли были слишком увлечены, чтобы отдыхать; они остались на носу, наблюдая за проносящимся мимо коридором. В середине путешествия корабль двигался со скоростью около четурехсот шестнадцати километров в секунду; затем началось торможение.

Еще через два часа корабль замедлился до скорости, кажущейся черепашьей — всего несколько десятков километров в час. Внизу торжественно летело над трассами множество широких серебристо-серых дисков. На расстоянии были отчетливо видны четыре больших искривленных пирамиды — терминалы перед четырьмя воротами, ведущими в Тимбл.

К ним присоединились два гомоморфа — чуть более радикальные модели того же типа, что и Ольми, автономные и, в большей степени, искусственные. Они были одеты в бело-голубые костюмы, раздувавшиеся вокруг голеней и предплечий. Один из них явно был женщиной, хотя ее волосы были подстрижены так же, как и у Ольми. Пол второго был неясен. Они улыбнулись Патриции и Фарли и обменялись простыми пиктограммами. Патриция коснулась своего ожерелья и ответила; Фарли изобразила какую-то глупость, вызвав добродушный смех. Гомоморф неопределенного пола шагнул вперед, и над его левым плечом внезапно появилось изображение китайского флага.

— Мы незнакомы, — начал он или она. — Я Сама Ула Риксор, специальный помощник президента. Мои предки были китайцами. Мы обсуждали морфологию тех времен. Мисс Фарли, вы редкий экземпляр, не так ли? Китаянка, но с чертами белой женщины. Значит ли это, что вы сделали… то, что называлось пластической операцией — это было возможно тогда?

— Нет… — с некоторым смущением ответила Фарли. — Я родилась в Китае, но мои родители были европейцами…

Патриция поплыла на нос к Лэньеру, Кэрролсон и Хайнеману. Рам Кикура скользнула к ним и сообщила, что скоро они покинут корабль; диск-челнок для очень важных персон уже выходил из терминала, чтобы принять их на борт.

Хайнеман расспрашивал Ольми о личности франта, который их сопровождал, подозревая, что тот мог поменяться местами с одним из девяти других франтов, летевших на корабле.

— Он выглядит иначе. Вы уверены, что это тот же самый франт?

— Во взрослом состоянии они все выглядят одинаково, — заметил Ольми. — Какое это имеет значение?

— Я просто хочу знать, с кем стою рядом, — покраснев, ответил Хайнеман.

— Это действительно не имеет значения, — повторил Ольми. — Они передают друг другу свою память, и когда один уходит, другой может полностью его заменить.

Хайнемана это не убедило, но он решил, что настаивать не стоит.

Диаметр транспортного диска был равен длине корабля. Он поднялся к оси, остановившись в тридцати метрах от нее; по его поверхности бегали молнии заряда, полученного от плазменного поля. Затем сияние соскользнуло с верхней поверхности диска, словно фосфоресцирующая морская пена, и в центре его появилось круглое отверстие.

Затем открылись люки корабля, и гости выпрыгнули наружу, поддерживаемые силовым полем. По очереди, парами и тройками, держась друг за друга, они плавно опускались в отверстие диска. Ольми поддерживал Фарли и Лэньера, а Лэньер помогал Патриции; Рам Кикура держала за руки Кэрролсон и Хайнемана. Сгруппировавшись, они летели следом за остальными.

Диск был по форме не более, чем увеличенным куполом, закрывшим ворота за седьмой камерой. Внизу у него не было ничего, кроме паутины светящихся линий и, к ужасу Хайнемана, никакой платформы или пола, на котором можно было бы стоять. Все просто плавали под диском, поддерживаемые невидимым и всеобъемлющим силовым полем, которое, в свою очередь, создавалось меньшими полями. Все, что отделяло их от вакуума, все, что находилось между ними и стенами Пути в двадцати пяти километрах внизу, было неуловимым энергетическим барьером.

Лэньер увидел у краев диска нескольких пилотов-гомоморфов и значительно больше неоморфов и роботов. Он наблюдал, как похожий на веретено неоморф пронизывает пурпурное силовое поле, а за ним следуют ящики из другой секции корабля. С противоположной стороны восемь франтов тоже ждали своей очереди на посадку. Их собственный франт вернулся к своим товарищам и уже обменялся с ними памятью, сделав вопрос Хайнемана чисто академическим.

Лэньер взялся за тонкую пурпурную силовую линию и, развернувшись, посмотрел на Хайнемана.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Паршиво.

— Неженка, — хмыкнула Ленора, сама немного бледная.

— А я-то думал, тебе понравится, — заметил Лэньер. — Ты же всегда был влюблен во всякие машины.

— Ха, машины! — прорычал Хайнеман. — Покажите мне хоть какие-нибудь машины! Они работают без всяких движущихся частей. Это противоестественно.

Пока они разговаривали, диск начал снижаться. Группы пассажиров возбужденно обменивались пиктограммами; Патриция плавала, раскинув руки и ноги и держась за ту же силовую линию, что и Лэньер.

Она посмотрела вниз на терминал, наблюдая за дисками, которые входили и выходили через ворота у основания пирамиды по всем четырем направлениям. Значительно большее число дисков ожидало своей очереди; они были составлены в стопки, словно блины, или летали по спирали вокруг колонны.

Диск медленно опускался, давая пассажирам возможность наблюдать за движением вокруг терминала. Большинство трасс было заполнено машинами-контейнерами самых разнообразных форм: сферами, яйцами, пирамидами, каплями, состоящими из множества сложных кривых.

Лэньер пытался найти во всем этом какой-то смысл, пользуясь информацией, полученной в библиотеке, но не смог — смысл явно был, но оставался неясным. Патриция подплыла к Гарри.

— Вам понятно все это? — спросил он.

Она покачала головой.

— Не все.

Рам Кикура отделилась от группы ярко одетых гомоморфов и приблизилась к ним.

— Мы пройдем ворота через несколько минут, — сказала она. — Вам следует знать, что я могу сделать вас очень богатыми людьми — если позволят Ольми и Нексус.

— Богатство все так же много значит? — с сомнением спросила Кэрролсон.

— Информация — да, — ответила Рам Кикура. — Я уже переговорила с четырьмя из пяти могущественных распределителей информации.

— Посылаете нас в турне, словно каких-то цирковых уродцев, — проворчал Хайнеман.

— О, поверьте мне хотя бы немного, Ларри. — Рам Кикура коснулась его плеча. — Вам не будет плохо. Я этого не потерплю, и даже если я окажусь — как вы это называете? — дерьмом, вас защитит Ольми. Вы это знаете.

— Знаем ли? — вполголоса сказал Хайнеман, когда она удалилась.

— Не будь брюзгой, — нахмурилась Ленора Кэрролсон.

— Я просто сохраняю бдительность, — раздраженно бросил инженер. — Будучи в Риме, остерегайся общественных уборных.

Лэньер рассмеялся и покачал головой.

— Черт побери, я даже не знаю, что он имеет в виду, — признался он Патриции. — Но я восхищаюсь его осторожностью.

Диск находился теперь на одном уровне с широкими низкими воротами восточной части терминала. Поверхность здания была покрыта материалом, напоминающим молочное стекло, с полосами медно-оранжевого металла, расположенными на кажущихся случайными расстояниях друг от друга.

— Чудесно, — восхитилась Фарли. Патриция согласилась и вдруг почувствовала теплую влагу в глазах; она не могла с уверенностью сказать, из-за чего, но у нее перехватило горло, и она вытерла капли, побежавшие по щекам.

— Что случилось? — спросил Лэньер, придвинувшись к ней поближе.

— Действительно чудесно, — сказала она, подавляя рыдания. Лэньер почувствовал, что и его глаза невольно увлажнились.

— Мы не можем забыть их, верно? — спросил он. — Где бы мы ни были, что бы ни видели — они всегда с нами. Все четыре миллиарда.

Она быстро кивнула. Ольми подплыл к ним сзади и протянул Патириции архаичный и неожиданный носовой платок. Она удивленно взяла его и поблагодарила.

— Если вы будете продолжать в том же духе, — шепотом предупредил он, — вас может в течение нескольких минут окружить толпа. Мы не привыкли видеть плачущих.

— О, Господи, — простонала Кэрролсон.

— Не судите нас строго, — сказал Ольми. — Наши люди могут испытывать столь же сильные чувства, но мы по-другому выражаем их.

— Со мной все в порядке. — Патриция безуспешно пыталась вытереть глаза. — Вы принесли это на случай, если мы?..

Ольми улыбнулся.

— На случай крайней необходимости.

Лэньер отобрал платок и сам вытер ей лицо, потом помахал платком в воздухе, словив несколько случайных капель.

— Спасибо, — поблагодарил он, возвращая платок Ольми.

— Не за что.

Они вошли в терминал. Внутри прозрачного сооружения лучи света прочерчивали пути для транспорта. В центре, примерно, в километре под ними, находились сами ворота — широкое, с расплывчатыми краями, отверстие, ведущее в лишенную каких-либо черт синеву.

— Это наши вторые большие ворота, диаметром пять километров, — пояснил Ольми. — Самые большие имеют ширину семь километров и ведут в мир Тальзита на отметке три экс семь.

— Мы направляемся туда? — спросил Хайнеман. Диск уже возобновил снижение.

— Да. Это безопасно.

— За исключением моего душевного здоровья, — пробурчал Хайнеман. — Гарри, хотел бы я быть маляром.

Теперь они находились прямо над воротами, но за синевой не было видно никаких деталей. Группа из пяти дисков поменьше расчищала им дорогу вниз. У края ворот сотни цилиндров и других машин каскадом летели в величественном управляемом падении.

Яркие путеводные линии, перестроившись, колонной окружили диск. Когда они оказались примерно на одном уровне с краем ворот, Лэньер внезапно различил детали. Мир франтов виднелся сквозь синеву, искаженный, словно старинная картина, нарисованная на цилиндре. Он мог различить океаны, отдаленные горы, чернеющие на фоне ультрамаринового неба, вытянутый сверкающий овал солнца.

— Господи, — прошептала Кэрролсон. — Посмотрите туда.

— Я был бы рад, если бы мне не пришлось этого делать, — заявил Хайнеман. — Как ты думаешь, у Ольми есть немного драмамина?

Плавающие группы гомоморфов и неоморфов испускали яркие круги и вспышки света, оценивая увиденное. Диск завибрировал, и ландшафт плавно приобрел в нормальную перспективу. Направляющая колонна из световых лучей исчезла, и они закончили проход через ворота, внезапно промчавшись на небольшой высоте над ошеломляюще белой поверхностью.

Лэньер, Ленора Кэрролсон и Патриция перебрались в нижнюю часть диска, к самой границе паутинообразных силовых линий, откуда был виден горизонт мира франтов. Со всех сторон между парящими дисками тянулись ряды цилиндров и других транспортов, сбрасывающих свой груз. Лэньер развернулся на триста шестьдесят градусов, разглядывая горы и море за белой приемной зоной. Он никогда не видел столь ярко-голубого неба.

Словно паяльная лампа, описывающая в небе дугу, к морю пронесся метеор. Прежде чем он упал, из-за горизонта вырвались пульсирующие оранжевые лучи и разнесли метеор в куски. Другие лучи уничтожили падающие обломки. Поверхности океана и земли достигла лишь пыль.

— Это история их жизни — в ореховой скорлупе, — сказала Рам Кикура, показывая туда, где нашел свой конец метеор. — Вот почему франты — это франты. — Она взяла за руку Лэньера и протянула другую руку Патриции. Ольми собрал вокруг себя остальных треих. — Идем. Мы скоро высаживаемся. Здесь сила тяжести несколько выше; для начала вам потребуются ремни.

Диск подлетел к выделенной посадочной площадке. Прозрачные поля под ними перестроились, когда они приблизились к белому покрытию, и паутина ярких линий превратилась в воронку.

— Адвокат президента и председатель Нексуса спустятся первыми, — скомандовала Рам Кикура. — Мы пойдем следом, затем франты, затем остальные.

Олиганд Толлер, Хьюлейн Рам Сейджа и их помощники — два рыбообразных неоморфа и три гомоморфа — проплыли к центру воронки и мягко опустились на панель под диском. Ольми поторопил свою группу, и они двинулись тем же путем, опустившись на землю в нескольких метрах от группы президента.

После Пушинки и Пути притяжение Тимбла стало некоторым потрясением, словно на них внезапно навьючили тяжелые кирпичи. Колени Патриции подогнулись, и мускулы ног выразили протест. Хайнеман застонал, а лицо Леноры Кэрролсон стало напряженным.

Подкатились длинные машины размером с автобус на больших белых колесах. Когда гость входил, франты надевали на него компенсационный пояс, дабы снизить эффект гравитации. Неоморфы, неспособные двигаться без силовых полей, получили специальные антигравитационные пояса, которые легко подгонялись под любую форму.

— Вам это понравится, — пообещала Рам Кикура, когда автобус выехал на широкую цвета кирпича дорогу. — Мы едем на пляж.

Мир франтов, как она объяснила, служил курортом для людей и некоторых других дышащих кислородом обитателей Пути. Поскольку уровень ультрафиолетового излучения яркой звезды — желтого карлика превышал тот, к которому привыкли люди, был сооружен атмосферный щит площадью в несколько тысяч квадратных километров. Курорт находился в тени этого щита.

— В океане имеются крупные хищники, но немного — впрочем, вряд ли кто-то из них захочет сожрать человека, — а окружающая среда здесь чиста. Идеальное место отдыха для каждого, кто может позволить себе это — в сущности, для любого воплощенного гражданина.

Длинное низкое главное здание курорта располагалось в идеальном месте: у широкого пляжа, покрытого белым кварцевым песком, на оконечности полукруглой бухты. У каждой комнаты был внутренний дворик и прозрачные двери, предоставлявшие возможность наблюдать неприкрашенную действительность или различные иллюзартовые картины. Мебель, выдержанная в курортном Старой Земли, была настоящей.

Они съели ленч — первый в мире франтов — в ресторане, оформленном в стиле конца двадцатого века, где их обслуживали гомоморфы. Роботов видно не было. После обеда Рам Кикура тщательно осмотрела номера, прежде чем позволить гостям войти. На них все еще были пояса, хотя Лэньер чувствовал, что сможет обойтись без своего. Однако он хотел снять пояс одновременно с Хайнеманом, а инженер, похоже, не собирался этого делать.

Патриция осмотрела свою комнату, затем присоединилась к остальным во дворике у Лэньера. Рам Кикура предложила им отдохнуть несколько часов и поплавать, а она и Ольми будут недалеко — на случай, если они понадобятся.

— Они занимают комнату на верхнем этаже, — понизив голос, сообщила Кэрролсон, когда она ушла. — Я думаю, они любовники.

Патриция открыла металлическую калитку дворика.

— Пойду прогуляюсь. — Она посмотрела на Лэньера. — Если только вы не считаете, что мы должны постоянно торчать все вместе.

— Нет. Вероятно, мы здесь в достаточной безопасности. Идите.

Лэньер смотрел, как она шагает на негнущихся ногах по песку мимо гомоморфов и даже нескольких неоморфов в поясах. Никто не обращал на Патрицию особого внимания. Он с улыбкой покачал головой.

— Это вполне может сойти за Акапулько. С несколькими плавающими странными воздушными шарами.

Фарли обняла его.

— Я никогда не была в Акапулько, но не думаю, что небо там такого цвета.

— Воркующие голубки, — фыркнула Кэрролсон, укоризненно взглянув на Хайнемана. — Ты никогда ко мне так не относился.

— Я инженер, — заметил Ларри. — Я никого не балую, я просто делаю так, чтобы дела шли как надо.

— Действительно делаешь, — хмыкнула Ленора.

— Господи, послушайте: нам просто весело, — простонал Лэньер.

— Патриции не слишком весело, — сказала Кэрролсон. — Я видела, каким суровым становится ее взгляд, когда она видит вас вдвоем. Думаю, она ревнует, Гарри.

— О, Боже. — Лэньер сел в кресло и уставился на ослепительный пляж, и яркое зелено-голубое море и четко очерченный горизонт. — Она была загадкой для меня с самого начала.

— Только не для меня. — Все повернулись к Фарли. — По крайней мере, в чем-то я ее понимаю, — продолжала она. — Я была похожа на нее — не такая умная, но замкнутая. Упрямая. Моя жизнь была убогой, пока мне не исполнилось двадцать пять или двадцать шесть лет и я решила быть более нормальной — во всяком случае, внешне нормальной.

— Завтра ей исполнится двадцать четыре, — пробормотала Кэрролсон.

— У нее день рождения? — спросила Фарли.

Кэрролсон кивнула.

— Я сказала об этом Ольми и объяснила, как празднуют день рождения. Он думает, что это неплохая идея. Видимо, у них нет дней рождения — ведь здесь фактически не бывает биологических рождений. Есть именины, праздники зрелости — в основном, в Аксис Надере. Полагаю, что возраст не значит для них так много, как для нас.

— Так праздник будет?

— Я предложила провести его в узком кругу — мы, Ольми, Рам Кикура. Он согласился.

— Ленора, вы просто чудо, — сказал Лэньер, невольно перенимая тон Джудит Хоффман. Кэрролсон сделала реверанс и прижала указательные пальцы к щекам.

— Нам не просто весело, — пробурчал Хайнеман, глядя на нее. — Мы полные дураки.

Пройдя с полкилометра вдоль пляжа, Патриция увидела впереди Олиганда Толлера. На нем были шорты, открывавшие покрытые светлыми волосами стройные ноги, и кричащей раскраски гавайка.

— Вам нравится? — спросил он, поворачиваясь.

Патриция смутилась, не зная, что сказать.

— И все же, — огорчился Толлер. — Я хотел бы поговорить с вами, если не возражаете.

— Я не уверена…

— Это, возможно, очень важно. Для всех вас.

Она остановилась, слегка наклонив голову и глядя на него, но ничего не ответила.

— Мы можем побродить вместе, — предложил он. — Я бы хотел кое-что объяснить вам до встречи с президентом — если он сможет найти для нас время.

— Что ж, давайте поговорим.

Патриция прошла мимо, Толлер большими шагами догнал ее.

— Мы не враги вам, Патриция, — убеждал он. — Что бы там ни говорил Ольми…

— Ольми ни о ком не говорил ничего плохого, — сказала Патриция. — Просто это мои личные проблемы. Мы… я в эти дни была не слишком счастлива, что вполне естественно.

— Полностью согласен. — Адвокат шел рядом с ней. Никто из купальщиков, казалось, не находил ничего необычного в том, что адвокат президента и женщина из отстоящего на века от их времени прошлого гуляют вместе. На них просто никто не обращал внимания. — Я нахожу здешний курорт великолепным — я часто приезжаю сюда. Он напоминает мне, что значит быть человеком… Вы понимаете?

— Видеть реальность, — подсказала Патриция.

— Да. И хотя бы ненадолго забыть о проблемах. Что ж, это, очевидно, рабочие каникулы, и к тому же короткие — мы не можем задержаться здесь дольше, чем на два местных дня. Но мы решили, что необходимо показать вам, как работает наша система. Мы пытаемся заручиться вашей поддержкой… Патриция! Можно мне вас так называть?

Она кивнула.

— В сложившейся ситуации вы, люди, способны оказать весьма существенное влияние. Мы не можем силой воздействовать на ваш образ мыслей или мнение — наше правительство не использует такие методы. В конечном счете, оно смоделировано по образцу вашего.

Они остановились возле естественного базальтового волнореза, уходящего в море. Патриция обернулась и увидела маленький яркий метеор, пролетевший низко над горизонтом. Никакие лучи его не уничтожили — он был достаточно мал для того, чтобы разрушиться самостоятельно, не причинив никакого вреда.

— Мы помогли франтам создать Небесный Щит, — сказал Толлер. — Когда мы открыли ворота, здесь все еще была эпоха раннего атома. Мы обменялись с ними кое-какой информацией, установили над ними покровительство и предоставили все необходимое, чтобы защититься от комет и метеоров, разрушавших их мир в течение тысячелетий.

— Что вы получили взамен?

— О, за то, что они дали нам, они получили значительно больше, чем Небесный Щит. Мы открыли им Путь. Теперь они — наши полноправные партнеры в трех воротах, включая торговлю с тремя мирами. Взамен мы получили сырье и право на информацию. Но наибольшую ценность представляют сами франты. Вы знакомы с партнером Ольми? Мы считаем их идеальными партнерами — находчивыми, надежными, верными, дружелюбными. И, насколько можно судить, они испытывают подлинную радость от совместной работы с нами.

— Это звучит так, словно они — домашние любимцы, — сказала Патриция.

— Да, такая точка зрения бытует, — согласился Толлер. — Но они, по крайней мере, столь же разумны, как и мы — конечно, без каких-либо усовершенствований, — и никто не относится к ним, как к гражданам второго класса или домашним животным. Вы должны избавиться от некоторых своих предрассудков, чтобы отчетливо видеть нашу ситуацию, Патриция.

— Я избавилась от предрассудков, — ответила она. — Я просто… — Она подняла руки и покачала головой. Ни разу с момента их встречи она не взглянула прямо в лицо Толлеру.

— До того, как мы пришли сюда, Тимбл каждую тысячу лет проходил через поток древних комет. Франты регулярно теряли более половины населения. Их океан — это кометная вода, собравшаяся за миллиарды лет. Видимо, примерно миллион лет назад наступило временное затишье; за это время франты эволюционировали до их нынешнего внешнего вида и заложили основы культуры. Затем падение комет возобновилось. Постепенно франты становились все более и более похожими друг на друга, передавая информацию и черты личности сначала с помощью химических реакций, затем — культурными средствами. Они стали голографическим обществом, которое почти безболезненно могло принять на себя метеоритный удар. Но они никогда не реализовали свои возможности и не были даже близки к этому, пока не открылись ворота. Теперь они разработали собственные технологии: использование высокоскоростных пикторов для пополнения друг друга информацией и даже обмен частями личностей. Так или иначе, я не знаю, кому повезло больше — франтам или нам. Мы могли пасть жертвой джартов много веков назад, если бы франты не помогли нам.

Патриция внимательно слушала, дополняя уже известные сведения тем, на что у нее не хватило времени а Аксисе.

— Почему вы не смогли установить нормальные отношения с джартами?

— О, джарты — это совсем другая история. Вы, конечно, знаете, что мы обнаружили их на Пути, когда впервые соединили его с седьмой камерой.

— Это я слышала, — Патриция вспомнила рассказ бродяги.

— К несчастью, Инженер открыл экспериментальные ворота в родной мир джартов. Время Пути еще не соответствовало нашему собственному времени. Джарты провели около трех столетий в незавершенном Пути, сделав его своим домом, даже научившись открывать грубо сделанные ворота. Когда Путь был присоединен и открыт, они уже были там — примерно такие же, какие и сейчас. Сильные, умные, агрессивные, абсолютно убежденные в том, что их предназначение — заполонить все вселенные. Мы вели с ними жестокую войну и в течение первых десятилетий заставили их отступить. Затем мы открыли намеченные ворота и заполнили первый отрезок Пути — до отметки один экс пять — почвой и воздухом. Все время, пока мы строили Аксис, у нас то и дело возникали с ними стычки, в результате которых мы оттесняли джартов все дальше и дальше, закрывая их ворота. В конце концов они отступили до отметки два экс девять, и мы установили в этом месте барьер. Мы пытались убеждать их, вести переговоры. Они никак не реагировали. Мы знали, что не сможем освободить от них Путь — для этого мы недостаточно сильны.

Патриция присела на нижнюю ступеньку лестницы, ведшей на гребень волнореза.

— Как же мы можем вам помочь?

— Это сложный вопрос, — сказал Толлер. — Лучшая помощь — ваша поддержка. Или — лояльность.

— Вы можете отправиться домой, на Землю, — предложила Патриция. — Такую, какая она есть.

Толлер на мгновение замолчал, ошеломленный неожиданностью идеи.

— Вот именно. — Он сел рядом с ней, и она отодвинулась на несколько сантиметров. — Такую, какая она есть. Лично я, несмотря на самые искренние просьбы сера Лэньера, не вижу никаких причин для возврашения на Землю.

— Вы могли бы помочь оставшимся в живых.

— Патриция, они — вы — стали нами. Я не вижу ничего несправедливого в том, чтобы дать миру возможность исцелиться самому. То, что мы совершили причинно-следственную петлю — что мы можем вернуться в наихудшую точку на нашей исторической линии, — не тот случай, которым стоит воспользоваться. В данный момент это лишь помеха. Ольми объяснил, каким образом мы собираемся изгнать джартов с Пути? По-настоящему?

Патриция покачала головой.

— Это честолюбивый план. Вы слышали слухи о расколе — о том, что Аксис должен разделиться надвое?

Она решила прикинуться ничего не понимающей и снова покачала головой.

— Наша группа, занимавшаяся исследованием потока, обнаружила несколько лет назад, что движение Аксиса может быть ускорено почти до скорости света. Это никак не должно повредить самому городу и доставит лишь минимальные неудобства его жителям…

— Я полагаю, мы все должны об этом услышать, — внезапно решила Патриция, вставая. — Я имею в виду всю нашу группу.

— Они сами могут узнать все, что захотят. Вы подскажете им, когда они вернутся в Аксис — все это легко найти в Памяти Города или спросить у Ольми.

— Почему он не говорил об этом?

— Патриция, наш мир невероятно сложен, и вы, вероятно, знаете это лучше меня. Сомневаюсь, что у Ольми была возможность объяснить вам хотя бы тысячную часть наиболее важных вещей, которые следует о нас знать.

— Хорошо, — сказала Патриция, опускаясь на песок и поворачиваясь к Толлеру. — Я вас слушаю.

— Чтобы достичь этой скорости, потребуется день, движения с ускорением около трехсот же — что очень близко к теоретическому пределу для инерциальных систем и для столь массивного объекта как Аксис, движущийся вдоль потока. Поток находится под сильным напряжением, создавая жесткое излучение и тяжелые частицы… Но в пределах Пути даже скорость в одну треть световой создаст пространственно-временную ударную волну. Мы достигнем этой скорости примерно на отметке один и семь экс девять. Мы пройдем через территории, занятые джартами, разрушая их. Релятивистские искажения в пределах Пути будут невероятно сильны. Сама форма Пути будет меняться по мере нашего движения, и где бы джарты ни открывали ворота, они будут просто стерты из действительности, словно кусок ткани, разглаживаемый утюгом в одной из прачечных вашего мира.

Взгляд Патриции стал отрешенным. Ее разум пытался сейчас воспринять идею релятивистского объекта внутри Пути — и осознать то, что внутри Пути объект, движущийся со скоростью всего лишь в одну треть световой, будет релятивистским.

— Это грандиозный план, вам не кажется?

Она задумчиво кивнула.

— Как далеко вы намерены отправиться?

— Это все еще обсуждается.

— А каковы альтернативы?

— Конференция рассматривает альтернативы даже сейчас — и это продолжается уже более трех недель. Мы считаем, что джарты могут пробиться через наши барьеры за нескольких лет, может быть, месяцев. Они могут прорваться через наши самые дальние ворота — мы, конечно, постараемся закрыть их — и, возможно, к концу десятилетия оттеснят нас обратно на Пушинку. Нам придется эвакуироваться, и, чтобы не дать джартам последовать за нами, нам придется уничтожить Путь. Невероятное бедствие.

— Вы в этом уверены?

Толлер кивнул.

— Мы не можем долго их сдерживать. Они достаточно сильны, и пользуются поддержкой других миров — открывая для них ворота вдоль всего их отрезка Пути.

— Не можете ли вы сделать то же самое?

— Как я уже сказал, они населяют Путь на несколько столетий дольше, чем мы. В некоторых отношениях они лучше знакомы с ним, несмотря на то, что его создали мы.

Толлер ничего не сказал о варианте, упомянутом бродягой — отстрелить Пушинку от конца Пути и «запаять» его, замкнуть. Тогда он продолжит существование независимо от оборудования шестой камеры. Она решила не говорить о подобной возможности.

— Это очень интересно, — сказала она. — Есть о чем подумать.

— Ну что ж, я уверен, что нарушил все правила этикета, Патриция. Я очень рад, что вы меня выслушали. Наше время весьма ограничено, как видите, и вы добавили в уравнение дополнительный член…

— Я в этом уверена, — улыбнулась Патриция. «Возможно, в большей степени, чем вы полагаете…» — Сейчас я хотела бы вернуться назад.

— Конечно. Я вас провожу.

Она улыбнулась еще раз, все еще с отрешенным взглядом. Толлер почти ничего не говорил на обратном пути, и это устраивало Патрицию.

Она уже погружалась в напряженную мыслительную работу, вызывая в воображении собственную кодовую систему. Быстро пройдя через комнату Лэньера, она извинилась и ушла к себе, легла на кровать и плотно закрыла глаза.

Толлер поздоровался с остальными и поговорил с ними несколько минут, объяснив, что у него был интересный разговор с Патрицией на тему, важную для всех. Когда он ушел, Лэньер постучал в дверь Патриции, но не получил ответа.

— Патриция? — позвал он.

— Да, — тихо сказала она.

— С вами все в порядке?

— Я отдыхаю. — Встретимся за обедом.

Гарри посмотрел на часы; через час начнется ужин. Он вернулся в свою комнату.

— Как она? — спросила Кэрролсон.

— Говорит, все в порядке. Она спит.

— Не уверена, — протянула Фарли. — Интересно, что сказал ей Толлер?

Глава 58

Встреча троих, которым предстояло продолжать дело Мирского, заняла полчаса. Она проходила в доме Плетнева, пока Анненковский сторожил снаружи, чтобы их никто не подслушал.

Темой совещания была записка Мирского Гарабедяну. Решение проблемы, с которой они столкнулись, как утверждал Плетнев, было простым.

Сначала Гарабедян и Погодин колебались. Плетнев, однако, настаивал на том, что у них нет другого выхода.

— Смотрите: они пытались убить Мирского и были изолированы, — сказал он. — Теперь их освободят. Разве это не очевидно? Это именно то, что имела в виду та американка. Для меня это вполне понятно.

— Так что будем делать?

Плетнев взвесил в руках свой «калашников». Энергетический заряд в лазерном оружии уже давно исчерпался, и, кроме того, он всегда предпочитал пули.

— А нас не изолируют? — забеспокоился Гарабедян.

— Разве кого-нибудь изолировали после всей этой драки? — спросил Плетнев. Погодин покачал головой.

— Тогда мы просто убьем их.

— Мне не нравится мысль об убийстве без суда.

— У нас нет другого выхода, — отрезал Плетнев. — Черт побери, Мирский оставил записку вам, но именно я понимаю, что он имел в виду. У Велигорского все еще есть сторонники. Без Мирского, мы сможем втроем разумно руководить, но если вернутся замполиты, нас всех расстреляют. Мы встретимся с ними и сделаем то, что должны сделать. Согласны?

Погодин и Гарабедян согласились.

— Тогда идем, — сказал Плетнев. — Будем ждать, когда они выйдут. Лучше прийти раньше, чем пропустить их.

Оставив машину на берегу, Мирский направился вглубь с рюкзаком, набитым пакетами с сухим пайком. В этой части четвертой камеры имелось много небольших озер, и везде была прекрасная рыбалка. Он не сомневался в том, что сможет здесь прожить. Природные условия в этих лесах не были слишком тяжелыми. Примерно, на одной четверти территории, в зоне, внешняя граница которой проходила по линии стовосьмидесятого градуса, бвал небольшой снег, а дождь шел достаточно часто для того, чтобы поддерживать растительность.

Ему вряд ли придется терпеть лишения.

Первые несколько дней он провел вполне мирно, ничем почти не занимаясь, кроме изготовления подходящей удочки. Он читал отчеты американских биологов о четвертой камере и знал, что там есть земляные черви и гусеницы, которых можно использовать в качестве приманки. Его беспокойство постепенно проходило, и он удивлялся, почему не ушел раньше.

Мирский редко теперь наталкивался на пограничные знаки своего нового интеллекта. Либо они постепенно исчезали, либо он научился их игнорировать.

На пятый день пребывания в лесу он обнаружил признаки того, что находится здесь не один. Упаковка от русского пайка и американский пластиковый контейнер говорили о том, что один или несколько русских солдат нашли сюда дорогу. Это открытие не взволновало его. Здесь было достаточно места для всех, причем каждый мог уединиться.

На седьмой день он встретил на краю поляны русского. Он не узнал его, но солдат, видимо, знал генерала и быстро скрылся в лесу.

На восьмой день они снова увидели друг друга через широкий луг, и на этот раз солдат не убежал.

— Вы один, верно? — спросил он.

— Пока да, — ответил Мирский.

— Но вы же командир, — возмутился солдат.

— Больше нет. Как здесь рыбалка?

— Не особенно. Вы заметили, что здесь везде комары и мухи, но они не кусаются?

— Да, заметил.

— Интересно, почему?

— Хорошо спроектированы, — предположил Мирский.

— Интересно, идет ли здесь когда-нибудь снег?

— Думаю, да, раз в год или около того. Но здесь не бывает очень холодно. Не как в Москве.

— Хочется, чтобы пошел снег, — сказал солдат. Мирский согласился.

Они встретились на берегу и пошли через лес вместе в поисках лучшего места для рыбалки.

— Американцы сказали бы, что мы, словно Гекльберри Финн и Том Сойер, — заметил солдат, когда они забросили лески в ручей. — Знаете, американцы здесь не такие плохие, как на Земле. Я подумывал сбежать еще до того, как решил уйти в лес.

— Почему?

— Я хотел остаться один. Но мне не жаль, что вы здесь, товарищ генерал. — Солдат покачал концом удочки, надеясь подманить форель. — Я снова начинаю обретать веру в человечество. Если даже генерал хочет сбежать от всего этого…

Солдат, имя которого он так никогда и не узнал, ушел из лагеря несколько недель назад, до «гибели» Мирского в библиотеке. Он ничего не знал о том, что произошло, а Мирский не стал рассказывать.

Он начинал снова чувствовать себя нормальным человеком, а не уродом или призраком. Так чудесно было сидеть и любоваться каплей росы на листочке или всплесками рыбы, выскакивавшей из воды за насекомыми. Больше не имело значения, кем он был — важно, что он просто был.

Прошло еще два дня, и Мирский начал подумывать о том, не будут ли их искать. Мощные телескопы легко могли их обнаружить, а для инфракрасных датчиков вообще не имело значения, они скрыты деревьями или нет. Сейчас, как он подозревал, замполиты были снова на свободе, объединяясь в своем стремлении к власти — если Плетнев и другие отвергли его предупреждение.

Его лишь слегка интересовало происходящее.

Больше всего Мирскому не хватало ночей. Он бы все отдал ради того, чтобы провести несколько часов в полной темноте, иметь возможность закрыть глаза и ничего не видеть, даже легкий коричневый отблеск тенистого лесного света сквозь веки. Кроме того, ему не хватало звезд и луны.

— Как вы думаете, кто-нибудь из тех, кого мы знали на Земле, остался жив? — спросил солдат однажды утром, когда они жарили на небольшом костре форель.

— Нет, — сказал Мирский.

Солдат удивленно покачал головой.

— Вы так думаете?

— Это крайне маловероятно.

— Даже для высшего руководства?

— Может быть. Но я не был знаком ни с кем из них.

— Гм. — Солдат помолчал, потом, словно это относилось к делу, добавил: — Вы знали Сосницкого?

— Почти не знал.

— Я думаю, он был хороший человек, — сказал солдат, снимая форель с огня и ловко разделывая ее ножом. Он протянул половину Мирскому и бросил голову и кости в кусты.

Мирский кивнул и стал есть рыбу — с кожей и всем прочим, — задумчиво жуя, пока не заметил серебристый отблеск между деревьями позади солдата. Он замер. Солдат заметил его взгляд и повернул голову.

Между деревьями проплыл длинный металлический предмет и остановился в нескольких метрах от них. Глаза Мирского расширились; предмет напоминал хромированный русский православный крест с тяжелой каплей в нижней части. На пересечении перекладин располагалось ярко светящееся красное пятно.

Солдат встал.

— Это американцы? — спросил он.

— Не думаю. — Мирский тоже встал.

— Джентльмены, — произнес по-английски женский голос. — Не беспокойтесь. Мы не причиним вам вреда. Детекторы сообщают, что здесь находится воплощенный индивидуум, подвергшийся восстановительной операции.

— Это американцы, — констатировал солдат, отступая и готовясь бежать.

— Кто вы? — спросил Мирский тоже по-английски.

— Вы тот, кто подвергся восстановительной операции?

— Думаю, да. Да.

Солдат издал своеобразный горловой звук и бросился бежать, ломая кусты.

— Это я, не беспокойтесь о нем.

Из-за деревьев медленно вышла женщина, одетая в черное. На мгновение Мирскому показалось, что это американка — из-за формы, — но потом он заметил, что стиль ее одежды совершенно другой. И прическа — волосы, подстриженные ежиком по бокам и волной спускающиеся сзади — явно не американская. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить отсутствие ноздрей и увидеть уши, маленькие и округлые. Она остановилась рядом с блестящим крестом и протянула руку.

— Вы не гражданин Аксиса, верно? Не ортодоксальный надерит?

— Нет, — сказал Мирский. — Я русский. Кто вы?

Она коснулась перекладины креста, и между ними в воздухе замигали вспышки света.

— Не последуете ли вы за мной? Мы собираем всех обитателей этих камер. Вам никто не причинит вреда.

— У меня есть выбор? — все так же спокойно спросил он. Может ли человек, который уже один раз умер, испытывать страх?

— К сожалению, нет, — с любезной улыбкой ответила женщина.

Джудит Хоффман только что завершила девятичасовой марафон по перераспределению функций между членами персонала НАТО на Камне. Берил Уоллес настояла на том, чтобы после этого она вернулась в женский коттедж. Хоффман мгновенно заснула, настолько измотанная, что ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и еще несколько секунд для того, чтобы понять, что ее разбудило. Слышался непрекращающийся звонок интеркома. Она нажала кнопку.

— Хоффман, — сказала она плохо слушающимся языком.

— Это Джозеф Римская из четвертой камеры. Джудит, тут целое нашествие буджумов — я сам видел двоих.

— Вот как?

— Они металлические, крестообразной формы, носятся над нашим комплексом и над русскими территориями тоже. Мы пытаемся проследить за некоторыми. Только в этой камере их, наверное, двадцать или тридцать. Они везде.

Хоффман заскрежетала зубами и протерла глаза, прежде чем посмотреть на часы. Она спала меньше часа.

— Вы сейчас в нулевом комплексе?

— Да.

— Сейчас буду.

Она отключилась, и тут же раздался новый звонок. На этот раз в линию включилась Энн, споря с голосом на другом ее конце, пока Хоффман отвечала.

— Извините, Джудит, — поспешно сказала Энн. — Берил сказала, чтобы я позволила вам поспать, а я только на минутку отлучилась…

— Мисс Хоффман, это полковник Беренсон из седьмой камеры…

— Прошу вас, полковник… — вмешалась Энн.

— Это срочно…

— Энн, дайте ему сказать, — попросила Хоффман.

— Мисс Хоффман, наши радары засекают десятки, может быть, сотни объектов, больших и маленьких. Некоторые почти наверняка проникли в скважину и сейчас находятся в шестой камере…

— По крайней мере, в четвертой они уже есть, — сказала Хоффман. — Полковник, свяжитесь с Римская. Он тоже ведет наблюдение. Я приеду в четвертую камеру следующим поездом.

Она собрала свой маленький чемоданчик и побежала вниз в холл, споткнувшись и чуть не упав с лестницы. Она схватилась за перила, пока не прошло головокружение, затем помчалась вниз со всей скоростью, на какую была способна, рискуя сломать шею. Энн встретила Джудит со стаканом воды и таблетками.

— Что это, черт побери? — спросила Хоффман, останавливаясь.

— Гипер-кофеин. Лэньер все время им пользовался.

Хоффман проглотила две таблетки и запила их водой.

— Что на этот раз? — спросила Энн, лицо ее было бледным. — Очередное нападение?

— Не извне, дорогая, — сказала Хоффман. — Где Уоллес и Полк?

— Во второй камере.

— Сообщите им, чтобы они ехали в четвертую камеру, в нулевой комплекс; встретимся там или на нулевом поезде.

Хоффман выбежала из коттеджа, крича, что ей нужна машина до второй камеры. Из кафетерия с рацией в руке выскочил генерал Герхардт, вызывая морских пехотинцев, и призывно помахал Джудит. Дорин Каннингэм встретила ее у заграждения и молча показала на два грузовика, стоявших там.

Они забирались в ближайшую машину, когда взвыла сирена тревоги в научном комплексе. Хоффман отшатнулась и инстинктивно отдернула голову. Над головой изящно парил серебряный крест. Тяжелая капля на конце придавала ему одновременно зловещий и забавный вид. Он напоминал Хоффман какое-то восточное оружие из фильмов восьмидесятых годов о боевых искусствах.

— Это не русские, верно? — спросила она, все еще слегка ошеломленная после прерванного сна.

— Ни в коей мере, мэм, — подтвердил Герхардт, рукой прикрывая глаза от света плазменной трубки. Крест совершил круг над комплексом, затем поднялся к плазменной трубке, превратившись в пятнышко величиной с булавочную головку, и исчез. — Это настоящий. Буджум.

После захода солнца небо потемнело, став синим. Когда последний сплющенный краешек солнца погрузился в океан, появилась темно-коричневая линия облаков, извивавшаяся от горизонта до зенита, где она распадалась на пенистые пряди; края каждой светились пурпурным сиянием. Фарли и Кэрролсон легли спать час назад; сутки в мире франтов составляли около сорока часов. Лэньер был занят своими мыслями, спать ему не хотелось. Он наблюдал с террасы за закатом вместе с Хайнеманом. Патриция еще не выходила из своей комнаты после разговора с Толлером.

В нескольких метрах от них брел по песку Ольми, босой, одетый в шорты и голубую рубашку с длинными рукавами; он заметил их и подошел.

— Мистер Хайнеман, мистер Лэньер. — Они приветствовали его кивком головы, совсем как джентльмены из высших слоев общества; для полноты картины не хватало только трубок, вечерних костюмов и выпивки. — Вам здесь нравится?

— Очень, — ответил Лэньер. — Первая настоящая хорошая погода, за несколько месяцев.

— За год, — уточнил Хайнеман.

— Значительно дольше — для меня, — сказал Ольми. — Я не бывал на внешних мирах уже… — он задумался, — пятнадцать лет. А на этой планете — пятьдесят лет.

— Вы так заняты, мистер Ольми? — прищурившись, спросил инженер.

— Очень. Как себя чувствует Патриция? Как я понял, с ней беседовал сер Толлер, и с тех пор она не выходит из комнаты.

— Да, — подтвердил Лэньер. — Я собираюсь заглянуть к ней через несколько минут. Узнаю, не хочет ли она поесть.

— Она какое-то время пребывала в сильном напряжении, верно?

— Все время с тех пор, как она прилетела на Камень… Пушинку, — сказал Гарри. — Мы взвалили на ее плечи громадную ответственность — в самом деле, громадную.

— Вы думали, что она сможет разгадать тайну Пушинки?

— Мы думали, что она сможет выяснить, является ли информация библиотек, истинной и для нашего мира. Как оказалось…

— И да, и нет, — закончил Ольми за него.

Лэньер уставился на него, потом снова кивнул, глядя на опускающиеся сумерки.

— Она вела себя странно — даже если учитывать все обстоятельства.

Ольми облокотился о барьер террасы.

— После приезда в Аксис у нас был длинный и интересный разговор. Ей очень хотелось узнать побольше о городе, о нас и очень хотелось приспособиться к здешней жизни. Особенно ее интересовало открытие ворот. Это одна из причин, по которой мы намереваемся в ближайшее время побывать на открытии ворот. Она говорила вам о своих последних планах?

— Не думаю, — ответил Лэньер. Хайнеман подался вперед, глядя Ольми прямо в глаза.

— До встречи со мной она направлялась в библиотеку, чтобы завершить работу. У нее была гипотеза, что, двигаясь вдоль Пути, можно найти место между воротами, то, что мы называем зонами геометрического сосредоточения. Меня потрясло, что она знала об этих зонах, вычислила их существование, потому что для того, чтобы разобраться в элементах теории Пути, не обязательно понять ее полностью. Она считала, что можно сконструировать устройство для открытия ворот и прозондировать геометрические сосредоточения.

— Что это такое — геометрические сосредоточения? — сдавленным голосом спросил Хайнеман. Он откашлялся и посмотрел на Лэньера.

— Зоны ворот расположены в строгом порядке вдоль Пути. Они открываются в строго определенные точки вселенных, слегка отличных от той, откуда родом мы. Каждое открытие ворот, если двигаться вдоль Пути, создает сдвиг во времени, примерно, на полгода в каждой вселенной. Патриция поняла это очень давно, судя по тому, что она мне говорила. Но ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что бесконечное количество альтернативных миров должно быть связано между собой четко обозначенными зонами ворот. Это происходит в зонах геометрического сосредоточения, и вызванные ими искажения приводят к большим смещениям в некоторых вселенных — как в гиперпространстве, так и во времени Пути.

— Я за вами не поспеваю, — тихо сказал Лэньер.

— Она считала, что сможет открыть ворота в альтернативную Вселенную, на альтернативную Землю, на которой не было Гибели, но которая очень мало отличается от ее собственного мира. Она поняла, что устройства для открытия ворот в некоторых пределах поддаются настройке. По ее теории, с помощью одного из наших устройств она сможет открыть точный путь к альтернативной и гостеприимной Земле.

— Сможет ли? — спросил Лэньер.

Ольми некоторое время молчал.

— Мы проконсультируемся с двумя смотрителями ворот. Один из них здесь, на Тимбле, второй — Главный Смотритель, сер Рю Ойю, отец Прешиент. Он ждет нас на отметке один и три экс девять.

— Это еще одна причина, по которой нас увезли из Аксиса?

Ольми улыбнулся и кивнул.

— Причины, по которым я забрал Патрицию, еще можно было обосновать, но ваше появление добавило проблем. Наличие одного гостя мы могли скрыть — хотя сейчас это кажется сомнительным, — но с пятью это невозможно. Президент надеется, что вы, скорее, помощь, чем помеха.

— Прошло тринадцать столетий, а люди остаются людьми, — пробормотал с горечью Хайнеман. — Все ссорятся из-за пустяков.

— Верно, но не совсем, — возразил Ольми. — В ваше время многие люди столь серьезно страдали расстройствами личности и нарушениями мыслительного процесса, что часто действовали вопреки собственным интересам. Если они и могли четко определить свои цели, то не в состоянии были предложить или хотя бы вообразить четкие пути их достижения. Часто соперники с очень близкими системами верований, преследуя одни и те же цели, жестоко ненавидели друг друга. Сейчас никто не сможет оправдаться невежеством, или душевным нездоровьем, или даже отсутствием способностей. Некомпетентность непростительна, поскольку она может быть излечена. Одна из задач сер Сули Рам Кикуры — оказывать помощь людям в выборе работы, соответствующей их склонностям. Они могут воспользоваться необходимыми дополнениями, будь то набор блоков памяти или даже усовершенствование личности.

— Так почему же они до сих пор не соглашаются на это? — спросил Хайнеман.

Ольми покачал головой.

— Узнайте это — и вы поймете истинные корни всех конфликтов в мире Звезды, Судьбы и Силы Духа. Во всех доступных нам вселенных.

— Значит, это непознаваемо, — вздохнул Лэньер.

— Наоборот, все ясно, даже слишком. Может быть много целей и много равноценных путей достижения этих целей. К несчастью, ресурсы ограничены, и не каждый может следовать по тому пути, который он желает. Это верно даже для нас. Наши граждане большей частью добросердечны, способны и во многом отличаются друг от друга. Я говорю — большей частью, поскольку система Аксиса никоим образом не совершенна.

— Судя по тому, что вы говорите, боги тоже будут воевать друг с другом…

Ольми согласился.

— Интересно понаблюдать, как грубые мифы нашей юности возвращаются в качестве вечных истин, верно?

Лэньер постучал в дверь Патриции и позвал ее. Спустя минуты, после еще нескольких обращений, Патриция открыла дверь и жестом пригласила его войти. Волосы ее были спутаны и взъерошены. На ней была та же одежда, что и на пляже.

— Я просто хотел узнать, как вы себя чувствуете, — сказал Лэньер, неловко стоя посреди комнаты и не зная, куда девать руки.

— Конечно, — прошептала Патриция, поворачиваясь к нему. В глазах ее застыло жалобное выражение. — Сколько прошло времени?

— С тех пор как вы ушли с пляжа?

— Да. Сколько?

— Двенадцать часов. Сейчас уже темно.

— Я знаю. Я включила свет, прежде чем впустить вас. Здесь совсем как в номере отеля. Наверное, таким и должно быть это место — странным, необычным. Назад к основам. Так сказал Президент.

— Вы не совсем правы, — сказал Лэньер. — Кое-что не совсем так.

— Я не могу перестать думать. Я была в состоянии… которое называю глубокой задумчивостью, и пробыла в нем двенадцать часов. Я и сейчас думаю. Знаете, я едва могу разговаривать.

— О чем вы думаете?

— О том, как вернуться домой. Все сводится к этому.

— Ольми сказал…

— Гарри, я теряю контроль над собой. Я могу кончить, как тот бродяга — искаженной и нереальной. Я не могу перестать думать. Адвокат президента сказал… Гарри, мне нужна помощь. Мне нужно как-то отвлечься.

— Как? — спросил Лэньер.

Патриция вытянула руку и растопырила пальцы, жестикулируя ими. Он взял ее за руку.

— Я человек, верно? Я настоящая. Я не какая-то игрушка или программа.

— Вы настоящая, — подтвердил Лэньер. — Я же прикасаюсь к вам.

— Я сейчас в этом совсем не уверена. Вы даже не представляете, что творится у меня в голове. Я вижу… Это не искусственное, не помощник или что-то в этом роде. Это внутри меня — все расчеты, теории. Я вижу вселенные, связанные, словно страницы Библии, и я знаю номера этих страниц. Ольми мне поверил не до конца. Но мне все еще кажется, что я права. У них есть устройства для открытия ворот, одни больше, другие меньше. Если бы я могла получить одно из них, то вытащила бы всех нас домой прямо сейчас. Назад, туда, где все в порядке. Я знаю номер страницы.

— Патриция…

— Дайте мне сказать! — яростно сказала она. — Назад, туда, где нет ядерной войны. Где мой отец читает «Тьемпос де Лос-Анджелес». Где меня ждет Пол. Но я думаю не только об этом. Президент сказал, что они могут заставить Аксис двигаться вдоль коридора, вдоль Пути, с релятивистской скоростью. Релятивистской. Чтобы уничтожить врагов. Это должно сработать. Но…

— Помедленнее, Патриция.

— Я не могу, Гарри. Мне нужен кто-нибудь. Мне нужен Пол, но он мертв, пока я не найду его. — Она сильнее сжала руку Лэньера. — Помогите мне. Пожалуйста.

— Как?

Она прищурила глаза, словно стояла лицом к ветру, и с трудом заставила себя улыбнуться.

— Путь может расширяться. Если там окажется большой релятивистский объект, движущийся вдоль сингулярности. Он будет раздуваться. Он закроет ворота, просто заткнет их.

— Как я могу помочь вам? Я позову Кэрролсон…

— Нет, пожалуйста. Только вы. Я делала записи. — Патриция взяла свой электронный блокнот. Экран был покрыт символами, которые не имели для Лэньера абсолютно никакого смысла. — У меня есть доказательство. Дайте мне возможность отправиться к точке геометрического сосредоточения… и я смогу вытащить нас отсюда. Я не могу отказаться от этой мысли.

— Патриция, вы сказали, что я могу помочь.

— Полюбите меня, — внезапно попросила она.

Лэньер замер, потрясенный.

— Сейчас я состою из одних мыслей. Дайте мне тело.

— Не будьте смешной, — бросил он со злостью — с двойной злостью, ибо почувствовал неясную симпатию.

Патриция вздрогнула.

— Пол мертв. Это не будет предательством по отношению к нему. Когда я открою ворота, он снова будет жить, но сейчас его нигде нет. Я знаю, что вы живете с Фарли… И Хоффман…

Это были не те слова. Она вроде бы ставила вопрос о его ответственности перед ней, и оба почувствовали это.

— Я и ревную, и нет, — объяснила она. — Я люблю Карен. Я люблю всех вас. Я чувствую, что я не такая, как все, другая, но я хочу быть… вместе со всеми вами. Я хочу, чтобы вы полюбили меня.

— Я не могу воспользоваться своим преимуществом, когда вы так уязвимы, — сказал Лэньер.

— Преимуществом? Я нуждаюсь в вас. Это у меня преимущество перед вами, я знаю, но… я просто знаю, что это должно помочь. Я не маленькая девочка. Сейчас у меня в голове такие мысли, до которых не дошли даже эти люди. Ольми это знает. Но если я буду продолжать думать, то могу потерять все. Сломаться.

Она щелкнула пальцами.

— Я, наверное, не очень хороша в постели.

— Патриция, — сказал Лэньер, пытаясь вытащить руку из ее руки, но внутренне не желая этого.

Она подошла ближе и положила руку ему на живот.

— Я буду пристрастной, если придется. Тело — тигр, разум — дракон. Накормите одного, чтобы сохранить другого.

— Вы тоже доводите меня до предела, — спокойно сказал Лэньер.

Она опустила руку ниже.

— Я не просто неуклюжий маленький гений.

— Нет, — подтвердил он.

Патриция откинула голову назад, лаская его, и в экстазе улыбнулась, закрыв глаза. Лэньер больше не в силах был сопротивляться. Освободив руку он начал расстегивать ее блузку.

Раздевшись, они крепко обняли друг друга. Лэньер присел, чтобы поцеловать ее грудь. Его глаза увлажнились, когда он ощутил между губами соски. Ее груди были средней величины, чуть-чуть отвисшие, одна заметно больше другой; кожа между ними была покрыта темными веснушками. Но их размер и форма не имели значения. Лэньер внезапно ощутил чистый порыв страсти, унесший прочь все эмоции. Патриция повела его в спальню и легла рядом с ним. Они целовали друг друга. Он взял ее бедра, раздвинул их и скользнул глубоко внутрь; мускулы его живота и ягодиц напряглись. Затем сверху оказалась Патриция. Она прижалась к Гарри, закрыв глаза и расслабившись, отдавая свою нежность. Она приподнялась, и Лэньер наблюдал за их взаимосвязанными движениями как бы со стороны, словно это был просто долг, совместная работа. Так у него бывало и с другими.

А теперь он лежал в постели с маленьким гением Джудит Хоффман. Только теперь Лэньер осознал ту тревогу, которую испытал, увидев ее впервые; его уважение к мнению Хоффман затенило первоначальную реакцию на внешнюю хрупкость Патриции. Теперь он был внутри этой хрупкости, получая от нее удовольствие — во имя долга, — и это было смешно.

Частью его тревоги было влечение.

Патриция по собственной воле двигалась к ожидаемой кульминации. Еще с Полом она обнаружила, что вполне естественна в постели. Она чувствовала, что напряжение проходит, мысли становятся ясными. Этого она и добивалась.

Она кончила и после короткой передышки продолжила. Бедра Лэньера выгнулись дугой, затем он упал на спину, а потом поднялся выше, и застонал возле ее плеча, а потом у щеки, и раскрыл рот в сдавленном коротком хриплом крике. С облегчением он почувствовал, как в нем высвободилось все, накопившееся за годы напряжения, чего он даже не осознавал.

Они молча лежали рядом долгие томительные минуты, слушая шум моря за стеклянной дверью.

— Спасибо, — сказала Патриция.

— Господи! — Лэньер улыбнулся ей. — Теперь лучше?

Она кивнула и уткнулась носом ему в плечо.

— Это было очень опасно. Извините.

Лэньер приподнял ее голову и зажал ее между плечом и щекой.

— Мы оба люди со странностями, — сказал он. — Вы это знаете?

— Гм. — Патриция снова уткнулась ему в плечо, зажмурив глаза. — Вам не следует сегодня спать здесь. Со мной все будет нормально. Вы должны спать с Карен.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо.

Она открыла глаза — большие и круглые — и уставилась на Лэньера. Теперь она походила на кошку меньше, чем некоторые странные разновидности неоморфов, с которыми они сталкивались в последние дни. Внутренне они были людьми, но со странной внешностью.

В Патриции Луизы Васкес было — возможно, было всегда — нечто не совсем человеческое.

«Только боги или инопланетяне».

— Вы как-то странно на меня смотрите, — сказала она.

— Извините. Я просто думал о том, насколько все встало с ног на голову.

— Вы не жалеете? — спросила она, потягиваясь и сузив глаза.

— Не жалею.

Когда Лэньер ушел от нее, он почувствовал, как у него по коже побежали мурашки. Глядя на свои руки, он вдруг понял, что ничто из увиденного за последние дни, не заставило его покрываться гусиной кожей…

До сих пор.

Глава 59

Еще до наступления дня, Ольми повел всех пятерых к автобусу. Ленора Кэрролсон называла эти автобусы игрушечными из-за больших белых шин. Воздух был спокойным и прохладным, и на фоне сине-черного неба ярко сияли неподвижные звезды.

Патриция молчала, ничем не выдавая того, что произошло между ней и Лэньером ночью. Ничего не заметила и Фарли; когда Лэньер вернулся в их комнату, она спала. Ему с большим трудом удалось заснуть; ни разу со времен юности он не оказывался в подобной ситуации.

Через несколько минут Рам Кикура перебежала островок голубовато-зеленой травы и вошла в автобус.

— Президент не сможет к нам присоединиться, — сказала она.

— Как жаль, — тон Кэрролсон был не слишком искренним. — Какие-то проблемы?

— Не знаю. Сер Толлер, президент и дубль премьер-министра сейчас проводят переговоры. Поезжайте, а я останусь здесь и буду поступать по ситуации.

Франт, водитель автобуса, обернулся и посмотрел на Ольми. Тот кивнул, и они мягко покатили через лужайку к дороге, вымощенной мелким гравием, затем к автостраде с белым покрытием, которая окружала курорт и устремлялась в сторону ярко-красного восхода. Патриция ощутила сладковатый запах, не совсем похожий на острый свежий запах тимблского океана; легкий ветерок дул над полями, поросшими травой с невысокими желтыми толстыми стеблями. В полях уже трудились фермеры-франты в красных передниках со множеством карманов, сопровождаемые маленькими автоматическими тракторами.

— Они собирают урожай биологических элементов личности, — пояснил Ольми. — Специально выведенные плантимали воспроизводят сложные биологические структуры, готовые к помещению в память. Похоже на вашу индустрию стройматериалов. Это приносит большую пользу.

— Людям или франтам? — спросил Лэньер.

— Плантимали подходят к большей части органики. Установка генетического кода для форм, основанных на углероде, не представляет сложности.

Лэньера интересовало, кому это приносит большую пользу — людям или франтам, — но он решил не переспрашивать. Автобус проехал через поле и пересек густонаселенную прибрежную равнину. На десятки километров вдоль побережья и, по крайней мере, настолько же в глубь суши, она была покрыта селениями франтов.

Не меньше десяти селений располагалось на участке площадью около трех квадратных километров. Каждое селение состояло из нескольких вложенных один другой кругов, вдоль которых стояли прямоугольные дома с низкими крышами. В центре находилось сооружение, напоминающее ступу, высотой около пятидесяти метров, украшенное разноцветными флагами. Когда солнце поднялось выше, флаги на ступах, обращенные в сторону суши, изменили цвет и медленно покачивались на слабом ветру подобно унылой радуге.

— Насколько развиты франты по сравнению с людьми? — спросила Кэрролсон.

— Их уровень несколько ниже, но они не примитивны, — сказал Ольми. — Их способность к пониманию технологии и науки — полагаю, именно это вы имеете в виду — удивительна. Пусть вас не вводит в заблуждение стиль их философии и даже их доброта. Франты весьма изобретательны. Мы очень им доверяем.

За полями и селениями дорога пошла по спирали вокруг невысокой горы, увенчанной вытянутыми к небу призмами из полупрозрачного серого камня. На вершине горы, на плато, образованном призмами, находился невысокий, покрытый белыми и медными полосами купол высотой в шестьдесят метров, расширяющийся у основания в широкий павильон. Автобус подъехал к павильону и остановился.

Ольми повел гостей к хорошо сохранившимся, но явно древним бронзовым, чугунным и эмалированным устройствам под прозрачным куполом. Возле сооружения пятиметровой ширины в форме подковы стоял обнаженный по пояс мускулистый человек среднего возраста. На широком поясном ремне висела сумка с инструментами. Кожа его была темно-коричневого цвета с легким радужным отблеском. Вокруг стояли, негромко переговариваясь, трое франтов и протирали оборудование кусками ткани. Над всем этим возвышалась огромная клетка из чугунных стержней, словно оказавшийся не на своем месте мост Виктории.

— Это телескоп, — догадался Хайнеман. — Он великолепен!

— Это действительно телескоп, — улыбаясь, сказал темнокожий человек. — Последний, который построили франты, прежде чем открылись ворота.

— Это сер Реннслер Йетс, второй смотритель ворот, — представил его Ольми. — Он будет сопровождать нас к отметке один и три экс девять.

Йетс отцепил от пояса сумку с инструментами.

— Эту встречу мы давно ждали. Сер Ольми любезно предоставил информацию о всех вас. Франты спокойно позволяют мне возиться с их историческими сокровищами. — Он показал на телескоп, купол и павильон, затем надел голубую рубашку и застегнул ее, приложив края друг к другу. — Сейчас нет особой нужды в смотрителях ворот. Первый может прекрасно выполнить большую часть работы и без нас. — Он подошел к Патриции. — Ольми много рассказывал мне о вас. Вы совершили какое-то потрясающее открытие.

Патриция улыбнулась, но ничего не ответила. Ее глаза, однако, были яркими и круглыми; кошка, владеющая тайной. Лэньер ощутил волну… Гордости? Чего-то еще? Он понял, насколько лучше она стала выглядеть с прошедшей ночи.

— Обожаю возиться с подобными штуками, — задумчиво сказал Хайнеман.

— Наверное, когда-нибудь у вас появится такая возможность. Франты, боюсь, не слишком преуспели в сохранении своего прошлого. — Йетс похлопал по основанию телескопа. — Меня какое-то время здесь не будет, — грустно сказал он и признался Хайнеману и Кэрролсон: — Я бы попросил их продолжать работу, но они все равно разбредутся, как это часто делают франты, и все опять начнет разваливаться. В свое время этот инструмент и четырнадцать таких же работали от заката до восхода, в поисках кометных потоков. — Он помахал рукой, приглашая всех следовать за ним.

Подойдя к краю глубокой пропасти они взглянули на равнину и лежащее за ней море.

— Франты уже вышли в космос, когда мы появились здесь. Они создали тысячи снарядов с ядерными боеголовками. Фантастическая, остроумная и очень запутанная технология — вы бы назвали их сделанными на скорую руку. Прошло более девяти веков со времени последних крупных ударов, но они продолжали ждать. Если этот или другой прибор обнаруживал кометы, их траектории рассчитывались тысячами франтов, объединивших свои разумы. Это могло занять годы, но, с другой стороны, их компьютеры были примитивны. Селения нужно было перемещать в более безопасные места. Каждое селение на планете находилось в движении! Тем не менее, это, — Йетс показал на купол, — был благородный инструмент. — Он покачал головой. — Сер Ольми! Ведите. Я свое сделал.

Он обнял каждого франта и коснулся их рук жестом, которым они соединяли свои разумы, хотя для человека это было чистой формальностью.

Они уже собирались сесть в машину, когда один из франтов, стоявший в лучах солнца у края павильона, свистнул и показал на берег. К телескопу приближались три крошечных белых точки. Ольми нахмурился.

— Мистер Лэньер, пожалуйста, отведите своих людей назад к телескопу. Сер Йетс, не могли бы вы пойти с ними? — Йетс кивнул и повел всех обратно в центр павильона.

— Что случилось?

— Не знаю, — сказал Ольми. — Мы не рассчитывали, что нас встретит полиция.

Три белых точки быстро выросли до размеров большого тупоносого корабля. Он облетел вокруг телескопа и сел на северной площадке. Носовой люк корабля открылся, и оттуда вышли Олиганд Толлер, четыре представителя зоны ворот и франт с зеленой лентой дипломатического корпуса. Толлер быстро подошел к Ольми, глядя ему в глаза.

— Ситуация в Аксисе осложнилась, — сказал он. — Мне поручено прервать ваш визит и немедленно вернуть всех в Аксис.

— Пожалуйста, объясните, — потребовал Ольми. — Что случилось?

— Члены фракции Корженевского и ортодоксальные надериты незаконно захватили власть и прервали связь между секциями. Президент отложил совещание по проблемам джартов и покинул Тимбл. Сейчас он на пути в Аксис. Нам нужно уходить.

— Не лучше ли всем остаться здесь? — спросил Ольми. — Пока ситуация не прояснится?

— Все и так ясно. Сторонники раскола пытаются ускорить процесс. — Толлер перешел на компактные пиктограммы взволнованного пурпурно-красного цвета. — Наши гости — ключевые фигуры в этом споре. Вы знаете это, сер Ольми.

Ольми не воспользовался графоречью.

— Я понимаю, сер Толлер. Но вы не поняли мою мысль. Сер Йетс сейчас — первый человек на Тимбле, в отсутствие президента.

Толлер быстро оценил ситуацию.

— Вы отказываетесь отпустить их? Я действую в рамках полномочий, данных мне президентом.

— Я отказываюсь отпустить всех, — подчеркнул Ольми. — С нами останутся двое. Остальных вы можете забрать.

Лэньер начал протестовать, но Ольми взглядом, потребовал молчания.

Толлер отступил на шаг.

— Я мог бы приказать властям ворот арестовать всех вас.

— Не надо блефовать, сер адвокат, — предупредил Йетс. — Даже недействующий смотритель ворот обладает здесь властью. Кто останется вторым? — спросил он у Ольми.

— Мистер Лэньер.

— Вы что, согласны с сепаратистами? — возмутился Толлер.

Ольми не ответил.

— Мы оставим Патрицию Луизу Васкес и Гарри Лэньера, — сказал он. — Остальных вы можете забрать.

— Мы отказываемся разделяться, — заявил Лэньер, делая шаг вперед и не обращая внимания на руку Хайнемена на своем плече.

— У вас нет выбора, — ответил Ольми. — Время эвфемизмов и дипломатических игр прошло, мистер Лэньер. Я выбрал вас потому, что вы и мисс Васкес можете помочь нам. Остальные будут в безопасности.

— Мы гарантируем безопасность всем, — подчеркнул Толлер. — Кроме тех, кто останется с вами, сер Ольми.

— Сер Рам Кикура — их адвокат. Она будет сопровождать этих троих, куда бы вы их ни отвезли — и охранять их, — приказал Ольми.

Из корабля появились роботы и окружили Фарли, Кэрролсон и Хайнемана.

— Гарри, — сказала Фарли сдавленным голосом.

— Им не будет причинено никакого вреда, — повторил Ольми. — Это не подлежит обсуждению.

— Сейчас Пушинку освобождают от людей, — сообщил Толлер. — Представитель Розен Гарднер отвечает за кампанию по эвакуации астероида.

Ольми кивнул, словно это было само собой разумеющимся.

— Как вы поступите с Васкес и Лэньером? — спросил Толлер.

— Пожалуйста, заберите остальных, — сказал Ольми. — Вы за них отвечаете.

— Это невыносимо. Как только будет дана команда, ворота будут закрыты, дороги освобождены…

— Именно это так или иначе планировали гешели, верно? Промчаться по Пути, очищая его от джартов. Это то решение, которое готово было принять совещание с подачи Президента, или я ошибаюсь?

Толлер бросил нервный взгляд в сторону второго смотрителя ворот.

— Вы сотрудничаете с этим… сепаратистом?

Йетс лишь улыбнулся, достал из сумки свое ожерелье и изобразил символ, представлявший Землю, окруженную спиралью ДНК.

Покачав головой, адвокат дал сигнал роботам, которые повели Фарли, Кэрролсон и Хайнемана к кораблю. Ленора побагровела от злости.

— Мы что, должны с этим согласиться? — крикнула она.

— Не думаю, что у нас есть выбор, — мрачно сказал Хайнеман. — Вот тебе и день рождения Патриции. Будь осторожен, Гарри!

Фарли посмотрела через плечо на Лэньера; по щекам ее текли слезы.

— Гарри! — позвала она.

— Сукины дети, — сказал Лэньер Ольми и Толлеру. — Патриция была права. Мы всего лишь пешки.

— Не недооценивайте себя, — посоветовал Толлер. Он вернулся в корабль, следом за ним ушли представители. Франт-дипломат остался. Корабль взлетел, направляясь к приемной зоне ворот.

— Прошу прощения за причиненные вам неприятности, — сказал Ольми. — А теперь мы должны немедленно отправляться к отметке один и три экс девять. События разворачиваются значительно быстрее, чем предполагалось.

Ву Чжи Ми и Цзян И Син с помощью солдат Беренсона выносили ящики с оборудованием и бумаги из палатки, загружая их в кузов грузовика. От южного купола дул холодный ветер, шевеля ткань палатки. За исключением тяжелого дыхания и шагов людей, а также раздававшихся время от времени гортанных возгласов Беренсона, эвакуация проходила в полной тишине.

В трех метрах над дорогой парили шесть металлических двойных крестов; их красные огни, казалось, наблюдали за каждым движением солдат и ученых. Далеко вверху, у центра плазменной трубки, вдоль сингулярности вытянулось нечто длинное и черное. Оно замерло в пятидесяти метрах от отверстия скважины. Разглядывая его в бинокль, Ву оценил длину, примерно, в сто пятьдесят метров. Оно появилось менее десяти минут назад, что и побудило Беренсона отдать приказ об эвакуации.

Когда грузовик был заполнен и палатка опустела, солдаты забрались наверх, а китайцы заняли два оставшихся места впереди. Беренсон схватился за поручень, шедший вдоль крыши, и встал на подножку. Грузовик дернулся, трогаясь с места, и, развернувшись, двинулся из лагеря.

Когда камера опустела, кресты выстроились по углам воображаемого куба и улетели.

Дубль делегата Розена Гарднера наблюдал за происходящим с корабля, находившегося на двадцатипятикилометровой высоте, передавая информацию по прямому лучу вдоль Пути в Аксис.

В самом Аксисе связь между тремя вращающимися цилиндрами и Центральным Городом прервалась. Аксис Надер был полностью отрезан от транспортной системы. Главные секции Памяти Города — обычно активные круглые сутки — были теперь изолированы и тихи. События приняли иной оборот: радикальные гешели попали в ловушку собственной поспешности, стремясь извлечь преимущества из новостей Ольми и появления пяти гостей.

Делегат Розен Гарднер перебрался в Палаты Нексуса несколько часов назад, рискуя оказаться в самом центре событий. Он создал четырех дублей, чтобы следить за подробностями переворота.

Никто из членов его фракции или сторонников не называл это переворотом; для них это был необходимый маневр, чтобы защитить их права от наступления радикальных гешелей. Как бы это ни называлось, все было ужасно сложно.

Сообщения из Пушинки были неполными, но сейчас это беспокоило Гарднера меньше всего.

Его дубли находились в трех цилиндрах Аксиса и в помещениях Торгового Комитета Пути у отметки девять экс шесть. Воинствующие фракционеры держали в своих руках все стратегические транспортные пути внутри Аксиса и в его ближайших окрестностях вдоль Пути. В Памяти Города и глубоко внутри инфраструктуры Аксиса ортодоксальные надериты и члены фракции Корженовского — его люди — объединяли достигнутое за последние несколько часов. Сочувствующие личности в Памяти Города, включая его отца, проникали в закрытые коммуникационные сети.

Все шло в соответствии с планом. Однако делегат Гарднер был сейчас несчастнее, чем когда-либо за два столетия своей жизни. Его мало беспокоили обвинения премьер-министра или президента. Достаточно часто приходилось противостоять им в прошлом, и он в полной мере успел почувствовать силу их власти, чтобы получать удовольствие от того, что они испытывали сейчас.

Его угнетала мысль, что данная акция противоречит тому, что лично он поддерживал в Нексусе, и тому, сторонником чего он был еще до избрания представителем новых ортодоксальных надеритов. Он чувствовал себя странно уязвимым, словно один из его собственных дублей мог наказать его за утрату чести и доверия.

Его фракционеры уже готовились к тому, чтобы передвинуть город на юг к Пушинке. При движении они должны были убирать барьеры; это требовало времени.

В центре пустых Палат Нексуса, окруженный информационными кольцами, он ожидал возвращения президента, сенаторов и делегатов, собравшихся сейчас для обсуждения проблемы джартов. Когда они попытаются вернуться в Аксис и не будут допущены туда, то, что Гарднер называл акцией, не будет иметь значения.

Тогда переворот начнется по-настоящему.

Рядом с ним появился дубль президента, ожидая, когда на него обратят внимание. Гарднер не спешил. Наконец, убедившись, что все идет хорошо и что расчленение Памяти Города прошло особенно успешно, Гарднер позволил дублю начать.

— У вас есть необходимая поддержка? — спросил тот. — Мой оригинал сейчас в пути. Председатель Хьюлейн Рам Сейджа уже представил суду соответствующие документы. Не стоит и говорить о том, что вы не выполнили обычные процедуры Нексуса.

— Нет. Срочные обстоятельства.

Последняя фраза была выражена большим набором эмоционально заряженных пиктограмм. Сложный надеритский символ, обозначающий родину — Земля, окруженная кольцом ДНК, — вспыхнул огнем, превратившись в опаленный звериный череп. Затем последовали прямые угрозы:

— Сер Рам Сейджа может представить дело в суд после раскола. Заочно. Кроме того, мы работаем сейчас над тем, чтобы осудить его за нарушение процедуры Нексуса.

— Я ничего не слышал об этом, — недоверчиво сказал дубль.

— Вы были заняты, сер президент. — Гарднер пожалел о тоне своего ответа. Президент отдавал все свои силы решению проблемы джартов, и он не хотел стать причиной нарушения долга; достаточно было и того, что его люди воспользовались отсутствием президента. — Это минимальное нарушение, но я не вышел за пределы своих прав. Пока существует проблема суда, все обязанности сера Рам Сейджа приостанавливаются. Его заменяет сенатор Прешиент Ойю — она оставила здесь дубля, выполняющего ее обязанности.

Дубль ван Хамфьюиса изобразил затем, что он протестовал против мятежа и пытался собрать голоса, необходимые для того, чтобы отвергнуть предложение делегата Гарднера. Гарднер уже знал об этом; путем законного маневрирования и по совету дубля Прешиент Ойю, он объявил голосование недействительным — ввиду отсутствия кворума воплощенных сенаторов и представителей.

Борьба была далека от завершения. Воплощенный Теес ван Хамфьюис должен был оказаться в окрестностях Аксиса уже через несколько часов.

Глава 60

Стреловидный корабль патрулировал первые четыре камеры вдоль границы плазменной трубки. Другой — побольше — летал ближе к поверхности, а кресты с двойными перекладинами были везде.

В нулевом комплексе четвертой камеры Джудит Хоффман поняла, что любая попытка защищаться лишена смысла. Технология и сила, противостоящие им, непреодолимы.

— Нет никаких сомнений в том, что они пришли из коридора? — спросила она Беренсона, когда они стояли посреди комплекса возле грузовика, готовясь к эвакуации.

— Никаких, — ответил Беренсон хриплым от нервного напряжения голосом.

— Тогда можно надеяться на лучшее.

— На что именно? — поинтересовалась Полк. Ее волосы были в диком беспорядке, что для безупречной Дженис Полк было явным признаком издерганных нервов.

— На то, что это люди. Наши потомки.

Не желая ненароком вызвать всеобщую бойню, Джудит велела Герхардту приказать своим солдатам стрелять только в случае непосредственного нападения. Она, конечно, не могла ничего приказывать русским — те должны были оценить ситуацию сами.

Уоллес и Полк помогали поддерживать связь. Они поговорили с несколькими русскими по радио, но те отказались сообщить что-либо о своем положении — хотя, честно говоря, женщинам не удалось переговорить с командиром. Римская предложил доставить сообщение русскому руководству — если нужно, пешком. Это был галантный поступок, но Хоффман отказалась. К тому времени, когда русские получат сообщение, ситуация вполне может измениться.

Три креста, выстроившись треугольником, пролетели над комплексом. Один у южного купола отделился и, вернувшись, завис прямо над центром и над Хоффман. Между ней и Беренсоном замелькали яркие вспышки света. Хоффман отшатнулась, натолкнувшись на Римская; Беренсон застыл на месте, широко открыв глаза и раздув ноздри.

Затем крест заговорил женским голосом.

— Вам не грозит опасность. Ни при каких обстоятельствах вам не может быть причинен вред. Вам также не будет позволено причинять вред друг другу. Все камеры находятся под юрисдикцией Аксиса.

— Так что мы должны делать? Низко поклониться? — пробормотала Берил Уоллес.

К ним медленно подошел Герхардт, искоса поглядывая на парящий крест.

— Господи, какая жуть, — шепотом сказал он Джудит. — Мои люди не знают, обмочиться ли им со страху или покорно склонить голову.

— К сожалению, ничем не могу их успокоить.

— Что такое, черт побери, этот Аксис?

— Рискну предположить, — сказала Хоффман, — что это то место в коридоре, где все живут — на оси.

Римская энергично кивнул.

— Тогда поговорите с ними, — предложил он.

Хоффман посмотрела вверх и прищурилась.

— Мы не намерены никому причинять вред. Пожалуйста, назовите себя.

— Вы руководитель этой группы?

— Да. Хоффман показала на Герхардта. — Он тоже.

— Вы руководители всех групп в камерах?

— Нет. Хоффман не стала добровольно давать какую бы ни было информацию, решив занять позицию свидетеля, которому задают вопросы.

Медленно подлетели два больших тупоносых корабля и заняли позиции по краям комплекса, паря примерно в двадцати пяти метрах над поверхностью.

— Вы гарантируете безопасность посреднику? — спросил голос с креста.

Хоффман взглянула на Герхардта.

— Проверьте, — приказала она. Затем более громко сообщила кресту: — Да. Дайте нам немного времени.

Герхардт связался по радио со всеми камерами.

— Вы готовы? — спросил голос.

— Да, — ответила Хоффман в ответ на утвердительный кивок Герхардта.

Корабль, паривший с южной стороны, плавно опустился на землю в десяти-одиннадцати метрах от центра комплекса, выдвинув единственную опору. Люк в его носу раскрылся.

Из люка вышел человек в черном и быстро окинул взглядом комплекс, а затем Хоффман. У него были каштанового цвета волосы, подстриженные тремя прядями с коротким пушком между ними; у него отсутствовали ноздри, а уши были большими и круглыми.

— Меня зовут Сантьяго, — сообщил он, приблизившись, и протянул руку Герхардту, который стоял ближе всех. Герхардт взял ее и пожал, затем отступил назад. Человек подошел к Хоффман и снова протянул руку. Хоффман слегка пожала ее; рукопожатие пришельца было не сильнее, чем ее собственное.

— Прошу извинить за беспокойство, но такова необходимость. Мне поручено сообщить вам, что с этого момента все ваши люди — почетные гости Аксиса. — Боюсь, что в любом случае вы не сможете больше оставаться на Пушинке.

— Нам так или иначе некуда идти. — Хоффман чувствовала себя даже более беспомощной, чем тогда, когда она покидала Землю.

— Вы находитесь на моем попечении, — сказал Сантьяго. — Мы должны собрать всех вместе — ваших ученых, солдат, людей в скважинах, русских. И должны мы сделать это быстро.

Мирский вышел из корабля и заморгал от яркого света плазменной трубки. Внутри корабля было тихо и темно, и это резко контрастировало с ярким сиянием седьмой камеры. Впервые он бросил взгляд вдоль коридора и ощутил неоспоримую истинность того, о чем до сих пор только слышал. У него было очень мало времени; библиотека отнимала все, что удавалось урвать от исполнения командирских обязанностей…

Следом за ним из корабля вышли еще пятеро русских — дезертиры, скрывавшиеся в лесах четвертой камеры. Они тоже моргали и прикрывали глаза. Они тоже ошеломленно смотрели в глубь коридора, все яснее осознавая, какой дальний путь им предстоит.

В километре к западу возле нулевого туннеля собирались сотни людей. Мирский видел, что по большей части это был эвакуирующийся персонал НАТО. Картошку очищали от людей — вряд ли кого-то в данный момент интересовало, по какой причине.

Русский, которого он встретил в лесу, тронул Мирского за руку и показал на восток. Сотни солдат сидели на корточках, окруженные со всех сторон, по крайней мере, дюжиной крестов; рядом стояли три незнакомца, одетые примерно так же, как и женщина, взявшая его в плен.

С неба спустилось еще несколько тупоносых кораблей и приземлилось возле южного купола, выпустив наружу новых людей. Мирский лениво подумал, не собираются ли их всех убить. Впрочем, имело ли это значение после того, как он уже однажды умер? Он решил, что имело.

Он все еще мечтал о звездах. Сейчас возможность осуществления этой мечты выглядела отдаленной, но само желание говорило о том, что, в сущности, он все тот же Павел Мирский. Он все еще имел отношение к тому пятилетнему мальчику, который смотрел на звезды над заснеженным Киевом. Собственно, его память была настоящей, не реконструированной, а оригинальной; Велигорскому не удалось вышибить основное содержимое из его головы.

Он лениво подумал о том, были ли Велигорский и другие политработники в толпе пленных. Что они могут теперь ему сделать? Ничего.

Только русский, подумал Мирский, может свободно вздохнуть в подобной ситуации.

Сенатор Прешиент Ойю присоединилась к ним на курорте и сообщила Йетсу и Ольми, что франты планируют закрыть ворота — стандартная процедура при любой временной опасности для Пути.

Ольми действовал быстро. Йетс потребовал, прежде чем ворота будут закрыты, подготовить маленький корабль, чтобы доставить туда второго смотрителя ворот и его гостей. Эта просьба была отклонена, но Йетс еще раз подтвердил свой авторитет среди франтов, потребовав один из двух кораблей Аксиса, оставшихся на посадочной площадке. Охрана, состоявшая из людей — большей частью гомоморфов-надеритов, — решила придерживаться буквы закона, а не расходящихся с ним распоряжений Толлера и дала второму смотрителю ворот то, что он просил, а также двух охранников и робота.

Проведя свой корабль через ворота и вдоль оси, они обнаружили три корабля, которые были удалены с сингулярности, чтобы обеспечить проход кораблю Толлера. Один был пуст; он прибыл лишь несколько минут назад и был оставлен надеритским экипажем в инспекционной зоне недалеко от оси, привязанный к потоку силовыми полями. Экипаж покинул свой маленький корабль, снова следуя букве закона, для проверки после ста тысяч часов активного дежурства.

Авторитет Йетса легко перевесил двусмысленные инструкции корабля.

Они сели в корабль и вернули его на сингулярность. Проход для потока через центр корабля расширялся до внешней обшивки, изменяя профиль носа с круглого на U-образный. Разгоняясь, они двинулись в сторону отметки один и три экс девять.

— Вы пользуетесь большой поддержкой, верно? — спросил Лэньер у Ольми, когда они смотрели на мелькающие черные и золотые полосы.

— Большей, чем я рассчитывал.

— Радикальные гешели в течение десятилетий шли к краю пропасти, — сказала сенатор Ойю. — Они не были плохими лидерами, но не подготовились соответствующим образом к исполнению своих планов. Они добивались своего рода мести в отношении ортодоксальных надеритов, просто пренебрегая их мнением. Теперь вы видите некоторые результаты.

— Вы все ортодоксальные надериты? — спросила Патриция.

— Нет, — сказал Ольми. — Я давно отказался от этого наследства, а серы Йетс и Ойю воспитаны как гешели.

— Тогда почему вы делаете это?

— Потому что для обеих сторон есть возможность достичь своих целей — если за дело берутся разумные люди, — объяснила сенатор Ойю.

Маленький корабль был рассчитан на большую скорость и быстрый разгон. Они достигли первого поста охраны у отметки пять экс восемь за двадцать восемь часов.

Отсюда до отметки один и трм экс девять было расположено три поста. Каждый представлял собой сплошной пятидесятиметровый черный слой, покрывающий поверхность коридора на протяжении ста километров и усеянный орудийными установками и генераторами поля.

На всех трех постах поинтересовались их миссией и полномочиями. Йетс представлялся, и, поскольку у персонала не было приказа не пропускать корабль, им разрешали двигаться дальше. На протяжении ста тысяч километров после каждого поста механические охранные устройства расчищали для них Путь, а затем возвращались к сингулярности, бдительно следя за кораблями джартов или движущимся по потоку оружием.

Через пятьдесят часов Ольми уменьшил скорость их маленького корабля и приблизился к атмосферному барьеру у отметки один и три экс девять, пройдя через осевую скважину с почти черепашьей скоростью — несколько десятков метров в секунду. То, что лежало по другую сторону барьера, представляло собой неожиданное и захватывающее зрелище.

Насколько хватало взгляда, Путь напоминал четвертую камеру на Пушинке. Пожалуй, там было даже больше зелени и буйной растительности. Легкие облака плыли вокруг плазменной трубки над покрытыми лесом холмами зеленовато-золотистого оттенка. Реки прорезали сверкающие дорожки между холмами, отражая, словно сверкающее серебро, свет плазменной трубки.

Патриция плавала в носовой части корабля, скрестив руки. Прешиент Ойю объяснила, что этот сегмент Пути был приспособлен для возможного поселения людей. Работу начали те, кто хотел ослабить напряжение, возникающее из-за перенаселения Аксиса. Даже гигантская емкость Памяти Города была почти заполнена и вскоре потребовала бы расширения.

Путь имел и другие, меньшие сегменты, приспособленные для жизни людей, но в целом он был зарезервирован для торговли. Сегмент на отметке один и три экс девять предназначался для гомоморфов и их специфических нужд — короче говоря, для ортодоксальных надеритов.

Год назад заселение этого сегмента было отложено из-за вторжения джартов у отметки два экс девять. Сейчас все затянулось на неопределенное время; джарты и их союзники приобрели силу, и существовала опасность прорыва. Однако люди не отступали. Они не заселяли этот сегмент, но занимались там другими делами включая открытие ворот на отметке один и триста один экс девять.

Зеленая зона сегмента была невелика. Корабль пролетел над зданием терминала, закрывавшего ворота, через которые почва и атмосфера доставлялись на Путь. Они снова ускорялись — над песчаной бесплодной равниной, очень похожей на район, лежавший за седьмой камерой, а затем преодолели еще один атмосферный барьер.

В следующем сегменте торговля не велась. Дальше ворота не открывались. За исключением еще трех постов охраны на протяжении миллиона километров Путь представлял собой лишенную каких-либо черт, цвета темной бронзы, трубу. Патриция размышляла над этой геометрией. Геометрические сосредоточения без ворот должны бы иметь иную конфигурацию, но они должны существовать. Этот сегмент идеально подходил для ее поисков…

— Вы не хотели бы проверить здесь свои идеи? — тихо спросил ее Ольми. Она удивленно обернулась и кивнула.

— Сер Йетс и я обсуждали ваши теории. Нам кажется, вы должны изложить их серу Рю Ойю…

Патриция подозрительно прищурилась.

— Это имеет какое-то отношение к Корженовскому? — спросила она, решив, что сейчас самое время прозондировать секреты Ольми.

Но он таинственно приложил палец к губам.

— Если вы хотите проверить свои идеи… пожалуй. Но больше ни слова об этом до аудиенции.

На отметке один и триста один экс девять они пересекли еще один барьер, за которым лежал сегмент длиной примерно в шестьдесят километров, покрытый бархатистой зеленью и толстым слоем тумана. Четыре небольших терминала, размером не более ста метров, были расположены вокруг пока еще не открытого кольца в середине сегмента.

Диск втрое меньшего диаметра, чем тот, который доставил их на Тимбл, взлетел с белой посадочной площадки возле нулевого терминала, поднимаясь к кораблю.

У Патриции заболела челюсть. Она поняла, что изо всех сил сжимает зубы, и заставила себя расслабиться. Что замышлял Ольми — и чего хотели от нее он и смотрители ворот? Что могла она дать в обмен на благоприятную возможность?

Они опустились на поверхность. Этот диск был явно более утилитарен по конструкции; его нижняя половина была непрозрачной, а единственным освещением было постоянное сияние силовых полей.

Сегмент диска скользнул в сторону, и силовые поля мягко опустили их на посадочную площадку. Ольми спустился последним. Прешиент Ойю повела их к терминалу.

— Мы можем пройтись пешком, — сказала она. — Думаю, лучше всего сразу же встретиться с сером Рю Ойю.

Они пересекли белую площадку и ступили в высокую густую траву. На равных расстояниях росли дубы и клены, образуя нечто вроде парка; за деревьями возвышалась пирамида терминала, состоявшая из четырех ступеней, каждая из которых была несколько развернута по отношению к другой.

По одну сторону от терминала, прямо над головой, на протяжении нескольких километров тянулись четыре образованных силовым полем туннеля, каждый диаметром около трех метров. Внутри туннелей залитые мягким фиолетовым сиянием двигались фигуры, даже отдаленно не напоминающие людей.

— Это наши клиенты и союзники, — пояснил Ольми. Он показал на одного индивидуума — восьминогий цилиндр с гривой из пушистых придатков, окружавших раздвоенную круглую «голову» — Тальзит. Третичная форма. Очень древняя раса. Их история уходит в прошлое, по крайней мере, на два миллиарда земных лет. Вы скоро встретитесь с другим тальзитом — помощником Первого Смотрителя Ворот.

Терминал был не более чем оболочкой, примерно сто метров в высоту и сто пятьдесят в ширину. Внутри, над пятидесятиметровым углублением, находился изящный металлический помост.

Под центром помоста, в пересечении силовых полей, висел предмет, казавшийся отсюда крошечным. Патриции он напомнил старинную японскую подушку с углублением для шеи. Однако внизу подушка раздваивалась, словно велосипедный руль. Она остановилась у края помоста, чтобы внимательно разглядеть загадочный предмет, почти инстинктивно догадываясь, что это и насколько важно это может быть для нее.

Лэньеру это напомнило жезл лозоходца в комплекте с радарной тарелкой.

— Что это? — слабым голосом спросила Патриция.

— Это то, что использует смотритель ворот, чтобы раздвинуть стены Пути.

Она вздрогнула.

— Как это называется?

— Клавикула. Их существует всего три. За эту отвечает Рю Ойю.

— А где ваша? — спросила Патриция Реннслера Йетса.

— В неактивном состоянии, — ответил он. — Каждая клавикула настроена на смотрителя ворот. Когда он не исполняет свои официальные обязанности, прибор деактивируется.

Она неохотно обернулась, посмотрев на висящую в воздухе клавикулу, и последовала за остальными в западный конец терминала. Там, под куполом из черных и золотых линий, рядом с информационной колонкой стоял высокий худой человек с коротко подстриженными рыжими волосами. Патриция посмотрела сначала на человека, потом на купол.

— Друзья, — сказала Прешиент Ойю, — это мой отец, сер Рю Ойю. — Она представила Ольми и Лэньера. Первый Смотритель Ворот кивнул каждому.

— А это Патриция Луиза Васкес. — Йетс положил руку ей на плечо девушки.

— Я изучил древний язык только для того, чтобы поговорить с этой женщиной, — сказал Рю Ойю. — И древнюю культуру, и образ жизни. Но она так странно на меня смотрит!

Патриция выпрямилась и убрала с лица слегка нахмуренное выражение.

— Вы ожидали чего-то более впечатляющего? — спросил Рю Ойю. — Надеюсь, не мудреца из страны Оз? — Он протянул ей руку, весело прищурившись. — Мое глубокое почтение.

Патриция пожала его руку, сдвинув тонкие черные брови.

Рю Ойю по-отечески погладил ее по руке и беспокойно посмотрел на Ольми.

— Ну что ж, эта часть конспираторов в сборе. Мои исследователи сейчас находятся в первой четверти; они присоединятся к нам через несколько часов. Они понятия не имеют, что здесь происходит. Я не уверен в том, что смогу им все объяснить, — в моем положении, вовлеченный в мелкие интриги. Мисс Васкес…

— Я предпочитаю, чтобы меня называли Патрицией, — сказала она все еще слабым голосом.

— Патриция, у вас есть какие-либо мысли по поводу того, зачем вас привезли сюда?

— Кое-какие есть.

— Да? Скажите нам.

— Это касается моей работы по коридору — Пути. И некоторым образом это касается Конрада Корженовского.

— Очень хорошо. Как она до этого додумалась, Ольми?

— Я устроил так, что ей нанес визит бродяга.

Патриция потрясенно уставилась на него, в гневе широко открыв глаза.

— Понятно. И?

— Бродяга сообщил ей некоторые факты.

— Это несколько рискованно, вам не кажется?

— Риск крайне невелик, — сказал Ольми. — В конце концов, она владеет Таинством.

— Теперь — да. — Рю Ойю подошел к Патриции. — Вы знаете, о чем он говорит — о Таинстве?

Патриция покачала головой.

— Нет.

— Вы знаете, насколько важно это может быть для нас? Нет, конечно, нет. Слишком много вопросов… Патриция…

— Ольми знает, где находится полная запись Корженовского, — внезапно выпалила Патриция. Это была совершенно дикая догадка — но ей страшно не хотелось выглядеть абсолютной дурой.

— Я, собственно, в этом сомневаюсь, — заметил сер Ойю. — Полных записей нет — с момента предательского убийства.

Ольми связал вместе обрывки истории Конрада Корженовского. Названный Инженером, он спроектировал инерциальные тормозящие системы для Пушинки и наблюдал за текущим ремонтом двигателей Бекмана. Работая над теорией инерциального торможения, он затем спроектировал оборудование шестой камеры, с помощью которого был создан Путь.

На осуществление этого проекта потребовалось тридцать лет, и завершился он постепенным заключением союза между состоявшим, в основном, из гешелей руководством Пушинки и ортодоксальными надеритами, населявшими Александрию во второй камере. Сам Корженовский — так же как и Ольми — был по рождению надеритом и поклялся удовлетворить все желания надеритов. Надериты требовали, чтобы создание Пути не меняло первоначальной цели, которая заключалась в том, чтобы найти планету земного типа, вращавшуюся вокруг далекой звезды Эпсилон Эридана. Надериты считали свою главную миссию по заселению далеких миров во имя Земли священной обязанностью, единственной и истинной причиной рискованных путешествий за пределами Солнечной системы.

Но Корженовский не ожидал ряда проблем. Во-первых, он не знал, что соединение Пути с седьмой камерой Пушинки в результате выбросит корабль-астероид из его родной Вселенной в другую. И он не рассчитывал на ужасно неудачное стечение обстоятельств, в результате которого экспериментальные ворота, открытые перед самым соединением с помощью дистанционного управления, позволят джартам проникнуть на Путь и в течение нескольких веков закрепить свои позиции.

Корженовский покинул свое тело и ушел в Память Города вскоре после первых войн с джартами, и последовавшего за этим скандала. Но даже там ему не было покоя. Наконец, радикальные гешели, осудив инженера за предательство, стерли запись его личности — фактически, убили его.

— Значит, он мертв? — в замешательстве спросила Патриция.

— Нет, — пояснил Ольми. — Находясь в Памяти Города, он руководил строительством Аксиса. С этой целью он поместил собственные дубли в различных местах, чтобы вести работу более интенсивно. Самые полные дубли были извлечены его коллегами-инженерами и доверены одной женщине, которая спрятала их. Эта женщина погибла во время мятежа в Александрии через сто лет после убийства Корженовского. Она была ортодоксальной надериткой, а ее секта в то время ее секта не допускала импланты, так что смерть была окончательной.

Столетие спустя последние надериты были изгнаны из Александрии, и какое-то время некоторые из них пробыли в Пушинке-городе. Я там родился. И, экспериментируя с заброшенными личными банками памяти нашего дома, я обнаружил спрятанных дублей Корженовского. Тогда я был очень молод. Мне потребовалось несколько лет для того, чтобы как следует познакомиться с Инженером. Но за это время…

Ольми посмотрел на сера Ойю. Он хранил эту тайну в течение столетий и с неохотой открывал ее даже сейчас, когда пришло время. Сер Ойю ободряюще кивнул.

— За это время я узнал, что Инженер искал способ возместить своему народу тот ущерб, который он причинил, пусть и непреднамеренно. После войн с джартами руководимый гешелями Гексамон решил, что нет необходимости продолжать путь к Эпсилону Эридана; курс Пушинки был не вполне определенным, и, честно говоря, они просто считали, что Путь содержит в себе больше возможностей для заселения и разработки. Они были правы, но это не удовлетворяло ортодоксальных надеритов. Они потеряли не только свою цель, но свою Землю и свою родную Вселенную. Поэтому, прежде чем покинуть свое тело, Корженовский тайно перепрограммировал системы управления Пушинки. Корабль отыскал родную Солнечную систему и начал обратный путь.

— Не понимаю, чем я могу помочь, — сказала Патриция.

— Дубли Корженовского, собранные вместе, почти равны оригиналу, — пояснил сер Ойю. — Нам не хватает лишь последней составляющей — Таинства, — чтобы он снова был с нами. Таким образом мы надеемся отплатить ему за то, что Инженер дал нам. Мы надеемся, что он сможет стать свидетелем своего успеха.

Патриция перевела взгляд с Ольми на Ойю, затем на Йетса.

— А что вы дадите нам?

— У ваших коллег будет выбор — вернуться на Землю или отправиться вдоль Пути вместе с гешелями. Вам же лично будут предоставлены средства для того, чтобы вы могли осуществить свою мечту.

— Мою мечту?

Рю Ойю подошел к гладкому черному шкафчику в центре сверкающего купола и достал оттуда маленькую жемчужно-белую коробочку. Вернувшись, он подал коробочку Патриции и предложил ей открыть ее.

Она подняла крышку. Внутри, в углублении из зеленого бархата, лежала миниатюрная версия клавикулы, висевшей под помостом. Йетс посмотрел на нее и вздохнул.

— Мы предлагаем вам обмен, сделку, в которой вы ничего не теряете, — сказал Рю Ойю. — Вы позволяете скопировать ваше Таинство, чтобы завершить запись личности Инженера, а мы позволяем вам искать свой дом.

— Вы хотите сказать, что моя душа и душа Корженовского идентичны? — спросила Патриция.

— «Душа» — не совсем точное слово, — заметил Смотритель Ворот. — «Таинство» более точно выражает суть. Когда выделены все составляющие личности — память, образ мышления, способности, — их сумма все еще не составляет целого. Существует супер-матрица, придающая окраску духовной сущности. Она может быть утрачена, даже когда восстановлено подавляющее большинство фрагментов. Это и называется «Таинством». Мы никогда не могли синтезировать его. Его невозможно выразить никакими средствами и его можно перенести лишь путем наложения всех матриц одной личности на собранные вместе фрагменты другой. То, что уже присутствует во второй личности, отбрасывается; то, что отсутствует — Таинство, — сохраняется. Таков дар, который вы можете преподнести нам — Корженовскому.

Патриция сжала руку Лэньера, внезапно испугавшись. Это шло совершенно в разрез с действительностью, казалось мистическим и неубедительным. До сих пор она думала, что ничто не может быть неизвестным потомкам, но тем не менее таковое было, первичное и основное; над ним работали, им манипулировали, но оно оставалось неразгаданным.

— Вы можете отобрать это у меня силой, — сказала она. — Зачем пытаться убедить меня?

— Сила в этих обстоятельствах бесполезна, — сказал Рю Ойю. — Либо вы даете это нам добровольно, либо не даете вообще.

— Для чего он вам нужен? Разве он не выполнил свое предназначение?

— Это дело чести, — улыбнулся Ольми. — Если Рыцари Круглого Стола могли вернуть короля Артура, не должны ли и мы поступить так же? Инженер должен увидеть, что его план принес плоды.

— Но не те, которых он ожидал.

— Не те, — согласился Ольми.

Патриция посмотрела на свои сжатые руки.

— Я что-нибудь потеряю?

— Нет, — спокойно сказал Смотритель.

— А взамен я смогу воспользоваться этим… — Она показала на миниатюрную клавикулу. — Почему она такая маленькая?

— Она деактивирована, — объяснил Йетс.

— Это ваша?

Он кивнул.

— Йетс передаст вам ее силу, и вы научитесь пользоваться ею во время церемонии, — сказал Рю Ойю. — Вы будете стоять рядом со мной.

— Корженовский здесь? Я имею в виду, его фрагменты?

— Он внутри меня. — Ольми показал на свою голову.

Патриция смотрела на Лэньера, как маленькая девочка, не уверенная в том, рассказывают ей чудесную сказку или невероятную истину. Она перевела взгляд на Ольми.

— Он в вашем импланте?

Ольми кивнул.

— В моем теле имеются дополнительные импланты, достаточные для того, чтобы содержать его.

— В вашем городе сейчас происходит нечто грандиозное, верно? — спросила Патриция.

— Да. Ваши товарищи на Пушинке сейчас наверняка уже знают об этом.

— Именно поэтому президент не мог остаться с нами?

— Да.

— Нам нужно отдохнуть, — вмешался Лэньер. — Мы не спали и не ели много часов…

— Вы собираетесь вывести Аксис на орбиту вокруг Земли? Разрушить Пушинку?

— Не совсем, — сказал Рю Ойю. — Но пока довольно. Мистер Лэньер прав. После того, как вы отдохнете, мы продолжим.

Патриция прищурилась и медленно покачала головой.

— Не знаю, о чем вы хотите со мной говорить. По сравнению с вами я полный дилетант, первобытный человек…

— Если мы не убедили вас в вашей ценности и вашем влиянии, тогда, значит, мы выражались не вполне ясно, — сказал Ольми. — Вы — источник работы Корженовского по созданию Пути. Вы заложили теоретические основы. Вот почему мы верим, что вы можете поделиться с ним Таинством. Он был вашим величайшим учеником.

Вы были его учителем, Патриция.

Мирский искал в толпе Погодина, Анненковского или Гарабедяна, время от времени поглядывая на пролетавшие над головой кресты. Солдаты, когда-то бывшие его подчиненными, угрюмо разглядывали командира, с обреченным безразличием уступая ему дорогу. Он приподнялся на цыпочки, вглядываясь в море голов, и заметил красное лицо Плетнева и ежик его коротко подстриженных волос. Пробравшись сквозь толпу, он подошел к бывшему командиру транспортного корабля и положил руку ему на плечо. Плетнев быстро повернулся и сбросил руку, затем наклонил голову набок, разглядывая Мирского.

— Где остальные? — спросил Мирский.

— Кто? Остальные убийцы? Вы заставили нас расхлебывать жуткую кашу, товарищ генерал.

Голос Плетнева был хриплым, прерывистым, испуганным и сердитым одновременно.

— Погодин, Гарабедян, Анненковский, — подсказал Мирский.

— Я не видел их с тех пор, как… что бы это ни было, — сказал Плетнев. — Теперь оставьте меня в покое.

— Вы были с ними, — настаивал Мирский. — Что случилось?

— Что вы имеете в виду?

— С Велигорским и остальными.

Плетнев подозрительно оглядел небо в поисках крестов.

— Они мертвы, товарищ генерал. Меня там не было, но Гарабедян мне рассказал. Их застрелили. — Он отвернулся от Мирского, пробормотав: — Надеюсь на Бога, что небесные псы этого не знают.

Над головой пролетело еще несколько крестов, заставляя головы поворачиваться, словно море колосьев на ветру. Мирский ушел, сунув руки в карманы, сгорбившись и с сосредоточенно нахмуренным выражением лица прокладывая путь среди людей.

Видимо, так же было и тогда, когда эвакуировались последние камнежители, подумала Джудит Хоффман. Челноки сновали вперед и назад от тупоносого корабля к скважине и большому трубоходу, который, как сказал Беренсон, брал на борт группы по двадцать человек из каждой камеры. Джудит была рада, что Уоллес и Полк в ее группе; она привыкла на них рассчитывать. Энн не появлялась; видимо, она все еще была в первой камере или уже на борту.

Женщина в черном вела за собой группу из четырехсот человек со всем мастерством пастуха, ведущего стадо. Роль собак играли хромированные кресты, мягко и настойчиво пресекавшие все попытки отделиться от группы. Хоффман смутно подумала о том, не применялись ли здесь устройства, влияющие на настроение; она чувствовала себя спокойно, не испытывая никакой тревоги, с ясной головой и даже отдохнувшей. Так она не чувствовала себя в течение уже нескольких недель.

Почти половину ее группы составляли русские. По какому-то взаимному согласию русские отделились от американцев, хотя в корабле летели их вперемешку. Мирского, насколько она могла видеть, среди них не было; не было и офицеров, принявших руководство вместо него.

Женщина предложила сделать шаг вперед, поочередно показывая на каждого, пока от группы не отделились двадцать человек. Во время отбора приземлился тупоносый корабль.

Она глубоко вздохнула, когда подошла ее очередь. В своем роде, это облегчение. Вся ответственность теперь исчезла. Здесь проходила граница между тем, что случилось раньше. Она обнаружила, что ей удивительно легко идти.

Словно покорная овца, Джудит поднялась на борт вместе с остальными.

Глава 61

Патриция и Лэньер остались одни в маленькой кабине у южного конца терминала; у них было немного времени для сна и для размышлений. Пиктор создал подобие знакомой обстановки, используя тот же базовый набор, что и в жилище Патриции в Аксисе, но Лэньера это вряд ли удовлетворяло; он был сердит и пребывал в некотором замешательстве.

— Ты понятия не имеешь, чего они хотят, — заявил он, когда они уселись на противоположных концах кушетки. — Насколько я понимаю, они собираются похитить твою душу… И меня не волнует, что именно они говорят; так или иначе, все звучит достаточно подозрительно, не так ли?

Патриция, не двигаясь, смотрела на иллюзартовое окно с елями и голубым небом над ними.

— Полагаю, они смогли бы это сделать, если бы хотели, — сказала она.

— Могли бы, черт побери!. Мы ничего о них не знаем! Они манипулировали нашим мнением с того самого момента, как мы здесь появились.

— Они пытались учить нас. Мы знаем сейчас намного больше, чем раньше. То, что говорили Ольми и Рам Кикура, вполне объяснимо.

Лэньер протестующе затряс головой. Его мнение было противоположным; гнев медленно тлел внутри него, словно уголь, и он не в силах был его подавить.

— Они фактически не оставляют тебе выбора…

— Нет, оставляют, — настаивала Патриция. — Они не смогут отобрать у меня то, чего я не отдам добровольно.

— Черт побери! — взорвался Лэньер. Он встал и начал большими шагами ходить по комнате, которая, как он знал, была не более трех метров в ширину. Однако границы не ощущалось. Иллюзия была абсолютной — вплоть до расстояний. — Здесь все обман. Похоже, мы вообще не видели ничего реального с тех пор, как оказались здесь. И в этом есть смысл: зачем показывать нам больше, чем следует?

— Они не… — Патриция пыталась найти подходящее слово. — Не плохие люди.

— Ты всерьез воспринимаешь болтовню о том, что ты, якобы, учитель, предтеча?

— Почему бы и нет? — Патриция повернулась к Гарри. Он подошел к кушетке и взял ее за руку. — Я видела некоторые статьи, которые напишу… — Она крепко зажмурилась и покачала головой, приложив другую руку к щеке. — Вероятно, я никогда их не напишу… но другая, которая тоже я, напишет или уже написала. И то, что там говорится, действительно существует в моей голове, не сформировавшись до конца, уже несколько лет. Я почти всегда знала, что я единственная в нашем времени, в нашем мире, кто всерьез думает о подобных вещах. Так что я не могу в это не верить. — Она улыбнулась. — Джудит Хоффман считала, что я единственная, и ты с этим соглашался.

— Тебе нравится быть их героем? Так?

«Ты слишком жесток к ней, — подумал Лэньер. — Спокойнее. И почему ты, собственно, сердишься?»

— Нет, — мягко произнесла она. — Меня это не волнует. Сейчас меня вообще мало что волнует.

Лэньер отпустил руку Патриции и обошел вокруг стола, потирая подбородок и искоса бросая на нее взгляды.

— Ты просто хочешь домой.

Патриция кивнула.

— Ты не сможешь вернуться.

— Смогу.

— Как?

— Ты знаешь основы, Гарри.

— Я хочу подробностей. Как ты сможешь найти дом?

— Если они научат меня, как пользоваться клавикулой, я вернусь в пустую секцию коридора, через которую мы пролетали, и поищу там геометрическое сосредоточение. Для них геометрические сосредоточения — нечто вроде свалок, бесполезные зоны или даже хуже, чем бесполезные. Но именно там я смогу найти дорогу домой.

— Не слишком четкий план.

— Они научат меня, — сказала она, глядя на Лэньера большими черными глазами, которые были теперь вовсе не круглыми кошачьими, но совершенно спокойными.

— И что они возьмут взамен?

— Ничего! — Патриция откинула голову на подушку. — Они только скопируют, а не возьмут.

— Как ты можешь им доверять?

Она не ответила.

— Тебе правда не нужно времени на размышления?

— Нет, — согласилась она.

— Боже мой!

Она встала и крепко обняла Гарри, прижавшись щекой к его плечу.

— Не знаю, что я значу для тебя, но должна тебя поблагодарить.

Он погладил ее по голове и уставился в угол, моргая и опустив уголки губ.

— Я тоже не знаю.

— Мне начинает казаться, что я не человек.

— Ты…

Лэньер не закончил.

— То, о чем я думаю… некоторым образом делает меня больше похожей на них, чем на тебя. Понимаешь?

— Нет.

— Полагаю, что по этому мое Таинство и подходит Корженовскому. У него были похожие мысли, и похожие цели. Он хотел вернуть свой народ домой.

Лэньер с сомнением покачал головой.

— Они не причинят мне вреда. Они собираются научить меня. Я должна сказать «да».

— Тебя шантажируют.

Патриция внезапно подняла голову, нахмурившись.

— Нет, — рассеянно ответила она. — Не больше, чем я их. Гарри, я только что подумала… Почему я не подумала об этом раньше? Зачем они открывают еще одни ворота?

— Не знаю, — бросил Лэньер. Вопрос показался ему совершенно несущественным.

— Я их спрошу.

Он засмеялся.

— Ты серьезно?

— Вот почему нас привезли сюда, чтобы показать церемонию… Ну, наверное, это не главная причина, но это часть целого.

Он на мгновение задумался, все еще обнимая Патрицию. Несмотря на все, несмотря на свои сомнения, страхи и подозрения, он вынужден был согласиться…

В этом что-то было.

— Я думаю, нам нужно поспать, — сказала Патриция.

Он хотел предложить ей любовь, но понял, что сейчас Патриция не испытывает в этом необходимости. Перед ней была ее цель; все остальное, включая обстановку и кровать, на которой они сидели, было лишь фоном.

Из-за этого Лэньер почувствовал себя чем-то малозначительным. Его еще раз удивило, насколько изменилась Патриция с тех пор, как появилась на Камне.

— Я человек? — спросила она, когда они легли рядом.

— Вероятно.

Лэньер старался говорить ровно, что ему не вполне удавалось.

К тому времени, когда корабль ван Хамфьюиса прибыл на то место, где прежде находился Аксис, все ворота впереди и позади него вдоль Пути были закрыты, а трассы между ними пусты. Ситуация не имела прецедентов за всю историю Пути.

Аксис отправился в путешествие. Под руководством делегата Розена Гарднера с силовых станций города были выбиты последние защитники. У убитых, были аккуратно извлечены импланты — пока их было сто восемьдесят три. Количество беспокоило Гарднера, но эта смерть не была необратимой. Взяв под свой контроль движение вдоль потока, он придал Аксису ускорение, двигаясь на юг, к Пушинке. Путешествие заняло шестнадцать часов; корабль ван Хамфьюиса шел следом, но президент мало что мог сделать.

В шестой камере Пушинки четыре члена гарднеровской фракции Корженовского совершили самое серьезное преступление — они внесли изменения в механизме Пути. Нарушение было минимальным, но наказанием даже за минимальное вмешательство было лишение тела и полное стирание всех записей личности. Гарднер знал, что с этого момента обратной дороги нет.

Необходимости продлевать поток за северную границу седьмой камеры не было; его отрезок возле скважины служил лишь для удобства во время последних этапов эвакуации Пушинки и строительства Аксиса. Сейчас оборудование было настроено так, чтобы сократить длину потока на двадцать километров.

Затем четыре группы, каждая из трех граждан, вышли на поверхность астероида, пользуясь подъемными шахтами, не обнаруженными гостями Пушинки. Эти шахты выходили прямо к скрытым под поверхностью двигательным установкам Бекмана.

С помощью этих установок вращение астероида было замедлено, а затем сведено к нулю. Сначала результат был почти незаметен во всех камерах, кроме четвертой, где сильные волны выбросили в воздух громадные водяные шары. Сглаживать эффект не было времени — Гарднер работал по плотному графику.

Радикальным гешелям и умеренным, которые никогда не брали на себя никаких обязательств, была предоставлена возможность присоединиться к фракционерам. Для многих выбора не было — в планах Гарднера отводилось мало места радикальным неоморфам. Население было перетасовано между различными секторами настолько быстро, насколько это было возможно, а Память Города была перераспределена и разделена на секции для подготовки к следующему этапу.

Аксис был частично выведен из потока, в первую очередь, Аксис Надер и Центральный Город. Гарднер планировал развернуть город, оставив эти сектора гешелям, которые собирались отправиться вдоль Пути с околосветовой скоростью и уничтожить джартов. Для завершения его плана требовались два вращающихся цилиндра — Аксис Торо и Аксис Евклид.

Перенастройка гравитационного градиента между Пушинкой и Путем — необычайно тонкое дело. У инженеров в шестой камере было полно работы, особенно когда громадная масса Центрального Города и Аксис Надера была переброшена на одну сторону, позволяя вывести из потока оставшиеся сектора.

Вся процедура заняла пять часов. Когда она была закончена, Аксис Надер и Центральный Город поменялись в потоке местами с Аксис Торо и Аксис Евклидом. Две пары секторов и связанные с ними структуры были разделены километровым расстоянием, и оставленные гешелям Центральный Город и Аксис Надер медленно двинулись на север вдоль потока.

Пришельцам предложили возможность выбора. Из двух тысяч пленных лишь четверо решили не связывать свою судьбу с возвращением на Землю.

Отказались Джозеф Римская и Берил Уоллес. Другие двое были русскими: ефрейтор Родженский и генерал-лейтенант Павел Мирский.

Затем астероид снова начал вращение. Некоторые повреждения были неизбежны, но в четвертой камере последствия были катастрофическими. Водяные шары медленно рассыпались над водоемами и сушей; миллиарды галлонов воды ломали деревья, смывали леса и создавали новые реки по мере возвращения центробежной силы.

Плазменные трубки во всех камерах внезапно погасли. Атмосферные барьеры сохранились, но камеры впервые за двенадцать столетий погрузились в кромешную тьму.

А в седьмой камере, на границе Пути, роботы начали устанавливать мощные заряды, чтобы взрывами отделить северный конец Пути от астероида и закрыть его.

Президент или его сторонники практически ничего не могли сделать. Организация Гарднера обладала достаточной властью, и фракционеры были полностью преданы ему. История человечества еще раз доказала, что худшая из возможных ошибок в политике — недооценка своих противников.

У ван Хамфьюиса не было иного выбора, кроме как принять предложение Гарднера и взять на себя руководство секторами, предназначенными для радикальных гешелей.

В лесу Центрального Города, лишенный веса, в сопровождении охранника — гешеля-неоморфа, Павел Мирский начал сожалеть о своем решении. Ему казалось, что он затерян в кошмаре Босха, и он спросил себя, стоит ли жажда исследований и стремление к новому всех этих странностей и тревоги.

Ему предстояло навсегда забыть свое прошлое и культуру…

Мирский обвинил себя в том, что могло считаться величайшим дезертирством всех времен.

Глава 62

Ольми стоял один возле помоста, глядя на клавикулу. Он был бы рад, если бы Инженер мог взаимодействовать с его мыслями, комментируя его действия либо положительно, либо как-то иначе, но Корженовский находился в неактивном состоянии.

Васкес и Лэньер все еще были в своей комнате. Обычай спать по восемь часов подряд выглядел для Ольми одновременно своеобразным и интересным. Иметь каждый день длинный, ничем не заполненный период жизни, свободный от мыслей и занятый некими потусторонними видениями… Тальзитское очищение было намного более эффективным, но Ольми забавляло, что некая примитивная часть его самого все еще испытывает потребность в простом сне.

Он никогда глубоко не задумывался над различиями между людьми его и их времени, за исключением тех случаев, когда нужно было как-то обеспечить их нужды. Даже при учете всех новшеств его времени, сходство намного перевешивало различия.

Йетс пересек мягкий зеленый ковер лужайки и подошел к помосту. Лицо его было мрачным.

— Наше время ограничено, — сообщил он Ольми по графоречи. — Пост охраны у отметки один и девять экс девять сообщает о чрезмерном излучении на границах потока. Возможно, джарты готовятся открыть новые, очень широкие ворота.

— Ворота к сердцу звезды? — спросил Ольми.

— Таково предположение. Персонал поста готовится к отступлению.

Эта идея обсуждалась в высших кругах обороны в течение десятилетий. Она была столь же проста, сколь и радикальна: Путь во многих точках соприкасался с небесными телами. С тех пор как Путь стал, в сущности, пустым безлюдным туннелем, открытие кольца массивных ворот к ядру звезды должно было отсосать находящуюся под высоким давлением перегретую плазму и распределить ее по всему Пути. Барьеры — хотя и построенные из модифицированного пространства-времени Пути — должны были принять на себя сверхвысокую температуру и в конце концов рухнуть. Сам Путь остался бы нетронутым, но все остальное на протяжении миллиардов километров должно было просто распасться на составляющие частицы.

— Насколько быстро пойдет фронт плазмы? — спросил Ольми.

— Его могут замедлить лишь вихревые эффекты. Конечная скорость составит около шести тысяч километров в секунду.

— Тогда у нас останется около тридцати двух часов на эвакуацию.

— Если они не смогут открыть ворота на расстоянии…

Мысль о том, что джарты могут управлять воротами Пути на расстоянии, уже много лет назад отрезвила тех, кто работал над планами защиты. Джарты никогда не демонстрировали подобную способность в пределах отрезка, контролируемого людьми, но данные о различных нарушениях Пути привели многих исследователей ворот — включая группу Рю Ойю — к убеждению, что они могут поступать так за отметкой два экс девять.

— Я передал информацию сенатору Ойю, — продолжал Йетс. — Ее отец сейчас работает вместе со своими исследователями. Она сообщит ему об всем, когда с ним можно будет связаться.

Ольми заметил Патрицию и Лэньера, появившихся из жилого комплекса.

— Как вы думаете, сер Васкес согласится? — спросил Йетс. — Вы провели значительно больше времени с нашими гостями, чем я.

Ольми изобразил символ неуверенности с чертами подавленного настроения: неполный неоморф, выбирающий форму тела.

— Мне бы ваше спокойствие, — заметил Йетс. — Не откажусь прямо сейчас от тальзит-сеанса.

Патриция заметила Ольми и Йетса и помахала им, затем коснулась руки Лэньера. Оба пересекли лужайку и подошли к помосту.

— Я должна увидеться с сером Ойю, — сказала она Ольми. У Лэньера был дикий вид, его глаза бегали по сторонам.

— Он на совещании со своими исследователями. Сенатор Ойю передаст ему любую информацию.

— Хорошо. Я полагаю, что мне не обязательно говорить с ним лично. Ольми…

Взгляд Лэньера сосредоточился на Ольми; на его лице застыло несчастное и обиженное выражение.

— Я решила. Я согласна на сделку.

Ольми улыбнулся.

— Когда вам было бы удобно?

Наше время ограничено, — заметил Йетс.

Патриция пожала плечами.

— Полагаю, можно и сейчас. В любое время.

— Я возлагаю на вас личную ответственность, — сказал Лэньер Ольми, выразительно указывая на него пальцем.

— Беру ответственность на себя, — торжественно заверил Ольми. — С ней ничего не случится.

Йетс пошел сообщить сенатору Ойю, что они готовы начать. Ольми повел их к незаконченному куполу, где они впервые встретились с Рю Ойю, и изобразил инструкции для плававшего неподалеку монитора.

— Он вызовет медицинского робота. Я внесу в его систему некоторые модификации и передам ему составные части личности. Затем вы передадите свое Таинство, и матрицы будут объединены вместе. Это совсем просто.

— Если это сработает, случится чудо, — вполголоса сказал Лэньер, — а вы говорите, что все просто.

— «Восстань, Лазарь», с вашей точки зрения, верно? — спросил Ольми, надеясь развлечь его.

— Не надо нас опекать.

Гнев Лэньера явно нарастал. Ольми понимал его. Теперь, когда Патриция приняла решение, Лэньер был отстранен от происходящего. Он оказался просто придатком. Патриция явно проигнорировала его опасения.

Медицинский робот яйцеобразное устройство высотой около метра, с пурпурными отметками в тех местах, откуда должны были появляться манипуляторы и другие инструменты — приблизился к ним, плывя в нескольких сантиметрах над травой.

Ольми изобразил модифицирующие инструкции, и робот превратился в небольшую чашеобразную конструкцию на конце толстого металлического кабеля. Ольми поместил чашу чуть ниже уха и закрыл глаза. Патриция с широко открытыми глазами наблюдала за происходящим, переплетя пальцы. Ее спокойствие казалось теперь искусственным. Желудок Лэньера завязался в тугой узел.

Прешиент Ойю и ее отец присоединились к ним в тот самый момент, когда Ольми убрал чашу. Они молча остановились в нескольких метрах.

Робот подплыл ближе к Патриции. Перед ним развернулось силовое поле, образовав нечто вроде койки, и Ольми предложил ей лечь. Она подчинилась. Затем робот развернул вокруг головы веер черных кабелей, словно сетку для волос.

Сетка сама подстроилась под размер, охватив ее волосы. Патриция протянула руку, чтобы потрогать ее.

— Я никогда не смогу появиться на публике с этой штукой, — пошутила она.

Лэньер встал на колени рядом с койкой и взял ее за руку.

Патриция поморщилась, потом повернула голову и взглянула на Ольми.

— Я готова.

— Это будет не больно, никаких ощущений, — сказал он.

— Ну, так или иначе, я готова.

Она сжала руку Лэньера и отпустила ее. Он отступил назад.

Сетка натянулась, и Патриция вздрогнула; давление было не болезненным, но, тем не менее, сильным. Лэньер сочувственно кивнул, но не двинулся с места. Прешиент Ойю подошла и положила руку ему на плечо.

— Она несет в себе часть нашей мечты. Не беспокойтесь.

Лэньер, прищурившись, посмотрел на сенатора.

Патриция, казалось, сосредоточилась, зажмурив глаза. Лэньер ощутил странное очарование. Отсутствовали звуки, внешне проявления — просто шла передача чего-то, заимствование, копирование.

Она открыла глаза и повернула к нему голову.

Сетка сама снялась с головы.

— Я в полном порядке. — Патриция села. — Не чувствую никакой разницы.

— Потребуется несколько часов, чтобы комбинация созрела, — сказал Ольми. — Затем Корженовский снова будет с нами.

— У него будет тело? — спросил Лэньер. Патриция встала рядом с ним.

— Он будет находиться внутри робота, пока ему не сделают тело, — сказал Ольми. — Однако он может изобразить свой собственный облик. Это — один из признаков полного восстановления.

Патриция снова взяла Лэньера за руку и крепко сжала ее.

— Спасибо, — сказала она.

— За что спасибо, ради всего святого?

— За смелость.

Лэньер изумленно уставился на нее.

Патриция, Лэньер и Ольми последовали за медицинским роботом в помещение, где они ночевали. Ольми решил, что будет лучше, если первые впечатления Корженовский получит в относительно знакомой обстановке — нормальная комната, небогато обставленная и без большого скопления людей — или нелюдей. Рю Ойю и Йетс согласились.

— Кроме того, — сказал Смотритель Ворот, — вы ждали этого момента пять веков. Это в значительно большей степени, ваш момент, чем наш.

В комнате, помедлив пятнадцать минут, Ольми приказал роботу показать процесс формирования содержавшейся в нем личности. Патриция поднесла руку ко рту, когда перед ними появилось изображение.

Изображение было сильно размытым, одна половина тела была большой и луковицеобразной, другая же совсем крошечной, почти невидимой. Оно не было твердым, некоторые части — сплошные, а другие прозрачные. Цвет его был большей частью голубым. Вытянутая голова, казалось, разглядывала всех, переводя взгляд с лица на лицо.

— Не беспокойтесь, — предупредил Ольми. — Осознание формы тела формируется последним.

В течение нескольких минут, почти незаметно для глаз, искажения исчезли. Цвет из голубого стал более естественным, а прозрачные участки заполнились.

Когда формирование изображения завершилось, Ольми с удовлетворением отметил, что оно соответствует внешности, которую Инженер когда-то выбрал для официальных портретных миниатюр: стройный темноволосый мужчина среднего роста, с острым длинным носом, пронзительными веселыми черными глазами и кожей цвета светлого кофе.

Ольми все еще искал отклонения. Таинство, наложенное на составляющие личности, хотя и близкое к оригиналу Корженовского, было неточным. Однако этого хватало, чтобы вернуть Инженера в полное сознание, и сознание это должно было состоять из сливших вместе частичных составляющих, чтобы близко воспроизвести личность, которая была стерта — убита — еще до рождения Ольми.

— Добро пожаловать, — громко сказал Ольми.

Изображение пристально разглядывало их, затем попыталось заговорить. Его губы двигались, но не было слышно ни звука. Изображение внезапно подернулось рябью, а когда снова стало устойчивым, сказало:

— Я вас знаю. Я чувствую себя значительно лучше — совсем по-другому. Меня восстановили?

— Настолько, насколько смогли, — ответил Ольми.

— Я так мало помню — словно дурные сны. Вы были ребенком… когда мы впервые встретились.

Ольми почувствовал, как в нем нарастает еще одно чувство, которое Рам Кикура могла бы назвать атавизмом.

— Пятилетним мальчиком, — уточнил он.

Он хорошо помнил, как впервые нашел дубля Инженера в памяти их квартиры, помнил, как испугался и поразился, увидев человека, который был столь знаменит — и мертв.

— Как долго я был неполон, мертв или как это называется?

— Пять веков.

Восклицание Инженера могло бы показаться необычайно грубым в его время; для Ольми же оно было архаичным и забавным.

— Зачем меня вернули? Наверняка всем без меня только лучше.

— О, нет. — Ольми был искренен. — Это большая честь для нас — вернуть вас к жизни.

— Я, должно быть, полностью устарел.

— Мы можем исправить это за несколько часов.

— Я не чувствую себя… завершенным. Почему?

— Вам нужно созреть — восстановление еще продолжается. У вас нет собственного тела. Вы находитесь внутри медицинского робота.

Снова восклицание, еще более крепкое.

— Я отстал от времени. Только умственный карлик может поместиться внутри самого совершенного робота… — Изображение наклонило голову, исподлобья вопросительно разглядывая Ольми. — Я был поврежден, верно?

— Да.

— Чего не хватает?

— Таинства. Мы вынуждены были работать только с дублями.

— Чье Таинство его заменило?

Ольми показал на Патрицию.

— Спасибо, — сказал Корженовский после секундной паузы.

— Добро пожаловать. — Тон Патриции был неубедительным.

— Вы мне знакомы… Я видел вас раньше.

— Это Патриция Луиза Васкес, — ответил Ольми.

На лице Корженовского появилось выражение недоверчивости. Изображение протянуло руку Патриции. Она пожала ее, более не удивляясь твердости и теплоте изображения.

— Та самая Патриция Луиза Васкес?

— Та самая и единственная, — подтвердила она.

Изображение Корженовского с легкой ухмылкой откинуло голову назад.

— Мне чертовски много предстоит еще узнать.

Он отпустил руку Патриции, вполголоса извинившись, затем взял протянутую руку Лэньера и пожал ее коротко, твердо, но не настойчиво.

Лэньер испытывал благоговейный трепет перед человеком, который спроектировал коридор.

— У меня есть маленькая… я не знаю, что это — статуэтка, голограмма, что-то еще, — изображающая вас. У меня в столе. Вы были загадкой для меня многие годы… — Гарри понял, что лепечет какую-то чушь. — Мы с Земли, — внезапно закончил он.

Выражение лица Инженера не поддавалось описанию.

— Где мы? — спросил он.

— На Пути, у отметки один и три экс девять, — ответил Ольми.

— Где Пушинка?

— На орбите около Земли и Луны.

— Какой сейчас год?

— 2005, — сказала Патриция.

— Это год Путешествия? — с надеждой спросил Корженевский.

— От Рождества Христова, — поправил Ольми.

Инженер внезапно показался очень усталым.

— Сколько вам потребуется времени, чтобы полностью обучить меня?

— Мы можем начать прямо сейчас — еще до того, как созреет ваша личность. Хотите?

— Думаю, так будет лучше, верно? — Снова повернувшись к Патриции, Корженовский сказал: — Вы очень молоды. Какую работу вы проделали… сколько статей написали?

— Ни одной из моих важнейших.

— Не этого я ожидал… Не такого результата. Я имею в виду, как я мог все пропустить? А вы должны рассказать мне, как попали сюда… И почему именно вы?

Еще до того, как Ольми смог организовать запись информации, Патриция и Инженер углубились в беседу.

Через четыре часа исследователи, представлявшие семь различных рас, пользовавшихся коридором, собрались вокруг помоста. Каждая из этих рас продемонстрировала патронам-людям свою полезность, но никоим образом не подобострастие. Они были полноправными партнерами на Пути и отличались разнообразными формами — хотя не более разнообразными, чем неоморфы Аксиса, подумал Лэньер.

Среди них были три франта в блестящих серебристых накидках, которые, похоже, были их обычной одеждой за пределами Тимбла. Существо в форме двух перевернутых арок, соединенных толстой шишковатой веревкой мускулов, без глаз, с кожей блестящей и лишенной каких-либо черт, словно черное стекло, неподвижно стояло на четырех слоновьих ногах в нескольких метрах от франта, окруженное красной карантинной линией. Однако оно явно не испытывало никаких неудобств от местной атмосферы.

Исследователь с Тальзита стоял на своих восьми конечностях рядом с Йетсом на северной стороне помоста, окруженный силовым пузырем, содержащим специальную дыхательную смесь — очень малое количество кислорода со значительно более высоким процентным содержанием углекислоты и достаточно низкой температурой для того, чтобы конденсироваться на гибкой границе поля. Его словно покрытые мхом «рога» находились в постоянном движении. Все остальные исследователи-негуманоиды были также окружены подобными полями. Наиболее ошеломляющее впечатление производило волнообразное змееподобное четырехголовое существо, которое висело, словно заспиртованный образец, свернувшись кольцами в парящей сфере, наполненной зеленой жидкостью.

Судя по всему, гуманоидные формы жизни были не слишком распространены.

Перед собранием между Лэньером и тальзитом состоялся странный разговор — странный своей ясностью и сверхъестественной знакомостью, словно они были не более чужды друг другу, чем новые соседи по подъезду.

Тальзит стоял на северной стороне помоста, беседуя с франтом, в то время как второй франт молча ждал рядом. Несколько часов назад франты объединили свой разум, и у второго не было особой необходимости включаться в разговор, если только не требовалось параллельное мышление. Лэньер и Патриция пообедали за плававшим в воздухе щедрым столом, съев столько, сколько смогли. Затем Патриция ушла вместе с Ольми, чтобы продолжить разговор с Инженером.

Лэньер обнаружил, что разговаривает с тальзитом, совершенно случайно. Тот подошел к Прешиент Ойю, чтобы обсудить дальнейшие планы ее отца после церемонии. Беседа сначала велась с помощью пиктограмм, а затем сенатор перешла на английский, представив тальзита Лэньеру. Тальзит говорил на прекрасном английском, хотя ни одна часть его тела не двигалась, выдавая источник звука.

Лэньеру даже не было любопытно; он уже пресытился чудесами, малыми и большими. Все его внимание занял поиск подходящих слов для того, чтобы объяснить, как они здесь оказались. Беседуя с существом, даже отдаленно не напоминавшим человека, и с неизвестной психологией (если оно могло говорить на прекрасном английском, то наверняка могло и предусмотреть защиту для своих мыслей), он рассказал достаточно много о Гибели, об альтернативных вселенных и вторжениях из космоса. Тальзит, в свою очередь, поделился с ним проблемами собственного народа. Лэньер обнаружил, что понимающе кивает, слушая рассказ, который был бы непонятен ему всего лишь несколько месяцев назад.

Существа, называвшиеся тальзитами, были боковой ветвью объединенного биолого-механического разума, который населял когда-то четырнадцать планет очень старой звездной системы. Когда-то этот разум полностью находился в банках памяти, без какой-либо явно выраженной физической сущности — примерно, как в Памяти Аксиса. Но постепенно разум разделился на индивидуальности — сосредоточения сознания внутри системы, — а эти индивидуальности создали для себя новые физические формы. Это были предшественники тальзитов. Они все еще существовали, но были обращены внутрь себя и самоизолировались. Они создали тальзитов, чтобы те выступали в качестве коммерческих посредников, консультантов для более молодых цивилизаций. Случилось так, что одно из колец ворот открылось в один из их миров, и они начали торговать — сначала с джартами, открывшими ворота, а затем с людьми, после того как джарты были оттеснены.

Подразумевалось, что тальзиты и их предшественники были, по крайней мере, в сто раз старше человечества.

— Тогда зачем вы вообще с нами связались? — поинтересовался Лэньер.

— Считайте это стариковской причудой, — сказал тальзит без каких-либо признаков снисходительности или лицемерия. — У нас есть свои обязанности, в частности, помощь в духовном очищении, которое люди и прочие считают неоценимым. Нам нравится приносить пользу, и в свою очередь, мы получаем информацию, очень ценную для нас.

Призыв к началу церемонии прозвучал несколько минут спустя, когда один из франтов зазвонил в мелодичный колокол, висевший на перекладине с южной стороны помоста.

Лэньер стоял, как на параде, заложив руки за спину, рядом с изображением Корженовского и Прешиент Ойю, в то время как Патриция заняла почетное место между Йетсом и Рю Ойю.

Церемониальная одежда Рю Ойю была простой: грубая белая полотняная рубашка, черные брюки, черные кожаные туфли. Йетс был одет в зеленую слегка обветшавшую одежду.

Рю Ойю ступил на лестницу, извивавшуюся над верхушкой круглого помоста. Он постоял там несколько мгновений, наклонив голову, а затем жестом предложил Патриции следовать за ним.

— Вы должны научиться этому, — сказал он Патриции на вершине помоста. — Клавикула может подсказать, где открыть ворота, но лишь отчасти; вы также должны ощутить эту точку и настроить ее на желаемый мир. Это то самое, что вы могли бы назвать интуицией или расчетом.

Он наклонился и взялся за ручки клавикулы, сняв ее с держателя в центре пересечения силовых линий. Патриция посмотрела вниз, и у нее закружилась голова; вершина помоста находилась на высоте, по крайней мере, шестидесяти метров.

— Кроме того, существует ритуал. Он настраивает разум, — сказал Смотритель Ворот. — Он подготавливает. Он не является строго обязательным, но я считаю его полезным. Итак. — Он протянул перед собой руки с клавикулой и закрыл глаза. — Сегодня мы являемся свидетелями не вполне обычного события. Я искал эту точку, по крайней мере, пятьдесят лет, и она всегда уходила от меня. — Он приоткрыл один глаз и слегка улыбнулся Патриции. — Вы, наверное, удивляетесь, почему мы все еще здесь, открывая ворота, которые неизбежно должны будем закрыть, когда придут джарты или уйдет Аксис. Удивляетесь?

Патриция кивнула.

— Потому что, каково бы ни было наше отношение к нынешним правителям-гешелям, я остаюсь верным Гексамону. Я буду служить Гексамону, даже если меня будут считать изменником, узнав о роли, которую я играл в расколе. Чтобы искупить свои грехи, я открываю эти ворота.

— Я все еще не понимаю. — Патриция склонила голову набок и глядела на клавикулу.

Рю Ойю отпустил одну руку и, растопырив пальцы, описал в воздухе круг.

— Все ворота были настроены так, чтобы открываться в другие миры — на планеты. Путь проходит через бесконечное множество точек соприкосновения с другими мирами, и мы должны выбирать, когда производим настройку в каждой оптимальной точке. Вы, возможно, заметили, что расстояние между нашими воротами составляет не менее четырехсот километров. Это связано с ритмом геометрических сосредоточений. Вам понятен этот ритм?

— Да. — Патриция кивнула.

— Мы не вмешиваемся в сами сосредоточения. Они соединяют альтернативные вселенные и временные линии способом, который для нас бесполезен. Мы действуем между ними. — Он рубанул воздух ребром ладони. — Мы действуем в пределах десятиметрового участка, и здесь существует, возможно, миллиард подходящих точек. Мы настраиваемся как можно более точно на местоположение объекта с планетарной массой; клавикула сообщает нам эту массу, передавая ее непосредственно в наш разум, внедряя в нас всю необходимую информацию. Почувствуйте это сами. — Рю Ойю взял ее руку и положил на другую ручку клавикулы. Ее мозг захлестнула волна картин, информации. — Теперь посмотрите на меня.

Она взглянула на Рю Ойю, и он изобразил в ее голове быстрый, непрерывный поток сведений.

— Было бы значительно легче, если бы у вас был имплант, но у вас, по крайней мере, есть склонность — и мотивация — к обучению. Я не могу передать вам все способности, но могу помочь отточить вашу интуицию. — Он передал Патриции очередную порцию инструкций. Все еще держа руку на клавикуле, она почувствовала нарастающий поток данных.

— Я не могу помочь вам найти дорогу домой. — Он похлопал ее по руке, чтобы она убрала ее с клавикулы. — Меня не будет с вами, так же как и Йетса или Ольми. У нас у всех есть свои дела. Но если ваша теория верна — а я не вижу никаких причин в этом сомневаться, — тогда вы сможете найти соответствующие ворота в пределах геометрического сосредоточения. У вас достаточно знаний, чтобы попытаться. Теперь смотрите внимательно. Мы открываем сегодня ворота в другой мир. Мы открываем ворота в сам Путь.

Патриция нахмурилась.

— Вы видели кривую, Патриция; я уверен, что вы рассчитывали искривление Пути.

— Да, — подтвердила она.

— Вы видели, где он пересекает сам себя?

— Нет.

— Это очень хитроумное пересечение, и точка его весьма удалена. На таком расстоянии характер Пути может быть совсем иным. Аксис, возможно, достигнет этих секторов через миллионы лет, может быть, намного раньше, если гешелям удастся осуществить их планы. Когда мы откроем ворота в этой точке, мы узнаем, что из себя в действительности представляет Путь и, возможно, как далеко он простирается. Мы искупаем свой грех перед Гексамоном, будучи первопроходцами. Теперь вы понимаете, почему мы находимся здесь?

Патриция кивнула.

Рю Ойю повернулся к исследователям и своим коллегам у основания помоста.

— Инженер готов?

— Я здесь.

— Вы можете все четко воспринимать?

— Да. Думаю, да.

Смотритель Ворот глубоко вздохнул и бросил взгляд на Патрицию.

— Сегодня мы все обладаем привилегией, — сказал он ей.

Клавикула загудела, когда он шагнул на силовое поле и жестом пригласил Патрицию следовать за ним. Она стояла на силовых линиях рядом с ним, и поле прогнулось в этом месте вниз, образовав вокруг них чашу. Они были в нескольких метрах от пола, когда спуск прекратился. Рю Ойю встал на колени и поместил клавикулу обратно в держатель.

— Я сузил участок до нескольких сантиметров, — сказал он.

Подняв голову, он, к удивлению Патриции, заговорил нараспев:

— Во имя Звезды, очага нашего бытия, кузницы нашей сущности, величайшего из всех огней! Звезда, дай нам свет, дай нам даже во тьме дар истинного творения.

Он подстроил клавикулу и крепко сжал ее обеими руками, закрыв глаза и подняв лицо к вершине терминала.

— Мы доверяемся Судьбе, Пути Жизни и Света, конечному предназначению, в котором мы не можем сомневаться, что бы мы ни выбирали, как бы свободно мы ни выбирали. Во имя Силы Духа, дыхания нашего разума, ветра наших мыслей, рожденных во плоти или хранящихся в машине, веди нашими руками, дай нам силу самим познать истину.

Лэньер увидел изображение Корженовского, беззвучно вторившего Рю Ойю. Не сам ли Инженер написал слова, которые сейчас произносил Смотритель Ворот?

Гудение клавикулы нарастало. Патриция стиснула руки, понимая, что находится в молитвенной позе. Она не могла заставить себя расцепить пальцы и опустить руки.

— И во имя Старших, некоторые из которых сейчас вместе с нами, рожденные во плоти и воскрешенные благодаря нашим прошлым творениям; во имя тех, кто погиб ради того, чтобы мы могли найти более истинный путь, кто страдал в дни Гибели ради того, чтобы мы могли жить…

И Лэньер, и Патриция почувствовали, как на глазах у них выступают слезы и скатываются по щекам.

— Я поднимаю эту клавикулу к мирам, которым нет числа, и приношу новый свет на Путь, открывая эти ворота ради процветания всех — и тех, кто ведет, и тех, кого ведут, кто создает и кого создают, кто освещает Путь и кто наслаждается в лучах этого света.

Он вынул клавикулу из держателя и поднял ее. Поток пиктограмм, исходивших от клавикулы, ярким светом залил его лицо. Гудение стихло.

— Смотрите. — Я открываю… новый мир.

Бронзовая поверхность Пути под ними, казалось, растворилась в пересечении черных, зеленых и красных линий. Рю Ойю стоял, держа клавикулу горизонтально на вытянутых руках.

Застыв у самого края помоста, исследователи, Йетс, Прешиент Ойю, Лэньер и изображение Корженовского смотрели вниз, на бесшумную бурю, в которой рождались ворота.

Чаша силового поля подняла Смотрителя Ворот и Патрицию на несколько метров. У Патриции снова закружилась голова, когда она посмотрела в насыщенное вихрящееся видение света и безграничных возможностей.

Видение разделилось, в его центре сформировался черный маслянистый круг.

Рю Ойю протянул клавикулу Патриции. Она крепко сжала ее рукоятки.

— Теперь почувствуйте мощь происходящего, — сказал он по-английски. — Познайте ощущение верного открытия.

Клавикула ожила в ее руках, связанная с ней постоянным потоком пиктограмм. Инструкции, которые дал Рю Ойю, были достаточно подробными и зафиксировались в голове.

От ощущения собственной силы Патриция развеселилась. Она почувствовала, что смеется, когда клавикула расширила отверстие в поверхности Пути. Над ее головой незавершенный купол, который прикрывал рабочую зону Рю Ойю, теперь самостоятельно перемещался к центру возмущения.

— Это опасный момент, — предупредил Рю Ойю. — Если процесс выйдет из-под контроля, купол закроет нас и сгладит возмущение. Если это произойдет, мы будем навсегда потеряны для Пути. Мы окажемся там, куда забросят нас эти ворота, и не сможем вернуться назад. Вы ощущаете такую возможность?

Патриция ощущала. Ее веселье сменилось чувством, что она держит за хвост нечто неописуемо отвратительное и недружелюбное. Она сосредоточила свой взгляд на клавикуле.

— Есть, — сказал Смотритель. — Ольми вряд ли мог быть более точным. Вы больше принадлежите нашему времени, чем своему собственному.

Бегущие по куполу линии приняли в знакомый бронзовый цвет, который они видели у других ворот. Водоворот, окружавший черный круг, начал подниматься, и силовое поле уносило их все выше.

— Идем, — сказал Йетс Лэньеру, когда исследователи двинулись вперед. Они снова собрались группой на расстоянии пятидесяти метров от помоста, по краям рабочей зоны Смотрителя Ворот. Земля внизу вспучивалась, создавая холм над поднимающимся склоном ворот.

Помост и силовые линии оставались горизонтальными. Рю Ойю снова взялся за клавикулу.

— Здесь есть сто тысяч возможностей, — пробормотал он. — С помощью клавикулы я могу почувствовать… познать их. Сейчас я узнаю о сотне тысяч миров, но мне нужен лишь один. Я прислушиваюсь к нему… Я знаю его характер… Я знаю конкретный участок, который он занимает. Клавикула ведет свое собственное зондирование, постоянно отслеживает его положение, но я направляю… И нахожу.

Его голос звучал возвышенно, торжествующе. Маслянистый черный круг расширился и приобрел ярко-лазурно-голубой цвет. Бронзовое вещество Пути вокруг него вновь стало твердым, образовав углубление с гладкими краями и голубизной в центре. Углубление росло; Патриция не удержалась и охарактеризовала процесс как заживление пространства-времени после неестественного вмешательства.

По окружности голубого пятна она рассмотрела искаженные, словно увиденные рыбьим глазом, очертания чего-то длинного, яркого и плывущего в окружении массивных темных объектов.

— Ворота открыты, — сказал Рю Ойю, тяжело опустив плечи. Он поместил клавикулу обратно в держатель и распрямил руки. — Теперь выясним, что находится по ту сторону.

— Мы войдем туда? — спросила Патриция.

— Нет, — с ноткой веселья ответил Смотритель Ворот. — Мы пошлем одного из наших механических друзей. Он сообщит нам о том, что увидит, и мы сможем принять решение без непосредственного риска для жизни.

Чаша силового поля подняла их к вершине помоста. Рю Ойю жестом показал Патриции, чтобы она шла впереди, и они присоединились к остальным возле рабочей зоны.

Кубический монитор размером, примерно, в метр — достаточно большой для подобных устройств — подплыл к новому склону и прошел через решетку помоста. Он бесшумно скользнул в углубление и через ворота. Йетс включил пиктор и настроил его на сигналы монитора, передаваемые трансляторами у помоста.

Лэньеру показалось, что Патриция стала выше ростом. Она выглядела более уверенной в себе, более спокойной. Сжав его ладонь обеими руками, она улыбнулась и прошептала:

— Я могу это сделать. Я это чувствую. Я смогу пройти.

Изображение, передаваемое монитором, еще не сфокусировалось. Йетс переводил пиктограммы, содержавшие информацию об условиях по ту сторону.

— Монитор находится в высоком вакууме, — сказал он, — с очень низким уровнем излучения. Если мы действительно в другой секции Пути, поток там, в основном, неактивен и стабилен.

— Там, похоже, вообще нет никакого потока, — заметил Рю Ойю, сосредоточенно нахмурившись.

Изображение прояснилось.

— Потрясающе, — спокойно сказала сенатор Ойю.

В каждой точке, где ворота пересекали Путь, туннелеобразная вселенная расширялась до диаметра, по крайней мере, в пятьдесят тысяч километров.

— Геодезический дрейф, — предположила Патриция.

— Что ж, возможно и так, — сказал Рю Ойю. — Но это может и не быть чем-то неотъемлемым.

Лэньер даже не стал просить объяснений; он сомневался, что сможет в них разобраться.

Путь был заполнен циклопическими сооружениями, черными кристаллическими массами длиной в тысячи километров. Некоторые из которых свободно плавали, отбрасывая широкие тени на противоположные стены Пути, проходя перед яркой змееподобной плазменной трубкой.

— Притяжение на поверхности составляет около одной десятой земной силы тяжести, — сообщил Йетс. — Параметры существенно отличаются, Рю. Не полагаете ли вы, что это другой Путь, не наш?

— Есть ли у нас основания считать, что кто-то еще мог создать вселенную, подобную этой? — спросил Смотритель Ворот.

— Нет, — согласился Йетс.

— На Путь оказало большое влияние наше собственное наследие. Мы сделали его цилиндрическим, и я сильно сомневаюсь, что другие могли бы его скопировать, если только не располагали безграничными возможностями.

— Тем не менее, такая форма удобна, практична, если предполагается вести торговлю…

Рю Ойю согласился, отрывисто кивнув. Казалось, он был сердит, разглядывая результаты своей работы.

— Очень странно, — пробормотал он. — Здесь нет явно выраженного потока, и плазменная трубка абсолютно неправильной формы. Я бы сказал, что имело место вмешательство.

— Джарты?

— Нет. Эти сооружения нехарактерны для джартов. Я не уверен, что смогу представить себе их практическое применение — это либо геометрические искажения, пространственно-временные возмущения, центры кристаллизации, или… — Он покачал головой. — Или это вне нашего понимания. И, кроме того, я очень сомневаюсь, что джарты смогли продвинуться столь далеко. Это пересечение — если это пересечение — должно быть за отметкой один экс пятнадцать — свыше ста световых лет вдоль Пути.

— Тогда там не может быть никаких ворот, — заявила Патриция.

Йетс поднял брови.

— Почему?

— Потому что это место лежит за нашей Вселенной, во времени. Ворота должны открываться в… — Она подняла руки. — В ничто. В никуда.

— Не обязательно, — возразил Рю Ойю. — Но это интересная мысль. Путь приспособлен к условиям эпохи своего происхождения. Когда он проходит там, где эти условия отсутствуют, он может сам собой приспособиться к другим условиям.

— Может ли Аксис когда-либо оказаться так далеко? — спросила Прешиент Ойю.

— Не знаю. Если там нет потока… это будет сложно. Если, начиная с определенной точки, поток отсутствует…

— Путь поддерживает сам себя, — закончил Йетс.

— Несомненно. Он не требует оборудования шестой камеры или какой-либо связи с Пушинкой.

— Он выглядит пустым, — сказал Лэньер, не уверенный, что ему стоит вступать в дискуссию. — Я не вижу там никакого движения.

Йетс дал команду монитору показать окрестности. Изображение увеличилось, демонстрируя циклопические кристаллы во всех подробностях. Путь был заполнен ими; некоторые парили, заполняя пространство в десятки тысяч километров, и плазменная трубка извивалась вокруг них.

Все структуры — даже свободно плавающие — были покрыты куполообразными дисками, каждый из которых защищал ярко выраженный пузырь открытых ворот. Изображение увеличилось еще в несколько раз. Мерцающие полосы света густой сетью соединяли частые проходы. Там было движение — но совершенно иного рода, чем они когда-либо видели.

Снова замелькали пиктограммы.

— Потока определенно нет, — подтвердил Йетс. — Путь в этой точке полностью стабилен и автономен.

Патриция, казалось, была в полусне. Она снова в своем рабочем состоянии, понял Лэньер. Она изо всех сил пыталась понять, что происходит, и это было полностью вне его понимания.

— Здесь есть причинная связь, — хрипло сказала она.

— Что? — спросил Лэньер, вопрошающе глядя на других и поддерживая ее за локоть. Она широко открыла глаза и уставилась на него.

— Если Аксис будет двигаться с околосветовой скоростью вдоль Пути, именно это и произойдет — еще до начала путешествия. Путь лежит, в сущности, вне времени и должен воспринимать любое событие, происходящее в его пределах. Именно это и произойдет — особенно если конец со стороны Пушинки будет закрыт.

— Да? Продолжайте, пожалуйста… — поторопил Йетс.

— Она права, — сказал Корженовский. — Это совершенно очевидно. И есть кто-то — не люди, не джарты, даже не из нашей вселенной, — кто может воспользоваться преимуществом адаптации к местным условиям.

Рю Ойю широко улыбнулся.

— Боюсь, что для нас это не очевидно. Пожалуйста, продолжайте.

Патриция посмотрела на Инженера и почувствовала понимание. Что-то насчет нее самой. Корженовский кивнул.

— Вы прекрасно говорите, — подбодрил он.

— Мы видим пронесенные вдоль суперпространственных векторов результаты того, что должно произойти на Пути, — сказала она. — Я думала об этом до поездки на Тимбл, после беседы с бродягой. Если Аксис будет двигаться со скоростью большей, чем одна треть световой, это приведет к искривлению Пути и создаст пространственно-временную ударную волну, которая превзойдет скорость света, двигаясь впереди него. Ударная волна будет распространяться вне времени, опережая вызвавшую ее причину. Ударная волна уже прошла эту точку — возможно, много веков назад, может быть, даже до того, как был открыт Путь. Что-то движущееся с околосветовой скоростью вдоль сингулярности, потока, растянет его сверх пределов прочности. В результате виртуальные частицы превратятся в энергию излучения, «испарятся». — Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, видя перед собой математические уравнения даже тогда, когда говорила. — Путь был вынужден удлиниться, чтобы конфигурация его стала стабильной. Поток исчез.

Ольми молча слушал Корженовского и Патрицию. «Он гордится собой», — подумал Лэньер.

— В течение нескольких световых лет, пока Путь не удлинится и ударная волна не рассеется, все пространство впереди Аксиса станет стерильным. В этих сегментах не будет ничего, кроме города. Все существовавшее там будет уничтожено, все ворота — закрыты. — Она показала на кристаллические структуры. — Очевидно, Путь дошел до этой точки, и релятивистские объекты вдоль него никак ему не мешают.

Лэньер пытался понять, как мог поток исчезнуть еще до создания объекта, который должен был вызвать его «испарение». Он быстро запутался в противоречиях, но они, казалось, не беспокоили ни Корженовского, ни Смотрителей Ворот.

— Вы можете быстро подготовить документацию?

— С помощью сера Корженовского, — согласилась она.

— Тогда мы узнаем большую часть того, что требуется, — сказал Рю Ойю. — Мы сможем представить наш отчет президенту. Его фракция может делать с этим все, что пожелает. — Он улыбнулся. — То, что, видимо, им придется сделать.

Перед монитором охраны появились ярко-красные пиктограммы, сигнализируя об экстренном сообщении. Ольми пошел принять его. Он вернулся с торжествующим выражением лица. Это было парадоксально, учитывая то, что он сказал затем.

— Джарты открыли ворота у отметки один экс девять и отрезали последний пост охраны. Нам навстречу двигается на максимальной скорости масса плазмы — она, примерно, в семи часах отсюда. Нужно уходить.

Прешиент Ойю посмотрела на отца.

— Гешели не позволят джартам оттеснить их, — сказала она.

— Значит, у президента теперь нет выбора, верно? — заметил Рю Ойю. — Путь сам пишет свою судьбу, так же как и джарты. Он должен взять себе свои сектора, а мы должны взять свои, и следовать каждый своим путем.

Глава 63

Мирскому и трем другим «дезертирам» предоставили небольшие сферические жилища в Лесу Центрального Города. К ним были приставлены три гешеля-неоморфа — две женщины и один неопределенного пола, — чтобы помогать им и руководить их краткосрочным обучением.

Мирский сидел в своей сфере, настроенной на различные каналы пиктографической информации — часть ее переводили дубли-педагоги их кураторов. Он и Родженский согласились на временные импланты, чтобы ускорить обучение. Они смотрели, слушали и мало говорили. Родженский постоянно находился рядом, в то время как Римская — американец с женской фамилией — держался поодаль. Других он почти не замечал. Они были слишком мелкими частями громадной головоломки.

Кураторы пришли к ним в воплощенном виде, чтобы не вызывать тревоги, и дали короткие, крайне насыщенные уроки, во время которых гости поглощали столько информации, сколько были в состоянии воспринять.

В воздухе висело ощущение напряженности; за исключением кураторов, гешели почти не обращали на них внимания. Лес опустел, большая часть его обитателей находилась на новых рабочих местах, готовя сектора к тому, что должно было произойти.

Сообщения дальних постов охраны достигли разделенного Аксиса. Джарты открыли ворота и позволили плазме из глубин звезды вторгнуться в пределы Пути.

Для того, чтобы разрушение достигло конца Пути, требовалось около семидесяти часов, но обитатели гешельских секторов Аксиса должны были принять решение быстро. Если они хотели остаться на Пути и не отдать его джартам, они должны были разогнать свои сектора до скорости, по крайней мере, в одну треть световой, прежде чем их встретит фронт плазмы.

После попадания звездного вещества внутрь Пути температура плазмы должна была опуститься существенно ниже уровня плавления, но все еще оставалась бы в пределах девятисот тысяч градусов. Однако проход гешельских секторов должен был это изменить.

Когда они столкнутся с фронтом, пространственно-временная ударная волна должна размазать сверхгорячую плазму в тонкую пленку. Пленка, температура которой намного выше температуры плавления, должна была затем заполнить Путь еще более мощной плазмой. В результате Путь превратился бы в туннелеобразную новую звезду.

Мирский, пытавшийся следить за публичными дискуссиями, считал эти планы безумным бредом. Погибнет он или нет, не столь важно; он находился в центре грандиозного плана, намного более грандиозного, чем он мог когда-либо представить.

Политики-гешели, которым сепаратисты предоставили свободу, строили сумасшедшие планы. Достаточной защиты спереди и сзади, чтобы предохранить сектора от потока жесткого излучения, не было; это могло бы перегрузить четыре главных генератора потока, которые им оставили, а они и так были достаточно нагружены из-за контакта с потоком на высоких скоростях. Можно ли было создать эту защиту?

Да, решили физики, но лишь в некоторой степени.

Требовалась также защита канала, через который проходил поток. Сам поток должен был излучать очень высокий уровень смертельной радиации. Можно ли обеспечить всю необходимую защиту?

Да, но с еще большими оговорками.

Несмотря на все сомнения, между жителями сектора наблюдалось удивительное согласие. Они не хотели возвращаться на Землю, они смотрели в будущее, а не в прошлое. И, в течение веков сражаясь с джартами, они отнюдь не собирались отдавать им Путь сейчас.

Римская, бродивший по Лесу, избегал всех этих подробностей. Он исступленно молился, не обращая внимания на тех, кто его видел, и на их реакцию. Основное, что его беспокоило — услышит ли Бог молитвы, произносимые вне нормального пространства-времени? Наступит ли момент, когда он полностью будет отрезан от Бога?

Приставленная к нему женщина-гомоморф по его просьбе держалась в отдалении, понимая, что она мало что может сделать для его успокоения.

Для нее его вопросы относились к мертвым знаниям, будучи столь же бессмысленными, как вопрос о том, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы.

Ожидая, когда до них дойдут новости об окончательном решении, Мирский и Родженский плавали в нескольких метрах друг от друга среди зелени. Переплетение светящихся змей освещало обширную трехмерную поляну вокруг их жилищ, отбрасывая на них тень листьев.

Мирский внимательно разглядывал молодого ефрейтора, отмечая румянец на его щеках, восхищенную улыбку, радостный взгляд. «Будущее для него как наркотик», — подумал Мирский. Было ли оно таким же и для него самого?

— Я так мало понимаю, — признался Родженский, подтягиваясь по ветке ближе к Мирскому. — Но я чувствую, что смогу понять — и они так хотят нам помочь! Мы им кажемся странными — вам не кажется? Но они рады нам!

— Мы для них нечто новое, — согласился Мирский. Он не хотел делиться с ефрейтором своими опасениями. Его сердце каждый раз начинало биться быстрее, когда он думал о том, что им предстояло.

К ним подплыла женщина-гомоморф, прикрепленная к мрачному американцу.

— Меня беспокоит ваш друг, — сказала она. — Мы думаем о том, как вернуть его к вашим людям… Он не согласится, но я полагаю, что он принял неверное решение.

— Дайте ему время, — посоветовал Мирский. — Мы все слишком многое оставили позади и все будем очень тосковать по дому. Я поговорю с ним.

— Я тоже, — с энтузиазмом подхватил Родженский.

— Нет, — сказал Мирский, подняв руку. — Только я. Мы беседовали, когда я вел переговоры с американцами, и мы оба согласились на это добровольно.

Родженский смущенно согласился, коротко кивнув.

Мирский постучал по жемчужного цвета полупрозрачной сфере. Изнутри послышался голос Римская, сказавший по-английски:

— Да? Что?

— Это Павел Мирский.

— Больше никаких разговоров, прошу вас.

— У нас мало времени. Или вы сейчас же возвращаетесь обратно, или подчиняетесь нашему решению.

— Оставьте меня в покое.

— Я могу войти?

Дверь сферы раздвинулась, и Мирский вошел внутрь.

— Они скоро уходят, — начал он. — После старта выбора уже не будет — вы останетесь здесь навсегда.

Римская выглядел ужасно — бледный, с торчащими во все стороны рыжими волосами, с четырехдневной щетиной на лице.

— Я остаюсь, — сказал он. — Я уже решил.

— То же я сказал и вашему куратору.

— Вы говорили от моего имени?

— Нет.

— Какое вам, собственно, дело, воскресший из мертвых? Вас совершенно не волнует та ситуация, что ваши же люди пытались вас убить. Что касается меня, я отказался от… ответственности, лояльности.

— Почему? — спросил Мирский.

— Черт побери, не знаю.

— Может быть, я знаю.

Римская с сомнением посмотрел на него.

— Вы хотите увидеть конечный результат, — объяснил Мирский.

Римская молча смотрел на него, ничего не подтверждая и не отрицая.

— Вы, я, Родженский, может быть, даже эта женщина — мы все плохо приспособлены к жизни. Нам не хватает одной жизни, и мы стремимся дальше. — Он протянул руку. — Я всегда хотел увидеть звезды.

— Вы хотели увидеть звезды и отправились в космос, чтобы воевать! — отрезал Римская. — Мы не знаем, что увидим — и увидим ли вообще что-нибудь, кроме этого унылого коридора. — Он закрыл лицо руками. — Всю жизнь я был твердолобым упрямцем. Все считали меня бесстрастной старой… задницей. Математика, социология и университет. Моя жизнь была заключена в четырех стенах. Когда меня послали на Камень — Господи, какие впечатления! А затем эта возможность…

— Мы знаем, что это будет интересно, намного интереснее, чем могло бы быть на Земле.

— Другие возвращаются, чтобы спасти Землю, — сказал Римская, крепко сжав кулаки.

— Это делает нас безответственными? Возможно. Но не более, чем всех остальных людей в этой части города.

Римская пожал плечами.

— Так или иначе, я принял решение и не изменю его. Не беспокойтесь; со мной все будет в порядке.

— Это все, что я хотел услышать, — сказал Мирский.

— Вы носите имплант, который они вам дали? — поинтересовался Римская.

Мирский оттянул вперед правое ухо и повернул голову, показав имплант.

— Свой я еще не выбросил, — сказал ученый. Он разжал кулак, показывая устройство размером с земляной орех.

— Он вам понадобится.

Мирский мгновение помедлил, и американец медленно поднеся имплант к голове, прикрепил его за ухом.

Глава 64

— Здесь мы расстанемся, — сказал Рю Ойю дочери и Йетсу. Он протянул руку, и сенатор сжала ее обеими ладонями. Ольми, Патриция и Корженовский ждали рядом с диском.

— Что он собирается делать? — спросила Патриция.

— Он уходит через ворота, — сказал Ольми. — Его будут сопровождать тальзит и один из франтов. Все остальные пойдут с нами.

— Он не выживет, — прошептал Лэньер. — Они не смогут взять с собой достаточно еды, кислорода — на подготовку нет времени…

— Он не пойдет туда во плоти, — объяснил Ольми. — И никто из них. Они передадут свои личности специальному роботу и смогут заниматься исследованиями столько, сколько пожелают — открывать ворота, ждать, доберется ли сюда Аксис. У них запас энергии на миллионы лет.

Прешиент Ойю медленно покачала головой, глядя на отца.

— Ты многое дал мне, — сказала она. — Это будет нелегко — знать, что мы не сможем с тобой поговорить… никогда.

— Отправляйся вместе с гешельскими секторами. Мы, может быть, снова встретимся очень далеко отсюда. Кто знает, каковы будут их планы, если все получится. И, кроме того, кто-нибудь всегда сможет открыть эти ворота, найти нас…

— Никто никогда не найдет эти ворота, — возразила она. — Только ты мог сделать это.

— Это правда, — поддержал ее Йетс. — Это могли только вы.

Рю Ойю кивнул в сторону Патриции.

— Корженовский или женщина с Земли. Они могли бы… но Корженовский возвращается на Землю, а она отправляется на поиски чего-то еще более неуловимого. Что ж, во всяком случае, ничто не окончательно.

— Для меня окончательно, — сказала Прешиент Ойю. — Я возвращаюсь на Землю. Ради этого мы работали.

Она отпустила руку отца.

Смотритель Ворот изобразил символ: Земля, голубая, зеленая и коричневая, живые яркие облака и окружающая планету спираль ДНК, а вокруг упрощенное уравнение, которое Корженовский нашел в одной из старых работ Васкес.

Тальзит в своем холодном пузыре и франт в белых одеждах, символизирующих расставание навсегда, стояли позади Рю Ойю. Прешиент Ойю подошла и поцеловала отца, затем вернулась к стоявшим возле диска.

Смотритель Ворот и его спутники направились к холму вокруг новых ворот.

— Он исполняет обещание, данное Гексамону, — сказала Прешиент Ойю, когда диск сомкнулся вокруг них. — Он поведет за собой Аксис, если тот последует за ним.

Она протянула руку к Патриции, глаза которой снова были мокрыми, и коснулась ее щеки. Сняв слезинку, Прешиент Ойю поместила ее на свою щеку.

Ольми направил диск из терминала к ожидавшим их кораблям.

Оба корабля: служебный и патрульный, на котором они прибыли — ушли с потока и висели, поддерживаемые силовыми полями. Это была предосторожность на случай, если с севера пойдут эвакуирующиеся корабли. Ольми быстро сделал выбор: им была необходима скорость, а корабль охраны был меньше и быстрее.

Они должны встретиться с разгоняющимися секторами, прежде чем те достигнут одной трети световой скорости. Далее будет два пути: сектора могут на короткое время убрать генераторы и захваты потока и позволить кораблю пройти; или корабль должен сойти с потока, прижаться к стене и выдержать натиск волны частиц и атомов, движущейся впереди города.

Но до встречи с секторами Ольми должен был выполнить обещание, данное Патриции.

В пустынной части Пути, где она скорее всего могла отыскать нужные ей геометрические сосредоточения, ее нужно было направить с клавикулой к поверхности Пути. Времени было очень мало — фронт плазмы шел прямо позади них.

Йетс отвел Патрицию в изолированную секцию корабля и в последний раз проинструктировал, как пользоваться клавикулой.

— Помните, — закончил он, — у вас есть инстинкт и желание, но не очень много умения. У вас есть знания, но нет опыта. Вы не должны спешить; действовать надо обдуманно и осторожно. — Он сжал ее плечи и посмотрел ей прямо в лицо. — Вы знаете ваши шансы на успех?

Она кивнула.

— Не слишком большие.

— И все же вы готовы рискнуть?

Патриция, не колеблясь, снова кивнула. Йетс отпустил ее и достал из кармана маленькую коробочку.

— Когда я вложу клавикулу в ваши руки и передам ее функции вам, она увеличится до нормальных размеров. Она будет работать только для вас; если вы умрете, она превратиться в пыль. Пока вы живы, она будет служить вам — хотя чем она поможет вам, если ваш план удастся, я не знаю. Она открывает новые ворота только изнутри Пути, не снаружи. Она распознает наличие ворот, даже если они закрыты…

Йетс достал клавикулу, которая сейчас была не более двенадцати сантиметров в длину, и вложил ее в левую руку Патриции.

— Возьмитесь за рукоятки.

Она взялась за них большим и указательным пальцами обеих рук. Клавикула выбросила в направлении Йетса непрерывный поток красных символов.

— Сейчас она не узнает вас, — сказал он. — Она просит инструкций от своего последнего хозяина. Я активирую ее.

Он изобразил инструкции в виде пиктограмм-кодов.

Устройство медленно увеличивалось, пока не достигло того же размера, что и клавикула Рю Ойю.

— Теперь передаю управление вам.

Последовали новые закодированные инструкции, и Патриция ощутила внезапную волну тепла между собой и устройством.

Корженовский наблюдал за ними, стоя чуть поодаль. Лэньер плавал позади него.

— Теперь я могу говорить с ней, — удивленно сказала Патриция. — Я могу напрямую общаться к ней…

— И она может общаться с вами. Она активна, и вы — ее хозяйка, — пояснил Йетс. В голосе его прозвучала грустная нотка.

Корженовский подошел ближе.

— У меня есть некоторые мысли по поводу вашего поиска — некоторые технические предложения.

— Я с удовольствием их выслушаю, — улыбнулась Патриция.

С постоянным ускорением в двадцать же корабль двигался на юг вдоль Пути.

Фронт плазмы достиг шестидесятикилометрового отрезка, зарезервированного для последнего открытия ворот, ударился о барьеры и нарушил их тонкую геометрию. Первый барьер рухнул, и маленький оазис был испепелен; кольцо колодцев наглухо заплавилось, и поверхность Пути стала девственно гладкой.

Последние сообщения вдоль всей части Пути, контролируемой людьми, говорили об эвакуации. Миллионы граждан предпочли остаться в мирах, лежавших за воротами, а не выбирать между разделенными секциями Аксиса. Последняя торговля на Пути прекратилась, и ворота были наглухо закрыты, готовясь как к проходу гешельских секторов, так и к наступлению фронта плазмы.

Несмотря на близость плазмы, Ольми начал замедление. На корабле было два тупоносых флаера; Прешиент Ойю подготовила один из них для Патриции.

Патриция подошла к Лэньеру и крепко обняла его.

— Спасибо за все.

Лэньер хотел попросить ее не совершать необдуманных поступков, но не стал даже пытаться.

— Ты стала очень много для меня значить, — сказал он.

— Теперь я уже не ребенок, за которым надо присматривать? — спросила она, улыбаясь.

— Намного больше. Я… — Гарри отвернулся, стараясь убрать с лица озабоченное выражение, и покачал головой. — Ты немало значишь для меня, Патриция. — Он внезапно, сквозь слезы, рассмеялся. — Не знаю что именно, но немало.

— Хотите отправиться вместе с ней? — предложил Ольми, отплывая в сторону кормы. В каждой руке его был маленький черный сферический монитор.

— Что? — спросил Лэньер.

— Ей нужна помощь. Я иду с ней.

Прешиент Ойю увидела смущение Лэньера и пояснила:

— Будет создан ваш дубль. Монитор его изобразит. Конечно, он не сможет передавать информацию нам, поскольку мы уйдем дальше, как только отправим Патрицию.

— Дубли погибнут? — спросил Лэньер.

— Они будут уничтожены вместе с мониторами, — сказал Ольми. — Но с нами ничего не случится.

От сверхъестественных мыслей у Лэньера закружилась голова.

Я бы очень этого хотел, — прошептал он.

«Рамон читает „Тьемпос де Лос-Анджелес“, Рита готовит обед к моему приходу. Я возвращаюсь домой. Пол ждет меня. Что я скажу Полу? „Ты не поверишь…“ Или: „Я изменила тебе, Пол, но…“ Или просто улыбнусь ему, и все начнется заново…»

Ольми и Лэньер — вернее, их дубли — сидели позади Патриции в кабине флаера. Она держала на коленях клавикулу. На экране плыла бесплодная, гладкая поверхность Пути. Патриция крепко сжимала рукоятки клавикулы, ощущая через них гиперпространство под поверхностью.

То, что ей было нужно, найти намного труднее, чем конкретную песчинку на пляже. Она искала вселенную без Гибели и без нее самой — ту, где Камень появился, но не вызвал войну и где не было ее двойника.

Если такую вселенную найти не удастся (она не исключала эту возможность, хотя такое место должно было существовать и должно было отличаться от всех остальных), придется согласиться на вселенную, где Патриций будет две. Она готова была согласиться на все, что помогло бы ей попасть домой. Она посмотрела на фантома Лэньера, и он улыбнулся ей ободряющей и вместе с тем неуверенной улыбкой.

И внезапно, без какой-либо причины, без какой-либо уверенности в успехе, она почувствовала себя прекрасно. Патриция Луиза Васкес существовала словно в пузыре радости, независимая от всего, что происходило до сих пор, не заботясь о том, что произойдет после. Она никогда не испытывала подобного. Это не было ни самонадеянностью, ни эйфорией — просто оценка всего того, что она испытала, исполнение ее всегдашнего стремления быть не такой, как все. Не жить спокойной жизнью, а всецело отдаваться самым невероятным испытаниям, какие только можно было себе представить. Хотя мир оставался неизменным, она давно решила, что должна создать эти невероятные условия у себя в голове. А потом мир перевернулся вверх ногами. Вселенные каким-то невероятным образом перемешались и дали ей возможность испытать то, что до сих пор было лишь видением в ее голове, ставшее еще более чудесным, странным и преувеличенным благодаря истории, благодаря действиям десятков миллиардов людей, и кто может сказать, скольких нелюдей?

Патриция вовсе не чувствовала себя изолированной или единственной в своем роде. Но она понимала, насколько необычной была ее жизнь. Уже исполнилась ее самая дикая и самая потаенная мечта.

«Все остальное — лишь приложение, — подумала она. — Даже возвращение домой».

Флаер мягко приземлился на поверхность Пути. Клавикула в ее руках издавала мягкое приятное гудение, сообщая, что им следует переместиться на несколько километров к югу. Патриция сказала об этом дублю Ольми, и он снова поднял флаер, чтобы совершить еще один короткий прыжок.

Корабль вновь с ускорением устремился на юг.

Она закрыла глаза, позволяя ощущениям, вызываемым клавикулой, струиться сквозь нее. Казалось, она видела нечто вроде собрания альтернативных вселенных, пробуя их на вкус, будучи их частью, но не могла осознать их. Она не могла ничего сделать, кроме как руководить клавикулой. Никаких детальных сведений о других мирах не передавалось — лишь сам факт их существования и основные характеристики.

Дубли не нуждались в защитном поле, но для нее Ольми подготовил силовой экран и окружающую среду. «Какая его часть присутствует здесь? — подумала она. — Что он почувствует, когда дубль уничтожится?»

Затем она обратила все свое внимание на клавикулу. Носовой люк открылся, и Патриция ступила на поверхность Пути, окруженная гибким, слегка светящимся силовым полем. Лэньер и Ольми вышли следом, спокойно идя рядом с ней в глубоком вакууме.

— У вас есть примерно полчаса, — сказал Ольми; его голос передавался с монитора на ее ожерелье. — После этого интенсивность излучения достигнет опасного уровня. Вам хватит этого времени?

— Думаю, что да; надеюсь, что да.

Патриция проверила свою сумку и обнаружила, что все на месте: мультиметр, процессор, электронный блокнот и блоки памяти.

Она держала клавикулу перед собой, ведя поиск. В течение десяти минут она ходила вперед и назад, на север и на юг. Клавикула сообщала об огромном количестве альтернативных миров, которые Патриция пересекала с каждым своим шагом. Она отбрасывала почти все, стараясь не нарушить своих ощущений.

В течение следующих десяти минут она обнаружила линию длиной в несколько сантиметров, которая, казалось, отмечала точку, которую она искала. Она опустилась на колени; силовое поле мягко прогнулось. Клавикула сама перемещалась в пределах этого небольшого пространства; руки Патриции лишь завершали причинную связь.

Еще через пять минут она свела поиск к долям миллиметра. Информация из каждой отдельной вселенной была теперь намного более сложной. Патриция действительно была близка к альтернативной Земле; примерно соответствовал и временной период — в пределах нескольких лет.

— Скорее, — сказал Ольми. — Фронт плазмы уже близко.

Это было очень сложно. Ее теория оказалась не настолько точной, как она надеялась. В пределах даже самых малых сегментов геометрического сосредоточения переплетались существенно различавшиеся миры. Теперь ей было понятно, почему Корженовский и его последователи с самого начала считали геометрические сосредоточения бесполезными.

Клавикула остановилась. Патриция не могла сказать, настроилась ли она достаточно точно на нужную точку, но она могла провести в поисках еще много дней и не приблизиться к цели. Она закрыла глаза и последний раз тронула клавикулу.

— Я готова.

— Тогда в добрый путь, — сказал Лэньер.

Она оглянулась, посмотрев на дубля, и благодарно улыбнулась.

— Спасибо тебе — за все.

Лэньер кивнул.

— Мы были очень рады тебе. Это было захватывающе.

— Да… действительно?

Патриция начала открывать ворота. На севере коридор заполнялся красноватым сиянием. С каждой секундой цвет сияния перемещался в более высокие области спектра — оранжевый, устрашающе зеленовато-голубой…

Свист клавикулы стал болезненно громким. Она увидела у своих ног клубящийся круг. Затем круг — чуть более метра в диаметре — начал светлеть, открывая искаженную картину голубого неба, каких-то ярких рыжевато-коричневых очертаний и воды…

У Патриции не было точных координат. Она знала, что должна оказаться на суше, но понятия не имела, где именно на Земле будет эта суша. Так или иначе, силовое поле должно ее защитить.

Дубль Лэньера прошел сквозь силовое поле и на прощание поцеловалее. Его губы казались мягкими и теплыми.

— Идите! — скомандовал Ольми.

Она шагнула в ворота. Это напоминало скольжение вниз по склону холма. Все вокруг изгибалось и вращалось. Она отпустила клавикулу, но затем снова ухватила ее одной рукой. Слышался шум воды, что-то огромное и белое виднелось невдалеке, ослепительное солнце…

Лэньер и Ольми стояли лицом к надвигающемуся огню.

«Это не похоже на смерть, — подумал Лэньер. — Есть другое полное „я“, которое избежит гибели даже сейчас. Но он никогда не испытает этих ощущений. Я никогда не смогу рассказать ему об этом».

Их окружало ослепительное сияние, яркость и жар которого становились невыносимыми. Ольми улыбнулся, наслаждаясь ощущением. Ему уже приходилось посылать дублей на смерть, и он никогда не знал, что они при этом ощущали. Теперь он должен испытать это сам…

А настоящий Ольми так никогда об этом и не узнает.

— Мониторы смогут продержаться в потоке плазмы лишь долю секунды, — объяснил он Лэньеру. — Мы проведем краткий миг внутри звезды…

Лэньер, не чувствуя боли и не испытывая особого страха, повернулся лицом на север и посмотрел в сердце огненной волны, мчащейся к ним со скоростью шесть тысяч километров в секунду.

На то, чтобы насладиться ощущением, времени уже не было.

На корабле, щедщем в опасной близости от бушующей плазмы, Лэньер закрыл глаза и снова и снова повторял про себя, что он до конца выполнил свой долг и сопровождал свою подопечную до самого последнего мгновения.

Все еще сжимая в руках клавикулу, с сумкой через плечо, Патриция свалилась в воду с высоты пяти-шести метров.

Она даже не промокла. Оглушенная, она лежала на дне плавающего силового пузыря. Вода — река или канал — отнесла ее на несколько десятков метров от ворот. Она посмотрела вбок, чтобы увидеть, где находится.

Это было бесполезно. Яркая голубовато-белая струя ударила из ворот и превратила воду позади нее в пар, закрыв все вокруг густым белым облаком. К счастью для Патриции и для всего расположенного в радиусе нескольких сотен метров, ворота закрылись навсегда за миллионные доли секунды.

Патриция легла на спину внутри пузыря, частично ослепленная, закрыв глаза рукой, и дрейфовала еще несколько минут, пока ее не прибило к песчаной отмели. К этому времени зрение уже почти восстановилось.

Встав, она с отчаянно бьющимся сердцем осмотрелась.

Она находилась на берегу широкого канала, по которому медленно текла грязно-коричневая илистая вода. На берегах рос высокий зеленый тростник. Небо было ярко-голубым, безоблачным — и очень ярко светило солнце.

После некоторых колебаний Патриция отключила силовой пузырь и глубоко вздохнула. Воздух был свежим, чистым и теплым.

Она стала тяжелее, чем была с тех пор, как покинула Тимбл, но на этот раз поддерживающего пояса не было. Сила тяжести вызывала неприятные ощущения.

Однако это несомненно была Земля, и Патриция оказалась не в послеядерной пустыне. Собственно, местность была удивительно знакомой. Она уже видела все это раньше… на библейских уроках, посещать которые ее в детстве уговорила Рита.

Прикрыв рукой глаза, Патриция посмотрела на запад.

На другом берегу канала, на плато, стояли гипсово-белые пирамиды. До них было несколько километров, но они четко выделялись в чистом воздухе пустыни. Она ощутила мгновенное волнение.

Это Египет. Она сможет добраться из Египта куда угодно — это элементарно. Она сможет попасть домой.

Патриция обернулась. На шатких мостках, в тростнике, стояла маленькая худенькая темнокожая девочка, на вид десяти-одиннадцати лет, обнаженная, если не считать белой ткани, обернутой вокруг бедер. Ее волосы были заплетены во множество длинных тонких косичек; конец каждой украшал голубой камешек. Девочка разглядывала Патрицию с удивлением, смешанным со страхом.

— Эй! — позвала Патриция, с трудом взбираясь на песчаный берег. — Ты говоришь по-английски? Ты можешь объяснить, где я?

Девочка ловко повернулась кругом и убежала. На какое-то ужасное мгновение Патриции показалось, что она ошиблась во времени на тысячелетия… что оказалась в древнем Египте.

Затем она услышала отдаленный гул и взглянула вверх. Облегчение было настолько велико, что она чуть не вскрикнула. Это был самолет, вероятно, реактивный, летевший на большой высоте над пустыней.

Идя вдоль берега канала, сжимая в руках клавикулу и думая о том, не включить ли снова силовой пузырь — солнце начинало чересчур припекать, — Патриция нашла дорогу и двинулась по ней. Пройдя через рощу финиковых пальм, она вышла к небольшому городку с белыми кубическими каменными домами, практически одинаковыми. На улице было очень мало людей; был полдень, и все, несомненно, отдыхали, ожидая, когда станет прохладнее.

Что-то беспокоило Пат. Раньше она об этом не думала, но теперь вспомнила…

Положив клавикулу на дорогу и прикрыв глаза от солнца, она снова посмотрела на запад. С этой точки было видно, что пирамиды окружены густыми рощами деревьев, она не могла сказать, каких именно. Что-то было не так. Что? Разве египетские пирамиды находились не в пустыне?

Сколько больших пирамид было в Египте? Три?

Она насчитала восемь пирамид, стоящих в ряд, уходивший к горизонту.

— Ошибка, — тихо прошептала она.

Глава 65

Лэньер плавал в носу корабля, довольный, что может побыть в одиночестве достаточно долго. Мимо проплывали несчетные тысячи километров — черные, золотые, неразличимые.

В конечном счете, он пришел к выводу, что в значительно большей степени обязан Земле, чем Патриции. И он не мог помочь ей завершить путешествие — по крайней мере, увидеть, что она в безопасности, — поскольку это было не его путешествие.

Осталась ли она в живых? Достигла ли своей цели?

Даже если ей все удалось на этом полуфантастическом, полукошмарном Пути из переплетенных вселенных, она теперь была столь же далеко от Лэньера — и столь же недостижима, — будто умерла.

Ольми подплыл к нему и вежливо откашлялся.

— Со мной все в порядке, — раздраженно бросил Лэньер.

— Я в этом никогда не сомневался, — сказал Ольми. — Я думаю, вам интересно будет узнать о той ситуации, в которой мы сейчас находимся. Мы оторвались от фронта плазмы. Излучение вполне терпимое — хотя, когда мы прибудем на место, я предлагаю пройти основательный физический сеанс тальзита.

— Что с секторами Аксиса?

— Мы связались с ними. Как мы и предполагали, они сейчас с ускорением двигаются в нашу сторону. Они согласились отпустить захваты и позволить нам пройти мимо.

— Мы сможем это сделать?

— Если немного повезет, то да, — сказал Ольми. — Они будут двигаться со скоростью, составляющей тридцать один процент световой.

— Полагаю, там будет на что посмотреть.

— Сомневаюсь, что мы многое сможем увидеть, — возразил Ольми.

— Это просто риторическое выражение.

— Да. Если хотите, можете поесть. Сер Йетс собирается обедать и будет рад, если вы составите ему компанию.

— Когда мы встретимся с секторами?

— Через двадцать семь минут.

Лэньер сглотнул слюну и повернулся.

— Верно, — сказал он. — Я бы поел.

Однако ел он очень мало, бросая нервные взгляды на негуманоидов, уединившихся в силовых коконах, спящих или, наоборот, чересчур активных (змея с четырьмя головами быстро отрывисто кружилась в зеленоватой жидкости); на Прешиент Ойю, которая ответила ему откровенным взглядом; на Йетса, выглядевшего более человеком, чем кто-либо, наиболее естественного в своем поведении, и, тем не менее, остающегося Смотрителя Ворот.

Ольми молчал и не шевелился. Недалеко от него плавал в паутине силовых линий робот, содержавший в себе восстановленную личность Корженовского, а также часть Патриции; процесс окончательного созревания продолжался.

Лэньер отодвинул недоеденный обед и сказал, что лучше подождет на носу. Ольми согласился.

Все вместе они двинулись вперед: Лэньер, Ольми, Йетс и странное U-образное существо по другую сторону канала, все еще окруженное своим карантинным полем. Позади отдыхали два франта, свернувшись клубком и выставив лишь шеи и головы.

Впереди черный и золотой цвета начали переходить в более теплые оранжевый и коричневый. Нарушенный движением поток пульсировал мягким розовым сиянием.

— Еще несколько секунд, — сказал Ольми.

Путь, казалось, раздулся во все стороны. Лэньер почувствовал покалывание в руках и тепло в глазах. Поток завибрировал и засветился голубым сиянием. Прозрачная носовая часть корабля начала темнеть, компенсируя яркий свет. Канал посреди корабля, через который проходил поток, вибрировал и дрожал.

«Еще несколько секунд жизни…»

Лэньеру показалось, что они взрываются. Он вскрикнул от боли и удивления и раскинул руки и ноги.

Потом все кончилось. Моргая, он отплыл к сетке силовых линий. Путь снова был черным и золотистым. Поток светился мягким розовым светом.

— Никаких повреждений, — сказал Ольми.

— Не совсем, — заметил Йетс, прижав руку к глазу — Лэньер ударил его локтем.

Гарри извинился.

— Ничего страшного, — сказал Йетс. — В некотором смысле это даже возбуждает. Не хуже тальзит-сеанса.

Позади них, с ускорением в четыреста же, связанные друг с другом Аксис Надер и Центральный город встретили фронт плазмы ударной волной пространства-времени, начав процесс превращения Пути в вытянутую новую звезду.

Уровень излучения за пределами корабля резко возрос.

Заряды по периметру седьмой камеры были уже установлены. Инженеры прошли по всей Пушинке с последней инспекцией и проверили оборудование шестой камеры. Когда астероид отделится от начала Пути, оборудование шестой камеры испытает страшный удар — закончатся его функции как стабилизатора Пути и внезапно резко возрастет роль сдерживателя разрушительных сил внутри камер.

Сектора Аксис Торо и Аксис Евклид продвинулись на сто тысяч километров на север от седьмой камеры. Внутри цилиндров царило невероятное замешательство. Большинству граждан Аксиса — надеритам всякого толка и неожиданно большому числу гомоморфов-гешелей — были выделены новые жилища. Мало кто был хорошо знаком со своими новыми секторами. Чувствовалось ощущение праздника, триумфа, но вместе с тем и тяжкое беспокойство.

Сотни землян заполняли процедурные залы под наблюдением врачей-гешелей и адвокатов.

Мужчина-гомоморф — Хоффман отметила это слово и добавила его к своему быстро растущему словарю — брал анализы у группы из двадцати землян. Она была седьмой в очереди. Для каждого у него была в запасе улыбка и несколько хорошо подобранных ободряющих слов. Он был симпатичным, но не в ее вкусе — слишком отточены манеры, — и не очень отличался от десятка других гомоморфов. Возможно, она просто привыкла к широкому разнообразию физиономий ее времени, когда неизбежные дефекты — искривленный нос, излишняя полнота, неровные зубы — создавали средневековый карнавал черт.

Когда анализы были собраны, он достал из плавающего в воздухе ящичка чашу в форме лица.

— С помощью этого устройства производится ряд медицинских тестов, — сказал он. — Они также проводятся добровольно — но ваше сотрудничество очень нам поможет.

Все согласились, глядя в чашу и наблюдая в течение нескольких секунд смесь сложных изображений.

Во время процедур у Джудит возникало ощущение не грядущих несчастий и рабства, а товарищества. У многих из обслуживающего персонала гордо реяли над плечом изображения флагов — Индии, Австралии, Китая, Соединенных Штатов, Японии, СССР и других стран. Все хотели — даже страстно желали — говорить со своими подопечными на их родном языке.

Когда медицинское обследование было закончено, их отвели к ряду лифтов, расположенных с одной стороны зала. Энн Блейкли, бывшая секретарша Лэньера, а ныне секретарша Хоффман, подошла к ней, отделившись от другой группы. С ней была Дорин Каннингэм, бывшая глава службы безопасности научного комплекса.

— Все очень волнуются, — прошептала Каннингэм.

— Только не я, — возразила Джудит. — Я чувствую себя так, словно присутствую на каком-то празднике. Теперь власть переходит к большим людям. О, Господи.

Она только что заглянула в лифт. Там не было пола. Даже после объяснений и демонстраций обслуживающего персонала требовалось некоторое усилие, чтобы заставить себя шагнуть вперед.

Они повисли друг на друге, пока группа из шестидесяти человек опускалась вниз. Каннингэм не открывала глаз. Большинство русских были готовы к самому худшему, сказала она Хоффман, и мрачный пессимизм позволил им сохранить самообладание.

— Кто-то говорил мне, что некоторые из наших людей дезертировали, — сказала Хоффман, не отводя взгляда от спины впереди нее.

Стены лифта были слишком однообразны для того, чтобы почувствовать движение, и она не испытывала никаких ощущений, неприятных или каких-либо других, но путешествие, тем не менее, ей не нравилось.

— Как я слышала, четверо — двое русских и двое американцев, — подтвердила Энн.

— Кто-нибудь знает, кто именно?

— Римская, — сообщила Каннингэм. — И Берил Уоллес.

— Берил… — Джудит подняла брови и покачала головой. — Я не ожидала от нее… или от Римская. — Было ли у нее ощущение, что они ее предали? Это просто смешно. — Что насчет русских?

— Один из них — Мирский, — сказала Энн. — Я не помню вторую фамилию.

Мирский вовсе не удивил ее. Она очень хорошо понимала чужих, но не людей из своей собственной команды. Нельзя слишком много требовать от главного администратора.

Жилища были разбросаны по секторам. Их встретили другие гомоморфы; группы были разделены и препровождены в квартиры, находившиеся на разных уровнях.

— Вы будете жить по трое, — сообщил сопровождающий. — Места сейчас не хватает.

— Вместе? — спросила Каннингэм у Хоффман и Блейкли.

— Вместе, — ответила Джудит. Блейкли кивнула.

Группа из двенадцати человек быстро уменьшалась по мере того, как служители размещали их по свободным квартирам. Они были последними; их сопровождала женщина-гомоморф с изображением русского флага над плечом. Жилище находилось в самом конце длинного, плавно изгибающегося цилиндрического коридора. При их приближении зеленые цифры над дверью ярко засветились.

Комнаты были маленькими и почти пустыми. Сопровождающая проинструктировала их, как пользоваться службой информации, затем пожелала всего доброго и удалилась.

— Такая спешка, — покачала головой Блейкли.

— С тех пор как мы отстранены от всех дел, — сказала Хоффман, — мы вынуждены подчиняться; так или иначе, придется приспосабливаться.

Некоторое время они оживленно обсуждали с приставленным к ним фантомом из библиотеки интерьер. У них было несколько часов перед Отрывом, как его называли; Хоффман использовала это время, чтобы связаться с остальными, кого поселили в этом секторе.

Блейкли и Каннингэм тем временем решили выбрать обстановку, которая придала бы помещению некоторый цвет и форму и зрительно увеличила бы пространство. Джудит Хоффман присоединилась к ним, чтобы изучить оборудование и попробовать еду, которую выдавала автоматическая кухня в углу.

Граждане и люди с Земли, как проинформировал их фантом, смогут наблюдать Отрыв почти во всей его полноте. Мониторы, размещенные по всей Пушинке, будут передавать подробное изображение всех событий и их результатов; каждый, если хотел, мог занять вращающееся кресло.

Поев и наигравшись с оборудованием квартиры, три женщины сели перед терминалом, наблюдая за происходящим в астероиде и в секторах.

Картины были даже слишком реалистичными. Через несколько минут Каннингэм отвернулась от дисплея и начала бесконтрольно смеяться.

— Это так забавно, — сказала она, сжимая руками щеки и падая на ковер с восточным узором. — Это просто ужасно.

То же началось и с Блейкли.

— У нас истерика, — констатировала она, и это вызвало у обеих новый приступ. — Мы понятия не имеем, что происходит.

— О, я имею, — спокойно сказала Хоффман.

— Что? — спросила Каннингэм, стараясь быть серьезной.

Хоффман сложила пальцы в кольцо и посмотрела сквозь него на подруг.

— Взорвать один конец — конец, который никто никогда не пытался просверлить. Северный полюс.

— О, Господи, — простонала Каннингэм; ее истерический смех прошел так же быстро, как и начался. — Что бы произошло, если бы мы попытались просверлить там скважину? Куда бы мы при этом попали?

— Взорвать Северный полюс, — продолжала Хоффман, игнорируя вопрос, на который не было ответа, — и оторвать Камень от коридора. А после этого…

— Что? — спросила Энн, ошеломленная и тоже очень серьезная.

— Эта половина города покинет коридор. Мы превратимся в космическую станцию.

— А Камень? — поинтересовалась Каннингэм.

— В еще одну луну.

— Мы вернемся на Землю? — спросила Блейкли.

Хоффман кивнула.

— Черт побери, — сказала Элен. — Это… Я не знаю, что это. Волшебная сказка. Может быть, это день воскрешения из мертвых. Как они это назвали? Вознесение. Мертвецы, возносящиеся на небо с автострад. Люди, покидающие свои машины прямо сквозь крышу. — Она в замешательстве вновь повернулась к дисплею. — Это не имеет смысла, верно? Никаких автострад, никаких машин. Только ангелы, спускающиеся с неба.

Хоффман глубоко, судорожно вздохнула.

— Вы правы, — сказала она. — Это волшебная сказка.

Внезапно она разразилась смехом, и не могла остановиться, пока у нее не заболело в груди и лицо не стало мокрым от слез.

За час до запланированного отрыва Розен Гарднер изобразил личное сообщение для Хоффман, прося разрешения нанести визит. Несколько минут спустя он лично появился у дверей квартиры — «воплощенный», вспомнила Хоффман. Она пригласила его войти. К этому времени женщины снова обрели некоторый контроль над собой.

Политическая деятельность Гарднера на благо разделенного Гексамона и надеритов, как он объяснил, больше не была нужна. Он добровольно согласился представлять в Новом Нексусе интересы людей Земли и выбрал Хоффман как наиболее здравомыслящего человека для переговоров. Он предложил ей постоянно быть в курсе событий, связав ее с его личной памятью и службой информации.

Время отдыха закончилось, не без сожаления подумала Джудит. Она снова кому-то нужна.

— Кроме того, я принес новости, — сказал Гарднер, стоя рядом с ней и заложив руки за спину.

Она начинала понимать ортодоксальных надеритов — почти по-рыцарски преданных, подобно некоторым политикам-консерваторам, с которыми ей приходилось иметь дело на Земле. — У нас есть сведения о Патриции Луизе Васкес и о четверых, которые были посланы на ее поиски.

— Да?

— Трое вернулись в наши сектора. Это Лоренс Хайнеман, Карен Фарли и Ленора Кэрролсон. Мне стыдно признаться, но их некоторое время держали в плену гешели в Аксис Надере и Центральном Городе. Они были освобождены незадолго до того, как гешельские сектора начали разгоняться. Они вскоре присоединятся к вам.

— А остальные?

— Патриции Луизе Васкес была дана возможность найти дорогу домой, — продолжал сер Гарднер. — Я точно не уверен в том, что это означает; известные мне детали весьма отрывочны. Она и Гарри Лэньер были задержаны и отправлены вместе со Смотрителем Ворот и его группой к отметке один и три экс девять; многие из этой группы, включая Лэньера, сейчас двигаются обратно и успешно разминулись с ускоряющимися секторами. Однако они не успеют присоединиться к нам.

Джудит понятия не имела, что такое «смотритель ворот», и не считала возможным спрашивать. Это можно было выяснить позже.

— Они собираются покинуть коридор?

— Не знаю, — сказал Гарднер. — Их лидеру, серу Ольми, было сообщено о наших планах. Он считает, что они смогут опередить закрытие Пути, но их задержали остановки у некоторых ворот, открытых вновь, чтобы отправить через них спутников-негуманоидов.

Хоффман молча воспринимала новости, слегка похлопывая левой рукой по ноге. Она предполагала, что четверо исследователей и Васкес погибли или пропали без вести в царившей суматохе, и на какое-то время заставила себя забыть о них. Теперь ей снова было о ком беспокоиться, мало что зная об опасностях, которым подвергались коллеги, или об их шансах на успех.

— Время «ноль» наступит через сорок три минуты, — сказал делегат Гарднер. — Кстати, думаю, я должен сообщить вам, что к гражданам Гексамона приставала небольшая группа ваших. В кварталах Аксис Торо происходит «дикая вечеринка». Некоторые из ваших женщин обменивают свои сексуальные прелести не знаю, на что именно. Я запретил доступ туда моих людей.

Хоффман удивленно посмотрела на него, не зная, что отвечать.

— Это разумно, — наконец сказала она. — Не знаю, кто кого в большей степени может испортить.

Внутри Камня

От одного конца до другого, по всем семи камерам, темнота и тишина. В первой камере после возобновления вращения собрались облака; в темноте начался дождь.

В скважинах — абсолютная тишина вакуума, и никакой деятельности, кроме пролетавших время от времени маленьких мониторов.

Во второй камере — легкий свист ветра, пока атмосфера восстанавливала свое равновесие. Большая часть окон была разбита, и некоторые здания — включая один мегаблок — рухнули, несмотря на усилия инженеров.

В третьей камере — почти то же самое, хотя ни одно здание не рухнуло. Мерцающее сияние все еще активных иллюзартовых окон в Пушинке-городе напоминало рой светлячков.

В четвертой камере — затопленные леса и освобожденная вода наконец примирились друг с другом. Комплексы, где раньше жил персонал восточного и западного блоков, были смыты, их обломки унесены в озера или разбиты о деревья возле берега.

Те, кто погиб, вторгшись на Камень или защищая его, продолжали лежать в своих могилах, ничего не видя. Их матрицы уплыли, личности исчезли, Таинства стали еще более таинственными.

Пятая камера — столь же темная и пустая, как глубокая пещера на Земле; слышался лишь вечный шум водопадов и рек.

Шестая камера — единственная, кроме седьмой, все еще освещенная плазменной трубкой, хотя свет ее был неуверенным и неустойчивым.

Плазменная трубка замигала и погасла. Это уже не имело значения. Подготовка была завершена, и лишь мониторы патрулировали просторы Пушинки.

Седьмая камера. Ветер мягко дул со стороны купола, лениво шевеля заросли невысокого леса и ткань покинутой палатки. Часть палатки провисла — там, где упал столбик в момент остановки вращения. Все остальное, как ни удивительно, было почти не повреждено.

Детонаторы терпеливо ждали рядом с зарядами.

Объединенные сектора Аксис Торо и Аксис Евклид были слишком далеко, чтобы их можно было увидеть с этой точки без помощи мощного телескопа. Путь казался пустым, бесконечным, вечным и безмятежным — величайшее, что когда-либо было создано людьми.

За пределами Пушинки — черный космос, звезды, Луна и несчастная, разрушенная, обожженная, осажденная зимой Земля, где мало кто, если вообще кто-либо, думал об астероиде или о возможности спасения. Какое могло быть спасение после столь ужасающих бедствий и смерти? История прошла мимо них.

Восстановленные двигатели Бекмана готовились к участию в своем акте драмы, накапливая реактивную массу, чтобы выбросить ее наружу и дематериализовать, превращая в смешанное излучение. Они должны были смягчить удар при отделении и вывести Пушинку на круговую орбиту вокруг Земли на высоте в несколько десятков тысяч километров.

Сектора Аксис Торо и Аксис Евклид начали ускоряться в явно самоубийственном стремлении разбиться о купол седьмой камеры. Внутри них двадцать девять миллионов человек — воплощенных и прочих — занимались различными делами, которыми занимаются люди в ожидании гибели или спасения.

Позади секторов, в полумиллионе километров дальше по Пути, резко замедлялся маленький патрульный кораблик; поток впереди него светился фиолетово-синим сиянием. Он должен был замедлиться до орбитальной скорости Земли к тому времени, когда последует за связанными секторами, покидающими конец Пути — если он вообще сможет совершить такой подвиг.

Заряды, помещенные в стенах седьмой камеры, синхронизировались.

Захваты Аксис Торо и Аксис Евклида были убраны, и огромные цилиндры двигались на юг к куполу седьмой камеры со скоростью чуть больше сорока тысяч километров в час или одиннадцать километров в секунду.

Наступила микросекунда срабатывания детонаторов.

Шум, раздавшийся в седьмой камере, невозможно было описать. Миллиарды тонн камня и металла обрушились из семи точек, где были помещены заряды, и открылись огромные трещины наружу, в пустоту космоса.

Вокруг северного полюса астероида широким веером разлетелись пыль и обломки, за которым последовала яркая вспышка, более яркая, чем солнце. Сияние потемнело до красно-пурпурного оттенка. Семидесятикилометровая каменная глыба была отброшена от астероида. Астероид значительно медленнее отодвигался от своего отделенного конца, и на короткое мгновение между ними возникла дыра в пространстве, заполненная светом плазменной трубки, показывающим бесконечную перспективу…

Из которой вылетели соединенные сектора Аксис Евклид и Аксис Торо, чуть не пролетев мимо самого астероида и отодвинув обломки в сторону силовым полем. Сквозь угасающее сияние и вращающиеся осколки камня и металла, сектора вышли из зоны действия двигателей Бекмана. Затем двигатели сманеврировали, выводя Пушинку на орбиту.

Путь был теперь независимой сущностью. Дыра в пространстве начала затягиваться, окутанная тысячей разновидностей темноты — фиолетовой и цвета морской волны, карминовой и индиго, — давая выход ветрам более могучим, чем тысячи ураганов.

Путь закрылся.

Навсегда отрезав себя от этой вселенной.

Ольми сел и закрыл глаза. Йетс оживленно потирал руки. Сенатор Ойю казалась столь же хладнокровной, как всегда, но Лэньер заметил, что глаза ее беспокойно бегают по сторонам.

Если Прешиент Ойю хоть немного взволнована, а Ольми сидит безропотно смирившись с судьбой, то, решил Лэньер, у него есть все основания испугаться.

— Как вы думаете, у нас получится? — спросил он.

— Будем надеяться, — сказал Ольми, не открывая глаз.

Лэньер посмотрел в сторону носа.

Яркая вспышка семи одновременных взрывов уменьшила прозрачность носового купола. Теперь он прояснился и открыл начало Пути. Внутри светящегося кольца расплавленных обломков астероида и замороженных сосулек водяного пара образовался черный круг.

Круг сжимался, поглощаемый радужным ничто, которое резало глаза: новый конец Пути.

А затем внутри уменьшающегося черного круга Лэньер увидел маленький белый серп. Он заморгал.

Луна.

Корабль завертелся в рвущейся наружу атмосфере. Радужное ничто почти выполнило свою задачу; казалось, им потребуется вечность, чтобы приблизиться к быстро сжимающейся черноте и серпу Луны.

От стен оторвались куски почвы и устремились к новой, перламутровой, границе, которая затмила Луну.

— О Господи, — сказал Лэньер. Он всплеснул руками и закрыл глаза.

Эпилог

Четыре начала

1. Шестой год после Гибели

«И вся королевская конница, и вся королевская рать…»

Эта фраза часто приходила в голову Хайнеману, когда он пилотировал тупоносый флаер, облетая Землю. То, что не испепелила или не отравила сама Гибель, уничтожила Долгая Зима. Какое-то время казалось, что даже искусство, технология и мощь Нового Гексамона не в состоянии поправить положение.

Однако Ленора, которая уже четыре года была его женой, напомнила ему в один из самых худших, самых отчаянных моментов:

— Они сумели выкарабкаться даже без нашей помощи — наше присутствие должно заставить дела идти быстрее.

Но даже надежда и перспективы более светлого будущего не могли уменьшить горечь того, что он видел в течение одного дня разведки.

Индия, Африка, Австралия и Новая Зеландия и большая часть Южной Америки вышли из Гибели с не очень большим ущербом. Северная Америка, Россия и Европа были практически стерильны. Китай потерял четверть своего населения от ядерных ударов; еще две трети погибли от голода во время Долгой Зимы, которая пошла на убыль лишь сейчас, с помощью находящегося на орбите Аксиса. Юго-Восточная Азия погрузилась в анархию, революции и геноцид; разрушения здесь были тоже тотальные.

Пепелища, бесплодные равнины, покрытые снегом долины и холмы, которым вскоре предстояло стать ледниками; гонимые ветром серые густые тучи, отбрасывавшие черные тени на пустынную землю; континенты, отданные бактериям, тараканам и муравьям, и среди этой новой экологии — небольшое число разбросанных тут и там животных, которые когда-то называли себя людьми, когда-то жили в удобных домах, знали основы электричества, читали газеты, обменивались провинциальными взглядами на действительность…

У которых когда-то было время на такую роскошь как мысли.

От всего этого просто разрывалось сердце. Хайнеман начал думать о подобных себе — инженерах, ученых и техниках Земли — как об орудиях в руках самого Сатаны. Почти утраченная вера вернулась к нему с чувством мщения. Лоренс знал, что серьезно испытывает терпение Леноры, но в постоянных видениях Апокалипсиса, ангелов и вознесения он мог, по крайней мере, найти какое-то утешение, смысл. Если он когда-то был агентом Сатаны, то теперь — не меняя рода своей деятельности — стал агентом ангелов, тех, кто должен был сделать Землю раем…

Ленора пыталась снова и снова обратить его внимание на то, что инженеры в такой же степени ответственны за спасение Земли, как и за ее разрушение. Без орбитальных платформ и космической защиты Земля была бы полностью опустошена; западные и советские платформы уничтожили около сорока процентов всех снарядов.

Слишком мало, слишком мало…

И сколько детей, сколько животных, сколько невинных и…

Но, возразила бы Ленора, никто рожденный со ртом и потребностями не невинен…

Конечно, она часто бывает права.

Хозяева, которым он теперь служил, не были ангелами. Они были умными, всесильными, рассудительными; их лидеры были лишены невежественной слепоты лидеров Земли. Но, тем не менее, они отличались друг от друга, и иногда очень сильно.

Так что Хайнеман вместе со своей женой летал в небе Земли, составлял карты разрушений и надеялся, что наступит день, когда снова начнет расти трава и будут цвести цветы, когда растают снега и воздух очистится от радиоактивности. Он тяжко трудился ради этого дня.

И он был предан своим новым хозяевам за то, что родился заново. В первый день после возвращения на Землю с ним случился тяжелый сердечный приступ.

Ларри Хайнеман жил в своем втором теле. Ленора уверяла его, что оно лучше прежнего.

У него были некоторые сомнения на сей счет, но это тело определенно чувствовало себя лучше.

Новозеландские сумерки, еще один эффектный закат на фоне моря. Над головой горел яркий сигнальный огонь Пушинки, а недалеко от него пересекла небо в противоположном направлении быстро двигающаяся точка орбитальных секторов.

Гарри Лэньер вышел из тальзит-палатки и увидел Карен Лэньер, беседующую у ограды с фермерами. Две недели назад фермеры привели в лагерь своих детей для тальзитского очищения; по крайней мере, они не произведут на свет монстров и не будут страдать от долговременных последствий радиоактивного облучения. Но среди взрослых все еще преобладали подозрения и недоверие; слухи об инопланетном вторжении и ордах летающих по небу дьяволов, казалось, странным образом подтвердились. То, что Карен была явно беременна — уже шесть месяцев — убеждало их, что они имеют дело с настоящими людьми.

Лэньер до сих пор не рассказывал их историю никому из уцелевших землян. Кто смог бы воспринять столь невероятный и сложный рассказ, когда мысли всех были заняты проблемами выживания и здоровья своих детей, или овец, или сограждан?

Он стоял, сунув руки в карманы комбинезона, и смотрел на Карен, спокойно разговаривавшую с пастухами. Они жили и работали вместе с тех пор, как вернулись на Землю, и поженились два года назад. Их жизнь была насыщена делами, и они хорошо подходили друг другу, но…

Он все еще не был удовлетворен, не был свободен от разнообразных неврозов, которые приобрел за последнее десятилетие. Но, по крайней мере, он чувствовал, как стягиваются и заживают края его душевных ран, образуя шрамы, которые, возможно, даже разгладятся.

Лэньер принимал тальзит-сеансы лишь затем, чтобы очистить тело; их требовалось проводить не реже чем раз в шесть месяцев, чтобы предотвратить вредные последствия атмосферного загрязнения. Он не позволял себе удовольствие пройти ментальный тальзит-сеанс, несмотря на все настояния Ольми; в конце концов, он был заклятым индивидуалистом и предпочитал совершенствоваться в этой области самостоятельно.

Через несколько месяцев он и Карен, если удастся, должны присоединиться к Джудит Хоффман и Ольми и, может быть, даже к Ларри и Леноре. Они должны были загрузить свои временные импланты новыми учебными программами и данными и работать вместе с делегатом от Земли Розеном Гарднером и сенатором от Земли Прешиент Ойю, координируя сложную задачу по очистке атмосферы и переселению уцелевших.

Как ни парадоксально, надеритам вскоре придется иметь дело с порождением их собственного кредо, которое быстро приобретало силу в регионах, еще не затронутых восстановлением.

Лэньер не слишком часто думал теперь о Пути или о поисшедшем несколько лет назад. Его мысли были слишком заняты более непосредственными заботами.

Но то и дело он на мгновение закрывал глаза и снова открывал их. Он поворачивался к Карен и, встретив солнечную улыбку, проводил рукой по ее желтым волосам.

Не было смысла беспокоиться о тех, кто был дальше, чем души умерших.

2. Год Путешествия 1181

Ольми стоял в общедоступной обсерватории Аксис Евклида, заложив руки за спину, в ожидании Корженовского. Вместе они должны были попытаться убедить главного адвоката Земли Рам Кикуру, что законные права уцелевших землян не могут отменить право Нового Гексамона заставить их при необходимости пройти тальзит-очищение. Он вновь мысленно повторил свои аргументы.

Если люди не пройдут духовное очищение, так же как и физическое, состояние мыслей может стать таким, что раздоры и разногласия могут снова разорвать Землю на части в течение нескольких столетий, если не раньше. Они должны быть душевно здоровыми, чтобы встретить будущее, которое уже готовил для них Новый Гексамон; в нем не было места для каких-либо архаических болезненных мыслей, которые, в первую очередь, и привели к Гибели.

Однако Ольми не был уверен, что ему удастся убедить Рам Кикуру. Она перечитывала «Федералистские труды» и знакомилась с древними юридическими казусами.

Пришел Корженовский, как всегда опоздав, и они вместе несколько минут наблюдали, как под ними проплывают континенты, моря и облака. Горизонт все еще был оранжево-серым от пыли и пепла в стратосфере; сквозь просветы в облаках было видно, что большая часть суши покрыта снегом.

— Ваша женщина собирается устроить нам тяжелые времена? — спросил Инженер.

— Без всякого сомнения, — сказал Ольми.

Корженовский улыбнулся.

— Я хочу кое в чем сознаться. В последнее время мои мысли заняты одной молодой женщиной. О, я знаю, что мы все должны сосредоточиться на восстановительных работах… но, кажется, вы понимаете, почему я думаю о ней.

Ольми кивнул.

— Вероятно, ей не удалось, — заметил Инженер.

— Попасть домой?

— Это очень маловероятно. Я занимался теорией Пути. Частично я продолжаю думать об этих проблемах и сейчас. Мы очень мало знаем о геометрических сосредоточениях. Когда Патриция излагала свои теории, они казались верными… И они были почти верны, но не настолько, чтобы вернуть ее домой.

— Так где же она сейчас?

— Этого я не могу сказать. — Корженовский потер лоб. — Однако эта настойчивость… это стремление продолжать работу над данной проблемой… Я не могу сказать, что у меня есть возражения. Сама теория впечатляет. Размышления об этом доставляют мне самое большое удовольствие, какое только я могу себе представить. И, возможно, когда-нибудь мы сможем попробовать снова.

— С Земли? — спросил Ольми.

— У нас все еще есть шестая камера, — напомнил Инженер. — Это должно быть проще, чем раньше. И мы могли бы сделать это лучше.

Ольми некоторое время молчал.

— Этом может стать неизбежным, — заключил он, — но давайте не будем говорить об этом Нексусу прямо сейчас.

— Конечно, — согласился Корженовский. — После всего, что произошло, мы… я очень терпелив.

Под напряженным острым взглядом Инженера, подобным взгляду готовой к прыжку кошки, у Ольми зашевелились волосы на затылке.

Он не испытывал столь древней реакции уже давно.

— Давайте сразимся с вашим адвокатом, — предложил Корженовский.

Они отвернулись от панорамы Земли и направились к лифту, ведшему в приемную Нексуса, где ждала Сули Рам Кикура.

3. Павел Мирский: личные записи

Если я не ошибаюсь и если не учитывать последствий нашего путешествия, сегодня мне исполняется тридцать два года.

Я привык к жизни в Центральном Городе и участвую вместе с гешелями во всех событяих. Каждую неделю я корректирую копии своей личности и каждый день знакомлюсь с десятками граждан, которые очень хотят пообщаться со мной. И работаю.

Я изучаю историю. Те, кто распределяет здесь работу, считают, что мое восприятие и мои способности делают меня уникальной линзой, через которую можно рассматривать и интерпретировать прошлое. Родженский помогает мне. Он адаптировался, чем я, и даже собирается в следующем воплощении взять себе сделанное на заказ неоморфное тело.

Я часто встречаюсь с Джозефом Римская, но он все еще мрачен и очень возбудим. Я думаю, что он тоскует по дому и, возможно, ему не стоило уходить отсюда. Он уже давно твердит о тальзит-терапии, но до сих пор не сделал этого. Берил Уоллес мы видим редко. Она включена в группу наблюдателей. Это уникальная и пользующаяся большим спросом работа, в которой, как мне кажется, Берил выполняет, в основном, роль талисмана, но я могу и ошибаться. Импланты способны творить чудеса.

Я никогда не был интеллектуалом. Философия меня утомляла, вопросы о смысле жизни и о сущности реальности казались бессмысленными. У меня не было способностей и достаточно богатого воображения. С появлением импланта все изменилось. Я сделал еще несколько шагов к тому, чтобы стать другим человеком.

Мы проделали значительный путь с тех пор, как достигли околосветовой скорости. Не думаю, что кто-либо ожидал того, что происходит сейчас. Путь очень сложен, и даже его создатели не могли предвидеть всех его возможностей.

Сейчас мы путешествуем вдоль Пути-призрака, локальная природа которого изменилась под воздействием нашего околосветового движения. У него нет диаметра или границ как таковых; объекты, обладающие массой, просто не могут существовать на расстоянии более двадцати тысяч километров от той линии, по которой мы двигаемся. (Поток, или сингулярность, исчез три месяца назад. Просто испарился, превратившись во вспышку новых частиц, некоторые из которых неизвестны даже гешелям).

Мы вышли за пределы супер-множества внешних вселенных, которое включало в себя все наши разнообразные мировые линии. Даже если бы мы сейчас остановились и открыли ворота «наружу», мы встретили бы миры без материи, может быть, даже без формы или порядка. Весьма сомнительно обнаружить здесь нечто знакомое.

Существует бесконечное множество альтернатив Пути, каждая из которых начинается на альтернативной мировой линии за пределами нашей. До сих пор исследователям Пути не было в точности известно, где расположены альтернативные Пути и можно ли их вообще рассматривать как реальные. Поскольку Путь пересекает большую группу альтернативных мировых линий — возможно, все, — может ли существовать больше одного Пути?

Путешествуя с околосветовой скоростью, мы ответили на эти вопросы. Однако появились новые, требующие ответа. Мы нарушили геометрию Пути более чем в четырех измерениях — мы также сжали пятое измерение, сдвинув альтернативные Пути вместе. Границы Пути стали прозрачными в широком диапазоне частот, и мы можем понять форму других Путей. Мы можем выбрать Путь, который хотим изучить, используя устройства, подобные клавикулам для открывания ворот. Именно наблюдением этих альтернативных Путей сейчас занимается Берил Уоллес.

Мы можем даже видеть существ, обитающих на других Путях (и в некоторых случаях пообщаться с ними).

Таким образом, существует бесконечное множество мировых линий, и, следовательно, бесконечное множество связей между ними. Наши исследователи разрабатывают схемы, которые позволили бы нам переходить в другие Пути, другие супер-множества мировых линий, но даже с имплантом я с трудом понимаю то, что они обсуждают.

Это все, что я знаю. Есть Пути, где существа из тысяч самых разнообразных вселенных ведут торговлю, обмениваясь в одних случаях лишь информацией, в других — различными типами пространства-времени. Можно ли представить себе потенциал, который должен существовать между двумя вселенными с различными свойствами? Можно ли этот потенциал назвать энергией?

Римская, оставаясь угрюмым, продолжает работу и даже внес существенный вклад в исследования. Он считает, что нашел определение информации. Это потенциал, существующий между всеми временными измерениями (в частности, самим временем и пятым измерением, разделяющим мировые линии) и пространственными измерениями. Там, где взаимодействуют пространство и время, имеется информация; и там, где информация может быть упорядочена и превращена в знания, а знания могут быть применены, есть разум.

Чтобы кто-нибудь, читая эти записки первобытного человека, не подумал, что мы проводим время, погрузившись в абстракции, стоит добавить, что я открываю богатство, доступное тем, кто желает изменить свои основные характеристики. Разнообразие эмоций, доступное перестроенному человеческому разуму, возможность думать о том, что было недоступно твоим предкам…

Эмоция — *-, которую можно описать лишь как нечто среднее между сексом и радостью познания — любовные игры с мыслями? Или amp; amp;, истинная противоположность страданию. Не «удовольствие», но «предупреждение» об исцелении, росте и изменении. Или (+), наиболее сложная эмоция, которую испытывают те, кто постоянно изменяет конфигурацию своего разума и пробует широкий спектр возможностей, присущих мышлению и существованию.

Я едва начал разбираться в разнообразии человеческой любви. Личности здесь не обязательно изолированы; я могу принадлежать к широкому спектру личностных совокупностей и, тем не менее, сохранять свою индивидуальность… Я ничего не теряю и приобретаю тысячи новых ощущений.

Какая польза от попыток измерить расстояние, которое мы прошли? Какая польза личности прежнего Павла Мирского от желания осознать его? Вскоре, как я твердо решил, я наберусь смелости и уйду в Память Города.

И несмотря на занятость я, тем не менее, страдаю. Я все еще оплакиваю утраченную часть меня самого, все еще ощущаю тоску по Земле, на которую не смогу вернуться, Земле, теперь вдвойне недостижимой. Но эта тоска глубоко похоронена там, куда с трудом проходят даже тальзит-сеансы… Возможно, в некоей зоне, которую запрещено изменять, известной как Таинство. Какая ирония, что таким образом я все еще чувствую себя русским, и пока будет существовать хотя бы часть меня, я буду русским!

Поскольку я обладаю тем же Таинством, что и прежний Павел Мирский, я ощущаю свою непрерывность. Я ощущаю…

Стремление к звездам — да, но не только.

Когда я был маленьким, в Киеве (так говорит некоторая часть моей памяти), я однажды спросил своего отчима, как долго будут жить люди, когда будет построен Рай для Трудящихся. Он был специалистом по компьютерам, с богатым воображением, и он сказал:

— Возможно, так долго, как только пожелают. Может быть, миллиард лет.

— А сколько это — миллиард лет? — спросил я его.

— Это очень долго. Эпоха, вечность, время, достаточное для того, чтобы вся жизнь возникла, и вся жизнь закончилась. Некоторые называют это эоном.

В геологии, как я узнал позже, один эон действительно означает миллиард лет. Но греки, которые создали это слово, не были столь конкретны. Они использовали его как обозначение для вечности, времени жизни вселенной, намного большего, чем миллиард лет. Это была также персонификация божественного временного цикла.

Я пережил Рай для Трудящихся. Я пережил конец моей Вселенной, и могу пережить несчетное множество других.

Дорогой мой отчим, похоже, что я смогу пережить самих богов…

Настоящий эон.

Столько еще предстоит узнать и столько изменить. Каждый день я глубоко вздыхаю, подсчитываю мои альтернативы и понимаю, как нам повезло. (Если бы я только мог убедить Римская! Несчастный человек.)

Я свободен.

4. Айгиптос, Год Александра 2323

Молодая царица Клеопатра XXI только что провела четыре долгих и утомительных часа, выслушивая запутанные показания пяти опальных конгрессменов законодательного совета Нома Оксиринхоса. Их жалобы, как решил ее самый доверенный советник, лишены оснований, так что она с суровой улыбкой прогнала их, предупредив, чтобы они не выносили свои жалобы за пределы Айгиптоса в какое-либо другое государство, иначе они будут изгнаны из Александрийской Ойкумены и отправятся на восток, или на запад в земли варваров, или, что еще хуже, в Латиум.

Три раза в неделю Клеопатра выслушивала подобные жалобы, выбранные из тысяч дел ее советниками, хорошо понимая, что это формальность и судьба их предрешена. Ее не очень устраивали эти ограничения, наложенные законодательным советом Ойкумены во времена ее отцов, но альтернативой было лишь изгнание, а опальной восемнадцатилетней царице почти некуда идти за пределами Ойкумены. Многое изменилось за последние пятьсот лет!

Клеопатра взглянула на очередного посетителя. Она слышала много рассказов о главной жрице и ученой Гипатейона на Родосе, о женщине, которая стала легендой не только из-за того, как она попала в Ойкумену, но и благодаря ее достижениям за последние полвека. Однако царица и жрица никогда раньше не встречались.

Ученая Патрикия прилетела с Родоса два дня назад, приземлившись в аэропорту Рахотис к западу от Александрии, и, ожидая аудиенции, поселилась в привилегированной резиденции в Музейоне. За эти два дня она совершила обязательную, в сущности, экскурсию к пирамидам Александра и Диадохоса, чтобы осмотреть (как это утомительно, подумала Клеопатра) обернутые в золото мумии основателей Александрийской Ойкумены, а затем к окружающим их пирамидам и могилам Наследников. Сообщалось, что ученая хорошо перенесла экскурсии и некоторые ее наблюдения записаны для передачи в восемьдесят пять номов Ойкумены.

Появились глашатаи, объявляя, что ученая прибыла на мыс Лохиас и вскоре будет в царской резиденции. Советники покинули зал, и Клеопатру окружили ее мухи, как она их называла — камергеры и фрейлины, — стирая пот с ее лба, пудря ее щеки и нос, укладывая ее одежды вокруг золотого трона. Поперек зала, наполовину в тени и наполовину на солнце, выстроилась фаланга царской охраны. Когда они разделятся на две линии и встанут по обеим сторонам портала, Клеопатра примет Позу и приветствует Патрикию.

Ряды выстроились, и глашатаи приступили к своим утомительным ритуалам.

Был четвертый день Сотиса по старому стилю, или 27 Архимеда — по новому.

Клеопатра терпеливо сидела на троне, сделанном из кедра, доставленного из причинявшей немалые хлопоты Иудеи, иногда называемой Новой Финикией, потягивая шипучую воду из Галлии из кубка, изготовленного в Метаскифии. Каждый день она старалась пользоваться товарами всех номов, государств и дружественных племен, зная, что для них это почетно и что их народы будут горды тем, что служат древнейшей из империй — Александрийской Ойкумене. Будет хорошо, если ученая увидит Клеопатру исполняющей свои обязанности, поскольку, честно говоря, у юной царицы почти не было других занятий; действительно важные решения теперь принимали законодательный совет и Совет Избранных, примерно так же, как в Афинах.

Большие бронзовые двери Теотокополоса широко распахнулись, и процессия вступила в зал. Клеопатра не обращала внимания на быстро увеличивавшуюся толпу придворных, камергеров и мелких политиков. Она сразу же перевела взгляд на входившую в зал ученую Патрикию, которую поддерживали под руки два ее взрослых сына.

Жрица была одета в платье черного шелка из империи Чин-Чин, простое и элегантное, со звездой над одной грудью и луной над другой. Волосы ее были длинными, все еще роскошно густыми и темными; лицо казалось молодым, несмотря на ее семьдесят четыре года; глаза — черные, большие и проницательные. Клеопатра с трудом заставила себя посмотреть в эти глаза; они казались опасными, слишком вызывающими.

— Добро пожаловать, — сказала она, преднамеренно избегая всех церемоний. — Садитесь. Мне сказали, что нам есть что обсудить.

— О да, есть, моя прекрасная царица, — ответила ученая, пошла от сыновей и приблизилась к трону, одной рукой поддерживая длинный подол платья. Она действительно была очень сообразительна; несомненно, она удерживала своих сыновей в храме для их собственного блага, а не для своего: в эти дни в Ойкумене не слишком легко найти работу.

Патрикия села на покрытое подушками кресло, стоявшее на один человеческий рост ниже трона царицы, и подняла лицо к Клеопатре; ее глаза восхищенно сияли.

— Мне также говорили, что вы принесли некоторые из своих чудесных инструментов, чтобы показать их мне и объяснить их назначение, — продолжала Клеопатра.

— Если мне будет позволено…

— Конечно.

Патрикия дала знак, и два студента Гипатейона принесли большой плоский деревянный ящик. Клеопатра узнала древесину: клен из Нового Кархедона за широкой Атлантикой. Интересно, как идет их революция, подумала она; слишком мало новостей просачивалось с блокированных прибрежных территорий.

Жрица велела поставить ящик на большой круглый стол из кованой бронзы с серебряной гравировкой.

— Вероятно, Ваше Императорское Величество знает мою историю?..

Клеопатра кивнула и улыбнулась.

— Я знаю, что вы свалились с неба, преследуемая разъяренной звездой, и что вы родились не на этой Гее.

— И что у меня с собой были?.. — подсказала Патрикия, совсем как один из наставников Клеопатры.

Царица не возражала; ей нравилось учиться. Большую часть своей жизни она провела в классах, изучая свойства и просторы мира, а также языки.

— У вас с собой были чудесные приборы, у которых нет точного соответствия в нашем мире. Да, да, эта история хорошо известна.

— Тогда я сейчас расскажу вам о том, что знаю только я, — сказала Патрикия. Она окинула взглядом зал и затем снова обратила свой необычный взгляд к юной царице. Клеопатра поняла и кивнула.

— Это будет приватная беседа. Мы сделаем перерыв и встретимся в моих покоях.

Зал быстро очистился, и Клеопатра, бесцеремонно сбросив тяжелые одежды, накинула на плечи легкую накидку из биссоса. В сопровождении лишь двух телохранителей и сыновей Патрикии они направились в покои царицы. Их ждали подносы с перепелами и хрустальные кубки с винами из Коса. Ученая разделила трапезу с царицей, что было очень редкой привилегией.

Когда они закончили, поели сыновья, и Клеопатра с Патрикией удобно устроились на подушках в углу. Камергеры задернули вокруг них занавеси.

Тогда и только тогда Патрикия открыла крышку деревянного ящика. Там, на толстом слое пурпурного фетра — фетр из Приддена и краска из Иудеи — покоились сделанный из серебра и стекла плоский предмет размером с ладонь еще один предмет, поменьше, и нечто в форме седла с выступающими ручками.

Эти вещи были почти столь же знамениты, как сокровищница генерала Птолемея Сотера — особенно среди ученых и философов. Лишь немногие когда-либо видели их, даже ее мать и отцы.

Клеопатра разглядывала все с нескрываемым любопытством.

— Расскажите мне о них, пожалуйста, — попросила она.

— С помощью этого, — Патрикия показала на небольшой плоский предмет, — я могу измерять свойства пространства и времени. Много лет назад, когда я нашла убежище в Гипатейоне после смерти моего мужа, тамошние техники сделали мне новые батареи, и теперь это устройство снова работает.

— Они заслуживают похвалы, — сказала Клеопатра. Патрикия улыбнулась и махнула рукой, словно речь шла о чем-то несущественном.

— Философия и технология в вашем мире в некоторых отношениях не столь развиты, как в моем, хотя и очень близки. Но у вас замечательные математики и прекрасные астрономы. Моя работа далеко продвинулась.

— Да?

— А этот прибор, — Патрикия достала из ящика предмет с ручками, — говорит мне, где другие пытаются открыть проходы в наш мир, на эту Гею. Он чувствует это и сообщает мне.

— У него есть какое-либо другое предназначение? — спросила Клеопатра, осознавая, что происходящее уже недоступно ее пониманию.

— Нет. Не сейчас и не здесь.

К своему удивлению, царица вдруг поняла, что на глазах у старой жрицы выступили слезы.

— Я никогда не отказывалась от своей мечты, — сказала Патрикия. — И никогда не теряла надежды. Но я старею, моя царица, и мои чувства уже не столь остры… — Она приподнялась с кресла и вновь с глубоким вздохом опустилась в него. — Тем не менее, сейчас я уверена. Я получила верный знак от этого устройства.

— Знак чего?

— Не знаю, каким образом или где, моя царица, но в наш мир открылся проход. Это устройство ощущает его присутствие, и я тоже. Где-то на Гее, моя царица. Прежде чем я умру, я хочу найти этот проход, и увидеть, нет ли хотя бы ничтожного шанса на то, что мне удастся осуществить свою мечту…

— Проход? Что вы имеете в виду?

— Проход туда, откуда я пришла. Возможно, они снова открыли его. Или кто-то создал совершенно новый путь к звездам.

Клеопатра внезапно ощутила беспокойство. Инстинкты ста двадцати поколений Македонской Династии жили в ее крови.

— Люди вашего мира — они мирные и доброжелательные? — спросила она.

Взгляд жрицы внезапно стал далеким и туманным.

— Не знаю. Вероятно, да. Но я прошу вас, царица, помочь мне отыскать этот проход, с помощью всех средств, какие есть в вашем распоряжении…

Клеопатра нахмурилась и наклонилась вперед, чтобы лучше видеть лицо жрицы. Потом она взяла иссохшую руку Патрикии в свои.

— Принесет ли этот проход пользу нашим землям?

— Почти наверняка, — сказала Патрикия. — Я сама — лишь небольшой пример тех чудес, которые могут лежать за подобным проходом.

Клеопатра, нахмурившись, некоторое время размышляла. Ойкумену осаждало множество проблем, некоторые из которых, как уверяли ее советники, были непреодолимы — проблемы древней цивилизации, шедшей к упадку. Она не очень верила в это, но сама мысль ее пугала. Даже в век самолетов и радио должны существовать другие вещи, другие чудеса, которые могут спасти их в их нынешнем положении.

— Это короткий путь к отдаленным территориям, где мы можем расширить нашу торговлю и где можем узнать много нового?

Патрикия улыбнулась.

— Вы очень понятливы, моя царица.

— Тогда мы будем искать. Я прикажу, чтобы дружественные нам государства и империи тоже участвовали в поисках.

— Он может быть скрытым, очень маленьким, — предупредила жрица. — Возможно, это лишь пробный проход, шириной всего в человеческую руку.

— Наши поиски будут тщательными, — заверила Клеопатра. — Под вашим руководством проход будет найден.

Патрикия искоса посмотрела на нее с почти высокомерным подозрением.

— Меня долго считали выжившей из ума старухой, несмотря на эти чудеса. — Она положила руку на ящик. — Вы верите мне?

— Да, клянусь моим титулом Царицы Александрийского Египта и Македонской Династии, — сказала Клеопатра.

Ей хотелось верить. Жизнь во дворце последние несколько лет была очень скучной, а царица действительно обладала способностями, главным образом — в вопросах, касавшихся политики и государственных дел.

— Спасибо, — вздохнула Патрикия. — Мой муж никогда мне по-настоящему не верил. Он был прекрасным человеком, рыбаком… Но он беспокоился и говорил, что я должна жить только этой жизнью, а не мечтой о других…

— Ненавижу ограничения, — страстно воскликнула Клеопатра. — Что вы будете делать, если мы найдем проход?

Глаза Патрикии расширились.

— Я отправлюсь домой, — сказала она. — Наконец, сколь бы несерьезно это ни было, я отправлюсь домой.

— Полагаю, не раньше, чем вы закончите свою работу для нас.

— Нет. Это для меня на первом месте.

— Хорошо. Пусть будет так.

Клеопатра позвала своих советников, строго предупредила, что императорский декрет не может быть предметом разногласий, и отдала команду начать поиски.

— Спасибо, Ваше Императорское Величество, — сказала жрица, когда они шли назад в зал.

Клеопатра смотрела, как Патрикия уходит через ворота Теотокополоса, возвращаясь в Гипатейон до того времени, когда начнется поиск. Потом царица закрыла глаза и попыталась представить себе…

Родина старой женщины. Откуда могла она явиться? Мир светящихся башен и могучих крепостей, где люди были больше степени богами или дьяволами, чем мужчинами или женщинами, которых она знала. Лишь такой мир мог произвести на свет эту маленькую чувственную ученую.

— Как странно, — пробормотала Клеопатра, садясь на трон. Тяжелые одежды вновь были наброшены на ее плечи. Она ощутила приступ внезапной дрожи. — Как удивительно…

Пока ты не знаешь, где ты находишься, ты не знаешь, кто ты.

Уэнделл Барри.

Бессмертие

Цикл «Путь» — 2

Возрожденная Земля, новозеландская независимая территория, 2046-й от р.x

На кладбище Новомерчисонской станции стояло не больше трех десятков обелисков. Участок ровной, заросшей травой земли был обнесен изгородью; по нему и вокруг, создавая естественную преграду, бежала речушка; воды ее ровно и еле слышно журчали леденящим сухим ветром, от которого подрагивали и шелестели травинки. Над равниной застыли исполины с ребрами из снега и космами из серых туч. Солнце, зависшее на востоке, в часе пути от кряжа Два Больших Пальца, светило ярко, да не грело. Но даже под студеным ветром Гарри Ланье обливался потом.

Он шагал, подпирая плечом гроб. Похоронная процессия направлялась через ворота в заборе из белых кольев к свежевырытой могиле у приметной, оплывшей от дождя груды черной земли.

Ему помогали шестеро друзей. Гробом служил простой сосновый ящик, правда, сработанный по точному чертежу, из гладко оструганных и плотно подогнанных досок. Тело Лоренса Хейнемана весило добрых девяносто килограммов.

В двух шагах позади брела Ленора Карролсон, вдова: голова запрокинута, потрясенный взгляд устремлен куда-то по-над краем гроба. Вместо привычного пепельного оттенка светлых волос — серебро.

Ларри выглядел намного моложе Леноры, в свои девяносто казавшейся призрачно-хрупкой. Тридцать четыре года назад, после инфаркта, он получил новое тело; на этот раз его погубила не старость и не болезнь, а камнепад в горах, снесший лагерь в двадцати километрах от станции.

Опустив покойника в землю, могильщики выдернули толстые черные веревки. Гроб накренился и заскрипел в грязи. Священник Новой Римской церкви прочел по-латыни заупокойную. Первую лопату пахнущего влагой грунта сбросил в яму Ланье. Прах ко праху.

Он помассировал плечо. Рядом стояла Карен, вот уже почти сорок лет его жена. Взгляд ее блуждал по лицам стоящих в отдалении соседей — хотелось поделиться с кем-нибудь тяжестью утраты. Ланье попытался взглянуть на скорбящих ее глазами и увидел кругом только нервозность и смиренную печаль. Он дотронулся до локтя жены, но она, похоже, не нуждалась в его поддержке. Как будто абсолютно ничто их уже не связывало. Карен любила Ленору Карролсон. А с Ланье она не разговаривала по душам вот уже два года.

А над головами, в далекой выси, посреди своих орбитальных владений, занимался будничными делами Пух Чертополоха, Гекзамон[15], так и не отправивший на Землю посланца августейших небесных тел. Впрочем, подобный жест был бы неуместен, если учитывать, как Ларри относился к Гекзамону.

До чего же все изменилось…

Разводы. Раздоры. Несчастья. Пережитки, для искоренения которых недостаточно сверхчеловеческих усилий. А ведь от Возрождения ожидали именно этого. Карен, например, по сей день надеется, упорно воплощая разные проекты. Хотя многие ее сподвижники уже расстались с иллюзиями.

Она по-прежнему верует. В Будущее. В священную миссию Гекзамона. Ланье же свою веру утратил двадцать лет назад.

И вот они опустили в сырую землю важную часть своего прошлого. Ни единого шанса на второе воскрешение. Хейнеман не рассчитывал погибнуть из-за трагической случайности и все же, выходит, предпочел именно такую смерть. Ланье его понимал. Когда-нибудь, решил он, земля примет и меня. Эта мысль казалась правильной, хоть и внушала страх. Он умрет. Третьей жизни ему не нужно. Он и Хейнеман, и Ленора приняли дар Гекзамона, но не насовсем. Бессмертие — не для человека.

Карен считала иначе. Она бы не умерла, даже побывав под камнями на месте Ларри, а помещенная в особый сосуд, дождалась бы воскрешения в новом теле, специально для нее выращенном на одной из орбитальных станций и доставленном на Землю. И стала бы такой же молодой, как сейчас, а то и моложе. С годами она не старела сверх желаемого, тело ее не подвергалось обычным возрастным переменам.

Это и отдалило ее от людей. И от мужа.

Подобно Карен, их дочь Андия носила имплант, и Ланье не возражал, отчего временами испытывал стыд. Но наблюдать, как она растет и взрослеет, было чудесно, и он многое понял, например, что гораздо легче встретил бы собственную кончину, чем смерть этого прелестного ребенка. Он не вмешивался в планы Карен, и Гекзамон снизошел до одного из своих преданных слуг, позволив ему вручить собственной дочери дар, которого сам слуга не принял по той причине, что такого обычая не было (и не могло быть) у коренных жителей Земли.

Затем вмешалась злая судьба и оставила в сердцах родителей незаживающий ожог. Двадцать лет назад самолет Андии упал в западной части Тихого океана. Ее так и не нашли. Шансы дочери на новую жизнь исчезли в неведомых глубинах, в донных отложениях, — крошечный камешек, недосягаемый для техники Гекзамона.

Большинство старотуземцев не получило имплантов: даже Земному Гекзамону не обеспечить всех землян этими устройствами; впрочем, в культурном отношении земное общество «еще не доросло» даже до относительного бессмертия.

Ланье был противником имплантов, а не лекарств Гекзамона. Лицемерие? Этого он не знал даже сейчас. Лекарства годились для многих старотуземцев, рассеянных по увечной планете, но, увы, не для всех. Гекзамон делал все возможное, чтобы решить эту проблему.

Ланье сознавал: для успешной деятельности ему нужны здоровье и сила, а сохранять их, забираясь в мертвые пустоши, живя среди смерти, чумы и радиации, невозможно без медицины Камня — так называли астероид.

Нетрудно было понять реакцию Карен: «Слабаки, бросая начатое дело, вы тем самым признаете свое поражение. Что это, если не безответственность?»

Возможно, она права. Но эти люди — как и она сама, как и Ланье, — почти всю жизнь отдали Возрождению и Вере. И имеют право на собственные убеждения, как ни безответственно это выглядит в ее глазах. Их общий долг перед орбитальным чертогом неизмерим. Но можно ли ожидать от должников любви и верности?..

Земной Гекзамон, орбита Земли, Ось Евклида

— Поговорим, — предложила Сули Рам Кикура, сняв с шеи ожерелье-пиктограф и положив его на стул позади Ольми. Он стоял возле окна, настоящего окна ее квартиры и глядел сквозь внутреннюю стену Оси Евклида на цилиндрическое пространство, некогда вмещавшее в себя сердцевину Пути[16]. Ныне перед взором Ольми планировали на тонких, как у летучих мышей, крыльях аэронавты, поодаль виднелись воздушные парки с аттракционами, по дорожкам из тусклых фиолетовых силовых полей прогуливались пары, а слева чернел небольшой сегмент космоса.

— Давай, — отозвался он, не оглянувшись.

— Ты месяцами не бываешь у Тапи.

Она говорила о сыне, созданном в городской памяти Евклида из смеси их Тайн. От укола совести Ольми заморгал. Сули Рам Кикура славилась умением бить не в бровь, а в глаз.

— У него все хорошо.

— Ему нужны мы. Оба. Дубль[17] отцу не замена. Мальчику через месяц-другой экзамены сдавать для оформления, и нужно…

Они были любовниками Бог знает сколько лет (семьдесят четыре года, своевольно напомнил имплант) и вместе пережили несколько очень ярких и бурных этапов удивительной истории Гекзамона. Связав судьбу с этой женщиной, Ольми больше не ухаживал всерьез ни за одной другой, отлично понимая: в какую бы даль его ни занесло, с кем бы ни закрутился у него мимолетный роман, он непременно вернется к Рам Кикуре.

Она была создана для него: гоморф[18], а в отношении политической ориентации не гешель и не ортодоксальная надеритка; адвокат с младых ногтей, одно время — старший телепред Нексуса и чемпионка по невезению. Ни с кем другим Ольми не стал бы обзаводиться ребенком.

— У меня много работы. Обыкновенной, научной.

— Какой работы? Ты мне ни разу не рассказывал.

— Хочу заглянуть в будущее.

— А что, яснее сказать нельзя? Вернулся на службу? Этот полет на Землю…

Он промолчал, и тогда она вжалась в спинку кресла и стиснула зубы.

— Ладно. Государственная тайна. Попахивает новым открытием.

— Никто его всерьез не замышляет. — В голосе Ольми чуть не прозвучало раздражение, вряд ли подобающее тому, у кого за плечами полтысячи лет. Ни один человек, кроме Рам Кикуры, не умел так легко пробивать его доспехи и вызывать такую реакцию.

— С тобою даже Корженовский не согласен.

— Со мной? Разве я себя когда-нибудь называл сторонником нового открытия?

— Абсурд! — Теперь и ее броня дала трещину. — Какие бы проблемы или дефицит ни заставляли нас бросить Землю…

— Ну, уж это совсем маловероятно, — мягко произнес он.

— … и заново открыть Путь… это перечеркнет все, чего мы добивались последние сорок лет.

В первые годы после Разлуки, на раннем этапе Возрождения, Рам Кикура выступала в роли адвоката Земли, не давая Гекзамону подвергнуть старотуземцев психической терапии по тальзитской и иным методикам. Она сыпала цитатами из нового Закона о Земле и апеллировала к судебным инстанциям Гекзамона, утверждая, что старотуземцы вправе отказываться от психиатрических обследований и санаций.

В конце концов она проиграла процесс, вынужденная уступить Специальному Закону о Возрождении.

Все это разрешилось тридцать восемь лет назад. На сегодняшний день ту или иную форму терапии испытали на себе примерно сорок процентов уцелевших жителей Земли. Оздоровительная кампания велась жестко, подчас администрация переступала рамки закона, однако успех был налицо: душевные недуги и расстройства зримо сходили на нет.

Рам Кикура предалась другим заботам и хлопотам. Они с Ольми остались любовниками, но с той поры постепенно охладевали друг к другу.

Невидимая нить, соединявшая их, натягивалась все туже. Но не рвалась. Разногласия — даже разногласия! — не могли ее перерезать. Рам Кикура не умела плакать или по-другому проявлять слабость, как это принято у старотуземцев; Ольми тоже разучился столетия назад. Но и без слез ее лицо бывало достаточно выразительным. Лицо типичной гражданки Гекзамона: эмоции подавлены и все же проглядывают, в первую очередь печаль и растерянность.

— А ты изменился за эти четыре года, — проговорила она. — Не возьмусь объяснить… но что бы ты ни делал, к чему бы ни готовился, это губит ту часть тебя, которую я люблю. — Не будешь ты ничего рассказывать. Даже мне.

Он кивнул — медленно, ощущая в душе только пустоту.

Они расходились. Все дальше. С каждой встречей все дальше.

— Где мой Ольми, — тихо спросила Рам Кикура, — что ты с ним сотворил?

— Господин Ольми! Мы искренне рады вашему возвращению. Как прошло путешествие? — Президент Кайз Фаррен Сайлиом стоял на широкой прозрачной платформе, а под ним благодаря кружению Оси Евклида в поле зрения входила широкая дуга Земли. Пятьсот квадратных метров сверхпрочного ионизированного стекла и два пласта силовых полей отделяли конференц-зал президента от воздушного пространства; казалось, он стоит на полоске пустоты.

Одеяния Фаррена Сайлиома — африканские белые бумажные рейтузы и безрукавка-стеганка из полотна чертополоховской выделки — символизировало его ответственность за два мира: Возрожденную Землю, чье восточное полушарие купалось в рассветных лучах у него под ногами, и ее орбитальные спутники: Ось Евклида, Ось Торо и звездолет-астероид Пух Чертополоха.

Ольми стоял на краю мнимой пустоты во внешней оболочке орбитального тела. Земля скрылась. Он послал Фаррену Сайлиому пикты официального приветствия, а затем сказал вслух:

— Путешествие прошло благополучно, господин президент.

С просьбой об аудиенции он обратился три дня назад и терпеливо прождал их в бездеятельности, разве что нанес малоприятный визит Сули Рам Кикуре. Он сознавал, из века в век все отчетливее, что приобрел с годами привычку старого солдата смотреть свысока на любое начальство и ни в коей мере перед ним не пресмыкаться.

— А как дела у вашего сына?

— Я давно его не видел, господин президент. Насколько я знаю, у него все хорошо.

— Новый выпуск, — вздохнул Фаррен Сайлиом. — Скоро приемные экзамены. Если все их сдадут с такой же легкостью, как, я уверен, сдаст ваш сын, понадобятся тела и рабочие места… Дополнительная нагрузка на ограниченные ресурсы.

— Да, господин президент.

В нескольких метрах сбоку от президента возникли два призрака — проекции частично скопированных личностей. Дубли обладали способностью какое-то время действовать независимо от оригиналов. В одном из нематериальных посланников Ольми узнал копию Тоберта Томсона Тикка, лидера неогешелей Оси Евклида, одного из тридцати евклидовских сенаторов в Нексусе. Ольми следил за началом карьеры Тикка, но лично с ним не встречался. Сенатор-дубль выглядел немного стройнее и мускулистее, чем оригинал, — наиболее радикальные политики Нексуса все чаще прибегали к этому незатейливому приему.

К использованию проецируемых дублей подходила поговорка «новое — хорошо забытое старое». Три десятка лет со дня Разлучения[19] — отрыва Пуха Чертополоха от Пути — Гекзамоном управляли ортодоксальные надериты, и подобные демонстрации технологических чудес происходили только в самых экстренных случаях. Сейчас дублей плодили все кому не лень, и, естественно, такой ярый неогешель, как Тикк, ничуть не стеснялся рассылать по всему Гекзамону свои мыслящие копии.

— Господин Ольми знаком с сенатором Тикком, но я не думаю, что он встречался с господином Рэсом Мишини, сенатором от территории Великой Австралии и Новой Зеландии.

— Господин Ольми, прошу извинить за вынужденную задержку, — сказал Рэс Мишини.

— Ничего страшного, — улыбнулся Ольми. Аудиенция была чистейшей воды формальностью, поскольку большая часть доклада Ольми уже содержалась в блоке памяти в виде подробнейших пиктов и графиков; и тем не менее он не ожидал, что Фаррен Сайлиом пригласит свидетелей. Мудрый руководитель знал, когда к проблемам высшего уровня следует привлекать советников. С Мишини Ольми действительно был едва знаком.

— Разрешите еще раз попррсить прощения за вмешательство в давно заслуженный вами отдых. Вы не один век сотрудничали с нашим кабинетом, и я счел за лучшее обратиться к человеку с вашим опытом и чувством перспективы. Видите ли, сейчас нам приходится иметь дело с тем, что нельзя назвать иначе, как величайшими историческими проблемами и тенденциями…

— Скорее, проблемами разных культур, — вмешался Тикк.

— Полагаю, эти благородные господа осведомлены о задаче, которую вы хотите мне поручить? — Ольми кивнул на «призраков». И сам же мысленно ответил: «Осведомлены, но не в тонкостях».

Президент выпустил утвердительный пикт.

Внизу проскользнула луна — крошечный серп из блестящей платины. Теперь они все стояли в центре платформы. Дубли слегка мерцали, выдавая свою нематериальность.

— Надеюсь, задача не показалась вам столь сложной, как те, что прославили вас.

— Дело не в ее сложности, господин президент. Боюсь, я слишком далеко отошел от жизни Гекзамона со всеми ее тонкостями… — («А на самом деле — от жизни человеческой расы», — подумал он.) —…наслаждаясь тишиной и покоем.

Президент улыбнулся. Ольми и сам вряд ли мог вообразить себя — старого боевого коня — мирно жующим сено в стойле.

— Я поручил господину Ольми отправиться на Возрожденную Землю и представить нам независимый анализ наших взаимоотношений со старотуземцами. В связи с недавними покушениями на жизнь официальных представителей Гекзамона и земных лидеров это выглядело необходимым. Мы, граждане Гекзамона, не привыкли к подобным крайностям. Возможно, это последние отголоски политического прошлого Земли. Либо проявление новой, скрытой от нас напряженности. Я прошу господина Ольми сделать обобщенные выводы о ходе Возрождения. По мнению некоторых граждан, оно завершено. Лично я испытываю некоторые сомнения. Сколько еще потребуется времени и усилий, чтобы действительно исцелить планету?

— Господин президент, ход Возрождения полностью соответствует графику. — Ольми намеренно изменил стиль речи и пиктографии. — Как известно сенатору от Австралии и Новой Зеландии, при нехватке ресурсов многочисленные машины Гекзамона практически бесполезны, тем паче, что широкомасштабную реконструкцию мы хотим осуществить за несколько десятилетий. Для исцеления земных ран требуется немало естественного времени. Мы не в силах значительно ускорить этот процесс. На мой взгляд, задача выполнена примерно наполовину, если мы подразумеваем полное возвращение к допогибельным экономическим условиям.

— Разве это не зависит от устремлений землян? — поинтересовался Рэс Мишини. — Если мы хотим поднять их благосостояние до уровня объектов или Пуха Чертополоха…

Фраза повисла в воздухе. Да и вряд ли требовалось договаривать до конца.

— На это может уйти век, а то и больше, — сказал Ольми. — Нет полной уверенности, что все старотуземцы мечтают о быстром прогрессе. Кое-кто, несомненно, будет открыто препятствовать.

— Насколько прочны сейчас наши связи с Землей? — спросил президент.

— В этой области, господин президент, можно сделать еще немало. До сих пор существуют зоны открытого политического сопротивления, например, Южная Африка и Малайзия.

Рэс Мишини иронически улыбнулся. Попытка южноафриканского вторжения в Австралию — один из величайших кризисов за сорок лет Возрождения — оставалась для Гекзамона незаживающей раной.

— Но это сопротивление сугубо политическое, а не военное, да и организовано оно слабовато. После неудач Вуртреккера Южная Африка успокоилась, а Малайзия не рискнула зайти дальше стихийных акций. Сейчас они вряд ли представляют собой угрозу.

— Подействовали наши маленькие «вразумляющие поветрия»?

Ольми был застигнут врасплох. Применение психобиологического оружия на Земле считалось абсолютно секретным, об этом знали очень немногие из самых надежных старотуземцев. Неужели Рэс Мишини — один из них? Неужели Фаррен Сайлиом настолько доверяет Тикку, чтобы упоминать при нем о таких вещах?

— Да, господин президент. Но у землян накопилось много обид. Мы отняли у них детство…

— Мы их вырвали из когтей Погибели! — раздраженно перебил президент.

Посланник Рэса Мишини изобразил тень улыбки.

— Господин президент, мы не позволили им возродиться по-своему, — сказал Ольми. — Земной Гекзамон, создавший и отправивший в полет Пух Чертополоха, сумел восстать из точно такого же праха без посторонней помощи. Кое-кому из старотуземцев кажется, что мы переусердствовали, навязывая им свои методы.

С помощью пиктов Фаррен Сайлиом выразил неохотное согласие. От Ольми не укрылось, что за последний десяток лет в администрации Гекзамона на орбитальных телах окрепла неприязнь к старотуземцам, а те — в большинстве своем грубые, необразованные, все еще не опомнившиеся от пережитого, слабо искушенные в тонкостях политики и методов управления, сложившихся за века странствий астероида в Пути, — все откровеннее отталкивали щедрую, но твердую руку своих могущественных потомков.

— А как насчет Джеральда Брукса в Англии?

— Я встречался с ним, господин президент. Он не опасен.

— Он меня беспокоит. В Европе у него немало последователей.

— Максимум две тысячи человек из десяти миллионов восстановленного населения. Он речист, но не влиятелен.

— А религиозные движения?

— Как всегда сильны.

— Гм. — Фаррен Сайлиом покачивал головой с таким видом, будто подбрасывал плохие новости в тлеющий костер своего раздражения. — А как вы охарактеризуете Новых Предпринимателей?

— Не опасны.

— Не опасны? — Президент выглядел чуть ли не разочарованным.

— Нет. Их благоговение перед Гекзамоном подлинное, какими бы ни были остальные верования. Кроме того, три недели назад их лидер скончалась на территории бывшей Невады.

— Естественная смерть, господин президент, — вставил Тикк. — Это существенный нюанс. Она отказалась от омоложения и записи в импланты…

— Отказалась, — кивнул Ольми, — так как ее последователям ничего подобного не предложили.

— Наши ресурсы не позволяют одарить бессмертием всех граждан Земного Гекзамона, — сказал Фаррен Сайлиом. — Если на то пошло, их общество к нему еще не готово… Еще что-нибудь существенное, господин Ольми?

Существенное имелось, но Ольми понимал, что его не стоит обсуждать в присутствии дублей.

— Нет, господин президент. Все подробности — в записи.

— Господа, — Фаррен Сайлиом протянул к собеседникам руки ладонями наружу, — о чем еще вы хотели бы спросить господина Ольми?

— У меня только один вопрос, — сказал дубль Тикка. — Как вы относитесь к открытию Пути?

Ольми улыбнулся.

— Едва ли это может иметь какое-либо значение, господин Тикк.

— Моего оригинала весьма интересует мнение людей, хорошо помнящих Путь. — Тикк родился после Разлучения; на Оси Евклида он был одним из самых молодых неогешелей.

— Господин Ольми вправе держать свое мнение при себе, — напомнил Фаррен Сайлиом.

Дубль извинился без особого смущения.

— Благодарю, господин президент, — сказал Мишини. — С нетерпением жду возможности изучить ваш полный доклад, господин Ольми.

Призраки растворились в воздухе, оставив людей над темной бездонной пустотой, из которой уже выбрались и Земля, и Луна.

— Последний вопрос, господин Ольми, и на этом мы закончим разговор. Если неогешели добьются… если им удастся склонить Гекзамон к открытию Пути, появятся ли у нас ресурсы, чтобы поддерживать Землю на нынешнем экономическом уровне?

— Нет, господин президент. Успешное открытие Пути надолго заморозит реабилитационные проекты, по крайней мере, самые крупные.

— Мы уже ощущаем нехватку ресурсов, не правда ли? Хоть и боимся это признать. Кроме того, среди землян есть люди — Мишини, например, — которые верят, что открытие принесет выгоду всем. — Президент покачал головой, а затем изобразил пикт сокрушенности и символ крайней глупости — человека, оттачивающего чересчур длинный меч.

— Я глубоко убежден, что мы должны приспособиться к нынешним обстоятельствам и жить спокойно, — сказал Фаррен Сайлиом. — Но, увы, моя власть небезгранична. Очень многие из наших граждан испытывают острую тоску по родине. Представляете себе? Даже я. А ведь я — один из тех смутьянов, что поддерживали Розен Гарднер и добивались возвращения на Землю. Тогда нам казалось, что Земля — наш истинный дом, хотя никто из выживших в Пути не бывал на ней ни разу. Подумать только, до чего же сложное у нас общество, но как при этом иррациональны и бесформенны его глубинные эмоции и мотивации! Может быть, все дело в плохом качестве тальзита[20]?

Ответом ему была уклончивая улыбка. Президентские плечи поникли. Он с видимым усилием вновь сделал их квадратными.

— Да, нам не мешает отвыкнуть от этих роскошеств. Раньше люди не пользовались тальзитом. — Он двинулся к краю платформы так осторожно, будто хотел обойти по нему пропасть, в которой снова появилась Земля. — Скажите, на планете заметна деятельность неогешелей? Я не имею в виду старотуземцев вроде Мишини.

— Нет, господин президент. Похоже, они твердо настроились не замечать Землю.

— Вот уж чего не ожидал от наших визионеров… Они еще пожалеют, что проглядели этот источник политических выгод. Неужели они возомнили, что такое дело, как открытие Пути, можно провернуть без согласия землян? Между прочим, что творится на Пухе Чертополоха?

— Борьба пока ведется в открытую. Я не заметил признаков подрывной деятельности.

— М-да, как сложно в моем положении поддерживать равновесие, сколько фракций приходится сталкивать лбами… Я знаю: мне не век сидеть в президентском кресле. Я не мастак скрывать свои убеждения, и вообще, в наше время такие убеждения скрыть непросто. С идеей открытия Пути я борюсь вот уже три года. Она не умрет, но и до добра не доведет, уж поверьте. К дому возврата нет. Особенно когда не знаешь, где твой дом. Тяжелые времена… Дефицит, усталость общества. Знаю, когда-нибудь мы откроем Путь. Но не сейчас! Прежде доделаем начатое на Земле. — Фаррен Сайлиом чуть ли не с мольбой посмотрел на Ольми. — Боюсь, любопытства у меня не меньше, чем у сенатора Тикка. Что вы думаете насчет Пути?

Ольми едва заметно покачал головой.

— Я настроился прожить без него, господин президент.

— Но ведь рано или поздно вы не сможете обновлять части тела… Или дефицит уже ощущается?

— Уже, — подтвердил Ольми.

— И что же, добровольно уйдете в городскую память?

— Или умру, — улыбнулся Ольми. — Но до этого еще не один год.

— Вы очень много лет прослужили Гекзамону, господин Ольми, и всегда оставались загадкой. К такому выводу я пришел, изучив ваш послужной список. Что ж, отставка так отставка, не буду отговаривать… Но скажите в двух словах: что может произойти, если мы откроем Путь? Ведь вы занимаетесь этой проблемой, не правда ли?

Секунду-другую Ольми молчал. Судя по всему, президент знал больше о его новом поприще, чем хотелось бы.

— Господин президент, нельзя исключить, что Путь снова оккупировали ярты[21].

— Вы совершенно правы. Наши горячие неогешели склонны недооценивать эту возможность. В отличие от меня. — Фаррен Сайлиом устремил на Ольми пристальный взгляд, затем обернулся и легонько постучал кулаком по перилам. — Официально я освобождаю вас от служебных обязанностей. Неофициально — рекомендую продолжать ваши исследования.

Ольми выразил пиктом согласие.

— Благодарю за работу на Земле. Если у вас появятся новые соображения, поставьте меня в известность любым способом. Мы высоко ценим ваше мнение, хотя вы, похоже, считаете иначе.

Ольми покинул платформу, когда в поле зрения опять появилась Земля — вечное бремя на душе, дом, от которого он отвык и который отвык от него: символ боли и торжества, крушения и новых надежд.

Гея, остров Родос, Великая Александрейская Ойкумена,

Год Александроса 2331 — 2342-й

До семи лет Рита Береника Васкайза росла, как дичок, на побережье близ древнего порта Линдоса. Солнце и море были девочке няньками, а отец с матерью научили ее лишь тому, что ей самой хотелось узнать, то есть довольно многому.

Среди истертой позолоты зубчатых стен, колонн и ступеней заброшенного акрополя бронзовокожая глазастая босоножка была как юркая рыбешка в воде.

В седьмой день рождения Риты мать Береника перевезла ее с Линдоса на Родос. Главный город родного острова запомнился девочке разве что внушительным бронзовым колоссом, отлитым и установленным заново четыреста лет назад и за эти годы лишившимся одной руки целиком, а другой — по локоть.

Мать Риты — стройная женщина с рыжевато-каштановыми кудрями и большими, как у дочери, глазами — провела ее по городу к белому строению из кирпича, камня и алебастра, дому академейского дидаскалоса первого уровня, специалиста по обучению детей. Одна-одинешенька стояла Рита перед дидаскалосом в залитом теплым солнцем экзаменационном зале, стояла босая, одетая в простую белую рубашку и отвечала на нехитрые вопросы. Если учитывать, что ее бабушка основала Академейю Гипатейю, экзамен был формальностью, однако формальностью важной.

В ту поездку они не навестили софе[22] — она хворала. Поговаривали, что она при смерти, но через два месяца все обошлось. Маленькая Рита не приняла этого близко к сердцу, она почти ничего не знала о бабушке, да и видела ее всего один раз, в младенческие пять лет.

В девятое лето бабушка позвала ее на Родос — погостить перед началом занятий. Анахоретку-софе многие почитали как богиню, чему немало способствовали ее таинственное появление в Ойкумене и богатая легендарными событиями жизнь. Рита не знала, как относиться к ней, — слова отца и матери кое в чем удивительно расходились с мнением линдосцев.

Низкий каменный дом в позднеперсидском стиле — четыре комнаты и студия, лепные украшения из гипса — стоял на скалистом мысу недалеко от Великой гавани, венчая собой невысокий обрыв, С тропинки, что пересекала огород, Рита смогла заглянуть за кирпичную стену древней крепости Камибсес, стоявшей у края мола но ту сторону гавани, как гигантская каменная чаша. В сотне локтей за крепостью застыл на страже безрукий исполин колосс, и массивный постамент из кирпича и камня, окруженный водой, прибавлял ему величия и достоинства.

— Она ведьма? — тихо спросила Рита отца у парадного входа.

— Тсс! — ее мать Береника поспешила прижать к губам Риты палец.

— Она не ведьма, — улыбнулся Рамон. — Она моя мать.

Вот бы дверь отворил слуга, подумала Рита. Но софе не держала слуг. Улыбаясь, Патрикия Васкайза сама вышла на крыльцо — смуглокожая, беловолосая, сухая, как жердь, с умнющими глазами в глубоких впадинах, иссеченных сонмом морщин. Даже среди лета над холмом носился прохладный ветер, и Патрикия ходила в черном платье до пят.

Береника не двигалась, склонив голову и прижав руки к бокам. Маминого благоговения Рита не понимала: конечно, софе старая и костлявая, но не страшная. Пока, во всяком случае. Девочка взглянула на Рамона, и тот кивнул с ободряющей улыбкой.

— Будем завтракать. — Голос Патрикии звучал хрипловато и густо, почти по-мужски.

Она медленно направилась в кухню, точно отмеряя каждый шаг; подошвы сандалий шаркали по неровному камню пола. Руки дотронулись до стула, будто приветствуя старого друга, затем постучали по ободу древнего железного таза и наконец погладили край побелевшего от времени стола, уставленного блюдами с фруктами и сыром.

— Когда сын с невесткой уедут… Они, конечно, люди хорошие, но при них нам с тобой по душам не поговорить.

Встретив ее пронизывающий взгляд, Рита не удержалась и кивнула с заговорщицким видом.

Следующие несколько недель они прожили вместе. Патрикия рассказывала внучке сказки, большинство из них та слышала еще раньше от отца. Земля, которую описывала Патрикия, мало походила на Гею, что взрастила Риту; на бабушкиной родине история сложилась иначе.

В теплый туманный день, когда ветер предавался покою и море словно подернулось дремотной поволокой, бабушка вновь пустилась в воспоминания, неторопливо шагая по апельсиновой роще с корзиной фруктов на сгибе руки.

— В Калифорнии везде были апельсиновые сады, и апельсины там зрели крупные и красивые, куда больше этих. — Тонкие и сильные старушечьи пальцы подняли крутобокий румяный плод.

— Бабушка, а Калифорния тут или там? — спросила Рита.

— Там, на Земле, — ответила Патрикия. — Тут такого названия не существует. — Она помолчала, задумчиво глядя в небо. — Не знаю, что сейчас делается на том месте, которое соответствует Калифорнии… Должно быть, это часть Западной пустыни Неокархедона.

— И там полным-полно краснокожих с луками и стрелами, — предположила Рита.

— Возможно, возможно.

После ужина на двоих, сервированного в кухне, в блаженной прохладе летнего вечера Рита увлеченно слушала софе за чашкой тепловатого чая, а на плетеном столе между ними, дополняя уют сумрака, мерцала и сладко чадила старая масляная лампа.

— Время от времени твоя прабабка, моя мать, навещает меня…

— Она в другом мире, да, бабушка?

Патрикия кивнула с улыбкой; в золотисто-оранжевом сиянии прорезалась на миг густая паутина морщин.

— Ее это не останавливает. Она приходит во сне и говорит, что ты очень славная девочка, чудесный ребенок, и она гордится, что ты носишь ее имя. — Патрикия наклонилась вперед. — И прадедушка тобою гордится, милочка, но не дает посадить тебя за парту. Пока не наступит твой день, у тебя будет вволю времени, чтобы играть, мечтать и расти.

— Какой день, бабушка?

Патрикия загадочно улыбнулась и кивнула на горизонт. Висящая над морем Афродита слепила и подрагивала, как дырка в темном шелке абажура.

Спустя два года в дом Патрикии возвратился уже не дикий волчонок, вежливый лишь в присутствии невообразимо древней старухи, а прилежный и ухоженный подросток, обещающий в недалеком будущем стать взрослой женщиной. Патрикия же не переменилась — точно сушеная фига или айгипетская мумия, обреченная на вечность.

На этот раз они говорили не только об истории. О прошлом Геи Рита знала довольно многое, хоть и не совсем то, что преподносила официальная историческая наука Ойкумены. На Академейю Гипатейю всегда благотворно влияла дистанция между Родосом и Александрейей. Несколько десятков лет назад Ее Императорское Величество Клеопатра Двадцать Первая дала софе куда большую свободу действий в отношении учебных планов, чем того хотелось придворным советникам.

К одиннадцати годам Рита мало-мальски разбиралась в политике, но гораздо охотнее предавалась изучению наук.

Долгими закатами, наблюдая с крыльца гибель дня на серо-алом окоеме, Патрикия и Рита беседовали о Земле и о том, как она чуть было не покончила с собой. Старуха рассказывала о Камне, прилетевшем со звезд, полом, точно тыква. Камне, созданном детьми Земли в эпоху, которая здесь еще не наступила. Рита дивилась сложнейшей геометрии, что позволила забросить столь громадный предмет в очень похожую Вселенную, да еще и против времени. Когда Патрикия описывала Путь — туннель, проложенный детьми Земли и начинающийся с Камня, — Рите казалось, будто в ее голове роятся светляки…

Спала она тревожно и видела в снах это искусственное сооружение в форме бесконечной и извилистой водопроводной трубы с дырками, пропускающими влагу в неисчислимые миры…

В саду, выпалывая сорняки, убивая насекомых, окружая нежные молодые цветы чесночными баррикадами, Патрикия поведала Рите историю своего переселения на Гею. Шестьдесят лет назад ей, совсем молоденькой, посчастливилось открыть в Пути Врата, способные перенести ее на Землю, избежавшую атомной войны. На Землю, где родители Патрикии могли жить в добром здравии.

Но она ошиблась в расчетах и попала на Гею.

— Сначала я стала «изобретательницей», — рассказывала она. — Мастерила вещи, которые хорошо знала на Земле. Это продлилось всего пять-шесть лет, а потом я согласилась работать на университет в Мусейоне, и мне понемногу стали верить. Кое-кто решил, будто я не человек, а ведьма. — Она отрицательно покачала головой и твердо произнесла: — Я не ведьма, милочка. Мне суждено умереть, и, быть может, очень скоро…

— Вам здесь нравится? — поинтересовалась Рита, поправляя на голове широкополую соломенную шляпу. Патрикия растянула в улыбке сухие губы и покачала головой, не подтверждая и не отрицая.

— Это мой мир, и вместе с тем чужой. Я бы, наверное, вернулась, появись такая возможность.

— А она может появиться?

Глядя в ясное небо, Патрикия кивнула.

— Может. Хотя… едва ли. Когда-то на Гее открылись еще одни Врата, и с благословения императрицы я искала их несколько лет. Но они, как болотный призрак, то исчезают, то появляются где-нибудь, то снова пропадают. Их уже девятнадцать лет никто не видал.

— А если б вы их нашли, смогли бы попасть на Землю?

— Нет, — ответила софе. — Они бы меня пропустили в Путь. Впрочем, оттуда можно и на Землю попасть, наверное. Домой.

Она лежала на кушетке в комнате с голыми стенами из белого известняка, и волны, рожденные где-то вдалеке и мерно разбивавшиеся всего в нескольких сотнях локтей внизу — тяжелые удары посейдонова кулака о камни, — в ее грезах оборачивались неторопливым топотом копыт исполинского коня. Стылый лунный свет заливал ближайший угол комнаты. Вдруг Рита заметила черный силуэт. Девочка пошевелилась.

Тень приблизилась. Патрикия.

Веки Риты смежились и снова раздвинулись. Конечно, девочка не боялась софе, но почему она в такой поздний час пришла в ее комнату? Сухая, жилистая кисть Патрикии схватила руку внучки, вложила в ладонь что-то металлически-твердое, гладкое. Незнакомое, но приятное на ощупь.

Рита неразборчиво пробормотала несколько слов.

— Он узнает тебя, признает, — зашептала Патрикия. — Одно прикосновение, и он твой на годы, отныне и до конца. Дитя мое, внемли его посланиям. Он откроет все: и где, и когда. А я уже слишком стара. Найди за меня дорогу домой.

Тень выплыла из комнаты, лунный свет померк. Комната погрузилась во мрак. Рита закрыла глаза, и вскоре наступил рассвет.

В то утро Патрикия начала учить Риту двум языкам, на которых на Гее не говорили: английскому и испанскому.

Софе умерла в окружении троих сыновей, в той самой комнате, где за пять лет до этого ее внучке снился конь. А Рита — теперь уже молодая женщина, перешедшая на третий курс Гипатейона, — терялась, пытаясь разобраться в своих чувствах. Иногда она подолгу разглядывала себя в зеркале: среднего роста, стройная, с мальчишески-грубоватым, хоть и не лишенным привлекательности лицом; каштановые волосы с рыжеватым отливом; лукавые изгибы бровей над зелеными глазами… Отцовские глаза на лице матери. Что в ней от Патрикии? Чем ее наделила софе?

Рита изучала физику и математику. Именно это унаследовала она от софе. Ее таланты.

Миновал год, зазеленели по весне фруктовые сады и виноградники, расцвели оливковые рощи. Отец привел Риту в тайную пещеру в дюжине стадий к северо-западу от Линдоса. На расспросы он не поддавался. К этой поре она стала взрослой, во всяком случае, считала себя взрослой. Она уже познала мужчину и не любила, когда ей приказывают, а тем паче водят по местам, где она не бывала и куда не стремилась, и при этом напускают на себя загадочный вид. Но отец настаивал, а ссориться с ним не хотелось.

Вход в пещеру преграждала узкая и толстая стальная дверь, покрытая древней ржавчиной, но с хорошо смазанными петлями. В вышине маневрировало звено ойкуменских реактивных чайколетов, чей аэродром, видимо, лежал в пустыне Киликии или Иоудайи. В мягкой синеве неба вытягивались пять белых царапин.

С помощью увесистого ключа и девяти поворотов диска комбинационного замка, скрытого в глубине неприметной ниши, отец Риты отпер дверь и пошел вперед сквозь прохладную тьму, мимо бочек с вином и оливковым маслом, мимо сушеных продуктов, герметично упакованных в стальные банки, через вторую дверь в узкий и короткий туннель. Сгустившийся до предела мрак заставил Рамона нажать черную кнопку выключателя.

Они стояли в широком зале с низким сводом, дыша сладковатым запахом сухого камня. В желтом сиянии одинокой электрической лампочки отец проследовал за своей высоченной тенью к прочному деревянному бюро и выдвинул длинный ящик. Меж холодных и твердых стен тяжко прозвучал стон дерева. В ящике лежало несколько изящных футляров, причем один величиной с дорожный сундучок. Рамон вынул его первым, перенес к дочери, опустил у ее ног и щелкнул замком.

Внутри на бархатной подложке, явно предназначенной для вещи раза в три крупнее этой, не превосходившей по величине две соединенные ладони Риты, лежало нечто похожее на рукояти бабушкиного велосипеда, но намного толще. Между ними гнездилось изогнутое седло.

— Теперь он твой, и тебе за него отвечать. — Отец поднял руки с таким видом, словно больше не желал прикасаться к футляру. — Она сберегла Вещи для тебя. Считала, больше некому доверить ее дело. Ее миссию. Из сыновей никто для этого не годится. Мы, по ее мнению, сносные администраторы, но плохие искатели приключений. Я с нею не спорил… Мне страшновато. — Он поднялся на ноги и попятился; его тень сползла с футляра. Вещь, напоминающая скульптуру, сияла белизной, лоснилась перламутром.

— Что это? — спросила Рита.

— Один из артефактов, — ответил Рамон. — Она называла его Ключом.

Из своего чудесного странствия по Пути софе принесла в этот мир три артефакта. Вещи — так называли их в Александрейе. Рите не довелось услышать вразумительного объяснения их колдовскому действию, Патрикия сказала ей то же, что и всем, не вдаваясь в детали.

Отец перенес остальные футляры, поставил их на сухой пол пещеры. Открыл.

— Вот это Тевкос[23]. — Он показал плитку из стекла и металла, величиной не больше ритиной руки, затем почтительно коснулся четырех блестящих кубиков, лежащих рядом с плиткой. — Личная библиотека бабушки «Грифельная доска». В этих кубиках — сотни книг. Одни вошли в священную доктрину Гипатейона, другие рассказывают о Земле, в основном, на языках, которых здесь в помине нет. Как я догадываюсь, некоторым языкам бабушка тебя научила. — В его голосе не звучало обиды, только уступчивость. Даже облегчение. Уж лучше это бремя ляжет на плечи его дочери. Он раскрыл третью шкатулку. — Вот эта защищала в Пути ее жизнь. Давала воздух. Словом, аппарат жизнеобеспечения. Теперь все — твое.

Склонясь над самым большим футляром, она протянула руку к седлообразному артефакту. Еще до того как палец скользнул по поверхности, она поняла: это Ключ, открывающий Врата изнутри Пути. Теплый, мирный, он казался знакомым. Да. Она знала его, а он — ее.

Рита сомкнула веки и увидела Гею — весь мир, изумительно детально изображенный на глобусе. Планета вращалась перед ней, распухала, затягивала ее под степи Нордической Руси, Монголии и Чин Ч'инга — стран, не подвластных Александрейской Ойкумене. Там, среди ковыльного простора, над хилым грязным ручейком ало сверкал трехмерный крест — знак Врат.

Побледнев, она посмотрела на Ключ. Тот увеличился примерно втрое и теперь целиком закрывал собой бархатную подложку.

— Что происходит? — спросил отец. Она хмуро покачала головой.

— Мне это ни к чему.

Рита побежала к выходу из пещеры, на солнечный свет. Отец бросился вдогонку. Сгибаясь чуть ли не раболепно, он крикнул:

— Дочь моя, они твои! Больше никто не сумеет ими воспользоваться!

Рита, размазывая слезы по щекам, спряталась в щели меж двух выветрелых валунов. Ее вдруг наполнила ненависть к софе.

— Как ты могла? — спросила она. — Не иначе, спятила. — Она подтянула колени к подбородку, уперла подошвы сандалий в грубый сухой камень. — Карга полоумная!

Когда закат смягчил линии крон высоких деревьев, видимых с обрыва, Рита вышла из-за камней и медленно двинулась по склону к пещере, где возле двери сидел отец и обеими руками придерживал на коленях длинную зеленую ветку. Ей даже в голову не пришло, что он может ударить: Рамон никогда не наказывал дочь физически, и сейчас палка только занимала его руки.

Отец встал, отбросил палку и, глядя в землю, вытер ладони о брюки. Рита приблизилась к нему и обняла. Затем они вернулись в пещеру, разложили артефакты по футлярам и, сгибаясь под тяжестью, отнесли к обрыву, в дом из белого известняка, где родилась Рита.

Земля

Ланье присел на край кровати и сунул ноги в горные ботинки. Наклоняясь к шнуркам, он позволил себе мимолетную гримасу. Было девять утра; над горами только что пронесся шквал, отхлестав дом струями дождя и порывами сладковатого морского ветра. По-прежнему в спальне стояла прохлада; выдыхаемая Ланье влага сгущалась в белые струйки. Он встал, потопал по истертому ковру, плотнее усаживая обувь, затем проверил, хорошо ли голенища облегают лодыжки. И вновь поморщился, но уже от иной боли, от воспоминания, которое он не мог стереть в памяти.

Застегивая куртку возле широкого окна гостиной, он глядел на высокие скалистые холмы за несколькими рядами изгороди и зарослями вымахавших папоротников. Свои маршруты он помнил превосходно, хоть и не бродил по ним уже несколько лет. Но сегодня его подмывало тряхнуть стариной.

С похорон Хейнемана минуло три месяца. Карен, даже не попрощавшись, уехала по делам в Крайстчерч на новом гекзамоновском вездеходе. Самое время развеять тоску.

— Пошлину, пошлину, заплати-ка пошлину, — тихонько пропел Ланье, чуточку хрипя от холода. И закашлялся — возраст, конечно, а не болезнь. До чего же мало, все-таки, он сумел сделать за десятилетия службы… Земля, насколько он мог судить, и через сорок лет так и осталась зияющей раной. Да, она на пути Возрождения. Но по сей день все вокруг навевает мысли о смерти и людской глупости.

Но отчего сейчас прошлое громче, чем когда бы то ни было, стучится в сознание? Чтобы отвлечь Ланье от расширяющейся пропасти между ним и Карен? Со дня похорон она прямо-таки каменная статуя…

…Двадцать девять лет тому назад. Безымянный городок в дебрях юго-восточной Канады. Мерзлая снежная западня для трехсот мужчин, женщин и детей. Приземистые бревенчатые избы. К пришельцам с небес вышли мужчины. Таких ходячих скелетов еще не доводилось видеть даже Ланье.

Конечно, он и его спутники — мужчина и женщина, оперативники с Гекзамона — были сытыми и здоровыми. Они отважно пересекли снежное поле между кораблем и ближайшей хижиной и обратились к мужчинам на французском и английском языках.

— Где ваши женщины и дети? — спросила оперативница.

На нее смотрели чарующие голодные очи. Потусторонне прекрасные лица, жидкие пряди рано побелевших волос… Пошатываясь, один человек вышел вперед и изо всех сил прижал к себе Ланье. Объятия больного ребенка… Чуть не плача, Ланье поддерживал незнакомца, чьи глаза светились едва ли не обожанием, а может быть, просто несказанным облегчением и радостью.

Хлопнул ружейный выстрел, и оперативница покатилась по снегу. Ее грудь превратилась в кровавый родник.

— Нет! — закричали горожане. — Нет!

Но грянули новые выстрелы. Пули содрали кору с деревьев, взметнули снег, простонали, отлетая от корпуса корабля. Человек средних лет с густой черной бородой казался не столь изможденным, как его товарищи по несчастью, а винтовка в его руках выглядела еще благополучнее, чем он. Холеная. Властная.

Он стоял на единственной городской улице и истерически вопил:

— Одиннадцать лет! Одиннадцать! Боги! Где вас носило эти проклятые одиннадцать лет?!

Оперативник, чье имя Ланье напрочь запамятовал, поверг крикуна наземь жаркой вспышкой шаровой молнии из единственного оружия небесных гостей. А Ланье уже осматривал раненую. Ей угрожала смерть, если не извлечь из затылка имплант — капсулу с записанным сознанием. Он опустился на колени и нащупал пульс, позволяя ее векам с трепетом закрыться, отпуская ее в преддверие небытия. Не глядя по сторонам, он достал складной скальпель, разрезал женщине кожу на шее под самым черепом, нащупал черную капсулу, извлек из гнезда и опустил в маленький пластиковый мешочек. Все, как учили.

Пока он этим занимался, горожане медленно и методично затоптали стрелявшего, превратили в кровавое месиво. Оперативник пытался их оттащить, но он был один, а их, хоть и слабых, десятки.

Пока длилась казнь, человек, который обнимал Ланье, хранил молчание: вспышка звериной ярости перепугала его до умопомрачения. Придя в себя, он упал на колени, чуть прикрытые рваными штанинами, и взмолился Ланье, чтобы тот не разрушал поселок.

Из бревенчатых халуп появились женщины и дети, похожие на оживших мертвецов. Обитатели импровизированного городка пережили одиннадцать зим (из них самые страшные — первые две), но эта бы непременно их доконала…

— Заплати-ка пошлину у моста, — пробормотал Ланье. Моя жена молода и жизнелюбива. Я — старик. Каждый из нас сделал выбор. И платит пошлину.

В прихожей он секунду простоял неподвижно, смежив веки, изгоняя туман из головы.

«Я честно делал свое дело. Видит бог, я тридцать лет отдал Возрождению. Карен поступила точно так же. Но она не похожа на истертый ковер».

Он взял альпеншток и отворил дверь. По-прежнему над крышей скользили серые облака. Если б он мог подцепить пневмонию — «стариковскую подружку» — он бы, наверное, сделал это осознанно. Но среди благ, полученных от Гекзамона всеми старотуземцами, был иммунитет почти ко всем болезням. На это у «ангелов» хватило сил.

Через два часа Ланье пожалел о данном самому себе обете до привала одолеть ближайшую вершину гряды. Уже на втором изгибе горной тропы, сложившись пополам, стиснув пальцами дрожащие колени, роняя со лба капли пота, он втягивал и с шумом выдыхал когтистый воздух.

Наконец он разрешил себе опуститься на камень. Ныли лодыжки, мускулы на икрах угрожали стянуться в узлы.

Ветер выкрикнул его имя. Он вздрогнул и завертел головой. Убедив себя, что послышалось, он достал из ранца бутерброд с овечьим сыром, снял обертку и вонзил в него зубы.

И снова ветер прокричал его имя, на этот раз отчетливей и ближе. Ланье встал и хмуро посмотрел вверх по тропе, уверенный, что зов донесся оттуда. Затем торопливо завернул бутерброд, прошел горизонтальный отрезок тропки и поднялся ярдов на сто; подошвы его ботинок хрустели по гравию и скользили на сочной траве, еще сырой от росы.

Никого не видать. Он остановился перевести дух, насытить кровь свежайшим воздухом, очистить мозг от паутины лени, наросшей за месяцы сидения в доме. Устав, он сел на валун у тропы.

Внезапно в нескольких сотнях метров выше на тропе появился мужчина в черном и сером, с альпенштоком в руке. Он спускался к Ланье. Не его ли голос донесло ветром? Ланье не смог решить, хочется ли ему поговорить с кем-нибудь или нет. Если это пастух — прекрасно, ладить с селянами он умеет. Но если турист из Крайстчерча…

А может, он пройдет мимо?

— Добрый день, — произнес человек, приблизившись. Моложавый, широкоплечий, рост чуть ниже шести футов; коротко подстриженные темные волосы; предплечья — в буграх мышц. Он напоминал молодого быка.

— Я ждал, когда ты сюда поднимешься и отведешь меня вниз, — произнес человек таким тоном, будто обращался к старому другу. Говорил он с акцентом — очень слабым, но Ланье сразу его узнал: русский. Ланье нахмурился.

— Разве мы знакомы?

— Пожалуй. — Человек улыбнулся. — Мы познакомились много лет назад, правда, мимоходом.

— Боюсь, меня подводит память.

— Когда-то мы враждовали. — Казалось, собеседника радует, что это осталось в прошлом. Странно, но у незнакомца не было теплой одежды и заплечного мешка. Он не мог пробыть в горах долго.

— Когда-то русские напали на Пух Чертополоха. Ты один из них? — Путешественник выглядел от силы на сорок, а нападение было давно, но он, возможно, прошел курс омолодительной терапии где-нибудь на орбитальном объекте или станции Земного Гекзамона.

— Да.

— Что привело тебя сюда?

— Дело. Важное и срочное. Необходима твоя помощь.

— Все это было так давно… Как тебя зовут?

— Я огорчен, что не помнишь, — с обидой сказал собеседник. — Мирский. Павел Мирский.

Ланье рассмеялся.

— Прекрасная попытка. Мирский — по ту сторону неба. Сбежал с гешелями, и Путь закрылся за его спиной.

— И тем не менее я Мирский.

Ланье пристально вгляделся в его черты. Господи Боже, он и впрямь похож на Мирского!

— Патриция Васкьюз все-таки нашла дорогу домой? — спросил пришелец.

— Нет… Но какое тебе до нее дело, черт побери?

— Я ведь вернулся. Правда, из другого времени. — Незнакомец подошел ближе. Сходство с Мирским было несомненным. — Я ждал здесь, когда ты придешь. Я должен поговорить с Корженовским и Ольми. Они еще живы?

Конрад Корженовский создал Путь, некогда примыкавший к Седьмому, внутреннему Залу корабля-астероида Пух Чертополоха. Астероид и две секции Осеграда по-прежнему находились на орбите Земли, но один из полярных «колпаков» исчез, и Седьмой Зал остался без потолка: сорок лет назад, когда часть надеритов убегала из Осеграда, Пух Чертополоха взорвали на стыке с направлением Пути, Почти мгновенно Путь самозакупорился — «прижегся», навсегда замкнув в себе часть бесконечности. Те, кто предпочел остаться в ней — среди них Павел Мирский — стали недосягаемее, чем души мертвых, если, конечно, у мертвых есть души.

Ланье пробормотал что-то неразборчивое, кашлянул, прочищая горло. У него зашевелились волосы на затылке. «Господи Иисусе, — прошептал он, — что тут происходит?»

— Я прошел немалый путь в пространстве и времени, — вымолвил Мирский, — и могу рассказать занятнейшую историю…

— Как тебе удалось вернуться?

— Не самой короткой дорогой. — Пришелец ухмыльнулся и поставил альпеншток на траву перед валуном Ланье, затем сел на другой камень. Поглядев в долину, где бродили овцы и тени облаков, Мирский — если это действительно был Мирский, а Ланье почему-то не хотелось в это верить, — повторил:

— Я должен поговорить с Корженовским и Ольми. Можешь свести нас?

— Почему бы не обратиться к ним напрямик? — спросил Ланье.

— Потому что, мне кажется, в некоторых аспектах ты для меня важнее, чем они. Нам всем надо собраться и побеседовать. Давно ты в последний раз с ними встречался?

— Несколько лет назад, — признал Ланье.

— Назревает кризис власти, — спокойно сказал Мирский. — Предстоит новое открытие Пути.

Ланье не отреагировал. Слухи до него доходили, но он не придавал им значения. Политика Гекзамона давно его не интересовала.

— Внизу, в долине, у меня дом, там есть радио… точнее, коммуникатор, — сообщил Ланье. — Тебе придется кое-что доказать.

— Понимаю, — кивнул Мирский.

Пух Чертополоха

Ольми сидел у себя в квартире, в еще не заселенном районе Александрии, города Второго Зала, перед персональным терминалом Библиотеки. Несколько дней назад он установил терминал в жилище, где провел отрочество и где одно время прятал дублей Корженовского, — все, что осталось от Инженера после покушения на его жизнь. С той поры прошли столетия. Те дубли Ольми обнаружил еще мальчишкой, а потом вместе с Патрицией Васкьюз отвечал за восстановление и реинкарнацию Корженовского.

В это укромное местечко, на неизвестный, как полагал Ольми, терминал, пришло послание от старого знакомого. В вольной интерпретации пикты гласили:

«Есть кое-что для тебя. Крайне важное для твоего дела».

Дополняли послание название заброшенной станции в Пятом Зале и время встречи. «Приходи один», — строго требовали пикты. Внизу стояла печать Феора Map Келлена.

Map Келлен был старым солдатом, они вместе служили в спецподразделении, охраняющем Врата. Сверстник Ольми, Map Келлен родился в конце Яртских войн, грандиознейших сражений с захватчиками Пути перед Погибелью. Яртов удалось отбросить на два миллиарда километров. Те войны полыхали в общей сложности сорок лет на сотнях тысяч километров Пути; на отвоеванной территории строились укрепления и открывались ворота в необитаемые миры, пригодные для добычи полезных ископаемых. Сначала эти миры поставляли сырье молодому Осеграду, а затем обеспечивали производство воздуха и почвы, которая покрывала большую часть внутренней поверхности Пути.

То были грозные и славные годы, годы смерти и пламени. Из яртских войн Гекзамон вышел сильным и закаленным владыкой космической тропы, и обитаемые планеты, найденные за Вратами, искали в нем покровителя и партнера. Брошенная яртами торговля частично досталась Гекзамону, позволив ему установить прочные коммерческие связи с загадочным Тальзитом[24]. Именно от тальзитцев люди узнали имя своего противника, насколько его могло разобрать человеческое ухо.

Конечно, ярты были не разгромлены, а всего лишь отогнаны вспять по Пути и встали в оборону, возведя цепь надежных крепостей. Map Келлен провел на передовой заключительные двадцать лет войны, потом служил на пограничных форпостах.

С тех пор они не виделись века, и вот Map Келлен — на Пухе Чертополоха… Странно. Ольми меньше бы удивился, узнав, что его давний приятель заодно с гешелями отправился торить Путь дальше.

«Что еще за конспирация?» — раздраженно подумал Ольми, которому давно опротивели интриги. Но если Map Келлен говорит, что располагает важными сведениями, значит, так оно и есть. Старый знакомый хоть и чудаковат, но лжецом не был никогда.

Из Залов Пуха Чертополоха Пятый был самым мрачным — подобие огромного погреба. По нему к Шестому и Седьмому тянулось немало железнодорожных путей, но только по одному из них все еще ходил поезд, изредка делавший остановки по требованию. Кого попало в единственный пустующий Зал не пропускали, и регулярно — раз в месяц — лишь несколько крепких скалолазов и плотогонов навещали угрюмый туманный ландшафт, где за века добычи астероидных минералов воздвиглись сонмы черных, серых и оранжевых пиков и появились десятки пропастей.

Площадь Пятого Зала едва дотягивала до восьмидесяти квадратных километров. Срубленная со стен порода шла на строительство и восполнение запасов легкоиспаряющихся веществ, которые убегали сквозь неустранимые микротрещины в замкнутом цикле астероидного жизнеобеспечения. Постоянно в этом Зале никто не жил.

Ольми выехал из Четвертого Зала на пустом поезде и всю дорогу просидел со сложенными на груди руками, глядя, как мимо уныло проплывают черные километры межзальной стены.

Послание Map Келлена застигло его врасплох, и он даже не пытался угадать, что его ждет впереди. Вместо этого он вновь подключился к библиотекам Осеграда и Пуха Чертополоха, располагавшим скудной информацией о тальзитской культуре. К этим материалам он обращался довольно часто, методично рылся в них, надеясь отыскать ответы на свои вопросы.

Поезд затормозил у маленького станционного купола, приткнувшегося между двумя ветхими стенами из тусклого никеля и ржавого железа. По каменной платформе возле купола хлестал дождь. Невдалеке бушевал поток, прорываясь к одному из широких коричневых озер, усеявших дно Зала.

Map Келлен ждал его под навесом крошечного пустующего склада, на каменной скамье.

— Господин Ольми, я наблюдал за вашей карьерой, когда она не утаивалась от общественности. Вы яркая личность, и надериты вас ценят.

— Спасибо. С огорчением вынужден признать, что потерял вас из виду, господин Map Келлен.

— Рад это слышать. Я старался жить как можно незаметнее, чтобы не угодить в городскую память. Предпочитал бродяжничать. — Он грубо шаржировал себя в образе вольнолюбивого скитальца, намекая, что судьба его сложилась не очень удачно.

Оба рассмеялись, правда, Ольми довольно искусственно.

— Я тут кое на что набрел… Может, вам пригодится. Пережиток минувших веков. Похоже на работу самого Инженера.

— Здесь? — изумился Ольми.

Старый солдат угрюмо кивнул:

— Если вас это заинтересует, вы употребите свое влияние, чтобы начать подготовку к войне?

Ольми вгляделся в собеседника, тщательно проанализировал его пиктографический стиль. Судя по всему, Map Келлен не блефовал.

— Я в отставке, — сказал Ольми. — Мой авторитет давно не тот что прежде.

— Не скромничайте… Ладно, пошли.

Ольми двинулся за Map Келленом по узкой тропинке, вырубленной в склоне холма и вьющейся над тесниной и решительным натиском бурой воды. Лучи световодов едва просачивались сквозь тучи и дождь. Ландшафт терялся в тени, почти не уступающей земной ночи. Map Келлен достал фонарик и показал Ольми путь наверх по склону. Пучок света нащупал дыру в каменной поверхности.

— Там, за дверью, тепло и светло. Пойдем. Еще несколько минут, и все. Я на нее наткнулся, когда искал ресурсы по проекту восстановления прежней численности населения Пуха Чертополоха, — сообщил Map Келлен. — Рутинная возня, чтобы скоротать непомерный досуг. Это местечко вымарали на всех картах, а на одной забыли.

Они достигли широкой полукруглой арки ворот. Механический голос с древними интонациями — во всяком случае, такими же, как у старинных говорящих машин Александрии, — потребовал идентификационные коды.

Map Келлен назвал несколько чисел и приложил ладонь к панели идентификатора возле полупрозрачной створки двери.

— Я ее запрограммировал на свои отпечатки, — пояснил он.

Створки обрели полную прозрачность и медленно разъехались. Впереди ожидал полумрак совершенно пустого зала с голыми стенами. Map Келлен поманил Ольми за собой и провел его через зал, а затем по коридору в маленькую комнату. Как только Ольми остановился рядом с ним, Map Келлен ткнул указательным пальцем в пол.

— Вниз, пожалуйста.

Пол исчез. Комната оказалась шахтой лифта. Они падали в темноту, быстро и без ощущений, и замечали лишь тонкие красные светящиеся черточки, делившие путь на какие-то отрезки. Это продолжалось несколько минут.

О туннелях, уходящих в глубь астероида более чем на два километра, Ольми не слышал ни разу. А сейчас они преодолели это расстояние по меньшей мере дважды.

— Все интереснее, правда? — спросил Map Келлен. — Тайна спрятана очень глубоко и надежно. Что бы это могло значить, а?

— Насколько глубоко?

— Шесть километров, — ответил Map Келлен. — На нижних ярусах — автономная энергосистема. Счетчики в Зале ее уловить не способны.

Навстречу двигался белый квадрат, чтобы стать полом. Отворилась дверь, и Map Келлен повел спутника вниз по короткому коридору, в тускло освещенную комнату.

— Это терминал памяти. — Map Келлен опустился на металлический стул с изогнутыми ножками возле неприметной стальной панели, вмурованной в стену. — Мы с ним поиграли немножко, и я нашел кое-что довольно жуткое.

Он коснулся панели, и в двух местах появились круглые пятнышки тусклого сияния.

— Пропуск, общий ключ-код. Я — Дэвина Тоур Инджель.

Вероятно, это имя принадлежало женщине — предку Айлин Тоур Инджель, бывшего председательствующего министра Бесконечного Гекзамона. Map Келлен с видом бывалого программиста работал за клавиатурой.

— Это было непросто. Охранные ловушки отключились, но в памяти остались системы проверки допусков. Да, очень осторожные ребята, эти таинственные политики, засекретившие вход.

Он жестом предложил Ольми шагнуть к панели и прижать ладонь под зеленым огоньком.

— Не волнуйся, только приготовься к любым сюрпризам. Все будет в порядке. Сам-то я едва выдержал, но ведь меня захватили врасплох.

Голова Ольми дернулась назад, конвульсия свела мускулы. Из-за панели шли мощные импульсы, от кого-то или чего-то, не знакомого со строением человеческого организма. В мозгу замелькали обрывки видений и мыслей — не просто искаженных, а почти непостижимых:

«Проблема времени. Проблема задания. Неизвестен срок бездействия».

Оторвать руку от панели удалось с немалым трудом.

Черты лица Мара Келлена искривились, губы распялились в азартном возгласе. Старый вояка сохранил свою искренность, зато утратил чувство ответственности. Совершенное им открытие глубоко потрясло его, даже, возможно, искалечило психику, но вплоть до сего момента он довольно ловко скрывал это от Ольми.

Map Келлен рассмеялся и шумно перевел дух. Буквально на глазах к нему вернулось самообладание.

— Как ты думаешь, кого тут спрятали? — спросил он.

— Не знаю, — откровенно ответил Ольми.

— Есть у меня довольно неплохая гипотеза. — Map Келлен выпятил подбородок и снова осклабился в недоброй ухмылке. — Похоже, его захватили давным-давно. И тайком поместили психику или какой-нибудь ее эквивалент в это незаметное хранилище… А затем позабыли о нем. И все эти века, в спячке, он ждал. Признайся, ты ведь уверен, что скоро нам предстоит новая встреча с яртами. И если твои опасения не беспочвенны, Гекзамону очень пригодился бы разум пленного ярта, а?

Утратив от изумления дар речи, Ольми сумел лишь кивнуть:

— Пойдем, полюбуешься на него. — Map Келлен шагнул к стене напротив дверного проема. Составляющие ее пять Г-образных сегментов медленно, плавно раздвинулись. Они вошли в большое темное помещение, в водовороты холодного воздуха.

— Эй, ты, ублюдок, покажись.

Высоко над головами вспыхнуло кольцо ламп. В центре восьмиугольной комнаты стоял куб из чистейшего хрусталя, а в нем находилось создание, подобного которому Ольми не видел ни разу в жизни. Синевато-серую голову, напоминающую поставленный стоймя молот, прорезали три горизонтальные щели. Из верхней щели наружу торчали мерцающие белые трубки с черными капельками на концах — возможно, глазами, а из двух нижних топорщились длинные пучки черных волос. Несоразмерно большая голова покоилась на гладкой зеленой грудной клетке величиной с туловище взрослого человека и отдаленно схожей с ним по очертаниям. Вдоль позвоночника тянулся гребень, из него выступали раздвоенные бледно-розовые щупальца. Нижнюю часть спины, за щупальцами, покрывали короткие красные не то шипы, не то усики. Необычнее всего, пожалуй, выглядели семь пар «ног» по сторонам туловища — не ноги в общепринятом смысле и даже не конечности, а ходули: длинные, заостренные книзу шесты цвета обсидиана и такие же блестящие. Из шеи, а может быть, из нижней части головы, двумя пучками росли многосуставчатые руки: одни были увенчаны хватательными придатками, похожими на пальцы, другие прозрачными розоватыми щупальцами.

— Красавчик, правда? — Map Келлен обошел вокруг прозрачного куба. Длина существа — от кончика поднятого хвоста до макушки — достигала четырех метров.

— Наши предки-спасители, о которых мы наслышаны, на чьих великих деяниях воспитаны, поймали ярта. Но почему не было даже слухов? Ведь это же сенсация, ее невозможно переоценить…

Ольми понимал, к чему он клонит. Ярты ни разу не откликнулись на дипломатические потуги человечества; собственно, через несколько военных десятилетий люди оставили надежду поладить с ними. Обе стороны не имели точного представления, как выглядит враг. Расставлялись ловушки, применялись военные хитрости, но добытые сведения походили на домыслы. Пленить ярта, пусть даже умирающего или мертвого, и покопаться в его мозгу…

Действительно, это был бы успех, сравнимый с победой. Но зачем секретничать? Чем так напугал предков их трофей, что они пошли на исключительные меры предосторожности?

Старый солдат ткнул пальцем в белую пластину возле блока:

— Есть и другие способы с ним познакомиться. Чертова гадина выводится на дисплей, то есть выводится аналог ее психической активности. Должно быть, эксперты сразу расшифровали бы все эти закорючки. А я вот не смог.

Ольми смотрел на пластину, где возник светящийся цилиндр. Он распустился, как геометрически безупречный цветок, и исторг из себя кружащуюся паутину. Нити гипнотически танцевали. Нижняя часть цилиндра вытянулась и превратилась в разноцветную мозаику: черный цвет граничил с серым, кроваво-алый с зеленым, багровый с черным, и так далее. Вскоре цвета застыли.

— Это диаграмма разума? — спросил Ольми.

— Это ярт, — раздраженно отозвался Map Келлен. — Судя по всему. Это сознание ярта, его память. Я за ним часами наблюдал. Потом пришлось уйти. Иначе бы, наверное, я спятил.

Ольми зачарованно созерцал рисунок. Он коснулся самого краешка чужеродного мозга — недостаточно, чтобы определить, целиком ли он тут, невредим ли, активен ли. Но эта глухая тайна сулила ни с чем не сравнимые возможности…

Ольми ощутил, как его имплант отрегулировал выброс гормонов в кровь.

— Что, мороз по коже? — усмехнулся Map Келлен. — Слишком много вопросов для первого раза?

— Верно. — Ольми приблизился к законсервированному телу, его разум и имплант-процессор уже взялись за работу. — Ты больше никому его не показывал?

Map Келлен отрицательно покачал головой.

— Я бродяжничал.

Ольми кивнул.

Гея; Под Александрейей; Год Александроса 2345-й

От зимнего бриза Риту, стоявшую на корме парохода «Иоаннес», что вез ее в Мусейон — знаменитый Александрейский университет, спасало шерстяное родосское платье цвета сливочного масла и коричневая академейская накидка. Взгляд ее рассеянно блуждал по морской глади, задерживаясь иногда на широком и бурливом кильватерном следе. Обществом ей служила одинокая чайка, нахохлившаяся на темном дубовом планшире в нескольких локтях от нее. Раскрыв клюв, птица с любопытством вертела головой.

Серое небо унылой наседкой накрывало спокойное море. За спиной Риты, под навесом верхней палубы, стояли большие принайтованные моторные фургоны с Родоса, Кеса и Книдоса.

В двадцать один год она ощущала себя вдвое старше, чем в восемнадцать, а ведь и тогда Рита вовсе не казалась себе юной. Одно хорошо: ее не покинуло чувство юмора, она знала, что еще способна на ребяческие глупости, но увы, для них почти не осталось досуга.

В Александрейе Рита успела побывать всего дважды, еще до того как ей исполнилось десять. Береника, ее мать, старалась держать свое единственное чадо поближе к Гипатейону и подальше от космополитических соблазнов столицы Ойкумены.

Горячая сторонница Патрикии, Береника вышла замуж за ее младшего сына Рамона не столько по любви, сколько из чувства долга. В дочери она души не чаяла, видя в ней юный образ самой Патрикии. Однако характером Рита пошла скорее в мать. Сейчас, когда мать уж год как в могиле, когда софе ушла из жизни девять лет назад, а отец увяз в академейских интригах, в борьбе с бюрократами, которых бабушка откровенно презирала, сейчас Рита сочла за благо приложить свои таланты и знания там, где они могут принести максимум пользы. Если Академейя переживает упадок, Рите лучше перебраться в другое место.

Подобные раздумья отнюдь не целиком занимали ее разум и были даже приятны и утешительны по сравнению с главной заботой.

Шестьдесят лет искала Патрикия увертливую лазейку в некое пространство, которое она называла «Путь». Врата появлялись в разное время и в разных частях мира на кратчайший срок, чтобы их лишь заметили, но не успели определить точное местонахождение. Патрикия скончалась, не обнаружив их. Ныне Рита знала точно, где находятся Врата: по меньшей мере три года они остаются на одном месте.

Однако этот факт не дарил успокоения. Рита привыкла к своей ноше и, пожалуй, уже не тяготилась ею вопреки опасениям бабушки, позаботившейся о том, чтобы только ее юную внучку Вещи признали своей хозяйкой.

Возможно, в тот год, перед смертью, Патрикия была малость не в себе. Как бы то ни было, Рита дала бабушке клятву. Все остальное: ходатайство о переводе в Мусейон, личная жизнь и прочее были средствами для достижения цели. Даже отцу она не сказала об этом.

В большом дорожном сундуке, она везла Ключ и аппарат жизнеобеспечения. В сундуке поменьше лежала бабушкина «грифельная доска» — плоское электронное устройство для чтения и письма. Стерег эти сокровища, не выходя из ритиной каюты, ее телохранитель кельт Люготорикс. Оружия он не носил, но был от этого не менее опасным.

Рите казалось, что с Ключом ее соединяет невидимая, но прочная нить, и если с этой Вещью случится какая-нибудь неприятность, если вдруг она пропадет, то Рита сразу узнает об этом и найдет ее где угодно. Но пока опасаться нечего: ведь рядом с ней Люготорикс, а среди воров едва ли найдется самоубийца.

В другое, не столь тяжелое время, Рита обратилась бы к императрице Клеопатре с прошением об аудиенции. Отдала бы в ее руки наследие софе, и пусть Ее Величество поступает с ним, как сочтет нужным.

Ничего похожего на «грифельную доску» Патрикии Гея не создала, хотя в последние годы математики и механикосы Ойкумены обещали построить большие электронно-вычислительные машины. Перед смертью Патрикия поведала некоторым из них принципы действия таких машин. Рита понимала, что обязана любой ценой сберечь Вещи: они доказывали, что софе не лгала. Если, к примеру, они утонут вместе с паромом, история Патрикии со временем превратится в легенду, а то и вовсе забудется.

Она многократно перечитывала бабушкины записи, сравнивая историю Земли с историей Геи. «Грифельная доска» дарила ей уют — как в детстве зачитанные до дыр волшебные сказки.

В описаниях бабушки современная Земля выглядела неправдоподобно, даже жутковато: мир, пошедший на самосожжение, поплатившийся жизнью за свои гениальность и безумие.

В одном из кубиков содержались труды по истории. Оказывается, на Земле Мегас Александрос тоже отправился завоевывать Индостан и тоже преуспел лишь отчасти. Но земной Александр не упал с перевернувшегося плота в реку во время половодья, не заболел воспалением легких и не пролежал пластом целый месяц, чтобы благополучно исцелиться и дожить до глубокой старости. В бабушкином мире Александру Македонскому пришлось уступить своим зароптавшим солдатам и повернуть назад; захворав в пути, он умер молодым в Вавилоне… Это и есть, по словам бабушки, тот перекресток, на котором разошлись истории миров.

В мире Риты столица латинян, Рим, была убогим, беспокойным городишком в разоренной междоусобицами Италии — ну, какой из него преемник Эллады?! На Земле Карфаген никогда бы не колонизировал Новый Мир, а Неа-Кархедон не восстал бы против метрополии и никогда бы не воцарил на Атлантисе, чтобы купно с Ливией и Нордической Русью бросить вызов Ойкумене.

На Гее Птолемайос Шестой Сотер Третий разгромил племена латинян, в том числе и ромеев, в Г.А. 84-м, и за это Айгиптос и Азия вознаградили династию Птолемайосов своей преданностью.

Были и на Гее ядерные электростанции — огромные экспериментальные энергоблоки в Киренаике, западнее Нилоса; имелись реактивные чайколеты и даже ракеты, доставляющие искусственные спутники (без людей) на орбиту. Но не было ни атомных бомб, ни межконтинентальных ядерных ракет, ни боевых орбитальных станций с лучами смерти.

Рите казалось, что Гея — со всеми ее проблемами и затруднениями — куда спокойнее и пригоднее для жизни. Зачем же тогда мечтать о возвращении на Землю?

Возможно, наступит час, когда Рита осознает причину этого стремления, этой неколебимой верности долгу. А до тех пор она будет просто идти по дороге, выбранной в детстве. Выполнять молчаливую просьбу бабушки.

Она «пролистала» заметки Патрикии и задержалась на описании Пути. Перечла его, наверное, в сотый раз. Это мир выглядел еще невероятнее, еще чужероднее, чем Земля. Ну кто в Ойкумене, да что там, на всей Гее сможет в это поверить или хотя бы представить? Уж не выдумала ли Патрикия эти диковины, не взяла ли их из своих кошмаров? Люди без человеческих тел; люди, умирающие несколько раз, космос в виде бесконечно длинной трубы.

Рита заснула с «доской» в руках.

— Это очень симпатичная молодая особа, — сказал библиофилакс Мусейона, ставя перед императрицей свой раскладной табурет. — Больше похожа на мать, чем на бабку, но ее педагоги уверили меня, что она ни в чем не уступает софе Патрикии. С нею вместе высадился слуга-северянин, отменный воин.

Клеопатра Двадцать Первая — невысокая, полная женщина — слегка поерзала на непарадном троне, устраиваясь поудобнее. На фоне гладкой и светлой кожи рубец, пролегший от левого виска до правой щеки, изувечивший переносицу и навсегда полузакрывший один глаз, казался нелепым мазком розоватого шеллака. От красы юности не осталось почти ничего; двадцать лет назад, во время ее визита в Офиристан, об этом позаботились ливийские хасасины[25].

Луч знаменитого сухого солнца Александрейи пересек источенный подошвами ног мрамор императорского дворца, внутреннее крыльцо и коснулся левой сандалии Клеопатры, блеснув на ненакрашенных, но ухоженных ногтях.

— Тебе известно, что я чересчур благоволила к софе. — Своим указом ее дед разрешил Патрикии Луизе Васкайзе учредить на Родосе академейю. Академейя, получившая имя Гипатейон в честь женщины-математика, о которой в Александрейе никто и слыхом не слыхивал, вот уже полвека боролась с университетом Мусейона за субсидии. Разумеется, Родосская академейя совершила немало полезных, даже блестящих открытий, но весь двор, а тем более популярная пресса, знали, что наивысший приоритет софе — поиск дороги к ее дому. Многие считали Патрикию полоумной.

— Ваше мнение — мнение императрицы, госпожа моя.

— Каллимакос, будь со мной откровенен хотя бы сейчас.

Приторное выражение на лице библиофилакса сменилось язвительным.

— Да, моя госпожа. Вы чересчур потворствовали софе, забывая более достойных ученых, чьи помыслы гораздо яснее для вас, а идеи — выгоднее.

Клеопатра улыбнулась. Подобное она слышала не впервые, и наименее правдиво это звучало из уст библиофилакса.

— В Мусейоне никто не сделал столько для развития математики и счетного дела. Для кибернетики, — сказала она, подражая выговору софе.

Она купала пальцы ноги в луче солнца, как в струе воды. На мгновение простое сияние светила — теплого, исполненного божественной силы, — и сухой, холодный бриз отвлекли ее от действительности. Смежив веки, она прошептала:

— Даже у императрицы могут быть капризы.

Каллимакос хранил почтительное молчание, хотя у него еще было, что сказать. Две недели назад лига «Ойкумена Механика» предложила дворцу крупные поставки вооружения. Но мятежное правительство Неа-Кархедона двадцать раз за последний год устраивало пиратские набеги рейдеров на южные пути снабжения колоний Ойкумены. Десять лет назад повстанцы расторгли все договоры между Кархедоном и метрополией и заключили союз с укрепленными островами Гибернейя-Придден[26] и Англейя. Все это требовало от Ее Величества больших расходов на оборону. Библиофилакс уповал на крайне выгодные для Мусейона контракты — и вот ему приходится сидеть и обсуждать с императрицей достоинства внучки софе Патрикии. Вот уже тридцать лет он правит Мусейоном, и все эти годы софе и ее потомки путаются под ногами… А раньше десятки лет путались под ногами его предшественников.

Клеопатра одарила Каллимакоса сочувственной материнской улыбкой, которую даже шрам не сумел испортить, и покачала головой.

— Ты должен принять ее в Мусейон. Учитывая ранг ее отца…

— Этот человек не ровня своей матери, — проворчал Каллимакос.

— Мы обязаны предоставить ей возможность продолжать исследовательскую работу. В ходатайстве говорится, что ей нужна помощь твоего механикоса Зевса Аммона Деметриоса. В частной беседе со мной Деметриос изъявил согласие. Думаю, это не свяжет тебе руки, дражайший Каллимакос.

«Еще как свяжет», — усмехнулась она в душе, рассчитывая, что Каллимакос безропотно проглотит эту пилюлю.

— Как будет угодно Вашему Величеству. — Библиофилакс поклонился, коснувшись пола воротом черной мантии.

Издалека налетел грохот и сотряс дворец до самого основания. Королева встала, Каллимакос тоже поднялся на ноги и, почтительно сложив руки на груди, проводил ее до наружного крыльца. Она облокотилась на перила и увидела столб дыма над Брухейоном, над самой серединой еврейского квартала.

— Опять ливийцы. — Шрам на ее лице налился алой краской, но голос остался спокойным и ровным.

— Есть новости из Неа-Кархедона?

— Не знаю, госпожа моя. Я не уполномочен вести с ним переговоры.

«Еврейскому ополчению это очень не понравится, — подумал он. — Весь мир знает, что евреи не в восторге от Клеопатры, и вот — новый теракт…»

Клеопатра медленно повернулась, прошла на внутреннее крыльцо, подняла витиевато украшенный золотой диск телефона и кивком отпустила библиофилакса.

Через час, после краткого совещания с генералами и главой Службы Безопасности Ойкумены, она отправила из Канопоса эскадрилью реактивных чайколетов на бомбардировку мятежного ливийского города Туниса.

Затем она возвратилась в скромно украшенные покои, села, подобрав под себя ноги, на берберский шерстяной ковер, закрыла глаза и попыталась усмирить ярость.

Времени на капризы действительно не хватало, но слово ее все еще считалось законом в Мусейоне, а изредка — даже в сварливом буле[27]. Рита Береника Васкайза…

Клеопатре уже не верилось, что Врата удастся когда-нибудь найти. Но никто не смог бы разубедить ее в том, что и в разгаре гражданской войны, в тяжелейшие для Ойкумены времена, императрица имеет право на капризы — пусть даже самые нелепые.

Земля

Половина дома Ланье (из камня, вырубленного века назад и грубо отесанных бревен) гнездилась на каменно-бетонном цоколе, глубоко врытом в тенистый склон холма. Другой половине исполнилось сорок лет, и она выглядела современнее: белая, аскетичная, но удобная, с новой кухней и помещениями для необходимого в его деле оборудования. Техника эта и по сей день томилась в бездействии у стены его кабинета — пульт управления коммуникативными и вычислительными устройствами, позволяющий следить за ситуацией практически в любой точке Земли и поддерживать связь с Земным Гекзамоном через Крайстчерч и орбитальные объекты. Вот уже шесть месяцев Ланье не заглядывал в кабинет.

Он сел и включил пульт. Появился вращающийся красный пикт контроля за состоянием системы и вскоре превратился в подвижное изображение Земли, как ее видят с Камня: шар, обвитый спиралью ДНК.

Ровный механический голос осведомился:

— Чем могу служить?

— Мне нужно поговорить с Ольми. Или Конрадом Корженовским. Лучше с обоими.

— Вызов официальный или частный?

— Частный, — ответил Ланье.

— В настоящее время господин Ольми воздерживается от контактов, — доложил пульт. — Я нашел господина Корженовского.

В кабинете, метрах в двух от Ланье, спроецировалось изображение Корженовского. Легендарный Инженер, некогда оставивший проект «Возрождение», чтобы заняться фундаментальными исследованиями, внимательно посмотрел на Ланье:

— Гарри! Как поживаешь? А Карен?

— Спасибо, у нас все замечательно. Господин Корженовский, этот человек настаивает на разговоре с вами. — Ланье откашлялся. — Он утверждает, что…

— Он удивительно похож на генерала Павла Мирского, правда? — внезапно, посмотрев в сторону гостя, заметил Корженовский.

— Вы не ошиблись, — вмешался пришелец.

— Гарри, этот человек Павел Мирский? — спросил Корженовский.

— Не знаю. Он меня поджидал на горе.

Мирский слушал с непроницаемым лицом. Корженовский помолчал, размышляя. «Он все еще носит в себе часть Патриции Луизы Васкьюз, — подумал Ланье. — Видно по глазам».

— Вы бы не могли через два дня доставить его в Первый Зал Пуха Чертополоха? — обратился к нему Инженер.

В душе Ланье тотчас всколыхнулись тревога, обида и старое неукротимое возбуждение. Как давно он отошел от важных дел…

— Наверное, я смогу это устроить.

Ланье был сбит с толку, раздосадован и заинтригован.

Пух Чертополоха

Проводив старого солдата в Первый Зал, Ольми взял для него билет на шаттл до Земли. Поделившись своей тайной, Map Келлен, казалось, обрел мистическое спокойствие. По пути к лифтам скважины, рассеянно скользя взором и шаркая каблуками по каменным плитам, Map Келлен вымученно улыбнулся и вяло покачал головой.

— Все, что мне нужно — несколько недель, чтобы как следует это дело обмозговать. А это можно сделать и на родине… Ты сейчас, видно, нуждаешься в утешении. Мне тебя почти жаль. Думал, только ты сможешь с этим справиться. Наверное, я все-таки ошибся.

— Ты не ошибся. — Ольми не был уверен в этом.

— Ну что ж, желаю удачи.

Ольми смотрел, как Map Келлен входит в кабину. В мозгу появилась картина — возможно, интуитивная, возможно, мимолетом посланный Map Келленом подсознательный пикт: старик, уходящий в горную даль, где он наверняка останется навсегда.

Ольми возвратился в свою старую квартиру, чтобы отдохнуть и подумать. Для проникновения в обширные хранилища памяти Пуха Чертополоха и доступа к различным легальным (но негласным) исследовательским программам он собирался воспользоваться библиотечным терминалом.

Удостоверясь, что его каналы защищены, и поставив дополнительные барьеры для ищеек Фаррена Сайлиома, он вызвал старую верную помощницу, мнемоническую ищейку, которую сам сотворил на основе памяти гладкошерстного терьера. Ищейка вышла чрезвычайно пронырливой и, похоже, несла службу с удовольствием — если это слово применимо к разуму, которого на самом деле не существует.

Ольми поставил перед ней одну-единственную задачу: раздобыть все сведения о ярте, которые хранятся в памяти Пуха Чертополоха и орбитальных объектов. На астероиде многие банки данных давно бездействовали, многие были тщательно спрятаны, но, пока существовала хотя бы потенциальная информационная связь, ищейка могла проникать в самые недосягаемые кладовые памяти.

Он возвратился в Пятый Зал, на этот раз по скважине на маленьком частном шаттле. Взобрался по тропинке, затем, следуя наставлениям Мара Келлена, убрал наружную стену и углубился в древнюю толщу астероида.

В склепе ярта он долго размышлял, стоя возле поверженного врага. С того дня, как Map Келлен привел сюда Ольми, изображение почти не изменилось. Он снова обошел вокруг куба, пристально разглядывая заключенное в нем тело. Именно такими и представлял он себе яртов — безобразными и чуждыми, возможно, самыми чуждыми из всех существ, которые встречались людям в Пути.

Сидя в крошечной комнатушке, Ольми подавлял застарелую боязнь замкнутого пространства. Стулья здесь отсутствовали, и он сидел на гладком древнем полу, прислонясь лопатками к стене. В голове бродили мучительные вопросы: кто запер здесь ярта? как удалось его поймать? почему ярт позволил взять себя в плен и скопировать свое сознание?

Ольми встал и потянулся, разминая мускулы. По-прежнему он ощущал свое тело молодым. Мозг его был дополнен имплантированной памятью и компьютерными модулями, содержащими несколько человеческих личностей. Он не пользовался дополнительными элементами с тех пор, как расстался с разумом Корженовского (Инженера реинкарнировали сорок лет назад), но они хранились в полной исправности. На Пухе Чертополоха мало кто обладал такими же, как у Ольми, физическими и психическими возможностями.

За десятилетия, ушедшие на решение самых разнообразных задач, Земной Гекзамон ни стратегически, ни тактически не подготовился к возвращению на Путь. И все-таки ему придется вернуться. Ольми ощущал нажим истории. Знакомое чувство.

Если он успеет дать дельный совет, то Гекзамон, быть может, не поплатится жизнью за свою глупость. Не погибнет от меча враждебных существ, с которыми почти наверняка столкнется на открытом заново Пути.

Ярты — самые опасные враги. Даже в плену, в темнице, за века одиночества и неподвижности ярт не разучился убивать. Ольми должен досуха вычерпать этот источник информации.

Он ухмыльнулся, осознав, что больше всего его заботит, как скрыть главную правду. К нынешним властям он не питал доверия. Они чересчур снисходительны к прошлому, слишком плохо зная его. Застарелое солдатское чувство превосходства над командиром окончательно рассеяло его чувство ответственности перед властями.

— Я тоже становлюсь бродягой, — пожаловался он древнему трупу ярта. — Черт бы вас всех побрал.

Земля

Мирский (а считать этого человека Павлом Мирским было проще всего, по крайней мере, сейчас) стоял рядом с Ланье на крыльце и высматривал огни шаттла. В густом ночном мраке продолговатыми мазками серебрянки поблескивали звезды. Природные механизмы самоочищения уже убрали из атмосферы почти все следы огромных пожаров; источников загрязнения осталось мало, а техника Гекзамона была автономной и экологически чистой.

Огни появились не в небе, а на дороге, и двигались они вверх по склону, к дому. Ланье недовольно пожевал губами и буркнул, повстречав вопросительный взгляд русского:

— Моя жена. — Он надеялся увезти гостя до ее возвращения.

Видавший виды планетоход — модификация ветеранов Камня — прошуршал колесами по гравиевой дорожке и замер у стены дома. Электромотор умолк. Карен выбралась из кабины, в свете прожекторов увидела на крыльце Ланье и помахала рукой. Он помахал в ответ, при виде жены острее ощутив свой возраст.

В их совместной жизни было десятилетие-другое, когда они старели вместе. Потом терапия — та самая, от которой он отказался, — вернула ей молодость, и теперь Карен выглядела самое большее на сорок.

— В городе была, — крикнула она по-китайски, доставая вещмешок из заднего багажника ПТХ. — Обдумывали идею искусственного сообщества, ну и засиделись… — Она увидела русского и застыла у крыльца, покусывая нижнюю губу. Чуть позже огляделась по сторонам и, не обнаружив других машин, озадаченно посмотрела на мужа.

— Это гость, — сказал он. — Его зовут Павел.

— Мы незнакомы. — Мирский спустился, протягивая руку. — Павел Мирский.

Карен вежливо улыбнулась, но в ней уже проснулся инстинкт опасности.

— Как самочувствие? — спросила она мужа, глядя в пустоту и морща лоб.

— Прекрасно. Его зовут Павел Мирский, — повторил Ланье с нарочито драматичной интонацией.

— Знакомое имя. Это не тот ли русский офицер, что натворил дел на Камне, а потом сбежал по Пути? Не он? — Ее глаза обвиняюще впились в Ланье. «Что тут происходит?» — читалось на ее лице. Она знала Мирского по историческим хроникам. Ланье не повезло.

— Надеюсь, я вам не помешал, — сказал русский.

— Это его сын? — спросила она у Ланье.

Ланье отрицательно покачал головой. Карен стояла на ступеньке, сложив руки на груди.

— Ты уверен, что тут все в порядке? Не разыгрываешь? — Она поднялась еще на одну ступеньку и обратилась к Ланье на китайском: — Кто этот человек?

Ланье ответил тоже по-китайски:

— Кажется, это действительно тот самый пропавший русский. Он вернулся и рассказывает очень странные вещи. Я его повезу к Корженовскому.

Карен медленно прошла около русского, рассматривая его и пожевывая нижнюю губу.

— Как он сюда попал?

Мирский глядел в пустоту.

— Этого я еще не объяснял, — сказал он. — Лучше подождать, когда все закончится.

— Вы никак не можете быть Мирским, — произнесла Карен. — Если вы не дурачите моего мужа, значит, все, чему нас учили, — ложь.

— Никакая это не ложь, — возразил русский. — И я рад наконец познакомиться с вашим мужем, которого всегда считал умным и проницательным человеком, прирожденным лидером. Я вас обоих поздравляю.

— С чем? — опешил Ланье.

— С тем, что вы нашли друг друга.

— Спасибо, — буркнула Карен, чья подозрительность быстро перерастала в гнев. — Гарри, ты еще не угощал нашего гостя?

Она понесла вещмешок в дом.

— С минуты на минуту сядет шаттл. Мы перекусили и выпили пива.

При упоминании о пиве русский блаженно улыбнулся.

Карен уже возилась в кухне. Чуть позже из зашторенного окна, выходившего на крыльцо, донеслись ее слова:

— Мы хотим отобрать в Крайстчерче два-три десятка деревенских вожаков и студентов-политологов. — Она говорила спокойно, видимо, решила сменить тему. — Отправим их в Ось Торо, организуем что-то вроде коммуны прямо в городской памяти. Цель — создать прочнейшие общественные связи, для чего обычно требуется не год и не два. Если получится, ребята будут действовать как одна семья. Ты только вообрази политика, который и с коллегами, и со всеми избирателями связан чувством родства! Разве не здорово?

Ланье вдруг ощутил усталость. Ничего уже не хотелось, только бы лечь на старую кушетку у камина и закрыть глаза.

— Шаттл. — Мирский вытянул руку. По ту сторону долины замелькали белые вспышки, затем сверкнули над верхушками деревьев огни. Карен вернулась на крыльцо и обеспокоенно посмотрела на мужа.

— Черт побери, что ты затеял?! — спросила она вполголоса. — Куда собрался?

Ланье указал подбородком вверх.

— На Камень. — Грань между нереальным и реальным таяла. Происходящее казалось невероятным, окружающий мир — зыбким. — Когда вернусь, не знаю.

— Нельзя тебе одному. А я лететь не могу, завтра должна быть в Крайстчерче. — Она растерянно смотрела на Ланье. Карен была отнюдь не глупа, просто до нее иногда не сразу доходило. Она явно понимала, как все это странно и, наверное, важно. — Может, ты мне потом все объяснишь, с Камня?

— Попытаюсь.

…Они стартовали, взмыли над темной Землей. Люди комфортно устроились в белом салоне-протее. За черным иззубренным горизонтом, над горными вершинами, на бескрайнем лугу, усыпанном золотыми цветами, Ланье обрел свободу. Он не летал уже много лет и почти позабыл это ощущение.

Как только тупой нос шаттла устремился прямо вверх и картина за прозрачной оболочкой изменилась, подавленность и страх уступили место другим чувствам. Космос…

Как чудесно просто мчаться в тонкой воздушной дымке, позабыв обо всем на свете! Полет — это волшебный сон, пласт сознания, лежащий выше грубой реальности бытия и ниже черного зева смерти.

Русский сидел через проход от Ланье и глядел прямо перед собой с таким видом, будто картины космоса наскучили ему давным-давно. Он не казался ни задумчивым, ни озабоченным, и Ланье не решался спросить, что он сейчас испытывает и чего ждет от Корженовского и от своей встречи с Камнем.

Если он Мирский, то возвращение на Пух Чертополоха не может не поднять в его душе бурю чувств. Ибо в последний раз он высаживался на Камне в составе русских сил вторжения под градом снарядов и лазерных выстрелов, и эта атака, возможно, была прелюдией к Погибели.

«Если ты — Мирский, — подумал Ланье, — то надо понимать так, что с момента бегства и до своего непостижимого появления ты ни разу не видел Землю».

Шаттл летел ровно, не затрачивая, казалось, никаких усилий, и потому ощущение нереальности не развеивалось. «Если ты Мирский, то где ты побывал с тех пор? И что повидал?».

Гея

Влияние Мусейона простиралось на исконные греческие владения — Брухейон и Неаполис; он даже закинул щупальце в айгиптянские кварталы, построив там медицинскую школу — Эразистратейон, — чьи корпуса примыкали к менее громоздкому сооружению, которое в прошлом именовалось Серапейоном, а ныне — Библиотекой Обиходных Наук Ойкумены. Университет, исследовательский центр и библиотека, а точнее, семь зданий окрест древнего книгохранилища, занимали примерно четыре квадратных стадия на краю городского центра. Рядом со старыми мраморными, гранитными и известняковыми постройками стояли дома из бетона, стекла и стали: в них изучали механику и естественные науки. На пологом холме, где когда-то высился Панейон, пять веков назад университет воздвиг огромную каменную обсерваторию. Сейчас это был скорее памятник старины, нежели центр астрономических исследований, но все равно обсерватория смотрелась впечатляюще.

От верчения головой у Риты заныла шея. Повозка тряско катилась по булыжникам и плиткам мостовых, между рядами пышных сикомор и стройных финиковых пальм. Клонясь к западу, солнце заливало город оранжевым пламенем — совсем как в тот день, когда паром с Ритой на борту входил в Великую гавань. Студенты в белых и желтых мантиях — по большей части мужчины, — проходя мимо экипажа, с любопытством рассматривали Риту, а она встречала их взгляды с отвагой и спокойствием, которых на самом деле не испытывала. Ей тут не очень нравилось, во всяком случае сейчас. Могло и вообще не понравиться. Это вселяло тревогу. Ведь как ни крути, Мусейон — средоточие науки и культуры, центр всего Западного мира, и ей тут есть чему поучиться.

Самое сохранившееся древнее здание — бывшая Центральная Библиотека — ныне вмещало кабинеты администрации и квартиры академиков. Некогда пышное, ухоженное, теперь оно выглядело довольно сиро. Три этажа; фасад облицован мрамором и ониксом; рельефные украшения — среди них тысячелетние гротески, напоминающие о Третьем Парсанском Восстании[28], поблескивают позолотой.

Около полувека назад на стенах появились вкрапления более светлого мрамора — пришлось заменить растрескавшиеся плиты. Пока с Мусейоном враждовало только время, даже ливийские ракеты, терзавшие дельту, ни разу не залетали в его владения.

Дорожка вела сквозь арку во внутренний двор — крестообразный, выложенный в шахматном порядке шлифованными плитами гранита и оникса. В центре бил из пасти каменного льва фонтан, по углам креста росли экзоты, привезенные из Айфиопии и с берегов Великого Южного моря.

Повозка резко затормозила, накренилась; Рита спустилась на плитчатку. К ней приблизился низкорослый юнец в модной черной тунике и тевтонских лосинах; узкое темнокожее лицо расплылось в белозубой улыбке.

— Необычайно рад встрече с внучкой софе Патрикии. — Легкий поклон, рука взлетела над головой в приветственном жесте. — Меня зовут Селевк, я из Никейи, это возле Гиппо. Я ассистент библиофилакса. Добро пожаловать в Библиотеку.

Он снова едва заметно поклонился и жестом предложил следовать за ним. На мгновение Рита закрыла глаза, чтобы проверить, в сохранности ли Ключ. По всей видимости, никто к нему не притрагивался и даже не приближался. Девушка пошла за Селевком.

Для ученого такого ранга, как библиофилакс, кабинет на первом этаже выглядел довольно скромно. В одном углу, за столами, составленными треугольником, в свете из открытого окна корпели над бумагами трое секретарей. Рядом вздымался до потолка типографский пресс, заваленный кипами листов. Подле пресса, на массивной деревянной станине, гудел и лязгал большой электрический графомеханос. Сам библиофилакс трудился под широким окном в противоположном углу, за иоудайской четырехстворчатой ширмой из резного кедра. Молодой ассистент вежливо проводил Риту за ширму.

Приподняв выбритую до глянца голову, библиофилакс холодно взглянул на посетительницу, затем с мимолетной, почти незаметной улыбкой встал и поднял руку над головой. Рита повторила жест и опустилась в указанное Каллимакосом кресло из ивовых прутьев.

— Надеюсь, с жильем никаких проблем, — произнес он.

Рита кивнула, посчитав, что не стоит жаловаться по пустякам.

— Видеть вас в этих стенах — для меня большая честь. — Он выложил на стол досье в палец толщиной — стопку бумаг, стиснутых двумя листами картона, — и раскрыл на длинном списке. Рита узнала копию своей учебной программы с оценками по каждой дисциплине.

— А вы и впрямь отличница, особенно в математике и физике. И у нас выбрали схожие курсы. Да, у наших профессоров есть чему поучиться, все-таки Мусейон гораздо крупнее Академейи, научные кадры стекаются к нам со всей Ойкумены и даже извне.

— Я с нетерпением жду начала семестра.

— Вот что меня интересует. Еще до прибытия к нам вы подали несколько странное прошение. Кроме зачисления на кафедру механикоса Зевса Аммона Деметриоса, что само по себе необычно, вы хотите приватной аудиенции у Ее Императорского Величества. Вас не затруднит поведать, в чем причина этого прошения?

Прежде чем Рита успела ответить, библиофилакс поднял руку.

— Это в ваших интересах, поскольку мы заботимся о благополучии всех студентов Мусейона.

Рита закрыла рот, подумала еще секунду и сказала:

— Я привезла для императрицы личное послание от моей бабушки.

— Она упокоилась, — невозмутимо заметил библиофилакс.

— Но перед тем велела моему отцу отправить послание, которое, по мнению софе, заинтересует императрицу. — Рита помолчала, сжав губы в тонкую линию. От библиофилакса осязаемо исходила неприязнь, даже профессиональная ненависть. — Сообщение конфиденциального свойства.

— Ну да, разумеется. — Выражение его лица приобрело едва заметную кислинку, глаза уткнулись в досье, пальцы зашуршали листами. — Я ознакомился с вашими намерениями и не имею возражений. Математику вы желаете изучать с пятого курса, физику — с третьего, а науку городского лидерства — со второго. Уверены, что безболезненно справитесь с такой нагрузкой?

— Она не превышает мою нагрузку в Академейе.

— Да, но профессора Мусейона не благоговеют перед вашей родословной. Едва ли стоит рассчитывать на поблажки.

— На Родосе тоже не было поблажек.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — процедил библиофилакс, провоцируя ее на резкость насмешливым взглядом маленьких черных глаз.

— У меня есть одна проблема, — сказала Рита, не отводя взора.

— В самом деле? Какая?

— Слуга. Он должен меня охранять по прямой просьбе отца, и все-таки нас поселили раздельно.

— Никакие слуги и охранники в Мусейон не допускаются. Исключений не бывает. Даже для членов императорской семьи.

Члены императорской семьи в Мусейоне не обучались. Императрица была бездетна, а почти вся ее родня давно перебралась подальше от взрывов на Кипрос.

— Если я вам понадоблюсь, не стесняйтесь обращаться прямо сюда, — положил конец беседе библиофилакс, закрывая и кладя Ритино досье в квадратную ивовую корзинку на правом краю стола. Затем он улыбнулся и прощально вскинул над головой левую руку.

Возвратясь в общежитие, она час просидела в прохладе комнаты — все пыталась успокоиться. К Вещам никто не прикасался, но будет ли так и впредь? Библиофилакс не вызывал доверия. Единственная надежда — на императрицу, возможно, она уже заинтересовалась Ритой и взяла ее под свою защиту. Рита все еще надеялась на скорую аудиенцию, подозревая, что, как только Клеопатра узнает о Вещах, доставшихся ей от бабушки, софе, и убедится в ее правдивости, с Мусейоном придется расстаться. И впредь о такой роскоши — учебе и исследовательской работе — можно будет только мечтать.

Окончательно расстроенная, она вышла из комнаты и поплелась на заседание женского совета. Максимум, на что она надеялась — выпросить замок.

«Неужели кругом одни враги?»

Пух Чертополоха

Крошечное черное отверстие в центре впадины южного полюса служило входом в осевую шахту астероида. Противоположный северный полюс (названия весьма условны, так как астероид не обладал естественным магнитным полем) являл собою гигантский кратер с иззубренной кромкой — бывший Седьмой Зал во всю свою ширь был открыт космосу. Корабли Гекзамона, оснащенные силовыми лучами, постепенно очистили его от обломков и превратили в космопорт. Считалось, что рано или поздно орбитальным объектам потребуется серьезный ремонт, и тогда Седьмой Зал сразу окупит все затраты. Маленьким же кораблям, вроде шаттла, доставившего Мирского и Ланье, проще было влетать и вылетать через южный полюс.

Ланье едва замечал тьму, поглотившую кораблик, его мысли все еще витали невесть где, усиливалась тошнота и росла злость на себя, на вечное недомогание.

— Прилетели, — сообщил русский.

Первый Зал почти не изменился, даже после остановки вращения и нового раскручивания Пуха Чертополоха он остался сравнительно целым. По-прежнему внизу стелилась невзрачная песчаная пустыня. Стоило выйти из кабины подъемника, как в спину ударил холодный неукротимый ветер с надменной серой громадины южного колпака. В двадцати километрах от дна долины мерцал рассеянный белый ореол плазменной трубы, окружающей ось.

Во все стороны от того места, где стояли Мирский и Ланье, пески убегали на десятки километров, дальше плавно, исподволь начинались изгибы стен, уходящих на невообразимую высоту, чтобы сомкнуться за плазменной трубой, точно мост богов над рекой огня. Сколько лет не бывал здесь Ланье — десять? двенадцать? — и вот ширь и высь Залов Камня снова обрушились на него, пробудив ощущения тех горьких и страшных предпогибельных месяцев, когда он утонул в административной трясине, запутался в интригах, ошалел от загадок и взаимоисключающих прогнозов… «Окаменел» — так он называл то состояние. Да, воспоминания не из утешительных…

Их дожидался помощник Корженовского — высокий, тощий, как скелет, и совершенно лысый.

— Моя фамилия Свард. Господин Корженовский приносит извинения, что не встречает вас лично. — Свард ободряюще глянул на русского, затем повел гостей к трактору. — У Инженера исследовательская база в центре долины, и он приглашает вас туда.

Мирский и Ланье уселись в кузов трактора. Восьмиместная машина двигалась не на гусеницах и не на колесах, а на силовом поле. Построенная на Пухе Чертополоха, она радовала глаз изящным обтекаемым корпусом жемчужно-белого цвета и удобным интерьером — протеем, менявшим свою форму по речевым или пиктографическим командам.

Под длинным лацканом воротника Свард носил пиктор. Ланье слегка позавидовал: сам он так и не постиг искусство общения с помощью графических символов.

— Надеюсь, путешествие вам не наскучило, — проговорил Свард. Ланье рассеянно кивнул. Трактор ровно и быстро плыл над низким кустарником, над коричневыми и белыми пятнами песка и супеси.

— Чем сейчас занимается господин Корженовский? Мы с ним давно не встречались.

— Научной работой, — ответил Свард. — В интересах Гекзамона и отчасти из любопытства.

— А кто оплачивает счета?

Свард с улыбкой оглянулся через плечо.

— Вообще-то вам следовало бы знать, мистер Ланье, что у господина Корженовского карт-бланш, простите за старомодное словечко, на значительные расходы как ресурсов, так и денег. Эту привилегию он получил еще перед смертью, и после воскрешения ситуация не изменилась.

— Понятно, — глухо произнес Ланье.

Прямо впереди стоял комплекс низких зданий с плоскими крышами; по углам стены плавно спускались до самого песка. Воздух над сооружениями мерцал подобно миражу. «Высокая температура, — машинально предположил Ланье, вглядываясь сквозь прозрачный нос трактора, — или еще что-нибудь».

Трактор сбросил скорость в нескольких десятках метров от южного колпака и с глухим вздохом осел на песок. Дверь отползла в сторону; Мирский вышел первым, потом — Ланье, напряженно следя за реакцией спутника. Русский окинул взором дно долины, запрокинул голову к плазменной трубе. «Камень он знает, — заключил Ланье. — Бывал тут. И сейчас у него не самые приятные воспоминания».

Свард согнулся в три погибели, выбираясь из машины, затем грациозно выпрямился и заморгал большими глазами.

— Прошу сюда. Господин Корженовский у себя дома.

Шаг Ланье сделался пружинящим. Вращение давало Камню шесть десятых земного тяготения на полу любого из Залов — одно из немногих свойств Пуха Чертополоха, которые всегда нравились Ланье. Он вспомнил, как десятки лет назад, еще до Погибели, неистово крутился на параллельных брусьях в Первом Зале. Да, когда-то он блаженствовал — находился в отменной физической форме. Не зря занимался в колледже гимнастикой.

В ста метрах к востоку от комплекса сиротливо приткнулся невысокий белый купол. Ведя гостей по гравиевой дорожке, Свард послал рецептору купола приветственный пикт. Когда они приблизились, навстречу выплыло изображение простертой зеленой руки.

— Он предлагает войти, — пояснил Свард.

Квадратная входная дверь отъехала вбок, и в проеме показался Конрад Корженовский в простом темно-синем костюме. Тридцать с лишним лет Ланье не видел его во плоти, но за это время Инженер мало изменился: та же худощавая фигура, круглое лицо, коротко подстриженные перечно-серые волосы, длинный острый нос, темные проницательные глаза — они-то и переменились, казались озабоченнее прежнего и вызывали беспокойство. И еще: вобрав в себя часть Тайны Патриции Васкьюз — ту часть человеческой психики, которую невозможно синтезировать, — Корженовский как будто перенял и некоторые внешние черты великого математика, достаточно узнаваемые, чтобы ее образ возник в памяти Ланье.

«Каковы ощущения, когда она — часть твоего существа?» На допогибельной Земле популярна была пересадка сердца, пока не довели до совершенства технику протезирования. «Как чувствует себя человек, которому трансплантировали часть чьей-нибудь души?»

— Рад снова вас видеть. — Корженовский пожал ему руку и мельком взглянул на Мирского, видя в нем, очевидно, не гостя, а скорее неразгаданный курьез. Инженер предложил им войти и садиться. Интерьер-протей являл собою скопище белых и серых цилиндрических сталактитов разной длины и толщины из вещества, похожего на сдобное тесто. По пути Корженовский раздвинул некоторые из них (они отзывались тихим шипением), а когда остановился, приказал полу сформировать кресла. Те возникли мгновенно. Русский сел и с видимым облегчением сложил руки на груди: волнение, которым от него веяло по дороге, сгинуло без следа.

Свард попрощался, что-то быстро сообщил Инженеру пиктами и удалился. Корженовский решительно скрестил руки на груди, подражая Мирскому, и встал перед посетителями. На его лице появился налет строгости, даже раздражения.

— Господин Ланье, мы столкнулись с настоящей головоломкой, — вымолвил он, взирая на русского, — если это на самом деле Павел Мирский, а не умелая подделка. — Он пристально поглядел на Ланье. — Вы уже разобрались?

— Нет.

— А что говорит интуиция?

Слегка опешив, Ланье ответил не сразу.

— Вообще-то, затрудняюсь сказать. Если у меня и есть интуиция, то от всей этой мистики она полностью отключилась.

— Мне достоверно известно, что Павел Мирский улетел по Пути вместе с половиной Осеграда, что Путь закрылся за ним и его сподвижниками и что с тех пор к этой Земле ни разу не прокладывались Врата. Если он действительно Павел Мирский, то это означает, что он вернулся по дорожке, о которой мы не имеем представления.

Русский чуть переместился в кресле, опустил руки на колено и кивнул, промолчав, как будто разговор шел вовсе не о нем.

— Он выглядит самодовольным. — Корженовский задумчиво потер подбородок. — Кот с канареечным перышком в пасти. Надеюсь, он не в обиде на нас за тщательный осмотр. Датчики утверждают, что он материален, как любой человек, — вплоть до атомной структуры. Он не призрак ни в старом, ни в новом понимании этого термина. Если это и проекция, то неизвестной нам природы. — Корженовский говорил с таким видом, будто очищал от шелухи рациональное зерно. — Его генетический код идентичен занесенному в банк медицинских данных в городе Третьего Зала. Вы генерал-лейтенант Павел Мирский?

Взгляд русского упирался в пустоту между Инженером и Ланье.

— Простейший ответ — да. Пожалуй, это близко к истине.

— К нам прибыли по собственной воле?

— Можно сказать, да.

— Как вы попали на Землю?

— Это очень сложно, — ответил русский.

— Господин Ланье, вы располагаете временем, чтобы послушать?

— Располагаю, — кивнул Ланье.

— Мне бы хотелось, чтобы здесь присутствовал Ольми, — сказал Мирский.

— Увы, Ольми не отвечает на вызовы. Я подозреваю, что он на Пухе Чертополоха, но где именно — неизвестно. Я велел дублю найти его и ввести в курс дела. Возможно, он придет к нам, а может, и нет. Как бы то ни было, я бы хотел поскорее услышать вашу историю.

Мгновение русский смотрел на безукоризненно чистый пол, затем вздохнул.

— Хорошо, начну. Просто так рассказывать — дело трудное и мучительно долгое. Можно воспользоваться вашим проектором?

— Извольте. — Корженовский приказал силовому лучу опустить ближайший проектор. — Интерфейс понадобится?

— Нет, пожалуй. Я нечто большее, чем кажусь. — Мирский дотронулся пальцем до каплевидного устройства. — Прошу извинить, что не до конца раскрылся перед вашей аппаратурой.

— Ничего, мы не в претензии, — заверил Корженовский с абсурдной вежливостью.

По спине Ланье вновь побежали мурашки.

— Начинайте, — предложил Инженер. Интерьер квартиры растаял, уступив чему-то… чему именно, Ланье догадался не сразу. Сгустку изображений: Путь, Осеград, первые дни Мирского в лесистом Вельде Центрограда, разбег по щели…

Проецируемые картины вращались и вызывали головокружение. Зрители утратили чувство времени. Мирский рассказывал, а Корженовский и Ланье переживали все, что он испытал.

«Называйте это эвакуацией, грандиознейшим дезертирством в истории всех времен, бегством из страшного прошлого, от моей смерти, от крушения моей нации, от почти полного уничтожения моей планеты. Называйте нас отступниками, нас, почти половину города, многие десятки миллионов душ и, наверное, миллионы обладавших телами. Да, мы убегали сломя голову в беспределье пространства-времени, сквозь неистовство космических бурь, по рельсу протянутой в бескрайнюю даль железной дороги, по невообразимой пуповине…

Сам туннель — бесконечный ленточный червь, петляющий во внутренностях реальной Вселенной. Его поры — выходы в иные, но столь же реальные вселенные, в иные, но столь же реальные времена… Эти поры открываем мы, и мы меняемся, и сам туннель меняется из-за нашего продвижения, коробится и расширяется с того момента, когда первое известие о нашем побеге вызвало в нем первую метаморфозу. Как это объяснить обычному, неусовершенствованному человеческому существу?

Невозможно.

Чтобы все это понять, мне самому было необходимо измениться, и я менялся много раз за десятилетия и столетия полета. Я побывал многими людьми, зачастую один „я“ почти не знал другого, пока мы не соединялись и не обменивались своими историями. Я уже не был русским генералом по фамилии Мирский — не был, возможно, с момента покушения в Библиотеке Пуха Чертополоха, — зато стал членом гешельской общины, жителем Оси Надера и Центрограда, гражданином Нового Мира, приспосабливающимся к необыкновенной среде обитания. Мы уже не властвовали над тем, что окружало нас, как привыкли властвовать в Осеграде…

Я наблюдал за людьми, летевшими со мной от самой Земли. Одни эволюционировали, как я, другие постепенно умерщвляли себя единственным способом бессмертных, погружаясь в забвение и угасая в памяти друзей. Остальные цеплялись за жизнь и сливались друг с другом.

По нашим меркам, путешествие длилось века. Время, если хотите знать, штука многообразная и куда менее важная, чем внушали нам наши молодость и слабость. Время гибко, но вездесуще: оно искривляется и принимает то одну, то другую форму, меняется порой почти до неузнаваемости.

Я испытал на себе много разных времен: когда город продвигался по Пути на релятивистских скоростях; когда я жил на сверхскоростном уровне в городской памяти; когда напрямик общался со спутниками, как сейчас общаюсь с вами.

Время бывает сжатым и закрученным, как спираль. Если мою спираль растянуть в прямую нить, то, по вашей хронологии, я, быть может, прожил десять тысяч лет…

Мы все летели и летели, давно оставив за спиной последние мгновения этой Вселенной. Случись открыть там Врата — а это было уже невозможно, — мы бы, наверное, лицезрели смерть всех, кого когда-либо знали, всех, с кем нас хоть мимоходом сводила судьба… Мы бежали, бежали, бежали. Я дезертировал из родной Вселенной.

Вот что странно: даже мгновение перестало для нас быть мгновением. Непостижимым образом мы замкнулись в себе, закуклились, точно личинка насекомого, самоизолировались от окружающего мира, не переставая постигать его.

Путь вывел в грандиозный извилистый туннель; продвижение по нему уже не имело ничего общего с навигацией. Изношенные генераторы отказали, и городу пришлось вычерпывать энергию внутреннего пространства Пути, энергию разрозненных атомов и блуждающих пылинок. Из-за этого наш полет замедлялся… и быстро. Десять лет — по основной хронологии — скорость города не дотягивала даже до релятивистской.

А вокруг расширялся Путь, и мы, вычислив коэффициент расширения, поняли, что ждет впереди… Гигантский купол пространства-времени, венчающий, но не завершающий Путь. Конец, но не тупик…

Мы проникли в яйцо, где созревала новая Вселенная. В этом яйце невозможно обитать в ипостаси материальных существ… Пришлось растаять, обратиться в первородную плазму, в сгустки потенциальной массы и энергии, раствориться, как соль в воде… Да, мы сумели одолеть эту препону.

Целый город, до последнего жителя, трудился над превращением, готовый в любой момент банально погибнуть, просто закончить свое существование… Ведь мы были, как дети, что глядят в ревущую плавильную печь. Но была — пусть ничтожная — возможность…

Возможность уцелеть в топке-яйце, приспособиться и жить. И в конце концов переделать ее, расширить в зрелую Вселенную. Но это означало полный отрыв от Пути. Это означало свободный дрейф в гиперпространстве. Внутри печи-яйца насекомые смогли бы сбросить коконы и расправить изящные крылья…

Вам кажется смешным, что мы вознамерились стать богами? Просто у нас не было выбора. Мы добрались до конца Пути, если это можно назвать концом, а вернуться назад не могли. Оставалось одно: сотворить себе Вселенную.

Ради этого нам пришлось отринуть все материальные связи, внедриться в самую суть пространства и времени, энергии и вещества, опуститься под них и подняться над ними, выйти за пределы влияния плазменного амниона.

Я видел, как мои спутники превращаются в свет, в огромные, розоватые окна с размытыми контурами, — окна индивидуальностей, расползающиеся по стенам города. Его масса какое-то время удерживала их, не давая попросту раствориться. Свет каждого из нас сливался со светом всех остальных. Мы опьянели от самих себя, то была оргия воистину космических масштабов. Все остатки нашего человеческого естества слились в одну бесформенную сексуальность. Парализованные необыкновенными, неописуемыми открытиями и удовольствиями, мы чуть не забыли о своей цели, мы летели в печь, как обезумевший от любви мотылек, но опомнились-таки и сделали следующий шаг.

В то время мы — все вместе — были тончайшей дымкой материи мысли, вившейся вокруг останков города. Радиоактивные ветры космоса несли нас по Пути, и чем ближе к нам, тем жарче дышала печь-яйцо. Мы сгущались, крепли и наконец прорвались на уровень бытия, где не существовало даже света и энергии.

Когда наконец нас втянуло в печь, мы изъявили свою божественную волю, подтолкнув ее к расширению, позволив материи нашего города преобразоваться в энергию. Нарушили равновесие.

Раскрепощенное яйцо начало остывать и распухать, а плазма амниона — сгущаться и приобретать форму…

Мы стали творцами миров. На первых порах мы подумывали, не воссоздать ли попросту родную Вселенную — каждую галактику, каждую звезду, — чтобы начать все заново. Но очень скоро выяснилось, что эта задача нам не по плечу. Новая Вселенная получилась гораздо прочнее нашей, ее примитивные корни уходили не в почву гиперпространства, а в искореженную полость Пути. Лучше сотворить что-нибудь поменьше, не такое сложное и претенциозное. Можно было бы создать чудесное местечко, средоточие всех наших творческих способностей, если очень постараться.

Но мы совершенно не представляли тогда, до чего терниста стезя богов. Мы исходили из предположения, что сознательной воли индивидуума, или объединенной воли группы индивидуумов, достаточно для сотворения Вселенной и контроля над ней. Свою волю мы собрали в булавочное острие; мы придумывали и творили, переделывали и доводили до совершенства. Каким образом? Не описать, ибо в этом теле я не помню, а если бы и вспомнил, не смог бы выразить мыслями.

Поначалу казалось, что все идет хорошо. Мы накапливали опыт и оттачивали мастерство; мы давали волю фантазии, точно малыши в громадной песочнице. Вселенная обретала красоту. Мы даже приступили к созданию эквивалентов живых мыслящих существ, надеясь дружить с ними и, возможно, на время доверять им наши разумы. Мы еще не забыли свою изначальную природу и тосковали по материальной форме.

А потом все пошло наперекосяк. Вселенная ветшала, рвалась и гнила, ее границы втягивало внутрь; рукотворный порядок отступал перед жарким и мрачным Хаосом. Мы просчитались. Для создания устойчивой Вселенной мало единой воли. Необходимы контрасты и конфликты.

Конвульсивные попытки разделиться на соперничающие лагери ничего не дали. Было слишком поздно. Божество, которое мы сотворили, оказалось бессильным.

Наверное, тут бы нам и конец, всех бы разнесло по пространству вместе с клочьями нашего детища, не раздайся вдруг Глас. Он казался далеким и принадлежал не столь экзальтированным и экстатическим существам, как мы, а более прагматичным и опытным. Одним словом, иным.

Пройдя столь долгий и тяжелый путь, мы остались наивными и жалкими младенцами. Тот Глас принадлежал нашим собственным потомкам и доносился из последних веков нашей родной Вселенной. Разумные существа, которые выросли и состарились вместе с космосом, заметили нашу неудачу и поняли, что мы в тупике. Они были не более материальны, чем мы, их разумы тоже слабо отличались друг от друга, но они поступили мудрее, образовав Финальный Разум, состоящий из множества индивидуальных умов, но при этом целостный и продуктивный.

Они нас спасли. Выдернули за последнюю ниточку Пути, чудом не спаленную в яйце-печи. И сделали это не из чистого великодушия, а найдя нам применение.

Как выразить, хотя бы приблизительно, чувства бога-неудачника? Растерянность, глубокое разочарование… Соприкоснувшись с образом мышления потомков, мы поняли, что были не просто инфантильны, а откровенно глупы. Мы были еще не вином, а едва забродившим суслом. Нет. Мы были свежесобранным виноградом.

Но нас простили. Нам вернули эквивалент здоровья. Нас радушно приняли в доме мыслителей — одного мыслителя — на склоне века Вселенной. Нам на многое открыли глаза.

Меня целиком воссоздали по старой матрице, предварительно изолировав от товарищей. Незавидные, смею вас уверить, ощущения, похуже, чем утрата семьи, города, нации и планеты. Я рыдал и сходил с ума, а меня снова и снова переделывали и улучшали. Наконец, добившись психической устойчивости, отправили к вам с посланием и просьбой — если это можно назвать просьбой. У них — потомков всех ныне живущих разумных существ — возможности небезграничны. И у них трудная задача. Необходимо привести Вселенную к полному и достойному концу, к эстетическому завершению. Но они не всесильны.

Я нечто большее, чем кажусь, но меньшее, чем те, кто прислал меня. Я должен вас убедить.

Я сравнил Путь с огромным солитером, петляющим в кишечнике космоса. Как вам известно, он тянется за пределы нашей Вселенной. С таким молодым искусственным образованием во внутренностях Вселенная умереть не может. Вернее, не может умереть спокойно. Она скончается в муках, и потомкам не удастся закончить все начатое нами.»

Ланье тряхнул головой и вновь уставился на Мирского. В мозгу блуждали обрывки видений. Они наводили страх, но воссоздать картину целиком не получалось. Ловились только смутные мысли о галактиках, приносимых в жертву на протяжении времен…

Галактики гибнут, но дают Финальному Разуму энергию, необходимую для его целей.

В висках пульсировала боль, желудок бунтовал. Ланье со стоном наклонился вперед, опустив лицо на колени. Корженовский положил ему на плечо ладонь и шепнул:

— Сочувствую.

Ланье посмотрел на Мирского. Тот отпустил проектор.

— Кто же ты, черт возьми? — слабым голосом спросил Ланье.

Будто не услышав его вопроса, русский произнес:

— Необходимо открыть Путь и начать его уничтожение с этого конца. В противном случае мы предадим наших детей, живущих на краю времен. Для них Путь все равно что комок шерсти в коровьем желудке. Помеха. Мы должны им помочь.

Гея

На склоне четвертого дня пребывания в Алексан-дрейе, после нескольких часов изнурительного блуждания по лабиринту учебных корпусов и разбросанных по всем концам Мусейона классов, Рита одиноко сидела у себя в комнате и переваривала непривычные и даже противные на вкус яства, что подавались в тесной женской трапезной.

Она погрузилась в уныние и острую тоску по дому, да и что еще оставалось? Только поплакать. Но минут через десять, не больше, она взяла себя в руки. Села на жесткий топчан и предалась угрюмым раздумьям о своем положении.

От Клеопатры все еще ни слова. И с механикосом Деметриосом, назначенным Рите в дидаскалосы, она еще не встретилась. В редких случаях Яллос давала действительно полезные советы и сведения: например, сказала, что в ближайшую неделю ей необходимо встретиться с дидаскалосом, иначе можно попасть в неуспевающие. Но как же быть, если еще на Родосе за неделю до отплытия она узнала, что зачислена в группу Деметриоса, а тут, посетив мрачное, неряшливое древнее здание в западном секторе территории Мусейона, услышала от ассистента язвительное: «Он на Крите, на конференции. Где-нибудь через месяц вернется».

Еще тяжелее, чем унижение, она переживала чувство потери и отчужденности. Никто ее здесь не знал и, похоже, совершенно ею не интересовался. Женщины при ней держались с оскорбительным равнодушием. Только Яллос — этакая наивная душа нараспашку — навязывалась помогать и даже сама себя назначила неофициальным наставником Риты, за что та ее вскоре возненавидела.

Для жилиц ветшающего общежития Рита была дикой и неотесанной «девчонкой-островитянкой», хуже того, она была из известной семьи. И хотя Мусейон явно не стремился осыпать ее привилегиями, общественное положение Риты для всех оставалось загадкой. Что и сделало ее отличной мишенью для пренебрежительных выпадов. Немало сплетен она услышала своими ушами, вплоть до самых нелепых домыслов; случалось уловить и щепоток, что-де еще на острове кельт стал ее любовником. Завидуют, наверное, успокаивала себя Рита.

Моря она не видела с той минуты, как покинула пристань Великой гавани. Она скучала по Родосу, по штормовому ржанию вздыбленной волны, по пыльной зелени оливковых рощ, по головокружительному хороводу неповторимых облаков в лазури небосвода. А больше всего ей недоставало родосцев — обыкновенных людей, чья жизнь, как говорят на острове, ползет вместе с часовой стрелкой.

Почти в любое время, даже на заре или в вечерних сумерках, на песчано-каменистых берегах Родоса можно увидеть стайки носящихся друг за другом подростков. Они черны от загара, и на них почти ничего нет, только что-нибудь из исподнего или набедренные повязки. Большинство из них — аваро-алтайпы с юга острова или из трущоб заселенного беженцами Линдоса. Они низкорослы, круглоголовы и раскосы; с их уст непрерывно слетает брань. Смуглые руки не ведают покоя: то швыряются песком, то в заводях поднимают гарпунами брызги, то с самодельными металлоискателями охотятся за потерянными монетами и обломками кораблекрушений. Девчонкой она тайком убегала с занятий на пляж, чтобы порезвиться и поучиться их ругательствам и жизнерадостным кличам, таким музыкальным и одновременно грубым, таким непривычным для греческого уха. Мать Риты называла их «варварами» — это старое слово теперь звучало редко, но, по утверждению Береники, варварами было большинство граждан Ойкумены.

Вздохнув, Рита потерла кулаками глаза, взяла одну из Вещей, бабушкин электронный Тевкос, выбрала блок памяти и начала читать содержание, но спохватилась, погасила экран, осмотрела хлипкую дверь и решила ее забаррикадировать единственным плетеным креслом. За все прожитые здесь дни она ни разу не посмела включить музыкальный кубик — это могло вызвать в лучшем случае недоумение соседок, а в худшем — катастрофу, если бы библиофилакс конфисковал Вещи, а ее обвинил в самых немыслимых грехах. Рита ненавидела этот чужой, холодный Мусейон с его кланами и древним запутанным лабиринтом строений. Ей было не по себе среди искушенных в городской жизни студентов, понаехавших сюда со всей Геи: молодых неокархедонских щеголей в удивительных кожаных костюмах с бахромой (в подражание туземцам, которых столетие назад покорили их предки) и иных детей заклятых врагов Ойкумены. Какие курбеты дипломатии позволили им просочиться в Александрейю? Рите встречались даже люди в сорочках и кожаных юбках латинских племен.

Под стук ореховых колец на стержне карниза Рита плотнее сдвинула шторы и вернулась в постель. Неизвестно отчего чувство опасности притупилось. Она снова включила экран и пробежала содержание глазами. Практически все двести семь книг, заключенных в Тевкосе, она прочла или просмотрела, но сейчас обнаружила заглавие, которого прежде (она могла бы поклясться) в списке не было.

«ПРОЧТИ МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ» — требовало оно.

Рита вывела на экран текст.

Индекс на первой странице сообщал, что объем текста — триста страниц, то есть почти сто тысяч слов. В отличие от других книг, находящихся в кубиках, эта была не на английском, а на греческом. Рита остановила курсор, когда он добрался до строчки «Вывод на дисплей названия и содержания файла заблокирован до 4/25/49».

То есть до позавчерашнего дня.

Рита нажала клавишу и увидела первую страницу.

«Дорогая внучка, носящая имя моей матери. Если это ты (а я в этом уверена), признайся, что считала меня выжившей из ума, когда была помоложе. Но при этом, кажется, ты любила меня. Теперь у тебя есть эта машинка, и я могу с тобой говорить, хоть и не вернусь никогда домой — в реальности, по крайней мере. Говорят (даже здесь), что смерть — это возвращение домой.

Поверь, что мир, о котором ты слышала от меня и читала в моих книгах, существует. Я ничего не выдумала. Все правда. На свете есть планета по имени Земля. И я родом оттуда. Там меня звали Патриция Васкьюз, и я считалась неплохим математиком.

Я бережно хранила эту доску и несколько блоков памяти, совершенно случайно принесенных с собой, хранила в те годы, когда даже мне самой казалось, что я сошла с ума. И вот по моей просьбе ты взвалила на плечи тяжелую ношу. Но все взаимосвязано, даже столь удаленные друг от друга миры, как моя Земля и твоя Гея. Не исключено, что старухин каприз решающе скажется на твоем будущем и на жизни всей Геи, если Врата появятся вновь.

Придет срок, когда ты это прочтешь — постепенно, как рукописный свиток. День за днем».

Большего от Тевкоса добиться не удалось, — очевидно, софе запрограммировала его на выдачу информации частями. Рита выключила машину и ввинтила кулаки в глазницы. Патрикия не отпускала ее, не давала ей жить по-своему.

Но если Врата все-таки существуют…

Существуют! Разве не подтверждение тому устройства, разговаривающие с ее мозгом, и сотни книг, которые бабушка за всю свою жизнь не то что написать — задумать не успела бы?

Если Врата реальны, то их поиски не просто обуза. Не просто клятва, данная бабушке. Это долг перед всеми народами Геи. Рита попыталась вообразить, что могут принести этому миру Врата.

Перемены. Скорее всего, огромные. Но только к лучшему ли?

Пух Чертополоха

Ищейка перебралась к Ольми на библиотечный терминал и черно-белым пиктом — «улыбкой» терьера — просигналила о том, что поиски закончены. Ольми включил вентилятор, чтобы изгнать остатки легкого облачка псевдотальзита, затем вынудил себя слезть с кушетки, встать перед каплевидным терминалом и сосредоточиться на плотном заряде пиктов.

«В Оси Евклида и Оси Торо нет относящихся к делу источников, нет и в копиях библиотек Надера и Центрограда. В библиотеках Пуха Чертополоха все сведения об интересующих файлах засекречены. Срок секретности истек, но отсутствуют данные о том, что кто-либо входил в файлы после Разлучения. Последнее вхождение осуществлено пятьдесят два года назад, — по всей видимости, бестелесным в городской памяти. В тридцати двух файлах содержатся упоминания о склепе в Пятом Зале».

По закону любые библиотечные материалы через сто лет рассекречивались, для этого не требовалось никаких запросов и санкций. Ольми спросил у ищейки, на сколько файлов подавались ходатайства о продлении срока секретности. На четыре, ответил «терьер». Всем им давно исполнилось четыреста лет.

«Сведения об авторах файлов», — заказал Ольми.

«Все сведения об авторах уничтожены».

Это было в высшей степени странно. Только президент и председательствующий министр могли разрешить уничтожение информации об авторах или инициаторах создания файлов в городской памяти. И то лишь по наисерьезнейшим причинам. На Гекзамоне анонимная деятельность властей не поощрялась, очень уж много преступников сумело уйти от заслуженной кары до и после холокоста.

«Характеристика файлов».

«Только краткие доклады. Форма словесная».

«Вот и пришло мое время», — подумал Ольми и тут же с удивлением поймал себя на нежелании действовать дальше. Правда могла оказаться еще хуже, чем он представлял.

«Покажи все файлы в хронологическом порядке», — велел он ищейке.

Так и есть. Хуже.

Когда он дочитал до конца и поместил все файлы в память импланта, чтобы поработать с ними на досуге, «терьер» получил награду — возможность побегать по имитации изумрудного земного луга. Затем Ольми снова впустил в комнату облачко псевдотальзита.

Сведения от ищейки заставили Ольми изрядно поломать голову. Безусловно, вся подоплека хранилась в файлах. В основных файлах, а не в этих жалких клочках информации, уцелевших после спешной и не очень тщательной чистки. Но и они, если читать между строк, позволяли сделать кое-какие выводы.

Около пяти веков назад при неизвестных обстоятельствах в плен угодил живой ярт. По пути на Пух Чертополоха он умер, но его тело было законсервировано, а разум наспех скопирован и помещен в хранилище данных. Но копирование при абсолютном незнании психологии и физиологии ярта удалось не во всем. О том, насколько сложен разум ярта, в какой степени он соответствует оригиналу, не могли судить даже его исследователи. Некоторые догадывались, что ярты, как и люди, способны адаптировать свою биологическую форму и даже генетическую структуру к новой среде.

В дальнейшем психика ярта была тщательно изучена, однако результаты не сообщались ни командованию Сил Обороны, ни другим аналитикам. На первом этапе психокопию изучали с соблюдением мер безопасности, но достаточно открыто. Этим по очереди занимались десять — пятнадцать исследователей. Девятеро погибли, причем двое из них — необратимо, у них полностью разрушились импланты. Из-за этого все прямые и косвенные психоконтакты с яртом попали под запрет. Исследования зашли в тупик.

«Уже тогда, — вспомнил Ольми, — искусство косвенного изучения психики было на высоте. С трудом верится, что часть разума ярта и даже целый разум способен причинить вред ученому. И все-таки Бени погибла, a Map Келлен получил психическую травму».

Ольми снова умерил выброс гормонов в кровь. Не подвергнись его тело стольким переделкам и усовершенствованиям, этот выброс породил бы чувство, которое называется страхом.

Уже не один век люди знали важнейший закон кибернетики: никакая программа не может самостоятельно постигнуть свою систему. Иными словами, сколь угодно сложная программа, даже модель человеческого разума, не способна досконально изучить систему, в которой она работает, разве что сама система поможет ей в этом. Самостоятельно программа может лишь определить рамки, в которых ей дозволено действовать.

Но меньше столетия назад ученые Гекзамона во главе с выдающимся групповым лидером Дорией Фер Тейлор нашли математические алгоритмы, которые позволяли программам изучать системы полностью. Таким образом, разум, помещенный в память машины, мог разобраться в своей природе. Теоретически, потенциал этих алгоритмов даже позволял программе в определенной степени изменять систему.

Существование бродяг в городской памяти делало эту ситуацию чрезвычайно опасной. Даже один бродяга мог уничтожить городскую память со всем содержимым. Человеческий разум не настолько дисциплинирован, чтобы ему можно было доверить такое могущество. Алгоритмы Тейлор попали под гриф «секретно». Ольми узнал о них благодаря службе в полиции, когда председательствующий министр попросил его выяснить, не совершил ли чей-либо разум в памяти каких-нибудь отдаленных Врат аналогичное открытие. Ольми проверил и ничего такого не нашел.

В поисках алгоритмов Тейлор Ольми забрался в глубинные пласты памяти импланта, куда упрятал немало подобного рода сведений, не устояв перед соблазном иметь их в персональном банке данных, а значит, взяв на себя огромную ответственность. В конце концов, он успеет стереть их перед тем, как его поместят в городскую память. Если поместят.

Сомнительно, подумал он.

Судя по тому, что произошло с Бени, Маром Келленом и их предшественниками, разум ярта все понимал и прекрасно управлялся с алгоритмами Тейлор. Но в те далекие годы люди даже не подозревали об их существовании.

Психику ярта (все еще мало изученную) тщательно изолировали в Пятом Зале, возобновили исследования и через несколько десятилетий — определенно, менее столетия, — забыли о ней начисто, если не считать редких запросов о состоянии охранных систем. Видимо, пленник оказался слишком опасен, чтобы его допрашивать, но слишком ценен, чтобы попросту уничтожить.

Возможно, ученые — каждый в свой час — ушли в городскую память. Столь же вероятно, что все они были гешелями и предпочли улететь по Пути. Такая версия объясняла, почему за последние сорок лет охранная система не получила ни одного запроса, но совершенно умалчивала еще о двенадцати годах забвения, которые предшествовали расколу.

Он вызвал полное меню и просмотрел даты вхождения в файлы. «Зачем проверять незадействованные файлы, если известно, что в них больше никто не войдет?»

В последние полтора века это делалось с промежутками от пяти до тридцати лет. После каждого вхождения проверяющий стирал свое имя.

Ловкий трюк, хотя, если вдуматься, не такой уж и ловкий. Во всех записях о проверках Ольми нащупал упругие отрезки пустоты. Каждый состоял из пятнадцати буквенных мест. Похоже, только один человек заглядывал в файлы за эти полтораста лет, дабы убедиться, что все концы надежно спрятаны и опасный призрак под замком.

Конечно, кто-нибудь мог случайно наткнуться на охранную стену в Пятом Зале и даже одолеть ее, как Map Келлен. Но Мару Келлену пришлось воспользоваться сравнительно новой технологией взламывания кодовых замков.

По всей видимости, в Земном Гекзамоне никто не знал о существовании пленного ярта, кроме Мара Келлена и Ольми. Map Келлен предпочел с достоинством отойти в тень. Остался только Ольми.

Гея

Заседание буле по ливийскому теракту в Брухейоне проходило весьма оживленно. Разбросанные по всей дельте Нилоса отряды еврейского ополчения устраивали демонстрации, попахивающие крамолой; в буле это вызвало бурную реакцию.

Как всегда окруженная комариным облачком советников и вельмож, Клеопатра вышла из зала заседаний в сполохи фотовспышек штатной репортерской команды буле. Императрица потеряла достаточно времени, чтобы мигом возненавидеть вспышки и фотокамеры, но она была и достаточно ответственным политиком, чтобы приветливо улыбаться.

Статус Ее Императорского Величества едва ли можно было назвать прочным. Императрицу давно разочаровал титул, унаследованный тридцать лет назад от династии Птолемеев. Он то и дело бросал ее в краску, но не давал столько власти, чтобы твердой рукой управлять государством, пренебрегая нелепыми советами буле и при необходимости ведя боевые действия. Между тем на нее отовсюду сыпались шишки, когда военная политика буле приводила к позорным неудачам. В воздухе густо витали слухи о заговорах, и порой ее даже слегка огорчало, что это всего-навсего слухи.

День еще не успел разгореться, когда из Мусейона пришел шпион с докладом о том, как там третируют Риту Беренику Васкайзу. Ее Императорское Величество давно научилась из любой ситуации извлекать максимальную выгоду. Уже десять с лишним лет Клеопатра подозревала, что интересы двора и Мусейона расходятся, но не до такой же степени, чтобы Мусейон пошел на открытое неподчинение. Для библиофилакса родосская Академейя Гипатейя была как заноза в заду, и Клеопатре однажды пришло в голову, что можно спровоцировать любопытную реакцию, позволив внучке Патрикии учиться в Мусейоне. К тому же, если эта молодая женщина прибудет с новостями поотраднее, чем приносила Патрикия… Как ни крути, вреда не будет.

Но то, о чем доносил шпион, не лезло ни в какие ворота.

Она внимала ему, сидя на походном стуле у себя в кабинете, сжимая челюсти с такой силой, что побелел шрам. Только сейчас Клеопатра поняла, как страстно библиофилакс мечтает о ее падении.

Каллимакос на длительный срок освободил от преподавательской работы выбранного Ритой в дидаскалосы молодого инженера-физика. Освободил против воли профессора Деметриоса, ибо этому выдающемуся математику и многообещающему изобретателю самому не терпелось поработать с внучкой софе Патрикии. Хуже того, Каллимакос вел себя с откровенной и просчитанной грубостью, игнорируя привилегированный статус Риты и разлучив ее с кельтом-телохранителем, который, возможно, был ей крайне необходим.

— В столь тяжелой обстановке, — заключил шпион с оттенком профессионального восхищения в голосе, — Рита Васкайза показала себя с наилучшей стороны. Она ваша будущая фаворитка?

— А тебя это касается? — холодно осведомилась Клеопатра.

— Нет, моя госпожа. Но если я угадал, то вам посчастливилось найти очень интересную особу.

Клеопатра предпочла не заметить фамильярности.

— Пора поднимать занавес. — Она ткнула пальцем в сторону выхода. Шпион удалился, в дверях появился секретарь.

— Завтра утром приведи ко мне Риту Беренику Васкайзу. И будь с ней повежливее.

Секретарь сложил руки лодочкой, коснулся ими подбородка и в поклоне попятился за дверь. Клеопатра закрыла глаза и медленным выдохом-стоном усмирила клокочущий в груди гнев. Все чаще ей хотелось чего-нибудь апокалиптического, что вырвало бы ее из трясины интриг, в которую она постепенно погрузилась с головой. Только очень сильных и очень слабых властителей не замечают подданные; не будучи ни тем, ни другим, Клеопатра была вынуждена лавировать, как утлое суденышко на озере Мареотис.

— Принеси мне что-нибудь необыкновенное, Рита Васкайза, — прошептала она. — Что-нибудь чудесное, достойное твоей бабушки.

По женскому общежитию носилось многоголосое эхо, Рите удавалось различить греческую, арамейскую, айфиопскую и еврейскую речь. Сегодня начинался семестр, а у Риты до сих пор не было дидаскалоса, и ее даже не зачислили на курс. Следовательно, она не могла посещать занятий, кроме общедоступных, в которых она не нуждалась: по ориентации, государственному языку и истории Мусейона.

Во втором часу после рассвета общежитие опустело почти целиком, а она все сидела в тесной комнате и печально гадала, снизойдет ли на Александрейю когда-нибудь здравомыслие.

Услышав за дверью тяжелые шаги, она на мгновение встревожилась. Снаружи постучали по дверному косяку, и мужской голос спросил:

— Рита Береника Васкайза?

— Да. — Рита встала перед дверью: кто бы ни вошел, она встретится с ним лицом к лицу.

— Со мной ваш телохранитель, — сообщил незнакомец на отменном государственном греческом. — Ее Императорскому Величеству угодно, чтобы вы посетили ее сегодня в шестом часу.

Рита отворила дверь и увидела Люготорикса за спиной высокого, крепко сбитого айгиптянина в ливрее королевского слуги. Кельт подмигнул Рите. Она заморгала.

— Прямо сейчас надо ехать?

— Прямо сейчас, — подтвердил айгиптянин.

Люготорикс помог уложить в футляры Вещи Патрикии. Подумав о том, зачем вообще надо было связываться с Мусейоном, Рита слегка покраснела. Это был стратегический план отца, целиком одобренный матерью. «К Ее Императорскому Величеству не стоит обращаться напрямик, — уверяла она, — особенно после истории с этими дурацкими Вратами».

На мощенной булыжником дорожке возле главной арки общежития Риту поджидал мотофургон намного вместительней того, что вез ее от пристани. Еще трое айгиптян — тоже в королевских ливреях — осторожно поместили футляры в задний багажник. Кельт уселся рядом с водителем, а слуги встали на подножки. Под вой сирены Риту повезли на запад, к дворцу Клеопатры.

Когда главные ворота остались позади, Рита оглянулась и вздрогнула, интуитивно осознав, что с этого момента дороги ее и Мусейона расходятся.

Пух Чертополоха

Давным-давно, пока Гарри Ланье не исполнилось тридцать, его жизнь была ограждена внушительными стенами, и сюрпризы, требующие ежесекундного переосмысления реальности, не штурмовали психику. Затем появился Камень, и в дальнейшем Гарри столько раз натыкался на невообразимое, что совершенно разучился изумляться.

Во всяком случае, так ему казалось до недавнего времени.

Ланье вздохнул, подумав, что годы не столь уж ощутимо сказались на эмоциях. Его потрясла история русского.

Мирский вернулся из похода за край времен. Вернулся, по меньшей мере, божеством средней руки, аватарой, воплощенным символом могущества, недоступного воображению даже Корженовского.

Что принес им Мирский? Сочетание слов, упрощенных видений и непостижимых звуков, проецируемое непосредственно в мозг… От этих воспоминаний у Ланье корчились внутренности.

Он тихо выругался и хотел было встать с койки, но спохватился: лагерь мал, и побродить по нему незамеченным вряд ли удастся. А ему сейчас нужнее всего одиночество. И темнота. И покой. Как плененному зверю необходимо хотя бы безопасное внутреннее пространство запертой клетки. Откроешь дверцу — и встретишь новый залп невероятных известий…

Пока он пытался уснуть, Корженовский договаривался о встрече с президентом и еще несколькими ключевыми фигурами. Были основания надеяться на прибытие Джудит Хоффман: сорок лет назад она была наставником и командиром Ланье. Он давно не справлялся о ее житье-бытье и без удивления узнал от Корженовского, что она пользуется псевдотальзитом и подвергалась трансплантационному омоложению. Потрясло его другое. Оказывается, она возглавила фракцию сторонников открытия Пути.

Как всегда, железнодорожное сообщение между залами Пуха Чертополоха действовало безупречно. Мчась по узким туннелям, гладкая серебристая многоножка преодолевала сотни километров в час. Ланье и Мирский сидели бок о бок, а Корженовский — напротив. Все молчали, скованные космической робостью: картины, показанные Мирским, не располагали к светской беседе. Русский стоически выдерживал пытку безмолвием, пристально глядя в окно, монотонный мрак туннеля за которым разрывали вспышки городского ландшафта, когда поезд выезжал в лучи световодов.

Метрополис Третьего Зала — Пух Чертополоха — проектировали уже после старта корабля-астероида, с учетом всех ошибок, допущенных при строительстве Александрии во Втором Зале. С изящных фундаментов его грандиозные башни с широкими плоскими крышами взмывали на пятикилометровую высоту. Под изгибом громадного свода, как рождественские украшения, висели стройные небоскребы. Казалось, довольно легчайшего толчка, очередного дуновения носящегося по Залу ветра, чтобы вся эта блистающая мегапутаница величиной с крупный город предвоенной Земли рассыпалась, словно карточный домик.

Да, с непривычки Пух Чертополоха выглядел архитектурным кошмаром. И все-таки во время Разлучения эти здания почти не пострадали от остановки и нового раскручивания астероида.

— Он поистине прекрасен, — нарушил тишину Мирский, с мальчишеской улыбкой наклоняясь вперед и восхищенно качая головой.

— Настоящий комплимент в устах того, кто видел конец времен, — отозвался Корженовский.

После Разлучения город Пух Чертополоха заселили выходцы с орбитальных объектов. Заманивать на астероид старотуземцев перестали после того, как среди иммигрантов поднялся ропот. Почти все они возвратились на Землю, где не давила на психику сверхъестественная роскошь. Ланье их понимал.

К этому времени численность населения достигла приблизительно одной пятой первоначальной цифры. В некоторых районах люди проживали компактно, в других на здание приходилось по одной-две семьи. «Если еще когда-нибудь удастся склонить землян к переселению на Камень, — подумал Ланье, — то места хватит многим».

Городские парки, кроме некоторых александрийских, были восстановлены, растения для них доставили с Земли. В последние двадцать лет появилось немало зоопарков без клеток; консерваторы поощряли размножение в них животных, которым на Земле угрожало полное вымирание. В библиотеках Второго и Третьего Залов хранились генетические коды всей фауны, обитавшей на планете еще в день старта Пуха Чертополоха. Со времен Погибели исчезло очень много биологических видов, и теперь можно было подумать о восполнении потерь.

Нексус Земного Гекзамона собирался в центре тысячеакрового участка тропических джунглей. Львиную долю леса и территории Нексуса покрывал невысокий, но широкий прозрачный купол цвета ясного сумеречного неба; под ним световоды создавали иллюзию яркого солнца и облаков.

В этот день у Нексуса был выходной. Круглая арена и центральная трибуна пустовали.

Через проход от центральной трибуны сидела Джудит Хоффман. Когда к ней, дыша в затылок друг другу, приблизились Ланье, Мирский и Корженовский, она повернула голову, приподняла бровь и окинула Мирского и Корженовского изучающим взглядом, а затем улыбнулась Ланье. Он шагнул вперед и заключил ее в объятия. Инженер и русский ждали.

— Гарри, до чего же я рада тебя видеть!

— Столько воды утекло. — Он расплылся в улыбке, одно лишь присутствие этой женщины добавило ему энергии и уверенности в себе. Она чуть-чуть постарела — позволила себе постареть — и все же выглядела лет на двадцать моложе его. Волосы — с отливом стали, на лице — знакомая печать достоинства… а еще — усталости и озабоченности.

К ним двигались трое: помощник и адвокат президента Дэвид Пар Джордан, — невысокий, хрупкий блондин, уроженец Пуха Чертополоха; глава администрации Шестого Зала Деорда Тай Негрейнс — высокая и гибкая женщина-гоморф в черном; коренастая, энергичная, с ястребиными чертами лица Юла Мэйсон — телепред Оси Торо, ортодокс-надерит не самого крайнего толка, довольно влиятельное лицо в нижней палате Нексуса.

Мирский рассматривал их с отсутствующим выражением лица, как актер рассматривает публику из-за кулис в ожидании своего выхода на сцену.

С тремя вновь прибывшими Хоффман обменялась рукопожатиями, с Корженовским любезностями, затем повернулась к Мирскому и сложила руки на груди.

— Гарри, — промолвила она, — этот человек — тот, за кого себя выдает?

Ланье понимал: чем проще будет выглядеть его суждение, тем лучше.

— Похоже на то, хоть я и не совсем еще уверен…

— Господин Мирский, я рада снова видеть вас, — сказала Хоффман, — в более мирной обстановке. — Она не без колебаний протянула руку. Мирский пожал ее кончиками пальцев и поклонился.

«Галантность конца времен, — подумал Ланье. — Что дальше?»

— Вы правы, госпожа Хоффман, — произнес Мирский. — Многое изменилось.

Когда они перешли в конференц-зал под ареной, государственные лица представились и отрекомендовались с некоторой неловкостью. Ланье это показалось забавным. Условности человеческого общения способны наисложнейшую ситуацию низвести до уровня обыденщины. Для того-то, быть может, и необходим иногда этикет — чтобы адаптировать к человеческому восприятию события огромной важности.

Представляя Мирского, Корженовский намеренно не стал вдаваться в подробности.

— Мы получили важную информацию весьма деликатного свойства, — сообщил он, когда все разместились за небольшим круглым столом, — и сочли необходимым передать ее Нексусу и президенту.

— У меня один неотложный вопрос, — суровым тоном произнесла Юла Мэйсон. — Насчет господина Мирского. Я знаю, что он старотуземец… простите, землянин, русский. Но вы, господин Корженовский, представляя его, не объяснили, почему здесь необходимо его присутствие. Откуда он прибыл?

— Из дальних пределов времени и пространства, — ответил Инженер. — И привез волнующее послание, с которым готов ознакомить избранных мира сего. Поверьте, вы в жизни не испытывали ничего подобного. Даже в городской памяти.

— Я взяла за правило не пользоваться городской памятью, — сказала Мэйсон. — Господин Корженовский, я вас уважаю, но не считаю нужным тратить время попусту.

«А ведь они из одного лагеря, — вспомнил Ланье. — Противники открытия Пути. Где же единодушие?» Корженовский остался невозмутим.

— Я пригласил сюда вас четверых, поскольку проблема крайне необычна, и, прежде чем ею займется весь Нексус, хотелось бы услышать ваше мнение.

— Господин Корженовский, ваша информация имеет целью дискредитацию Пути? — спросила она.

— Я думаю, она поможет нам достичь компромисса.

«Оптимист!» — хмыкнул про себя Ланье.

Мэйсон поморщилась, глядя на Инженера с откровенным подозрением. Очевидно, Корженовский не пользовался доверием сторонников. Ничего удивительного, ведь это он открыл Путь.

— Тогда давайте начнем, — подал голос Пар Джордан.

— На этот раз я обойдусь без проектора, — сказал Мирский. — Пощажу господ Корженовского и Ланье, они уже порядочно намучились.

…Когда он закончил, Хоффман опустила голову на стол и тяжко вздохнула. Ланье слегка помассировал ей ладонью шею и плечо.

— Боже! — глухо воскликнула она.

Казалось, Пар Джордан и Негрейнс лишились дара речи. Мэйсон встала, у нее дрожали руки. Она повернулась к Корженовскому.

— Это фарс! Поражаюсь, как легко вы позволили себя разыграть. Неужели передо мной тот самый человек, которому папа доверил…

— Юла, — произнес Корженовский ледяным тоном, — сядь. Это не розыгрыш. И ты не хуже меня это понимаешь.

— Ни черта я не понимаю! — визгливо выкрикнула она. — Не розыгрыш? А что же тогда?

— Понимаешь. Тут все совершенно ясно. Хоть и поразительно.

— Что ему от нас надо? — спросила Мэйсон.

Корженовский поднял руку и предложил всем успокоиться. Юле Мэйсон выдержки хватило лишь на то, чтобы сцепить пальцы и рухнуть в кресло.

— У вас есть вопросы? — обратился Инженер к Негрейис и Пару Джордану.

Последнему самообладание изменило меньше, чем остальным приглашенным.

— Вы полагаете, президенту следует это увидеть? Я имею в виду, испытать?

— Не только президенту, но и всему Нексусу, — сказал Мирский. — Необходимо принять решение. И как можно скорее.

На него смотрели, как на привидение или гигантское насекомое. К нему явно не желали обращаться напрямик.

— Господин Корженовский, видимо, это будет непросто. Я понимаю вашу реакцию, госпожа Мэйсон…

Она раздраженно хлопнула по столу ладонью. Негрейнс подняла голову.

— Никогда еще такого не испытывала, — призналась она, — и сейчас кажусь себе такой крошечной, никчемной… Неужели и вправду все настолько бессмысленно? Неужели мы просто исчезнем, и никто о нас не вспомнит?

— Вспомнят, — возразил Мирский. — Не огорчайтесь, пожалуйста, вы не забыты. Я же здесь.

— Почему вы? — спросила Негрейнс. — Почему не нашлось менее одиозной фигуры?

— Я, в некотором роде, доброволец, — объяснил Мирский. — Предложил свои услуги.

Хоффман не сводила с Корженовского ясных карих глаз.

— Перед нами уже давно стоит эта проблема. Уверена, Гарри поражен тем, что я теперь — за открытие Пути. А как ты, Конрад? Еще не передумал?

Корженовский выдержал паузу в несколько секунд, а потом ответил с интонациями, которые заставили Ланье вздрогнуть. Знакомые интонации Патриции Васкьюз.

— Я всегда понимал, что этого не миновать. Однако не упивался ощущением неизбежности. И сейчас не упиваюсь. Я спроектировал Путь и за это поплатился жизнью. Потом вернулся и увидел, сколько мы совершили, сколько приобрели, будучи человеческими существами… Слава завела нас в тупик. Я отлично понимаю: возвращение на Землю обрушило лавину старых проблем, но ведь Путь — это наркотик. Мы злоупотребляли им сотни лет и теперь даже помыслить боимся о том, что пора бы вылечиться. Мы скованы по рукам и ногам, пока остается возможность открытия.

— Вы неискренни, — упрекнула его Мэйсон.

— Я считаю, необходимо открыть, а затем уничтожить Путь. Я не вижу альтернативы предложению господина Мирского.

— Открыть… — Мэйсон угрюмо покачала головой. — Все-таки сдаемся…

— На нас лежит огромная ответственность, — заключил Инженер. — Путь должен быть демонтирован. Он мешает нашим потомкам. Он препятствует миссии, величие которой почти за пределами нашего воображения.

— Советую учесть, — сказала Мэйсон. — Если мы все-таки откроем Путь, они, — кивок в сторону Негрейнс и Хоффман, — демонтажа не допустят.

Хоффман посмотрела на Ланье. К ее лицу быстро возвращался обычный цвет.

— Как бы то ни было, надо оповестить Нексус. Я верю, что этот человек — действительно Мирский, а его визит сам по себе — исключительно важное событие.

Пар Джордан встал.

— Я направлю президенту свои рекомендации.

— Какие? — поинтересовался Мирский.

— Я сомневаюсь, что эту проблему можно выносить на рассмотрение Нексуса. Я не знаю, есть ли в этом необходимость. Просто не знаю. — Он глубоко вздохнул. — Боже, какой будет раздрай!

Ланье вдруг остро захотелось отсидеться на горе, где недавно он повстречал странника, спускавшегося навстречу по тропе. Знай он заранее, что странник будет носить фамилию Мирский, он бы припустил со всех сведенных судорогой ног…

Гея, Александрейя, мыс Лохиас

Клеопатра Двадцать Первая радушно встретила молодую женщину у себя в гостиной. Тронутые сединой волосы были коротко подстрижены, блеклый шрам через все лицо — знаменитый на всю Ойкумену символ чести — припух. Клеопатра казалась изнуренной.

Кельта в покои не пустили, и Рита мысленно посочувствовала ему: вечно он вынужден топтаться где-то вдалеке, вместо того чтобы блюсти свои прямые обязанности телохранителя.

— В Мусейоне с вами обращались недостаточно учтиво, — сказала Клеопатра, сидя по другую сторону стола из прозрачного, в розовых жилках, кварца. — Прошу понять и не судить меня строго.

Рита кивнула, не найдясь с ответом. «Императрица, похоже, не в духе, — подумала она, — пусть лучше сама выскажется».

— Я ожидала от вас попыток добиться аудиенции и рада, что не ошиблась, — продолжала Клеопатра. — Боюсь, ваша бабушка перед кончиной решила, что я перестала ей верить. Согласитесь, легко утратить веру в мире разочарований. — Императрица вяло улыбнулась. — Но я никогда не сомневалась в ее искренности. Не хотела сомневаться. Вы меня понимаете?

Рита подумала, что молчание может быть расценено как робость перед царственной особой. Как ни странно, она была совершенно спокойна.

— Да, понимаю.

— Насколько мне известно, вы с бабушкой никогда не были особенно близки.

— Да, Ваше Императорское Величество. Клеопатра недовольно отмахнулась — дескать, обойдемся без формальностей.

— Она возложила на вас какую-то миссию?

— Да.

— Какую?

— Она передала мне Вещи.

— Ключ?

— И его тоже.

— И чем же он сейчас занимается? Снова водит за нос?

— Показывает новые Врата, Ваше Императорское Величество. Они уже три года не сдвигаются с места.

— Где?

— В степях Нордической Руси, к западу от Каспийского моря.

Императрица поразмыслила над этим, сведя брови к переносице. Ее шрам побелел.

— Нелегко будет туда добраться. Кто-нибудь еще знает?

— Из моих знакомых — никто.

— А тебе известно, куда ведут эти Врата?

Рита отрицательно покачала головой.

— А есть… какие-нибудь убедительные подтверждения?

— В каком смысле, госпожа? — Как ни старалась, Рита не могла перейти на менее официальный тон. Казалось кощунственным обращаться к этой женщине без благоговения в голосе.

— В том смысле, что экспедицию в Нордическую Русь придется отправлять без дипломатической процедуры. О согласовании с буле тоже не может быть и речи, и если нас раскроют… Неужели все ради какой-то дыры в никуда?

— Я ничего не могу обещать, госпожа.

Клеопатра грустно покачала головой и снова улыбнулась.

— Совсем как бабушка. — Она глубоко вздохнула. — Ей, да и тебе, необыкновенно повезло с императрицей. Будь на моем месте умный и практичный монарх, он бы и слушать вас обеих не стал.

Рита кивнула, не решаясь возразить.

— Ты хоть чуть-чуть представляешь себе, что там, по ту сторону Врат? Какой от них прок?

— Они могут вернуть нас на Путь.

— В гигантский водопровод из рассказов Патрикии?

— Да, госпожа.

Клеопатра, держа на виске, на верхнем конце шрама, палец, принялась напрягать и расслаблять челюстные мышцы.

— Что необходимо для экспедиции? Больше, чем просила Патрикия?

— Не думаю, Ваше Императорское Величество.

— Тогда это не слишком накладно. Вещи все исправны? Родосские механикосы их проверяли?

— Ремонт не требуется, госпожа. Максимум — замена батареек.

— Сможешь возглавить экспедицию?

— Наверное, именно этого и хотела бабушка.

— Ты очень молода.

Рита не стала отрицать.

— Ну, так сможешь?

— Надеюсь.

— Тебе недостает бабушкиного азарта. Она бы сразу сказала «да», хотя бы и сомневалась в себе.

Рита и тут не возразила.

Печально качая головой, Клеопатра обошла вокруг стола и опустила руки на спинку Ритиного стула.

— С точки зрения политики, это авантюра. Мы рискуем конфликтом с Русью, и буле поднимет бурю, если пронюхает… Хочу, чтобы ты знала, юная дама: мое положение незавидно. Я вовсе не в восторге от твоего появления и молчаливой просьбы. С другой стороны, вспоминая твою бабушку…

Рита сглотнула и до судорог напрягла шею, чтобы не кивать, точно китайский болванчик.

— Кое-кому я уже намылила голову за твои злоключения в Мусейоне. Можешь считать, что императрица на твоей стороне. Но учти: монархам нелегко потворствовать своим капризам. Просто мне очень уж хочется, чтобы ты нашла что-нибудь необыкновенное, чудесное, может быть, даже опасное… необыкновенно-чудесно-опасное, не из этой проклятой паутины низкопробных угроз и высокопробного интриганства и ненависти.

Она наклонилась, приблизив свое лицо к лицу девушки, всматриваясь той в глаза.

— Какие дашь гарантии?

— Гарантии, госпожа?

— Личные гарантии.

У Риты екнуло сердце.

— Совсем никаких?

Очень медленно, робея и презирая себя за это, Рита произнесла:

— Только мою жизнь.

Клеопатра со смехом выпрямилась, взяла Риту за руки и заставила встать, будто приглашала на танец.

— Все-таки есть в тебе кое-что от старушки. Ну так как, Вещи при тебе?

Наконец-то Рита расслабила шею — лишь для одного кивка.

— Тогда неси Ключ и показывай, как это делала софе. Обожаю эти картинки.

Пух Чертополоха, пятый зал

На тридцать первый день расследования Ольми принял решение. В нынешнем вместилище психики ярта ее безопасное изучение было невозможно. Ольми слишком мало знал о системе, в которой хранился ярт, а тот, вероятно, исследовал ее досконально.

Играя желваками, Ольми стоял во второй комнате склепа. Никаких изменений в обличье пленника он не наблюдал: все те же неподвижные, безмятежные, неподвластные времени черты. Вскоре ему предстоит возрождение и, вероятно, новый шанс достичь своей высшей цели…

Ольми никогда не ставил себя в положение, когда насилие угрожало бы самому его «я». Он избегал даже психического смешения с любовницами и друзьями, что не было редкостью в горячую пору яртских войн. А если и приходилось идти на контакт в городской памяти, он всегда тщательно прятал свою психику под крепкой защитной оболочкой. Он и сам посмеивался над этой слабостью, но только однажды пошел ей вопреки: когда вобрал в свою память, а точнее, в имплант, восстановленные фрагменты сознания Корженовского. Но раздробленная личность Инженера допускалась только в верхний слой мышления Ольми и ни в коем случае не глубже.

Он питал отвращение к тесным психоконтактам. Ценил свою уникальность и никогда не подписался бы под максимой поэта давно минувшей эпохи: «Быть одному — в неважной быть компании», и вполне понимал, отчего: он не желал изучать себя досконально, а уж тем паче — чтобы его изучил досконально кто-то другой. В отличие от многих соотечественников, он не находил удовольствия в самокопании.

Но лучший способ узнать ярта — вобрать его в себя и «погрузиться» в собственный изолированный имплант. Никакое другое устройство не защитит от контрразведывательных мер, а за личностью в импланте можно постоянно наблюдать и в случае чего перебросить ее в другую систему.

Ольми располагал тремя вместительными имплантированными хранилищами памяти, причем новейшему едва исполнилось полета лет, а два раньше служили для дублей Инженера. Все они были тальзит-ской конструкции, все допускали расширение функций — например, контроль извне при полной (или почти полной) блокировке памяти.

План был разработан и представлялся наилучшим. Ольми просто откладывал неизбежное.

Так ли уж велико было желание возложить себя на алтарь Земного Гекзамона? Пожертвовать своим разумом, душой? Ведь он наверняка погибнет, если ярту удастся обыграть его, «прогрызться» через все внутри-психические барьеры. Добро, если только он погибнет…

Ярт намеренно сдался в плен. Это троянский конь. Ольми уже не сомневался. А он вознамерился ввести этого коня в стены бесценной крепости — своего разума.

Если подведет защита, то ярт осуществит свой изначальный замысел и станет лазутчиком в лагере людей, диверсантом в человеческом обличье. Он будет управлять сознанием Ольми и — страшно даже вообразить — убедит порабощенный разум, что тот действует по своей воле.

Гормональные импланты довольно надежно контролировали биохимию тела Ольми, и все же он, опытный воин и старая полицейская ищейка, ощутил болезненный укол страха. Ему еще ни разу не приходилось так сомневаться в успехе.

Он вернулся в первую комнату и открыл ящичек со спецснаряжением. Поставил клапан на выходе терминала. Вытянув из гладкой пластины разъемного контакта несколько проводков, подсоединил их к гибкому обручу, который затем плотно надел на шею у основания черепа.

Оборудование было древним, и на загрузку могли уйти часы. Клапан предназначался для погашения мощности информационных зарядов, подобных тем, что погубили Бени.

«Сейчас ты превратишься в бомбу, — сказал себе Ольми. — Это очень опасное баловство».

Тишину в комнате нарушал только гул клапана. В голову лезли мысли о пейзажах Пятого Зала в шестикилометровой вышине, о каменной толще, окружающей Ольми со всех сторон, — подревнее, чем эта аппаратура; мысли о бремени воспоминаний и ответственности, почти всю жизнь давившем на плечи.

Возможно, этот опрометчивый шаг закончится гибелью или он умрет потом из-за какой-нибудь неполадки в теле (подобное случалось, хоть и редко), но ведь он уже многократно выполнил свой долг. Грех жаловаться на судьбу. Пускай он просто исчезнет — Корженовский, или кто-нибудь другой, поможет Гекза-мону выкарабкаться из очередной передряги.

Он еще раз проверил контакты. Все правильно. Можно приступать, но сначала последние меры предосторожности. По бокам двери он установил два портативных генератора мощного силового поля. Довольно одного нажатия на кнопку дистанционного пульта или резкого свистка, или нескольких миганий глазами в условленном ритме, и генераторы запитаются от скрытого источника, снабжающего энергией склеп, и уже никому не удастся отключить их или вывести из строя, поскольку они будут защищены собственными полями. Ярт не выберется из склепа, но и Ольми останется в нем навсегда.

Ольми учел необходимость задержаться в подземелье на несколько недель, пока не убедится, что все закончилось благополучно. Поставил он и другие капканы на себя самого — в Александрии и у станций Пятого и Третьего Залов — на случай, если в этой тесной усыпальнице все пойдет не так, как ему хочется. Достаточно будет очутиться в радиусе действия одного из капканов, активировать поле и ждать смерти. Или помощи.

Никто не знал об этих ловушках. Никто не знал о плане Ольми.

И еще на самый крайний случай он подготовил ловушку в собственном мозгу. Психическую мину под контролем дубля, которому поручалось наблюдать за разумом ярта.

Если вдруг окажется, что Ольми потерял власть над собой и намерен целым и невредимым выбраться из склепа, грубое логическое противоречие взорвет крошечный заряд в его груди.

Убедившись, что все учтено, он заново соединил провода и уселся на пол в позу лотоса. Достал из ящичка со снаряжением пузырек с питательной жидкостью, поднял и провозгласил тост:

— Бени. Map Келлен. Безымянные ученые. Да будут милостивы к вам Звезда, Рок и Пневма.

Он осушил склянку и поставил возле пульта. Затем протянул руку и коснулся клапана.

Загрузка началась.

Гея, Александрейя, мыс Лохиас

В тот вечер Рита ужинала с императрицей в зале Птолемея. За спинами у них стояли слуги. Обе любовались, как солнце за парапетом опускается на древний стольный град.

За едой они беседовали только о второстепенном, ни разу не упомянув о Вратах. «Довольно на сегодня судьбоносных решений», — предупредила Клеопатра Риту.

Потом седой и морщинистый камергер показал гостье ее спальню на первом этаже северного крыла дворца, в стылом лабиринте королевских покоев. Как только они вышли за дверь, старик ткнул пальцем в Люготорикса и осведомился у Риты:

— Вы ему доверяете?

— Да.

С миной подозрения на лице камергер оглядел кельта.

— Что ж, дело ваше.

Он поднял руку, подзывая слугу из конца коридора. Они быстро и невнятно переговорили на айгиптянском, и слуга бегом пустился обратно. Чуть позже суровый коренастый старик в кожаном фартуке и нарукавниках принес иоудайский автомат и пуленепробиваемый жилет.

— Придворный оружейник, — представил его камергер, забирая и передавая Люготориксу оружие, на которое тот глядел с нескрываемым восхищением. Затем камергер попросил оружейника объяснить кельту устройство автомата, что и было сделано на греческом языке с примесью парсианского.

— Бронежилет для тебя, а не для нее, — добавил оружейник. — Потому что ты всегда должен быть между нею и врагом.

Кельт хмуро кивнул. Еще один жест камергера, и из глубины коридора к ним бросились два здоровенных айфиопа. Кельт инстинктивно вскинул оружие, но камергер стукнул пальцем по черному стволу и укоризненно покачал головой.

— Церемония, — объяснил он кельту. — Ты вступаешь в дворцовую стражу.

Кельта посвятили на месте — кратким ритуалом братания кровью с айфиопами. Судя по изумленному лицу Люготорикса, он был в высшей степени впечатлен.

Рита затворила дверь и обошла комнату. Причудливые фрески на деревянных стенных панелях нисколько не избавляли от ощущения тесноты. Оглядев изысканную мебель — эбеновое дерево, слоновая кость, великолепно отполированные серебро и медь, — она прилегла на перину и задумалась, разглядывая пурпурный шелк балдахина.

«Какого дьявола я тут делаю?»

Рита вдруг вспомнила, что сегодня еще не проверяла, есть ли на «доске» очередное послание. Она достала Тевкос из саквояжа и включила дисплей.

«Дорогая внучка!

Если ты уже встречалась с императрицей, то, вероятно, поняла, что эта женщина очень мудра, своенравна и умеет добиваться своего в раздираемой проблемами Ойкумене. Но увы, век ее на исходе, и политическая смерть может наступить даже раньше, чем физическая. Скоро в Ойкумене воцарятся аристократы-администраторы, для которых политика — это точная наука. Они уже вменяют в вину Клеопатре ее непредсказуемость и обычай полагаться на интуицию. Вот почему необходимо найти и изучить Врата до того, как она скончается или отречется от престола. Это наш последний шанс, ибо ни один здравомыслящий политик не согласится снарядить такую экспедицию. Прежде всего потому, что здравомыслящий политик не поверит в существование Врат. А Клеопатра верит, испытывая при этом благоговейный трепет, без которого ей никак не подняться над обыденностью, постоянными разочарованиями и каждодневными кризисами. Когда-то я тоже разочаровала ее, но, думается, в ней еще осталось чуточку веры. Умоляю, не будь высокомерной с нашей императрицей, дай волю природной осторожности и избегай соблазнов высшего света. Двор — очень опасное место. Клеопатре там живется не уютней, чем скорпиону среди змей».

Рита мысленно поблагодарила софе, за предупреждение и понимание и выключила Тевкос.

Наутро в атмосфере секретности началась подготовка экспедиции в пределы Нордической Руси. Следующие два дня пронеслись в головокружительном темпе. Императрица и ее советники лезли вон из кожи, чтобы закончить приготовления как можно быстрее, и вскоре Рита узнала причину такой спешки и осторожности.

Десятки лет назад Клеопатра контролировала практически всю научно-исследовательскую деятельность Ойкумены. Эта прерогатива досталась ей еще в юности, до того как влияние буле пошло на спад, и ей удалось почти целиком возвратить себе власть, которую династия Птолемеев столь щедро раздарила александрейской и канопской аристократиям.

— Мне дорого обошлась твоя бабушка с ее неуловимыми Вратами. — Скривив губы в улыбке, Клеопатра вздрогнула и махнула рукой, — мол, лучше не вспоминать. — Потом, правда, аристоям стало не до того. Мятежи крестьян и клириков, кипросский кризис со срывом воинской мобилизации… Они забились по щелям и носу не казали несколько месяцев — ждали, когда я свалюсь. Ну а мне хоть дух удалось перевести. Тайком, правда. А тайны, да будет тебе известно, в Александрейе подолгу не живут. Через пять-шесть дней экспедиция должна быть готова к отправке, иначе не избежать вмешательства буле.

Клеопатра познакомила Риту со своим конфидентом Оресиасом — известным ученым, специалистом по Нордической Руси. Рыцарски преданный королеве, он выглядел весьма импозантно: средних лет, высокий, худой, мускулистый, светловолосый, с орлиным профилем. Оресиас помог Рите составить вчерне списки необходимых кадров и снаряжения. Некое полуосознанное побуждение заставило ее вписать имя Деметриоса, с которым она еще ни разу не встречалась. Ну и ладно, общение с коллегой-математиком наверняка поможет скоротать путь.

С политической точки зрения, экспедиция — огромный и бессмысленный риск. По всей южной границе Нордической Руси, от Бактры до Мадьярского Понта, расставлены высокочастотные дозорные башни; кроме того, путь лежит через независимые, но союзные Руси республики гуннов и уйгуров, знаменитые яростью и жестокосердием своих воинов. Визит чужеземцев там могли расценить как повод к ответному нарушению границы.

Добираться до места назначения экспедиции предстояло на иоудайских пчелолетах — вместительных низколетящих машинах с горизонтальными пропеллерами и сирийскими реактивными турбинами. Отставной генерал сил безопасности Джамаль Атта, как веером, помахал пачкой фотоснимков, изображающих эти летательные аппараты с широкими лопастями винтов, установленных на крыльях, и выпуклыми фонарями впереди, напоминающими глаза насекомых.

— С оружием никаких хлопот — есть дворцовый арсенал, есть мемфисские заводы, на крайний случай, «черный рынок» в дельте. Меня беспокоит другое: что конкретно мы ищем? И что будем делать, если найдем?

О необычном объекте поисков Атты и Оресиаса знали еще далеко не все. Рита посмотрела на карты.

— Ищем Врата. Найдем — попробуем войти.

— И что увидим за ними?

— Пространство, которое называется Путь. — Она пустилась в объяснения, но через минуту Атта сверкнул глазами и поднял руку.

— Если за Вратами можно жить, то там, наверное, уже живут. А вдруг им не понравятся незваные гости?

Рита пожала плечами.

— Не знаю. Думаю, нас встретят хорошо.

— Кто встретит?

— Возможно, люди. Создатели Пути.

Атта недоверчиво покачал головой.

— Кто бы они ни были, у них наверняка есть кое-что за пазухой на случай вторжения чужеземцев. На мой взгляд, все это слишком рискованно и плохо продумано. Лично я пустил бы вперед армию.

— Армия исключается, — возразил Оресиас. — Но если эта молодая женщина готова хоть к черту на рога, к лицу ли бывалому воину отставать от нее?

Атта развел руками.

— Твоя правда. Я тоже готов лезть к черту на рога, но только по приказу Ее Императорского Величества. Раз уж Ее Императорскому Величеству угодно, чтобы наша служба завершилась в пасти чудовищ или под молниями богов…

— Или в объятиях друзей. — Нытье Атты вывело Риту из себя. — Друзей, способных вернуть Ойкумене дни ее славы.

— Сокровища из пасти дракона, — усмехнулся Оресиас.

Пух Чертополоха, пятый зал

Ярт спокойно перебрался в Ольми, очевидно, не заподозрив о перемене. Лежа во второй комнате с закрытыми глазами, Ольми осторожно присматривался к «гостю», как ветеринар к спящему хищнику.

Со всех сторон на него давили толщи астероида — неподвластные времени первобытные известняки, гранит и вода, столетиями дававшие кров и пищу его народу.

Он глядел на дисплей, с которого только что исчез безмятежный образ ярта. Опустели и хранилища памяти — все, из чего состояла личность пленника, благополучно перекочевало в импланты Ольми. Первые же секунды изучения ярта дали результат: обнаружился не то буфер, не то интерфейс для перевода, созданный либо яртом в ответ на первые зондирования, либо, что менее вероятно, учеными, которые его зондировали. Без помощи этого буфера Ольми не уловил бы вразумительную речь, когда Map Келлен «помог» ему в первый раз подключиться к хранилищу сознания пленника. Буфер был неполон, но для начала годился.

Убедившись в возможности перевода, Ольми еще дважды проверил свою защиту. Ум ярта, занимавший один имплант, и загруженного дубля он изолировал от своей основной личности и соорудил несколько преград, из которых не самую последнюю роль играл таймер, регулирующий доступ ко всем имплантам. Дублю доверялось проводить начальный этап изучения, периодически докладывая о результатах.

В сверхскоростном мире деятельности импланта все это уместилось в десять минут после загрузки. Дубль установил, что сознание ярта почти невредимо, но с дальнейшими выводами не торопился. Пока не разгадан целиком принцип действия бомбы с часовым механизмом, нельзя утверждать, что та или иная ее часть безвредна.

В первый же час работы Ольми обнаружил несколько кусков памяти-опыта ярта. Как только он попытался переслать их в основной имплант, ярт встрепенулся. Казалось, на миг части его сознания пробудились от безвременной дремы, и на Ольми обрушилась какофония взволнованных посланий:

Задание неясно. Присутствие служебного арбитра (?) Местонахождение неопределимо (мое?) (Острое отвращение).

И тотчас — низвержение обратно в тихий омут мнимого сна.

Открывшиеся Ольми воспоминания отнюдь не радовали своей четкостью и легкодоступностью для интерпретации. От человеческого эквивалента чувственность ярта отличалась в корне; «глазами» он воспринимал не только свет, но и звук, сочетая их сигналы удивительнейшим образом, совершенно не знакомым Гекзамону. Впрочем, это не доставило Ольми особых хлопот, поскольку уже не одно столетие были известны алгоритмы для расшифровки информационных сигналов практически во всех сенсорных диапазонах. Больше всего Ольми (а точнее, дубля) сбила с толку недооценка (на уровне индивидуального восприятия) преимуществ улучшения культурных условий. Личное мироощущение ярта выглядело почти неуместным — весомое подтверждение версии, что этот чужак не столько индивид со свободой воли, сколько дистанционно управляемый датчик.

Однако этому противоречили другие находки. Ярт обладал прочной и автономной мотивационной матрицей; в человеческих терминах ее можно было бы назвать аналогом эго. Правда, на эту матрицу наслаивались сложные взаимосвязанные комплексы социальных и иерархических обязанностей. Сильная воля ярта проявлялась только в определенных ситуациях; в родной социальной среде она исчезала совсем, уступая место исполнительности и послушанию. И в этом, с точки зрения ярта, не было никакого противоречия, ибо «послушание неотличимо от свободы воли».

Интересное кредо, и все-таки Ольми был уверен, что групповой разум тут ни при чем, по крайней мере, этот ярт к нему отношения не имеет. Возможно, в сознании пленника специально запечатлена модель яртской иерархии — нечто вроде искусственного самоконтроля или совести.

К тому времени, как от дубля по односторонней связи поступила новая порция сведений, Ольми уже призадумался: а не столкнулся ли он с двумя или даже несколькими загруженными индивидами? Казалось невозможным присутствие стольких противоречий в мотивационной матрице одной личности.

Наконец удалось собрать серию чувственных «воспоминаний», годную для перевода на человеческий язык.

Поскольку ярт испытал сильнейший шок, была понятна особенная яркость картин пленения. Ольми увидел не что иное, как Путь, абсолютно бесцветный и плоский, с блестящими предметами на переднем плане. Детали этих предметов вырисовывались с изумительной четкостью, но при этом постоянно изменялись, вызывая у Ольми сомнения в правильной интерпретации образов. Предвидя реакцию своего оригинала, дубль заверил, что все в порядке.

Изображение предметов ярт получал во всевозможных плоскостях, но не в кубистской манере Пикассо, а после обработки визуального сигнала многочисленными и разнообразными способами.

Затем у Ольми родилась догадка (и дубль независимо подтвердил ее), что ярт использует сенсорные дешифраторы, зрительные «мозги», почти наверняка перенятые у иных форм жизни, в том числе, быть может, и гуманоидных. За годы плена он, конечно, успел их рассортировать и отобрать все пригодные, по его мнению, для копирования человеческих зрительных ощущений.

Не этим ли объясняется некоторый сумбур в эго и мотивационных матрицах? Быть может, ярт в буквальном смысле поглощает разумы иных особей, а не просто таскает их с собой, как инструменты в сумке?

Сколько же разумных существ, сколько культур и обществ покорено яртами? И какая судьба уготована побежденным?

Ольми проработал еще около часа, пытаясь разобраться в зрительной памяти существа, и наконец восстановил довольно четкую сцену пленения.

Первый уровень сенсорной интерпретации (возможно, природная матрица ярта) выглядел так:

«Вокруг абсолютная мгла, холод и безмолвие. Передний план заполнен горячими и шумными объектами, движущимися на большой скорости. Эти объекты — машины, но ярты не строят таких машин». (Картина размножения и выращивания чего-то наподобие вирусов).

Второй уровень сенсорной интерпретации (чужой?):

«Задний план насыщен деталями настолько четкими, что отвлекают внимание: объекты переднего плана выглядят несущественными, неуместными. Этот метод просто исключает интерпретацию машин и даже, возможно, всех близких объектов».

«Может быть, — предположил Ольми, — это адаптированный метод чувственного восприятия, выполняющий вспомогательные функции? Он кажется отнюдь не самым главным». Ольми без труда узнал Путь: огромная полость с яркими красными и фиолетовыми языками силовых полей.

«Под ударами пробойных лучей некоторые поля разлетаются в сверкающие клочья. Лучи пронизывают и пересекаются, но и этот метод ничего не объясняет насчет машин».

«Странно, — подумал Ольми. — Впрочем, зрение сродни мышлению; вероятно, этот способ „позаимствован“ у расы, не знающей технологии».

Третий уровень. (Похож на первый. Зрение другого ярта?):

«В абстрактном смысле действия объектов на переднем плане полностью ясны. Каждая машина изображена четко».

Ольми узнал вооруженные пенитрейторы (на кораблях этого класса летали только дубли и роботы, запрограммированные на поиск и ликвидацию врага) — черные, уродливые, грозные, дышащие энергией полей. Ольми содрогнулся, это оружие всегда ему не нравилось. Слишком простое, целенаправленное и неудержимое. Все, что не попадало в поле притяжения этих машин, уничтожалось, распылялось на атомы, тепловые импульсы и гамма-лучи.

Ярт столкнулся с пенитрейторами, однако уцелел и попал в плен. В том страшном горниле, что сейчас раскинулось перед внутренним взором Ольми, он стоял на передовой. А люди на такие операции посылали исключительно дублей.

Так есть ли в нем что-нибудь от живой природы, или он целиком искусственный? Первые исследователи не сочли его физическое тело типичным для яртов. Можно ли доверять психике?

Ольми решил выяснить все подробности пленения ярта. Один за другим пошли образы-воспоминания и вскоре сложились в доступную человеческому восприятию историю.

«На маленьком летательном аппарате ярт пробирался через силовые заграждения, как стрекоза сквозь тростниковые заросли. Над ним, по всему этому сектору Пути…» (Скорее всего, на всем протяжении спорной территории — 1,9 километра).

«…машины — убийцы яртов и людей сцепились в яростной схватке. Сложилась патовая ситуация, и так продолжалось довольно долго». (Ольми не успел разобраться в яртских мерах времени).

«Аппарат ярта встретил и разрушил несметное число маленьких человеческих машин, рыскавших по голой поверхности Пути. Попадались и машины для поиска, но их удавалось разными способами обходить. И вот он — за пределами тупикового региона, на территории людей, где попытается нанести сокрушительный удар по командному центру — большому щелелету или бронированной крепости. Но тут он столкнулся с тучей пенитрейторов…» (И других кораблей, которых Ольми не опознал).

«…и прежде, чем успел сманеврировать, оказался в плотной сети лучей. Чудовищное давление покорежило корпус его корабля. Бортовая аварийно-ремонтная система быстро обнаружила и восстановила поврежденный участок силового пузыря. Ярт лежал в жизнеобеспечивающей люльке, по ее прозрачному экрану блуждал пульсирующий свет — генераторы выдыхались. Дистанционные роботы, похожие на огромных черных жуков, пробились в пузырь, вывели из строя слабеющую люльку и вырвали ярта, получившего серьезные раны, из ее хватки. А по поверхности Пути к пенитрейторам шел еще один корабль, огромный, как щелелет…»

На этом сенсорные образы расплылись и исчезли.

Ольми открыл глаза. Он никогда не слышал, что на яртских аналогах пенитрейторов летали органические существа. Выходит, этого вояку послали на верную смерть. Все это выглядело нетипично. Подозрительно. Смехотворно.

И тем не менее, люди заглотали крючок, надеясь, а может быть, и веря, что не ярт сдался в плен, а они его поймали.

Возможно, так оно и было. Но возможно и другое: зная, что врагам ничего о них не известно, ярты решили извлечь из этого выгоду и запустить в чужую цитадель троянского коня. Но зачем же пленнику сразу после этого убивать исследователей? Зачем открывать дверцу в конском брюхе, прежде чем наступит ночь и троянцы уснут?

Ольми сомкнул веки и вспомнил несколько последних зрительных образов, присланных дублем. Слишком обрывочны, не связать…

Но за ними последовал едкий укус коррозии. Ольми попятился от ядовитого жала и столкнул всю цепочку воспоминаний в третий имплант, немедленно изолировав ее. Затем опустошил все хранилища данных в третьем импланте.

Выходит, ярт не дремал.

Ольми подождал, пока дубль во втором импланте закончит самоанализ. Когда прошли данные, «бикфордов шнур» к нему вдруг рассыпался в прах. Дубль «засветился».

Ярт действовал. Меры предосторожности помогали мало.

Соорудив еще несколько баррикад вокруг изолированных имплантов, Ольми изготовил нового дубля. Посылать дублей в эту нечеловеческую преисподнюю — все равно что лезть туда самому, ведь они копии его личности. Снова начались гормональные выбросы, и пришлось отгонять тошнотворный клаустрофобический ужас, который чуть не одолел его периферийный контроль.

С момента загрузки прошло меньше двух часов.

Изучение чужака откровенно оборачивалось поединком разумов. Стерев второй имплант и введя нового дубля на смену засвеченному, Ольми ждал результатов следующей серии прощупываний. Психика ярта пока не пыталась противодействовать.

Но пленник тоже принимал меры предосторожности.

Хотя нападение на первого дубля удалось (к чему Ольми был готов), в переделке базовой системы имплантов, вмещающей ярта, чужак покуда не преуспел. По всей видимости, он еще не определил ее, но понял, что его положение изменилось.

Защита действовала надежно. На время можно было оставить ярта в покое и перенести исследования в Четвертый Зал.

Теснота подземелья и ощущение многокилометровой каменной толщи угнетали. Но возвращаться в мир людей было рано, до этого рискованного шага предстояло сделать множество других. Как следует прозондировать и протестировать ярта.

Если ярт очнулся, то пора открыть ему глаза на реалии человеческого бытия.

Гея, Александрейя

С Ключом в руках Рита стояла в пещерообразном дворцовом гараже, в кругу участников королевской экспедиции. Она закрыла глаза и сфокусировала внутренний взгляд на шаре.

Перед мысленным взором проплывали континенты с ясными контурами, с четкой гравировкой рельефа. Многого в этом изображении она не понимала. Некоторые детали вспыхивали, будто старались привлечь к себе внимание, другие были обведены пунктиром или помечены точками; иные участки суши или океана окаймлены красным или желтым. Ключ ничего не объяснял, только вращал глобус: сначала до Канопа в устье Нилоса, затем под углом до Врат, обозначенных необычным крестом. Ритин «наблюдательный пункт» опустился на поверхность шара и двинулся по безумной пестроте и яркости ландшафта к пастбищам, пылающим зеленым огнем. Там и находились Врата — диковинный крест, широко раскинувший «руки». Она разомкнула веки.

— Они еще там.

— Лучше бы нам вернуться не с пустыми руками, — прошептал Оресиас на ухо Рите, не с укором, а по-товарищески.

Джамаль Атта и высокий брюнет с румяным лицом забрались в фургон Риты и расположились на своих местах. Когда все уселись и фургоны двинулись к воротам гаража, военный советник представил незнакомца:

— Если не ошибаюсь, это ваш долгожданный дидаскалос. Только что из каллимакосовой ссылки. Деметриос, это Рита Береника Васкайза, твоя усердная и безропотная студентка. Это она попросила, чтобы ты нас сопровождал.

У Деметриоса был добрый взгляд, а его улыбку, уверенную и одновременно смущенную, Рита сочла волнующей.

— Для меня это большая честь, — сказал он и озабоченно посмотрел на футляр с Ключом. — Один из знаменитых артефактов?

Рита кивнула.

В рассветный час грузовики попетляли по тесным улочкам Брухейона и Неаполиса, изредка встречая на своем пути торговца или рыбака. Было прозрачно и свежо, как ни разу за последние дни. Когда-то Александрейя по праву гордилась чистотой своего воздуха, но то было до постройки фабрик в дельте.

Около полудня впереди показался аэродром. Потянуло запахами керосина и смазочного масла, донесся рев турбин и дюз — военные чайколеты вылетали на патрулирование ливийской границы.

Колонна остановилась на асфальтовой площадке перед широким четырехугольником бетонных ангаров. Рита поглядела налево — там длинными рядами выстроились сверкающие серебром чайколеты, изящные истребители, готовые взмыть в любой миг, и огромные игловидные бомбардировщики с эмблемами провинций Иоудайя и Сирийская Антиохейя. Дальше узкой кремовой лентой над бетоном и черным асфальтом лежала Западная пустыня.

На ближайшую полосу опустился истребитель и промчался самое большее в ста локтях от колонны. От невыносимого рева Рита сморщилась и, взяв футляр с Ключом под мышку, зажала ладонью левое ухо.

По ту сторону фургона она увидела два пчелолета — угрюмых, приземистых, неописуемой коричнево-желто-белой камуфляжной пестроты. В состязании с истребителями они проигрывали всухую, ибо выглядели сущими уродами и неряхами, этакие летучие халупы. Концы широких горизонтальных лопастей свисали, турбины по краям лопастей (каждая величиной с человека) находились всего в трех локтях над землей. Возле пчелолета стояло несколько человек в красно-белых летных спецовках. Они разговаривали между собой и наблюдали за пассажирами фургонов.

Из задней двери соседнего фургона выпрыгнул кельт, а за ним несколько солдат дворцовой стражи. «Это чтобы меня охранять», — сообразила Рита. Ей вдруг неистово захотелось бросить Ключ и убежать в пустыню.

— Пора на борт, — подал голос Оресиес. — Дидаскалос, не сочтите за труд, подсобите студентке.

Внутри узкого фюзеляжа Рита отыскала свое кресло — два параллельных железных подлокотника, между ними довольно жесткий квадрат, обтянутый холстиной. Деметриос вручил ей шкатулку с «грифельной доской» и помог водрузить Ключ на полку, огражденную сеткой. Турбины ревели, изматывая нервы, не позволяя собраться с мыслями. Раздав пассажирам наушники, летчик жестом велел рассесться по местам и пристегнуться.

А тем временем во второй пчелолет спешно забрасывали припасы и снаряжение. Водители расселись по фургонам и погнали их с поля к военному шоссе.

«Что будет, если нас схватят? — подумала Рита. — Вдруг случилась беда? Но какая?»

Она прижала наушники к голове и закрыла глаза. Летать ей еще не доводилось.

Наконец оба пчелолета оторвались от асфальта и помчались над летным полем. Рита не видела, чем заняты солдаты в грузовиках. Надеялась только, что не стрельбой.

Деметриос, сидевший рядом с кельтом через проход от Риты, ухитрился изобразить улыбку на посеревшем, напряженном лице. Пчелолет резко взмыл вверх, и за иллюминатором ослепительно заискрился алмазный наждак. Прямо под нею в сотнях, если не в тысячах, локтей лежал океан.

— Сворачиваем на восток, — прокричал ей в ухо Оресиас. — Кажется, спецслужбы буле нас прозевали. Погони вроде нет.

Следуя плану, они держались в пяти-шести парасангах от берега и хранили радиомолчание.

«Все идет, как задумано, — внушала себе девушка. — Опасаться нечего. И не о чем горевать».

Но не так-то легко было отогнать тревожные мысли.

Через час на душе полегчало. Рита пообвыкла и уже не замечала приступов головокружения. За стеклом синело безоблачное небо, ниже стелился берег, а далеко на юге, над дельтой, висела дымка тумана. Новая панорама была поистине волнующей. Позади и правее, строго соблюдая дистанцию, летела вторая машина.

Рита слушала, как Оресиас и Джамаль Атта обсуждают курс с кибернетесом, который передал управление своему помощнику. Кельт и дворцовые гвардейцы смотрели на вещи просто и держались стоически. Их соперничество — единственное проявление тревоги — похоже, исчезло.

Рита вполне притерпелась к реву двигателей пчелолета; даже подремала часок, увидев во сне песчаную пустыню. А по пробуждении узнала, что экспедиция пересекла Иоудайю и приближается к Дамаску. Внизу, точно огромный пирог с пылу, с жару, лежала пустыня: пески, валуны и горы с желтоватым налетом. Они навевали раздумья о караванах, о многодневных переходах, о смертельной жажде и кровавых кинжальных поединках из-за глотка воды на дне пересохших колодцев. Романтика… Девушке просто не верилось, что она летит в поднебесье, как божья птаха.

Торговую столицу Сирии окружали поля и фруктовые сады. В еврейских и хорезмийских кварталах стояли приземистые зиккураты из стекла, стали и бетона. Над южной частью города мрачно возвышалась каменная персидская крепость, а еще южнее лежал международный аэродром Эль-Зарра.

Возвратясь из кабины кибернетеса, Атта сообщил Рите, что они садятся на краю Эль-Зарры для дозаправки.

— Узнаем новости… если с нами кто-нибудь захочет говорить.

Пчелолеты сбросили высоту и приближались к аэродрому, едва не сбривая верхушки деревьев. Рита снова разволновалась, но, ощутив запах фиг и дымок верблюжьего кизяка, сумела улыбнуться. Она еще ни разу не бывала в чужой стране. «Если останусь жива, — сказала себе девушка, — будет, что вспомнить».

Пчелолет сел на ровную бетонную площадку возле стайки древних обшарпанных фургонов-заправщиков. К летательным аппаратам двинулись усталые, запыленные техники, волоча за собой длинные плоские шланги песочного цвета.

— Встречают нас неважно, — заметил Атта. — Топливо дают, но почему-то не спешат предложить другие услуги. Сдается мне, дамасские власти уже не очень дорожат императорским расположением.

— Заговор? Дворцовый переворот?

Атта покачал головой, не желая гадать.

— У нас — своя задача. Но что-то стряслось, это как пить дать. Должно быть, в аккурат перед нашим вылетом. По радио не узнать, а идти в город или к начальству аэродрома — это как минимум час. — Он пожал плечами. — Придется дальше лететь, ничего другого не остается.

Рита смотрела на далекие башни и зиккураты Дамаска и удивлялась, почему ей совсем не страшно. В нее, как наркотическая одурь, въелись возбуждение и скука полета.

— Взгляни, пожалуйста, на Ключ, — тихо попросил Оресиас. — Может, нам и лететь уже незачем.

Рита сняла с полки футляр, открыла его, коснулась пальцем рычажков. Снова перед ней закружился ярко расцвеченный мир, и на прежнем месте возник крест.

— Летим, — сказала она.

Оресиас застегнул ремень, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Через несколько минут дозаправка закончилась и фургоны отъехали. Атта раздраженно лязгнул крышкой люка.

— Как насчет воздушного танкера? — пробормотал он. — Как насчет возвращения пешим ходом?

Пух Чертополоха

Ольми добрался до заброшенной станции в Пятом Зале, а уже через час был в Четвертом. Преодолев мерцающее серебром обширное водное пространство, поезд затормозил и высадил его у турбазы на острове Северная Круговерть, в первом квадранте, около северного колпака. Стараясь не привлекать к себе внимания туристов, он взял напрокат вездеход, проехал десять километров до далекой тропы и пешком углубился в хвойную чащу.

В памяти его импланта, в изоляции от настоящей личности, новенький дубль с предельной осторожностью изучал психику ярта.

Спустя три часа Ольми остановился под тысячелетним мамонтовым деревом. Ступни утопали в древнем суглинке, из леса зыбкими жгутиками тянулся туман.

Одиночество и отрешенность, завладевшие им несколько месяцев назад, еще до начала поисков, сегодня казались сущими пустяками. Добровольное изгнание породило в душе небывалые ощущения. Вспомнился Тапи: «Наверное, он уже сдает экзамены на инкарнацию?» Давненько Ольми не думал о сыне. И о Сули Рам Кикуре. Отвлекали заботы. А ведь кто знает, может, он уже с ними не встретится.

Он пощупал толстую, жесткую кору старого дерева. Мелькнула мысль: «А не в родстве ли мы с ним?» Нет. Не сохранил он крепких уз ни с кем, даже с близкими друзьями, и это угнетало. А может, разладились имплант-регуляторы, вот и вся причина дурного настроения? На всякий случай (не более того) он прогнал через настоящую психику и регуляторы тестовую программу.

«Функциональных неполадок не обнаружено», — доложила система.

Дело всего лишь в постоянном ощущении опасности, чрезмерном напряжении нервов.

Все эти деревья пережили раскручивание после отрыва Камня от Пути. Выдержали временную невесомость, наводнения, анархию погоды… Отчего же их вид ничуть не ободряет его?

«Почему я вообще ничего не чувствую?»

Дубль сообщил об успешном проникновении в хранилища социальной и личной памяти ярта. Вдобавок обменялся с ним осторожными «приветствиями».

Ольми сел, прислонясь лопатками к дереву, и перевел дух. Произошло нечто вроде диалога, причем гораздо раньше, чем он ожидал. Ярт увидел какие-то выгоды в сотрудничестве, и если он не передумает, то в доступной дублю памяти вскоре удастся отсортировать настоящие воспоминания от сфабрикованных. Впрочем, с какой стати ярт должен добровольно делиться правдивой информацией о себе подобных? Хотя ситуация, вообще-то, необычная, и Ольми до сих пор не имеет представления о психологии ярта, не знает, чего можно от него ожидать.

Когда переправка данных от дубля к оригиналу закончилась, Ольми еще некоторое время посидел с открытыми глазами, глядя на лес и на

…громадные призматические щелелеты яртов, с величавой медлительностью плывущие по колонизированному сегменту Пути… (опять несколько визуальных слоев, но на этот раз более упорядоченных, не так лихорадочно сменяющих друг друга) …и танцующие комариные стаи вспомогательных машин и летательных аппаратов; исторгаемые из щелелета, они образуют широкие кривые скаты до «дна» Пути.

Едва начав «прокручивать» воспоминание, Ольми увидел и опознал под ближайшим скатом вывернутое наизнанку изображение планетарной поверхности. Восстановить правильный образ не удалось, но было похоже, что по крайней мере в одном этом случае Вратами для яртов служили не круглые отверстия, а прорези шириной в несколько километров. Конечно, никоим образом не следовало исключать, что это дезинформация, а сам ярт — ловушка. Единственный способ выяснить — спросить у Корженовского, возможно ли существование на Пути продолговатых Врат. Но если это и так, прочие детали могут быть искажены…

Новое воспоминание:

…Копошение с другими существами… (Ярты? Или их клиенты?) …в густой зеленой жидкости, а между ними ползают маленькие серебристые червячки, время от времени обвивая кого-нибудь из них и сжимая, но не сильно, а лишь бы чуть-чуть промять плоть. Некоторые существа напоминают ярта во второй комнате подземной усыпальницы Пятого Зала, другие — плоские, как ковры, черные, в белую крапинку; они свободно плавают в жидкости, шевеля волнистой бахромой; есть и морские звезды о трех плоскостях симметрии, с гибкими не то щупальцами, не то пальцами на краю каждого луча; а еще — извержения какой-то густой массы из бесцветных труб…

Было ощущение, будто Ольми наблюдает за кошмарной жизнью далекого морского дна. Даже не наблюдает, а всего лишь тупо смотрит. Покамест ни одна тварь не дала ему ключа к разгадке — чем это они там занимаются.

Возникали и другие картины, столь многочисленные, что он не успевал воспринимать. Отложив их «на потом», он приступил к обмену «приветствиями».

Дубль: Воспроизведение образов плена и серия сигналов, означающих, что дублю известно о существовании и положении ярта.

Ярт: Я недостижим для дежурного? Где пароль дежурного исполнителя?

Дубль: Ты недостижим для любого соплеменника.

Ярт: Каков статус брата/отца? Я на связи с командным надзором?

Дубль: Статус брата/отца неизвестен. Я не командный надзор. Ты в плену и подвергнут изучению.

Ярт: Личный статус военнопленного признан.

Затем дубль передал длинный список вопросов, уже прошедших обработку. «Ну, хоть иллюзия успешного продвижения есть, — подумал Ольми. Тьфу, тьфу, тьфу…»

Ярт: Сотрудничество и передача информации о статусе? Замена командного надзора и командования?

Это смахивало на капитуляцию. Ольми взял на заметку словосочетания «дежурный исполнитель», «командный надзор» и слово «командование» — не исключено, что это прослойки в обществе яртов.

Дубль согласился на условия пленного, которые еще предстояло истолковать. Методы допроса были уже выработаны, рамки установлены, но барьеры остались, и вряд ли они будут убраны, разве что на короткое время, для передачи новых сведений и результатов проверок систем.

Ольми вонзил пальцы в суглинок, запрокинул голову и посмотрел на огромный сук. Задействованы были все средства защиты. Возможно, ярт и не думал сдаваться, а просто тянул время, готовя новый удар.

Что-то нашептывало Ольми: не спеши радоваться. Не сумев сразу убить или подчинить его себе, ярт, быть может, выбрал новую тактику. Какую — поди, догадайся.

Но обмен подробными сведениями уже начался.

Гея

Мало-помалу великий Багдад восставал из пепла. Помогали ему в этом месопотамские нехемиты, чьи бронированные, моторизованные орды двадцать лет назад продвинулись на запад и разграбили город — в ту пору Ойкумена отражала на ливийской границе одно из бесчисленных вторжений. Властители из нехемитов получились неважные: одно дело — набожно приносить пленников в жертву безликому и требовательному богу, и совсем другое — править изнеженным, но деятельным народом. Тогда они обратились к Клеопатре — одной из немногих уцелевших на Гее императриц — и предложили ей стать «невестой Нехема». Идея, при всей ее смехотворности, была не из тех, которые отвергают, и вскоре Ее Императорское Величество снискало в Багдаде всеобщее обожание, направив в древний град поток ойкуменских денег и техники. За это нехемиты обещали стеречь границы с Республикой Гуннов и Нордической Русью.

Джамаль Атта не думал, что в Багдаде у экспедиции возникнут затруднения. И верно, через три часа после вылета из Дамаска они благополучно сели на новом аэродроме, и администратор в тюрбане распорядился о дозаправке пчелолетов и выдал карты казахских, киргизских и узбекских территорий Нордической Руси.

Пчелолеты оставили позади Нехем и поймали попутный ветер, благодаря чему за два часа домчались до ойкуменской Раки — уединенного островка с надежно укрепленными границами. Там от инспектора военного аэродрома Оресиас узнал, что из Александрейи не поступало никаких известий и что воздушное сопровождение — авиатанкер и старый грузовой чайколет — готовы к вылету.

Им предстояло углубиться в поистине опасные пределы. Пятнадцать столетий назад на персов и ойкуменян обрушились полчища алан и гуннов, степных родов и тевтонских племен, слившихся в огромную мобильную нацию-завоевательницу. Обширные территории подверглись свирепому опустошению, европейская цивилизация оказалась отброшена до Внутреннего моря, а империя кочевников простерлась от берегов Галлейи и Кимбрии до великих стен Китая. Не было еще во всем мире столь гигантского и столь зыбкого государства. И полувека не минуло, как оно растаяло, будто кровавый и дымный кошмар, и Скифия с Нордической Русью заполнили собой образовавшуюся пустоту. У алан и аваров остались только земли восточнее Каспия, а к северо-востоку от них закрепились гунны. Тысячу лет в этих странах не прекращалось брожение, однако границы сохранялись до прихода айганских туркмен — пиратов и грабителей Геллеса[29].

Туркмены вытесали себе экологическую нишу, перенеся на Каспий пиратские обычаи, и сейчас под крыльями пчелолетов проплывали их величавые горы. Потомственные разбойники не признавали ничьего превосходства и владычества над собой, жили в самоизоляции и пытались сдерживать любые вторжения окружающего мира. Если они вынудят пчелолет сесть — пощады не жди. Но вряд ли они располагали необходимым для этого оружием.

Близ северо-восточной границы Туркмении они дозаправились в воздухе. Большей частью это происходило вне видимости пассажиров, но и то, что заметила Рита, выглядело интересно.

Горы уступили место охряным равнинам с голыми лепешками холмов и кое-где острыми утесами. Затем пошли пятна и даже длинные полоски зелени по берегам мелководных рек.

— Под нами южные пределы республик гуннов и алан, — сообщил Оресиас, возвратясь из кабины.

Они сбросили высоту и минут двадцать шли на бреющем. Атта выглядел совершенно потерянным, все качал головой и нервно хлопал по коленям ладонями, дожидаясь, когда на узбекских сторожевых башнях почуют вторжение. Но так и не дождался. Либо пограничники вовсе их не заметили, либо не придали значения крошечным пятнышкам на экранах локаторов.

Рите таки удалось вздремнуть и даже увидеть в полусне летучих черепах. Протерев глаза, она взялась за Ключ. Глобус вроде бы увеличился в размерах и остановился на этот раз намного раньше; на его поверхности появились новые многочисленные, но никак не объясняемые символы и абстрактные фигуры. Затем Рита оказалась посреди травянистой балки. Крест, мелко пульсируя красным светом, стоял на прежнем месте.

— Мне бы надо вперед пересесть.

Риту проводили до кабины кибернетеса, и его помощник уступил кресло. Прижимая к груди Ключ, она ощущала его отклики и разглядывала бескрайние пастбища.

— Пожалуйста, вниз.

— Уже близко? — спросил кибернетес.

— Снижайтесь потихоньку…

Пчелолеты сбросили скорость и пошли на снижение, а грузовоз и танкер принялись описывать широкие круги, через каждые десять — двенадцать минут проходя над машинами экспедиции.

— Вон они! — воскликнула девушка.

Ей не удалось бы объяснить, каким образом устройство сообщило, что они прибыли. Просто дало понять. Обе машины зависли в пятидесяти локтях точно над целью — травянистой низменностью вдоль ложа речушки. Врат видно не было, но Ключ, несомненно, указал точное их местонахождение.

— Садимся, — велел Оресиас кибернетесу. Тот переговорил с ведомым, и пчелолеты, сбросив последние полета локтей, довольно мягко встали на траву и ветром лопастей погнали по ней рябь.

— Глуши моторы, — произнес Атта за спиной Оресиаса. — Надо вести себя тихо, а то нагрянули табуном пьяных демонов. Этак и беду накликать недолго.

— Чайколет тут поместится? — обратился к Рите Оресиас.

На миг она растерялась — откуда ей знать? — но тут же вспомнила о Ключе. «Перенесясь» на глобус, она полетела над упрощенным ландшафтом в поисках ровного участка в несколько стадий длиной, годного для посадки чайколета.

— Несколько сот локтей к северу. Там довольно гладко, есть, правда, несколько ям… Надо поосторожней.

— С какой стороны заходить? — спросил Оресиас.

— С юга. Площадка большая, не промахнутся.

— Ну что ж, пожелай им удачи, — сказал Оресиас кибернетесу, когда тот передал на чайколет инструкции. Затем ученый снова повернулся к девушке: — Можно выходить? Или еще опасно?

— Не вижу причины ждать, — храбро ответила Рита, хотя ее била дрожь. Не увидев Врат своими глазами, она растерялась. Ведь она ничего о них не знала, кроме местонахождения.

«А вдруг тут вообще ничего нет?»

Дверь отъехала в сторону, и в немыслимо загроможденный салон ворвался прохладный свежий ветер. Травами пахло, как в сенной клади. И был еще какой-то резковатый аромат, может, сырой земли.

Все участники экспедиции стояли под громадным пропеллером, глядя с покатого склона в балку. До цели они добрались без труда, однако, судя по выражениям лиц, никто не надеялся, что и впредь все будет благополучно. Атта, настороженно подняв густую бровь, косился на горизонт. Кельт с оружием наизготовку застыл возле Риты. Через несколько мгновений ее обступили дворцовые стражники — бесстрастные и готовые к любым неожиданностям. Робкие, но любопытные птицы, похожие на оперенные пули, снова опустились на траву.

Рита подняла Ключ.

— Это здесь. — Она сглотнула. — Я спущусь посмотреть. Вы все должны ждать у машин… кроме него. — Она указала на кельта. Пойти навстречу неведомой опасности без верного телохранителя, значит, нанести ему смертельную обиду.

Деметриос, все еще не отошедший от сурового испытания полетом, шагнул вперед.

— Я бы хотел с вами… Ведь я тут для того, чтобы составить свое мнение о находке. Какой прок, если я буду стоять в стороне?

Рита слишком устала и изнервничалась, чтобы возражать.

— Ладно, только Люготорикс и вы. — Она надеялась, что больше храбрецов-охотников не сыщется. Так и вышло. Оресиас и Атта, сложив руки на груди, стояли на краю плато в окружении других членов экспедиции и летчиков, а Рита, кельт и Деметриос спустились по пологому склону к топкому берегу ручья.

Словно повинуясь чьему-то распоряжению, Рита взяла Ключ поудобнее и понесла перед грудью. Врата на «дисплее» уже приняли форму красного круга, и до него от силы пять локтей.

— Близко? — хрипло спросил Деметриос.

Рита показала.

— Вот. — Наконец-то она своими глазами увидела Врата — едва различимую линзу, висящую локтях в восьмидесяти над землей. Она была чуть темнее, чем окружающий небосвод, и вроде бы не двигалась, но все равно навевала страх.

Ключ передавал что-то маловразумительное. Рите пришлось молча переспросить и вновь «услышать», что эти Врата — самого миниатюрного и малоэнергоемкого образца, предназначенного для пропуска зондов толщиной от силы с человеческую руку и отбора образцов. Да к тому же они сейчас закрыты.

Все это Рита изложила Деметриосу. Запрокинув головы, они обошли вокруг линзы. Тем временем кельт, не выпуская из рук автомата, неподвижно стоял в стороне.

«Могу я сама открыть Врата?» — спросила Рита.

«Существует возможность расширить их с этой стороны, — ответил Ключ, но подобная операция тотчас насторожит того, кто (или что) наблюдает за Вратами».

«А ты знаешь, кто отворил их?»

«Нет. На этом этапе создания Врата чрезвычайно похожи друг на друга».

Рита повернулась к Оресиасу и Атте.

— Они слишком малы, пройти невозможно. Если я попытаюсь раздвинуть, на той стороне немедленно узнают, что мы здесь.

Оресиас недолго подумал над ее словами, затем они с Аттой тихонько посоветовались.

— Ладно, ночью обсудим, — заключил ученый. — А пока возвращайтесь. Будем ставить лагерь.

Камуфляжные сети превратили пчелолеты в травянистые холмики. «Не лучшая маскировка, — подумала Рита, окинув взором ровное пространство вокруг, — но все же лучше, чем никакой». Пока ставились четыре большие палатки, Оресиас и Атта обсуждали с кибернетесом грузовоза планы на завтрашний день. Рита прислушивалась к их голосам со своего ложа — примятой и накрытой брезентом копны свеженарван-ной травы. В углу палатки жужжали мухи и шуршали мотыльки. От изнеможения слипались веки, но нельзя же было ей, начальнику экспедиции, отключиться раньше всех! Из импровизированной кухни Деметри-ос принес котелок супа, и она, хлебая, снова и снова повторяла в уме вопросы: «Почему Врата открыты именно здесь? Кто пришел на Гею следом за Патрикией? Кому это могло понадобиться?»

Тевкос уже два дня не сообщал ничего нового. И все же этим вечером она вновь включила его и наконец увидела слова бабушки. Выходит, никакая та не ведьма, если все еще поучает насчет политики Александрейи — мира, утраченного внучкой со всеми его стремлениями и идеями. Прочтя длинное послание, Рита закрыла глаза. У нее немного отлегло от сердца: раньше казалось, Патрикия то и дело ревниво заглядывает ей через плечо. Теперь же выяснилось, что софе была простой смертной.

Растратив последние силы, Рита выключила «грифельную доску», положила в футляр из козьей кожи и погасила керосиновую лампу. В палатке уже все спали, унялся даже легкий ветерок снаружи, и на степь опустился широкий покров безмолвия.

Город Пух Чертополоха

Чтобы хоть как-нибудь развлечься, Ланье изменил декор своего номера под куполом Нексуса. Бродя по комнатам в выходном костюме, он отдавал устные приказания. «Полинезия», — произнес он в столовой, классически аскетичной, с обилием острых углов. Проекторы-декораторы порылись у себя в памяти, обнаружили желаемый стиль и произвели на свет церемониальный зал со стенами из пальмовых бревен, освещенный факелами и кострами, устланный коричневой и белой тапой, уставленный деревянными чашами и увешанный плетеными украшениями из травы и пальмовых листьев.

— Отлично, — одобрил он. Небольшое чудо — отменная утеха для маленького скукоженного эго… Ну, по крайней мере, неплохое бодрящее средство.

Когда-то в этих апартаментах живали влиятельные политики — сенаторы, председательствующие министры, даже президенты. После ухода в Путь тут веками никто не селился, а ныне этими номерами пользовались только при государственных церемониях.

Корженовский ушел собирать на заседание Нексус. Мирский не покидал собственной квартиры, такой же, как эти номера. И Ланье вскоре одолела скука. Он считал себя пятым колесом в телеге. Да и стар он, если на то пошло, и мозги у него не для таких проблем. А хуже всего — некому поплакаться в жилетку. Что это все означает? Что дряхлый бюрократический цербер в самый последний момент ухватился-таки за кость, которую рвут у него из зубов. Но ведь ему ничего такого не надо. Головоломок не надо. Волнующих приключений не надо. Хочется лишь покоя. А нужна ему только…

И тут, не решаясь сказать себе об этом четко и категорично, Гарри Ланье все-таки осознал: нужна ему только смерть.

Он чуть шире открыл глаза и опустился на ступеньку лестницы из вулканического камня (ай да проекторы, на лету ловят!), которая вела в столовую. Накатила слабость, как будто сердце пропустило удар. Ланье никогда не любил копаться в собственных чувствах. Ему еще не доводилось вот так, нос к носу, сталкиваться с самим собой.

Голос комнаты доложил о посетителе, ожидающем «на крыльце». Ланье даже застонал — до чего же не вовремя кого-то принесло, но ведь не прогонишь гостя.

— Ладно, — буркнул он и двинулся к входу — стальному мосту пятиметровой длины и двухметровой ширины, висевшему в полой сфере из метеоритного хрусталя. По ту сторону моста от сферы отошла долька. Там стоял Павел Мирский с обычной печальной улыбкой на губах.

— Не помешал?

— Нет. — В облике русского больше всего сбивала с толку его нормальность. «Хоть бы одевался, как подобает богу… Ни молнии в руке, ни ореола над головой…»

— Плохо спится, к тому же просто копаться в банках памяти — скучно… Нужна компания. Надеюсь, ты не в претензии?

Ланье вяло кивнул. «Ясное дело, скучно. Для тебя даже самые гениальные книги в библиотеках Камня — детский лепет».

Они пересекли гостиную-ротонду, прошли под куполом с пиктографической картиной небес (вид с северного полюса Пуха Чертополоха). Как раз в этот момент вышла полная луна и бросила им под ноги тени.

— Отличный эффект, не находишь?

Сейчас Мирский очень смахивал на ребенка.

Ланье проследовал за ним в тесный информаторий. Русский присел в элегантное простое кресло, легонько покачался на вековых пружинах все с тем же добродушием на лице и полупечально-полунасмешливо покачал головой.

— Покинув борт моего корабля, — заговорил он, — я совершенно запутался. Сдается, растерял почти всю личность… ничего почти не соображал.

— А потом?

— Ко мне почти целиком вернулось «я». Правда, иногда не удается контролировать новые способности, вот тогда-то, видимо, я и совершаю поступки, изумляющие меня самого. То есть мой прежний разум.

— По твоим словам, эти существа заняли… занимают целые галактики и преобразуют, разрушают их. Безжизненные галактики?

Мирский усмехнулся.

— Дельный вопрос. Да. Их можно назвать мертворожденными… Они огромны, перенасыщены энергией и сгорают понапрасну, или просто рушатся в стылые звезды, в собственные ядра. Вы их именуете черными дырами. Жизнь и порядок в таких галактиках не сохраняются. Финальный Разум ускоряет и контролирует процесс смерти.

Ланье поймал себя на глупом кивке и облизал пересохшие губы.

— Но имея такую силу, почему бы им попросту не заставить нас? Прислали бы сюда армию таких, как ты.

— Слишком грубо. Не годится.

— Даже если вы вернетесь ни с чем?

Мирский пожал плечами.

— Даже в этом случае.

— А что произойдет между сегодняшним днем и концом времен? — спросил Ланье напрямик. В нем опять проснулся интерес к будущему.

— Я помню лишь самое необходимое. А если бы помнил больше, не имел бы права рассказывать.

— А долго еще? До конца?

— В той исторической эпохе время будет значить все меньше и меньше. Но примерную цифру назвать можно. Около семидесяти пяти миллиардов лет.

Ланье часто заморгал, пытаясь охватить мыслью столь громадный период.

Мирский грустно покачал головой.

— Прости, но большего я открыть не смогу. Может, попозже, когда человечество вступит в сообщество…

Ланье содрогнулся и кивнул.

— Ничего, все в порядке. Но все-таки интересно. А остальным, наверное, еще интересней… Тебе многих придется убеждать.

Мирский согласился с кислой улыбкой.

— А теперь моя очередь, Гарри. Не могли бы мы поговорить о том, что тут происходило после отрыва гешельской территории?

— С чего начнем?

— С возвращения на Землю.

Ланье прикинул, с чего бы начать, и наконец приступил к исповеди, хотя желания исповедоваться не было.

Гея

На краю лощины Рита увидела Оресиаса и Джамаля Атту. Оресиас стоял, уперев кулаки в бока, а старый офицер говорил в микрофон переносной рации, навьюченной на солдатскую спину.

Следом за ней из палатки вышел Деметриос, и в тот же миг с неба посыпались крупные капли, разбиваясь о лица и пятная одежду. Атта воздел руки и сокрушенно покачал головой — дескать, сил моих больше нет.

Под шквальным ветром пчелолеты точно съежились, лопасти пригнуло почти до травы. В проемах люков стояли солдаты, дымили чубуками и безучастно глядели на свирепеющий ливень. Оресиас, отдав переговорное устройство радисту и натянув на голову куртку, кинулся к Рите. Молния озарила покров туч и залила степь холодным бледным сиянием.

— В Александрейе беда! — перекричал Оресиас новый удар грома. Он затолкал под навес Риту и Деметриоса, отшвырнул куртку, расчесал согнутыми пальцами мокрые волосы и протер кулаками глаза.

Атта остался средь неистовства бури. Он снова и снова простирал руки и то ли кричал, то ли шептал, — под навесом было не разобрать.

— Хочет, чтоб его молнией убило. А что, пожалуй, это лучший выход, — проговорил Оресиас. — Восстание. Смутьяны из Мусейона постарались. Лохиас в осаде, дворец держит глухую оборону, верные императрице войска бомбят Мусейон.

— Нет! — вырвалось у Риты.

Оресиас поморщился — он разделял ее боль.

— Могли бы догадаться еще в Багдаде и Дамаске. На обратном пути помощи не будет. Погранзаставы гуннов и русов подняты по тревоге. Вряд ли они успели нас запеленговать, но больше так рисковать нельзя.

Исполненный решимости защищать хозяйку, возле Риты встал Люготорикс. Его глаза угрюмо сверкали под сведенными к переносице кустистыми бровями.

— Что же нам делать? — без тени страха, с одним лишь недоумением в голосе спросил Деметриос.

— Выполнять задание, — ответил Оресиас. — Через два часа я объявлю сбор. Попытаемся вернуться. Заберем с грузовоза все необходимое. — Он приказал нескольким солдатам заняться выгрузкой припасов и снаряжения. Снаружи, заглушая бурю, ревели двигатели танкера. Его топливные резервуары опустели, и теперь он готовился к отлету. — Спокойная и обстоятельная работа уже невозможна. Попробуем взглянуть на Врата, разузнать, что удастся, и рвануть назад, пока не нагрянули киргизы или казахские татары, или их русские хозяева.

После нового удара грома Атта выкрикнул небу проклятие и укрылся в палатке.

Рита достала Ключ и, прижав к животу, ощутила, как в ладони и мозг проникает энергия. «Успокаивает», — поняла она.

Кельт проверил автомат и сейчас переминался с ноги на ногу. Оресиас улыбнулся и отстранил полог.

Не медля больше ни секунды из боязни выказать слабость, ненавидя себя за все, особенно за вчерашние идиотские мысли о романтике, Рита вышла под проливной дождь и остановилась.

— Вон туда, — Деметриос указал в сторону склона.

— Скоро потоп начнется! — крикнула она через плечо. Мужчины, втянув головы в плечи, двинулись следом за Ритой. Только кельт шагал сквозь грозу, как ходячее дерево. Мокрые пряди волос залепили ему лицо, глаза превратились в щелочки, зубы оскалились в жуткой гримасе.

Ключ по-прежнему докладывал обо всем, что находилось и творилось окрест.

— Они на месте и не изменились, — громко оповестила Рита мужчин.

Только Люготорикс пошел за нею через ручей. Деметриос остановился на полпути, и не страх, наверное, был тому причиной, а признание ее главенства.

— Помощь нужна? — крикнул он.

— Не знаю, — ответила Рита, — Никогда этого не делала.

«А что надо сделать, чтобы расширить проход?» — спросила она Ключ. И подумала: что случится, если мы все туда войдем, не успев толком подготовиться? Ведь мы даже не представляем себе, кто или что ждет нас по ту сторону. Боги? Или враги?

Сколько бы Рита ни напускала на себя взрослый и ученый вид, она была и осталась родосской девчонкой. И не было рядом бабушки с ее мудрыми наставлениями.

Через подсознание Ключ дал понять, что надо прибегнуть к логике. Мелко подрагивали мышцы, привыкая к новому способу общения с Ключом — мгновенному переносу сигнала по нервным волокнам. На секунду Ритой овладели усталость и головокружение, но секунда минула, и она выпрямилась.

Девушка в недоумении стряхнула с ресниц несколько дождевых капелек. Она даже не заметила, как унялся ливень. Что с ней было? Обморок? Помутнение рассудка?

Она оглянулась через плечо. Люготорикс не сводил глаз с ее головы. Деметриос и Атта смотрели на Врата.

Рита перевела взгляд.

Линза поднялась выше, расширилась, сплющилась. Чарующе замерцала в свежих лучах утреннего солнца, под острым углом падающих в брешь среди облаков. Девушка обратилась к Ключу:

«Врата изменились. В чем тут дело?»

«Мы их раздвинули, — объяснил Ключ. — Ты дала команду открыться».

«И теперь можно войти?»

«Не советую».

«Почему?»

«Неизвестно, что находится по ту сторону».

«А может кто-нибудь войти с той стороны?»

«Да».

Изумление величием только что содеянного пошло на спад. «Какая жуткая красота…» Врата напоминали застывшую в воздухе дождевую каплю или хрусталик глаза огромной рыбы.

Вокруг поднималась вода, колыша побитую ливнем траву. За берег цеплялась грязная пена. Рита посмотрела под ноги, рассердилась на себя и решила выйти на сушу. И забраться повыше, а то, неровен час, хлынет сель.

Она остановилась возле Деметриоса и негромко сказала, тяжело дыша и держа Ключ на уровне колен:

— Они отворены.

— Пройти сможем?

— Он говорит, да, но опасно. Он не знает, что по ту сторону.

— Атту мы взяли, чтобы в опасной ситуации он командовал пилотами и солдатами, — напомнил Оресиас. — Сейчас, похоже, как раз такой случай. Деметриос…

— Я бы предпочел пойти, — сверкнул глазами механикос.

— Нет. — Оресиас отрицательно покачал головой. — На такой риск вы не подписывались. В отличие от меня.

Люготорикс ловил каждое слово ученых, переводя цепкий взор с одного на другого.

— Принеси вторую Вещь, — приказал Оресиас одному из солдат. Тот бегом пустился к пчелолету.

— Я не умею с ней обращаться, — призналась Рита. — Бабушка не учила.

— Непредусмотрительно с ее стороны, — хмыкнул покрасневший от азарта Оресиас. — Попробуем включить, может, разберемся… Если получится, я пойду, ну а если нет…

— За Вещи отвечаю я, — перебила Рита.

— А я отвечаю за вас, — парировал Оресиас. — Если артефакт не сработает, можно будет засунуть во Врата одну из наших зверушек. Коли она вернется живой, я пойду вторым. — Он легонько коснулся ритиной руки. — Я не круглый идиот и жизнью еще не пресытился. Будем осторожны.

Солдат спустился на дно оврага со вторым артефактом в руках. Открыв футляр, Рита достала толстый черный ремень с двумя устройствами: пультом и рециркулятором.

— Очень старые, — сказала она.

Оресиас поднял руки, и она надела ремень ему на талию.

— А как включается?

Рита подумала секунду-другую и дотронулась до пульта. Вещь не связалась с ее мозгом — видимо, была не такой «умной», как Ключ. «А что бы сделала бабушка? — спросила у себя Рита. — Заговорила бы с ней, наверное».

— Включись, пожалуйста, — произнесла она по-гречески. — Защити этого человека.

Ничего не произошло. Она еще поразмыслила и решила испробовать бабушкин английский. Когда-то этот язык давался Рите с трудом; она так и не научилась бегло говорить на нем.

— Включись, пожалуйста, — повторила она. — Защити этого человека.

И вновь — никакого ответа.

Рита рассердилась на свое невежество. «Ну почему бабушка не научила ее работать с артефактами? Наверное, к старости блестящий ум Патрикии потускнел».

— Ничего в голову не приходит, — пожаловалась девушка. — Разве что самой надеть? Может, тогда включится?

Оресиас с непреклонным видом покачал головой.

— А вдруг это опасно? Если Ее Императорское Величество еще сидит на троне, она мне голову снимет. Прежде — животное. — Он распорядился, чтобы принесли кролика.

— Я пойду, — шепнул Рите на ухо Люготорикс. Она лишь отмахнулась. Ее окружали непрофессионалы; никто (возможно, и она сама) не отдавал себе отчета, насколько уникальна эта ситуация… и опасна, причем, быть может, не только для них.

Доставили кролика — комок меха с подрагивающим розовым носом. Клетку из ивовых прутьев вместе со зверьком подвесили к металлическому крюку на конце длинного шеста.

Воды не прибывало, и Оресиас смело вошел в ручей и неуклюже двинулся по скользкому дну, держа наперевес шест с болтающейся клеткой.

— Куда его совать? — спросил он.

Рита невольно улыбнулась.

— В середину.

Оресиас поднял длинную жердь и приблизил клетку к центру блистающей линзы.

— Так годится?

Точно по волшебству, клетка с кроликом исчезла.

— Да… — тихо и с благоговением в голосе отозвалась Рита. Она попыталась вообразить, как из этой линзы выпадает Патрикия и приземляется в оросительном канале.

— Подержу несколько секунд. — В руках Оресиаса трясся шест.

С севера донесся глухой топот. Стоявший над обрывом Джамаль Атта вздрогнул и повернул голову.

— Татары! — закричал он. — Киргизы! Их сотни!

Оресиас побледнел, но не опустил шеста.

— Где?

Люготорикс тигриными прыжками помчался на обрыв. Рита не знала, что и делать — остаться рядом с Оресиасом или бежать следом за кельтом и выяснять, в чем дело. Вокруг пчелолета шумели солдаты. Топот нарастал.

— Конница и пехота! — прокричал сверху Люготорикс. — Близко! В двух стадиях, не больше!

— Чей флаг? — От натуги у Оресиаса дрожали руки и торс. Линза висела неколебимо, пряча в себе клетку, как невидимый люк в потолке над сценой прячет конец веревки факира.

— Нет флага, — сказал Атта. — Это киргизы! Надо бежать!

Конвульсивным рывком Оресиас выдернул клетку из Врат. На дне ее Рита увидела безжизненное красно-серое пятно; в следующий миг Оресиас метнул шест через ручей и сам бросился к берегу. Девушка и ученый склонились над кроликом. Он был мертв. Он вообще мало походил на животное.

— Что с ним? — спросила Рита.

— Взорвался, похоже… или растерзан. — Оресиас потрогал ивовые прутья — они остались невредимы. На траву и грязь текла тонкая струйка крови. Ученый отцепил клетку от шеста и торопливо засунул ее в прорезиненный заплечный мешок. По склону сбежал Люготорикс и схватил Риту за предплечье. В руке он держал автомат.

— Надо идти, — твердо сказал он.

Рита не стала упираться.

На краю обрыва они ненадолго задержались, чтобы собрать Вещи. Солдаты с ящиками бежали к пчелолету; один из них упал и вскрикнул. Рита решила, что в него попала пуля, но он встал и поднял свою ношу.

Она поглядела на север. Оттуда к лагерю быстро приближалась черная полоса; трава доставала лошадям до холок. Из-под копыт летели комья мокрой земли, а гортанные голоса седоков, перекрывая топот, сливались в пение, похожее на вой стаи волков. Кое-кто махал длинноствольной винтовкой или саблей.

Вдруг позади конницы, из-за низкого холма, поднялся легкий многокрылый чайколет и зажужжал, как летняя саранча. Он опередил всадников, набрал высоту, затем поднял крылья почти вертикально и промчался над лагерем всего локтях в пятидесяти; кибернетес и наблюдатель на заднем сиденье пытались разглядеть пришельцев. Рита отчетливо увидела длинную черную подзорную трубу в руках наблюдателя. Затем огромные ручищи Люготорикса схватили ее под мышки, оторвали от земли и понесли к ближайшему пчелолету. Оресиас бежал вдогонку. Оглянувшись, Рита увидела Джамаля Атту: раскинув руки, он бежал к солдатам, забравшим с грузового самолета новую партию ящиков. За спиной Атты развевалась плащ-накидка.

— Бросай! — скомандовал он. — Живо на борт!

Киргизы уже скакали по лагерю. Несколько верховых съехали в балку и, едва не налетев на Врата, поднялись по другому склону. Лошади ржали, раздували ноздри, роняли комья пены.

Всадники носили черные лосины поверх темно-серых штанов, свободные куртки фуксинового цвета, прихваченные на поясе шнурком, и кожаные шапки; клапаны, прикрывавшие уши, подлетали на скаку.

Конники гарцевали вокруг палатки, крича и целясь из винтовок. Среди солдат кто спрятался в траве, опустившись на колени, а кто стоял во весь рост, не осмеливаясь поднять оружие и только шаря по сторонам круглыми от страха глазами. Ойкуменян явно превосходили числом. К тому же снова хлынул ливень, добавив суматохи.

Кельт втолкнул Риту в люк пчелолета, запрыгнул туда сам, прижал девушку к переборке и застыл у люка с автоматом наизготовку. Гвардейцы укрылись в грузовозе, а кто не успел — под фюзеляжем, чтобы не попасть под копыта.

Всадников было не меньше трех сотен.

На втором пчелолете заработали моторы. Рита перебралась к другому борту и через низко расположенный иллюминатор увидела медленно раскручивающиеся пропеллеры. Вокруг с криками носились киргизы, размахивая своими саблями. К Рите подполз Оресиас. Сзади кашлянул Деметриос.

— Никому не дадут уйти, — сказал он.

Не без достоинства в осанке Атта шагал между четырьмя киргизами, чьи кони приплясывали и вставали на дыбы. Офицер оглядывался по сторонам, на его лице застыла свирепая ухмылка. «Хочет показать, что не боится», — догадалась Рита.

Деметриос подкрался к соседнему иллюминатору.

— А что с кроликом? — спросил он.

— Подох, — с досадой ответил Оресиас. — Везет же нам в этой экспедиции!

— Почему подох?

— Его разжевали и выплюнули. — Оресиас обжег механикоса диким взглядом. — Да какая разница? Может, с нами то же самое сделают через минуту-другую.

Окруженный конниками, Джамаль Атта говорил со смуглым малым в казакине из толстого, насквозь промокшего сукна, отчего киргиз выглядел вдвое упитанней, чем был на самом деле. Всадник махнул длинным кривым мечом, едва не разрубив Атте ребра, а тот будто и не заметил: вымокший до нитки, он сохранял поразительное спокойствие. Лицо его было залеплено длинными мокрыми прядями волос.

Всадники сгоняли пленных солдат в толпу. Рев двигателей второго пчелолета сменился печальным стоном; из турбин больше не било пламя, пропеллеры останавливались.

— Сдается, — сказал Оресиас. — А что еще делать?

Рита все еще прижимала к груди Ключ. Опустив голову ниже края иллюминатора и одну за другой оторвав от устройства дрожащие руки, она сосредоточила мысли на дисплее. Появились Врата — все тот же красный крест — и дымка, обозначающая, видимо, дождевую тучу над обрывом. Появление всадников Ключ, скорее всего, не счел достойным внимания. Но с крестом что-то происходило. Вокруг него появилось красное кольцо, затем другое, третье. Кольца разделились на три одинаковых сегмента и завертелись вокруг креста.

«В чем дело?»

«Врата все еще раскрываются», — доложил Ключ.

«Почему?»

«Команда с той стороны».

Рита обмерла. До сих пор она испытывала все, что угодно — потрясение, усталость, изумление, — кроме страха. А теперь у нее душа ушла в пятки.

«Что мы наделали?» — прошептала она. И, закрыв глаза, принялась молиться, горько жалея, что рядом нет Патрикии.

Перед люком пчелолета, словно из-под земли, возникли трое конников. Они вопили и размахивали оружием. Оресиас встал и поднял руки, показывая, что безоружен. Передний всадник — с непокрытой лысой головой и длинными, тонкими усами — жестом велел Оресиасу выйти.

— По-гречески говоришь?

— Да, — ответил Оресиас.

— С тобой хочет потолковать наш стратегос… Ты Оресиас?

— Да.

— Ты тут командуешь? Вместе с этим арабом Джамалем Аттой?

— Да.

— Зачем пожаловали? — Лицо конника выражало откровенное любопытство. Неожиданно он угрожающе потряс мечом. — Нет. Стратегосу расскажешь. И араб расскажет. Всех допросим!

Оресиас спрыгнул на траву, вслед за тройкой верховых обогнул пчелолет и приблизился к Атте и толстяку в казакине. Ритино внимание разделилось между ученым и Ключом. Кольца вокруг креста слились в одно пятно; это, объяснил Ключ, указывает на силу Врат. Затрачено много энергии. Рите больше не удавалось отличить Врата от балки.

— Что-то происходит, — сказала она Деметриосу. Он опустился подле нее на колени; с мокрых кудрей капало. Все спутники Риты походили на мокрых котят. Деметриос протянул руку, и девушка позволила механикосу взяться за рукоять Ключа и подтянуть тот к себе. У него расширились зрачки.

— Боги! — произнес он. — Это же кошмар!

— Наверное, татары ничего странного не видят, — предположила Рита. — А Врата раскрываются, набирают силу.

— Зачем?

— Чтобы кого-то пропустить, — ответила Рита.

— Может быть, еще кого-нибудь вроде вашей бабушки? — Люготорикс положил автомат в нишу лебедки — не на виду, зато под рукой. На тот случай, если киргизы решат их обыскать.

Рита отрицательно покачала головой. Ей было жарко. Почти как в лихорадке.

«Там не люди, — сказал Ключ. — Способ открытия Врат не человеческий».

Деметриос ошарашенно посмотрел на Риту. Он хорошо разобрал сообщение прибора, но не знал, как к этому отнестись.

«Скоро они войдут?» — спросила Рита.

«Врата отворены. Когда через них пройдут, определить невозможно».

Пух Чертополоха, пятый зал

По поводу сотрудничества дубля с яртом можно было уже не волноваться: пленник почти во всем шел навстречу, и Ольми едва успевал следить за потоками информации, которыми они обменивались. Оставалась, правда, доля риска: а вдруг в сведениях ярта сокрыт какой-нибудь хитрый «вирус» и ему повезет просочиться сквозь фильтры и прочие барьеры. Но на этот риск Ольми шел с самого начала.

Дубль не оставался перед яртом в долгу, давая информацию о людях.

Физически Ольми сидел на камне возле узкого ручейка, лучи световода проникали сквозь дымку пыльцы, оседавшую на поверхность тихой заводи под его ногами. Психически он исследовал лабиринт социального пласта сознания ярта, уже не сомневаясь в том, что сведения чужака точны и не вымышлены. Слишком уж убедительно стыковались они со скудными знаниями, накопленными людьми о своих давних соперниках по Пути.

Этот ярт был усовершенствованным исполнителем, в его обязанности входило передавать по назначению приказы дежурных исполнителей. Простых исполнителей можно назвать рабочими, хотя у них зачастую нефизические функции, например, обработка информации. Дежурные исполнители разрабатывают практические методы выполнения политических задач, решают, кого вызвать из исполнительского «омута» (подобия, как узнал Ольми, городской памяти, только бездеятельного), а кого пока не трогать. Если для выполнения задачи необходима физическая форма, используются тела: механические, биологические или комбинированные.

Ярт описал некоторые типы тел, но Ольми не был уверен, что понял все. Перевод давался в математическом ключе и к тому же был далеко не полон.

Пленник не пытался утаить «стержневую» информацию. Ольми тоже.

Дежурными исполнителями руководило командование, оно делало политику и предугадывало ее результаты путем интенсивного моделирования и имитирования. Командование состояло из яртов в первоначальных, естественных телах без каких-либо дополнений. Они были смертны и имели право умирать от старости. Их не погружали в «омут». Ольми недоумевал, зачем этому обществу, во всем остальном исключительно развитому, понадобилось подобное «бутылочное горлышко»; почему бы не расширить способности столь важной социальной прослойки?

Над командованием и всеми прочими рантами стоял командный надзор. Его роль вначале показалась Ольми абсурдной. На этой ступени иерархии существа были неподвижны, бестелесны и постоянно обитали в хранилище памяти иного рода, нежели «омут» незадействованных исполнителей. Ярты из командного надзора (если их вообще можно называть яртами) были лишены всего, кроме чисто логического мышления, и тщательно усовершенствованы для выполнения служебных обязанностей. Вероятно, они собирали информацию со всех уровней общества, обрабатывали, делали выводы об эффективности достижения цели и направляли командованию рекомендации.

Насколько Ольми мог теперь судить, никакими искусственными программами кибернетическая технология яртов не пользовалась; вся обработка данных велась в «умах», которые время от времени помещались в естественные, первоначальные тела. И эти «умы», как бы они ни отдалялись от исходного предназначения, как бы ни дублировались, ни совершенствовались, ни подгонялись под шаблоны, всегда сохраняли связь с первичной памятью. А значит, всегда оставалась возможность, что кто-нибудь из активных яртов помнит свою родину и времена до завоевания Пути.

Если только у них одна родина…

Быть может, ярты не единый биологический вид, а симбиоз множества, — своего рода вольвокс[30] видов и культур.

Естественное размножение допускалось лишь на уровне командования. Как оно, это командование, выглядит, Ольми так и не разобрал, и у него сложилось впечатление, что от понимания яртской психологии людям будет не очень много проку.

При всем изобилии новых сведений Ольми так и не узнал ничего, что можно было бы смело назвать стратегически важным: ни о деятельности яртов на Пути, ни об их торговых партнерах (буде таковые имеются), ни об окончательных целях (опять же, если подобные есть). Он счел за лучшее не давить на ярта, пока не сможет предложить ему равноценные сведения.

А вообще, обмен знаниями походил на танец: неуклюжее начало, затем сразу бешеный темп и вот теперь взаимоуступчивые движения обоих партнеров. Почти полная гармония. Надолго? Едва ли. Все-таки у ярта своя задача, и, наверное, он догадывается, что потерял много времени.

Бдительность, напомнил себе Ольми. Сейчас главное — бдительность.

Земля

При старте с крайстчерчской взлетно-посадочной площадки никаких физических ощущений не возникло. Ненадолго сомкнув веки, Карен Фарли-Ланье внимала восклицаниям делегатов: большинству из них до последних недель не то что в космосе летать — по морю ходить не доводилось.

Воодушевление пассажиров наэлектризовало воздух в шаттле. Делегаты не отрывались от иллюминаторов, взволнованно делились впечатлениями. Часа через полтора их новизна попритупилась, и лишь немногие пассажиры еще глазели на звезды и Землю.

Этот шаттл был из самых больших и мог легко вместить несколько сот пассажиров. Сейчас на борту находились сорок пять (сорок один мужчина и четыре женщины, в том числе Карен) делегатов, собранных со всей Земли. Намечался великий эксперимент по «связке ботиночными шнурками» — слиянию всех этих индивидуальностей в единую семью и обучению их таким образом, чтобы впредь личные проблемы решались сообща, чтобы каждый видел в остальных не соперников, а помощников.

Официальное представление в Крайстчерче прошло довольно гладко. Карен держалась по-свойски, и большинство членов группы, невзирая на чин главного земного координатора, приняло ее как ровню.

Некоторые делегаты сразу постарались сблизиться с ней в надежде сформировать ядро «правящего класса». Одной из них была женщина средних лет из материкового Китая, ее община (близ провинции Хунань — родины Карен) всего лишь пять лет назад испытала на себе благотворное влияние Гекзамона. Другим был обезображенный шрамами украинец, очень гордый представитель «незалежных», которые два десятка лет после Погибели не пускали спасателей в свои города и села. Третьим был североамериканец из Мехико-сити: этот город пережил бомбежки, но вымер от радиации и был заново заселен беженцами из пограничных городов и южноамериканскими переселенцами.

От их поддержки Карен не отказывалась, но исподволь дискредитировала иерархию, которую они неосознанно стремились возвести. Цель эксперимента в другом. Никакой власти, никаких привилегий — только прогресс. Им дан уникальный шанс; чтобы не упустить его, требуется очень вдумчивое руководство.

Не все эти люди родились до Погибели, но у всех лица носили следы мучений Земли. Иные из них светились уверенностью в себе и оптимизмом — их подвергали тальзитской психотерапии, которая в наитяжелейшие времена помогала сохранить рассудок и физические способности. Кандидатов в группу социологи Гекзамона отбирали «вручную», месяцами копаясь в бланках «переписи Возрождения», законченной всего четыре года назад. Подходил далеко не каждый. «Мы их называем сливками общества, — сказала как-то Сули Рам Кикура, координатор проекта. — Сильные, одаренные и неиспорченные натуры… ну, почти неиспорченные».

К дорогостоящему психологическому вмешательству госпожа Рам Кикура все еще относилась с некоторым предубеждением, что и делало ее идеальным координатором этого проекта. Земле, считала она, нужен шанс подняться на ноги без посторонней помощи.

Кое-кто из граждан Земного Гекзамона, видимо, чувствовал, что нынешняя благополучная ситуация едва ли сохранится вечно. Даже на Камне ощущался недостаток в ресурсах, население роптало, а контакты с «предками» на постпогибельной Земле приводили к глубинным сдвигам в общественном сознании. Все это подтачивало стабильность Гекзамона.

Чтобы Земля не болела вместе с «кормилицей», ее надо «отнять от груди».

Карен свободно говорила на китайском, английском, французском, русском и испанском (последние два языка освежила в памяти с помощью техники Гекзамона). Для непосредственного общения с большинством делегатов этого хватало. Те же, чьих языков она не знала (а три диалекта вообще сложились уже после Погибели), изъяснялись с другими на каком-нибудь распространенном языке. На первом этапе взаимодействия посторонние люди или машины-переводчики не привлекались, делегатов приучали полагаться на своих товарищей. До конца недели они должны были освоить все языки группы, и для этого разрешался доступ в городскую память Третьего Зала и многие иные хранилища информации.

Карен посмотрела в иллюминатор, на звезды и отрешилась на миг от негромкой светской беседы трех сидящих рядом делегатов. Где сейчас Гарри? На Камне вместе с этим невероятным русским? Природное упрямство толкало ее на путь подозрений: мужа дурачат, никогда этот Мирский не улетал по Пути. Но чем дольше она об этом думала (а не думать не могла, да и чем еще было заниматься?), тем яснее понимала, как дико все выглядит.

Она нахмурилась и отвела глаза от звезд. В отличие от Гарри, она перемен в жизни не боялась. Вот и сейчас легко их восприняла. Полет в космосе, Камень, предлагаемые Гекзамоном возможности… Но загадка Мирского, точно живая рыбешка, выскальзывала из пальцев.

Пух Чертополоха

Спустя два дня после прибытия Ланье дубль Корженовского обнаружил Ольми в лесах острова Северная Круговерть. Загруженный в крестообразный зонд-следопыт, дубль обшарил Четвертый Зал инфракрасными сенсорами и насчитал там семьсот пятьдесят человек, в основном, группами не меньше трех; всего семьдесят из них предпочитали одиночество, но только двое полдня старательно избегали общества. Замерив тепловые параметры этих нелюдимов, дубль с большой степенью уверенности опознал одного из них как автономного гоморфа.

При любых иных обстоятельствах подобные розыски были бы немыслимы, расценены как грубое нарушение права личности на уединение. Но Корженовский понимал, как необходим разговор Ольми с Мирским. А еще Ольми был нужен для предстоящих дебатов в Нексусе насчет открытия Пути. Полностью отвергать этот проект Инженер уже не мог: аргументы Мирского, при всей их необычности, выглядели очень убедительно. Можно ли не откликнуться на просьбу богов, пусть даже они существуют только на краю времен?

Но в обязанности дубля не входил анализ подобных проблем. Пролетев по-над дном долины, он завис около лагеря Ольми и спроецировал образ Корженовского с соответствующими знаками призрака-посланника. Для Ольми это выглядело так: из леса неторопливо выходит Корженовский, на его лице морщинки от широкой улыбки, взгляд по-кошачьи пристальный.

— Добрый день, господин Ольми, — поздоровался призрак.

Оторвавшись от потока яртской информации, Ольми постарался скрыть от гостя слишком человеческое раздражение.

— Похоже, случилось что-то серьезное, — просигналил он пиктами.

— Чрезвычайное, господин Ольми. Крайне желательно ваше присутствие в Третьем Зале.

Ольми стоял возле палатки и не решался отвечать ни пиктами, ни словами. Он пытался разобраться в своих чувствах.

— Там будут принимать решение насчет Пути. Мой оригинал настоятельно рекомендует вам присутствовать.

— Это вызов Нексуса?

— Формально — нет. Вы помните Павла Мирского?

— Не встречал, — ответил Ольми. — Но знаю, кем он был.

— Он вернулся, — сообщил призрак и быстро изобразил несколько беззвучных подробностей.

У Ольми исказилось лицо, словно от боли. Он вздрогнул, затем его плечи расслабленно поникли. Отстранясь от информации ярта, он заново сосредоточился на собственной личности и своих отношениях с Корженовским, своим бывшим наставником. Это во многом благодаря ему сложилась жизнь (или жизни?) Ольми. Факт появления Мирского наконец обрел надлежащую окраску — очень странную и не просто поразительную, а завораживающую. Сомневаться в честности посланника не приходилось: если бы это известие пришло не от Корженовского, а от кого-то другого, Ольми все равно бы расстался с лесом и медитациями.

Он никак не ожидал, что события понесутся с такой быстротой.

— Значит, пора вострить лыжи? — улыбнулся Ольми. Старая смешная поговорка нежной музыкой отдалась в мозгу, и только теперь он понял, как изголодался по общению с людьми.

Дубль улыбнулся в ответ.

— Скоро прибудет более быстрое транспортное средство.

— Блудный сын! — Корженовский радушно обнял Ольми в вестибюле Нексуса. — Прости, что послал за тобой дубля. Ты ведь неспроста схоронился, а?

Стоя перед учителем и не желая ему отвечать, Ольми испытал нечто похожее на стыд. Ему все еще приходилось поддерживать равновесие в голове, следить за имплантами, отданными ярту.

— Где Мирский? — спросил он, чтобы уклониться от ответа.

— С Гарри Ланье. Через два часа — собрание Нексуса. Выступление Мирского перед полным залом. Но он желает сначала поговорить с тобой.

— Он настоящий?

— Такой же настоящий, как я.

— Это меня пугает. — Ольми кое-как изобразил ухмылку.

— Потрясающая история. — Видимо, Корженовскому было совсем не до шуток. Он перевел взгляд на стену из натурального астероидного железа: там, в глубине за полированной поверхностью, молоком растекалось его отражение. — Ничего не скажешь, наделали мы дел.

— Где?

— В конце времен, — ответил Корженовский. — Помнится, несколько сот лет назад, проектируя Путь, я подумывал о такой возможности… Тогда мне это казалось нелепой фантазией: неужели у моей затеи могут быть такие далекие последствия? И все-таки эта мысль не давала покоя. В глубине души я ждал, когда кто-нибудь вернется, точно призрак.

— Значит, вернулся.

Корженовский кивнул.

— Он ни в кого не тычет пальцем и не обвиняет. Даже вроде бы рад, что возвратился. Почти как дитя. И все-таки мне жутковато. Представляешь, какая теперь на нас ответственность? — Корженовский снова скосил на Ольми изучающие глаза. — Разве ты откажешься помочь?

Ольми машинально помотал головой. Он столько задолжал Инженеру, что не расплатится вовек. Корженовский сотворил его судьбу, открыл ему глаза на горизонты. Но он не знал, как его план — тщательно продуманный и необратимо приведенный в действие — может быть воспринят Корженовским.

— Учитель, я всегда к вашим услугам.

— В ближайшие месяцы, а то и сегодня, если ситуация позволит, если Мирский так же понятно расскажет свою историю Нексусу, как и нам, я буду рекомендовать открытие Пути.

Ольми лишь улыбнулся краем рта.

— Понимаю твою иронию, — вежливо произнес Корженовский. — Нас ожидает серьезное противодействие.

«Похоже, — решил Ольми, — никто не понимает ситуацию, даже мой наставник». Вряд ли стоило пускаться в объяснения. Видимо, тут уместнее вежливо-упрекающий тон, просто чтобы прощупать Корженовского, убедиться, что он ничего не упустил из виду.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я предположу, что такой исход вас не очень огорчает?

— Есть азарт и вызов, — ответил Корженовский, — а есть мудрость. Я что есть сил держусь за мудрость. Кому из нас больше всего не терпится вернуть то чудовище?

— А кто из нас на самом деле хочет взглянуть последствиям в глаза? — спросил Ольми.

Из лифта вышли Ланье с Мирским и направились к ним. Мирский подошел первым и с выжидательной улыбкой на лице протянул Ольми руку.

— Мы незнакомы, — сказал он. Ольми несильно пожал его руку — теплую, человеческую.

— Вы наш дежурный исполнитель, — произнес Мирский, и Ольми не до конца понял свою реакцию на его выбор слов. Мирский помолчал, изучая его лицо. — Вам ясны проблемы? Или нет?

Ольми ответил, но не сразу.

— Возможно, некоторые.

На лице русского отразилось явное недоумение.

— Вот как?

— Вы уже готовы? — спросил Корженовский.

Мирский кивнул.

— А ведь я от вас совсем другого ждал. — Он перевел взгляд на Инженера. — Мне не терпится выступить.

Мирский опять резко повернулся — на этот раз к Ольми.

— Вам известно, что ярты — против нас! — выпалил он. — И вы подозреваете, что они не одиноки. Раньше с ними были тальзитцы. А вдруг они снова в союзе? Ведь вы над этим работаете, не так ли?

Ольми кивнул.

— Это тот самый Мирский? — спросил он у Ланье, когда русский возвратился к двери.

— И да, и нет. Он уже не человек.

Корженовский метнул на него строгий взгляд.

— Знание или предположение?

Ланье пожевал губами.

— Не может он быть человеком. После таких передряг — не может. К тому же, он чего-то недоговаривает. Вот только непонятно, почему.

— А что, он уверен в успехе? — поинтересовался Ольми.

— Не думаю.

Снова подошел Мирский.

— Я уже не нервничал… с незапамятных времен. А ведь здорово!

В Корженовском поднималось раздражение.

— Вы хоть чувствуете ответственность?

— Простите? — Мирский замер на месте и пристально, озадаченно уставился на Инженера.

— Вы нас… вы меня толкаете к решению, которого я сорок лет стараюсь избежать! Если столкнемся с яртами, это может привести к катастрофе! Мы потеряем все! — Он поморщился. — В том числе Землю!

— Меня это беспокоит больше, чем вы думаете, — заявил Мирский. — Но на карту поставлено кое-что поважнее, чем Земля.

Корженовский был неумолим.

— Если вы и впрямь ангел, господин Мирский, то вряд ли так трясетесь за свою шкуру, как мы.

— Ангел? Вы на меня сердитесь? — На лицо Мирского вернулось безучастное выражение.

— Я сержусь на эту дурацкую ситуацию, — ответил Корженовский, немного втягивая голову в плечи. — Извините за вспыльчивость. — Он поглядел на Ольми, который слушал со сложенными на груди руками. — Нас обоих раздирают чувства. Господин Ольми был бы рад вернуться к своим бумагам и оберегать Гекзамон в Пути, а я в восторге от перспективы открытия. Та моя часть, что принадлежит Патриции Васкьюз…

Ланье чуть не съежился, когда Корженовский посмотрел в его сторону.

— …Ей вообще не терпится. Но одно дело — амбиции наших не слишком ответственных эго, а другое — безопасность Гекзамона. Да, господин Мирский, они могут очень сильно не совпадать. Доводы у вас, конечно, железные, вот только беззаботность мне совсем не по нутру. — Инженер опустил глаза и глубоко вздохнул.

Мирский промолчал.

— По правде говоря, — вступил в беседу Ольми, — на Гекзамоне и без вас хватает голосов в пользу открытия.

— Благодарю за разъяснения, — спокойно произнес Мирский. — Я недостаточно хорошо понимал ситуацию. Видимо, к Нексусу нужен осторожный подход.

Возле двери зала появилась Земля, опоясанная спиралью ДНК, — символ заседающего Нексуса Земного Гекзамона. Рядом материализовался дубль председательствующего министра Дриса Сэндиса.

— Полный кворум, — сообщил он. — Милости просим на заклание.

Мирский расправил плечи, улыбнулся и первым направился в зал. Ланье вошел последним и, пробираясь к своему креслу, вспомнил, как сам выступал в Осеграде перед Нексусом Бесконечного Гекзамона. Как давно это было…

Мирский невозмутимо вошел в прозрачную сферу детектора лжи перед трибуной председательствующего министра. Соседнюю трибуну занял президент Фаррен Сайлиом. Ланье уткнулся взглядом в пиктор перед креслом, страшась нового изнурительного натиска воспоминаний и одновременно с нетерпением дожидаясь начала заседания. Что нового скажет Мирский на этот раз? Какие откроет подробности?

Гея

Киргиз в черном суконном мундире вел допрос в экспедиционной палатке. Он сидел по-турецки в центре круга, состоящего из пяти его солдат, Оресиаса, Джамаля Атты, Деметриоса и Люготорикса. Прочие стояли вне круга, с ними — Рита; руки у нее были связаны тонкой веревкой. Видимо, участие женщин в военной экспедиции было для киргизов немыслимым; никому не удалось убедить их в том, что Рита начальник.

В круг вошел тощий и жилистый коротышка-толмач в русском мундире современного образца: тускло-коричневый китель с металлическими знаками различия на воротнике, льняные штаны в обтяжку и полусапожки из мягкой кожи. Смахивающий на быка командир-киргиз говорил, а коротышка переводил на государственный греческий.

— Я Батур Чингиз. По велению моих почтенных господ, русских из Азовской Мискны, контролирую этот квадрат пастбищ. Вы нарушители границы. Мне угодно выслушать ваши объяснения и передать их по радио господам. Не соблаговолите ли начать?

— Мы научная экспедиция, — сказал Оресиас.

Толмач ухмыльнулся, но перевел. Батур тоже улыбнулся, обнажив желтые зубы.

— Я не настолько глуп. Чем рисковать головами, можно было обратится к нашим ученым. Они бы помогли.

— Времени на это не было, — пояснил Оресиас. — Очень уж дело срочное.

— А этот черный, что скажет? Араб?

Джамаль Атта кивнул Батуру.

— Мы научная экспедиция.

— Ну, как знаете. Я доложу, что вы врете, и тогда мне велят казнить вас или рассадить по клеткам и отправить в Мискну. Признавайтесь: вы мятежники из Аскандергула? («Это он, конечно, — кивнул переводчик на киргиза, — Александрейю имеет в виду».)

— Не понимаю, — ответил Оресиас.

— Или вы сбежали из дворца? А? Может, вы трусливые дезертиры и ищете убежища в наших обширных владениях?

— Нам о мятеже почти ничего не известно.

— Мы сами о нем впервые услышали несколько часов назад. — Киргиз расправил широкие плечи, запрокинул голову и пристально поглядел на Оресиаса. — Мы не из тех, кто верит всякой чепухе. («Это он насчет варваров», — снова добавил от себя переводчик.) У нас есть рации, и мы поддерживаем связь с крепостями. Мы даже моемся, когда реки полноводны или когда стоим гарнизоном.

— Мы питаем должное уважение к знаменитым киргизским джигитам, служащим Руси и Азовской Мискны, — произнес Атта, косясь на Оресиаса. — Да, мы вторглись без спроса и теперь смиренно молим о снисхождении, в котором, без сомнения, доблестный солдат Батур Чингиз не откажет нам под небом Господа и среди пастбищ дьяволов-наездников.

Оресиас сузил глаза, но не стал препятствовать дипломатическим потугам Атты.

— Отрадно внимать столь изысканным речам, но снисхождение, увы, не в моей власти. Я, как вы изволили выразиться, солдат. Солдат, а не господин. В общем, довольно об этом. Не желаете ли рассказать еще что-нибудь поучительное или можно вас отправлять?

Рита дрожала. Ключ у нее отняли, когда выволакивали из пчелолета. Понять, что происходит с Вратами, она не успела — помешало наступление сумерек. Сейчас ей больше всего на свете хотелось оказаться подальше от этого места, забыть об ответственности перед бабушкой, Академейей и Ее Императорским Величеством. Где она? Что с ней?

Ей было страшно. Последние часы заставили взглянуть в глаза правде, которую раньше она ухитрялась не замечать. Она — смертна. Эти люди, если им прикажут, с удовольствием убьют ее и всех ее спутников. И Люготорикс не спасет, разве что первым примет смерть.

Пленников пинками выгнали из палатки и отвели в загон, наспех сооруженный из палаточных опор и упаковочного брезента от неприкосновенного запаса продуктов, выгруженного из чайколета. Крыши не было и в помине, поэтому по загону гулял холодный ветер.

— Конец нам, похоже, — прошептал Рите Атта, когда киргизский солдат поднял и привязал последнюю брезентовую секцию ограды. Пехотинец с любопытством скосил на них узкие глаза и отошел.

Ограда выглядела хлипкой, но никто не отваживался даже прикоснуться к брезенту. Киргизы издали показывали ружья и тыкали себя пальцами в животы, давая понять, что на любого, кто попробует выбраться наружу, у них найдется пуля.

Внезапно внимание Риты привлекла светящаяся зеленая линия, которая перечеркнула небо. Линия проходила как раз над лагерем, но нельзя было определить, вблизи она или очень далеко. Затем поперек нее пролегла другая черта, и перекресток быстро сместился к краю огороженного участка. Казалось, линии приблизились.

Врата. Что-то происходит с Вратами.

Полосы исчезли. Из-за ограды не доносилось никаких необычных звуков. Мягкими гортанными голосами переговаривались степняки, чавкала грязь под сапогами, шелестел травой студящий вечерний ветер. Тьма воцарилась почти кромешная. Пахло сырой землей, человеческими телами и степным разнотравьем.

У Риты вдруг родилась смутная надежда, что кто-нибудь спустится к ним. Быть может, в этом единственное спасение.

Реален ли этот зеленый свет или у нее шалят глаза?

Несколько минут она простояла неподвижно, грея руки под курткой. Холод высасывал силы; деревенело лицо. Под напором ветра вздувался брезент изгороди. Ожидая пули часового, Рита вздрогнула, когда о веко разбилась дождевая капля. На луну неторопливо наплыла черная стена тучи. Рита уже почти ничего не видела вокруг.

Посыпались новые капли. И вдруг она встревоженно прислушалась. По спине побежали мурашки, на руках вздыбились волоски. За оградой — ни звука. Ни голосов, ни топота копыт. Утихло даже ржание коней, обеспокоенных дождем. Только мрак, стук капель да хлопки брезента.

Сквозь брешь в туче проглянула луна. Рядом с Ритой стоял Люготорикс — громадный, изгвазданный. Не говоря ни слова, коснулся ее руки и указал влево, на ограду. Над хлипким узилищем высилось нечто похожее на двуручный меч шириной в сажень. По краям клинка бежала водянистая рябь. Плавно и быстро меч изогнулся вбок и пропал.

«Смерть, — подумала Рита. — Это похоже на смерть».

— Киргизский? — тихо спросил кельт. Кроме него и Риты, никто, похоже, не заметил меча.

— Нет.

— Вот и я так думаю, — пробормотал Люготорикс. Рита высматривала Оресиаса или Деметриоса, они были где-то в толпе. Но найти их она не успела — луна исчезла вновь.

И тут кругом чудовищно затрещало. Взвизгнув, Рита кинулась к Люготориксу, но его уже не было рядом. Брезент на жердях мигом разодрало в клочья. Налетел ветер, поднятый чем-то невообразимо огромным. В спину вонзились гвозди, вышибив из нее дух. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три… четыре… пять… Даже упасть не удавалось. Поблизости, словно побитый пёс, скулил Люготорикс — неужели он на такое способен? А сама она стояла с запрокинутой головой и отвисшей челюстью, с мириадами ледяных иголок в темени и затылке и снова видела в небе две прямые зеленые полосы крест-накрест.

Какая-то неведомая сила поднимала ее в воздух. Казалось, трава выросла до небес и превратилсь в металл: по всему лагерю раскачивались гибкие стальные клинки с водянисто-переливчатыми кромками, увенчанные чем-то гладким и зеленым: не то щитами, не то чехлами. Хотелось кричать, но горло, позвоночник, все мышцы тела свело ледяной судорогой. Глаза по-прежнему видели, но мозг понемногу утрачивал способность соображать.

Когда минула вечность, она увидела все — и ничего. Как если бы умерла.

Гея

Ключ лег в ладонь. Какое счастье! Когда его у нее забрали, девушке стало страшно.

Меж двух змееподобных мечей стоял Люготорикс. На его руке и бедре сияли пятнышки люминесцентной зелени.

«Ты связана с этим человеком?»

«Да».

«Он нужен тебе?»

«Да».

«А остальные?»

Она вспомнила о Деметриосе и Оресиасе.

«Что с остальными?» — встревожилась она.

Находиться в центре внимания было неприятно. На какой-то период ее личность размножилась, и каждое эго пережило не лучшие ощущения. Больше ничего не запомнилось. Тело осталось невредимым.

Никакого уединения…

Ее спросили: кто открыл Врата на Гею? Афина? Изида? Астарта? «Нет», — отвечала Рита. В реальное существование этих созданий — богов — она не верила. Это возбудило интерес. «Боги — воображаемые спутники, примиряющие вас с вероятностью смерти?»

Она растерянно промолчала.

«Ключ изготовила не ты».

Ответа не требовалось. И так было очевидно.

«Откуда он у тебя?»

Рита рассказала.

Они поверили.

И засыпали ее вопросами о софе.

«Она умерла», — сообщила Рита.

«Ты послана ею».

Вновь — констатация, а не вопрос.

Не напрягая памяти, она очутилась под голубым небом, среди мраморных развалин, над морем.

Все это исчезло и вернулось, и вновь она — моложе на несколько лет — стояла в храме Афины Линдии. Она помнила все, даже свою жизнь с той минуты. Рядом стоял юноша — лица не различить, но, кажется, красивый, в бязевой рубашке и темных штанах; кожа на босых ногах загорела и растрескалась, но не рыбак. «Может, любовник?» — предположила Рита. Нет. И не друг.

— Так будет лучше? — спросил он, обходя вокруг нее. — Только правду, пожалуйста.

— Не хуже.

— Надеюсь, ты на нас не в обиде. Встретиться без посредников с подобными тебе удается не часто. К тому же, с тобой очень грубо обращались.

Она все помнила. Но слишком растерялась. Никак не ожидала такой любезности.

— Хочешь, чтобы у меня было имя?

— Я… даже не знаю…

— Хочешь, чтобы мы остались здесь?

Пожалуй, следовало сказать «да». Она кивнула, наслаждаясь солнцем и холодным спокойствием заброшенного храма. Не верилось, что это реальность.

«Я Рита, — сказала она себе. — Я жива. Возможно, меня унесли за Врата. Возможно, моя бабушка вышла из Гадеса».

Город Пух Чертополоха

По причинам, ведомым только ему и его советнику, президент не пожелал останавливаться в государственных апартаментах Нексуса под куполом, предпочтя наемное жилье — маленькую и скромно декорированную квартирку в здании Пятого Века Путешествия, которое примыкало к дендрарию в километре от купола. Спустя четыре часа после выступления Мирского, Фаррен Сайлиом дал там аудиенцию Корженовскому, Мирскому, Ольми и Ланье. Держался он при этом сугубо официально. Очевидно, подавлял гнев.

— Извините за прямолинейность, — пиктами просигналил он Корженовскому, — но за всю мою жизнь в Пути и на земной орбите… я ни разу не видел такого вероломства! И это — избранные граждане Гекзамона!

Корженовский отвесил легкий поклон, лицо его помрачнело.

— Свои предложения я выдвинул неохотно и под нажимом, — сказал он. — Разве это не очевидно?

— Насколько я могу судить, всему Нексусу необходимы тальзитские процедуры, — заявил Фаррен Сайлиом, массируя пальцем переносицу. Он глянул на Ланье с таким видом, будто хотел небрежно мигнуть ему: дескать, я вас не задерживаю — и перевел взор на Мирского. — Гекзамон считается прогрессивным обществом, правда, с некоторыми изъянами духовного свойства… но мне не верится, что наши труды могут иметь столь далеко идущие последствия.

— Вы на распутье, — сказал Мирский.

— Это вы так утверждаете.

— Правдивость моего рассказа очевидна, — возразил Мирский.

— Не так уж очевидна для того, кто десять лет противостоит натиску сторонников открытия Пути. Для того, на чьей стороне стоял Инженер, хоть это и кажется сейчас невероятным.

Ланье сглотнул и спросил:

— Можно сесть?

— Разумеется, — кивнул Фаррен Сайлиом. — Прошу извинить, но на моих манерах сказывается раздражение. — Президент велел соорудить кресло для Ланье, а затем, будто спохватившись, для себя и всех остальных. — Разговор потребует времени, — пояснил он Корженовскому.

— Я человек практичный, — продолжал Фаррен Сайлиом. — Настолько практичный, насколько это необходимо для главы нации мечтателей и идеалистов. Да, именно таков народ Гекзамона. Но, помимо идеалов, необходима трезвая голова, необходима сильная воля. Нам уже довелось столкнуться с испытаниями Пути. Мы едва не погибли в войнах с яртами, а ведь с тех пор прошли столетия — достаточный срок для неприятеля, чтобы разработать новую тактику. Мы считаем, что они оккупировали весь Путь. Или нет?

С этим согласились все, кроме Ланье. Он себе казался карликом среди гигантов. Да еще и старым. Пятым колесом.

— Так вам понятна причина моего замешательства? — спросил Фаррен Сайлиом Корженовского.

— Да, господин президент, понятна.

— Так объясните же! На вас посмотришь — сама искренность. Готовы ли вы поклясться именем Всевышнего, Звездами, Роком и Пневмой, что не участвуете в заговоре поклонников вашего детища и весь этот эпизод не ваша инсценировка?

Несколько секунд Корженовский глядел президенту в глаза, выдерживая почтительную паузу.

— Клянусь.

— Простите, что подвергаю сомнению вашу честность, но мне необходима полная ясность. Вы ожидали возвращения господина Мирского?

— Я бы не назвал это ожиданием. Скорее, предчувствием.

— Вы уверены, что Путь причинит ущерб, о котором говорилось?

— Я говорил не об ущербе, господин президент, а о препятствии, — вмешался Мирский.

— Как ни назовите… Так уверены? — Фаррен Сайлиом буравил взглядом Корженовского.

— Да.

— Вы знаете, что большинство телепредов и сенаторов относятся к вам с глубочайшим уважением, но в данном случае ваши мотивы могут вызвать подозрения. Львиную долю жизни вы отдали разработке механизмов Шестого Зала и строительству Пути. Вы вправе гордиться тем, что однажды изменили курс истории Гекзамона. Вполне понятно, что после реинкарнации и Погибели вас не удовлетворяет новое положение вещей. Лично мне известно, что вы никоим образом не старались воодушевить наших неоге-шелей. — Президент заметно успокоился. Разминая кисти рук, он опустился в кресло среди собеседников. — Господин Ольми, скажите, если мы откупорим Путь, война с яртами возобновится?

— Думаю, да.

«Вот оно», — отметил про себя Ланье.

— А если мы Путь не откроем, господин Мирский, то тем самым воспрепятствуем благородным устремлениям наших далеких потомков?

— Потомков врех разумных существ в этой Вселенной, господин президент.

Фаррен Сайлиом откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Я могу воспроизвести в памяти некоторые эпизоды вашего выступления. Уверен, большинство телепредов и сенаторов именно этим сейчас и занимаются. — Он поморщился. — Процедура голосования по этому вопросу, видимо, будет непростой. Нам еще не приходилось устраивать референдум для всего Гекзамона. Вам понятны проблемы?

Мирский отрицательно покачал головой.

— С вашего позволения, я их перечислю. Процедуры голосования на Пухе Чертополоха и орбитальных объектах сильно отличаются от земных. На Земле большинство граждан способны голосовать лишь физически. Но для этого потребуется не один месяц. Мы попросту не готовы. В космосе любой гражданин может поместить в городскую память, в mens publica[31], специального дубля. Дубли собираются в единое целое и по процедуре, подробно изложенной в конституции Гекзамона, за две-три секунды голосуют по любому вопросу, хотя закон дает им гораздо больше времени на размышления. Гражданин, если пожелает, вправе раз в день модернизировать своего дубля, изменить его отношение к вопросу — ведь дубль выражает не свое мнение, а хозяйское. Все это лишь дело техники. А с точки зрения общественной политики, мы, открывая Путь только ради его уничтожения, раздражаем тех, кто хочет оставить его в покое, чтобы избежать конфликта с яртами. И, определенно, мы не удовлетворим желающих отвоевать Путь. И ярты будут бешено сопротивляться, это несомненно, ведь они наверняка могут потерять больше, чем когда-то потеряли мы. Господин Ольми, я прав?

— Да.

Фаррен Сайлиом сложил руки на груди.

— Не знаю, как на эту проблему посмотрят наши земные граждане. И вообще, смогут ли ее осмыслить. Ведь для большинства старотуземцев Путь — концепция весьма туманная. Землянам пока недоступны городские хранилища памяти и библиотеки. Я даже предвижу, как неогешели, упирая на законы Возрождения, полностью отсекут Землю от референдума, и это будет особенно неприятно.

— Земные сенаторы будут стоять насмерть, — сказал Ланье.

— Законы Возрождения сейчас не действуют, но их еще никто не отменял. — Фаррен Сайлиом развел руками. — Насколько я ориентируюсь в сегодняшних настроениях Гекзамона, сторонников открытия Пути примерно столько же, сколько и противников. В подобных случаях не исключены социальная конденсация и коалесценция, ведущие к ускоренному формированию мощных группировок и даже, возможно, к преобладанию неогешелей в Нексусе. И тогда мне придется либо выполнять их требования, либо уйти в отставку со всем кабинетом. Эти проблемы не только ваши, друзья мои. Вы их взвалили на мои плечи, и не могу сказать, что я вам за это благодарен. А также не могу предугадать итоги голосования. Нас ожидает множество препятствий и сложнейших решений, и теперь, когда джинн выполз — или вырвался? — из бутылки…

Фаррен Сайлиом встал и послал на монитор серию пиктов.

— Господа, если вы согласитесь задержаться на несколько минут, то к нам присоединится еще один старотуземец. Наверное, господину Мирскому удастся его вспомнить. Ведь вы когда-то были соратниками, товарищами по оружию, перед Погибелью, в составе воинских частей, напавших на Пух Чертополоха. После Погибели он вернулся на Землю и поселился в крае, который теперь зовется Анатолией.

Мирский смиренно кивнул. Ланье пытался вспомнить уцелевших русских из окружения Мирского — всплыло всего два-три имени. Резкий, суровый замполит Белозерский… Самоуверенный и хладнокровный Горский, старший инженер Притыкин…

Полыхнул экран монитора, и Фаррен Сайлиом велел двери отвориться.

— Господа, это господин Виктор Гарабедян, — с торжественно-выжидательной ноткой заявил он.

«Надеется, что этот человек изобличит Мирского», — сообразил Ланье.

В комнату вошел худой, седой, слегка сутулый блондин. На его руках виднелись чудовищные шрамы. Полузакрытые глаза слезились. «Лучевая болезнь, залеченная тальзитцем. Должно быть, сразу после войны он возвратился в Россию».

Гарабедян окинул взглядом комнату. Он был явно не готов к этой встрече. При виде Мирского глаза его засветились, по лицу скользнула ироничная улыбка. Мирского же будто паралич хватил.

— Товарищ генерал, — произнес Гарабедян.

Мирский встал и приблизился к старику. Несколько секунд они стояли в шаге друг от друга, затем Мирский протянул руки и обнял Гарабедяна.

— Виктор, что с тобой стряслось? — спросил он, держа старика за плечи, но не привлекая к себе.

— Длинная история… Надо же, а ведь я ожидал увидеть дряхлого старца. Меня не предупредили, что ты остался прежним. Господин Ланье, я его узнал, но, надо сказать, он возмужал, не тот юноша…

Фаррен Сайлиом сложил руки на груди.

— Мы не сразу нашли господина Гарабедяна. Понадобилось несколько часов.

— Я поселился как можно ближе к Армении, — сказал Гарабедян Мирскому. — Лет через пять-шесть родина совсем очистится, и тогда вернусь насовсем. Служил в милиции, в российских силах Возрождения. Участвовал в Американском Освобождении, воевал против Гекзамона. Это и войной-то назвать нельзя… Знаете, как бывает: схватятся пацаны за палки и ну валтузить врача или учителя… Когда все это кончилось, подался я в фермеры. Ну, а вы где были, товарищ генерал?

Глаза Мирского обежали комнату, на них блеснули слезы.

— Друзья, нам с Виктором необходимо поговорить.

— Они хотят, чтобы я вам задал несколько вопросов.

— Да, только наедине. Вернее, втроем. Гарри, вы нам понадобитесь. Не возражаете? Нужна комната. — Мирский посмотрел на президента.

— Можете воспользоваться одним из моих кабинетов, — предложил Фаррен Сайлиом. — Но мы, конечно, запишем беседу…

От глаз Ланье не укрылась перемена в лице Мирского. Черты обострились и еще больше походили на ястребиные. Спокойствия в них поубавилось. Он стал неотличим от того Павла Мирского, с которым Ланье встретился на Камне сорок лет назад.

— Я бы хотел минутку переговорить с господином Ланье, — произнес Корженовский, — а потом он присоединится к вам.

Президент увел двоих гостей в другую секцию своего временного обиталища.

— Господин Ланье… — начал Корженовский.

— Это Мирский.

— А вы сомневались?

— Нет, — ответил Ланье.

Приведя Ланье в широкий цилиндрический коридор, президент кивнул ему. Ланье, чувствуя себя весьма неуютно, проследовал за Мирским и Гарабедяном в кабинет и остановился рядом с ними. Там из пола рос круглый столик, его окружали три стула-протея. Едва ощутимо пахло свежим снегом и соснами: следы прежнего дизайна, догадался Ланье.

Теребя фуражку узловатыми пальцами в розовых и белых пятнах, Гарабедян разглядывал давнего боевого друга младенческими глазами, какие бывают у глубоких стариков. Никаких иных эмоций, кроме замороженного удивления, не читалось в этих глазах.

— Гарри, Виктор был рядом со мной, когда на Картошку… то есть, на Пух Чертополоха, напали ударные космические части, — сказал Мирский. — Он был рядом со мной, когда мы капитулировали, и потом, в те нелегкие времена, помогал… В последний раз мы виделись незадолго до того, как я вызвался лететь с гешелями. Я смотрю, Виктор, жизнь тебя не баловала.

Гарабедян не отрывал от него глаз — стоял неподвижно, приоткрыв рот. Наконец повернулся к Ланье.

— Вы не остались молодым, — сбивчиво произнес он по-английски, — в отличие от некоторых. Но генерал Мирский…

— Уже не генерал, — тихо поправил Мирский.

— … совсем не изменился, разве что… — Гарабедян снова воззрился на однополчанина и перешел на русский: — После того как вас пытались убить, вы закалились.

— Тебе крепко досталось, Виктор?

Ланье снова увидел на лице Мирского выражение отстраненной восприимчивости и ощутил, как холодок сковывает челюстные мышцы.

— Долгая это была жизнь, Павел. И настрадался я вдосталь, и смертей навидался, но боль уже попритихла. А ты такой молодой… Это взаправду ты?

— Нет, — ответил Мирский. — Не совсем тот, которого ты знал. Виктор, я прожил несравнимо больше твоего. И тоже многого насмотрелся. И поражений, и побед.

Гарабедян жалко улыбнулся и помотал головой.

— Все, Павел, все на свете встало с ног на голову. С молоком матери я впитал ненависть к туркам — и вот женат на турчанке. Она маленькая и смуглая, и у нее длинные седые волосы. Не из горожанок, как первая моя жена, но подарила мне красавицу дочь. Я теперь крестьянин, выращиваю для Гекзамона особые растения.

— Разве ты не этого хотел? — спросил Мирский.

Гарабедян пожал плечами и сардонически улыбнулся.

— Чем не жизнь? — Он схватил Мирского за руку и ткнул ему в грудь изувеченным пальцем. — Ты! Теперь ты должен рассказать.

Мирский смущенно посмотрел на Ланье.

— Гарри, вам надо вернуться к остальным. Виктор, ответь господину Ланье. Я Павел Мирский?

— Ты же сам сказал, что не совсем, — ответил Гарабедян, — но я так не думаю. Да, господин Ланье, это Павел. Так и передайте президенту.

— Передам, — пообещал Ланье.

Мирский широко улыбнулся.

— А теперь, Виктор, садись. Вряд ли ты поверишь, что с украинским хлопцем могло случиться такое…

Город Пух Чертополоха

Реального времени на дебаты в Нексусе ушло совсем немного. Корженовский и Мирский отвечали на вопросы и обсуждали проблемы в городской памяти Пуха Чертополоха, в специальном отделении Нексуса. Ланье «прослушивал» дебаты. Будь это заседание открытым, депутаты в конце его валились бы с ног от усталости, а так часы прений и обмена информацией укладывались в секунды. Участвовали гешели, неогешели и все прочие, кроме самых ортодоксальных надеритов.

На все про все было потрачено три дня, а казалось, будто несколько месяцев. В итоге ни один аспект открытия Пути не ушел от внимания: все нюансы, вплоть до ничтожнейшего, были тщательно изучены.

Поступали и, предложения, от которых у Ланье голова шла кругом. Некоторые подстрекатели (если такой эпитет применим к членам Нексуса) желали откупорить Путь, очистить его от яртов и затем продвигать гегемонию людей еще дальше, открывая все новые Врата с интервалом в несколько десятков километров, возводя обширные укрепрайоны для защиты новых владений от яртов и иных враждебных сил. Другие депутаты смеялись над этими грандиозными планами, однако, опираясь на теоретические выкладки коллег Корженовского, проведших десятки, а то и сотни лет в территориальной городской памяти, предлагали разрушить Путь извне, не открывая его.

Обсуждались даже такие возможности: апологетам торения Пути повезет и они не встретятся с яртами либо они разгромят яртов, а те в отместку разрушат Путь снаружи. Мирский, полнее раскрыв перед депутатами свой характер и способности, с помощью математических уравнений (настолько сложных, что даже у Корженовского лезли брови на лоб) доказал: и то, и другое — мало вероятно.

Все это время русский, казалось, пребывал в своей стихии. Обычно уровень дискуссии лежал за пределами постижимого для Ланье, хоть его ум и расширился за счет ссуженных Гекзамоном талантов. Такой услугой Ланье воспользовался впервые.

Но Ланье смог понять одну вещь, возможно, не столь очевидную для телепредов и сенаторов. Даже те, кто противился открытию, сызмальства глубоко прониклись благоговением к Пути. Для них он был родной средой; многие в нем выросли и до Разлучения не ведали иной жизни. Как бы яростно ни полыхали споры, любые вопросы быстро сводились не к тому, стоит ли открывать Путь, а к тому, что делать, когда Путь возникнет.

Они пришли на физическое заседание послушать, какие рекомендации даст Нексус Гекзамону. Кроме того, предстояло голосовать за окончательный выбор решения: либо проводится всеобщий плебисцит, либо высказывается только mens publica, либо безотлагательно начинается пропагандистская кампания на Земле, а референдум откладывается до ее завершения, то есть на годы.

В Зал Нексуса Ланье входил без своих спутников; Мирский, Корженовский и Ольми опередили его — их вызвал президент на какую-то «предварительную дискуссию». Зал пустовал, лишь двое телепредов сидели за столом друг против друга и перебрасывались пиктами. Ланье стоял в проходе, ощущая непривычную умиротворенность. Он по-прежнему не чувствовал под ногами твердой почвы, но после исповеди Мирскому в душе улеглась суматоха, ушла куда-то черная, изнуряющая тоска.

Члены Нексуса входили в зал, занимали свои места, общались посредством слов и пиктов. В воздухе витало невыразимое. История, подумал Ланье. Решения, принимаемые в этом зале, не раз меняли судьбы миров. А сейчас на карту поставлено нечто неизмеримо большее. Чуть позже вошли Мирский с Корженовским и направились к нему по проходу. Мирский улыбнулся Ланье и сел рядом. Кивнув обоим, Корженовский прошел дальше и расположился за пультом, где шестеро дежурных техников — мужчин и женщин — обслуживали аппаратуру Шестого Зала.

Последними явились президент и председательствующий министр Дрис Сэндис. Они заняли свои места позади армиллярной сферы.

— Mens publica Нексуса провело голосование по предложению господ Мирского, Корженовского, Ольми и Ланье, — заявил председательствующий министр.

Ланье опешил, услыхав в этом перечне свою фамилию. В душе вспыхнули возбуждение и нервозная гордость.

— Необходимо подтвердить или отвергнуть итог голосования посредством физического плебисцита.

Вонзив пальцы в колени, Ланье озирал телепредов и сенаторов. О том, как проходило голосование, он не ведал. Быть может, свои решения они выражали пиктами, и весь зал сверкал, как рождественская елка?

— Окончательные рекомендации Нексуса приняты mens publica и выносятся на поименное голосование. Идентификацию и подсчет голосов берет на себя секретарь зала. Немедленно по завершении этой процедуры будет объявлен результат голосования. Уважаемые члены Нексуса, согласны ли вы принять исходное предложение об открытии Пути? Отвечайте «да» или «нет».

Зал взорвался хаосом криков. Несогласных, как показалось Ланье, было больше, но это, наверное, просто шалили нервы. Председательствующий министр взглянул на секретаря, сидевшего возле сферы, и тот поднял правую руку.

— Принимается. Рекомендует ли Нексус открыть Путь с целью его полного уничтожения, как просит господин Мирский?

На этот раз криков не было, лишь мягкий шепот пробежал под куполом.

— Отвергается. Путь будет открыт. Желает ли Нексус создать специальные Вооруженные Силы, чтобы защищать Путь к выгоде Бесконечного Гекзамона и его союзников?

Голоса как будто зазвучали громче, но определить, каких ответов больше — положительных или отрицательных, — Ланье не удалось. Депутаты и телепреды отвечали односложно, а некоторые и вовсе воздерживались, напряженно откинувшись на спинки кресел или опустив головы.

— Решение принято. Желает ли Нексус передать предложение и наши рекомендации на рассмотрение всего Земного Гекзамона, включая mens publica и телесных избирателей на Земле?

Снова голоса прозвучали в унисон.

— План не принят. Желает ли Нексус, чтобы в голосовании участвовали только mens publica Семи Залов и двух орбитальных объектов?

Опять — хор.

Ланье закрыл глаза. Все-таки это случилось. Можно будет снова заглянуть в пасть Коридора, Пути… Вероятно, даже узнать со временем судьбу Патриции Луизы Васкьюз.

— Принимается. В голосовании будут участвовать только mens publica трех орбитальных тел. Господин секретарь, имеются ли в вашем распоряжении списки этих избирателей?

— Имеются, господин председательствующий министр.

— Тогда можно публиковать рекомендации и начинать процедуру референдума. Завтра в это же время Нексус обратится ко всем гражданам трех орбитальных тел. На индивидуальное рассмотрение и изучение вопроса отводится неделя, вся относящаяся к нему информация, включая материалы слушаний, будет доступна избирателям. Затем, в течение двадцати четырех часов, все граждане должны будут проинструктировать своих дублей в mens publica, и еще через сутки состоится голосование. Нексус в недельный срок ратифицирует решение граждан Гекзамона, а после займется согласованием новой политики с президентом и председательствующим министром. По закону президент может отложить этот процесс на срок не более месяца из двадцати восьми дней. Но президент информировал меня, что отсрочки не требуется. Следовательно, в работе сессии объявляется перерыв. Благодарю вас.

В зале поднялась невиданная суматоха. Ланье смотрел, как телепреды и сенаторы перебрасываются пиктами, как некоторые обнимаются, а другие стоят столбом и потрясенно молчат. Навстречу спустившимся с подиума президенту и председательствующему министру шествовала группа консервативно одетых ортодоксов-надеритов.

Мирский помял переносицу и тихо произнес:

— Нехорошо. Я открыл шкатулку и выпустил беду.

— Что делать будете? — спросил Ланье.

— Думать. Долго. Почему я их не убедил?

— Потому что в скитаниях забыли про одну особенность людей, — предположил Ланье.

— Возможно. И что это за особенность?

— Мы шайка сукиных сынков. Вы к нам сошли, как аватара. А людям, наверное, не хочется, чтобы демиурги навязывали им свою волю. Возьмите хотя бы землян. Не очень-то им по душе, что их спасают.

Лоб Мирского прорезали глубокие морщины.

— Моя физическая сила невелика, — задумчиво проговорил он. — Говоря образно, я не взрывчатка, а скорее, катализатор. Однако если проиграю, наступят безнадежные времена.

Ланье ощутил, как к поверхности души поднимаются старые инстинкты.

— Тогда применяйте методы дзюдо, — посоветовал он. — Подумайте, какой мощью вы сможете управлять, когда откроется Путь.

— Мощью? — безмятежный взгляд Мирского застыл на Ланье.

— Социальный раскол. — В голове Ланье зрел безумный план. Выходит, он все-таки не пятое колесо.

— То есть?

— Кажется, нам надо позвать Ольми и навестить Сули Рам Кикуру.

— Сдается мне, вы придумали что-то любопытное, — улыбнулся Мирский.

— Не исключено. Еще мне надо потолковать с женой. Земля ущемлена в праве выбора. Недовольных уже достаточно, и даже без вашей помощи возможен взрыв. — Ланье до зубного хруста стиснул брошенную ему кость. От напряжения заныла шея, и он медленно потер ее ладонью.

— Ведите меня, дружище, — весело проговорил Мирский. — Судьба божества — в ваших руках.

Городская память Пуха Чертополоха

Под стенами дворца, в тенистом изумрудном благолепии, лежала долина Шангри-Ла. Угасающие лучи солнца золотым сиянием обливали горные пики. Карен до белизны в пальцах сжимала стылый каменный поручень балюстрады.

В первый же день конференции начались нелады.

На третьи сутки случился конфликт в городе Третьего Зала, где делегатам отвели квартиры на нижних этажах огромного серо-белого Девятого Века Путешествий — здания в форме метки для мяча в гольфе. Женщине из Северной Дакоты квартира показалась чересчур роскошной. «На родине мои друзья живут в лачугах из дерева и земли, — заявила она. — Не желаю шиковать, как королева».

Затем возникли разногласия по поводу фантастической среды, в которой предстояло сотрудничать делегатам. «Нельзя надеяться на устойчивые результаты, если мы утратим контакт с реальностью», — утверждал мужчина из Индии. Затем он потребовал соорудить подобие могольского дворца начала девятнадцатого века и, не найдя понимания ни в ком из делегатов, пригрозил выйти из проекта.

Сейчас он уже был на Земле.

Казалось, прямая и светлая дорога так и норовит свернуть в мрачное, непроходимое болото.

В конце концов оставшиеся делегаты подыскали рабочую обстановку, которая худо-бедно устраивала всех, — копию Шангри-Ла Джеймса Хилтона, созданную столетия назад в городской памяти Пуха Чертополоха для отпускников. Еще через несколько часов произошел новый эксцесс: два делегата влюбились друг в друга и теперь жаловались, что среда не позволяет им выяснить, подходят ли они друг другу. «Мы же здесь не для этого», — втолковывала Карен, но они были неумолимы. Сули Рам Кикуре пришлось вмешаться и объяснить, что среда для того и создается, чтобы исключить половые отношения. В этом проекте они могут только повредить деликатной психологической атмосфере. Влюбленные уступили скрепя сердце, но взяли в обычай капризничать по любому поводу.

Теперь и Карен, и Рам Кикура понимали, что шли к своему проекту с неоправданным идеализмом. Карен разбирал стыд: как это она, изучавшая людей столько лет, так опростоволосилась? Конечно, тут виноват оптимизм Рам Кикуры, ее бодрый адвокатский подход, а еще — упрямая подсознательная надежда, твердившая Карен, что рано или поздно делегаты возьмутся за ум, и все пойдет как надо…

Но люди — это всего лишь люди, пускай их убеждения сколь угодно правильны, а биографии безупречны. Вдали от среды, где им удалось найти и проявить себя, они мало отличались от детей.

Идеальная обстановка городской памяти действовала на старотуземцев слишком соблазняюще и откровенно бросала вызов Карен и Сули Рам Кикуре.

Кроме того, в атмосфере ощущалась какая-то загадочная напряженность. Что-то подсказывало Карен: вскоре на ее пути встанут препоны куда серьезнее.

— Не пора ли отдохнуть? — спросила Рам Кикура.

Карен усмехнулась:

— Это местечко для того и создано, чтобы отдыхать.

— Да, только к тебе это не относится. Тебе нужен отпуск. В этой среде мы — на десять часов объективного времени. Возвращайся к себе.

— В тело. Из царства снов.

— Именно. Из кошмара. И отдохни по-настоящему. Если что-нибудь сдвинется к лучшему, я дам знать. Если нет — закрою лавочку и разгоню всех по телам. Спровадим их на Землю и возьмемся за новый план. — Подняв брови и потупив голову, она взглянула на Карен в упор. — Идет?

— Да.

Спустя объективный час Карен у себя в квартире надела шелковое кимоно, тридцать лет назад подаренное группой уцелевших жителей Японии, и улеглась на кушетку с бокалом охлажденного «чертополохов-ского шардонне»; негромко играл Квартет Гайдна, музыка сопровождалась пиктограммами. Интерьер квартиры был переделан в открытую веранду с видом на пляж тропического острова. За широким и чарующе-синим океаном праздно коптил вулкан, его дым растекался по белым скирдам облаков. Над плетеным креслом Карен резвился соленый, теплый бриз.

Она могла бы и не выходить из городской памяти, где иллюзия была столь же полной, но здесь не досаждало ощущение, вернее, понимание того, что не только ее разум, но и тело — всего-навсего копия. Тонкий нюанс. Чего-чего, а тонких нюансов на Пухе Чертополоха хватало.

«Какие мы еще дети, — думала она, потягивая вино и невидяще глядя на далекий вулкан. — Может, Гарри прав: к черту все, пускай возраст берет свое. Может, за сорок лет мы все выгорели внутри, но только он остался честен до конца».

Мелодично загудел пульт комнатного контроля. Она откинулась на спинку кресла и апатично произнесла:

— Да?

— Госпожа Ланье, с вами желают поговорить двое. Один — ваш супруг, другой — Павел Мирский.

Карен вздрогнула от неожиданности. «Помяни черта!»

— Остров убрать. Стандартный интерьер.

Исчезли веранда, остров, вулкан и океан. Образовалась небольшая комната, обставленная в классически-скромном стиле Гекзамона.

— Хорошо.

В центре комнаты появился Гарри.

— Здравствуй, Карен.

— Как дела?

— Отлично. Вспоминал тебя. Давно хотел с тобой поговорить, но боялся помешать.

— Ничего, пожалуйста. — В воображении появился облик, который ей сейчас хотелось принять, — облик Бетти Дэвис, американской актрисы начала двадцатого века, холодной, сварливой, черствой и вместе с тем ранимой. Но пикторы были не в силах оказать ей такую услугу.

— Нам надо поговорить с Сули Рам Кикурой.

— Она все еще в городской памяти. Не дает цыпляткам заклевать друг дружку.

— Проблемы?

— Не идет у нас дело, Гарри. — Она отвела взгляд от изображения мужа и, заметив, что палец окунулся в вино, отставила бокал. — Вот, отдыхаю. А как Мирский? Что происходит?

— Назревают крупные неприятности. — Он объяснил ситуацию.

Настало время действовать — Гарри-то, оказывается, явился не по своей прихоти. Но действовать не хотелось. Даже просто шевелиться.

— Неужели Нексус мог на это пойти? Без согласования с Землей?

— Мирский поведал много удивительного, — ответил Ланье, — и я, честно говоря, не думал, что Нексус отклонит его просьбу. По-моему, открыть Путь да так и оставить — идея пагубная.

— Сули в курсе?

— Нет.

Мысли побежали быстро, неприязнь почти истаяла. Вновь они в одной связке, работают над одной проблемой. Кроме того, что-то в ее муже переменилось. Что с ним сделал Мирский? И со всеми?

— Хорошо. Я с ней свяжусь через городскую память и объясню, что дело срочное.

— Я люблю тебя. — Ланье растаял.

Совершенно против желания и к немалому ее удивлению, у Карен перехватило дух. Пришлось напрячься, чтобы сдержать слезы. Сколько лет она не слышала от него этих слов!

— Черт бы тебя побрал… — пробормотала Карен.

Рита

Перед тем как иллюзорное родосское солнце выжгло последние клочки воспоминаний о плене, Рита спросила юношу:

— А где мои друзья?

— В безопасности.

Она хотела расспросить подробнее, но не смогла. Кое-куда путь мыслям был заказан. С тоской сознавая поддельность этого места, она заставила себя подумать: «Я не свободна». В душу закрался страх. По телу пробежала дрожь. Софе ни словом не обмолвилась об этих ужасах…

«Кто меня захватил?»

Она не могла взять в толк, как же это получается. Как она может где-то быть — и одновременно не быть? Или это причудливый сон? Что бы это ни было, оно явилось из ее разума, но больше не принадлежало и не подчинялось ей.

Она ходила по каменному дому, где когда-то жила Патрикия. Ощущала босыми ступнями холодок плит. Осматривала комнату за комнатой, догадываясь, что этим людям хочется узнать о софе побольше. Но Рита постарается ничего не сказать. И не показать. На воспоминания о бабушке она повесила замок. Сколько он провисит? Ведь они, по всей видимости, очень сильны.

Она решила не обращать внимания на юношу. Ведь он недоговаривал, отвечая ей. И нельзя было разобраться, где в его словах правда, а где ложь.

Перед глазами вдруг все поплыло. Библиотечная комната Патрикии исчезла. Когда полегчало, Рита увидела вокруг себя на полу Вещи. Ключ лежал в деревянном футляре.

— Это устройство для выхода из Пути в иные миры. Воспользовавшись им у этих Врат, ты привлекла наше внимание.

Рита оглянулась. За ее спиной стоял юноша. Его лицо по-прежнему оставалось неразличимым.

— Где ты его взяла? — спросил он.

— Ты же знаешь.

— А где его взяла твоя бабушка?

Рита закрыла глаза, но Ключ так и остался лежать перед мысленным взором, а вопрос — звучать в ушах.

— Мы не собираемся тебя мучить, — сказал юноша. — Но без подробной информации не сможем переместить тебя, куда пожелаешь.

— Я хочу домой, — тихо произнесла она. — В настоящий дом.

— Не ты изготовила устройство. И не бабушка. Твой мир такими не пользуется. Нам нужно знать, как оно к вам попало. Может, у тебя уже были контакты с Путем? Когда-то в прошлом?

— У бабушки. Я же тебе говорила.

— Да. Мы верим.

— Зачем тогда все время переспрашивать? — Она повернулась к юноше, ярость снова затуманила ей взор. Казалось, всякий раз, когда она выходила из себя, они узнавали что-то новое. Но разве она пытается по-настоящему скрывать? Можно ли что-то утаить от тех, кто способен внушить, что ты на Родосе, когда ты вовсе не на Родосе? «О боги! Умру сейчас от страха!»

— Тебе незачем бояться.

Вдруг юношеское лицо обрело четкость, будто с него сошла тень… нет: покров неведения. Правильные черты, черные глаза и волосы, слабая поросль бородки. Он мог бы сойти за одного из ее приятелей.

— Я принял этот облик, поскольку решил, что так тебе будет легче.

— Вы что, не люди?

— Нет. В отличие от вас, людей, мы способны принимать различные формы. Мы все объединены, но… — Он ухмыльнулся: — Мы разные. Так что прошу любить и жаловать меня в этом самом приятном для тебя обличье. Во всяком случае, пока.

Видимо, они сменили тактику или научились лгать еще убедительней. Рита отвернулась от юноши и артефактов.

— Дай мне побыть одной, пожалуйста. Отпусти домой.

— К сожалению, не могу. Твой дом сейчас претерпевает усовершенствования.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Теперь твоя планета под нашей опекой. Пожалуй, пришло время оставить эту иллюзию и узнать нас получше. Ты готова?

— Я…

— Позволь объяснить. Это вроде сна наяву, с его помощью наши ученые пытаются облегчить тебе переход в новую жизнь. Я начальник исследовательской службы и только что прибыл сюда для беседы с тобой. До этого ты разговаривала с моим подчиненным. Я лучше знаю ваш народ. В этом иллюзорном состоянии ты провела несколько лет вашего времени. Поскольку нанести нам ущерб ты не способна и поскольку сведений, полученных от тебя, пока достаточно, в иллюзии нет необходимости, и я решил, что можно позволить тебе проснуться. Когда будешь готова, ты проснешься, и тогда окружающая тебя обстановка будет настоящей. Понимаешь?

— Ничего я этого не хочу, — сказала она. Несколько лет? А ведь кажется, будто она отключилась всего на мгновение. Леденящим темным щупальцем в мыслях зазмеилось отчаяние.

Ощущение холода сгинуло, зато пошли приступы легкой боли. Растаяли иллюзии Родоса и дома Патрикии. Она открыла глаза и обнаружила, что лежит на твердой и теплой поверхности в квадрате света, который имел оттенок раскаленного угля и понемногу мерк. Кожа саднила, как расцарапанная. Рита взглянула на свои руки — красные, будто в солнечных ожогах.

За пределами светового квадрата виднелся темный человеческий силуэт. А кругом владычествовала тьма цвета маслины — цвета сна до его начала или после конца. Рите было дурно.

— Я больна, — прошептала она.

— Это пройдет, — пообещал силуэт.

— Ты ярт? — Рита попробовала сесть. До сего момента она не решалась произнести этот вопрос вслух — боялась ответа. Сейчас, охваченная безнадежностью, она смотрела на силуэт.

— Я пытался решить, что означает это слово. Возможно, это мы, но ведь ты никогда не встречалась с яртами. Бабушка тоже. Вы о яртах знаете только понаслышке. Мы такого слова не употребляем. Вероятно, народ твоей бабушки не способен выговорить нашего самоназвания или перенял этот термин у иных, нечеловеческих рас. Как бы то ни было, я могу дать утвердительный ответ.

— Мне говорили, что вы воюете против людей.

Фигура в тени предпочла уклониться от признания.

— Нас много, мы разные и способны менять свою форму по желанию. Не только форму, но и функцию.

Рите полегчало, если не физически, то душевно. Отчаяние разжало хватку; вместе с яркостью сияния (уже коричного цвета) умерилось странное чувство жаркого холода. В маслиновом сумраке загорались новые огни, тусклые, уютные.

— Я на Земле?

— В том явлении, которое вы называете Путем.

Дыхание сорвалось, и она с трудом подавила стон. Слова незнакомца означали для нее все и ничего. Можно ли верить этим существам?

— А мои друзья живы?

— Они здесь, рядом с тобой.

Увертка, решила она. И спросила заново:

— Они живы?

Силуэт шагнул вперед, появилось лицо в мягком нимбе. Рита съежилась, очень резко ощутив, что это не сон и не иллюзия. Лицо было волевым, но не слишком выразительным. Чистая кожа, узкие глаза. Не из тех, что в толпе привлекают к себе внимание. Ни богоподобное, ни чудовищно ужасное. Незнакомец носил куртку и брюки — как солдаты, с которыми Рита путешествовала несколько лет назад, если ей не солгали.

— Хочешь с ними поговорить?

— Да. — Она задышала чаще. Провела ладонью по своему лицу — никаких перемен. Перемены? Почему она их страшится? Потому что пленившее ее существо выглядит как человек?

— Со всеми? — спросил ярт.

Секунду она глядела вниз, шевеля губами. Потом вымолвила:

— С Деметриосом и Оресиасом.

— Дай нам, пожалуйста, немного времени. Мы выполним обещание.

Пух Чертополоха

— Не чаяла снова тебя увидеть, — холодными синими и зелеными пиктами сообщила Рам Кикура.

Ольми многозначительно улыбнулся и вслед за Мирским и Корженовским прошел в конференц-зал для телесных, зарезервированный под «Проект „Содружество“» Рам Кикуры. Дизайн подражал земной обстановке, точнее — интерьеру промышленного офиса середины двадцатого века: аскетичные стулья из металла и дерева, длинный деревянный стол, голые стены цвета обглоданной кости, и лишь на одной — панель дисплея.

— Извините за примитивизм.

— Ничего, навевает воспоминания. — Ланье ощутил холодок между Кикурой и Ольми. Похоже, Ольми относился к этому спокойно; впрочем, Ланье ни разу не видел его раздраженным. — В таких кабинетах я провел немало долгих часов.

— Наши земные гости все еще в городской памяти, — сказала Рам Кикура. — Мы силимся отдалить неизбежное фиаско. Карен подойдет минут через пять. Я от нее слышала, что в последние два дня набрало силу несколько нечистоплотных группировок. Нексус решил открыть Путь, да? — Она старалась не смотреть Ольми в глаза.

Корженовский стоял с недоуменным видом, ощупывая стул.

— Да, — ответил он, мгновенно выйдя из задумчивости. — Нексус принял решение и ставит его на голосование перед Гекзамоном. Но участвовать в референдуме будут только объекты и Пух Чертополоха.

— Видно, они затеяли оживить законы Возрождения. Давно надо было вымарать их из сводов. — Горечи и злости в голосе Рам Кикуры звучало больше, чем в день ее первой встречи с Ланье. На ней тоже сказались возраст и Возрождение, хотя за сорок лет ее внешность и стиль почти не изменились.

Ольми, упругой львиной поступью расхаживавший вокруг стола, замер и спросил:

— Ты уже знаешь историю господина Мирского?

Рам Кикура кивнула.

— Постольку, поскольку она затрагивает и меня. Это ужасно!

От удивления у Мирского округлились глаза.

— Ужасно?

— Чудовищная грязь. Чудовищное святотатство. Я родилась и выросла в Пути, и все-таки… — Казалось, она вот-вот начнет плеваться. — Открывать Путь и держать открытым не просто глупо. Это подло!

— Ну не будем впадать в крайности, — ровным тоном предложил Корженовский.

— Простите, господин Корженовский, — вмешался Мирский, — но мне непонятно, почему она назвала мою историю ужасной.

— Если верить вам, то Путь, как удав, душит нашу Вселенную.

— Неточное сравнение. Он осложняет, даже, возможно, сводит на нет проект, разработанный нашими далекими потомками. Но эти существа вовсе не считают Путь ужасным. Изумительным явлением — пожалуй. Чтобы такое крошечное сообщество, как вы, путешествующее среди миров и при этом замкнутое в царстве материи, за столь недолгий срок добилось столь многого… Беспрецедентно. В других вселенных тоже встречаются сооружения наподобие Пути, но никто их не строил на раннем этапе развития общества. Путь для наших потомков — все равно что египетские пирамиды для нас. Или Стоунхендж. Была бы возможность, они бы его сберегли как памятник первобытного гения. Но увы. Его необходимо демонтировать особым образом, и начать можно только отсюда.

В конференц-зале появилась Карен, направилась к мужу, поцеловала, пусть и мимолетно. Словно хотела этим сказать: забудем на время семейные проблемы.

— А что если ярты только и ждут, когда мы сунемся за порог? — спросил Ольми.

Корженовский поморщился.

— Меня уже несколько ночей мучает этот кошмар. Я отправил в городскую память дублей, они наблюдают за всеми заседаниями комиссии. Если мне прикажут, я приму участие в обороне Гекзамона…

— А чем мы будем обороняться? — поинтересовалась Карен.

— Как правило, информация такого рода хранится в строжайшей тайне, — ответил Корженовский. — Но даже строжайшие тайны становятся явью, когда власти предержащие находят это целесообразным. На Пухе Чертополоха складировано оружие невероятной мощи. Использовать его в чисто оборонительных целях слишком невыгодно, поскольку оно бесполезно в крепостях Пути, но ни один стратег не бросит оружие, зная, что однажды оно может пригодиться. Поэтому оно хранится в пещерах астероида. Старое, но исправное и смертоносное.

Прикрыв нос и рот молитвенно сложенными ладонями, Рам Кикура покачала головой и прошептала:

— О Звезда, Рок и Пневма! Я не знала. Народу говорили…

— Все политики лгут, — напомнил Мирский, — когда видят в этом выгоду. Как раз народ-то и вынуждает их к этому.

Ланье побледнел.

— Оружие?

— В залах Пуха Чертополоха хранятся остатки оружия последней Яртской войны, — уклончиво ответил Ольми.

— Все это время? — спросил Ланье. — С первой нашей высадки?

Ольми и Корженовский кивнули. Рам Кикура с мрачной усмешкой следила за реакцией Ланье.

— А если бы мы его…. — Он не договорил фразы.

— Погибель все равно случилась, — отмахнулся Корженовский: он терпеть не мог, когда ему расставляли логические ловушки. — Даже если Путь под яртами, можно, на худой конец, захватить плацдарм.

— Если только они не овладели новыми технологиями, — мрачно заметила Рам Кикура.

— Верно. Как бы то ни было, Нексус обратился ко мне за содействием. Отказать не могу, как ученый я слишком долго пользовался исключительными привилегиями. Наша проблема в другом: как повлиять на общественное мнение Гекзамона…

— В обход Нексуса, — подала идею Рам Кикура. — Напрямик обратиться ко всем гражданам, в том числе к землянам.

— Без Земли за открытие выскажется подавляющее большинство, — задумчиво произнес Ланье. — Мы смоделировали… вернее, господин Ольми смоделировал социологический опрос.

— А почему — без Земли? — спросила Карен. — Она что, слишком дикая?

— Слишком провинциальная, к тому же ей хватает своих забот, — ответил Корженовский. — Все это, конечно, так, но в процедурном отношении они хватили через край и тем самым дали нам козыри. Можно почетче обрисовать угрозу яртского нашествия. Можно использовать сам факт существования оружия, настроив mens publica против Нексуса. Госпожа Рам Кикура подозревает, что по части техники ярты впереди, — вот вам еще один весомый контраргумент. Думаю, еще до выхода обращения мы его блокируем в судебных инстанциях. Довод следующий: ни одна из территорий Гекзамона не может быть лишена избирательных прав.

Мирский опустился на стул, сцепил руки перед грудью и поднял их над головой.

— Тут надо действовать тонко, — сказал он. — Надеюсь, Гарри хорошо это понимает.

Карен посмотрела на мужа. Ланье решил посостязаться с русским в фамильярности.

— Павел утверждает, что Путь необходимо демонтировать.

— А если не получится? — спросила Рам Кикура.

— Получится, — заверил Мирский. — Не мытьем, так катаньем. Правда, я не предвидел таких сложностей. Если я уйду ни с чем, последствия будут весьма трагичными.

— Это угроза? — вскинулась Рам Кикура.

— Нет. Уверенность.

— И насколько трагичными будут последствия?

— Не знаю. Я не учитываю всех вероятностей. Да мне это, наверное, и не по плечу при моих сегодняшних способностях.

— Слишком много неясностей, — грустно произнес Корженовский. — Господин Мирский, скоро ваша история станет достоянием гласности… Как вы думаете, сколько наших сограждан поверят вам, а сколько заподозрит уловку ортодоксальных надеритов, мечтающих навсегда привязать нас к Матери-Земле?

— Я могу быть красноречивее, чем сейчас. — Русский разомкнул руки и потянулся. — Не верите? — Вопросительно подняв густые брови, он окинул собеседников взглядом.

Карен, не присутствовавшая на его допросе в зале Нексуса, промолчала. Корженовский, Ольми и Ланье тотчас сказали, что верят.

Рам Кикура неохотно кивнула.

— Нужен стратегический план, — сказал Ланье.

— Мы можем придумать что-нибудь путное и подговорить несогласных сенаторов и телепредов, чтобы они брались за дело. А Рам Кикура пускай действует через суд. Двойной удар.

— Пожалуй, мне лучше начать на Земле, — возразила Рам Кикура. — Через несколько дней состоится сессия Совета Земного Гекзамона. Нам все равно надо отчитываться о результатах конференции, и, если под этим предлогом мы с Карен улетим на планету, Нексус не всполошится. Насколько все это конфиденциально?

— Абсолютно, — сказал Корженовский. — До выхода обращения мы обязаны молчать.

— Это тоже не совсем законно, — размышляла Рам Кикура. — Фракция неогешелей в Нексусе откровенно наглеет. Удивляюсь, почему Фаррен Сайлиом идет у них на поводу.

— Для него важнее всего сохранить правительство, иначе все достанется оппозиции, — объяснил Ланье.

Рам Кикура изобразила сложный символ — Ланье не смог его прочесть. Тогда она произнесла:

— Я не уверена, что стоит упоминать об оружии. Это против закона об охране государства, а я не очень хорошо в нем разбираюсь.

— Когда я жил в другом теле и обладал гигантским разумом, мне казалось, что все здравомыслящие люди должны со мной согласиться. — Мирский грустно покачал головой. — До чего же я отвык быть человеком!

Путь

Перед Ритой возник прозрачный грустный Деметриос. Девушка побледнела от ужаса — ничего подобного она не ожидала и только сейчас поняла: никакие боги ей здесь не помогут. Если боги и способны добраться сюда, то лишь недобрые, и помощи от них ждать нечего.

— Мы храним матрицу его разума, — объяснил поводырь. — Тело тоже упаковано. Сейчас он им не пользуется, и процесс мышления идет не в мозгу, а в иной среде. Раньше и ты в ней находилась. — Стоя рядом с Ритой, он изучал ее лицо, ловил реакции. — Ты расстроена?

— Да.

— Желаешь, чтобы я закончил показ?

— Да! Да! — Она попятилась и вдруг истерически зарыдала. Деметриос простер в мольбе руки и исчез, не сумев выговорить ни слова.

В своем беспредельном узилище Рита опустилась на мягкий пол и спрятала лицо в ладонях. В душе истаяли последние крохи самообладания. Сквозь истерику и ужас пришло осознание полнейшей уязвимости: тюремщики способны ввергнуть ее обратно в фантазию, в сон, и она будет счастлива и послушна, и ответит на любые вопросы, лишь бы ее не переселили из места, так похожего на родной дом, в какое-нибудь царство кошмара.

— Не надо бояться, — сказал, наклонясь над ней, поводырь. — У тебя была возможность поговорить с твоим другом, а не с образом, созданным нами. Его мышление не пострадало и не изменилось. Он обитает в уютной иллюзии, как и ты, прежде чем вернуться в собственное тело.

Поводырь стойко ждал, не говоря более ни слова. Гнев улегся, Рита взяла себя в руки. Сколько длилось молчание, она не знала — чувство времени словно атрофировалось.

— Оресиас и остальные тоже мертвы? — выдавила она.

— Смерть у нас — понятие неоднозначное, — ответил поводырь. — Кое-кто активно существует в иллюзиях, другие же пассивны, как в глубоком сне. Никто не умер.

— А я, если захочу, смогу с кем-нибудь из них поговорить?

— Да. Все они доступны. Правда, в некоторых случаях ждать придется дольше.

Надо бы еще раз попытаться, решила она, хоть и сомневалась, что выдержит.

— А нельзя ли сделать так, чтобы Деметриос выглядел реальнее? Он такой жуткий… Точь-в-точь покойник. Или призрак.

Улыбаясь, ее собеседник несколько раз повторил слово «призрак», будто смаковал его звучание.

— Можно сделать его столь же осязаемым, как мы с тобой, но все равно это будет иллюзия. Желаешь?

— Да! Да!

Снова возник Деметриос — более вещественный, но ничуть не менее жалкий. Рита встала, приблизилась к нему и наклонилась вперед, прижимая к бедрам стиснутые кулачки. Ее все еще трясло.

— Ты кто? — проговорила она сквозь зубы.

— Деметриос — механикос и дидаскалос Александрейского Мусейона, — был ответ. — А ты Рита Васкайза? Мы умерли? — Так могла бы говорить тень — тоскливым, дрожащим голосом. У Риты стучали зубы, и она ничего не могла с этим поделать.

— Н-не д-думаю, — ответила она. — Мы в плену у демонов. Нет. — Она зажмурилась, стараясь вообразить, как в такой ситуации действовала бы Патрикия. — Кажется… кажется, они не демоны, но и не люди. У них очень совершенные машины.

Деметриос попытался приблизиться к ней; выглядело это так, будто он ступал по очень скользкому льду.

— Не могу дотянуться, — сказал он. — Мне бы полагалось бояться, но я не боюсь. Может быть, только я один умер?

Рита покачала головой.

— Не знаю. Он утверждает, что ты жив. Что мы — во сне.

— Он? Кто?

— Один из тех, кто взял нас в плен.

— А остальные мертвы?

— Он говорит, живы.

— Что мы можем сделать?

Не отрывая взгляда от Риты, поводырь беспечно произнес:

— Ничего. Побег невозможен. С вами обращаются уважительно и не причиняют никакого вреда.

— Слыхал? — спросила Рита Деметриоса, судорожно ткнув пальцем в поводыря. Хотелось ударить по-настоящему, но она понимала: бесполезно.

— Да, — тонким голоском ответил Деметриос. — Наверное, мы открыли не тот проход.

— По его словам, на Гее прошли годы.

Деметриос посмотрел по сторонам, щурясь, точно вглядывался в дым.

— А кажется, всего лишь несколько часов… А он может нас вернуть на настоящую Гею?

— Можете? — спросила Рита.

— Возможность существует, — не очень уверенно ответил поводырь. — Но почему вы хотите вернуться? Это уже не тот мир, к которому вы привыкли.

Деметриос промолчал. У Риты засосало под ложечкой — бабушкиных рассказов и собственных инстинктов вполне хватило, чтобы вообразить ужасную картину. Это ярты. Ярты — хищники. Об этом Патрикия узнала от народов Пути.

«На моей совести — гибель родного мира». Руки девушки, будто клешни, поднялись и сомкнулись у подбородка.

— Деметриос, мне так страшно! Этот… народ кажется таким равнодушным! Ему нужны только знания.

— Совсем напротив, — возразил поводырь. — Мы весьма чувствительны и очень заинтересованы в вашем благополучии. С того момента как мы взяли под опеку твою планету, потери ее населения были крайне незначительны. Огромное количество твоих соотечественников находится в хранилищах. Мы ничего не выбрасываем. Мы бережем каждую мысль. Для этого у нас есть ученые, и мы спасаем все, что только возможно.

— О чем вы говорите? — вмешался Деметриос.

— Желаешь, чтобы я объяснил твоему спутнику? — спросил поводырь.

Видимо, он следовал какому-то протоколу. Рита озадаченно кивнула.

— Наши долг и цель — изучать и беречь вселенные, добиваясь распространения нашего разума, лучшего и способнейшего из всех, и сбора всевозможных сведений. Мы не жестоки. Само это слово и понятие я заимствовал из вашего языка. Причинять боль и разрушать расточительно. Расточительно также допускать формирование разумов, способных когда-нибудь оказать нам сопротивление. Куда бы мы ни пришли, мы собираем и накапливаем, изучаем и бережем. Но сопротивления не допускаем.

Деметриос воспринял это хладнокровно, хоть и с недоумением на лице. Ему не довелось слушать рассказы Патрикии. Он знал лишь то, что Рита успела сообщить ему в степи перед нападением киргизских конников.

— Я бы, все-таки хотела увидеть родину, — твердо произнесла Рита, — и чтобы со мной были Деметриос и Оресиас. И Джамаль Атта.

— Твою просьбу можно выполнить лишь отчасти. Джамаль Атта успел покончить с собой, прежде чем попал к нам. Боюсь, его психика сохранилась недостаточно полно, чтобы нормально управлять восстановленным телом.

— Я должна увидеть родину. — Рита решила во что бы то ни стало настоять на своем: казалось, если этого не сделать, ее с головой затянет в водоворот ужаса. Стоит лишь заплакать и закрыть лицо руками, и она сломается окончательно, превратится в жалкого червя перед этим чудовищем-яртом и бледным Деметриосом.

— Мы доставим тебя туда. Желаешь наблюдать процесс транспортировки или лучше перенестись мгновенно?

Деметриос не отрывал от нее глаз. Что он ей пытался внушить, Рита не догадывалась. Но оба понимали: чем-то она важна для этих существ.

— Хочу видеть все, — ответила она.

— Возможно, ты найдешь это сложным для восприятия. Желаешь, чтобы я сопровождал и рассказывал, или позволишь снабдить твои психику и память механическим гидом?

— Пожалуйста, — сказала она, понизив голос почти до хриплого шепота, — иди с нами.

Осталась лишь одна надежда: ярты — лжецы. Если же нет, лучше всего наложить на себя руки. Да, она умрет. Во что бы то ни стало. Но в глубине сознания зрела уверенность, что ярты этого не допустят. На их взгляд, это расточительство.

Город Пух Чертополоха

Среди товарищей Ольми становилось легче — обстоятельства не так давили на психику. И все-таки неплохо побыть одному хотя бы несколько часов. Он с грустью вспоминал безлюдный лес в Четвертом Зале.

Он не вернулся в свою квартиру в городе Пух Чертополоха, предпочтя гостиничный номер под куполом Нексуса. Любой, кто затеял бы шпионить за ним, только зря потратил бы время: Ольми был уверен, что содержимое его имплантов вне досягаемости.

По сообщениям дубля, психообмен проходил гладко. Если так будет продолжаться и дальше, то, через несколько часов можно пропустить за барьеры новые сведения.

Ярт не скупился на информацию. Ее было уже не «переварить» — в имплантах почти не осталось места для ускоренной обработки данных. Чтобы накапливать, сортировать и интерпретировать факты, а также обеспечивать связь между яртом и дублем через многочисленные барьеры, имплантам приходилось работать почти на пределе мощности. Процесс обработки данных тормозился все ощутимей, его темп снижался до обычного человеческого. Но это давало и некоторую пользу: имплантам, действующим с высокими скоростями, порой недоставало перекрестных связей более естественного мышления.

Ольми закрыл глаза и окунулся в философию яртов. Ярты были прирожденными завоевателями и по этой части обогнали даже людей. В ситуациях, когда людей вполне устраивала торговля, ярты добивались полного и безоговорочного подчинения. Делить власть с неяртами они соглашались только при отсутствии выбора. Например, они торговали с тальзитцами еще до того, как люди заняли первые несколько миллиардов километров Пути: видимо, ярты усвоили, что завоевать увертливых тальзитцев практически невозможно. Ничего удивительного: раса тальзитцев была гораздо древнее и таинственнее яртов и определенно намного превосходила их в развитии.

Но откуда в этих существах столько жадности — вот вопрос. Чем объяснить стремление подчинить себе все на свете?

Командование выполняет приказ древнего командования собирать и хранить, чтобы командование потомков смогло выполнить свою последнюю задачу. Тогда исполнители и все остальные получат отдых, при этом каждый из нас станет самим собой — свободным от задачи, расслабленным образом напряженных материй, являющимся нашим мышлением и бытием. Почему люди не преследуют этой цели?

Ольми попытался разгадать этот отрывок — он выглядел безусловно ключевым. Налет официальности наводил на мысль, что в него вкраплены цитаты из некоего этического или полурелигиозного философского труда, или литературного сочинения.

Особенно интриговало «командование потомков» — в этом термине звучали обертоны эволюции яртов, их преображения и перехода в иную плоскость существования. Как ни странно, ощущался тут и намек, что ярты и иные существа могли бы сотрудничать на равных и делить между собой ответственность. У Ольми возникла мысль о каком-нибудь грандиозном мероприятии, которое предстоит осуществить «командованию потомков», мероприятии, для которого мало сил и способностей отдельной расы.

«Собирать и хранить». Этот посыл-образ заставил Ольми встрепенуться. Он решил копнуть глубже и стал слой за слоем вскрывать сложную инструкцию. Ярты — коллекционеры. Более того, они преобразуют собранное, чтобы предохранить от саморазрушения захваченные ими вещи, существа, культуры и планеты. Для них природа — процесс разложения и потери. Самый лучший выход — захватить все и вся, остановить разложение и потерю, упаковать, перевязать шелковой ленточкой и отдать «командованию потомков».

У Ольми возникло смешанное чувство приязни и отвращения. В истоке алчности яртов лежал не эгоизм, а некая глубинная общность интересов, казалось бы, немыслимая для столь разнообразной и многоплановой культуры, никак не совпадающая с интересами прогресса и благополучия. Ярты видели себя всего лишь средством для достижения трансцендентности, верили, что смогут отдохнуть только по завершении миссии, когда законсервированные галактики в подарочной упаковке (что за маниакальная идея!) попадут в руки какой-то туманной организации. И тогда агенты-исполнители получат награду: их самих «соберут и сохранят». А вот как обойдется с подарком «командование потомков»?

На эту тему ярт не размышлял. Как бы ни был усовершенствован исполнитель, ему не полагалось обсуждать приказы.

Ольми обнаружил перечень запрещенных командованием действий и «бездействий». В борьбе за свою полную сохранность ярт имел право уничтожить противника (как, например, уничтожались вооруженные силы людей в войне за Путь), но это же действие, не оправданное крайней необходимостью, считалось смертным грехом. Однако в психологии яртов не крылось даже намека на жестокость. Они не ведали ни радости победы, ни чувства хорошо исполненного долга, ни упоения при виде побежденного врага. В идеале ярту полагалось знать лишь стремление к трансцендентной цели, а удовлетворение он испытает после того, как отдаст потомкам свое наследство.

Яртам удалось гармонично совместить войну с философией, соединив противоречия в тугом узле необходимости и отбросив такое излишество, как кровожадность. Люди никогда не решали парадоксы морали с подобной хирургической точностью, не обуздывали свои недостатки столь сурово.

В сведениях от ярта на самом деле присутствовал элемент пропаганды, и довольно существенный. Никаких фактов из истории яртов Ольми не обнаружил, видимо, их и не содержалось в посыле. Ярт попросту раскрыл ему идеалы, не желая проиллюстрировать, насколько строго им следуют.

Ольми отвлекся от философии и наскоро ознакомился с ролью Пути в планах яртов.

Когда ярты впервые проникли в Путь через проложенные наугад пробные Врата, они очень быстро разгадали принципы, на которых базировалось это чудо. Вообразив себя творцами этой бесконечной трубообразной Вселенной (какой логике они тогда следовали, Ольми не понял), они постулировали вывод: Путь — это инструмент, дарованный им командованием потомков, чтобы они, современные ярты, содействовали достижению конечной цели. Ничего лучше, чем Путь, для этого создать было невозможно; через Врата ярты могли попасть в любую точку Вселенной, даже в иные вселенные, буде сыщется способ. По Пути можно добраться до конца времен. Ольми не нашел в памяти ярта сведений о таких походах, как и об экспедициях наподобие гешельской после Разлучения. Вероятно, ярты сочли их прерогативой командования потомков, либо решили с ними повременить до своей первостепенной задачи.

Да, лучшего инструмента, чем Путь, для них не существовало. Он позволял «упаковать и перевязать ленточкой» космос в рекордно короткий срок.

Перед Ольми на миг появился образ: статичная, полностью управляемая Вселенная, все виды энергии под контролем, все тайны разоблачены, законсервированы и поданы на блюде командованию потомков.

Логическое заключение… При всей его мрачности оно подарило Ольми утешительную мысль: его одинокая борьба с яртом не напрасна. Эта раса — гибель в чистом виде. Яртам неведомы радость и печаль, наслаждения и муки, они просто делают свое дело, как вирусы или машины.

Такое упрощение здесь не годилось, и Ольми это сознавал. Но в глубине души зрело отвращение. Перед ним стоял враг, которого он начинал понимать и одновременно ненавидеть.

Пришел сигнал от дубля — новая порция данных ждала размещения в имплантах и обработки.

Ольми разлепил веки. После такой глубокой медитаций не сразу сориентируешься в реальности. Машинально приняв от дубля информационный заряд, он поместил его на хранение и расчистил канал для нового.

Путь

Они возвращались на Гею. Пристальное внимание ярта, не отстававшего от Риты ни на шаг, утомило ее в самом начале путешествия. Все вокруг было незнакомым и непостижимым. Масштабы перемен повергали в ужас.

Прежде всего Риту забрали из зала, вернее, тесной комнатушки, где-то неподалеку от придуманной ею пещеры, и переместили в овальный защитный пузырь. Там Рита и поводырь стояли на ровной платформе площадью пять на пять локтей, черной, как сажа, и обнесенной перилами.

Пузырь был изготовлен из необычайно тонкого стекла… а может, мыльной пленки? Рита не бралась гадать, какие чудеса подвластны ее тюремщикам.

— Где мои друзья? — С образом Деметриоса она рассталась, когда перенеслась сюда.

— Они перемещаются гораздо быстрее, чем мы. Твое желание, не в обиду будь сказано, весьма энергоемко. Я не могу расходовать энергию сверх выделенной мне квоты.

Пузырь неподвижно висел в черной пустоте. Впереди, на краю мрака, увеличивался треугольник яркого белого света. Когда его сторона достигла длины ритиной руки, рост прекратился. Несколько мгновений ничего не происходило. Поводырь безмолвствовал, не сводя глаз с треугольника.

Рита дрожала. Ее душа, точно крошечный зверек, затравленно металась, надеясь, что вот-вот какое-нибудь волшебство разорвет покров этой кошмарной реальности и подарит вожделенную лазейку. Но тело бездействовало. Наконец, сбросив оцепенение, Рита повернулась кругом и увидела непрозрачную стену, покрытую чем-то, напоминающим масляную пленку на черной воде: золотые и серебряные блестки в радужных каемках. Стена уходила ввысь, в тенистый мрак. Тишина леденила разум, чтобы не закричать от страха, пришлось тихо обратиться к поводырю:

— Я не знаю твоего имени.

Тот — весь внимание — повернулся, и Рита вдруг устыдилась столь неоправданного интереса к врагу. Стыд усугубился при открытии, что она не в силах ненавидеть стоящего рядом, поскольку не знает толком, кто это. Чтобы выяснить побольше, надо задавать вопросы, а любопытство может быть расценено как признак слабости.

— Желаешь, чтобы я выбрал себе имя? — благодушно осведомился поводырь.

— А разве у тебя его нет?

— Мои сослуживцы обращаются ко мне по-разному. Но пока я в этой форме, только ты меня видишь и можешь ко мне обращаться. Поэтому сейчас у меня нет имени.

Его напускная простота вновь пробудила в Рите злость.

— Выбери имя, пожалуйста.

— Хорошо, пусть будет Кимон. Устраивает?

Кимоном звали ее третьего школьного педагога — симпатичного толстяка, неторопливого, ласкового, но требовательного. Девчонкой она была к нему неравнодушна. Стало быть, поводырь решил на этом сыграть. «А может, ему вовсе не нужны шитые белыми нитками уловки?»

— Нет, — ответила она. — Это имя не для тебя.

— Тогда какое предпочитаешь?

— Я буду звать тебя Тифоном.

По Гесиоду, так звалось чудовищное, невероятно свирепое исчадие Геи (вот аналогия с человеческим обликом поводыря) и Тартара, побежденное Зевсом и замкнутое во мраке недр. Да, такое имя не позволит уснуть ее бдительности.

Поводырь кивнул.

— Пусть будет Тифон.

Пузырь внезапно понесся прочь от стены. Однако Рита не ощущала движения и никак не могла прикинуть скорость. Окрестную тьму заполнили радуги, рожденные, казалось, в подсознании. Подняв голову, Рита увидела мириады слабых параллельных лучей, которые расходились от треугольника и упирались в стену. Треугольник ширился и разгорался; очевидно, Рита и Тифон приближались к чему-то… К чему?

Она зачарованно взирала, пока все кругом не залило белым светом, сверкающей перламутровой люминесценцией, которая почти без остатка растапливала мысли, успокаивала и вызывала благоговение. В облачении из такого света не стыдно ходить и божеству. «По-настоящему я в этих богов не верю, — подумала она. — Но все равно они во мне. Афина и Астарта, Изида и Сет, Серапис и Зевс… а теперь еще и Тифон».

Внезапно ее окутал свет, а чернота позади обернулась зияющей дырой. Или стеной. Тотчас возвратилась способность ориентироваться, и Рита обнаружила, что вырвалась из треугольной призмы в окружающий бассейн пурпурного свечения. Она оглянулась: позади отступала черная треугольная пасть с тонкой каймой мрачного красного цвета, такой изящной и насыщенной оттенками, что трудно описать словами. Казалось, этот цвет заключает в себе и безмятежное достоинство, и пульсирующую жизнь, и грозную, беспощадную силу.

— Где я? — с трудом проговорила, вернее, прошептала она.

— За нами — корабль. Мы в вакууме, в шахте, заполненной светящимися газами, и очень быстро спускаемся по ней. Сейчас прибудем на место.

Рита все еще плохо представляла, где они. Желудок стянуло в узел. «Худо, — подумала она, — когда на тебя сразу валится целая лавина необычного. А как повела бы себя софе, увидев столько незнакомых вещей?»

А ведь когда-то и Гея была для Ритиной бабушки чужой и незнакомой.

Сияние становилось все ярче. Они вылетели из оконечности трубы перламутрового света. Внизу лежало нечто невероятное, сложное, как огромная географическая карта: бледно-зеленый фон, паутина белых и коричневых линий; вдоль них через одинаковые интервалы расставлены пирамиды из дисков с закругленными краями.

Вновь она перестала ориентироваться в пространстве; точнее, способность видеть и понимать осталась, пропало только чувство пропорций.

Рита и Тифон стояли на поверхности чего-то длинного и цилиндрического, вроде гигантской трубы. Поверхность цилиндра стелилась, словно критский текстиль, в чьем узоре светло-зеленый цвет чередуется с коричневым и белым, или словно… Она уже не находила сравнений.

Теперь Рита понимала, где она. Патрикия описывала нечто похожее, правда, не упоминала об узорах и красках. Над пузырем широкой лентой тянулась основательно потускневшая плазменная труба и виднелась непостижимая область пространства под названием щель, или сердцевина. Быть может, призма двигалась по щели, как корабли Гекзамона.

Она видела Путь.

Гавайские острова

Каникулы Земного Сената были в самом разгаре, его члены рассеялись по Тихоокеанскому Кольцу. Но один весьма влиятельный сенатор остался в Гонолулу, и Гарри Ланье попросил его о встрече.

Вместе с Ланье на Землю прилетели Сули Рам Кикура и Карен. Прилетели с целью саботажа.

Роберта Канадзаву, старшего сенатора от Тихоокеанских Наций, Ланье знал больше полувека; познакомились они еще молодыми флотскими офицерами. Канадзава пошел в подводники, а Ланье в летчики, и пути их разошлись до Возрождения, точнее, до одного из пленарных заседаний Нексуса на Пухе Чертополоха. Потом они встречались через каждые несколько лет вплоть до отставки Ланье. Он очень уважал Канадзаву, который пережил Погибель на субмарине ВМФ США, затем в Калифорнии восстанавливал гражданскую власть, а двадцать лет назад был избран в Сенат.

Во время Погибели военные объекты НАТО и России подверглись методичным бомбардировкам, но то ли из-за просчета русских стратегов, то ли из-за небрежности ракетчиков на Пирл-Харбор упали всего две боеголовки. Остальные базы на островах перенесли не более одного взрыва, а то и вовсе остались нетронуты. Город Гонолулу сильно пострадал от удара по Перл-Харбору, но все же не был стерт с лица Земли.

После Разлучения, когда гекзамоновские исследователи — и Ланье в их числе — выбирали на Земле плацдармы, Гавайские острова предложили свою территорию для начала Возрождения в средней части Тихого океана. Там применялось сравнительно «чистое» оружие, и через пять лет радиационный фон спал настолько, что не мог серьезно препятствовать технике и медицине Гекзамона.

За десять лет на Оаху воскресли знаменитые пышные джунгли и зеленые саванны. Активная деятельность Гекзамона и широкая трансокеанская торговля Новой Зеландии, Северной Австралии, Японии и Индокитая вызвали бурное восстановление городов.

Так как средства связи и коммуникации Гекзамона несказанно облегчали Правительству Возрождения выбор места для столицы, оно решило обосноваться на Оаху, в границах старого Гонолулу. В этом выборе сквозил намек на власть и привилегированность, но наблюдатели от Нексуса предпочли не вмешиваться, ибо знали, что очень немногие земляне согласны бескорыстно участвовать в такой малоприятной процедуре, как Возрождение.

Канадзава жил в длинном доме из дерева и камня в миле от пляжа Вайкики, чей кварцевый песок война превратила в стеклянную корку. Провожаемые шелестом пальмовых листьев, овеваемые сырым и теплым южным бризом, Карен, Гарри и Рам Кикура шагали по пемзовой тропе.

— Господин Ланье, мы рады снова видеть вас вместе с вашими друзьями, — сообщил автоматический страж голосом Канадзавы, но на высоких тонах. — Пожалуйста, входите. Извините за беспорядок. Сенатор занят изучением законопроекта о торговле, который будет обсуждаться на ближайшем заседании.

Они поднялись по каменным ступенькам на веранду.

Из своего кабинета вышел улыбающийся Канадзава в сине-белом хлопковом кимоно и шлепанцах-таби.

— Гарри, Карен! Какая встреча! А вы, если не ошибаюсь, адвокат Земли и моя бывшая коллега госпожа Сули Рам Кикура? — Он протянул руку, и Рам Кикура пожала ее, отвесив легкий поклон. — Признаюсь, мне сейчас не только отрадно, но и тревожно. Ведь вы неспроста решили нанести этот визит. В Нексусе происходит что-то серьезное? Я угадал?

Он отвёл их на заднюю веранду и заказал механическому слуге напитки.

— Есть основания полагать, что старотуземцам на сей раз не позволят голосовать, — сказал Ланье.

Выражение лица сенатора не изменилось, но в голосе зазвенел металл.

— Это еще почему?

— На основании законов о Возрождении. Мы недостаточно подготовлены, чтобы решать судьбу метрополии.

Канадзава кивнул.

— Одиннадцать лет эти законы не трогали, но они все еще в силе. Нас это касается?

— По-моему, это касается всех, — сказал Ланье. — Но история, прямо скажу, довольно длинная.

— Я знаю, что не зря потрачу время, если услышу ее.

Ланье начал говорить.

Пух Чертополоха

Корженовский пересек терминал Шестого Зала и остановился около Мирского под прозрачным сводом. Аватара — на взгляд Корженовского, такое обозначение было наиболее подходящим — неподвижно смотрел в дальний конец зала, на стену, покрытую ковром механизмов.

— Это великолепно, — промолвил Мирский. — Впечатляющие достижения. — Он улыбнулся Инженеру: — Сколько времени вам еще нужно, чтобы поставить диагноз?

— Три дня. В зале полным-полно дублей. Все самое важное, похоже, в исправности.

— А оружие?

Корженовский вглядывался куда-то вверх, сквозь стекло, уже испятнанное нечеткими узорами дождя, той самой воды, что веками очищала и охлаждала механизмы Шестого Зала.

— Его изготавливал не я. И очень мало о нем знаю. Но, думаю, оно тоже готово к бою. Почти всю свою историю Гекзамон полагался на машины, без них ему было бы не выжить. Мы уважаем свои творения и строим на совесть. Этого требует инстинкт.

— Долго еще до открытия? — спросил Мирский.

— График не менялся. Две недели, максимум месяц, если Ланье и Рам Кикура не сорвут обращение и голосование.

— А если дадут приказ, вы его выполните? Откроете Путь?

— Выполню, — ответил Корженовский. — Ведь то будет воля рока, верно?

Мирский рассмеялся, и Корженовский впервые услыхал в голосе аватары не совсем человеческий тембр. Или показалось? Как бы то ни было, ему стало не по себе.

— Да, воля рока, — сказал Мирский. — Мне доводилось встречать богоподобных существ, так ведь и им рок частенько смешивает карты.

Земной Гекзамон, Ось Евклида

Чтобы попасть в городскую память Оси Евклида, времени потребовалось немного. Ольми предпочел контакт через самозапись и поместил в матричный буфер свою полную копию. Теперь оставалось только ждать, когда ее пропустят в центральные ясли. Со стороны казалось, он дремлет; в действительности же три импланта напряженно трудились.

Кроме Корженовского, единственным существом мужского пола, к которому Ольми испытывал родственные чувства, был Тапи, его сын. В яслях городской памяти воспитывалось немало детей, с одними он познакомился как репетитор, с другими — как член совета попечителей. Немногие из них дотягивали до квалификационного уровня Тапи, и Ольми был убежден, что его точка зрения объективна. Меньше чем за пять лет обучения в городской памяти ребенок набрал объем знаний, редкий для яслей. Вряд ли у него могли возникнуть проблемы с инкарнацией. Впрочем, экзамены ему предстояли нелегкие.

Семь лет назад, спустя два года после официального ухода Ольми в отставку, они с Рам Кикурой подали прошение о создании Тапи. В то время грызня между населением орбитальных объектов и старотуземцами Земли как будто поумерилась, Возрождение вроде бы шло по плану, и обоим казалось, что они вполне успеют спроектировать и вырастить ребенка. Они полностью спрогнозировали личность мальчика, отвергнув как слабоструктурированное формирование психики — метод ортодоксальных надеритов, так и принцип естественного деторождения.

Они обратились за помощью к знаменитейшим трактатам по философии и психологии, а для создания неродительских аспектов воспользовались классическими шаблонами психодизайна, которые Ольми (а точнее, его ищейка) обнаружил в незакаталогированных книгах библиотеки Третьего Зала Пуха Чертополоха. За восемь дней (почти год ускоренного времени), проведенных в городской памяти, они вместе со своими дублями скомпоновали наследуемую внешность, составили объемистые блоки родительских воспоминаний для внедрения в детское сознание на определенных стадиях его формирования, с превеликой осторожностью подогнали все это под шаблоны и сотворили личность, которую им хотелось назвать Тапи, в честь Тапи Сэлинджера, прозаика двадцать второго века, чьими книгами оба зачитывались.

Они соорудили несколько псевдожилищ, чтобы Тапи мог почти самостоятельно расти в разных исторических эпохах. Пластичность ментальной реальности была одним из чудес городской памяти; мощности большинства библиотек Гекзамона и матричная память позволяли в считанные мгновения смоделировать любую среду обитания. Исторический опыт — как документальный, так и переданный в ощущениях величайших ученых и художников Гекзамона — был доступен для Тапи, и он рос на нем как на дрожжах…

Загрузочный буфер получил разрешение, и оригинал психики Ольми подключился непосредственно к яслям городской памяти. Тапи ждал отца. Созданный им самим образ молодого человека вполне соответствовал родительской программе: задуманные Ольми глаза и губы, нос и высокие скулы Рам Кикуры — красивый парень. Последовали объятия — электрический контакт физической и психической сущностей, близость, которая в городской памяти считалась ритуальной.

Городская память позволяла обойтись без пиктографии и речи, но этим редко пользовались. Прямое общение разумов было трудной процедурой, отнимало много времени и применялось только для точной передачи информации.

— Папа, я рад, что ты пришел, — сказал Тапи. — Твоим дублям я порядком надоел.

— Вряд ли. — Ольми улыбнулся.

— Замучил их тестами. Пытаюсь выяснить, адекватны ли они тебе.

— Ну и?

— Адекватны. Но я их раздражаю…

— С дублями надо повежливее. Ты же знаешь, они и наябедничать могут.

— Ты заглянул в их память?

— Нет. Хотел увидеть тебя собственными глазами.

— И что скажешь?

— Отлично. Ты получил одобрение совета?

— Предварительное.

— Получишь. — Ольми не покривил душой.

— Как ты думаешь, Путь откроют?

Ольми ответил ментальным эквивалентом скептической гримасы.

— Знаешь, сынок, давай оставим политику в покое. Лучше обучи меня всему, что сам узнал.

— С удовольствием, папа. — Воодушевление Тапи электризовало.

— И что же ты выяснил?

Тапи изобразил прерывистую, зубчатую кривую.

— Много разрывов. Ситуация весьма напряженная. Гекзамон уже не то счастливое общество, каким, я думаю, был раньше, в Пути. Сегодняшнюю неудовлетворенность я сопоставил с психологическими профилями ностальгии по предыдущим стадиям жизни в естественно сформировавшемся гомоморфизме. По принципу «малое — модель большого». Алгоритмы показывают, что Гекзамон стремится к возврату на Путь.

— То есть «все хотят возвратиться в утробу»?

Помедлив, Тапи неохотно согласился:

— Я бы не стал утверждать так категорично…

— Мне кажется, ты отлично потрудился. Это не просто родительский комплимент.

— Думаешь, прогноз верен?

— В определенной степени.

— Я… Возможно, это глупо, но я тоже считаю, что тут скрыт большой прогностический потенциал. Так что предварительную профессию я уже выбрал. Буду изучать оборону Гекзамона.

— Наверное, ты прав на все сто. Но, если поступишь на эту службу, тебе придется подавлять свой петушиный норов. Самая трудная дорога в лидеры — через Силы Обороны.

— Да, папа, я знаю.

— В ближайшее время я буду очень занят и не смогу навещать тебя чаще.

— Ты снова помогаешь Силам Обороны?

— Нет, это личное. Но мы, наверное, будем встречаться еще реже, чем в последние годы. Хочу, чтобы ты знал: я тобой горжусь и люблю смотреть, как ты растешь и взрослеешь. Мы с мамой исключительно довольны таким сыном.

— Гордость зеркальных отражений, — произнес Тапи с оттенком самоуничижения.

— Отнюдь. Ты гораздо сложнее и совершеннее, чем любой из нас. Ты — лучшее от обоих родителей. Мои редкие визиты — вовсе не признак неодобрения. Это не от меня зависит.

Через шесть часов Ольми покинул Ось Евклида. В шаттле, что летел к Пуху Чертополоха, кроме него было всего двое пассажиров. Беседовать не тянуло, да и спутники были слишком поглощены своими мыслями, чтобы обращать на Ольми внимание.

Гавайи

Канадзава и Ланье сидели на передней веранде и любовались закатом. Солнце тонуло в океане за пальмовым берегом; склоны Барбер-Пойнта опаляло пламя, не столь испепеляющее, как то, которое полыхало в дни Погибели на мысу и на авиабазе ВМФ США. Свежеокрашенный штакетник отделял владения сенатора от японского кладбища, на котором Карен и Рам Кикура рассматривали украшенные резьбой базальтовые обелиски в форме пагод и крестов.

— Вот чего не хватает Осеграду, — заметил Ланье.

— Чего?

— Погостов.

— А тут их в избытке. Там, наверху, не мешало бы кое-что изменить. Между нами крепкие связи, но мы очень плохо понимаем друг друга. Если бы я чуть легче переносил космические полеты… Вообще-то летать мне доводилось, когда мы с тобой встречались в последний раз. И то под транквилизаторами.

Ланье сочувственно улыбнулся.

— Гарри, ты с ними работал… черт, встретился одним из первых. Кому, как не тебе, знать, что ими движет.

— Я только догадываюсь.

— Почему они ни с того ни с сего стали относиться к нам, как к бедным родственникам? Разве не понимают, что оскорбляют этим все человечество?

— Но ведь мы и есть бедные родственники, сенатор.

— Не такие уж наивные и недалекие, как им кажется. Можем еще до завтрака обмозговать много странных вещей.

— По-моему, точнее будет так: «поверить до завтрака в шесть невозможных вещей».

— Невозможные вещи! Чтобы человек вернулся из царства мертвых, или откуда-то из этих мест, — да разве такое возможно?!

— Возрожденных у нас хватает, — возразил Ланье. — Мирский гораздо загадочней…

— Оповещать землян не имеет смысла, — задумчиво проговорил Канадзава. — Ни к чему хорошему это не приведет, только усилится злость. Не любим мы своих спасителей, вот в чем беда. Не любим, потому что у нас украли детство.

— Сенатор, боюсь, я не совсем понимаю.

— Строители Пуха Чертополоха пережили Погибель и создали новую цивилизацию. Изобрели свои собственные чудеса, отправились в полет на корабле-астероиде. Мы о таком и мечтать не смели. Потом они вернулись, точно соскучившиеся по детям родители, и давай задаривать нас всякими диковинками, даже не спрашивая, хочется нам того или нет. Не позволили наделать собственных ошибок… Короче, встретив добрых самаритян с астероида, мои избиратели растерялись и приняли их за ангелов. Гость с орбитальных объектов и нынче птица редкая; его уважают и боятся. Нас бросили на Земле, будто каких-нибудь олухов из провинции.

— Может, как раз такая встряска и необходима, чтобы разбудить в людях энтузиазм.

— Не поймут, Гарри, — проворчал Канадзава. — Для них это сказки. Мифы. А в политике сказки и мифы до добра не доводят.

На следующее утро Ланье отправился гулять по берегу. Вскоре он заметил Рам Кикуру — высокая и стройная, она шагала навстречу, а над ней кружили чайки.

— Канадзава хочет собрать всех земных сенаторов и телепредов, — проговорила женщина, — которые через меня попытаются заблокировать решение mens publica. Вероятно, придется настаивать на том, что в этом случае законы Возрождения неприменимы.

— Выиграешь? — спросил Ланье.

— Вряд ли. Гекзамон уже не тот, что прежде.

— Кажется, президент отдался воле волн, — сказал Ланье. — А на словах он горячий противник открытия Пути.

— Так и есть, но что он может поделать, если весь Нексус — за? Когда корабль попадает в беду, капитан без рассуждений отправляет за борт все лишнее… Боюсь, у президента не дрогнет рука, если понадобится, оттолкнуть Землю, чтобы спасти остатки Гекзамона.

— Но ведь ярты…

— Один раз мы их отогнали, а ведь тогда тоже не готовились к войне, — перебила Рам Кикура.

— Похоже, ты этим гордишься. Что, переменила взгляды?

Она отрицательно покачала головой.

— Адвокат должен знать настроение противника.

Интересно, подумалось вдруг Ланье, почему Мирского так удивил отказ Нексуса.

— Какие шансы, что большинство проголосует против? — спросил он.

— Никаких, если в референдуме не будет участвовать Земля.

— В таком случае, почему мы здесь торчим? Я думал, от нас кое-что зависит…

Рам Кикура кивнула.

— Зависит. Мы будем путаться у них под ногами и тянуть время. Прилив уже начался, верно?

Насколько мог судить Ланье, был отлив, но он понял, что она имеет в виду.

— А что мы скажем в Орегоне? — спросил он.

— То же, что и здесь.

Они вернулись в дом. Ланье размышлял. Огонек юношеского энтузиазма угас, пришло разочарование, а еще понимание того, что можно было бы заупрямиться и драться до конца, несмотря на всю безнадежность положения. Почему-то эта мысль прибавила ему бодрости и уверенности.

Кроме того, он подозревал, что Мирский (или существа на краю времени) куда могущественнее, чем Гекзамон.

Пока Карен и Рам Кикура что-то выясняли с Канадзавой, Ланье перенес в челнок самые легкие сумки. Когда он вошел в люк, автопилот выдал красный пикт.

— Нельзя ли по-английски? — осведомился Ланье, испытывая необъяснимое раздражение.

— Полет откладывается, — сообщил автопилот. — Мы останемся здесь до прибытия полиции орбитальных объектов.

Ланье широко раскрыл глаза.

— Полиция орбитальных объектов? Не земная?

Автопилот не отозвался. В шаттле померк свет. Белый интерьер окрасился в нейтральную синеву.

— Эй, ты что, вырубился? — спросил Ланье. Ответа не последовало. Сжимая и разжимая кулаки, багровея от гнева, Ланье вглядывался в сумрачный салон челнока. Наконец вышел наружу и едва не столкнулся с Карен.

— Похоже, нас задерживают, — сказал он. Из дома появились Рам Кикура и Канадзава.

— Осложнения? — спросил сенатор.

— Сюда летят орбитальные полицейские.

У Канадзавы окаменело лицо.

— Это очень серьезно. Гарри, откуда ты…

Карен смотрела в сторону моря, над поверхностью которого вдруг возникли три корабля, ослепительно-белые на фоне сероватых утренних облаков. Они заложили вираж и, сбрасывая скорость и высоту, приблизились к дому. Воздушные волны разметали гравий и грязь на подъездной дорожке и дворе сенаторского дома.

— Господин Ланье! — окликнул усиленный динамиком голос. — Вам и вашей супруге надлежит незамедлительно вернуться в Новую Зеландию. Все старотуземцы должны возвратиться в места постоянного проживания.

— По чьему распоряжению и на основании какого закона? — крикнула Рам Кикура.

— На основании дополнений к кодексу Возрождения и по личному распоряжению президента. Будьте любезны пройти на борт вашего шаттла. Мы изменили его полетное задание.

— С вами говорит сенатор Канадзава! Требую встречи с президентом и председательствующим министром!

Ответа не последовало.

— Стойте, где стоите, — посоветовала Рам Кикура. — Мы все останемся тут. Они не посмеют применить насилие.

— Гарри, они имеют в виду всех старотуземцев? — спросила Карен. — Даже тех, кто постоянно живет на орбитальных объектах?

— Не знаю, — сказал Ланье. — Сенатор, от нас будет больше проку на нашей территории. Лишь бы обошлось без домашнего ареста… — Он повернулся к Рам Кикуре. — А ты, наверное, вернешься на Пух Чертополоха?

— Черта с два! Уж чего-чего, а этого я никак не ожидала.

— Им нелегко будет довести дело до конца, — процедила сквозь зубы Карен.

«Сомневаюсь, — подумал Ланье. — Видно, они предпочли грязную игру. И по своим правилам».

— Нельзя же стоять, точно упрямые дети, — проговорил он. — Сенатор, спасибо, что выслушали нас. Если доведется увидеться, я…

— Будьте любезны немедленно пройти на борт, — громыхнул голос.

Ланье взял жену за руку.

— До свидания, — сказал он Канадзаве и Рам Кикуре. — Желаю удачи. Расскажите Корженовскому и Ольми о том, что здесь произошло.

Рам Кикура кивнула.

Они прошли в салон шаттла. Люк медленно закрылся.

Путь, преображенная Гея

Вокруг сгущалась паутина параллельных зеленых линий — не то клетка, не то упряжь для пузыря. Линии прочерчивались молниеносно, и уследить за ними никак не получалось. Вскоре снизу, от далекой поверхности Пути, устремилась вверх новая стая линий; они сошлись над вершиной одной из дисковых пирамид и образовали конус. Овальный пузырь пошел на снижение. От его скорости у Риты захватило дух, но никаких иных ощущений полет по-прежнему не вызывал.

Мутило ее совсем по другой причине. Слишком много переживаний, слишком много впечатлений.

Вздрогнув, Рита отвернулась и поглядела вниз. Они порядочно снизились и приблизились к белой башне. Попытавшись на глаз определить ее размеры, девушка в конце концов решила, что башня никак не ниже Фаросского маяка и даже гораздо массивней. Но в сравнении с Путем оба этих строения выглядели сущими карликами.

Рита отважилась запрокинуть голову и посмотреть вверх. Далеко позади, огромная и четкая, висела в вышине треугольная призма, будто черный, с перламутровым отблеском кристалл плыл в подкрашенной молоком воде.

В глубине Пути словно замерцал бакен. Прищурясь, Рита вгляделась в подвижную искорку. Ее, как и призму, обрамляла каемка света, но искорка находилась гораздо дальше и быстро двигалась в их сторону. Вторая радужная призма! И идет на столкновение с первой. Девушка вскрикнула — призмы врезались друг в друга, как два встречных поезда на одной колее. На миг они слились в сплошную зеленую линию, затем вторая призма отделилась от первой, совершенно невредимой, и понеслась дальше своим курсом.

— Ты сама захотела все увидеть, — спокойно произнес поводырь. — Все мои «я», как правило, избегают пользоваться этой дорогой.

Пузырь пролетел сквозь гладкую стену башни, пересек замкнутое куполообразное пространство, где плавали в воздухе многогранники, затем одолел вторую стену. Сбросив доспех из зеленых линий, он пошел вниз по изумрудной, как листва, шахте к чему-то похожему на идеально прозрачную стеклянную линзу. Линза пропускала искаженные цвета: морскую синеву, небесную голубизну, светло-коричневые оттенки солнца и серые — облаков, словом, все привычные краски родины. На миг Рита задержала дыхание, безнадежно мечтая о том, чтобы кошмар все-таки прекратился.

— Это вход на Гею, — пояснил Тифон. — Здесь были открыты первые Врата. Вообще-то, наши Врата не такие узкие, но первые обычно бывают именно такими.

— А…

«До чего же ты щедр на сведения, от которых мне никакого проку», — подумала Рита.

Пока они спускались к поверхности линзы, цвет шахты сменился на красный, потом — резко на белый.

Пузырь вошел в линзу, пролетел насквозь. Внизу лежал облачный покров, а под ним — берег и серый океан в солнечных блестках.

Рита с трудом перевела дух.

— Где мы?

— Это твоя планета, — сказал Тифон.

— Где именно?

— Насколько я могу судить, недалеко от твоего дома. Я здесь ни разу не бывал. Ни в какой форме и ни в каком качестве.

— Я хочу… — Она подняла глаза и увидела синее небо и рассеянное сияние над головой. — Врата, через которые они только что пролетели. — Нельзя ли побывать на Родосе?

Тифон ответил после недолгих размышлений:

— Пожалуй, на это не требуется много энергии. К тому же проект близок к завершению. Скоро будут и результаты.

— О чем ты?

— О направлении исследований. Скоро ты нам поможешь.

— Все, что я знаю, знаешь и ты. — Рита чуть не заплакала — «Сил моих больше нет, когда же все это кончится?!» — и спросила дрожащим голосом: — Что вы от меня хотите?

— Надо разыскать тех, кто сделал Ключ. Наведи на их след. Нет-нет… — Увидев, что Рита готова возразить, он поднял руку. — Понимаю, в устройстве Вещей ты не разбираешься. И все же есть надежда, что твои действия — или хотя бы присутствие — привлекут внимание тех, кто, возможно, ищет Ключ. Только ты способна работать с ним. Поэтому в активной форме ты еще представляешь собой некоторую ценность.

— А что будет с моими спутниками?

— Переправим их сюда, если тебе так будет спокойнее.

— Будет, — кивнула она. — Переправьте, пожалуйста.

Тифон улыбнулся.

— Ваши формы социального умиротворения достойны всяческих похвал. Какая простота! И какая агрессивность под маской невинности! Я отправил заявку. Твои товарищи встретят нас на Родосе, если позволит энергетический бюджет.

— Я очень устала. Мы летим на Родос?

— Да.

Из ближайших облаков выстрелила зеленая молния, разветвилась перед пузырем, обхватила его многочисленными сверкающими кривыми. В этой новой клетке пузырь и полетел высоко над океаном. А в какую сторону, Рита могла лишь догадываться.

— До меня вы не изучали никого из людей? — спросила она.

— Отчего же? Я лично изучил множество обитателей этой планеты, прежде чем занялся копией твоего разума.

— Стало быть, вы все про нас знаете, — процедила сквозь зубы Рита, не пытаясь спрятать клокотавшую в груди ярость.

— Нет. Осталось еще немало тем, немало предметов для исследований. Но мне вряд ли позволят изучить тебя полностью. Хватает и других, более важных задач, и к ним привлечены все мои «я».

— Ты все твердишь про свои «я», — заметила Рита. — А я ничего не понимаю.

— Я не индивидуум. Я активно сохраняюсь…

— Как зернышко в бочке? — усмехнулась Рита.

— Как память в твоей голове, — возразил Тифон. — Я активно сохраняюсь в щели. Мы способны вызывать в щели резонансы и хранить огромные запасы знаний, в буквальном смысле миры информации. Понятно?

— Нет, — буркнула она. — Разве «я» не одно-единственное?

— Все дело в том, что с моего оригинала, моего «я», можно снять бесконечное число копий. Я могу сливаться с другими «я», которые обладают самыми разными формами и способностями. При необходимости для нас конструируют различные вспомогательные устройства: машины, корабли или, что бывает гораздо реже, тела. Я подключаюсь к работе, когда заняты все остальные мои «я».

— Твоя профессия — заботиться о чужаках?

— В известной степени. Я изучал родственных тебе существ, когда мы воевали с ними в Пути. В те времена я был индивидуальностью, имел биологическую основу и форму, близкую к природной.

Бабушка поведала Рите то немногое, что знала о Яртских войнах, но на молоденькую девушку это не произвело впечатления — так, еще один бессмысленный завиток в фантастическом узоре. Теперь осталось лишь упрекать себя, что она слушала софе не очень внимательно.

— А какая у тебя природная форма?

— Не человеческая. И потом, я давно соединился с остальными копиями. Перемешался с ними. — Он медленно покрутил вытянутым пальцем.

— Я снова ничего не поняла.

Тифон сел рядом, оперся локтями о колени и сцепил руки. «Совершенно человеческий жест, — отметила про себя Рита. — А лицо? Так ли уж оно сейчас невыразительно?»

— Если прикажут, ты меня убьешь?

— Никто не прикажет убить тебя или кого-то другого, если под убийством ты подразумеваешь уничтожение оригинала. Ваш народ назвал бы это преступлением, грехом.

Внизу стелилась сине-зеленая океанская отмель, усеянная каменными столбами, как вырубка пнями. Это место Рита видела впервые.

Но, если верить поводырю, до Родоса недалеко. Хотя для ярта слово «недалеко» может иметь совсем иной смысл, нежели для Риты. Ведь ярты умеют перемещаться с безумной скоростью, проникать сквозь Врата в мыльных пузырях, и одни боги знают, что еще.

По курсу появлялись все новые рифы. Каждый был увенчан золотой шапкой, повторявшей форму скалы, как слой краски. Никакой растительности на островках, ни единой лодки на воде, — лишь затянутая облаками и испятнанная рифами пустота.

— А можно вдохнуть воздух? — спросила Рита.

— Нет, — кратко ответил Тифон.

— Почему?

— Для тебя он уже непригоден. В нем присутствуют не видимые глазу организмы и биологические агенты. Они поднимают Гею на более высокий уровень развития.

— Значит, на ней больше никто не может жить?

Казалось, Тифон взглянул на нее с сочувствием.

— Из твоей расы — никто.

— На всей планете — никого? Ни единого человека?

— На Гее нет людей. Их сохранили для дальнейшего изучения.

Вот тут-то и нахлынула настоящая ярость. Стиснув кулаки, девушка бросилась на Тифона. Тот спокойно принимал удары, его лицо превращалось в бесформенную маску, а одежда глубоко вминалась в тело, будто Рита колотила теплое, податливое тесто.

Наконец обезображенный Тифон рухнул на платформу. Ни ссадин, ни синяков — просто ком теста…

Рита пнула напоследок неподвижное тело и вдруг ощутила в голове черную искрящуюся пустоту. Она замерла, подняв глаза к облакам, что виднелись сквозь пузырь; по щекам потекли слезы, ярость отхлынула, но руки и ноги все еще дрожали. Мало-помалу к ней вернулось самообладание.

Вдали, за морем, появилось темно-зеленое продолговатое пятно, и та часть души, которой удалось сохранить надежду, возликовала. Родос! Рита узнала бы его где угодно. Пузырь с огромной скоростью нес ее домой.

— Кажется, я растратил слишком много энергии, — подал голос Тифон.

Город Пух Чертополоха

Фаррен Сайлиом вошел в зал Нексуса, где почти не оставалось свободных мест, и расположился на подиуме. Ольми, Корженовский и Мирский внимательно слушали президента. Инженер сохранял бесстрастное выражение лица: он осознавал важность происходящего, но ничем не выдавал своего отношения.

Мирский тоже не выражал своих чувств, но за напускным, как полагал Ольми, равнодушием таилась угроза Гекзамону — угроза пострашнее, чем новая война с яртами. Ольми уже верил каждому слову русского, придя к выводу, что этот человек — если он человек — лгать просто-напросто не способен. У президента, очевидно, сомнения на его счет тоже рассеялись после очной ставки с Гарабедяном.

И все-таки Нексус и Фаррен Сайлиом по неодолимым политическим причинам взяли курс на открытие Пути и делали шаги, способные только разорвать ниточку между Землей и орбитальными телами, быть может, навсегда. Всем землянам, находившимся на орбитальных объектах, пришлось возвратиться на планету. Закон о чрезвычайном положении, временно забытый после Яртских войн, давал президенту исключительные полномочия. С момента введения закона в действие у президента был ровно год, чтобы выполнить свои планы. По истечении года президент, воспользовавшийся законом о ЧП, навсегда отстранялся от политической власти.

В том, что при голосовании воздержавшихся не окажется, Фаррен Сайлиом не сомневался. Если большинство в mens publica выскажется отрицательно, он подаст в отставку. Если положительно, то Шестой Зал Пуха Чертополоха будет срочно отреставрирован, оборонительные сооружения Гекзамона восстановлены, а Путь открыт месяца через четыре.

Корженовскому официально предписывалось наблюдать за исполнением воли mens publica. Отказаться Инженер не мог, однако, как показалось Ольми, свои обязанности выполнял, мягко говоря, без особого усердия. До настоящего момента он всего лишь подчинялся обстоятельствам, но теперь казалось, что он вот-вот сбросит маску, которую носил четыре десятка лет, — маску ученого, посвятившего жизнь Возрожденной Земле и Земному Гекзамону, пожертвовавшего своим гением и достижениями ради блага друзей. И скоро, наверное, уже будет неважно, сам он снимет маску или позволит сорвать ее с себя.

И все же Ольми почти не сомневался, что Корженовский будет выполнять приказы Гекзамона, и Путь откроется даже раньше, чем ожидает президент.

А как поступит Мирский, оставалось лишь догадываться. Впрочем, что толку ломать голову? Разве исповедимы пути аватары?

Тем временем в мозгу Ольми ярт «страницу за страницей» раскрывал повседневную жизнь своего народа. Ручеек информации превратился в настоящий паводок, чуть ли не сель. Ольми пока ухитрялся держаться на плаву и уже планировал совещание по реорганизации Сил Обороны.

Вскоре он, по условиям договора между дублем и психикой ярта, разрешит тому воспользоваться своими глазами и ушами. Лучше понимая друг друга, они смогут сотрудничать более продуктивно.

Конечно, тут могут таиться опасности, но едва ли они страшнее тех, которые Ольми уже пережил.

Наступило время перемен. И это еще мягко сказано.

Поступь Истории приняла размах революции. Впереди новое Разлучение.

Президент умолк, и неогешельская коалиция — подавляющее большинство Нексуса — фейерверком пиктов и аплодисментами выразила полное одобрение. Товарищи президента по фракции надеритов хранили молчание.

Корженовский повернулся к Мирскому.

— Друг мой, убеждения — убеждениями, а работа — работой.

Мирский пожал плечами и кивнул, не то прощая Инженера, не то сбрасывая со счетов.

— Время все расставит по своим местам, — произнес он ровным голосом и подмигнул Ольми.

Пух Чертополоха, орбитальные объекты и Земля

Корженовский поднял ком белого «теста», и тот чуть слышно зашипел в его руках. «Тесто» появилось шесть лет назад, после неудачной попытки создать Врата без Пути. Провал не стал достоянием гласности, а зря — вместо Врат Инженер получил новую форму материи, совершенно инертную и не обладающую (пока) полезными свойствами. Шесть лет исследовательской работы не такой уж большой срок…

Корженовский положил ком обратно на лоток из черного камня, выпрямился и окинул лабораторию прощальным взглядом. Он расставался с ней на несколько месяцев, а быть может, и насовсем. Результаты голосования mens publica уже были подсчитаны и оглашены. Две трети избирателей — больше, чем он ожидал, — высказались за открытие и постоянную эксплуатацию Пути.

У Фаррена Сайлиома не осталось выбора.

Корженовский включил роботов-часовых и дал дублю последние инструкции. Если он не вернется в лабораторию, но придет кто-нибудь другой, дубль встретит гостя и посвятит во все дела.

По правде говоря, Корженовскому хотелось поскорее возвратиться в Шестой Зал и приступить к работе. В душе постоянно звучал слабый, но упрямый голосок: то ли откликался эхом на веление обстоятельств, то ли сам каким-то малопонятным образом будил нетерпение; неугомонный голос того, что вошло в восстановленное «я» Инженера, — голос тайны Патриции Луизы Васкьюз.

Корженовский собрал лабораторные журналы и миниатюрные инструменты — все необходимое для начала работы с Путем, — а затем приказал лаборатории закрыться наглухо.

— Стереги как следует, — велел он крестообразному часовому, удаляясь от куполов. На краю лагеря остановился и нахмурился. Странно. Разговаривать с роботами совершенно не в его привычках. К ним он относился как к обычным полезным машинам, коими они и являлись.

Инженер забрался в кабину вездехода. Впереди лежали километры песка и щебня, за ними — железнодорожная станция города Второго Зала.

Дубль Сули Рам Кикуры не жалел красноречия, добиваясь освобождения из-под домашнего ареста. Вспомогательный суд в городской памяти Оси Евклида отклонил иск под тем предлогом, что в период действия закона о ЧП только телесные представители имеют право апеллировать к суду. Это было настолько дико, что Рам Кикура даже не рассердилась. В ее душе давно выгорел гнев, осталась только тоска.

О неудаче своего посланника она узнала у себя в квартире. Открыто возражать против восстановления Пути было уже не то что опасно, а попросту неловко, бестактно, если толковать это слово шире. Право и политика Гекзамона десятки лет основывались на знании границ, за которыми лежат хаос и бедствия. Президент и председательствующий министр точно оценили умонастроения граждан орбитальных тел и делали все от них зависящее, чтобы не переступить рамки своих должностных обязанностей и при этом выполнить волю mens publica и Нексуса.

Похоже, они исполнились мрачной решимости показать всему свету крайности этого выбора, наказать Гекзамон (и даже своих идеологических сторонников) за то, что он взвалил на их плечи эту тяжкую ношу.

Рам Кикуре запретили входить в любые хранилища информации, даже не дали поговорить с Корженовским и Ольми, сухо сообщив, что те «честно выполняют свой долг, делают все, что в их силах, для выполнения чрезвычайного плана». А она не желала идти ни на какие уступки. У Рам Кикуры — свои границы, и будь она проклята, если переступит их!

Весна подарила Новой Зеландии прекрасную погоду и очаровательных ягнят. Ланье коротал время, пестуя небольшую отару черноголовых овец, Карен ему помогала, когда забывала про свои беды и опасения. Прикованная волей Гекзамона к дому и долине, она быстро сдавала. Шалили нервы, все валилось из рук.

Они жили и работали бок о бок, но в отношениях друг с другом блюли дистанцию. Азарт, разбуженный в душе Ланье Мирским, угас. Он не думал о завтрашнем дне. Будущее его почти не интересовало.

Когда-то он преклонялся перед Гекзамоном и его идеалами. В последние годы он лишь издали следил за переменами в жизни орбитальных объектов, за увеличением числа проблем, которые угрожали, подобно лавине, вот-вот похоронить под собой буквально все. Погрязнув в собственных нуждах и заботах, тот самый Гекзамон, что спасал планету, все-таки предал и Ланье, и Карен. Предал Землю. Не довел Возрождение до конца. И, наверное, уже никогда не доведет, что бы ни утверждали станции, вещающие по ночам с орбитальных тел. Больше всего Ланье бесили обтекаемые, слащавые ежесуточные сводки об успешном приближении открытия Пути. Дикторы то и дело упоминали о Возрождении — будто бы оно продолжалось.

«Я всего лишь одинокое человеческое существо, — говорил себе Ланье. — Я увядаю, как лист на дереве, и это правильно. Мне тут уже не место. Жизнь кончена. Ненавижу эти времена и не завидую тем, кому суждено родиться. Будь рядом Мирский, мы бы еще повоевали, ведь за ним наверняка стоят сила и мудрость, которых никому из нас не обрести…»

Но Мирский исчез. Уже несколько месяцев его никто не видел.

Пора спать, подумал Ланье. Лечь, уснуть, избавиться на время от болезненных раздумий. Руки уперлись в деревянные подлокотники, тело двинулось вверх… Казалось, он зацепился за что-то брюками.

Он озадаченно перегнулся через подлокотник, и тут в голове словно взорвалась бомба.

В глазах потемнело. Ланье судорожно вцепился в подлокотники, чувствуя, что не в силах выпрямиться.

В мозгу с лязгом съехались створки дверей и преградили путь во все хранилища воспоминаний. Карен… Где Карен?

Точно так же умер его отец, который был тогда еще моложе, чем Ланье сейчас. Никакой боли. Внезапный конец… И ничего не сказать на прощание. Не вымолвить даже: «О Господи!».

В темноте, что стояла перед глазами, возник радужный зев туннеля.

Пух Чертополоха

В шестидесяти метрах под периметром южного колпака Седьмого Зала находились генераторы; семь шахт, очищенных силовыми полями до полного вакуума, соединяли их с аппаратурой Шестого Зала. Генераторы не имели движущихся частей, а принцип их действия не имел ничего общего с электричеством и магнитным полем; он опирался на куда более сложное явление природы — законы причинности. Еще в конце двадцатого века Патриция Луиза Васкьюз искала им математическое выражение, а Корженовский довел ее работу до конца.

Эти семь генераторов подвергали пространство-время стрессовым нагрузкам, которые отражались на Пути. Четыре десятилетия машинами не пользовались, но они сохранились в исправности; вакуумные шахты тоже были готовы к работе и свободны от материи и связанной временем энергии, этого удивительного побочного продукта взаимодействия вселенных.

Над скважиной, что вела в Седьмой Зал, возвели прозрачный защитный купол. В скважину закачали воздух, а в пузырь поместили мониторы — гигантские красные шары, сплошь усаженные серебристыми и серыми кубами, каждый величиной с человеческую голову. Эти шары летали взад и вперед по силовым линиям, беззвучно огибая своих хозяев-людей, если те оказывались на их сложном маршруте.

Неторопливо вращаясь, Корженовский плавал в воздухе там, где когда-то начинался Путь. Легкий ветерок шевелил седые пряди на голове Инженера. Корженовский разглядывал сооружение на южном колпаке Седьмого Зала: огромные черные концентрические круги, разбежавшиеся на километры от скважины, состоявшие из ускорителей виртуальных частиц и резервуаров гравитонно-стабилизированного трития. Если они и вступят в дело, то лишь после открытия Пути; ускорители можно использовать как оружие — на несколько сот километров очистить Путь от материи, обеспечить Гекзамону «плацдарм», буде таковой понадобится. Затем машины создадут силовые щиты, чтобы отвести в сторону поток дезинтегрированной материи, который создадут лучи ускорителей.

Грозное оружие, грозная оборона…

Грозный противник.

Через две недели генераторы Пути будут готовы к испытаниям. Возникнут образования заведомо нестабильной конфигурации — виртуальные вселенные с дискретными измерениями, континуумы, чья реальность немногим более, чем абстракция. Их гибель озарит ночное небо Земли, когда частицы и волны, не известные любому стабильному континууму, оставят свои следы в протестующем вакууме. — Если испытания закончатся благополучно, то недели за три Корженовский создаст торус — независимую, устойчивую, самодостаточную Вселенную. Затем он разбалансирует торус и проследит за его угасанием; картина распада позволит судить о состоянии закупоренного конца Пути и местонахождении того в суперпространстве.

Возможно, еще несколько месяцев уйдет на «выуживание» этого конца, для чего предстоит генерировать виртуальную Вселенную, сопоставимую по размерам и форме с Путем, но не бесконечную. Она будет стремиться к слиянию с Путем, к созданию моста между генераторами и их «блудным сыном».

Рамон Рита Тьемпос де Лос Анджелес…

Корженовский закрыл глаза, лоб избороздили глубокие морщины. Он не мог не знать, откуда берутся и что означают эти обрывки фраз, все чаще нарушавшие привычный ход мыслей. Когда к его дублям «подселили» ядро психики Патриции Васкьюз, чтобы объединить их и образовать личность Инженера, то вместе с этим каким-то образом перекочевали ее воспоминания и устремления. Теоретически это было мало вероятно. Но в момент записи сознания Васкьюз была крайне взволнована, а Корженовский подвергся столь необычному «дроблению», что мало походил на учебную модель буфера для перезаписи личности.

Он не противился ее вторжениям, пока они не противоречили его планам, не бередили душу. Но знал: расплата близка. Потребуется серьезная перестройка личности.

Но ведь это небезопасно… Вправе ли он рисковать собой, находясь в центре событий, направляя усилия всего Гекзамона?

Из отверстия скважины раздался голос:

— Конрад!

Корженовский поморщился, оглянулся. Ольми. Они не виделись и не говорили друг с другом уже несколько недель. Инженер раскинул руки, чтобы остановить вращение, и поплыл из центра пузыря к скважине.

Они перекинулись пиктами дружеских приветствий, затем обнялись, что при гравитации, близкой к нулевой, оказалось непросто.

— Я нарушил твой отдых. — Ольми пиктом выразил сожаление.

— Пустяки. Рад тебя видеть.

— Ты слышал?

— Что?

— У Гарри Ланье сильное кровоизлияние в мозг.

— Ах, черт! Он же не защищен… — Корженовский побледнел. — Жив?

— Еле дышит. Слава Богу, Карен была рядом и буквально через несколько секунд связалась с Крайстчерчем.

— Проклятая старотуземная гордыня! — В возгласе Корженовского прозвучал не только его гнев.

— Врачи прилетели через десять минут. Нужна реконструкция мозга. Очень уж большое омертвение.

Корженовский закрыл глаза и медленно покачал головой. Он не одобрял насильственного лечения, но сомневался, что Гекзамон смирится с выбором Ланье.

— Довели человека, — с горечью произнес он. — И мы все руку приложили…

— Да, мы виноваты, как ни крути, — кивнул Ольми. — Если Карен согласится на реконструкцию, врачи поставят Гарри на ноги. Но тут не обойтись без медицинских услуг, которые всегда были у него в черном списке.

— А Рам Кикуре ты сказал?

Ольми отрицательно качнул головой.

— Она под домашним арестом, никак с нею не связаться. Да я и сам на коротком поводке.

— Я тоже, — сказал Корженовский. — Но могу его растянуть, чтобы потолковать с влиятельными людьми.

— Неплохо бы, — улыбнулся Ольми. — Боюсь, мой политический статус на сегодняшний день весьма расплывчат.

— А что так?

— Я отказался возглавить Силы Обороны в условиях ЧП.

— И правильно сделал. А почему отказался, если не секрет?

— Секрет. — Ольми опять улыбнулся. — Потом все объясню. Сейчас рано. Между прочим, в ближайшее время со мной будет нелегко связаться. — Последнюю фразу он выстрелил пучком пиктов, видимо, она не предназначалась для чужих глаз и ушей. — Если понадобится что-нибудь мне передать, пожалуйста… — Ольми добавил еще несколько символов.

Корженовский просигналил:

— Мне без тебя будет очень тоскливо. И без Гарри, и без Рам Кикуры.

Ольми понимающе кивнул.

— Может, мы еще соберемся вместе. Если будет на то воля Звезды, Рока и Пневмы.

Он улетел обратно в скважину. И снова Корженовский одиноко плавал в пузыре, а рядом вращались машины — красные шары с серыми кубами. «Какой тут отдых?» — подумал Инженер и вернулся к работе.

Земля

Ланье цеплялся за край колодца. Стоило разжать пальцы и застыть в ожидании падения, как кто-то подхватывал его. Он не мог умереть и злился на непрошеного спасителя. Пока жил, он был вынужден терпеть кислый похмельный привкус во рту и постоянное жжение во внутренностях. Когда сознание на миг прояснялось, Ланье пытался вспомнить, кто он такой, но ничего не получалось.

Вокруг взорвался свет. Казалось, он купается в божественном сиянии. Внезапно Ланье услышал внятные фразы — первые за очень долгий, как ему мнилось, срок.

— Все, что могли, мы сделали. Без реконструкции.

Он поразмыслил над этими словами, такими знакомыми и при этом такими чужими.

— Он бы на нее не согласился.

«Карен».

— Раз так, мы больше не в силах помочь.

— А он придет в сознание?

— В известной степени, он уже в сознании. Возможно, даже слышит нас.

— А говорить может?

— Не знаю. Спросите.

— Гарри, ты слышишь?

«Да, Карен, но почему бы вам не отпустить меня на тот свет? Ведь работы не осталось…»

— Какая работа, Гарри?

«Возрождению конец».

— Возрождению… конец… Гарри, ты очень болен. Ты слышишь меня?

— Да…

— Не могу я вот так запросто дать тебе умереть. Я обратилась в Крайстчерч, в лечебный центр Гекзамона. Они сделали все, что от них зависело, но…

Он по-прежнему не видел и не мог понять, открыты его глаза или нет. Божественное сияние сменилось коричневой мглой.

— Не позволяй…

— Что?

— Не позволяй им…

— Гарри, скажи, что мне делать?

— Что за… реконструкция?

— Господин Ланье, — вмешался чужой голос, — без реконструкции вам окончательно не поправиться. Мы ввели в ваш мозг крошечных роботов. Они восстанавливают нервные клетки.

— Не надо нового тела…

— Не беспокойтесь, у вас нормальное тело… в известной степени. Поврежден мозг.

— Никаких привилегий.

— О чем это он? — спросил кто-то третий.

Ответила Карен:

— Он не желает элитарного лечения.

— Господин Ланье, это стандартная процедура. Вы имеете в виду… — голос понизился. Фраза адресовалась кому-то другому, быть может, Карен: —…что он против хранения в импланте?

— Всегда был против.

— Ничего подобного тут не потребуется. Обыкновенная медицина. Вы же раньше не отказывались от медицинской помощи, верно?

— Не отказывался. Жизнь трудна…

— Но я должен заметить, что при своевременном обращении в Крайстчерч развитие болезни было бы остановлено.

— Вы — с орбитальных тел? — медленно произнеся эти слова, Ланье открыл глаза (то есть ощутил, как разлепляются веки), но ничего не увидел.

— Я там учился. Но родился и вырос в Мельбурне.

— Ну, хорошо, — сказал Ланье. Выбирать, похоже, не приходилось.

Где-то вдалеке плакала Карен. Звуки стали тише, коричневая мгла сгустилась в черноту. Прежде чем лишиться чувств, он услышал новый голос, на сей раз с русским акцентом:

«Гарри, помощь близка. Держись, старина».

Мирский.

Пух Чертополоха

Когда у Ольми не осталось сомнений, что его прочат на должность командующего Силами Обороны, он решил исчезнуть. С яртом в голове забираться на такие ответственные высоты?!

После разговора с Корженовским он побывал в номере под залами Нексуса, а затем в своей старой александрийской квартире и «замел» все следы. Даже личный библиотечный канал подготовил к уничтожению, но медлил. Перед тем как обрубить все концы, надо было исполнить последний долг.

Он вызвал любимую ищейку и спросил, где находится сын.

«Пух Чертополоха», — ответила вскоре ищейка.

«Инкарнирован?»

«Благополучно рожден и уже проходит телесное обучение».

Ни Ольми, ни Рам Кикура при рождении Тапи не присутствовали. А импланты, увы, созданы не для того, чтобы избавлять от угрызений совести.

«Можно с ним связаться по внешним каналам?»

Ищейка дала ответ через несколько секунд:

«Прямой контакт невозможен. Но он открыл в банке данных тайный счет, доступный только вам и ему».

Ольми улыбнулся.

«Посмотри, что там есть».

На счету находилось одно-единственное краткое послание:

«Зачислен в состав Сил Обороны. Через несколько дней получу первое назначение. Успехов всем нам, папа».

Ольми снова и снова перечитывал записку и любовался пиктом, означающим нежность, уважение и восхищение.

«Я хочу оставить сыну письмо, — сообщил он в банк данных. — И просьбу».

Когда послание перекочевало на счет, Ольми отозвал ищейку и заблокировал терминал.

Настало время уйти туда, где его никто не потревожит. Он сложил на полу груду самых необходимых вещей, а затем переправил ее в эксплуатационный туннель возле полярной шапки, в третью квартиру казармы технического персонала.

Извещать Гекзамон о результатах исследований было рано. Судя по всему, Ольми пока не добыл ничего стратегически ценного. Он много узнал о культуре и обществе яртов, зато о науке и технологии — сущие пустяки. Это казалось вполне объяснимым: вряд ли те, кто отправлял ярта на задание, круглые дураки. И все-таки Ольми чувствовал, что ему понадобится еще несколько недель.

По правде говоря, он ушел в поиски с головой. Увидел ловушку — не яртскую, а свою собственную, — и осторожно миновал ее. Он мог бы схорониться у себя в мозгу и месяцами осмысливать поступающую от дубля информацию, а во внешний мир возвращаться только за съестными припасами и за новостями о подготовке к открытию Пути.

Никогда еще он не получал возможности изучать противника в таком близком, можно даже сказать, интимном контакте. А ведь изучать врага — все равно что рассматривать в кривом зеркале себя самого. Временами, исследуя слабые и сильные стороны пленника, Ольми видел в нем свои отрицательные черты, словно взятые взаймы. И наоборот. Ненависти к ярту он уже не испытывал. Иногда ему казалось, что он вот-вот научится понимать это существо.

Они выработали своего рода язык, мысленный «пиджин», позволявший каждому думать по образу партнера и в рамках общего словаря. Они начали обмен информацией личного свойства, безусловно, тщательно подобранной и упрощенной, но, тем не менее, дающей картину мировоззрения. Ольми поведал о своем прошлом: естественное рождение, консервативное воспитание в семье ортодоксальных надеритов, живших в городе Второго Зала, но умолчал о том, как берег дублей Корженовского, как веками вынашивал свой замысел. А от ярта узнал следующее:

«Цивилизованная планета — черная планета. Найти невозможно. Причинить ущерб невозможно. На ней (мы) укрываемся, на ней готовимся к службе в Пути. Таких планет много; на них исполнители, состоящие и не состоящие на службе, дожидаются назначения. (Я) отправился на задание с такой планеты. Она очень красива: чернота на фоне звезд. (Мне) неизвестно, что такое „естественное рождение“. Насколько (я) могу судить по содержимому (моей) памяти, (нас) взяли служить рядовыми исполнителями. При подготовке (нам) дают знания, которые понадобятся для конкретного задания. При переподготовке объем знаний увеличивается. (Мы) не забываем предыдущие задания, но помещаем связанную с ними информацию в резерв, позднее она может пригодиться в экстренных ситуациях».

Ольми рассказал ярту о типичном человеческом детстве: образование, обучение, выбор первых имплантов и библиотек. Он ни словом не обмолвился о Пухе Чертополоха и тщательно проверил визуальную информацию, чтобы ярт не увидел плавных изгибов внутренних помещений звездолета-астероида. Он пытался внушить ярту, что и сам родился и вырос на планете.

Ольми надеялся со временем проникнуть в аналогичные слои памяти ярта. Ведь он, в конце концов, тюремщик: своя рука — владыка. Быть может, позднее, когда полностью уверится в собственной неуязвимости, он расскажет ярту правду, только правду и ничего, кроме правды.

Но пока они оба не спешили исповедоваться…

А за этими стенами соотечественники Ольми решительно продвигались к цели. Время от времени из своего укрытия он подключался к терминалу общественной библиотеки и при помощи ищейки знакомился с пропагандой Гекзамона, уже порядком давившей на психику. Казалось, за нагромождением болтовни Гекзамон прячется от чувства вины и снова и снова вынужден убеждать себя в собственной правоте.

Все эти увертки не очень-то утешали. Гекзамон делал грубейшие ошибки, терял лицо. Сбывались наихудшие подозрения и опасения Ольми.

Получив наказ mens publica, власти незамедлительно приступили к подготовке открытия Пути. Уже близилось к концу оборонное строительство. Через месяц, а то и раньше, астероид воссоединится с Путем. Население орбитальных объектов проявляло энтузиазм пополам с нервозностью.

Земной сенат был распущен на внеочередные каникулы. Сенаторов, телепредов и большинство территориальных администраторов фактически отстранили от политической жизни. Рам Кикуру не выпускали из-под домашнего ареста, ей даже не позволяли связаться с Осью Евклида.

Все эти новости Ольми переварил с угрюмым смирением. Он с самого начала был готов к такому повороту событий. Что поделаешь, если история решила-таки реализовать свой потенциал? Открытие Пути превратилось в идею фикс; одержимые ею не считались уже ни с чем. Ни с честью, ни с тысячелетней традицией.

Возможно, со временем Ольми станет больше уважать яртов, пуритански-прямодушную расу, чем собственный народ, запутавшийся в лицемерии и противоречиях.

Земля

— Тут был Павел Мирский? — спросил Ланье, когда Карен перевернула его на бок и осмотрела «плавающие» простыни.

Она выпрямилась.

— Нет. Тебе приснилось. — Раздражение в ее взгляде соседствовало с недоумением.

Сглотнув, он кивнул.

— Наверное. А долго я проспал?

— Это был не сон, — ответила она. — Тебя лечили. Последнюю порцию микророботов ввели в кровь два дня назад. Ты чуть не умер.

Она снова уложила его на спину.

— Прошло без малого два месяца.

— Да?..

Он слабо улыбнулся.

— Почти ничего не помню. Когда это случилось, я что, звал тебя?

— Ты вел себя так, будто хотел умереть.

— Может, и хотел, — спокойно произнес он. — Но не хотел потерять тебя.

— А я что, должна была пойти за тобой? — Карен присела рядом, на край фиолетового силового поля. — Я к этому не готова.

— Конечно.

— Ты такой старый на вид… Со стороны можно принять за моего отца.

— Спасибо.

Она взяла Ланье за подбородок, нежно повернула набок его голову и дотронулась до шишки под затылком.

— Тут у тебя временный имплант. Потом, если захочешь, можно будет вынуть. А пока ты на попечении Гекзамона.

— Выходит, они соврали. — Он поднял руку и пощупал крошечную выпуклость. «Ну вот, доигрался. Черт! И вместе с тем, на душе почему-то легче».

— Гекзамону ты нужен живым. Временным администратором Новой Зеландии и Австралии назначен сенатор Рэс Мишини. Это он приказал тебя спасти и вставить имплант, чтобы ты не доставил хлопот. Ты же герой. Кто знает, как отреагируют старотуземцы, если Гарри Ланье вдруг умрет.

— И ты допустила?

— А меня и не спрашивали. Я потом узнала. Рэс Мишини велел поставить имплант: мол, эта штука должна находиться у тебя в голове, пока не улягутся страсти.

Ланье опустил голову на поле-«простыню» и закрыл глаза.

— Худо. Что происходит? Нам не обо всем сообщают. Сдается мне, Путь вот-вот откроют. — Ланье попытался встать с кровати и не сумел, мышцы отказывались слушаться. Карен помогла мужу подняться. — Хочу поговорить с администратором. Если я настолько важен, что мне не дают умереть, может, он снизойдет хотя бы до разговора?

— Не будет он говорить ни с кем из нас. Во всяком случае, откровенно. Ложь, пошлые увертки… Гарри, меня уже бесит эта публика.

Стояло лето, однако Ланье зябко кутался в одеяло. Земля — изъязвленная, уродливая, неприкаянная и любимая — как ни в чем не бывало вершила привычный круг. «Какое это потрясение покинуть уютную, рациональную, целиком тебе подвластную жизненную среду, Путь, и, подобно ангелам, сойти в грязь и убожество прошлого».

Он поднял «блокнот» и прогнал через дисплей все записанное. Поморщился, стер несколько сумбурных абзацев и попытался вспомнить фразы, которые только что сложились в голове.

«Мы им не нужны, — написал он. — Им нужен только Камень — Пух Чертополоха. Заново открыв Путь, они вновь получат больше, чем требуется».

— Откусят больше, чем смогут прожевать, — прошептал Ланье. Его пальцы слегка дрожали.

Недавно он пришел к мысли, что пора написать обо всем пережитом. Пускай История отбросила его на обочину, никто не помешает передать жизненный опыт потомкам. Реконструкция вроде бы улучшила память, и Ланье наслаждался ясностью мышления, не испытывая при этом особых терзаний. Неважно, что он в изоляции. У него есть дело, и это дело надо закончить в срок. Возможно, его мемуары повлияют на умонастроение людей. Если, конечно, он сохранил хоть толику былого красноречия.

«Какое это потрясение — найти в прошлом великое множество людей, даже слыхом не слыхивавших о психомедицине, людей, чье сознание исковеркано, извращено, вывернуто наизнанку… — Он стер последние слова, поняв, что зашел в тупик, и решил переделать фразу: —… чье сознание уродливо, как человеческие тела в былые времена; ссохшиеся, сморщенные, безобразные карлики, они цепляются за лохмотья своих эго, лелеют пороки и болезни и панически боятся чужеземного подарка — психического здоровья, которое будто бы всех подгоняет под одну мерку. Люди слишком невежест твенны, чтобы понять: разновидностей здорового рассудка на свете не меньше, чем больного. А то и побольше. Да, новоявленный Земной Гекзамон понимал, что свободен в выборе средств управления и исправления, но все же какая сложнейшая задача стояла перед ним! Трюки, уловки, беспардонная ложь — все это было необходимо в борьбе как с разрушительными следствиями Погибели, так и с причинами этой напасти. И, подобно тому, как я выбился из сил, расчищая эти авгиевы конюшни, Гекзамону пришел срок…»

Ланье остановился. Пришел срок для чего? Для возвращения в старые, добрые времена? В мир, который родней и уютней, что бы там ни утверждали философия и традиции? Перед Разлучением судьба Гекзамона решилась в одночасье — как и ныне, перед открытием Пути. Пики на ровной кривой истории Гекзамона… Точки катастрофических переломов в стеклянной матрице…

Слишком много в ангелах человеческого, несмотря на века знакомства с тальзитом и психомедициной. Даже здоровая, разумная культура со здоровыми, разумными индивидами не способна подняться над трениями и разногласиями. Она всего лишь менее примитивна.

Карен сказала, что ее бесит эта публика. Но Ланье не разделял целиком чувств жены. Гнев и разочарование не смогли вытеснить восхищения. В конце концов Гекзамон признал очевидный факт: людей прошлого нельзя безболезненно перемешать с людьми будущего. Во всяком случае, этого не случится в ближайшие десятилетия. Тем более что ресурсов на всех не хватит.

Он озабоченно покосился на белую крапинку, летевшую к югу над зелеными холмами. Следил, пока она не скрылась за деревьями. Затем глянул на ручные часы и выкрикнул:

— Карен! Они прилетели.

Она распахнула парадную дверь и выкатила столик с растениями в горшках.

— Припасы?

— Наверное, — ответил он.

— Какая заботливость. — В ее словах больше не звучало горечи. Супруги Ланье уже привыкли к мысли, что их сбросило с карусели истории. — Может, сумеем выпытать свежие новости.

Перед хижиной, над крошечным парком с клумбами и газонами, завис шаттл. В землю уперся силовой луч, и из носового люка выбрался молодой человек в черном — неогешель. Карен и Гарри видели его впервые. Ланье переложил одеяло на подлокотник кресла и встал с «блокнотом» в руке.

— Здравствуйте, — произнес гость. В его движениях было что-то удивительно знакомое. — Я Тапи Рам Ольми. Господин Ланье?

— Здравствуйте, — отозвался Ланье. — Карен, моя жена.

Юноша улыбнулся.

— Я доставил продукты. Все, что полагается. — Он огляделся. Чувствовалось, что ему не по себе.

— Простите мою неловкость… Я — новорожденный. Всего три месяца, как сдал инкарнационные экзамены. Реальный мир красочен, что и говорить.

— Может, зайдете в дом? — пригласила Карен.

— С удовольствием. — Поднявшись на крыльцо, Тапи достал из кармана серебряный стержень длиной в ладонь и пальцем провел по светившейся на нем зеленой линии.

— Внутри следящих устройств нет, — сказал он. — Только вокруг.

— Властям безразлично, что мы говорим и делаем, — без тени недовольства произнесла Карен.

— Что ж, это хорошо. Я привез посылку от отца.

— Так вы сын Ольми и Сули Рам Кикуры? — спросил Ланье.

— Он самый. Маму содержат в глухой изоляции — боятся. Но скоро освободят. Отец прячется, но не потому, что его ловят… Честно говоря, я не знаю, в чем тут дело. Как бы то ни было, он решил, что вам не помешает яснее представить себе ситуацию. — Юноша вручил Ланье старомодные информационные кубики. — Чтобы всё это прочесть, вам, скорее всего, понадобится несколько недель. Никаких пиктов, только текст. В необходимых случаях — отцовский перевод. Я могу изложить в общих чертах.

— Присядьте, пожалуйста. — Ланье указал на кресло возле печи. Рам Ольми сел и положил руки на колени.

— Сегодня ночью Инженер сделает множество виртуальных вселенных, чтобы выловить конец Пути. Отсюда, наверное, можно будет увидеть побочные эффекты. Впечатляющая картина.

Ланье кивнул, сомневаясь, что ему хочется глазеть на чудеса.

— Оборона полностью готова. Правда, нужно испытать ее в действии, но это дело считанных дней. Я зачислен в одну из бригад испытателей.

— Желаю успеха.

— Понимаю вашу иронию, господин Ланье, — кивнул Рам Ольми. — Если все пройдет благополучно, через неделю мы состыкуемся с Путем, а еще через две будет пробное открытие. Я надеюсь присутствовать.

— Еще бы! Такое событие.

— Кроме того, у меня для вас послание от Конрада Корженовского, — прибавил юноша. — Господин Мирский исчез. Инженер просил передать следующее: «Аватара сбежал».

Ланье кивнул, затем повернулся и сказал Карен:

— Мальчику неудобно. Давай сядем.

Они сдвинули кресла. Карен предложила тоник, но Рам Ольми отказался.

— У меня слегка иное строение, чем у отца. Не такое эффективное, но тальзитские средства мне не нужны. — Он протянул руки вперед, явно гордясь новехонькой материальной оболочкой.

Ланье улыбнулся. Юноша походил на Ольми, и воспоминание оказалось приятным. А Карен, видимо, почти не коснулось это дуновение Гекзамона.

— А все-таки, почему прячется ваш отец?

— Возможно, это способ выразить протест… а если откровенно, не знаю. Мы все вам сочувствуем. В Лиге Защиты и Обороны я не знаю никого, кому по душе такое отношение к Земле.

— Вы же понимаете: это необходимые меры.

Рам Ольми устремил на Карен безмятежный и чистый взор.

— Нет, госпожа Ланье, не понимаю. По закону о чрезвычайном положении ответственность возложена на президента и Специальную Комиссию Нексуса. От них мы получаем приказы. За неподчинение этот же закон карает лишением инкарнационных прав и полной загрузкой в городскую память. То есть я возвращаюсь туда, откуда вышел.

— Как вы в это впутались? — спросил Ланье.

— Впутался? Простите…

— Как получили это задание?

— Подал рапорт. Никто не возражал. Я сообщил, что вы были друзьями отца и Инженера, и предложил доставить послание Корженовского.

— Они не под надзором?

— Нет. Отец скрывается, но он не нарушал законов. Разве можно навязать человеку должность командующего? Это же курам на смех.

— А Корженовский, стало быть, доброволец? — Карен заинтересовалась разговором.

— Мне не совсем ясны его мотивы. Иногда он поступает очень странно, но, по слухам, работа у него спорится. Специальная Комиссия не в состоянии уследить за всеми каналами связи, и астероид полнится слухами. Я очень редко вижусь с Инженером лично и даже эту просьбу услышал от дубля.

— Спасибо, что не отказались, — сказал Ланье.

— Не стоит благодарности. Мать и отец часто о вас вспоминали. Говорили, что вы лучшие из старотуземцев. Еще я хочу сказать… — Он вдруг умолк. — Пора возвращаться. Припасы выгружены. Когда все уладится, то есть когда откроют Путь, у Гекзамона появятся средства, чтобы довести до конца работу на Земле. Я этого очень жду и хочу заранее предложить свои услуги. Я готов участвовать в любом проекте, который вы согласитесь возглавить. Для меня это будет великой честью. Как и для отца с матерью.

Ланье медленно покачал головой.

— Никогда это не уладится. А если и уладится, то совсем не так, как представляется Гекзамону.

— Предупреждение Мирского? — спросил Рам Ольми.

— Возможно. И ложь, в которой Гекзамон запутывается все сильнее.

Рам Ольми вздохнул.

— Все мы слышали выступление Мирского. Однако никто не знает, как его воспринимать. Спецкомиссия уверяет, что это мистификация.

Ланье побагровел.

— Если вы — продукт разумов матери и отца, то у вас неплохие мозги. Сами-то что думаете?

— Гарри, не дави на мальчика. Он жертва обстоятельств.

— Мирский не лгал, — продолжал Ланье. — Он на самом деле тут побывал и предупредил Инженера и вашего отца. Лично я верю каждому его слову. И ваша мать верит. Это очень серьезное предупреждение.

— Так куда же он делся?

— Не знаю, — ответил Ланье.

— Интересно было бы с ним встретиться. Если бы он вернулся.

Если… А вдруг непреклонность Гекзамона не понравится кому-нибудь или чему-нибудь посильнее Мирского? Ланье медленно поднялся, стараясь не выдать раздражения.

— Спасибо, что навестили. Если кто-то спросит, как у нас дела, скажите, что все в порядке. Я поправляюсь. Принципы наши не изменились. Нисколько. Так и передайте начальству.

— Обязательно передам. Если представится случай.

— Да пребудут с вами Звезда, Рок и Пневма, — напутствовал юношу Ланье.

Супруги проводили молодого человека в передний двор, где дубли, закончив выгрузку, поплыли к своим нишам в брюхе летательного аппарата. Рам Ольми поднялся на борт; шаттл взмыл в небо, развернулся и вскоре затерялся в красках меркнущего заката.

В тот миг, стоя под разгорающимися звездами, Ланье не знал, хорошо это или плохо — быть живым. По рукам побежали мурашки, и справиться с ними никак не удавалось. «Это реальность, — напомнил он себе. — Я не сплю. Скоро Корженовский, а может, и часть Патриции Васкьюз, будут играть с призраками Вселенной».

Карен положила голову на плечо мужа.

Рано утром Ланье записал в «блокнот»:

«На северо-западе, над самым горизонтом, мы видели Пух Чертополоха — расплывчатую и неяркую точку. Ночь баловала теплом, и мои старые кости не ныли; мозг работал лучше, чем в недалеком прошлом. Рядом лежала Карен. Должно быть, таких, как мы, землян, знавших, что случится в эту ночь, можно было сосчитать по пальцам.

Как много задолжали мы целеустремленным ангелам, нашим далеким детям! В горле возник комок. Я попросту лежал и смотрел, как Пух Чертополоха градус за градусом ползет вверх. Я боялся за него. Что, если он совершает гибельную ошибку? Что, если боги Мирского решат вмешаться? Чем это кончится для нас?

От Камня разбегались прямые лучи ясного белого света. Пронизывали три четверти небосвода, уходили в глубь космоса на десятки тысяч километров. Показывали куда-то прочь от Земли. Я не догадывался, что это за явление; наверное, обычный свет, ибо лазерные и родственные им лучи видны, только когда отражаются от пыли, а в космосе пыли немного. Мы так и остались невеждами, почти дикарями. Световые полосы вдруг угасли, и секунду не было ничего, кроме звезд и Камня, который теперь сверкал поярче и висел повыше. Быть может, подумалось мне, Корженовский начертал на небосклоне грубый эскиз, а мы сумели разглядеть лишь отдельные штрихи.

А потом от пятнышка Камня через все ночное небо развернулся пышный сине-фиолетовый занавес — от горизонта до горизонта за считанные секунды. На нем алело множество заплат; понадобилось напрячь зрение, чтобы за этими неясными пятнами разглядеть луны, как две капли воды похожие друг на друга. Мы насчитали двадцать или тридцать.

Вскоре занавес расползся, как гнилой парус под напором ветра, и вот уже на его месте извиваются и пульсируют зеленые щупальца. Омерзительное зрелище вызывало тошноту, словно я стал свидетелем какого-то противоестественного, кроваво-таинственного рождения; некие силы уродовали космос, подчиняли его своей извращенной воле.

Затем все померкло и небо вновь обрело ясность и нерушимый звездный покой. Что бы там ни происходило, мы этого уже не видели».

Пух Чертополоха

Сквозь купол, прикрывающий скважину на северном полюсе, Корженовский глядел сверху на Шестой Зал. Его пальцы неустанно вертели игральную кость из железо-никелевого сплава. Рядом, сложив на груди руки, витал президент, облаченный в церемониальную мантию, в головном уборе, что напоминал тиару китайского мандарина. Он прибыл с внеочередного заседания Нексуса, чтобы лично пронаблюдать за второй и третьей сериями испытаний. Сейчас они проверяли аппаратуру Шестого Зала.

Третий квадрант исторг облачко дыма, и тотчас над поврежденным блоком завис летательный аппарат.

— В чем дело? Авария? — спросил Фаррен Сайлиом.

— Пожар в трубе инерционно-радиационного контроля, — рассеянно ответил Корженовский. Его взгляд метался по важнейшим узлам Шестого Зала, по местам, где малейшее завихрение псевдопространства могло взорвать огромные участки дна долины. — Пустяк.

— А в целом все благополучно?

— Вполне, — уверил Корженовский.

— Долго еще до стыковки?

— Девять дней. — Корженовский позволил ветру медленно отнести его в сторону от президента. — Машинам нужно время, чтобы войти в нормальный ритм. Должна рассеяться петлеобразная виртуальная Вселенная. После этого выход будет свободен, и мы сможем состыковаться.

— Для нас с председательствующим министром это не очень утешительно, — плотным зарядом пиктов сообщил президент Корженовскому. — Признайтесь, вам ваше задание тоже не по душе.

«Ты сам так торопишь события, будто решил всем отомстить», — подумал Корженовский, а вслух холодно произнес:

— По крайней мере, мы возвращаемся в родную среду. К жизни, от которой вряд ли стоило отказываться, внимая дурным советам.

Столь откровенная самокритика не вызвала отклика Фаррена Сайлиома. Как ни крути, именно Корженовский был вдохновителем отказа.

Паутина стала такой густой, что было уже невозможно различить отдельные нити.

Пух Чертополоха

«Что такое Павел Мирский?»

Прервав гимнастические упражнения на голом полу, Ольми молниеносно включил второй уровень защиты. Вопрос пришел открытым текстом, не от дубля и не по специальному каналу. Он не походил ни на случайную мысль, ни на блуждающее эхо мысли.

Ольми несколько минут простоял в неподвижности посреди комнаты. Его лицо ничего не выражало, но все мышцы были напряжены, а разум лихорадочно искал источник вопроса.

Проверив связи между имплантами и мозгом, Ольми понял, что повторять вопрос никто не собирается. Фраза прошла как по маслу, почти не оставив следов, а явилась она из естественной памяти. Итак, оборона сокрушена, хоть и выглядит невредимой.

Комната казалась мрачной, впору усыпальнице. Минуту-другую Ольми размышлял, не взорвать ли свое сердце и импланты, затем обнаружил, что это невозможно: перерезаны волевые связи. Теперь он умрет лишь в том случае, если ярт потревожит скрытые в имплантах «взрыватели».

А кстати, где дубль? Неужели все, даже тайные телохранители — во власти врага?

«Павел Мирский — человек наподобие тебя? Или командирован другой заинтересованной стороной?»

Ничем не оправданная надежда, что еще удастся выкрутиться, велела Ольми отключить разум. Он не имел ни малейшего представления о том, как такое могло случиться и насколько велика брешь в его защите.

«(Я) нахожу много скрытой информации, которая дает недостающие цвет и форму», — продолжал голос, очень похожий на внутренний голос Ольми. Это подсказало, что его естественные субличности, которых психологи Гекзамона называют функциональными агентами, подчинились противнику.

Ольми оказался в положении капитана корабля, в чей экипаж внезапно и необъяснимо вселились черти. На мостике пока спокойно, но стоит заглянуть в кубрики, и волосы встают дыбом.

«Ты не командование и не рядовой исполнитель. Может быть, ты представитель командного надзора во временной физической форме? Нет. (Мы) видим, что ты рядовой исполнитель, наделенный чрезвычайными полномочиями. Нет. Еще более странно. Ты присвоил себе эти полномочия».

Ольми уже понимал — яснее некуда — что допустил катастрофическую ошибку, серьезно недооценив противника. Ярт обошел все его «ловчие ямы».

«Итак, Павел Мирский. Ничего похожего на него в твоей оперативной памяти не содержится. В ассоциативной тоже. И в дополнительной, куда (нам) разрешен доступ. Павел Мирский уникален и удивителен. В чем заключается его миссия?»

У Ольми мелькнула мысль: а что, если направить ярта по этому малозначительному следу? Пока он будет там блуждать, может, Ольми сумеет вернуть власть над рассудком и покончить с собой?

Он вкратце изложил историю Мирского. Но чужак вцепился в сознание человека железной хваткой. Пока в душе Ольми крепли беспомощность и страх, в уме ярта рос холодный, раздумчивый интерес к Мирскому.

«Мирский более не принадлежит к вашему рангу и порядку. Он не человек, хоть и был им когда-то. Он вернулся к вам с посланием, но каким путем — этого ты не знаешь. Мирского ждали (мы), но он прибыл к вам. Возможно, он явился и к (нашим) соплеменникам, но сведениями об этом ты также не располагаешь.

Мирский — посол-исполнитель, направленный командованием потомков».

Ольми попробовал совладать с паникой и расслабиться. Кошмар начался внезапно и разворачивался так быстро, что прошло какое-то время, пока он сообразил: они с яртом поменялись местами. Теперь пленник — Ольми. Теперь его личность раздроблена и подвластна ярту. Наспех просканировав естественную оперативную память, он обнаружил, что она почти полностью заторможена ингибиторами. Жалкие крохи, оставшиеся от разума, с трудом осмысливали последние внятные реплики противника.

Визит Мирского не давал ярту покоя.

«(Мне) помогает твое сопротивление. С каждой попыткой оценить ситуацию (я) распространяюсь еще дальше».

«Я ощущаю твой контроль», — мысленно произнес Ольми.

«Хорошо. Ты боишься за своих соплеменников. В (мое) первоначальное задание входило нанесение ущерба, но сейчас программа изменена. Прибытие посланца командования потомков гораздо важнее нашего конфликта».

«Как ты пробрался через мою охрану?»

«Неуместное любопытство. Разве ты не взволнован прибытием гонца?»

Ольми похоронил в себе осколок личности, которому хотелось кричать.

«Да, взволнован и сбит с толку. Но все-таки, как ты прошел через мою охрану?»

«Ты не до конца разобрался в некоторых алгоритмах. Возможно, тут виноват сбой в развитии твоей расы. (Я) уже значительное число циклов контролирую ситуацию».

«Значит, ты водил меня за нос?»

«Разве неудачливый (дилетант) заслуживает лучшей участи? Ты не обладаешь рангом, которому (мы) обязаны выражать пиетет. Тем не менее, ты обращался со (мной) уважительно, и (я) согласен отплатить тем же».

Не будь сознание Ольми расколото, он бы понял, что впервые за свою долгую жизнь подвергается такому унижению. Но разум и чувства бродили порознь, точно бестелесные духи в жутком загробном мире. Они не могли не то что воссоединиться, но хотя бы двинуться навстречу друг другу.

«В ближайшее время появится возможность передать эти важные сведения командному надзору. Если окажешь содействие, (я) допущу интеграцию твоей личности, и у тебя будут все шансы стать очевидцем этого грандиозного события».

«Если ты желаешь моему народу зла, не рассчитывай на мою помощь».

«Расе, оказавшей гостеприимный прием гонцу, не будет причинено зла. Вы признаны равноправными, то есть, по нашим законам, не подлежите упаковке и хранению. Теперь вы исполнители команды потомков».

Ольми попытался все это осмыслить. Даже думать о том, что ярт подразумевает под «непричинением зла», было дьявольски рискованно… Он же для того и явился сюда, чтобы причинять зло. Сам признался.

«Что ты затеял?»

«Мы должны проникнуть в Путь. Необходимо известить командный надзор».

Ольми понимал, что выбирать ему не из чего. Он разбит наголову. Оставалось лишь гадать, где и когда ярты разгромят его народ. Или это самооправдание, недооценка собственной губительной роли?

Преображенная Гея

Рита чувствовала себя зверем в клетке. Строить догадки не хотелось: Родос уже близко, он-то и откроет истину. Рядом с ней в замкнутом пространстве пузыря скорчилось изувеченное чудище, избитая до неузнаваемости человекоподобная кукла. Рита услышала, как за спиной у нее кукла поднимается на ноги, но не решилась оглянуться. Сжав перила до белизны в суставах пальцев, она закрыла на секунду глаза и сказала себе: «Ты ведь этого хотела».

Между тем ее силы отчасти восстановились. Она открыла рот, чтобы заговорить, и тотчас сжала губы, чтобы не вырвался наружу крик. Перегнулась через ограждение и рывком выпрямилась, вытянула руки и ноги, почти обезумев от горя, которое пока едва ощущалось, но вскоре должно было обрушиться всей своей тяжестью. Ведь все, что окружало Риту, на самом деле было Геей, ее миром, ее родиной. Уже виднелась торговая гавань и длинный перешеек, протянувшийся от крепости Камбиза почти до самого дома Патрикии. А город Родос исчез, только грязно-коричневое пятно осталось на его месте.

— Где он? — шепотом спросила Рита. Повсюду, от побережья до горной гряды, которая пересекала остров, возвышались золоченые каменные столбы.

— Что это? — выкрикнула она. — Зачем?

Тифон пробормотал что-то неразборчивое. Рита удержалась от искушения повернуться к нему. К этой твари.

Пузырь замедлил ход и свернул к мысу, где стоял дом Патрикии, окруженный изгородью из бахромчатых змей, которых Рита впервые увидела в степном лагере. Казалось невероятным, что с того момента прошло несколько лет.

Рита услышала, как подходит Тифон, и вздрогнула, словно от холода. На свете есть вещи пострашнее смерти. Например, рабство у этих чудовищ.

Она быстро вытерла лицо ладонью и повернулась к поводырю.

— Почему вы их оставили?

— Потому что они тебе нужны. — Тифон поднес руку ко лбу и выправил вмятину. Рита судорожно сглотнула.

— Мне нужен весь этот мир, — сказала она. — Отдайте. Таким, как прежде.

Тифон издал звук, похожий на кашель подавившейся собачонки. Но тут же заговорил внятно:

— Исключено. Бюджет практически исчерпан. Кроме того, твоей планете найдено эффективное применение. Она переоборудуется в автономное хранилище. В будущие циклы любой желающий сможет изучать Гею непосредственно на месте. А пока она послужит интернатом для воспитания и обучения молодежи. На вашем языке это называется святыней.

— Из моего народа кто-нибудь жив?

— Умерли очень немногие. — Тифон поправил плечо.

Рита вспомнила необыкновенную податливость его «плоти» и отвернулась, прижав ко рту кулак.

— По правде говоря, если бы мы не вмешались, жертв было бы больше. А сейчас почти все население на хранении. Это не столь уж неприятная процедура. Мои «я» подвергались ей многократно. Хранение, в отличие от смерти, не конец.

Рита лишь покачала головой. Страха она теперь почти не испытывала, но и не желала вести пустые разговоры.

— Где мои спутники? Ты обещал, что их привезут сюда.

— Они здесь. — Пузырь двинулся над увядшим садом Патрикии, апельсиновые деревья которого превратились в серые пыльные скелеты. Из-за дома появились другие пузыри. В одном находился Деметриос, в другом Люготорикс, а в третьем Оресиас. Рядом с каждым стоял конвоир. Спутник Оресиаса носил личину старухи; рядом с Люготориксом стоял рыжеволосый старик, а около Деметриоса — стройный юноша в студенческом одеянии.

Люготорикс не двигался, зажмурив глаза и скрестив руки на груди.

«То, чего он не видит, не в силах его унизить», — догадалась Рита.

Тифон хранил молчание. Пузыри медленно вплыли во двор дома Патрикии. Будто ощутив присутствие хозяйки, Люготорикс открыл глаза, и в них запылала неистовая радость. Его сломили не до конца. Деметриос лишь кивнул, не желая встречаться с ней взглядом; Оресиас, казалось, не мог даже поднять голову.

Разгром. Полный и окончательный. И отступать некуда.

Как бы в такой ситуации повела себя софе? Как бы она поступила, потеряв вторую планету, вторую родину? Неужели стала бы покорно дожидаться смерти? Ведь разгром ужасен — ужасен настолько, что просто не укладывается в голове.

И никакой надежды.

— Вы погубили целый мир, — сказала Рита.

— Нет, — возразил Тифон.

— Заткнись, — зло бросила она. — Убийца.

Поводырь, видимо, решил больше не спорить. Девушка попыталась заговорить с друзьями, но между пузырями не проходило ни звука. Тогда она резко повернулась к Тифону и заметила на искалеченной физиономии ликование. Оно тотчас исчезло, но его нельзя было спутать ни с чем. Тифон вобрал в себя достаточно «человеческого», в том числе и мимику.

И тут Рита поняла: сюда их доставили еще по одной причине. Как пленных на парад. Чтобы, глядя на них, победители испытали торжество.

Можно снова сбить Тифона с ног, но что толку? Боли он не чувствует, унизить его невозможно. Дерзкий тон тоже не дает удовлетворения. Жалкая, беспомощная, она ничего не может сделать. И все-таки делать что-то надо, а то и впрямь останется только лечь и умереть.

Но ведь и умереть не дадут. Поместят на хранение.

Когда-то люди, построившие Путь, отбросили яртов. Они снова победят, может быть, даже уничтожат этих подонков, найдут Риту и ее друзей, точнее, снимки их личностей на пластинках или в кубиках, и вернут к жизни. Но стоит ли всерьез на это рассчитывать?

Патрикия ухватилась бы за любую соломинку.

Рита оглядела Тифона — на сей раз спокойно — и, понимая умом (но не душой), что терять нечего, попросила:

— Верни нас назад.

— Тебе не нужен этот дом?

Она отрицательно покачала головой.

— Чего же ты хочешь? Умереть? — с вежливым интересом спросил Тифон.

— А что, можешь посодействовать?

— Нет. Разумеется, нет.

— Тогда просто отвези меня обратно.

— Хорошо.

Пузырь заполнился чем-то вроде студнеобразного дыма, из-под ног ушла опора…

«Отвези меня на склад, — подумала она. — И храни. Мое время еще придет».

Она бы с радостью приняла забвение, если бы знала наверняка, что никто ее больше не потревожит.

Земля; Пух Чертополоха

Ланье встал и двинулся дальше. Он взбирался по склону горы, оглядываясь на пастбища, которые осень выкрасила в желто-коричневые тона, и на разросшиеся за лето стада овец. Судьба обходилась с ним сурово, однако он не был на нее в обиде; нельзя исцелить от глупости все человечество, нельзя повернуть дышло истории. Почти всю жизнь он помогал другим, и теперь, чтобы помочь собственной душе, было необходимо избавиться от чувства долга. Пришла пора успокоиться и подготовиться к следующему шагу. И хотя врачи против воли Ланье поставили ему имплант, какая-то часть сознания радовалась продлению жизни, зная при этом, что не согласится на бессмертие. Когда придет время (пусть через десять лет, через пятьдесят), Ланье не дрогнет.

Он не настолько ценил свое «я», чтобы удлинять срок его существования более чем на столетие. Не из-за усталости или гордости, просто он был так воспитан.

«Карен, конечно, против… И все-таки впервые за эти годы мы близки. И это самое главное».

Спустя два месяца после его воскрешения, в самую ясную из ночей, они гуляли под звездами.

— Мне вроде бы уже нет до них дела. — Карен показала на горизонт, за которым прятался Пух Чертополоха.

Ланье кивнул. Он держал в руке фонарик; в нескольких метрах впереди по тропинке скользило пятно голубого света.

— Вот тут мы и встретились. — Слова эти прозвучали глуповато и неуклюже; они больше подходили неуверенному в себе юноше, чем старику.

Карен улыбнулась.

— Гарри, мы прожили вместе немало прекрасных лет. — И спросила со своей обычной прямотой: — Что сегодня для нас важнее — общее прошлое или будущее?

Он не нашелся с ответом. Как ни крути, на этом свете он оказался вопреки собственному выбору, а потому, наверное, не пристало ему мечтать о долгой жизни… Но и умирать не хотелось. Чего хотелось, он знал твердо: равенства и справедливости. А одного бессмертия недостаточно. И за свои убеждения он согласен заплатить жизнью.

— Сейчас — только мы, — сказал он.

Она сильнее сжала его руку.

— Хорошо. Мы — только сейчас.

Нет, не всегда она будет рядом. Как только Гекзамон возьмется за ум (почти наверняка в один из ближайших месяцев) она вернется к работе, и тогда их пути, вероятно, разойдутся вновь. Ему этого совсем не хотелось, но что поделаешь, если они уже не пара… Он в силах принять старость, она — нет.

Правда, еще хотелось бы повидаться со многими людьми, задать кое-какие вопросы. Что произошло с Патрицией? Где она? В родной Вселенной? Или в другой, альтернативной? Или сложила голову, пытаясь туда проникнуть?

Вокруг Земли Пух Чертополоха облетал за пять часов пятьдесят минут, и так со дня Разлучения. В некоторых странах, даже спустя десятки лет, наполненных просветительской деятельностью и социальным регулированием, люди боготворили яркую звезду Камень. Ничего странного — человек с трудом расстается с предрассудками.

Слухи о скором уходе Избавителей кое-где вызвали панику, а кое-где облегчение. Люди, обожествлявшие Пух Чертополоха и его обитателей, решили, что ангелы покидают планету из-за презрения к ее грехам. Отчасти это соответствовало действительности. Но если Земля не могла отринуть свое прошлое, то не по силам это было и Гекзамону.

И вот открытие Пути не за горами, чудеса Корженовского вершатся безукоризненно, и Специальной Комиссии Нексуса пора подумать о том, как исцелить самые кровавые раны, нанесенные взаимоотношениям Камня и Земли.

Правда, время поджимает, и не сказать, что власти готовы лезть вон из кожи. На Гекзамоне царит энтузиазм, истерия кажется невозможной, во всяком случае, крайне маловероятной. Население орбитальных тел пребывает едва ли не в наркотическом возбуждении, кичится своим могуществом; оно готово лезть хоть к черту на рога и уверено, что в конечном итоге Земля тоже не останется внакладе. Путь всем подарит процветание.

О визите Мирского почти никто не вспоминает. Кстати, куда девался так называемый «аватара»? Почему он, такой могущественный, не сорвал референдум и не вынудил Гекзамон плясать под свою дудку? Даже Корженовский мало раздумывал о Мирском. Дел у Инженера было по горло — наисрочнейших дел внутри и вовне Гекзамона; и внутренние проблемы преобладали чем дальше, тем ощутимей.

Кутаясь в мешковатый красный плащ, Инженер летал по скважине. Два дня назад с Оси Торо прибыли три длинных, изящных щелелета. Они прошли по скважинам Пуха Чертополоха и огромными черными веретенами зависли в мягком сиянии силовых лучей пообочь привычной тропы Корженовского. Корабли эти, полностью вооруженные, предназначались для защиты Гекзамона. Могли они пригодиться и для изучения Пути.

При взгляде вниз, на широкую цилиндрическую котловину Шестого Зала, у Корженовского появилось странное предчувствие — из тех, что невозможно объяснить или отринуть. Вновь и вновь от фундамента, на котором были выстроены и объединены его дубли, исходили эмоциональные импульсы. Он не противился, ибо на качестве работы эта аномалия не отражалась, а если и отражалась, то лишь благотворно, проясняя ум.

При задействованных имплантах у Ольми всегда менялся процесс сна; еще сильнее он изменился, когда ярт взял верх.

Гоморфу, оснащенному имплантами, спать необязательно. Обработка сведений, впечатлений и переживаний, а также отдых и игры натруженного подсознания происходят в часы бодрствования; с этими функциями справляются искусственные личности в имплантах. Пока естественный мозг «спит» или «дремлет», в периферийных устройствах может продолжаться напряженная работа сознания; в момент пробуждения мозгу достаточно лишь «профильтровать» содержимое имплантов, очистить их от ненужной информации.

За века эту процедуру довели до совершенства.

«Сны» Ольми яркостью не уступали реальным впечатлениям, жизни в иной Вселенной с иными (и переменчивыми) «законами»; но он при желании мог не погружаться в сон целиком. Естественному мозгу вовсе не требовалось следить за имплантами, даже знать о том, что в них происходит. Через каждые пять-шесть лет «сновидения» перекочевывали в основной имплант, где подвергались чистке и уплотнению; Ольми либо перегружал их во внешнюю персональную память, либо стирал. Чаще всего стирал, поскольку не любил переживать «сны наяву», и поступался этим правилом лишь в тех случаях, когда чувствовал, что в сновидениях может крыться решение какой-нибудь неотложной задачи.

Однако сейчас все оперативное пространство имплантов, в том числе основного, занимала психика ярта. Даже когда Ольми контролировал свой разум, он не обходился без подключения естественного «мозгового центра» — первичной психики — к подсознательной обработке данных.

У него всегда был выбор: либо естественный сон и сновидения, либо фильтрация «снов наяву». До инцидента с яртом он предпочитал второе. Грезы въяве решали множество проблем, а сознание Ольми было достаточно дисциплинированным, чтобы не отвлекаться.

Однако сейчас ярт манипулировал не только имплантами, но и первичными, оригинальными матрицами сознания и подсознания — психическими процессами в органическом мозгу. Нередко исконное сознательное «я» Ольми без предупреждения перескакивало в мир сна.

А он кишел чудовищами. В подсознании с его архетипами и стереотипами воцарил ужасающий бедлам. На уровне сознания Ольми худо-бедно держал себя в руках, но глубинное эго, беспомощное и затравленное, металось в панике. Довольно часто ярт, не нуждаясь во внимании своего пленника, выпускал его «на прогулку», вынуждая скитаться по стране кошмаров.

Сталкиваясь нос к носу со своими сновидениями, Ольми находил изъяны собственного характера, и это подавляло и без того жалкий боевой дух. Почему десятилетия, нет, века назад он не избавился от этих недостатков при помощи тальзитской или какой-нибудь другой терапии? Обладай Ольми абсолютно рациональной психикой, он бы не совершил этой катастрофической ошибки, не пустил в себя ярта… В снах то и дело возникали суицидальные позывы, а еще приходилось драться с мелкими насекомопо-добными тварями, норовившими отгрызть у него конечность или голову. Иногда он собирал в кулак всю волю и отвагу, лишь бы выжить, продержаться, пока ярт не выпустит его разум во внешний мир.

Временами появлялось чувство, что ярт измывается над ним намеренно, в отместку за свой плен. Но подтверждений этому не было, как не было и доказательств жестокости или извращенности ярта. Просто ему понадобился весь разум Ольми, чтобы сгребать отовсюду информацию или маскироваться под человеческое существо.

Даже когда сознание Ольми выходило на передний план и вроде бы управляло телом, он не мог действовать ни по плану, ни по сиюминутному побуждению, если не получал «добро» от ярта.

Мины, способные убить их обоих, ярт удачно обходил, хотя даже Ольми не знал теперь, где они расположены. За миг до капитуляции хозяина дубль ухитрился стереть самого себя (единственная промашка ярта), а только он знал местонахождение и принцип действия мин.

По всей видимости, ярт не сомневался в прочности своего положения. Он уже походил не на кукловода, а на всадника, доверяющего коню. Наступил момент, когда он впервые облек свое пожелание в форму требования, вместо того чтобы попросту принудить Ольми к действию.

«Надо поговорить с Корженовским. Мы должны воспользоваться открытием Пути».

«Сначала откроют пробный канал, — возразил Ольми. — Лучше дождаться полной стыковки. А еще лучше — совсем не появляться на публике».

Ярт поразмыслил.

«У нас с тобой (времени в обрез), не правда ли, друг-исполнитель? Надо спешить. Опасность преждевременного разоблачения не превышает риска опоздать, лавируя между твоих капканов. Открыв Путь на пробу, Корженовский может обнаружить, что его не так-то легко закрыть».

Механизмы Шестого Зала были осмотрены и проверены в действии, неисправные детали отремонтированы или заменены. В последние недели десять тысяч телесных, около семидесяти тысяч дублей и неисчислимое множество автономных и дистанционных работали не покладая рук под непосредственным руководством Корженовского. Близилось важнейшее испытание.

За считанные часы до пробной стыковки Инженер устроился на отдых в своем сферическом жилище, — прикрепленное к поверхности скважины, оно напоминало кокон. Разум и тело были на грани полного изнеможения. Даже разделение «я» на десяток дублей не облегчило бремени, которое он знавал и прежде и которому удавалось одновременно воодушевлять его и и изнурять.

Некогда люди, открывавшие Врата в Пути, полагались лишь на психологический самоконтроль. Статут церемоний в ремесле открывателей служил для напоминания о том, что растерянный или затуманенный ум не способен правильно обращаться с Ключом.

В уме Корженовского царил сумбур, однако он намеревался использовать вместо Ключа весь Шестой Зал (а в сущности, весь Пух Чертополоха) и создать нечто вроде огромных Врат.

Повиснув в трубе из спальных полей, он плотнее закутался в красный плащ и, не открывая глаз, впустил облачко тальзита — последнего, насколько он знал, настоящего тальзита в Земном Гекзамоне. Полностью успокоить и прояснить разум он не успеет, но тут уж ничего не поделаешь.

Спальная труба заполнилась дымкой, и Инженер глубоко и ровно вздохнул, впитывая легкими и кожей крошечные частицы, позволяя им проникать всюду и очищать, чинить, умиротворять.

— Господин Корженовский.

Он открыл глаза и сквозь редеющий туман тальзита увидел неподалеку мужчину. Сфера была непроницаема, за подступами к ней наблюдал монитор, — спрашивается, как сюда попал гость?

Корженовский выпрямился и отогнал ладонями последние струйки пыли.

Опять Ольми. Но как странно он выглядит: заросший, нечесаный, глаза враскос. А пахнет от него, точно от запущенного гоморфа. И еще — ощущение страха… Корженовский брезгливо наморщил нос.

— Я бы тебя пропустил, — сказал он. — Крадешься, как вор…

— Никто не знает, что я здесь.

— Зачем прятаться?

Ольми пожал плечами. Корженовский заметил, что у него нет пиктора.

— Мы с тобою старые друзья. Даже больше, чем друзья.

Корженовский поднял руку и взялся за слабый луч. Прежде они с Ольми общались непринужденно. Откуда вдруг эта натянутость?

— Ты всегда прислушивался к моему мнению, и я тебе всегда верил.

Разговор Инженеру нравился все меньше. Ольми казался выбитым из колеи, издерганным.

— Да.

— Теперь у меня к тебе необычная просьба. К тебе, а не к властям Гекзамона. Они бы вряд ли согласились. Я пока не могу все объяснить, но боюсь, что при открытии пробного канала у тебя возникнут большие проблемы.

— Дружище, я к ним готов.

— Но не к таким. Видишь ли, я собираю все сведения о яртах и нашел способ предотвратить еще более серьезные проблемы, а они появятся, когда мы откроем Путь. Даже раньше, на испытании. Я прошу отправить по пробному каналу послание.

— Яртам?

Ольми кивнул.

— Какого содержания?

— Этого я сказать не могу.

Корженовский снова поморщился.

— Как ты считаешь, Ольми, у доверия должны быть границы?

— Это необходимо. Может спасти нас всех от чудовищной бойни.

— Спасти? Что ты разузнал?

Ольми упрямо покачал головой.

— Слишком уж это подозрительно… — проворчал Инженер. — Я не смогу помочь, если ты не объяснишь толком.

— Я тебя хоть раз просил о чем-нибудь таком?

— Нет.

— Конрад, наверное, тебе это покажется примитивным и бестактным, но я прошу об услуге.

— Очень примитивно, — согласился Корженовский, подавляя желание вызвать охрану. Желание исчезло, но Инженеру стало еще больше не по себе.

— Ты должен поверить. Все это очень важно, но сейчас я ничего не могу объяснить.

Корженовский пристально смотрел на человека, которому был обязан воскрешением.

— У тебя в этом обществе исключительные привилегии, — сказал он. — И ты не кривишь душой, утверждая, что никогда ими не пользовался. Как не пользовался и мной. Где твое послание?

Ольми вручил ему информационный кубик.

— Вот. Шифр знают только ярты.

— Прямое обращение? — Мысль о предательстве Ольми казалась Инженеру абсурдной, и все-таки он был глубоко потрясен. — Предупреждение?

— Считай это мирной инициативой.

— Затеял дипломатическую игру с нашими злейшими врагами? А президент в курсе? Или хотя бы командующий Силами Обороны?

Ольми покачал головой, исполненный решимости не поддаваться на расспросы.

— Ладно, тогда у меня только один вопрос: это не сорвет открытие?

— Сейчас не в моде торжественные клятвы, но я торжественно клянусь: Путь будет открыт. Послание способно только помочь.

Корженовский принял кубик и подумал, нельзя ли как-нибудь по-быстрому расшифровать содержимое. Но зная Ольми, решил: скорее всего, нельзя.

— Отправлю при одном условии: очень скоро после этого ты все объяснишь. И заодно расскажешь, что с тобой случилось.

Ольми кивнул.

— Где тебя можно найти? — спросил Корженовский.

— Я буду на открытии пробного канала, — пообещал Ольми. — Фаррен Сайлиом пригласил.

— Неогешельские наблюдатели хотят, чтобы каждый из нас был у них на виду, — проворчал Инженер. — Скоро спрятаться от них будет негде.

— Всем нам сейчас нелегко, — сказал Ольми.

Корженовский сунул кубик под плащ и пожал Ольми руку. В следующее мгновение гость покинул тесное обиталище Инженера.

«Он передаст депешу?» — спросил ярт, когда они с Ольми выбрались из скважины.

«Да, — ответил Ольми, — чтоб тебя черти взяли».

В «голосе» ярта появилось нечто похожее на грустинку:

«Мы с тобой как братья, но не доверяем друг другу».

«Ни капельки», — согласился Ольми.

«(Я) не могу убедить тебя в важности (моего) задания».

«А ты и не пытался».

«Не знаю, что обнаружат твои соплеменники, когда откупорят Путь. Но вряд ли что-нибудь приятное».

«Они готовы ко всему».

«Непонятна причина волнения. (Я) не имею права наносить ущерб твоему народу, поскольку вы с другом отправили командованию потомков депешу. Кстати, в ней сказано, что мы с вами — не враги. Не можем быть врагами. Не должны».

Земля

В последний день своего пребывания на Земле Ланье наслаждался физическим трудом — колол дрова для кухонной печи (скорее, украшения интерьера, нежели предмета необходимости). Ставил на чурбан железный клин, от души бил по нему кувалдой, укладывал дрова в поленницу. Солидный, освященный веками ритуал.

Время от времени он заглядывал в кухню, где Карен пекла хлеб, и к полудню получил свежую краюху.

— Нынче я уже обхожусь без малюток-помощничков. — Он показал на настенный календарь, где краснела метка. К этому дню должны были раствориться последние микроскопические дистанционные лекари.

— Надо бы поговорить с Крайстчерчем насчет осмотра. — Золотисто-зеленые глаза Карен проследили за его рукой.

— А что толку? Все равно имплант не уберут. Они упрямы, а я еще упрямей! Даешь бойкот врачебной тирании Рэса Мишини!

Карен улыбнулась. Видимо, она устала спорить.

— Вкусный хлеб. — Ланье поморщился, натягивая сапоги, — пока колол дрова, он обнаружил у себя обновленные мышцы. — От одного аромата можно снова возлюбить этот мир.

— Старый английский рецепт с хунаньскими добавками. — Карен достала из печи вторую буханку. — Мама его называла Хлебом Четырех Единств. — Она положила буханку на лоток печи. — Хочешь пройтись?

Ланье кивнул.

— После такой работенки невредно размять ноги и продышаться. Не хочешь присоединиться?

— Еще четыре каравая. — Карен взяла его за руку, чмокнула в щеку и нежно, заботливо провела ладонью по седой щетине. — Ступай. Когда вернешься, будем обедать.

По короткой тропке он обогнул дом и углубился в хвойный лес, в двадцатом веке чудом избежавший вырубки под корень. Повсюду изгибались папоротники; зеленый ковер был весь в брызгах золота, падавших сверху сквозь переплетение ветвей. В кустах и кронах деревьев хлопотали пичуги.

Пройдя километра два, он ощутил слабость. Еще через несколько шагов в правой половине тела возникли оцепенение и тупой зуд. Намокло под мышками, ноги задрожали, как у больной собаки. Пришлось остановиться и опереться на альпеншток. Вскоре ноги и вовсе подломились, и он сел — даже не сел, а упал — на старый замшелый пень.

Правая сторона тела. Левое полушарие мозга. В левом полушарии было сильное кровоизлияние…

— А где же помощнички? — произнес он тонким от боли, почти детским голосом. — Что ж вы меня так подвели?

На лицо упала тень. Ланье сидел скорчившись, не мог даже поднять голову. Кое-как повернув ее, он увидел Павла Мирского, стоявшего метрах в двух, не дальше.

— Гарри. Теперь ты можешь пойти со мной?

— Не возьму в толк, почему я скис. Помощнички…

— Наверное, они неэффективны.

Сознание быстро меркло.

— Не знаю.

— Не самый лучший тип. Не тальзит. Псевдотальзит.

— Врачам виднее.

— Ничто человеческое не совершенно. — Мирский говорил очень спокойно, однако не приближался к Ланье. Даже не спрашивал, нужна ли помощь.

А Ланье уходя, не прихватил коммуникатор.

Боль почти сгинула, остался только черный туннель, лязгающие в памяти двери.

— Пора, да? Ты здесь потому, что пора?

— Ты скоро запишешься в имплант. Но ты этого не хочешь.

— Нет. Но почему — сейчас? Я не ждал…

Мирский опустился на колено и пристально поглядел на него.

— Сейчас. Ты умрешь. И можешь это сделать либо их способом — и тогда получишь новое тело, — либо по-своему. А для этого нужно пойти со мной.

— Я… не понимаю. — У Ланье заплетался язык. «Ужасно. И прежде было ужасно, и теперь… Карен…»

Мирский печально покачал головой.

— Гарри, идем. Там — приключения. Удивительные открытия. Решай скорее. Очень мало времени.

«Некрасиво».

— Вызови помощь… пожалуйста.

— Не могу. Я ведь сейчас не здесь. То есть, я здесь, но на этот раз не физически.

— Пожалуйста.

— Решай.

Ланье закрыл глаза, чтобы не видеть туннеля, но тщетно. Он уже едва сознавал, где он и что с ним происходит.

— Ладно, — согласился он даже не шепотом — мыслью. На веки легло что-то теплое, и он ощутил, как лезвие (не причиняющее боли, просто острое) входит в голову и, как кожуру с картофелины, снимает оболочку мыслей; на краткий миг исчезло само «я», но лезвие не остановилось… Затем процесс приобрел обратное направление: все возвращалось на свои места, но уже на иной основе, как будто Ланье был слоем краски, снятым со старого холста и перенесенным на новый… хотя он не ощущал этого холста, как и земли под ногами, никакой тверди, ничего, кроме «рисунка» и необъяснимой связи с Мирским, который уже не походил на себя и вообще на человека. Свет, который видел Ланье, уже не был светом, а слова, которые он слышал, не были словами…

Ланье повалился набок, круша папоротники и срывая кору с гнилого пня. Полузакрытые глаза остекленели. Правая рука согнулась, пальцы скрючились и тут же расслабились. Легкие несколько раз конвульсивно сжались и замерли. Сердце билось еще несколько минут, но и оно наконец затихло. Имплант не пустовал, но Гарри Ланье был мертв.

Пух Чертополоха

В Седьмом Зале владычествовали тени. Солнце, Земля и Луна освещали другую сторону Камня, а эту — только звезды. Пустота и мрак гигантской цилиндрической котловины с ровной кромкой бросались в глаза даже на фоне космических пустоты и мрака. Из котловины давно выгребли обломки, и теперь на периметре светились лишь четыре ряда прожекторов да нечто вроде ведьминых огней — это бригады наладчиков устраняли последние недоделки.

Под колпаком, прикрывавшим скважину, находилась группа особо важных персон и гостей рангом пониже: официальные историки Гекзамона, с которыми Корженовский был довольно близко знаком; ученые и инженеры, готовые взять на себя исследование и обслуживание Пути. Присутствовали и высшие государственные лица: президент, председательствующий министр и глава администрации Пуха Чертополоха Джудит Хоффман.

А еще Ольми, который выглядел намного спокойнее и увереннее в себе.

Все они терпеливо висели на тусклых нитях силовых лучей. Как мухи, угодившие в паутину, висят в ожидании паука.

«Целое шоу, будто это настоящее открытие», — подумал Корженовский, перемещаясь в центр купола с усовершенствованным Ключом в руках. Нечто подобное уже однажды было — столетия назад, когда он открывал только что созданный Путь, по которому Гекзамону предстояло уйти в невообразимые дали…

Он все еще колебался: можно ли передавать сигнал Ольми? Можно ли допустить, чтобы дружба или даже чувство долга играли роль в событиях такого масштаба? В сравнении со столь громадной ответственностью личные отношения — ничто.

Но ведь Ольми всю жизнь трудился только на благо Гекзамона. На свете не найти человека, который отличался бы таким же бескорыстием, такой же самоотверженностью.

Инженер замер в центре ограниченного куполом пространства и медленно повернул Ключ. Аппаратура, размещенная вокруг кратера Седьмого Зала, повиновалась этому устройству. Кроме того, Кор-женовскому подчинялись все без исключения машины Шестого Зала. Позади месяцы наладки и испытаний. Руки на клавиатуре не дрожали; разум был ясен и сосредоточен, как десятки лет назад.

Пора. Вокруг умолкли голоса и погасли пикторы.

Корженовский закрыл глаза и дал Ключу волю. Вовне и внутрь Пуха Чертополоха, равно как и в разные стороны, помчались невидимые суперпространственные зонды — немногим более чем математические абстракции, на время овеществленные механизмами Шестого Зала.

Сквозь вязкие разводы полуреальностей — ближайших родичей этой Вселенной, окружавших ее со всех сторон, — сквозь многообразие пятого измерения, разделяющего огромные вселенные и ветвящегося пути развития миров, — зонды отправились на поиски некоего искусственного образования, не похожего на тщательно организованный хаос природы. Донесения о ходе поисков поступали на Ключ. Инженер видел перед собой грандиозный узор вселенных, они сближались, сплетались и разбегались, и, чем дальше уходили в пятое измерение, тем больше удалялись друг от друга.

Он испытывал чувство сродни экстазу. Часть личности, унаследованная от Патриции Васкьюз, уподобилась безмятежной поверхности океана под дождем: она поглощала сведения, но не реагировала на них, оставив Инженера наедине с необыкновенной техникой.

На какой-то миг разум Корженовского и Ключ превратились в одно целое, и Инженеру с трансцендентной четкостью открылись все тайны ограниченного разреза поперек пятого измерения. За всю жизнь ему лишь несколько раз довелось пережить такое состояние, когда вдруг становилось ясно, что теоретические выкладки о природе суперпространства не стоят ломаного гроша. Когда он знал.

И в этом невообразимом, неописуемом месте он обнаружил аномалию. Бесконечную, причудливо петляющую…

…очень похожую на червя…

состоящего из множества точек; те точки являли собой области великой путаницы, известные как «геометрические узлы». Червь диковинным образом извивался в границах Вселенной — рукотворной Вселенной, детища Корженовского, — и огненным лучом убегал в бескрайнюю необитаемую мглу — тень пограничной Вселенной, которая могла появиться в будущем, а могла и не появиться…

И в этом переплетении текучих, но вместе с тем неизменных витков — кишок, змей, протеиновых молекул, ДНК — он разыскивал некогда созданное им самим начало. Поиск мог затянуться на века, но Инженер ничуть не тревожился. Пускай за этот срок Пух Чертополоха превратится в стерильную, выстуженную скалу, пусть все мироздание провалится в тартарары — ему это было безразлично. Он видел перед собой цель, он был одержим ею.

На сей раз Корженовский изучал свое творение тщательнее, наметанным глазом. Некоторые элементы Пути, на его взгляд, заслуживали исследования в будущем: строение самых тугих и запутанных геометрических узлов, великолепные и сложнейшие извивы Пути — реакция на грандиозные пространственно-временные аномалии вмещающей Вселенной, реакция, спасающая от разрывов, которые неминуемо привели бы к гибели. Создание Корженовского походило на живое существо, ищущее безопасности и покоя.

Никакие сенсоры не разглядели бы в рисунке мироздания осмысленных линий. Ибо мироздание не было сотворено разумом. Никто не порождал эту махину. Возможно, Бог, или боги, существовали, но они явно обитали не здесь. У Инженера не было подтверждений этому, но не было и сомнений. Уверенность пришла из подсознания.

Да, Господь Всемогущий и Вездесущий в здешних измерениях не обитал… Ибо ни одно божество не заслуживало таких титулов. Ибо то, что открылось Корженовскому, не создавалось и не могло быть разрушено. Ибо это была собственная неуязвимая Тайна суперпространства; погружение в недра, недоступные математике и физике, недра, вобравшие в себя все противоречия Геделя[32].

Корженовский видел перед собой фантастическую галерею холстов, ожидающих, когда на них запечатлеют личности с развитым умом; игровую площадку для вечно эволюционирующих и вечно растущих интеллектов, способных потягаться с богами, а то и дать им фору. Миры, миры, миры — без начала и конца.

Здесь не было места для настоящей тоски или истинного, постоянного одиночества. Путь был всем сразу — настолько многообразным, что с трудом поддавался восприятию.

Почти на грани изнеможения Корженовский обнаружил то, что искал, — рукотворное начало Пути.

Он подготовил Ключ и привел в действие ускорители и прожекторы, окаймлявшие Седьмой Зал. Отраженный и искривленный свет Земли, Луны и Солнца образовал медленно вращающиеся вокруг периметра ореолы. Замерцали далекие звезды.

Он не прилагал никаких усилий, однако подтянул ближний конец Пути через огромную пустоту навстречу широко раскинутой сети прожекторных лучей. Он не думал ни о чем, кроме безграничья суперкосмоса, куда с восторгом простирал свой гений. Последствия не играли особой роли. Важнее всего был процесс.

Земля

Снова косы рассеянного света затянули ночное небо Земли; снова заплясали звезды. Карен сорвала голос, крича в испещренную огоньками тьму; Ланье ушел семь часов назад, и ей не удалось вызвать поисковую группу. Хижина была обесточена. И отказали не только электричество, но и все средства связи.

Тогда Карен снова отправилась в лес; она шагала по тропе, светя фонариком и вздрагивая от пиротехнических сполохов над головой, за покровом ветвей.

— Гарри!

Ее не оставляло чувство потери, изводила страшная мысль: она найдет мертвеца. Карен вытерла щеки тыльной стороной ладони и заморгала, чтобы стряхнуть с глаз пелену паники.

Луч фонаря пробежался по тропе. Да, она и в тот раз не ошиблась: именно здесь оборвались его следы. Как будто на этом месте его подхватила и унесла огромная птица. Карен прошла на три метра дальше, но никаких следов не обнаружила. Запрокинув к небесам лицо, она крикнула:

— Гарри!

Судя по следам, Ланье словно топтался на месте. Возле тропы из густой поросли высокого мха и папоротников торчал пень. Она уже раз шесть миновала этот пень, освещая его фонарем, но только сейчас обнаружила длинную полосу коры, отвалившуюся совсем недавно.

Карен прошла через заросли папоротников и увидела за ними крутой обрыв. Растительность на его краю была примята.

Прерывисто и хрипло дыша, спотыкаясь и оступаясь, она спустилась по склону и остановилась в нерешительности.

Затем сжала губы, наклонилась, потрогала сломанный папоротник и, преодолевая страх, обеими руками развела толстые стебли.

Над кронами деревьев кто-то исполосовал небосвод холодными мазками цвета морской волны. Они светились ярче фонарика. Сияние проникало в каждую тень…

В зарослях папоротников лежало тело.

— Гарри, — прошептала Карен. На миг возникла иллюзия, будто она падает в длинный, глубокий колодец. Женщина прикоснулась к шее мужа, но пульса не нащупала. Тогда Карен посветила фонариком в полуоткрытые глаза. Ей передался холод кожи мертвеца, по спине побежали мурашки, дыхание участилось, сделалось болезненным; из горла вырвался тонкий полукрик-полувсхлип, который мгновенно затерялся в тишине ночного леса.

Она не могла вызвать из Крайстчерча шаттл «скорой помощи». На Пухе Чертополоха шли испытания, и на Земле отказали все средства дальней связи.

Она осталась одна.

Повинуясь некоему инстинкту, Карен достала карманную аптечку, расстегнула измятый ворот покойника и перевернула того на живот.

На полпути

Ланье не ощущал тела (он вообще ничего не ощущал), зато мог видеть — не глазами, а всем своим существом, распластываясь на пути световых лучей и вылавливая изображения.

Он осознавал присутствие наставника и понимал, что это создание способно принять любой облик, даже вернуться в образ Павла Мирского. Ланье сливался с ним, видел его природу и свойства и формировал себя по его подобию, обзаводясь новыми способностями.

Не вымолвив ни слова, он задал несколько важных вопросов, унаследованных от физического ума, и получил зачатки ответов.

«Где мы?»

«Между Землей и Пухом Чертополоха».

«На Землю не похоже. Вон те пальцы света…»

«Мы видим не глазами. Глаза ты оставил на Земле».

«Да, да…» — Сквозь Ланье прошла вибрация беспокойства, и он раздраженно подумал, что скоро, наверное, научится сдерживать рудиментарные эмоции. Когда нет тела, они не просто бесполезны. Они помеха.

«Боли уже нет. Но ведь и тела нет».

«Оно ни к чему».

Ланье впитывал и осмысливал образ висящей внизу Земли. Она не походила на себя, сплошь опутанная яркими нитями; извиваясь, эти нити уходили во тьму и там исчезали.

«Что это? Их так много, что трудно разглядеть планету».

«Это все те, кого собирают, малые и большие существа. Видишь, куда идут лучи?»

«Как будто в узел стягиваются… Не разобрать».

«Так пожинают разумы. Со всеми помыслами и воспоминаниями».

«Души?»

«Не совсем. Эктоплазменных тел, или душ, не существует. Мы все — зыбкие, эфемерные, как цветы-однодневки. Уходя, мы уходим по-настоящему. А Вселенная пуста, заброшенна, бесформенна. И так будет до тех пор, пока тот, кто обладает могуществом, не решит ее воскресить, если можно так выразиться».

«И кто же это?»

«Финальный Разум».

«Нас спасут потомки?»

«На то есть причина. Наблюдение за живыми существами — дистилляция Вселенной. Информация преобразуется в опыт. Собираются все ощущения, переживания и мысли, причем не только после смерти, но и в течение всей жизни. Это точнейшие сведения; они могут подвергаться дальнейшей очистке и передаваться по самым крошечным космическим порам, связующим эту умирающую Вселенную, с той, которая будет рождена. Дистилляция равносильна передаче генетического кода — предохраняет новорожденную от Хаоса и формирует изначальный облик. Впоследствии новая Вселенная сможет развить собственный разум, и, когда состарится, этот разум обеспечит передачу опыта в той или иной форме».

«Никто не умирает?»

«Все умирают. Но в каждом из нас есть нечто особенное, и оно будет спасено… Если не препятствовать Финальному Разуму. Теперь ты видишь, как важна моя миссия?»

Тут на Ланье нахлынули воспоминания. Картины мучений и смертей словно сыпались из альбома с трехмерными снимками. «Все умирают…» Но в начале времен Финальный Разум зажигает галактики — ему нужна энергия для попытки спасти все лучшее во всех когда-либо существовавших созданиях, не только в людях, но и в любой живой твари, которая преобразует информацию в знания, которая наблюдает, учится и познает окружающую среду, чтобы переделывать ее на свой вкус. На всех уровнях — от микроба до обитаемой Земли — ведутся сбор, сортировка…

Спасение.

Он смаковал эту идею, упивался ею, трезвел от ее истинного смысла: возможно не только восстановление тела, не только спасение любого индивида, но и слияние, трансцендентное бытие всего сущего. «Вот оно — лучшее во всех нас».

Вспомнились отец, умерший от кровоизлияния в мозг на флоридской автостоянке; мать, которую убил рак в канзасской больнице; родственники, друзья, коллеги и просто знакомые, мгновенно испепеленные в печи Погибели (на Земле до сих пор в избытке чада и гари). Все, кого он знал… Их достижения, подвиги, глупости, ошибки, мечты и мысли — все убирается, как колосья с поля. Идет по полю комбайн и отделяет пшеничные зерна от плевел и мякины смерти. И сыплются в закрома хлопотливые птахи небесные и агнцы с заливных лугов, рыбы и диковинные звери морские, насекомые и люди, люди, люди… И будь ты мудрец иль дурак — все равно тебя пожнут и спасут. Воспроизведение в форме, которую зафиксировал Финальный Разум, — что это, если не бессмертие?

И не одна Земля, но все миры этой галактики обильны жизнью, и все галактики этой Вселенной, — огромнейшие космические поля, миллиарды и миллиарды планет, в том числе невообразимо диковинные. Разве эпитета «титаническая» достаточно, чтобы описать миссию, которую взял на себя Финальный Разум? В таких масштабах судьба Земли — воистину ничто, однако Финальному Разуму достало милосердия и силы, чтобы дотянуться до нее и с поразительной аккуратностью влиять на ее историю.

Даже новой форме сознания Ланье это казалось невероятным.

«Неужели меня тоже убрали? Значит, ты этим сейчас занимаешься? Несешь меня в закрома?»

«У нас разные пути и роли».

«Так кто же мы? Духи? Сгустки энергии?»

«Мы подобны струям, текущим по невидимым трубам; в этих трубах частицы материи и энергии общаются друг с другом и каждому встречному объясняют, где они и что они. Эти пути сокрыты от наших современников, но не заказаны Финальному Разуму».

«А куда мы летим?»

«Первым делом, на Пух Чертополоха».

Пух Чертополоха

В скважине за пультом Корженовского собрались будущие свидетели испытания: президент, председательствующий министр, глава администрации Гекзамона, официальные историки, а также избранные сенаторы и телепреды.

Прямо впереди, за прозрачным колпаком, медленно расширялся, пока не соприкоснулся с выровненными краями стен открытого космосу Седьмого Зала, круг ночи. Казалось, звезды отступили вдаль; во тьме, уменьшаясь и тускнея, купались отражения Солнца, Луны и Земли.

Корженовский открыл пробный канал. В центре лишенного измерений мрака сияло пятнышко молочной белизны. Сосредоточась на Ключе, не позволяя себе отвлекаться ни на что, кроме созданной машиной абстракции, он «осязал» внутреннее пространство канала и изучал то, что находилось за его концом.

Вакуум. Почти абсолютная пустота, окружающая щель. Яркость плазменной трубы. Судя по частоте света, плазменная труба возникла в Пути.

Президент, находившийся в нескольких метрах позади Корженовского, уловил шепот Инженера:

— Вот он.

Наконец Корженовский вышел из транса лишь на секунду, чтобы пиктом отдать команду висящему рядом пульту. Таинственный сигнал Ольми пронесся по каналу и отправился дальше по Пути.

— Все в по… — Президент умолк на полуслове.

Впереди полыхнула белая точка. Корженовский ощутил, как задрожал Ключ. Дрожь промчалась по всему Пуху Чертополоха, и тот отозвался рыком; перед глазами Инженера замелькали пикты опасности — в Шестом Зале возникли неполадки.

Корженовский еще раз удостоверился, что канал проложен правильно и состыкован с Путем.

Кто-то пытался войти в него с другого конца.

Инженер снова целиком сосредоточился на Ключе. Нечто разумное и невообразимо могущественное сумело-таки протиснуться в канал и теперь не давало ему закрыться.

— Тревога! — кратким пиктом известил Инженер Фаррена Сайлиома.

Он пытался закупорить канал. Пятно света не исчезало, даже росло. Канал не закрывался. Его можно было только расширить, но вряд ли стоило. Нечто на другом конце явно вознамерилось полностью открыть Путь, воссоединить последний с Пухом Чертополоха.

Вернувшись разумом к смоделированной Ключом структуре пространства между вселенными, Инженер посмотрел на нее под множеством разных «углов зрения». Он выискивал уязвимое место (теоретически оно могло существовать), чтобы дестабилизировать канал и сплющить его вместе с тем, что в него забралось.

Но не успел. Пятно выбросило чудовищный поток энергии и угодило в колпак из силовых полей, прикрывавший выход из скважины. Колпак рассыпался на мириады искр, и в следующее мгновение все завертелось в урагане; замерцали силовые лучи, отчаянно пытаясь удержать воздух, который рвался в пустоту.

Фаррен Сайлиом ухватился за плащ Корженовского. Пламя хлестало, опаляя скалу астероида и металл обшивки скважины; вот оно изогнулось дугой над людьми, соединилось с передним щелелетом и вдребезги разнесло его нос. Корабль рывком развернулся у силового причала, ударился о сферическое жилище Корженовского и раздавил его о дымящуюся стену.

У Инженера парализовало легкие, но это было неважно. Он закрыл глаза и, пока длился растянутый имплантом миг, искал дефект, которого не могло быть (он это твердо знал), в конструкции канала.

Фаррен Сайлиом оторвался от Инженера и понесся прочь. Аварийная силовая сеть затягивала выход из скважины, лучи жарко сияли, пытаясь задержать воздух, уносящийся наружу вместе с обломками и людьми. Президент застрял в этой паутине, растопырив руки и ноги. Ольми ударился о пилон и вцепился в него изо всех сил; мимо него пролетали люди. В мерцающем коконе мчалась Джудит Хоффман, и Ольми поймал ее, хоть и обжег руку в неисправной аварийной среде, которая тотчас расширилась и обволокла его. Извиваясь, как флаг на ураганном ветру, Корженовский удерживался на месте лишь благодаря силовому полю, соединявшему Ключ с пультом. Естественное сознание угасало; он немедленно подключил вживленные процессоры и под новым «углом зрения» увидел мерцание погрешности, налет нестабильности на кривой черте канала. Имплант надрывался, интерпретируя поток данных с Ключа; дефект чадил и оставлял в мозгу острый «привкус» резиновой гари.

Ветер утихал, давление в скважине упало почти до уровня наружного вакуума, а потоки энергии, хлещущие из крошечного отверстия канала, сужались и, казалось, били прицельно. До сих пор они щадили людей, зато не давали спуску большим узлам механизмов. Но постепенно огненные извилины и петли подкрадывались к Инженеру.

Корженовский не видел, как тлеет и рассыпается край плаща, но зажмуренными глазами ощущал жар. В битву за скважину вступили новые силовые поля; устройства аварийной среды быстро образовали коконы вокруг оставшихся людей, но и их уже терзали лучи из канала. Скважина была переполнена вращающимися обломками, парализованными и мертвыми очевидцами эксперимента, агонизирующими дымовыми лентами и смерчами. Щелелет, сорванный со швартовых, кружился и медленно бился о стену, угрожая расплющить дублей, которые жались по сторонам в ожидании приказов и конца суматохи.

Корженовский пустил через Ключ всю доступную ему энергию Шестого Зала, пытаясь открыть в канале Врата, способные закрыть канал или вызвать неистовый катаклизм в самом Пути.

На мгновение возникла мысль, что угроза Мирского была не пустой, — они столкнулись с могуществом Финального Разума. Но интуиция говорила другое.

Канал расцвел красным, как распускающаяся роза; лепестки азартно хлестали и шлифовали открытый купол Седьмого Зала. Все это Инженер увидел через Ключ, а затем ощутил, что имплант перегружен: если его не изолировать, все содержимое, а заодно часть естественного разума, может стереться.

Корженовский разжал руки, но дело было уже сделано.

Роза внезапно скукожилась. Пламя угасло. Мигающее пятно света в туннеле быстро меркло. Утих яростный вой воздушной струи. Силовые поля выдержали, и где-то позади Инженера, в глубине скважины, огромные насосы уже нагнетали воздух взамен потерянного за последние несколько…

«Как долго это продолжалось?» — осведомился Корженовский у импланта.

Двадцать секунд. Всего-навсего двадцать секунд.

Ольми убедился, что Джудит Хоффман, потерявшая сознание в самом начале переполоха, не получила серьезных травм, и пиктом дал аварийной среде команду отделиться. Затем поплыл к пульту. Инженер окружился собственной аварийной средой и теперь болезненными глотками втягивал разреженный воздух.

— Что случилось? — спросил Ольми.

Ярт у него в голове предложил свою версию: «Автоматическая защита».

— Это тебя надо спросить, — сказал Корженовский. — Твой сигнал… — Он умолк и огляделся. — Сколько пропало людей? Где президент?

Ольми повернул голову к прозрачному полю, закупорившему северный выход из скважины. За ним, удаляясь от Седьмого Зала, мелькали яркие огни. Фаррена Сайлиома силовая паутина не удержала. Дистанционные уже летели на перехват.

— Он там, — сказал Ольми.

Корженовский съежился, как проколотый воздушный шар.

— Большинство погибших, наверное, неогешели, — успокаивающе произнес Ольми. — У них у всех импланты.

— Катастрофа. — Корженовский удрученно покачал головой. — Как думаешь, Мирский не об этом предупреждал?

— Думаю, нет.

— Значит, ярты постарались.

Ольми взял Корженовского за руку и мягко потянул прочь.

— Очень похоже, — тихо сказал он. — Пойдем со мной.

Ярт не пытался вмешиваться: Корженовский для него был не менее важен, чем Ольми.

— Они пытались открыть Путь целиком, — еле внятно бубнил Инженер. — Хотели застать нас врасплох. И уничтожить.

Ольми спросил у ярта, не этого ли он добивался.

«Безусловно, у командования может быть такое намерение, если оно не получило (моего) сигнала».

Из подсобных помещений, располагавшихся вдоль скважины, появились медицинские дистанционные; крики и стоны вскоре поутихли. Ольми увлекал своего наставника к люку одной из подсобок.

— Надо поговорить. Я должен кое-что объяснить.

Он не знал, по своей воле произнес эти слова или по приказу ярта. Но какая, собственно, разница?

Депеша ушла по Пути. И в канале что-то произошло, едва не уничтожив Седьмой Зал, а то и весь астероид. Можно ли делать из этого выводы? Если да, то один-единственный: авантюра Ольми принесла свой первый плод.

Город Пух Чертополоха

В зале Нексуса Инженер встал перед армиллярной сферой. Председательствующий министр Дрис Сэндис (по счастливой случайности избежавший серьезных травм) занял место рядом с пустующим креслом президента.

Джудит Хоффман, вся в ссадинах и еще не отошедшая от шока, сидела на специальной трибуне для свидетелей рядом с другими очевидцами пробного открытия, которым самочувствие позволило явиться на заседание. Почти все остальные кресла пустовали. По закону о чрезвычайном положении такие ситуации находились в ведении президента или лица, временно исполняющего его обязанности, в данном случае — ПМ.

Ольми расположился по соседству с Джудит Хоффман. Ярт у него в голове был настороже, но помалкивал.

ПМ распорядился, чтобы на зал спроектировали список погибших и раненых.

— В данную минуту, — сухо доложил он, — осуществляется реинкарнация президента. Еще семеро погибло и девять серьезно покалечено, в том числе два официальных историка, два телепреда, один сенатор и глава администрации Пуха Чертополоха. Таких потерь мы не знали со времен Разлучения. К счастью, все жертвы обладали имплантами; по-видимому, они будут жить. Господин Корженовский, вы можете дать объяснение происшедшему?

Инженер взглянул на Ольми. Обещанный разговор не состоялся — медицинские дистанционные растащили их на осмотр, а встретиться снова не удалось.

— Я сделал пробный канал. Что-то помешало закрыть его и попыталось прорваться к нам.

— Что именно? У вас есть какие-нибудь предположения?

— Полагаю, оружие яртов.

Председательствующий министр открыл от изумления рот.

— Это факт? Или всего лишь догадка?

— Яртский часовой, дожидавшийся как раз такой возможности, — хмуро уточнил Корженовский. — Других причин не вижу.

ПМ спросил, какого мнения на этот счет представители Сил Обороны. Тем версия Корженовского показалась логичной, вдобавок никто не смог выдвинуть другой.

— А можно открыть новый пробный канал и узнать наверняка?

— Да, можно открыть канал где-нибудь в космосе, скажем, километрах в ста отсюда. При должном обеспечении силовыми полями и средствами охраны мы сумеем закупорить его в случае опасности. И вообще, риск обнаружения противником будет меньше.

— Насколько? — спросил председательствующий министр.

— Намного, — отозвался Корженовский. — Но я бы рекомендовал эвакуировать с Пуха Чертополоха всех, кроме технического персонала и Сил Обороны.

ПМ окинул его хмурым взглядом.

— Чертовски трудная задача.

— Это необходимо, — подал голос командующий Силами Обороны. — Если мы притязаем на территорию Пути и намерены создать плацдарм, то должны обеспечить безопасность гражданских лиц.

— Каким образом?

— Надо вывезти всех гражданских на орбитальные объекты или на Землю…

— Вы имеете в виду только телесных?

— Нет, — ответил командующий. — Мы требуем эвакуировать всех телесных, всех резидентов городской памяти, все банки данных и все культурные ценности. Поскольку, если мы потерпим поражение, придется закупорить Путь, уничтожив астероид.

Хоффман поглядела на Ольми. С ее исцарапанного лица не сходило угрюмое выражение.

— Занятный способ оправдываться, не так ли, господин Ольми? — прошептала она. — Великие дела требуют жертв.

Ольми промолчал.

— Серьезен ли ущерб, причиненный Шестому Залу? — спросил Дрис Сэндис.

— Нет, — ответил Корженовский. — Работать можно.

— Не скажу, что для меня все это было полной неожиданностью, — произнес председательствующий министр.

Повисла долгая пауза. Невысказанный упрек дошел до каждого: вы заварили кашу, не оставив президенту и ПМ выбора, — что ж, пожалуйте расхлебывать.

— Исполняя обязанности президента и подчиняясь закону о чрезвычайном положении, я объявляю эвакуацию Пуха Чертополоха. Приказываю господину Корженовскому и командованию Силами Обороны совместно подготовить план дальнейшего исследования Пути.

Земля, Крайстчерч

Бледная, изнуренная недосыпанием, Карен сидела в приемном покое крайстчерчской клиники. С того момента как она обнаружила тело мужа, прошло тридцать часов, но техники все еще не могли сказать ничего определенного насчет импланта.

Ее кресло стояло напротив окна. Снаружи, на городских улицах, было шумно; в толпе вокруг клиники хватало и граждан Земли, и людей в зеленой форме Гекзамона. Менее получаса назад им сообщили об эвакуации, и теперь Карен боялась, что посреди этой великой суматохи до ее супруга уже никому не будет дела, что Гекзамон позабыл о них обоих.

Она посмотрела на руки. Прибыв в клинику, она тщательно вымыла их в туалете, но теперь увидела, что под ногтем указательного пальца все-таки осталось пятнышко засохшей крови. Крови мужа… Она сосредоточилась на этом пятнышке и закрыла глаза.

Воспоминания не желали отступать. Вновь и вновь она разрезала кожу на его шее, копалась в ране, доставала имплант и прятала в карман, затем на громоздком «АТВ» везла тело и имплант в Твизель… И там ждала — не час и не два, — пока разойдутся тучи и шаттл доставит ее в Крайстчерч.

А бесполезное тело осталось в Твизеле.

Мысли блуждали, как неприкаянные сироты. «Мы так много лет прожили вместе, и так мало — порознь… Потом снова вернулись друг к другу… Почему же он ушел?»

Люди созданы для горя и сомнений, а не для уверенности и счастья.

Техник — не тот, которому она вручила имплант, а другой — вышел в приемный покой, огляделся и увидел ее. Она сразу обратила внимание на профессионально поджатые губы. «Беда!» У Карен полезли кверху брови, рот растерянно приоткрылся.

— Миссис Ланье?

Она едва заметно кивнула.

— Вы уверены, что имплант принадлежал вашему мужу?

У Карен округлились глаза.

— Уверена. Я сама его вынула.

Техник развел руками и повернулся к окну.

— Он мертв? — нервно спросила Карен.

— В импланте нет личности вашего мужа, миссис Ланье. Там совсем другая личность. Женского пола. Целостная. Мы не знаем, кто это, она не зарегистрирована в наших файлах, однако…

— Да вы что?

— Если это имплант вашего мужа, то я не понимаю…

Она вскочила.

— А ну отвечайте! Что случилось?

Техник быстро покачал головой. Ему явно было не по себе.

— В импланте находится молодая женщина примерно двадцати одного года. Видимо, некоторое время она была в стазисе… лет двадцать, по нашим прикидкам. Она совершенно не в курсе сегодняшних событий, и это доказывает, что ее психика записана давно. Ее индекс…

— Этого не может быть, — сказала Карен. — Где мой муж?

— Не знаю. Вам что-нибудь говорит имя Андия?

— Что?

— Андия. В идентификате женщины — это имя.

— Так звали нашу дочь. — Карен почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Придерживаясь за подлокотник кресла, женщина медленно села. — Что с моим мужем?

— Пока мы смогли лишь поверхностно изучить имплант. В нем только одна личность, и она утверждает, что ее зовут Андия. Я не знаю, что произошло с вашим мужем.

Карен изумленно покачала головой.

— Но она же пропала… Двадцать лет…

Техник беспомощно пожал плечами.

Гарри… Его заставили носить имплант. Это было невозможно, лежало за гранью надежд, мечтаний и кошмаров. Вернуть себе дочь в обмен на мужа… Что это, чудо? Или извращенный фокус?

Нет. Гарри обвел их вокруг пальца. Но он не мог этого сделать без посторонней помощи.

Она посмотрела на техника, решив любой ценой удержаться от слез. Чтобы не упасть в обморок, надо, пожалуй, встать и пройтись. Она медленно, осторожно поднялась, заставила себя успокоиться, усилием воли прогнала тошноту. Необходимо что-нибудь сказать. Продемонстрировать рациональную реакцию…

— А с ней можно поговорить?

— К сожалению, нет. Для этого нужно расширить оперативную память. Ваша дочь — гражданка Земли?

Карен проследовала за техником в регистратуру и ответила на его вопросы. Спустя некоторое время удалось найти заархивированную личную карту Андии, которую завели в клинике, когда девочке ставили имплант. Все сходилось точь-в-точь.

— Это настоящее чудо. — Видимо, техник не поверил Карен. Он ведь не сам вынимал имплант из головы ее мужа. — Я позабочусь о расследовании в соответствии с законом.

Она кивнула. Оцепенение уже распространилось по всему телу. Одной решимости держать себя в руках было мало: Карен чувствовала, как ее раздирают горе, страх, изумление и надежда.

«Я потеряла Гарри, зато нашла дочь».

Необъяснимо.

Она никогда не верила в высшие силы. Ее учили с детства, что религия может дать лишь призрачное утешение. Но сейчас она могла думать только о Мирском.

«Если Гарри с тобой… Если это ты его забрал, то, пожалуйста, позаботься о нем. — Мольба адресовалась русскому аватаре и силам, что стояли за ним. — И спасибо, что вернул мне дочь».

Целый час, пока доктора выкарабкивались из паутины законов и должностных инструкций, Карен одиноко прождала в тесном кабинете. Даже прикорнула. Когда ее разбудил возвратившийся техник, она почувствовала себя гораздо лучше. Оцепенение исчезло.

— Мы добились для Андии реинкарнации, — сообщил техник. — Она в списках, но, боюсь, вам придется подождать. Похоже, впереди горячие денечки, а то и месяцы. Пришло распоряжение подготовить клинику для работы в чрезвычайном режиме. Временно мобилизуются все шаттлы в округе, да и машины… Я могу устроить, чтобы вас отвезли домой на шаттле «скорой помощи». Но он вылетает примерно через час.

Карен махнула рукой. Дома ее никто не ждал.

— Я лучше здесь останусь. Может, пригожусь вам.

— Пожалуй, — с сомнением произнес техник. — Мы подняли досье вашей семьи… Извините, но этого требовали обстоятельства. Никто из нас не понимает, что случилось. — Он растерянно покачал головой. — Ваша дочь погибла в море. Вы никак не могли достать ее имплант вместо импланта супруга.

Она кивнула, грустно и смущённо улыбаясь.

— Вам самой не нужна помощь?

— Нужна, — ответила она через секунду. — Я бы хотела поговорить с дочерью, как только появится возможность.

— Разумеется, — сказал техник. — Советую поспать в этом кабинете. Мы вас позовем.

— Спасибо. — Она оглядела кабинет и решила лечь на операционный стол.

«Андия…»

Город Пух Чертополоха

Корженовский шагал по парку, носившему его имя, — знаменитый реликт вернулся полюбоваться на собственный памятник.

А на самом деле он пришел на встречу с Ольми, но на час раньше, решив заодно бросить взгляд на свое давешнее творение, которое после реинкарнации посетил только раз. В Шестом Зале и скважине делать было почти нечего; пока Силы Обороны выполняли свою задачу — эвакуацию Пуха Чертополоха, — он подготовил к открытию новый, не столь опасный канал.

В городе Пух Чертополоха парк Корженовского занимал сто акров. Безупречно ровные, прилизанные луга с крапинами цветов гармонировали с перелесками дубов, елей и более экзотических деревьев. За века, минувшие со дня Исхода, удалось сохранить от силы несколько парков, и этот был лучшим.

Корженовский проектировал его еще до своей гибели, еще до открытия Пути, совмещая рационализм с утопией, сочетая на небольшом участке миры растений, животных, насекомых и микроорганизмов. Перед собой он ставил только одно условие: жизнь всех обитателей парка должна быть естественной и неизменной. Утопия осуществилась благодаря тому, что он ограничил экологию парка несколькими усовершенствованными и изолированными друг от друга нишами.

В парке царили мир и покой.

Гулять по нему можно было в любое время года. Погода подражала земной, точнее, английской конца восемнадцатого столетия. Из любой точки парка посетитель видел только живую природу. Ее регулярно холили дистанционные-садовники; отмершая растительность перегнивала на месте. Насекомые и микроорганизмы не паразитировали на растениях, а жили в симбиозе с ними.

То был декоративный сад высочайшего уровня; разбитый даже не в евклидовом, а в гильбертовом[33] пространстве, он имел вид не животного и не геометрической фигуры, а идеального растения — воплощенные райские кущи, Эдем, каким тот мог выглядеть в воображении английского садовника и каким, несомненно, представлял его себе Корженовский.

Да, все это создал он. А кто он? Инженер — живая легенда, отголосок истории, снискавший официальное уважение и неофициальную подозрительность со стороны как неогешелей, так и надеритов? Конрад Корженовский, естественнорожденное человеческое существо, талантливейший отпрыск семьи надеритов, выдающийся математик и дизайнер? Вместилище мятущейся души Патриции Луизы Васкьюз? Да разве это важно? Кто он, как не пылинка в воздушном потоке, и кому какое дело до того, кем он был и что совершил в далеком-предалеком прошлом?

Скоро граждане Гекзамона попытаются вернуть себе утраченную вотчину. Очень возможно, что нынешние претенденты на Путь вынудят их разрушить Пух Чертополоха. Если это случится, в огненном вихре погибнет, наверное, и Конрад Корженовский.

Власть на власть, сила на силу, амбиции на амбиции…

Когда он в последний раз работал в парке? Почти забыл… У него вообще маловато подобных воспоминаний. После его гибели их собрали и заархивировали вместе с дублями…

А погиб он от рук ортодоксальных надеритов.

А еще его прокляли родители, ибо из-за него случился Исход.

Смутьян.

Да, этим словом сказано почти все.

Он вошел в круг растительного лабиринта в геометрическом центре парка. Внешняя живая изгородь, позабывшая садовые ножницы, доставала до пояса; в ее геометрии с трудом угадывались шахматный порядок, радиальные лучи и дуги. Некоторые углы представляли собой проекции трехмерных фигур, что особенно усложняло внешний лабиринт. Правда, человек, оснащенный имплантами, выбирался из него без особого труда, поскольку его память надежно фиксировала ориентиры — какие угодно и в любом количестве.

Корженовский вспомнил, как закладывал этот лабиринт, надеясь, что люди, приходящие сюда, не будут пользоваться имплантами. Большинство пользовалось. И это открыло ему кое-какие нюансы человеческой натуры. Бросать вызов обстоятельствам, испытывать свои силы по душе единицам. Прочих вполне устраивает путь наименьшего сопротивления.

Корженовский огляделся по сторонам и увидел в центре лабиринта, метрах в ста от себя, человека. Тот двинулся к выходу, а Корженовский — в обратном направлении, торопливо, как будто ему предложили состязание.

Поиски прохода отвлекали от тягостных мыслей и успокаивали. Корженовский не смотрел на человека, сосредоточенно вспоминая собственноручно начертанный план лабиринта. Но тот затерялся где-то в недрах памяти.

Когда их разделяли считанные концентрические круги внутреннего, менее сложного лабиринта, Корженовский поднял голову и посмотрел встречному прямо в глаза. На миг возникло чувство, что со дня реинкарнации минуло не сорок лет, а лишь несколько часов…

Он узнал Рая Ойю, главного открывателя Врат Бесконечного Гекзамона. Его появление было чудом сродни визиту Мирского — оба улетели вместе с владениями гешелей.

— Здравствуй. — Открыватель Врат поднял руку и указал подбородком куда-то мимо Корженовского, предупреждая, что они не одни. Инженер неохотно повернулся и увидел возле изгороди Ольми.

Его вдруг разобрал смех.

— Это что, заговор? Вы с Ольми заодно?

— Нет, не заговор, — ответил Рай Ойю. — Он ждал не меня. Однако это прекрасная возможность поговорить с вами обоими. Может быть, выйдем к господину Ольми? Лабиринт великолепен, но для приватных бесед не годится.

— Хорошо. — Инженер выговорил это слово медленно и четко.

— А ты как будто не удивлен, — сказал Рай Ойю.

— Я уже ничему не удивляюсь. — Корженовский подождал, пока к нему подойдет собеседник. Потом, шагая рядом с ним по дорожке, осведомился: — Ты, стало быть, тоже аватара? Предрекаешь конец света?

— Ничего я не предрекаю. Будете допрашивать? Выяснять, реален я или нет?

— Не будем. — Корженовский отмахнулся обеими руками. — Ты — Призрак Минувшего Рождества. Как пить дать, нашими делишками заинтересовались сами боги. — Он снова рассмеялся, негромко, устало.

— Так ты веришь, что я тот, кем выгляжу?

— Не то чтобы очень, — проговорил Корженовский. — Просто я допускаю: ты тот, кем стал Рай Ойю.

Бывший открыватель Врат выпустил одобрительный пикт. Корженовский не заметил у Ойю ни пиктографа, ни какого-либо другого проектора. Пикты появлялись ниоткуда, и одно это вызывало интерес.

— У меня к вам с Ольми просьба…

— Сдается, что мы ее уже выполнили.

— Я хочу убедить вас кое в чем очень важном.

— Я соглашался с Мирским. — Сказав это, Корженовский слегка устыдился. «Во всяком случае, часть меня соглашалась», — подумал он, а вслух сказал: — Поддерживал его.

Рай Ойю понимающе улыбнулся.

— Ты не пожалел труда, чтобы открыть Путь.

Корженовский снова махнул рукой, словно отгоняя наваждение.

— Я выполнял свой долг перед Гекзамоном.

— А других мотивов разве не было?

Инженер не ответил. У него не было других мотивов, и он не мог понять, что окрашивает его душу в тоскливые осенние тона.

— В тебе — дубликат психики очень необычной женщины. Я сам распорядился о ее копировании. Признайся, ты сейчас работаешь на нее?

— Вот, значит, как…

— Да, вот так.

— Пожалуй, в некотором роде я действительно работаю на нее. Но ее желания не противоречат моим обязанностям.

— Дубликат — это не полная личность. Если при копировании случился какой-нибудь сбой, пусть даже мотивации и базовые данные записались целиком и полностью, возникший в результате разум едва ли можно назвать целостным и надежным.

В сердце Корженовского сгущалось серое уныние.

— Меня донимали, — признался он. — Заставляли… подталкивали… — Он не смог договорить.

— Не расстраивайся. Все еще может обернуться к лучшему.

Корженовскому хотелось убраться куда-нибудь подальше, спрятаться… Да разве мог он тогда отказаться и предложить вместо себя кого-нибудь надежного, ответственного?

— Ты можешь воспользоваться ее талантами, — сказал Рай Ойю, когда они оказались за пределами лабиринта. — Теми, которые тебе достались.

Открыватель Врат поприветствовал Ольми пиктом, а тот в ответ лишь кивнул.

— Никто мне тут не удивляется, — посетовал Рай Ойю.

— Пора чудес. — Голос Ольми звучал напряженно, даже неестественно.

«Внешне спокоен, внутренне измучен, — подумал, глядя на старого друга, Корженовский. — Сейчас-то что тебя гложет, а?»

— Вы уверены друг в друге? — спросил Рай Ойю.

— Я ни в ком и ни в чем не уверен, — сказал Ольми. — Но разве у нас могут быть тайны от Финального Разума?

— Скажешь тоже… Ладно, как бы там ни было, нам определенно пора потолковать по душам.

Наверное, я выгляжу не лучше, чем Ольми, подумал Корженовский.

— Это место ничем не хуже любого другого, — сказал он. — Ни мониторов, ни дистанционных. Можно разговаривать пиктами.

— Разговор будет трудным, — начал Рай Ойю. — Вы много дров наломали, пришло время взяться за ум. Видимо, Мирскому не хватило настойчивости или хитрости. Я могу вам обоим кое-что предложить. Это разом снимет все ваши проблемы. Ваши, но не Гекзамона. Земля и Гекзамон пусть научатся жить в ладу друг с другом, им от этого никуда не деться. Ну что, согласны послушать?

— Я повинуюсь, — хрипло, натужно произнес Ольми. — Вы — от командования потомков?

— Это еще что за зверь? — спросил Инженер.

Они сели на каменные скамейки, стоящие кольцом и окруженные древовидными розами.

— Не тебя одного заставляли и подталкивали, — сказал Рай Ойю Корженовскому. — Господину Ольми пора кое-что объяснить, а потом и я выскажусь…

Пух Чертополоха

Ничего подобного не бывало с Разлучения. Из пяти обитаемых Залов астероида вывезли четыре миллиона жителей Пуха Чертополоха; для этого понадобились все космические корабли с трассы Земля-Луна. Но и после того как число шаттлов всех размеров и моделей доросло до десяти тысяч, эвакуация шла медленно, поскольку у нее с лихвой хватало противников. То и дело случались конфликты между фракциями, обретшими на Пухе Чертополоха новую родину.

За последние четыре десятка лет Пух Чертополоха стал оплотом и нервным центром Гекзамона, изъяв множество функций у орбитальных владений под предлогом их уязвимости. Теперь ему пришлось возвращать эти функции, и умение Гекзамона транспортировать горы информации в очень маленьких емкостях ненамного упрощало эту задачу.

Окутанный полем-средой, Ольми стоял в скважине Первого Зала и наблюдал за шаттлами. Четыре корабля вышли из строя; бреши в потоке транспорта тотчас затянулись, а неисправные корабли отправились на ремонт во вращающиеся доки. Всего четыре из десяти тысяч… В некоторых отношениях технология Гекзамона все еще внушала почтение.

Создание, завладевшее разумом Ольми и смотревшее на все его глазами, от комментариев воздерживалось. Оно позволило рабу самостоятельно выполнять согласованный план — участвовать в эвакуации и тайно готовить кражу щелелета.

Ольми уже исповедался и очень болезненно воспринял выражение лица Корженовского. Для него различие между поражением и подчинением высшей власти успело изрядно поблекнуть…

Он сбросил часть бремени с души, но теперь на нее легла еще большая тяжесть: понимание того, что и без ярта в голове он поступал бы точно так же. Задумывал бы такие же точно планы, противился бы воле лидеров Гекзамона и mens publica.

Кое-кто обязательно сочтет его изменником, а не просто незадачливым солдатом, проигравшим неравный бой.

Корженовский закончил приготовления всего за девять часов до запланированного начала прокладки нового канала. На сей раз красной церемониальной мантии он предпочел черный комбинезон — одежду практичную и лучше подходившую для подобного мероприятия, если не сказать авантюры. Принимая от телепредов и дублей доклады о нормальной работе генераторов и прожекторов Шестого Зала, его мозг позволил себе погрузиться в воспоминания.

Он хорошо помнил годы после первого открытия, когда непредвиденные нарушения в структуре Пути четырежды сулили полную катастрофу. То были очень трудные времена, ведь Гекзамон тогда оказался перед лицом двойной опасности — яртского вторжения и капризов своего могучего и темпераментного создания.

Поначалу обе стороны соблюдали нейтралитет. Ни ярты, ни люди не знали, чего им ждать друг от друга. Попытки наладить связи с яртами встретили отпор. Атаки яртов (их вернее было бы назвать вылазками диверсантов) начались после первого кризиса стабильности Пути; были нанесены незначительные повреждения Седьмому Залу, и Корженовский опасался, что на аварии в замурованном прожекторном узле структура Пути может отреагировать опасными стрессовыми нагрузками…

В тот раз его опасения не сбылись. Но теперь стрессовая нагрузка или дисбаланс иного рода может послужить во благо — в кратчайший срок (возможно, не более двадцати четырех часов) вызвать дробление Пути. Правильно рассчитанный дисбаланс, идя в суперпространстве по всей «длине» Пути, способен скрутить его в петли, стянуть в узлы, привести к возникновению фистул и в конечном итоге к распаду. Корженовский ясно представлял себе, как должна выглядеть внутри и вовне Пути ударная волна дисбаланса.

В пространстве и времени линия Пути пересекает бесконечное число точек. Меньшую бесконечность точек она пересекает в других вселенных. Но каждое пересечение само по себе не вечно.

Срок существования любых Врат ограничен, он не может превосходить срока жизни Пути (по внутреннему времяисчислению). Число Врат, которые можно создать в Пути, огромно, но не бесконечно, и не из каждой точки можно выйти наружу.

Чтобы довести свою разрушительную работу до конца, ударной волне дисбаланса могли потребоваться годы, даже столетия. Корженовскому это виделось так: из-за волны большая часть Пути сожмется в гармошку; множество спонтанно образованных фистул — соединений между различными сегментами — закупорит длинные секции по принципу удавки, петли. Фистулы способны разрастаться и соединяться друг с другом; отсеченные ими секции будут дрейфовать в пространстве.

Когда волна дисбаланса угаснет, от Пути останется лишь хвостик с «воздушным шаром» на конце — рудиментарной Вселенной, упомянутой Мирским.

Все это труднопостижимым даже для Инженера образом сказывалось на свойствах самых далеких сегментов Пути, о чем еще до Разлучения свидетельствовал Рай Ойю. Если бы Рай Ойю или Патриция хотя бы предположили, что Путь способен радикально меняться из-за незначительных структурных нарушений, они бы нашли доказательства тому сразу за порогом Гекзамона.

Получив последний доклад, Корженовский отправился в скважину, чтобы спокойно посидеть в своей восстановленной сфере. Там он закрыл глаза и предался медитации и глубокой меланхолии, занятию не столь уж неприятному.

Он не был в долгу ни у кого — и в то же время отвечал за всех. У него не было семьи, кроме самого Гекзамона. Погибать ему уже доводилось, и смерти он не боялся. Он боялся лишь одного: наделать непоправимых ошибок.

Корженовский уже досадил существам, которые неизмеримо опередили человечество в развитии, — он создал Путь. Слава Богу, они не держат на него зла: возможно, это отличительная черта превосходящего разума. Возможно и другое: любые попытки эмоционального восприятия или логического объяснения его действий, даже визита Мирского, суть упрощения, свойственные ограниченным умам.

Сейчас Корженовский отдавал Гекзамону долг — исправлял ошибки. Хватит ли обществу проницательности и смирения, чтобы навсегда отказаться от Пути? Не захотят ли когда-нибудь люди создать новый Путь? А если захотят, сможет ли кто-нибудь остановить их?

За всю историю Пути ни он, вдоль и поперек прочесавший космос Ключом, ни открыватели Врат не обнаружили другого такого сооружения. Правда, Мирский намекнул, что в иных вселенных появлялись схожие конструкции, но то в иных вселенных.

И ни одна из этих конструкций не была копией Пути. Корженовский знал цену своим талантам, однако не считал себя уникумом. Ему не удалось найти способ создания Врат, не требующий промежуточного сооружения наподобие Пути; другие расы, возможно, преуспели в этом, чем и объясняется отсутствие аналогов.

Нельзя исключать и вмешательство заинтересованных сил, чьи посланники, Мирский и Рай Ойю, всего-навсего рядовые солдаты. Но как они могли допустить появление хотя бы одного Пути, если он для них такая препона?

Если Корженовский будет действовать по плану Рая Ойю и добьется успеха — в чем он весьма сомневается, ибо все это крайне рискованно, — то, быть может, Финальный Разум, или командование потомков, как его называет засевший у Ольми в голове ярт, даст на все вопросы исчерпывающие ответы.

Патриция Васкьюз помалкивала. План Рая Ойю учитывал и ее интересы.

Земля

Прежде чем занять новую должность в Крайстчерче, Карен удостоверилась, что с ее дочерью обращаются хорошо. В Новой Зеландии не нашлось свободного оборудования, необходимого для полного расширения личности Андии; точно так же дело обстояло на всей Земле из-за спешной эвакуации Камня. Это отдаляло реинкарнацию на несколько недель и означало также, что до тех пор Карен не сможет поговорить с дочерью. Оставалось только работать и терпеливо ждать.

Когда орбитальные объекты оказались под завязку набиты беженцами, началось обустройство лагерей на Земле, близ технологически развитых агломераций. Идеальный эвакопункт должен был располагать всем необходимым для размещения аппаратуры городской памяти и прочей передовой техники Гекзамона, необходимой гражданам для повседневного труда и быта. Как оранжерея для цветов, думала Карен, или своего рода модернизированный улей.

Она получила назначение в лагеря, расположенные вокруг Мельбурна, на должность посредника между старотуземной администрацией И эвакуационными властями с орбитальных объектов. День за днем она устраняла шероховатости, добивалась взаимопонимания и делала все от нее зависящее, чтобы землянам не наносили новых обид. Измотанная до предела, она ночевала в собственном миниатюрном жилище-пузыре и видела в снах Гарри и Андию, совсем еще малышку, а еще — Павла Мирского.

А если не спала, то плакала или просто лежала неподвижно, стиснув зубы и пытаясь разобраться в чувствах. Карен благодарила судьбу за неразбериху, царящую вокруг, за уйму дел.

Мир вновь менялся. Карен с радостью принимала вызов новизны, но какие горы могла бы она своротить, будь рядом Гарри! Какие решила бы проблемы и с какой легкостью!

К концу недели подготовку лагерей следовало закончить. Уже приземлялись шаттлы, из которых высаживались иммигранты.

В последний день недели, сразу после полудня, Карен прихватила завернутый в бумагу бутерброд и бутылку пива и взобралась на низкий, поросший кустарником холм. С вершины она увидела бывший парк. Сейчас там стояли сотни временных жилищ, спроектированных и сооруженных гекзамоновски-ми машинами, из которых самая большая напоминала размерами обычный земной грузовик. Несколько дней — и здесь возникнет вполне жизнеспособная община.

Поселок возводился на ровном участке земли подле холма. Он был построен лишь наполовину, однако уже имел некоторое сходство с городами Пуха Чертополоха. Пока все сооружения — ряды куполов и многоярусных призм, широкие прямоугольники ферм-конвейеров, большие общественные центры в виде перевернутых чаш — были полупрозрачными или белыми, но вскоре органические красители и структурные модификаторы помогут им обрести законченные формы и цвета. Интерьеры будут созданы потом, и далеко не везде появятся проекторы-декораторы; переселенцам с Камня придется отвыкать от роскоши.

«Наверняка они сочтут, что очутились среди варваров, — подумала Карен, — ведь любому нашему городу понадобится несколько веков, чтобы дорасти до технического уровня этой общины».

Но, быть может, вынужденное переселение на Землю убедит граждан Гекзамона в том, что начатое дело — Возрождение — необходимо довести до конца. Земному и Орбитальному Гекзамонам придется-таки найти общий язык.

Но так будет лишь до тех пор, пока не минует угроза Пуху Чертополоха. Потом беженцы вернутся по домам, и все пойдет, как прежде.

Впрочем, это казалось маловероятным. Что бы ни утверждали официальные источники, за эвакуационной деятельностью угадывалась рука Мирского.

Если непостижимые для нее силы по-прежнему влияют на события, то Гарри, возможно, не ушел в небытие. Пусть они с Карен больше никогда не встретятся, он все равно где-то существует.

Ветер доносил со стороны лагеря запах свежей зелени — запах растущего, оживающего города. Карен посмотрела в небо и вдруг с необъяснимой ненавистью пожелала Пуху Чертополоха гибели.

До поздней ночи, до ухода в тревожный сон она так и не поняла, в чем тут дело, а утром, когда навалились новые заботы, почти забыла об этом.

Но желание не исчезло.

«Вам придется решить, где вы останетесь. Нельзя жить одновременно в двух мирах».

Путь

В редкие минуты (чем бы они ни были — временем или иллюзией времени), когда Риту не тестировали, не допрашивали и не подвергали экспериментам, когда она почти верила, что мысли в мозгу — ее собственные, пленница пыталась вспомнить каждое слово, услышанное от бабушки. Было ясно, что Патрикии никогда не приходилось сталкиваться с яртами, и для Риты они оказались сущей загадкой. «Что они со мной делают?» Возможно, они разделили сознание и тело, поместили их в разные хранилища. Она не ощущала своего тела, вернее, ощущала, но не верила, что оно настоящее. Некоторые иллюзии были очень убедительны, но она приучилась не доверять самому явному.

«Где я?»

Вероятно, снова в Пути. Как ни страшно выглядит Гея, задача яртов еще не выполнена, — объяснили ей. Дедукция подсказывала, что существам, изучающим Риту, удобнее иметь ее тело под рукой. Тело, но не разум.

Разум может находиться где угодно.

«Кто меня тестирует? Тифон?» Откуда ей знать? Возможно, это не играло роли. Ярты казались все на одно лицо.

Подчас тесты проливали свет, если удавалось их запомнить, а в разрозненные мгновения, когда она бывала сама собой, осмыслить.

Для нее создавали разные ситуации с фантомами знакомых людей (среди них поначалу не было тех, кого она повстречала в Александрейе), и она играла свою роль всерьез, не без надежды, что ее окружает действительность. Да, часть разума целиком поддавалась иллюзии. Но другая часть, беспомощная и безвольная, все-таки таила в себе скепсис.

Много раз Рита встречала Патрикию. Много раз некоторые сцены переигрывались, при этом ее собственные воспоминания выходили на передний план, и Рите удавалось заново просмотреть их вместе с яртами.

Спустя какое-то время все изменилось. Жизнь обрела устойчивость, Рита поступила учиться в Мусейон. Тюремщики больше не вмешивались в ее иллюзорный мир.

Она ютилась в женском общежитии, торила себе стезю через социальный и политический остракизм, посещала лекции по математике и инженерному искусству и надеялась в скором времени возобновить изучение теоретической физики.

Ее дидаскалосом стал Деметриос. Он выглядел очень реальным, даже почти развеял сомнения скептичной части сознания. Впрочем, все вокруг было точь-в-точь как в жизни, так что скепсис начал постепенно выдыхаться, и со временем иллюзорным стало не настоящее, а прошлое. «Они пробили мою защиту», — такова была последняя мысль Настороженной части разума.

Александрейя обернулась реальностью, правда, местами искаженной.

О путешествии в степи Рита не помнила ничего.

Она выиграла большинство академических ристалищ. Интерес Деметриоса к ней быстро вышел за рамки внимания дидаскалоса к способной студентке. У них было что-то общее, а что именно — не удавалось определить никому.

День уходил вслед за днем, и вот наступила айгипетская зима, сухая, как любое другое время года, но довольно прохладная. Однажды они отправились на озеро Мареотис, и Деметриос, работая веслами, признался:

— Я тебя научил почти всему, что знал сам. Кроме искусства политической интриги. По этому предмету ты здорово отстаешь.

Рита не стала отрицать.

— Честность — лучшая политика, — твердо заявила она.

— Только не в Александрейе, — сказал он. — И уж тем более не для внучки Патрикии.

Вдоль подпорных стен из песчаника и гранита, тысячелетних хранителей древних границ Мареотиса, горделиво ступали белые ибисы. Рита сидела на корме и изо всех сил пыталась что-нибудь вспомнить. Голова раскалывалась от боли, заботливость дидаскалоса раздражала… Нельзя сказать, что она Рите совсем не нравилась. Просто у нее было какое-то срочное дело, вот только какое?.. Встреча с императрицей? Когда она должна состояться?

— Я все жду аудиенции у Клеопатры, — сказала девушка, абсолютно ничего не имея в виду.

Деметриос улыбнулся.

— Это насчет отца?

— Наверное. — Голова заболела еще сильнее.

— Он хочет положить на лопатки библиофилакса.

— Думаю, дело не в том… Наверное, очень трудно добиться аудиенции у императрицы.

— В этом нет ничего странного. Она очень занята.

Рита прижала ладони к щекам. Удивительное ощущение… как будто ничто обрело твердость.

— Мне надо на берег, — тихо произнесла она. — Мутит.

Кажется, именно тогда дотоле незыблемая иллюзия пошла трещинами, причем не по воле тюремщиков. Что-то надломилось в сознании Риты. Запертые в его недрах мысли и воспоминания бурлили и рвались наружу.

Прошло, как ей казалось, несколько дней. Днем она училась, а по ночам пыталась заснуть. Но сон был странным — пустота в пустоте.

Иногда в этих жутковатых снах она видела юную девушку, которая стучалась в дверь бабушкиного дома. Кто эта девушка и зачем она так настойчиво стучится к Патрикии, которой недосуг принимать у себя всех желающих? Девушка плакала и таяла от горя, но не уходила. В одну из ночей она превратилась в скелет с отвисшей челюстью, туго запеленутый в льняной саван и пахнущий травами, так и стояла, словно прислоненный кем-то к двери и забытый рулон материи. Но стук, гулкий и отчаянный, не умолкал.

Патрикия так и не вышла к девушке и не пустила ее в дом.

Зато Рите удалось в конце концов добиться приема у императрицы. В личных покоях Клеопатры она увидела Оресиаса: сидя в углу, он, как ученый древности, читал толстый свиток. На стене висел портрет Джамаля Атты в траурной рамке.

Затем рыжеволосый кельт ввел Риту в самую любимую комнату императрицы — спальню в глубине дворца, окруженную неколебимой каменной мощью, холодную и сумрачную. Там пахло ладаном и хворью. Рита рассматривала кельта, а тот не сводил с нее угрюмых глаз, в глубине которых угадывался страх.

— Я должна была бы знать твое имя, — сказала она.

— Проходи, — молвил кельт. — А имя мое забудь. Ступай к госпоже.

Императрице недужилось, это было яснее ясного. Лежа на широкой кожаной тахте, она куталась в шкуры экзотических зверей Южного континента; кругом висели золотые масляные светильники и электрические лампы. Императрица была очень дряхлой — седая, тощая, в черном старушечьем платье. Вокруг тахты в беспорядке стояли деревянные ящики с Вещами. Рита остановилась справа от спинки кровати. Императрица не сводила с девушки взгляда.

— Вы не Клеопатра, — сказала Рита.

Императрица не отозвалась.

— Мне необходимо поговорить с Клеопатрой.

Рита повернулась и увидела Люготорикса — так звали этого человека, стоявшего в дверном проеме.

— Я не там, где должна быть, — произнесла она.

— Все мы не там, где должны быть, хозяйка, — сказал кельт. — Не забывай. Я стараюсь быть сильным и помнить, но это нелегко. Не забывай!

Рита вздрогнула, но страх ощущался только на поверхности души.

Из теней вышел Тифон, целый и невредимый, такой же реальный на вид, как Люготорикс. На его лице успели появиться мудрые складки, во взгляде — опыт, понимание, даже человечность.

— Теперь тебе разрешается вспомнить, — сказал Рите поводырь.

Город Пух Чертополоха

Тапи Рам Ольми шагал по коридору жилого комплекса, построенного столетия назад. Апартаменты семейной триады Ольми-Секор, где ему назначил встречу отец, отыскались без особого труда. Дверь была отворена, за ней виднелся декор в стиле и вкусе прежних жильцов. Он хорошо изучил этот этап отцовской жизни. Перед самым Исходом семейной триаде пришлось покинуть Александрию — город Второго Зала. Здесь Ольми провел только три года, однако любил возвращаться сюда, как будто лишь эту квартиру считал своим домом.

Тапи еще не успел привыкнуть к стабильности мира вне городской памяти и яслей, и такая привязанность казалась ему курьезной. Но он свято верил: что бы ни делал отец, это хорошо и правильно.

Ольми стоял у единственного окна в просторной комнате справа от прихожей. Тапи молча вошел и стал ждать, когда отец заметит его.

Ольми повернулся. Тапи, крепкий и цветущий, сразу расстроился: по всей видимости, отец забросил омолодительные процедуры. Он сильно похудел и выглядел измученным. Он остановил на Тапи невидящий взгляд.

— Рад, что ты смог прийти.

— Я рад, что ты захотел меня видеть.

Ольми сделал несколько шагов вперед. Взгляд его сфокусировался, и он снова посмотрел на сына — ласково и в то же время слегка отчужденно.

— Прекрасно. — Это относилось к мелким деталям внешности, украшениям, заметным лишь тому, кто жил в собственноручно сконструированном теле. — Ты неплохо потрудился.

— Спасибо.

— Я так понял, ты передал Гарри Ланье мое послание… перед его смертью.

Тапи кивнул.

— Жаль, что не доведется послужить под его началом.

— Замечательный был человек. Обидно, что так неловко сложилась судьба двух мужчин, почти всю жизнь отдавших Гекзамону…

Тапи напряженно внимал, склонив голову набок.

— Буду счастлив, если ты кое-что передашь маме. Я ее не увижу.

— Она все еще в изоляции, — сказал Тапи. — Я тоже не смогу с ней встретиться.

— Ты все равно увидишься с ней раньше, чем я.

Тапи крепко сжал губы, но больше ничем не выдал волнения.

— Я, может быть, расстаюсь с вами насовсем. Не могу пока ничего объяснить…

— Папа, ты уже так говорил, — перебил Тапи.

— На сей раз у меня нет ни сомнений, ни другого выбора.

— Вот вернется Павел Мирский… — сказал Тапи, надеясь, что отец обратит это в шутку.

— Если удастся. — От улыбки Ольми у Тапи мороз пошел по коже.

— Папа, можно кое о чем спросить?

— Лучше не стоит.

Тапи кивнул.

— Я бы все равно не сумел ответить, — добавил Ольми.

— Могу я чем-нибудь помочь?

Ольми снова улыбнулся, на этот раз ласково, и легонько кивнул.

— Да. Твой новый пост — в Седьмом Зале?

— Да.

— Ты вот что скажи. Я сам пытался это выяснить, но безуспешно. Ваше оружие только по яртам стреляет? Или и по людям может?

— На стрельбу по людям оно не запрограммировано.

— Значит, по людям не будет палить ни при каких обстоятельствах?

— Вручную можно перепрограммировать на огонь по любой цели. Но это надо сделать заблаговременно.

— Не надо, — сказал Ольми.

— Что?

— Именно так. Не надо перепрограммировать на стрельбу по людям. Понимаю, эта просьба может повредить твоей карьере, но она единственная.

Тапи сглотнул и уперся взглядом в пол.

— Папа, я все-таки должен задать один вопрос. Ты собираешься нарушить закон. — Он протянул руку, коснулся отцовского запястья. — Ты уверен, что это послужит на благо Гекзамону?

— Да, — сказал Ольми. — Думаю, по большому счету — да.

Тапи попятился.

— Если так, не надо больше ничего говорить. Все, что смогу, я сделаю. Но если будет хоть малейший намек на… если… — На лице юноши отражались гнев и смятение.

Ольми закрыл глаза и сжал руку сына.

— Если будет хоть тень подозрения, что я лжец и предатель, перепрограммируй.

— Что-нибудь еще? — угрюмо спросил Тапи.

— Я уже благословил тебя.

— Я хоть когда-нибудь узнаю?

— Если у меня будет один-единственный шанс, я все тебе расскажу.

— Папа, ты идешь на смерть?

Ольми покачал головой.

— Не знаю.

— Что передать маме?

Ольми вручил ему блок.

— Вот это.

Тапи сунул блок в карман, шагнул к отцу и порывисто обнял его.

— Не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу, чтобы насовсем. В тот раз я не смог этого сказать. — Он отступил, и Ольми увидел на его щеках слезы.

— Боже мой, — тихо вымолвил он. — Ты умеешь плакать.

— Разве это плохо?

Ольми коснулся слезинки пальцем и сказал:

— Нет. Я всегда жалел, что разучился.

Они вышли из квартиры, и Ольми запер дверь. В коридоре они молча кивнули друг другу и быстро зашагали в противоположные стороны.

«Твой сын очень похож на тебя», — напомнил о себе ярт.

— Даже чересчур, — сказал Ольми вслух.

Седьмой зал

На этот раз скважина почти пустовала; в ней находились только Корженовский и двое наблюдателей в телесной форме — офицеры Сил Обороны. За силовым куполом стояли наготове щиты, чтобы при первом намеке на проблему сдвинуться между скважиной и туннелем. Некоторые прожекторы были оснащены аварийными предохранителями для дестабилизации канала и отвода энергии от стыка с куполом; этот способ позволял еще быстрее и надежнее разорвать связь между Путем и Пухом Чертополоха.

Но все эти меры предосторожности не позволили Корженовскому успокоиться. Чего теперь ждать от яртов? Нового штурма, только на сей раз — молниеносного, неистового и неудержимого? Все это сильно смахивало на шахматную партию с гроссмейстером… партию, где ставка — жизнь.

Если депеша Ольми и его ярта благополучно прошла, то возможен совершенно иной расклад. Но на это Корженовский совершенно не надеялся. Ведь едва открылся канал, в него ринулся поток враждебной энергии, — как тут определишь, добрался сигнал до Пути или нет? И достиг ли адресата?

Он подобрался к пульту, положил руки на Ключ, сосредоточился и окунулся в транс суперпространства, чтобы снова пережить красоту, величие и хаос поиска Пути.

На этот раз он его нашел быстрее. В сенсорной среде, смоделированной Ключом, среде, не совсем реальной и почти не доступной человеческим ощущениям, он двинулся по орбите сегмента Пути, быстро отыскал подходящие координаты для исходной точки вратоподобного туннеля. Ключ и техника Шестого Зала произвели необходимые вычисления и коррекцию.

Пух Чертополоха казался Инженеру нематериальным, чем-то вроде сна из прошлой жизни. Над куполом возникло пятно света, будто новая, не очень яркая звезда. Корженовский дал телепредам задание ввести в эту область зонд и изучить среду.

Никаких выбросов энергии. Вратоподобный канал протягивался равномерно и беспрепятственно. Из Пути, от дублей, зависших в считанных сантиметрах над устьем канала, пришла визуальная картина.

Путь на этом участке пустовал. Пустовал он и на сотни километров к северу и югу. Радарные импульсы унеслись на юг и возвратились почти с той же скоростью, чтобы сообщить: открытые Корженовским Врата находятся в тысяче километров от «пойманного» конца Пути.

Вражеских кораблей в этом направлении не обнаружилось. На севере их тоже не было, по меньшей мере, в пятистах тысячах километров.

Корженовский еще раз послал по каналу депешу ярта, выждал несколько секунд и установил передатчик на регулярный повтор. Ответа не приходило.

Но разве сама эта пустота не ответ? Тому, кто сталкивался с яртами, следует считать ее чрезвычайно вежливым приглашением.

«Теперь у нас есть плацдарм», — пиктами сообщил Корженовский офицерам Сил Обороны.

Он отозвал дистанционных и перерезал вратоподобный канал. Это предусматривалось планом: при благоприятных обстоятельствах он сам отправится вперед и попробует открыть полный канал, соединить Путь с Седьмым Залом.

Туда уже выдвигалось боевое охранение Сил Обороны.

Передохнув несколько минут и собрав волю в кулак, Корженовский приступил к новому открытию Пути.

Снова образовалось пятно света, раскинуло во все стороны лепестки, заполнило вакуум за открытым Седьмым Залом садом изящных и причудливых цветов. Затмевая и отодвигая их, статичную геометрию инженерных сооружений окутала дымка скукоженных млечных путей из полуреальных вселенных. Все ярче по краям Седьмого Зала блестела бронза — Путь заполнял собой прилегающее пространство, да так быстро, что невозможно было уследить невооруженным глазом.

Инженер не покидал своего места в центре пузыря и не отрывался от Ключа, дожидаясь последнего подтверждения успеха — удлинения главной особенности Пути, щели, чем компенсировалась роль аппендикса к состоянию пространства-времени, которую, в сущности, он играл.

Инженер точно знал, где остановится торец щели. Под силовым куполом, ровно в девятнадцати сантиметрах от Ключа.

Он ощущал ее приближение. Визуально это походило на кривое зеркало, растущее прямо перед глазами. Математические абстракции Ключа зарегистрировали огромную, динамически скованную энергию, все силы, удерживающие Путь от распада и толкающие к распаду, были стянуты в неподвижный, но готовый лопнуть в любую секунду узел. В некотором смысле щель была реальнее самого Пути, но мало кто из людей воспринимал такую реальность.

Щель раздвинула поле купола, тотчас образовавшее вокруг нее тонкое ярко-синее кольцо. На торце щели безжалостно и страшно — даже для Инженера — отразилось несколько искаженных вариантов этого мира, промелькнули образы, к счастью, едва различимые. Наконец щель остановилась, как и было рассчитано, на расстоянии ладони от Ключа.

Корженовский отпустил рукояти. Он не видел Рая Ойю, но знал о его присутствии. Из Седьмого Зала сенсорные радары Сил Обороны обшаривали внутреннее пространство Пути и не находили никаких следов яртов.

— Состыковано прочно, — сказал Инженер. — Путь открыт.

Путь

Как и все эти годы после Разлучения, Камень летал по орбите, но его северный полюс больше не смотрел на планету. Седьмой Зал стал ничем не примечательным черным кратером. Силовые поля надежно защищали стык Зала с каналом, не подпуская к тому ничего материального.

Новости обгоняли одна другую.

Открытие Пути почти не праздновалось. События располагали не к торжествам, а к трезвому осмыслению. Гекзамон получил наконец вожделенную игрушку. Но без своего сокровища он жил десятки лет, и Бог весть сколько времени прошло внутри Пути…

Для президента еще не успели изготовить новое тело. Корженовский стоял посреди квартиры Фаррена Сайлиома в шпиле самого высокого из небоскребов, которые свисали с «драпировки» Третьего Зала, как кристаллы с паутины. Пустое и гулкое пространство апартаментов лучилось белизной недекорированной среды. Президентский образ являл собой проекцию; оригинал находился в изолированной секции городской памяти Пуха Чертополоха.

— Добрый день, господин Инженер.

Корженовский поклонился изображению.

— Дело сделано, господин президент.

— Мне докладывали, да я и сам видел. Отличная работа, если верить вашим коллегам.

— Благодарю вас.

— Не могли бы вы объяснить, почему Путь свободен на таком протяжении?

Корженовский отрицательно покачал головой.

— Не могу, господин президент.

«Приходится лгать».

— Быть может, ярты прячутся в засаде?

— Мне неведомы планы яртов, господин президент.

— Полагаю, у вас все-таки есть догадки, как и у меня. Недавно ко мне в городскую память наведывались посетители. Трое.

Корженовский поднял бровь и тут же отвел взгляд. Он страшно устал и еле держался на ногах. За его спиной из пола выросло кресло. Он сел.

— Простите. Я давно не спал и не пользовался тальзитом. Это была очень утомительная работа.

— Разумеется. Кстати, в городской памяти нельзя уснуть по-настоящему, а фантазии и иллюзии всегда шиты белыми нитками. Те, с кем я встречался, не были иллюзией.

Не желая отгадывать, Корженовский демонстративно сложил руки на груди.

— Это Павел Мирский, — сказал президент, — и, что весьма странно, покойный Гарри Ланье. Рэс Мишини признался, что поставил Гарри, вопреки его желанию, имплант. Я этого не одобрил, но ничего уже не смог исправить, только гарантировал Рэсу Мишини, что выше земного сенатора ему не подняться. Как бы то ни было, в импланте не сохранилось личности Ланье. Там оказался другой человек, двадцать лет назад пропавший без вести и все это время считавшийся погибшим. Дочь Ланье. Кто мог ее найти и вернуть?

Корженовский лишь пожал плечами.

— Еще был Рай Ойю, — продолжал Фаррен Сайлиом. — Мирский и Ланье говорили очень мало, а открывателю Врат удалось меня напугать. Он напомнил о высочайшем долге, о клятве, которую мы дали когда-то: использовать Путь для всеобщего блага. И прибавил, что вы готовите дестабилизацию Пути, которая в конечном итоге уничтожит его.

— Да, — сказал Корженовский.

— Похоже, эти аватары способны гулять сами по себе. Ланье с Мирским, видимо, уже ушли. Открыватель Врат еще здесь. Он говорит, что его задача скоро будет выполнена, если только вы не передумаете.

— Да.

— Согласитесь, это никак не укладывается в рамки нашей сегодняшней политики. Мы с вами — на ключевых постах. В моей власти сорвать ваш план. Но я могу поступить иначе: отойти в сторону, даже поддержать вас.

— Да, господин президент.

— Мы больше не враждуем с яртами?

— Возможно, господин президент.

— Они не нападут на Пух Чертополоха? Они готовы уступить нам Путь, позабыв все свои амбиции?

— Я не знаю. Ярт, которого Ольми изучает… — Корженовский умолк, надеясь, что не выдал президенту того, чего толком не знал сам.

— Я в курсе. Хотя, на мой взгляд, Ольми и ярт поменялись ролями.

— Вероятно, этим и объясняется отступление яртов. Они получили известие, что люди сознательно вошли в контакт с командованием потомков. Так ярты называют Финальный Разум Мирского.

— Похожей точки зрения придерживается и Рай Ойю.

— Следовательно, они воздержатся от нападения, если наша депеша получит подтверждение или не будет опровергнута.

— Просто в голове не укладывается, что ярты способны уступить нам хоть пустяк… уж не говоря о столь драгоценной привилегии, цели всей жизни. Способен ли человек на такое великодушие?

— За последний год, господин президент, мы с вами барахтались в паутине противоречий и больше думали о Гекзамоне, чем о себе.

— Таков наш проклятый долг.

— Да, господин президент, но есть и высший долг. Вы сами это сказали.

— Известно ли вам, что может случиться с Гекзамоном, если мы заартачимся и оставим Путь открытым?

— Нет.

— Не исключено, что командование потомков, то бишь Финальный Разум, найдет способ внушить яртам, что Путь необходимо закрыть во что бы то ни стало, даже ценой уничтожения Гекзамона.

— М-да… Пожалуй, вы правы — этого нельзя исключать.

— Я бы сказал, это неизбежно. — Казалось, образ президента хочет приблизиться к Корженовскому. — Я знаю, в чем заключается наш высший долг. Мы обязаны сохранить Гекзамон, невзирая на mens publica. Сколь ни любезны аватары, сколь ни щедры на чудеса, очень сомнительно, что Гекзамон способен в одиночку выстоять против такой силы.

Корженовский опустил взгляд на свои руки.

— Я тоже так думаю.

— Значит, у меня нет выбора. Приказываю вам уничтожить Путь. Можно это сделать, не погубив Пух Чертополоха?

— Чтобы целиком уничтожить Путь и предотвратить создание нового, необходимо ликвидировать Шестой Зал. Если попробуем… — Он пиктами изобразил диверсию в Шестом Зале, влекущую за собой разделение Сил Обороны на два лагеря, гражданскую войну и разруху, невиданную даже во времена Раскола.

— Уничтожить Путь, сохранив Гекзамон целым и невредимым, невозможно. Пух Чертополоха уже готов встретить смерть…

Образ президента помрачнел и тихо произнес в пустоту:

— О Звезда, Рок и Пневма! И откуда только берутся охотники руководить людьми?! В истории Гекзамона нам суждена слава самых подлых злодеев… Да будет так! Я позабочусь, чтобы эвакуацию довели до конца. Вы предупредите Силы Обороны. Не думаю, что им надо знать все нюансы. Но они не должны поплатиться жизнью за свою доблесть.

— Я предупрежу.

— Завтра я вселюсь в новое тело. Когда вы начнете демонтаж?

— Не в ближайшие шестьдесят часов, господин президент. Все успеют эвакуироваться.

— Поручаю это дело вам, господин Корженовский. И, знаете, буду счастлив, если до конца моих дней этот кошмар не повторится.

Образ президента угас, оставив в воздухе официальный пикт: «Гекзамон благодарит вас за службу. Не смею задерживать».

В промежутке

На Пухе Чертополоха они свое дело сделали и теперь перемещались по невидимым «трубопроводам» между мирами. У Ланье шалило чувство времени, но что тут странного, если он считался покойником? С другой стороны, разве покойник способен помнить и думать? Каким-то образом его разум действовал в новой форме, созданной и управляемой Мирским.

— Я сейчас мертв? — спросил Ланье.

— Да, конечно.

— А где же небытие?

— А ты предпочел бы небытие? Неужели ты настолько одряхлел?

— Нет…

— Здесь наше время истекло. Но есть из чего выбирать. Например, можно вернуться домой.

Ланье почувствовал, что ему смешно, и сказал об этом Мирскому.

— Правда, чудесно? Такая свобода! Можно вернуться, как Рай Ойю, или подыскать другой маршрут, подлиннее и потруднее.

Дрейфуя в покойном и непритязательном «между», Ланье поглощал информацию и уже начинал ощущать, как отдаляется от него реальность, которую он называл своей жизнью. Его устраивали оба варианта, но второй был заманчивее. Лишь изредка он позволял себе вообразить что-либо подобное. Абсолютная свобода, всем путешествиям путешествие и, как подчеркнул Мирский, с определенной целью.

— Финальному Разуму нужно много наблюдателей, чтобы они отовсюду докладывали о ходе дела. Мы должны докладывать постоянно.

— Разве начнем не отсюда? — поинтересовался Ланье.

— Нет. Вернемся в начало. В конце концов, наше дело сделано, и теперь мы зрители, а не актеры. Мы будем собирать информацию, но она, возможно, никак не повлияет на современный мир.

Мысли Ланье вновь обрели хрустальную прозрачность, и опять нахлынула жгучая волна эмоций: чувства долга, любви и ностальгии.

— Я еще не вырвал корни из настоящего.

Мирский признался, что он тоже. Не до конца.

— Давай простимся. Коротко и ненавязчиво, а? С самыми близкими.

— Насовсем? — спросил Ланье.

— На очень долгий срок… необязательно насовсем.

— Вот и ты затосковал.

— Это наше право. Полная свобода! С кем будем прощаться?

— Мне надо найти Карен.

— А я разыщу Гарабедяна. Ну что, через несколько секунд встречаемся и начинаем, идет?

Ланье открыл, что еще способен смеяться, и ощущение легкости отяжеляют лишь долг и ностальгия.

— Договорились, через несколько секунд. Сколько бы веков на это ни ушло.

Они помчались по трубопроводу для едва уловимого тока субатомных частиц — скрытой рециркуляции пространства-времени.

Карен и три земных сенатора шагали по улице Мельбурнского лагеря.

— Они это называют бараками, — промолвила сенатор от Южной Австралии, — а я бы назвала дворцами. Нашим людям вовек не вылечиться от зависти.

Все утро шли дебаты, и Карен быстро устала от них. День сулил муку мученическую: встречи, бестолковые споры, назойливая мысль о том, что человечество за всю свою историю так и не смогло избавиться от обезьяньего наследия.

Карен остановилась, почувствовав дрожь в коленях. Из глубины ее существа что-то поднималось… Волна любви, радости и нетерпеливого ожидания. Волна счастья — оттого, что они с мужем так много лет прожили вместе. И сделали все, что зависело от двух обыкновенных людей.

«Господи, отпусти нам грехи наши. Мы несовершенны. Но разве мало того, что мы честно выполняем свой долг?»

— Гарри… — Она осязала, она чуть ли не вдыхала его. Глаза наполнились слезами. «Не сейчас, — сказала часть ее души. — Кругом люди, держи себя в руках». Но ощущение волшебства не покидало ее, и она простерла руки к далекому солнцу.

К ней повернулась сенатор от Южной Австралии.

— Что с вами? — озабоченно спросила она.

— Я его чувствую! Это правда он! Я не одна! — Карен зажмурилась, опустила руки. — Я чувствую!

— Она недавно мужа потеряла, — объяснил остальным сенатор от Южного острова. — Бедняжка! Ей так тяжело!

Карен не слушала спутников. Она внимала знакомому голосу.

«Мы всегда шли в одной связке».

— Я тебя люблю, — прошептала она. — Не уходи. Ты здесь? Это правда? — Не открывая глаз, она вновь подняла руки, шевельнула пальцами и на кратчайшее из мгновений уловила его прикосновение.

«Сюрпризов будет еще много», — донесся слабеющий голос из немыслимой дали.

Она открыла глаза и увидела кругом изумленные лица. В ту же секунду ее затрясло.

— Мой муж, — сказала она. — Гарри.

Ее привели в скверик между дворцами-бараками и усадили на скамейку среди молодых деревьев и идеально подстриженной травы.

— Я не больна. Дайте мне просто посидеть.

На миг ей захотелось вернуться на Пух Чертополоха, в город Второго Зала, в тот незабываемый день, когда она встретила там Гарри. Вернуться в самое начало.

Карен вздрогнула всем телом и тяжело вздохнула. В голове прояснялось. Она пережила не галлюцинацию, а настоящий, очень тесный контакт. Но вряд ли кто-нибудь когда-нибудь ей поверит.

— Все хорошо. Все отлично. Мне уже лучше.

Начало пути

Корженовский отправился в сентиментальное путешествие, чтобы дотронуться до поверхности Пути, прежде чем займется демонтажом. Путь был не только величайшим его творением, но и частью его самого. Уничтожить Путь — все равно что отрубить собственную руку.

Поднимаясь в лифте к Седьмому Залу, он активировал поле-среду и стал ждать, когда массивная дверь отъедет в сторону и явит дивную, чарующую перспективу, пришедшую, казалось, из сна без начала и конца.

Вспомнились годы, прожитые в качестве нескольких беспомощных дублей. Только первые сто и последние сорок лет жизни были настоящими; по меркам Гекзамона, он остался юным. Он был, безусловно, моложе собственного творения, в каких бы хронологических масштабах ни измерялся срок существования Пути.

Насосы откачали воздух из кабины лифта. Дверь открылась, и Корженовский заглянул в горло зверя, который проглотил его когда-то вместе с человечеством, яртами и десятками других рас, после чего возникла торговля между разными мирами, временами и даже вселенными.

Почти на десять километров окрест лежал голый неровный камень и металлический пол Седьмого Зала — серый, безжизненный, выстуженный ландшафт. Дальше — поверхность Пути, отливающая бронзой, вовсе не безжизненная. Корженовский знал: если приблизиться к ней вплотную, можно увидеть черные и красные переливы необъяснимого и неописуемого кипения, жизнедеятельности самого пространства. Щекоча, щипля и скручивая вакуум, человек вынудил того исторгнуть из себя удивительную поверхность…

Пятидесятикилометровой ширины бронзовая труба сама себя растягивала до бесконечности. Посередине проходила лента бледного сияния — увеличенная копия световодов из Залов Пуха Чертополоха. На миг у Инженера закружилась голова, как будто он и впрямь стал частью безумной геодезии, определяющей ни на что не похожее бытие Пути.

Его поджидал собственный маленький шаттл. Инженер устроился в пассажирском кресле, и кораблик полетел в семидесяти метрах над бронзовым блеском. Он пересек границу Седьмого Зала и завис километрах в тридцати от южного колпака.

Корженовский выплыл из люка и остановился в нескольких сантиметрах от обнаженной глади. Убрал из-под ног сегмент среды, скинул шлепанец и голой ступней коснулся не горячего и не холодного, обладавшего одним-единственным свойством: твердостью. С точки зрения термодинамики, поверхность Пути не вызывала интереса.

Корженовский нагнулся и потер ее ладонью, а выпрямившись, обнаружил, что Патриция Васкьюз обрела вдруг небывалую силу. Она будто заглядывала ему через плечо. «Наше общее создание, — подумал он. — Прекрасное чудовище…»

— В мире нет и не будет ничего безупречнее тебя, — сказал он Пути. — Ты создан детьми-акселератами. Мы так и не поняли, чем ты был для нас. Ты подарил нам прекрасные сны. Но сейчас мне придется убить тебя.

Он молчаливо постоял несколько минут на нереальной, безответной поверхности, затем вернулся на борт и полетел к скважине Седьмого Зала.

Путь

— Мы в плену, — сказала Рита Деметриосу, когда они катались по озеру на длинной гребной шлюпке. — Все, кроме императрицы и Джамаля Атты. Они погибли.

— Ладно, — отозвался Деметриос. — Я согласен: тут что-то не так. Но что ты подразумеваешь под пленом?

— Тесты, эксперименты. Ярты.

— Ярты? Не знаю такого слова.

Рита коснулась ладонями его лица.

— Но ведь ты чувствуешь, скажи? Мы в плену.

— Верю на слово.

— Помнишь кельта по имени Люготорикс?

С берега прилетел ибис, сел на нос лодки, раскрыл длинный клюв и изрек:

— Теперь можешь вспомнить.

«Вспомнить? Зачем?» — уныло спрашивала себя Рита, блуждая по своему прошлому. Прячась. Она была беспомощна и беззащитна. Бежать некуда, да и как убежишь на несуществующих ногах? Она повидалась с матерью; вдвоем они посидели в алебастровом доме возле Линдоса, поговорили о пустяках. Она позагорала под солнцем, вовсе не таком теплом, как настоящее, и не таком ярком. Затем отправилась в храм, чтобы провести день в одиночестве.

В лучах утреннего солнца длинная тень скользила впереди по песку и гравию. Сначала Рита следила за ней со слабым интересом, потом перестала. Тень вскидывала руки и энергично жестикулировала. Внезапно она вытянулась и устремилась через высохшие кусты и каменную ограду в мертвый фруктовый сад. Задетые ею ветви качались.

По дороге навстречу Рите шагал молодой брюнет. Он постоял рядом, поглядел, как ее тень дотягивается до горизонта острова, а после устремляется в небо, в облака. Рита косилась на него не без любопытства.

— Рита Васкайза, мы озабочены. Не надо прятаться. Если нам не удастся удержать тебя, твое «я» растворится в твоих воспоминаниях, а мы этого не желаем и будем вынуждены тебя отключить. Разве безмыслие предпочтительней?

— Да, — сказала она. — Я знаю, что делаю.

Она убежала от юноши, но в мыслях, или воспоминаниях, или где там она находилась, ее угораздило выбрать совсем не тот поворот…

Она забрела на склад всех своих кошмаров.

Прежде чем ее «отключили», Рита увидела призраки всех, кого погубила. Они летали над кровавыми морскими водами. Они размахивали ножами и безмолвно вопрошали: «Зачем ты открыла Врата?»

Она уничтожила Гею.

Но не смогла умереть сама.

Психика приколотой бабочкой лежала в коробке. Чудища-коллекционеры изучали ее, переворачивая пинцетами. Рита видела зал за залом; ярко освещенные, они занимали миллионы квадратных стадиев, и в каждом из них стояли ряды, ряды, ряды стальных шкафов, и в каждом шкафу лежали люди; дети, старики, старухи, девушки, юноши, беременные женщины, солдаты корчились на иглах, пронзивших их сердца, и Рита различала каждую судорогу, каждую деталь внешности, — ничто в ее настоящей жизни не выглядело таким реальным. «Я с вами, — вымолвила она. — Я не могу убежать от вас».

Но она убежала, хоть и не обладала физическим телом. Она прогнала свое «я» через воспоминания, промчалась по всем дорогам своего разума, терзаемая горем, страхом и совестью. Она неслась все быстрее, пока не растаяла и не потекла ручейком, который вскоре превратился в бурный поток, бездумный и все растворяющий на своем пути… Никакой тревоги, никакой тоски… Лишь ласковое тепло за миг до небытия.

Пух Чертополоха

Пух Чертополоха, стартовавший тринадцать веков назад (по его собственному времяисчислению), был, безусловно, величайшим из достижений человеческой расы; еще больше его прославило создание Пути. Камень заключал в себе два прекраснейших, крупнейших, но так никогда и не заселенных целиком города; в нем хранилось самое мощное оружие; он взрастил самую высокоразвитую цивилизацию; он стал философским центром, объединив все человеческие религии и синтезировав миф о Хорошем Человеке, который своими деяниями иллюстрировал пусть не во всем оправданное, но, безусловно, похвальное вселенское стремление к Прогрессу, Звезде, Року и Пневме.

Вселенная, история и человечество… Пух Чертополоха — слишком скромное и недолговечное имя для их олицетворения.

Обо всем этом Фаррен Сайлиом раздумывал у себя в апартаментах. Он еще не успел привыкнуть к новому телу. Он сожалел о напрасной трате ресурсов, но хотел закончить свои дни в физической форме.

Если Пух Чертополоха обречен, он погибнет вместе с ним. Так лучше, чем оправдываться перед гражданами.

Президент, хоть и поддался странной меланхолии (вроде той, что отражалась на лице Корженовско-го), вовсе не считал себя предателем. Напротив, по меркам космической справедливости он был героем, однако не испытывал удовлетворения. Себе он казался переключателем в цепи истории. Чаще всего такая иллюзия возникает у политиков, которые верят или надеются, что история им хоть чуть-чуть подвластна.

Он знал свое место в истории Пуха Чертополоха, но был далек от уверенности, что оно почетное. На свой страх и риск, не имея никаких полномочий, он организовал (по крайней мере, поощрил) уничтожение корабля-астероида. На то имелись очень и очень серьезные, хоть и не совсем понятные ему самому причины. «Меня убедили боги, — подумал он. — А историки редко бывали справедливы к правителям».

Его семья уже перебралась на Землю, в Юго-Восточную Азию. Двое детей, зачатых и рожденных естественным способом, согласно его надеритским убеждениям (но, разумеется, не без помощи кое-каких достижений Гекзамона), вырастут уже под влиянием Земли. Сообщество орбитальных объектов не откажет Земле в помощи и поддержке, но через век-другой неизбежно замкнется на себе, утратит жизнеспособность, и начнется долгий упадок. Так отмирает хвост ягненка, туго перетянутый бечевкой у самого туловища. «Чисто земное сравнение, — подумал Фаррен Сайлиом. — От кого я узнал про хвост ягненка? От Гарри Ланье?»

Спрашивается, кто в горячке Разлучения мог бы предвидеть такой конец?

Имея в лице Гекзамона надежную опору, Земля будет развиваться сама по себе, и кто знает, как сложится ее судьба после Возрождения?

Вокруг Пуха Чертополоха президент разместил несколько дублей, оснастив их сенсорами, чтобы во всей полноте пережить последнее мгновение, когда — и если — оно наступит… Все-таки он еще сохранял толику скепсиса. Кое-кому это могло показаться глупым.

Пух Чертополоха был всегда. По крайней мере, в жизни Фаррена Сайлиома.

В душе зашевелилась грусть, ностальгия по былым временам странствий в Пути. Все и тогда было сложным и запутанным, но все-таки постижимым. «Вот уж никогда не думал, — укорил он себя, — что буду тосковать по той жутковатой бесконечности…»

После Разлучения Гекзамон так и не обрел своего дома.

Начало пути

Ольми коснулся зеркального торца щели, — она втягивала в себя пальцы, стоило чуть надавить, и отталкивала, если давить под другим углом. В щели не существовало сил трения. Некогда это грандиозное, беспредельно мощное образование, изменяющее пространство-время, полностью обеспечивало Гекзамон энергией.

Корженовский следил за Ольми из пузыря.

— Можешь пробраться на щелелеты?

— Во всяком случае, на один, — ответил Ольми. — Там еще должен быть мой отпечаток. — Он указал на ближайший к щели корабль — первый в колонне, стоящий в верхнем конце скважины. Обломки корабля, разбитого при нападении яртов, были убраны, его место занял следующий, а в хвост колонны пристроился щелелет из резерва. — Это на нем мы летали по Пути во время Разлучения, с Патрицией Васкьюз и Гарри Ланье. Возили послов с Тимбла и других миров. Высаживали Патрицию открывать Врата в геометрических узлах.

Они спустились по скважине к щелелету.

— Я его не узнал, — произнес Корженовский. — Они все как две капли воды…

Ольми прижал ладонь к кружку на корпусе щелелета. Раскрылась радужная диафрагма люка. Остро пахнуло чистотой, металлом, очищенным воздухом и декором, заждавшимся формирования. Свет из люка отразился в темном металле и камне скважины.

В корабле они разделились: Ольми позволил фиолетовым силовым линиям нести его к пульту управления, а Корженовский двинулся в прозрачный нос по темному и безмолвному цилиндру, испятнанному тут и там бесформенными наростами — прообразами мебели.

«Существует ли опасность неподчинения бортовых систем?» — осведомился ярт.

«Не думаю», — ответил Ольми. В свое время он получил допуск полноправного сенатора Гекзамона и расширил его благодаря связям в Силах Обороны. Насколько он знал, никто этот допуск не отменял. Корабль был обязан подчиниться любому его распоряжению. Силы Обороны не подозревали, что в их ряды затесался бродяга, хотя Ольми уже доводилось играть эту роль. И они, конечно, не ждут, что бродяга угонит по Пути щелелет…

Все пройдет как по маслу. Ведь на их стороне президент, да и бдительный Тапи (он все еще где-то на Пухе Чертополоха) подстрахует, если понадобится.

Ольми запустил руки в ниши на пульте и создал вокруг корабля мощное буксирное поле. В темной скважине на фоне скальной породы и металлического крепежа заиграла зелено-фиолетовая диффузия. В носовой части щелелета Корженовский пиктором дал куполу команду не препятствовать кораблю. Ему нужно было пройти сквозь купол и надеться на щель, — для этого существовал специальный паз, из-за которого корабль в поперечном разрезе напоминал букву U. Затем «буква U» перекрывалась сверху — корабль обжимал сердцевину Пути захватами. По приказу Ольми захваты повернутся под определенным углом, и щель потянет корабль вперед.

— Мой дубль дает сигнал перейти к последнему этапу эвакуации, — сообщил Корженовский. — Через несколько часов пойдет дисбаланс. Чем дальше мы уберемся к этому времени, тем лучше.

Ольми кивнул. Тапи должен будет покинуть Пух Чертополоха вместе со всем личным составом Сил Обороны; вместо них для наблюдения за ходом операции останутся дубли.

— Ну что, господин Инженер, жить еще не устали? — поинтересовался Ольми, пожалуй, не вовремя.

— Трудно сказать, — ответил Корженовский. — Устал от неведения.

Ольми понимающе кивнул.

— За то, чтоб узнать, кто мы. — Он поднял воображаемый кубок.

Корабль медленно двинулся вперед, сквозь купол, к бесконечной зеркальной ленте сердцевины.

Пух Чертополоха

Последние архивариусы и археологи отозвали из Второго и Третьего Залов, где велась съемка городов Пуха Чертополоха, сотни тысяч своих наспех сотворенных дублей. Из-за нехватки времени другие Залы остались незаснятыми.

Содержимое городской памяти и различных библиотечных центров было выбрано подчистую, но за века накопилось немало потайных банков данных, их хозяева не доверяли прямым каналам связи с библиотеками. Теперь оставалось лишь гадать, сколь много потеряет история, если эти индивидуальные банки так и не будут обнаружены и проанализированы.

Горе архивариусов не поддавалось описанию. До Разлучения у Гекзамона были века для исследования заброшенных городов, однако на него наложили запрет. А после Разлучения архивариусам казалось, что впереди у них — целая вечность…

Вместе с учеными с Пуха Чертополоха улетели войска. Осталось лишь несколько потенциальных самоубийц и любителей острых ощущений, да еще Фаррен Сайлиом, готовый расплатиться за свой выбор жизнью.

Он сидел в недекорированных апартаментах на верхнем этаже небоскреба, разглядывал город Третьего Зала, творил пиктографом художественный дизайн вокруг себя и терпеливо ждал. О том, что он здесь, не знал никто. И благо, если не узнает: ни к чему суматошные поиски в последние часы, и вообще, бестактно заступать гражданину дорогу, даже если та ведет к смерти.

Ничто не сулило Пуху Чертополоха близкой гибели. Световоды горели ровно и ярко.

Путь

— Первые минуты пойдем с ускорением один «g», — сказал Ольми Инженеру, а затем обратился к ярту: «Знаешь, где должны быть ваши?»

«На территории яртов сердцевинные станции располагаются с интервалом приблизительно пять миллионов километров. Но прежде мы встретим щелевую оборону и барьеры».

«Значит, нам не следует двигаться слишком быстро?»

«Нельзя превышать одну пятую скорости света. Это максимальная скорость для всех наших кораблей; все, что движется быстрее, уничтожается автоматически».

«Надеюсь, ты найдешь способ предупредить начальство, что мы не враги».

Ольми казалось, что он снова сам себе хозяин. Даже если это была иллюзия, ему вовсе не хотелось с ней расстаться. Он объяснил Корженовскому, как обстоит дело.

— До начала демонтажа надо пройти не меньше миллиона километров. — Инженер сопроводил свои слова пиктами расчетов. Ольми разобрал по меньшей мере три символа: ускорение развала Пути, скорость щелелета и время, необходимое для действий, которые ярт считает нужными.

Разве этого Ольми ждал последние годы?

Он подумал, что готовился к войне, а не к дурацкому бегству по Пути. И не мечтал о роли Санчо Пансы при космическом Дон Кихоте — или все-таки троянском коне? Одно хорошо: Гекзамон уже не погибнет из-за его ошибки. А собственная жизнь не столь уж высокая цена за спасение от такой беды, даже если беда возможна лишь теоретически.

Он вызвал изображение Седьмого Зала — южного колпака, постепенно уменьшавшегося за кормой. Дисплей не показывал активной обороны с дальнодействующими сенсорами и самонаводящимися полями захвата.

Корабль разгонялся до одного «g», но движения не ощущалось, щелелет был оснащен системой погашения инерции.

— Летим, — произнес Ольми.

Корженовский не мог успокоиться, снова и снова моделировал ситуацию в Шестом Зале. Некоторые центры управления должны были с минуты на минуту устроить запланированные поломки. Другие механизмы попытаются скомпенсировать неполадки, и на какое-то время им это удастся, но затем в них самих перегрузки и конструкционные недостатки приведут к необратимым разрушениям. Установки излучателей заблокируются, чтобы дубли смогли заняться ремонтом, но те не появятся, и излучатели будут вынуждены включиться вновь, спасаясь от гибели в нарастающей нестабильности Пути. Вот тут-то и выйдут из строя все механизмы Шестого Зала.

И Путь содрогнется в конвульсиях.

Как только они возникнут, Путь будет обречен. Мгновенно изменятся фундаментальные физические константы; начнется распад заключенной в Пути материи, она превратится в излучение, которого в нормальном пространстве-времени не существует. Излучение быстро трансформируется в высокую энергию, в фотоноподобные частицы; просочившись сквозь «оболочку» Пути, они проявятся в районе Пуха Чертополоха и во множестве других случайных мест в радиусе сотни тысяч световых лет от Солнца. При вхождении в нормальное пространство они приобретут свойства настоящих фотонов, мелькнут вспышками излучения Черенкова.

Корженовский покачал головой — он едва сдерживал слезы. В отличие от Ольми, у него никогда не возникало соблазна раз и навсегда избавиться от этой «слабости характера».

А сейчас горечь исходила из той части души, что досталась ему от Патриции Луизы Васкьюз. Она знала, чему сейчас предстоит погибнуть. Лучшему детищу Инженера. Его прошлому. Его будущему.

— Началось, — сказал он Ольми.

Из сумрачной кормы появился Рай Ойю, заставив Корженовского вздрогнуть.

— Твоя отвага заслуживает высшей похвалы, — торжественно произнес он.

Корженовский тяжко вздохнул и отрицательно покачал головой.

Ось Евклида

Узница Гекзамона получила свободу. Теперь Сули Рам Кикура могла в любую минуту покинуть собственную квартиру, превращенную на время в тюрьму, и разобраться в запутанных и противоречивых событиях этих недель.

Ее не оставляла мысль, что Ольми играл во всем этом не последнюю скрипку. Вероятно, знал даже всю подноготную.

Злость и обида отступили под напором чувства долга. Прежде всего надо было удостовериться, что уничтожение Пуха Чертополоха, если оно случится, не повлечет за собой гибели орбитальных тел или Земли. Самостоятельно разобраться в технической стороне этой проблемы она не могла — не хватало опыта, и даже от имплантов, задействованных на полную мощность, проку было мало. Спасибо и на том, что открыты и не контролируются каналы связи. Она решила поговорить с Джудит Хоффман и спустя некоторое время связалась с ее земной резиденцией в Южной Африке.

Там дежурил дубль, получивший указание отвечать только избранным, в том числе Рам Кикуре. «Хоффман, — сообщил дубль, — до самого конца эвакуации оставалась на Пухе Чертополоха, а теперь возвращается на Ось Евклида. При необходимости возможен контакт, если только линии связи с моим оригиналом не заблокированы властями Гекзамона».

Рам Кикура очень не любила вмешиваться, однако на этот раз не колебалась.

— Буду весьма благодарна, если вы соедините нас.

Дубль удостоверился, что линия открыта, и в гостиной Рам Кикуры появилась Джудит Хоффман. Она сидела в белом кресле-протее шаттла и выглядела усталой и несчастной.

— Сули! — воскликнула она, но тотчас отказалась от попыток изобразить вежливую радость. — Беда! Никак не можем перейти к третьему этапу… Если и дальше так пойдет, мы все потеряем…

— Ты знаешь, что происходит?

Хоффман развела руками.

— Еще не до конца. Председательствующий министр поднял на ноги все Силы Обороны.

— Знаю. Я уже на воле.

— Новое открытие привело к катастрофе. Говорят, в Пути возникли конвульсии, но трудно поверить, что Корженовский мог этого не учесть.

— Мирский? — предположила Рам Кикура.

Хоффман обеими руками потерла шею.

— Нас предупреждали.

Цветовой фон изображения переменился. Недоуменно вскинув брови, Хоффман поглядела влево, сквозь прозрачный корпус шаттла.

— Что это? — спросила она соседей.

Рам Кикура уловила приглушенные голоса и посмотрела в окно своей квартиры, на арку тьмы за краем того, что когда-то было щелью Пути. Тьма окрасилась призрачной голубизной.

— Что-то не так, — произнесла Хоффман. — Связь…

Она растаяла под беззвучное шипение белых полос. Рам Кикура велела показать ей шаттл снаружи, но в тот же миг передумала.

— Где Пух Чертополоха? — спросила она. — Покажи.

Спроецированная красная линия мерцающей змейкой опоясала белый объект величиной с зернышко фасоли. Сияние исходило не от Пуха Чертополоха и не из его окрестностей, а отовсюду, со всех сторон космоса.

Фасолевое зернышко разгоралось на глазах.

— Увеличить, — приказала Рам Кикура, зная, что на всей Оси Евклида десятки тысяч граждан поступают точно так же. На орбитальном теле заработали все усилители и фильтры сигнала; из-за перепадов напряжения проекция в квартире Рам Кикуры то и дело исчезала.

Наконец появилось изображение Пуха Чертополоха — увеличенное и очень четкое. Корабль-астероид окружала тускло-голубая корона, северный полюс глядел в противоположном направлении от Земли и всех орбитальных объектов. А южный сиял. За ним возникали и разбегались концентрические круги из люминесцентных крапинок; свечение колец усиливалось, и вскоре они образовали сплошное гало.

На астероиде включили двигатели Бекмана, в этом Рам Кикура не сомневалась. После Разлучения ими не пользовались, и вот Пух Чертополоха снова убегает от Земли и орбитальных объектов. Умозрительная перспектива стала реальностью — Пух Чертополоха шел навстречу гибели.

Что-то подсказывало ей: Ольми — на корабле-астероиде или даже в самом Пути.

Как и Ольми, Рам Кикура не умела плакать. Она сидела в напряженном молчании и разглядывала Пух Чертополоха. Долго ли смогут удерживать астероид сенсоры Оси Евклида?

Пламя двигателей Бекмана разгоралось, засвечивая изображение. Над кратером южного полюса длинным неистовым смерчем на фоне голубизны вился след уничтоженной материи, Цвета и прочие детали сохранялись вопреки всякой логике и уже казались неестественными, как будто проектор показывал нечто далекое и прекрасное, но вряд ли существующее в действительности.

«Мне больно, — подумала Рам Кикура. — Я знаю, что ты остался там. И что мой дом, где я родилась, росла и работала, — в Пути».

Импланты умело и спокойно снимали эмоциональную перегрузку. И все-таки смотреть было тяжело. Но она не отводила взгляда.

«Это мое прошлое. И я должна видеть его кончину».

Земля

Ночной эфир сотнями тысяч выманивал людей из домов. В Мельбурне начались религиозные беспорядки, кое-где доходящие до буйства; Карен, сидевшая в шезлонге на балконе гостиницы, слышала далекий рев толпы.

Только в полночь появилось фиолетовое пламя двигателей Бекмана. Как луч прожектора, оно впилось в небо и поднялось над северо-восточным горизонтом на три ширины ладони, — это означало, что оно огромно, десятки тысяч километров в высоту. «Что это? — подумала Карен. — Неужели погребальный костер Пуха Чертополоха?»

На ней был толстый свитер, но она задрожала, не только от холодного ветра, но и от кофе, которого выпила слишком много.

«Старая развалина», — обругала она себя, допуская, что когда-нибудь займется собственным Возрождением, перестроит тело и разум, станет целостной личностью. Уже сейчас занавес опущен и на сцене меняются декорации, но кто выйдет в сияние прожекторов, новая Карен Ланье или всего лишь подновленная? Кто бы ни вышел, пусть ей повезет больше… Наверное, ей поможет Андия, но не раньше, чем они встретятся. А пока Андия так же нереальна и фантастична, как этот ночной небосклон.

Уходили минуты. Огненный столп вытягивался на глазах. «Земля повернулась, — сообразила Карен, — и Пух Чертополоха входит в поле зрения. Если он еще существует».

Гарри больше не навещал ее, и уже появилось сомнение: а не вызвано ли то переживание усталостью? Нет, возражал внутренний голос. Все было на самом деле. Гарри приходил.

И это прибавляло сил. Если те, кто стоит за Мирским, спасли ее мужа или подарили ему жизнь в ином облике, то, возможно, в конце концов все обернется к лучшему. И существование Карен, сколь бы тривиальным ни выглядело оно с точки зрения тысячелетий и световых веков, имеет какой-то смысл и стоит продолжения.

Но не до бесконечности.

Какие бы сомнения ни посещали Гарри перед его уходом, он оставил ей в наследство уверенность: старение и смерть естественны и даже необходимы, если не для всех граждан Гекзамона, то, по крайней мере, для тех старотуземцев, что не следят за медлительной эволюцией науки о продлении жизни на века.

Когда-нибудь и она позволит себе состариться и умереть. Карен улыбнулась, подумав о том, что бы сказала на это Рам Кикура.

На северо-востоке, в основании фиолетового столпа, поднималось нечто яркое, мерцающее, больше похожее на сполохи далекого фейерверка, чем на Пух Чертополоха.

Внезапно он разгорелся в слепящее солнце и залил Мельбурн летним полуденным светом. Не выпустив чашки из пальцев, Карен вскинула руку к глазам и больно ударила себя по уху. Чашка упала на бетонное крыльцо и разлетелась вдребезги. Ругаясь на английском и китайском, Карен вскочила с шезлонга и вбежала в ванную, задвинув за собой стеклянную дверь. Там, часто моргая, она посмотрела в зеркало: лицо пряталось за широким бликом с красно-зелеными переливами по краям.

Вспышка была бесшумной. В гостинице все стихло, пропали и звуки буйствующей вдалеке толпы. Как только восстановилось зрение, Карен выглянула из ванной. За окном было темно. Она осторожно вернулась на балкон, на всякий случай щурясь и держа руку у глаз, и посмотрела на горизонт. Во мгле угасал фиолетовый столп, а в нескольких градусах от его верхушки маячили останки Камня: тусклый красный дымящийся шар величиной с ноготь большого пальца.

Пух Чертополоха

Фаррен Сайлиом раньше ощутил, чем услышал пронзительный скрежет, пробирающийся по якорям и тросам в висячие дома. От него у президента заныли кости. Пол под ногами завибрировал.

Дубль из Шестого Зала передавал свои впечатления.

Северная скважина, ведущая в Седьмой Зал, выбрасывала фонтан огня, в котором ярко-белый цвет перемежался оттенками зеленого. Верхушка фонтана растянулась километров на тридцать вдоль оси Зала. Взгляд дубля устремился к дальнему, южному, колпаку, где фонтан разбивался на ослепительные фиолетовые и сине-зеленые кольца.

Механика Шестого Зала уже отказала. Дубль оглядел сам Зал. Казалось, дно долины прогибается, но это исключалось, иначе скрежет и тряска были бы куда страшнее. Повсюду на тысячекилометровых коврах механизмов возникали вздутия, которые плыли к оси, как мыльные пузыри. Это тоже выглядело абсурдным.

Потом звук усилился. По северному колпаку от центра к краям разбежались трещины, как по стеклянному блюду, пробитому пулей; радиальная щепа астероидной породы и металла вздыбилась и причудливо изогнулась над колпаком, не выдержавшим разницы внутренних и внешних центробежных сил. Медленно, сонно обломки посыпались на дно долины, сминаясь при ударах; бреши в колпаке засияли красным и исторгли в Зал реки расплавленной породы; петляя, дробясь на рукава и соединяясь друг с другом, они вязали великолепный кружевной воротник.

Дубль следил за всем этим считанные мгновения: взорвался колпак и по долине промчалась ударная волна чудовищной силы, смешав наблюдателя с пылью и дымом.

«Это и есть конец Пуха Чертополоха, — подумал Фаррен Сайлиом. — Скоро и я…»

В Пятом Зале другой дубль видел кривящиеся, как в волнистом зеркале, горы и ржавые реки. Здесь тоже лопнул северный колпак, но обошлось без извержения лавы… Внезапно все померкло: этот дубль тоже прекратил передачу.

В Четвертом Зале «уши президента» услышали грохот, который вырос до потенциально оглушающего уровня, а «глаза» увидели, как от тряски деревья сбрасывают ветви и как кипят озера и реки.

Шестой Зал почти наверняка был уничтожен, и это означало, что Пух Чертополоха остался без противоинерционной защиты. Если астероид подвергнется сильному рывку или толчку, города Второго и Третьего Залов развалятся, как карточные домики.

Но увидеть эту заключительную сцену истории Пуха Чертополоха Фаррену Сайлиому было не суждено. Зато он увидел собственную гибель за несколько минут до ее прихода.

Путь

Корженовский знал, что спазм уже возник и стер несколько верхних залов Пуха Чертополоха, спазм невообразимой силы, способный раскрутить астероид, как деревянную заготовку на токарном станке. В определенный момент, когда конвульсии двинутся по Пути, вращение может пойти в обратную сторону, и тогда от Пуха Чертополоха не останется и следа.

Все это он видел с горячечной отчетливостью; импланты вновь и вновь, с тошнотворной навязчивостью, создавали реалистичные сценарии гибели корабля-астероида. Чувство, близкое к чувству вины, не позволяло отвлечься, выбросить из головы картины разрушения. Это он построил Путь. Это он загнал занозу в палец бога.

Они летели без малого пять часов. Возле носа корабля плыл Рай Ойю, лицо которого выражало полнейшую безмятежность.

Щелелет слегка дрожал. Ольми заказал обзор ближайших нескольких тысяч километров пространства и увидел загадочные квадраты, плавающие примерно в километре от щели.

«Приближаемся к щелевой станции, — предупредил ярт. — Начинай торможение».

Ольми повернул зажимы в положение «задний ход», отчего щель засияла ярко-зеленым. При таком торможении до полной остановки они могли пролететь около пяти миллионов километров; можно было лишь надеяться, что ярт не ошибся, и щелевая станция окажется именно там.

— Часа через четыре будем у станции, — сказал Ольми Инженеру.

Ярт снова завладел им, включил передатчики щелелета и стал посылать сигналы на радиочастоте.

Ось Евклида

Перед Рам Кикурой то в одну, то в другую сторону вращался Пух Чертополоха, как гигантское веретено, собирающее, отпускающее и снова наматывающее пряжу. Северная треть астероида, расплавленная, разнесенная в пыль взрывами, образовала шлейф сияющего алого тумана.

Через несколько минут Рам Кикура узнала, что шаттл Хоффман цел и невредим, просто с ней не связаться из-за вмешательства Гекзамона, которому понадобились для официальных сообщений все каналы. Гибель Пуха Чертополоха никак не отразится на Земле и орбитальных объектах, если не считать того, что после первой вспышки временно ослепли некоторые старотуземцы.

Она встала и пересекла комнату, не в силах оторвать взгляд от изображения. «Что дальше? Когда теперь…»

Тьма у Пуха Чертополоха сгустилась в гигантскую воронку. Она покачивалась, как медуза, ничем не напоминая Путь… Нет, это нечто иное, гораздо более зловещее, появилось на свет: скованная космическими силами, загнанная в форму черная дыра. Никогда еще эта Вселенная не видела подобного чудовища. На глазах у Рам Кикуры корабль-астероид понесся к отверстому зеву. Он развивал невероятную скорость…

Ужасающее напряжение сил с хирургической точностью раскололо звездолет по тонким внутренним переборкам. Гравитация растащила в стороны горизонтальные сегменты. Каждая секция заключала в себе какой-нибудь Зал. Наружу ринулись воздух, вода и камни, а ближе к северному концу — лава; их сопровождали пыль и обломки, в которые могли превратиться только внутренние горы, леса и города.

Останки Пуха Чертополоха исчезли в зияющей воронке, унеслись в никуда. Вселенная потеряла триллионы тонн вещества, и теперь придется как-то восполнять нехватку. Из многослойности суперпространства к дальним пределам этой Вселенной самопроизвольно ринутся компенсирующие потоки чистой энергии, и так до тех пор, пока ее суммарная масса не сравняется в точности с массой Пуха Чертополоха. Потоков могут быть мириады, но, возможно, ни один из них не покажется близ какой-нибудь звезды или планеты. И все-таки тысячи, а то и миллионы лет крошечные вспышки гамма-излучения будут озадачивать человеческих и нечеловеческих астрономов. Но посчастливится ли кому-нибудь из них найти разгадку?

Еще несколько минут после исчезновения астероида Рам Кикура смотрела прямо перед собой. Воронка теперь выглядела кружком из мглы, обломков и завитков пыли на фоне звезд. Вскоре она совсем закрылась, как цветок в преддверии ночи.

Путь приступил к долгому и жестокому самоубийству.

Путь

С борта станция яртов казалась просто огромным черным треугольником, пересекающим щель. Когда корабль приблизился, по краям треугольника заполыхали темные радуги. Ольми сосредоточенно трудился за пультом, а Корженовский и Рай Ойю следили за ним, зная, что в эти минуты оркестром дирижирует ярт, пытаясь своей музыкой умиротворить станционную вахту.

— Видны следы очень интенсивной деятельности, — сообщил Ольми. Корженовский прочитал пикты сенсоров щелелета: примерно в двух километрах прямо по курсу находились десятки Врат. Они лежали в одной плоскости, окружая станцию яртов. Инженер взглянул на Рая Ойю и взялся за Ключ.

— Область геометрического узла, — произнес он. — Мы почти добрались до места, где Патриция Васкьюз сама открыла Врата.

— Может быть, их наглухо заварило звездной плазмой, — предположил Ольми.

— Не исключено, что остался след, и его обнаружили ярты. Было такое?

Ольми переадресовал вопрос ярту.

— Да, они на это способны.

— Наверное, след от Врат в геометрических узлах показался им очень странным, и они решили его проверить. — Корженовский грустно покачал головой. — Вряд ли Патриция долго прожила в этом мире, и вряд ли он стал для нее родным.

«Проход к планете, населенной людьми, был бы для командного надзора в высшей степени ценен», — заявил ярт.

Ольми повернулся к Раю Ойю.

— Они могли ее найти. Нашли?

— К сожалению, на этот вопрос я не знаю ответа, — сказал Рай Ойю, — как и на великое множество других. И это очень усложняет нашу задачу…

Корженовский еще раз просканировал плоскость, в которой лежал треугольник. Четыре прохода были открыты, но особой активности вокруг них Инженер не заметил.

Впереди треугольник заслонил собой весь обзор. Инженер понял, что с кораблем произошла внезапная перемена: то ли появилась какая-то разновидность силового поля, то ли отключилась бортовая система противоинерционной защиты.

Как багор, медленно погружаемый в темный омут, щелелет вошел в треугольник станции. Задний обзор сразу заволокло кромешной мглой, как будто омут был наполнен черной краской, вбирающей в себя без остатка любой свет, любую информацию.

Ярт не высказывал предположений о том, что их ждет. С момента его пленения изменилось очень многое, даже внешний вид щелевой станции.

Рай Ойю подплыл к Корженовскому и свернулся калачиком.

— На этом участке можно найти мир Патриции. Будь у меня возможность, я бы выполнил свои обязательства. Но для этого надо скопировать ее психику.

На борту не было техники для копирования.

— Каким образом? — спросил Корженовский.

— Как-нибудь справлюсь, — улыбнулся Рай Ойю. — Закрой глаза, пожалуйста.

Открыватель Врат даже не коснулся его. Несколько секунд по голове и туловищу Инженера разбегалось тепло, затем все кончилось. Корженовский открыл глаза и не заметил никакой разницы.

— Просто копия, — тихо произнес Рай Ойю.

Прямо по курсу вдруг раскололась тьма, и они увидели сегмент Пути километров в триста длиной. Он упирался в неяркое сияние — круг диаметром не меньше пятидесяти километров, с зубчатой кромкой. Трубчатый отрезок Пути перед ним был целехонек и привычно отливал бронзой.

«Дальше нас не пустят, — предупредил ярт. — Это барьер для защиты командования».

Ольми сбросил скорость до нескольких сот километров в час.

«Встречающая делегация?» — спросил он ярта.

«Удивительно, что командование отправилось так далеко (к югу)».

Щелелет уже еле полз. Впереди все закрывал собой черный круг; из его центра к поверхности Пути устремились изящные зеленые дуги.

— Похоже, нас заметили, — произнес Ольми.

Дуги поднялись и аккуратно опутали корабль. По ним от круга двинулись десятки прозрачных сфер около полутора метров в диаметре; каждая несла в себе черное пятно, точно каплю чернил.

— Силовые линии или их аналог, — промолвил Корженовский. — Ярты смогут говорить с нами?

— Они не знают ни одного из наших языков, — ответил Ольми.

В ту же минуту пульт заговорил:

— Мы приветствуем посланников командования потомков. Просим пересесть на наше транспортное средство.

— Английский, — сухо прокомментировал Корженовский. Приветствие повторилось на испанском, затем на искаженном греческом, еще — на языке, отдаленно схожем с китайским… Потом пошла совершенная тарабарщина.

Как только пульт умолк, пузыри построились вокруг щелелета в концентрические круги.

Ольми ощутил, как ярт снова берет власть над его движениями.

Ярт послал к барьеру радиосигнал, затем отправил Ольми в прозрачный нос щелелета и велел ждать.

Одна из зеленых дуг ярко разгорелась и осветила нос корабля. Вокруг Ольми появились светящиеся шары вроде огней Святого Эльма; он задергался всем телом, как в конвульсиях. Когда Инженер преодолел половину расстояния до друга, огни погасли. Ольми повернулся к Корженовскому с благодарной улыбкой.

— Проверка, — сказал он. — Нам еще не совсем доверяют.

— Все в порядке? — спросил Корженовский.

— Пока да.

— Большой шаг вперед. — Корженовскому показалось, что Рай Ойю произнес это с насмешкой.

— Снимите корабль со щели, — пришла команда на английском.

Ольми подошел к пульту и велел щелелету отсоединиться.

— Пересядьте в ближайшую к люку сферу.

Они надели ранцы и встали возле люка. Когда тот открылся, пузырь увеличился примерно до четырех метров в диаметре и с шипением присосался к борту вокруг люка. Черное облачко у него внутри образовало платформу с перилами.

— Наш фаэтон. — Вслед за Ольми Корженовский шагнул на платформу.

Их окружило тихое шипение, в лица дунуло прохладным воздухом, слегка пахнущим влагой и сладостью, как молодое пиво. Пузырь оторвался от корабля (дыра в нем мгновенно затянулась) и понес своих пассажиров по зеленым дугам к самому центру барьера. В этом месте из-за добавочного бремени яртской информации щель была нетипичного ядовито-оранжевого цвета; на серо-черную поверхность барьера падал слабый отблеск.

Четыре зеленые дуги обхватили щелелет и потянули к стенке Пути. Не без грусти Ольми смотрел на удаляющийся корабль — единственную ниточку, связывавшую их с Гекзамоном. Судя по выражению лица Корженовского, надменно сложившего руки на груди, Инженер смирился не до конца. Он разглядывал невзрачную поверхность барьера, к которому приближался пузырь. В его глазах не было почти ничего от Патриции, как будто ее время кончилось, и она ушла куда-то в глубь разума.

Рай Ойю положил руку ему на плечо.

— В молодости, — проговорил он, — мы бы назвали это приключением.

— В молодости, — возразил Корженовский, — я больше любил приключения мысли.

Барьер поглотил их вместе с пузырем, и они вновь очутились во мраке. Ольми было бы куда спокойнее, если бы ярт не молчал. Но тот после проверки как воды в рот набрал, хотя Ольми ощущал его присутствие, как устрица чувствует в себе песчинку…

Но вот путешествие через барьер закончилось, и все, что принадлежало человечеству, осталось позади. Пузырь повис над широкой площадью цвета лиственного леса. В нескольких сотнях метров впереди площадь соприкасалась со стеной — тоже зеленой, но посветлее. Потолка, по всей видимости, не было, только бледная, невзрачная пустота.

— Сейчас вы будете говорить с командованием, — произнес бестелесный голос в пузыре.

— Превосходно! — Корженовский на миг сжал губы в тонкую прямую линию. — Давайте начнем.

Зеленая стена раздвинулась, как занавески, и пузырь вошел в проем. Только теперь Ольми почувствовал реакцию ярта. Казалось, тот изменил свою форму, перетасовал точки соприкосновения с психикой человека.

— У моего спутника-завоевателя — великий день, — сказал Ольми. — День отчета.

Они прошли по просцениуму, окаймленному двумя рядами одинаковых скульптур, этакая абстрактная хромированная версия скорпиона. Длинные хвосты (или животы?) упирались в зеленый пол, поддерживая блестящие туловища; ноги выпрямлены, клешни вскинуты в официальном салюте.

Вокруг этих фигур плавали оранжевые и зеленые светящиеся шары величиной с кулак.

— Кто это? — Корженовский указал на скульптуры.

— Не знаю, — ответил Ольми. — Что-то мой гид приумолк.

Корженовский кивнул с недовольной миной, как будто ничего другого и не ожидал.

— У них даже скульптура зловещая, — пробормотал он. — Дернула же нас нелегкая с ними связаться…

С этим Ольми мог только согласиться. Куда ушли те далекие дни, когда его обуревали чувство долга, жажда поиска и душевное смятение? Каким безмятежным видится ныне то время! Он боится не смерти, а чего-то безымянного, стоящего, быть может, по ту сторону жизни и человеческого бытия, антитезиса всего, во что он верит, но антитезиса абсолютно логичного и неоспоримого. Боится растерять все жизненные эталоны, просто поблекнуть, как вышедшая из моды идея.

Мало ему загадки Мирского и Рая Ойю… А ведь аватары не рассекли пуповину, соединяющую их с человечеством. В кого Раю Ойю необходимо превратиться, чтобы убедить яртов?

Просцениум сменился широким кругом, обрамленным полупрозрачными цилиндрическими резервуарами оттенка морской волны; высота каждого из этих цилиндров вдвое превосходила диаметр. Внутри, как флаги в тумане, вяло покачивались черные мембраны.

Прямо впереди резервуаров не было, только ровный помост в метре над полом. Над помостом плавали три явно органических создания — гладкие, длинные, весом, наверное, побольше слона; их туловища были окутаны черными покровами, различимыми даже хуже, чем «флаги» в цилиндрах. Внезапно покровы начали рассеиваться…

Командующие особи яртов были инкарнированными организмами, внешне похожими на предков. Создать такие тела могла только планета ядов, смертей и кошмаров. В глаза сразу бросалась рациональность; не возникало сомнений в том, что эти твари с черными шестовидными ногами и надежным панцирем поверх длинной конусообразной головогруди — чемпионы в борьбе за выживание. В верхней части головогрудь раздваивалась, и оба сегмента изгибались кверху, открывая глубокие параллельные щели на нижних сторонах. Облик дополняла бахрома сморщенных придатков, увенчанных грозными черными остриями клешней. «Здорово похожи на мертвого ярта из потайного зала, — подумал Ольми, — но, определенно, ушли в развитии далеко вперед. Как человек — от шимпанзе. Сколько лет пронеслось в Пути? Десятки? Миллионы?»

«Узнаешь начальство?» — осведомился Ольми у своего ярта. Тот ответил, выдержав долгую паузу:

«Насколько известно (этому исполнителю), они не принадлежали к командному составу».

— Может, они и не ярты вовсе?

«Это мои сородичи. Они великолепны. Они подвергались многочисленным улучшениям».

— Они тебя знают?

«Да, они уже опознали этого усовершенствованного исполнителя. Смиренное повиновение в их присутствии».

Что-то еще проскочило между яртами; грозное, мрачное, фанатичное, оно не укладывалось в рамки «пиджина», при помощи которого Ольми общался со своим «кукловодом». Смертоносная гордыня, что ли? Этому не было аналогов среди человеческих эмоций.

— У тебя озабоченный вид, — сказал ему Корженовский.

— Никаких сомнений. Это ярты.

— Ага — сухо вымолвил Корженовский. — Они-то нам и нужны.

Пузырь остановился в четвертом углу квадрата. Командные особи занимали три других. Влажные черные покровы растаяли без следа, и ярты подняли передние сегменты раздвоенных головогрудей. Щупальца встали дыбом, клешни застыли, соприкасаясь друг с другом самыми кончиками, как будто держали иголки для сшивания зияющих параллельных «ран».

У Ольми мороз пошел по коже, а Корженовского инстинкт самосохранения заставил попятиться.

— Ну и страшилища, — сказал он. Ольми не стал спорить, ему никогда не доводилось встречать более жутких разумных существ.

На краю платформы в пузыре с безмятежным, расслабленным выражением на лице стоял Рай Ойю.

«Наверняка во Вселенной найдутся и пострашнее, — подумал Корженовский. — Финальный Разум способен создать каких угодно монстров».

Он взглянул на Рая Ойю, а тот улыбнулся и кивнул, словно прочел мысли Инженера.

Три командующие особи растопырили сегменты головогрудей широкими буквами «V».

— Мы встретились. — Каждому в пузыре казалось, будто источник звука находится у него над правым плечом. — Это непредвиденное событие. Вы — один разум? Или множество?

— Мы индивиды, — ответил Рай Ойю.

— Кто из вас представитель командования потомков?

— Я.

— Можете дать убедительное подтверждение?

— Хлебов и рыб подавай… — проворчал вполголоса Рай Ойю. — Ну, будь по-вашему.

Он даже пальцем не пошевелил, но по телам командующих особей прошла дрожь, как будто их овеяло студеным ветром. Верхние сегменты сдвинулись почти вплотную.

— Рекомендация сочтена исчерпывающей, — произнес голос. — В чем выражается ваш план завершения?

Корженовский недоуменно нахмурился.

— Скажи им, что мы сделали и что намерены сделать, — посоветовал Рай Ойю. — Скажи, кто мы такие.

— Меня зовут Конрад Корженовский, Я изобрел Путь.

Командующие особи на это никак не отреагировали.

— Мы уже начали разрушение Пути, — сообщил человек.

— Об этом командующим особям известно, — сказал голос.

— Мы прилетели, чтобы довести дело до конца, чтобы вернуть одного из ваших и… — Корженовский запинался, выискивая слова, понятные нелюдям. — Во мне — часть психики другого человека… Он помогал конструировать Путь, и мы бы хотели поселить его на подходящей планете в геометрическом узле, который остался позади. — Он неуклюже ткнул пальцем за плечо, сомневаясь, что это направление верное. Мы надеемся отправиться потом дальше и помочь Финальному Разуму. С вами или без вас.

«Как наивно и смешно хотя бы воображать, что мы способны помочь такой громадине, как Финальный Разум…»

— В упомянутой вами области командные особи упаковали и поместили на хранение населенный людьми мир. — После этого заявления голос умолк на несколько минут. Наконец он сказал: — Командование осведомлено. Командование не создавало Путь. Есть ли у вас сведения о Патрикии Васкайзе, или Патриции Луизе Васкьюз, индивиде, человеческом посланнике в ранге рядового исполнителя или в аналогичном ранге?

Корженовский закрыл глаза, а затем облизал губы, словно хотел стереть нехороший привкус.

— Да, я ношу в себе часть этой личности. Она у вас? Вы ее нашли?

Голос полностью изменился, в нем появились типично женские интонации.

— Говорит командный надзор. У нас находится созданная методом полового размножения вторая копия индивида — человеческого посланника Патриции Луизы Васкьюз.

— Они имеют в виду внучку Патриции, — пояснил Рай Ойю. Ольми кивнул.

— Где вы ее нашли? — спросил Корженовский, обводя командующих особей недобрым взглядом.

— Где вы обнаружили эту женщину?

Голос с женскими интонациями ответил:

— Мы получили доступ к планете, на которую проник из Пути человеческий индивид — посланник Патриция Луиза Васкьюз. Планета упакована и помещена на хранение.

— А сама Патриция Васкьюз?

— Индивид Патриция Луиза Васкьюз мертва.

— Можно побеседовать с ее внучкой? — спросил Рай Ойю.

— Во время изучения этого индивида ему был причинен вред.

Инженера вдруг затрясло от страха и отчаяния, а еще от ярости, которая рвалась наружу. То был не гнев живого человека, а ярость призрака, только что потерявшего свою внучку, о существовании которой он до сего момента даже не подозревал.

— И тем не менее, мы бы хотели с ней поговорить, — настаивал Рай Ойю. — Если это возможно.

Командующие особи снова окутались черным туманом. Корженовский отвернулся. Его уже тошнило от чужеродности, непостижимости, беспечной жестокости этих существ.

«Что они сделали с планетой, которую нашла Патриция? Как она выглядела до того, как попала „на хранение“»?

Рай Ойю снова дотронулся до него. Ольми подошел ближе, всем своим видом предлагая поддержку.

— Этот индивид был очень ценным, — сказал женский голос. — Ущерб ему нанесен непреднамеренно.

— Дайте нам поговорить, — потребовал Инженер надломленным голосом.

В тот же миг платформа раздалась вширь, и командующие особи оказались вдалеке, как будто люди все это время смотрели на них в бинокли, а сейчас решили эти бинокли перевернуть. Возле пузыря возникла новая сцена — интерьер дома, явно человеческой конструкции, но не похожий ни на один из домов, которые Патриция строила в Лос-Анджелесе начала двадцать первого века.

Рита вышла из мучительной вечности, едва ли страдавшей строгой линейностью и упорядоченностью времени; подлинные воспоминания водили хороводы с имитациями, первобытные бессознательные побуждения — бестелесный голод, бесцельные устремления, сексуальное вожделение, и они состязались с краткими мгновениями кристальной ясности разума, когда она вспоминала реальность и отвергала ее, возвращаясь в турбулентную вечность.

В одно из таких мгновений она подумала о себе, как о пленной героине: чтобы стать бесполезной для врагов, она убегает по непостижимым лабиринтам их храма. В другой миг поняла, что никогда не сможет выбраться из лабиринтов, что враги способны хоть до скончания века держать ее в этом состоянии, в этом царстве мертвых, страшнее которого не вообразить.

Ей было тяжелее, чем любому призраку, алчущему крови или вина, ибо она жаждала сладчайшего нектара обращенной вспять истории, второй попытки, дороги в прошлое, не такое мертвое, приколотое и засушенное, — в прошлое, которое дожидается человеческого пиршества знаний.

Она давно не ощущала присутствия Деметриоса и Оресиаса.

Затем, ни с того ни с сего, вдруг прекратилась лихорадочная беготня. По-прежнему в мыслях царил сумбур, но то, что она видела и испытывала, было идеально ясным. Она стояла в родосском доме бабушки. Рядом был Тифон, все еще не расставшийся с человеческой личиной.

Она чуть не рванулась обратно в хаос свободы, но тут вдруг заметила три человеческие фигуры, не похожие на перевоплощенных яртов. Правда, диалог был ей привычен: безголосая яртская речь в бестелесном чудовищном сне.

На этот раз она не отгородилась от нее, не укрылась в смятении воспоминаний. Она прислушалась. Речь шла о бабушке.

Неужели действительно эти трое — люди? Выходцы с Геи или…

Снова буря подхватила и закружила ее мысли.

Тайна бабушки…

Воспоминание, жгучее, настойчивое. Бабушка рассказывала, что отдала мужчине часть своего «я»… Одна из диковин Пути…

В мгновение ока из подобия бабушкиного дома она перенеслась на камни храма Афины Линдии, и случилось это не в в имитаций, а в памяти. Все казалось совершенно реальным, даже ветер теребил пряди волос, и слышалось, как среди массивных колонн кремового цвета хлопочут птицы.

Она всегда возвращалась сюда, в это воспоминание о покое и одиночестве. Как-то раз она вообразила себя Афиной в разных ипостасях: мудрой старицей, дарительницей победы, повелительницей бурь, хранительницей лесов, хозяйкой питона и сов, красавицей в шлеме из золотых монет, богиней великого и настрадавшегося града эллинов. За час юная девушка успела побыть ими всеми, не рискуя поплатиться за гордыню, ибо Афина всегда прощала такие грезы.

Афина простит и ошибку, даже если из-за нее погиб целый мир.

Рита закрыла глаза, но лишь на миг. Речь шла о Патрише — так софе иногда произносила свое имя.

— Она хранится в матричной памяти, очень похожей на нашу городскую, — пояснил Рай Ойю. — Ушла в себя и запутала все следы. Яртам до нее не добраться. Она сражается единственным оставшимся у нее оружием.

Они смотрели на неуверенно колышащийся образ внучки Патриции, заключенный в доме-воспоминании, как манекен в музейной витрине или животное в вольере зоопарка.

— Господин Ольми, какого мнения об этом ваш ярт? — спросил Корженовский.

— Огорчен возможностью потери носителя ценной информации.

— Я имею в виду «упаковку» целого мира.

— Они, как умеют, пытаются служить Финальному Разуму, — вмешался Рай Ойю. — Хотят отправить ему все накопленное. А мы должны избавить эту женщину от страданий. Настал решающий час. Ярты знают о близкой гибели Пути. Они поверили, что я посланник командования потомков; им не терпится вручить Финальному Разуму плоды своего труда. Они сделают все, что я скажу, поскольку уверены, что наступил тот момент, которого они так ждали, момент, оправдывающий все их существование. Я могу вернуть психику Патриции и сохраненную личность ее внучки в геометрический узел, — возможно, там они обретут покой…

— Почему? — Взгляд Корженовского снова стал кошачьим: казалось, его личность исчезла, осталась только Патриция Васкьюз. — Почему только их? Почему не забрать у яртов все миры?

Рай Ойю с грустью покачал головой.

— Это не в моей власти. Я делаю все, что могу… делаю, в основном, чтобы вернуть долги. Давным-давно, когда я был всего лишь открывателем Врат… — Он взволнованно ударил себя в грудь, — …я плохо обучил Патрицию Васкьюз. Мне позволено дать ей и ее внучке новый шанс… К тому же дело касается эстетического удовлетворения.

— Гарри Ланье отказался от привилегий. — Лицо Корженовского исказилось из-за борьбы разных личностей и противоположных чувств. — Почему же к нам… почему же к Патриции Васкьюз особый подход?

Рай Ойю секунду-другую поразмыслил.

— Ради моего прежнего «я». Нам не исправить всех своих ошибок. Но Инженер уже поплатился за создание Пути, Ольми пострадал за свою амбициозность и переоценку собственных сил, а Мирский рассчитался с долгами. Позвольте и мне разобраться с одной досадной оплошностью.

Взгляд Инженера смягчился.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Отправьте их домой.

— А вы, господин Ольми, избавленный от ярта, и вы, господин Корженовский, все еще носящий в себе часть Патриции Васкыоз, куда бы хотели пойти?

— Без нее я не стал бы самим собой, — сказал Корженовский. — Думаю, она останется со мной и успокоится, зная, что ее двойник возвращается домой. Пожалуй, нам хочется дойти до конца Пути и слиться с Финальным Разумом.

Ольми ответил после колебаний:

— Это, конечно, было бы замечательно, но я не уверен, что готов. Если правда все, что о нем рассказывают, мы все там будем рано или поздно, что бы ни делали и куда бы ни шли.

— Верно, — признал Рай Ойю.

— Я думаю о том, как мало существ обо всем этом знает… Как нам все-таки повезло. Я понял, где мне хочется побывать живым и в этом теле.

— И где же? — поинтересовался Рай Ойю.

— На Тимбле, франтской планете. У меня там много друзей.

— Надеюсь, я еще успею открыть туда Врата, — сказал Рай Ойю.

— Вы, случайно, не перепутали себя с Санта Клаусом? — спросил Корженовский (а может быть, Патриция? Инженер плохо знал старые земные легенды).

Рай Ойю ответил улыбкой и повернулся к изображению комнаты и зыбкой девичьей фигурке.

— Господин Корженовский, вверяю вас радушию наших гостеприимных хозяев. Полагаю, они сочтут за честь, если вместе с ними к командованию потомков явится создатель Пути.

Рита остановила взор на седовласом человеке с лицом мудреца. Его улыбка изгоняла страх, в его облике не проглядывала свирепость Зевса; напротив, от него веяло миролюбием Диониса с его колосьями пшеницы, псами Аида, ритуальными быками и праздниками воскрешения. Старец говорил о возвращении домой.

— На Гею? — В обиталище ложных звуков ее голос прозвучал неожиданно твердо.

— А сейчас, — сказал Рай Ойю, — заключим еще один священный союз. Патриция, пребывающая во мне, согласна ли ты носить облик своей внучки, пока мы не отыщем потерянный тобою мир?

Ольми смотрел, как образ Риты мерцает, уплотняется, бледнеет и снова сгущается. Все это время молодая женщина не сводила глаз с Корженовского, а Корженовский — с нее.

— Рита, согласна ли ты поделиться собой с тенью бабушки, дать ей силы для возвращения домой?

— Да, — ответила Рита.

Она ощутила, как смешиваются их воды, подобно морским течениям, так ясно различимым у Геркулесовых Столбов, что вдаются в бескрайнюю ширь Атлантики. Увидела плотное кружево реальностей, изобилие версий Геи, и ни одна не походила в точности на ее мир. Но улыбчивый седой человек — Зевс или Дионис — предложил выбрать ту, на которой не открывали Врат ярты, куда они не вторгались. Где не было экспедиции в киргизскую степь. Больше он не предложил ничего.

Она закрыла глаза.

— Пора прощаться, — сказал второй аватара. — Оставляю господина Корженовского под опекой командующих особей.

Корженовский вручил открывателю Врат Ключ и сделал шаг назад. Пузырь раздвоился, отделив Инженера от Ольми и Рая Ойю. Ольми провожал его глазами, пока он не исчез за другим черным барьером.

Рай Ойю поднял Ключ на вытянутых руках с таким видом, будто заново привыкал к его весу и вспоминал технические характеристики.

— Господин Ольми, — произнес он, — как бы ни заблуждались эти существа, они слуги Финального Разума и заявили, что охотно доставят вас к тем Вратам, которые вы предпочтете. Сейчас они готовятся найти их и открыть, но никто не знает, сколько времени там прошло…

— В любом деле бывает элемент риска, — улыбнулся Ольми.

— Да, неопределенность питает интерес, — согласился Рай Ойю.

— Спасибо.

— Вашему визиту исключительно рады. Ярты заберут своего усовершенствованного исполнителя, как только вы изъявите желание вернуть его.

Ольми ничуть не огорчила перспектива расстаться с постоянным напоминанием о величайшей в жизни неудаче. Он кивнул, и в то же мгновение его снова окутало бледное пламя. Ярт исчез.

Несколько секунд он упивался блаженным одиночеством. Как замечательно, что он вновь стал самим собой и отправляется на Тимбл.

Он вспомнил Тапи и Рам Кикуру; подумал о других своих неудачах, не столь впечатляющих, но, наверное, столь же горьких.

— Желаю вам счастья, господин Ольми. — Рай Ойю энергично стиснул и отпустил его руку.

Пузырь снова раздвоился. Рай Ойю повернулся к командующим особям.

— Я бы хотел вернуться в геометрический узел. Нужно открыть Врата в две вселенные, очень похожие на нашу.

Его пузырь двинулся назад сквозь барьер и щелевую станцию.

Он легко держал на весу Ключ Корженовского. Пузырь раскрылся на самом дне Пути, выпуская аватару на бронзовую гладь.

Открыватель Врат сомкнул веки и зашептал ритуальную мантру, не думая о том, что в нынешней форме он вполне мог бы без этого обойтись.

— …Я возношу этот Ключ к мирам, коим несть числа; я несу Пути новый свет; я открываю Врата ради всех, кто может извлечь из этого пользу, ради всех, кто ведет за собой и кого ведут за собой, кто творит и кого сотворили, кто освещает Путь и кто создает, и кого создали, и кого согревает благословенный свет…

Близость ускоряющихся судорог заставляла бронзу меркнуть. Времени осталось в обрез, возможно, считанные часы, а ведь требовалось не только создать Врата, но и отыскать нужные миры…

Он закончил словами:

— Держитесь… я открываю новые миры.

Еще ни разу в жизни ему не случалось открывать их сразу по два. Однако он не сомневался в успехе.

Под ногами образовалась и поползла вширь круглая впадина со сверкающей каймой. В ней — видимая благодаря Ключу — закружилась первая планета, мир, альтернативный Гее Риты, ответвление, где появлялась и творила Патриция, но куда не вторгались ярты.

Рай Ойю хотел занести Врата подальше в прошлое, но вскоре оставил бесплодные попытки и сосредоточился на поиске Риты Васкайзы, никогда не встречавшей яртов и не искавшей на чужбине их Врата…

Путь лихорадочно мерцал, и Рай Ойю боялся не успеть.

Дом

Рита шагала по роще, куда, по словам Береники, ушел отец. Вскоре она действительно увидела Рамона: погруженный в тяжкие раздумья, он сидел под оливой, прислонясь лопатками к узловатому стволу и опустив лицо на ладони. Он только что одержал новую пиррову победу над распоясавшимся ученым советом Академейи и опять нуждался в ободрении.

— Отец, — позвала она и тотчас отпрянула, будто получила пощечину. Что-то вдруг навалилось на нее, вторглось в душу, что-то знакомое и вместе с тем совершенно чужое. Она увидела самою себя — изможденную почти до неузнаваемости, попавшую в этот мир ниоткуда… И нахлынули воспоминания: нападение врага, крушение цивилизации, а еще — что-то вроде смерти. Она закрыла глаза и прижала ладони к вискам. Хотелось кричать, но отказал голос, она лишь открывала и закрывала рот, как рыба на суше. Натиск прошлого захватил врасплох, лавина воспоминаний, казалось, вот-вот сокрушит ее разум.

Она чуть не упала, споткнувшись о корень. Пока она выпрямлялась, воспоминания отступили на задний план, укрылись — до поры.

— Рита? — Отец поднял печальные глаза. — Что с тобой?

Чтобы скрыть растерянность, она попросила извинения.

— Приболела, кажется… в Александрейе.

Девушка вернулась домой на каникулы. В настоящий дом, не в мечту или кошмар. Она скрестила руки на груди, вонзила ногти в плечи. Настоящая плоть, настоящие деревья. Настоящий отец. Все остальное — воспоминания, галлюцинации, грезы. Кошмары.

— Голова закружилась. Ничего, уже прошло. Может, это бабушка зовет.

— Хорошо, коли так. — Рамон кивнул.

— Расскажи, что тут было без меня. — Рита села перед отцом и зарыла пальцы в иссохшуюся почву. Раскрошила в ладони земляную корку.

«Со временем я во всем разберусь. Даю себе слово. Разберусь во всех этих видениях и кошмарах, которых хватило бы на десятки жизней».

Наследие софе.

Кто она сейчас?.. Чем занимается?

Путь «расползался по швам». Щелестанция скрылась из виду, не дожидаясь приближения вызванных Инженером конвульсий. Рай Ойю расстался с человеческой формой, изогнулся дугой света и сознания над двойными Вратами, разыскивая иную Землю, не испытавшую Погибели, и протягиваясь сквозь геометрический узел на несколько десятилетий вспять, до необходимого мгновения.

Даже на его нематериальную форму воздействовали сверхнапряжения в структуре Пути, которые попросту ее рассеивали. Он снова изменил свою природу, укрылся в геометрии Врат и обнаружил, что те тоже растворяются. Он сопротивлялся изо всех сил, не поддавался распаду, чтобы довести до конца не самое важное в его жизни, но последнее дело…

С продуктовой сумкой в руке Патриция Луиза Васкьюз вышла из машины своего жениха Пола. Было прохладно (зима в Калифорнии выдалась не из суровых), и умирающий закат серо-желтыми перстами ощупывал редкие облака высоко над головой.

Она пошла по мощеной дорожке к родительскому дому…

И вдруг уронила сумку на газон, широко раскинула руки, выгнула назад спину… Казалось, глаза вибрируют в глазницах.

— Патриция! — воскликнул Пол.

Она покатилась по земле, потом снова изогнулась всем телом, забилась о зеленый дерн, рыдая и выкрикивая что-то неразборчивое.

Наконец выдохлась и затихла.

— Боже мой! Боже мой! — Пол опустился рядом, положил на лоб ладонь.

— Маме ничего не говори, — прохрипела она. Горло саднило, как будто его в кровь разодрало наждаком.

— Я и не знал, что у тебя эпилепсия.

— Это не эпилепсия. Помоги встать. — Она зашарила руками по траве, собирая продукты. — Все рассыпала, надо же…

— Что случилось?

Она улыбнулась — свирепо, упоенно, ликующе — и тотчас прогнала улыбку с лица.

— Не спрашивай. Не хочу тебе лгать.

«Знать бы, где я, — подумала она. — Кто я, уже знаю».

В памяти царил туман; в нем удавалось разглядеть только лица нескольких человек, старавшихся ей помочь и добившихся своего.

Но ведь она дома, на пешеходной дорожке перед маленьким бунгало на Лонг-Бич, и это означает, что она — Патриция Луиза Васкьюз, а испуганный молодой человек, стоящий рядом на коленях, Пол, которого она почему-то оплакивала, как и всех, кого…

Она окинула взглядом зеленые улицы, неопаленные дома, небеса, чистые от дыма и огня. Ни единого следа Апокалипсиса.

— Мать так обрадуется, — прохрипела она. — Кажется, только что у меня было прозрение.

Она обвила руками шею жениха и с такой силой прижала его к себе, что он поморщился от боли.

Она запрокинула голову и бросила острый кошачий взгляд на звезды, уже засиявшие в небе.

«Камня там нет, — сказала она про себя. — И неважно, что это означает».

Щель

Корженовский, все еще обуреваемый мрачными предчувствиями, дал «поместить» себя «на хранение».

Сначала период студеного небытия, затем волшебное и жуткое броуновское движение в гольфстриме накопленной яртами информации. Тысячи миров, миллиарды существ, собранные без разбору за всю историю Вселенной, отправились по щели к Финальному Разуму.

Путь скручивался в огромные витки и сверхвитки. Горел, как бесконечный бикфордов шнур. Исчезал.

А на Земле миновала пора аватар.

Тимбл

Ольми не то что увидел, скорее, почувствовал, как над ним закрылись Врата. В сухом воздухе потрескивали статические разряды, из-под ног, что едва касались песка, растекался глухой стон. Затем оборвались все звуки, кроме слабого шепота ветерка.

На секунду им овладел страх: вот сейчас он откроет глаза и увидит еще один завоеванный фанатиками мир, «упакованный» и «сохраненный» для командования потомков. Нет, на Тимбл ярты не вторгались. Видно, не удосужились распечатать эти Врата. И уже никогда не придут сюда.

Он стоял под жестким, слепящим пламенем тимбл-ского солнца и улыбался до ушей. Модифицированной коже нисколько не вредила сверхдоза ультрафиолета, наоборот, это было даже приятно. Привычно. И не имело значения, сколько времени здесь прошло без Ольми. Для него Тимбл всегда был и будет родным домом.

Он стоял на вершине холма. Севернее лежала ровная мощеная площадка, не утратившая глянец полировки, несмотря на отсутствие машин Гекзамона. Именно здесь действовали главные Врата на Тимбл, — почти до самого Разлучения, когда Гекзамон двинулся по Пути назад.

Ольми повернулся и увидел блестящий синий океан. К нему по дуге снижался крошечный факел, который наткнулся вдруг на пурпурный луч. Обломки комет все еще падали на Тимбл, и защитные установки Гекзамона по-прежнему работали. Выходит, прошло не так уж много времени.

На Тимбле после закрытия Врат должно было остаться немало граждан Гекзамона, беженцев. Значит, недостаток общения с людьми ему не грозит. Но не их надо искать в первую очередь. Любому инопланетянину по прибытии на Тимбл необходимо обменяться приветствиями с франтом, только после этого он будет официально считаться гостем.

Еще на заре истории Тимбла, осыпаемого непрерывным градом смертоносных метеоритов, жители планеты развили способность перенимать воспоминания и жизненный опыт любого индивидуума, делать их всеобщим достоянием. С тех пор чуть ли не каждый коренной житель носил в себе воспоминания всех остальных, перенимая их хотя бы в общих чертах. Любой индивидуум по возвращении на родину раскрывал сознание перед соотечественниками, а они платили ему тем же.

К этому дню на Тимбле каждый взрослый франт должен был хоть что-нибудь узнать об Ольми — от тех, с кем он работал десятки лет назад. Личность растворяется, память делится на всех. Каждый взрослый — друг Ольми.

Вряд ли он этого заслуживал. Но так было.

Он пошел вниз по восточному склону, к полю, где ветер покачивал отягощенные спелыми плодами синие и желтые растения. К ближайшей деревне с обязательной ступой в центре. Мимо юношей, бесстрастно провожавших его глазами. «Слишком молоды, не узнают еще». Первого взрослого Ольми встретил возле рынка, закрытого на полуденный перерыв.

Франт был высок и жилист; лицо узкое, глаза раскосые, с плеч ниспадает церемониальная прозрачная накидка. Не вставая с широкой каменной скамьи, он несколько секунд молча рассматривал пришельца.

— Приветствую тебя, господин Ольми, — вымолвил он наконец. — Будь нашим гостем.

— С удовольствием, — сказал Ольми.

Эпилог

— Сначала, — сообщил Мирский своему попутчику, — мы начнем сначала.

— А потом? — осведомился Ланье.

— Пройдем до конца в поисках интересного.

— А потом?

Путь всех призраков

Цикл «Путь» — 4

1

Посвящается Вильяму Хоупу Ходжсону

«Колебания вероятностей были беспорядочны, однако все они неизменно проходили через нулевую отметку, и открыватели врат, их оборудование и весь задействованный персонал в радиусе нескольких сот метров от врат были поглощены небытием, которое можно описать лишь в терминах математики. Стало трудно вообще вспоминать о том, что они когда-то существовали; записи об их жизни испортились или подверглись изменениям, несмотря на то что находились в миллионах километров от места происшествия. Мы вскрыли геометрическую кровь богов. Однако мы знали, что должны продолжать. Мы были вынуждены продолжать».

Из показаний мастера-открывателя врат Рая Орниса на секретных слушаниях Бесконечного Шестиединого Узла по вопросу о целесообразности открывания врат в Хаос и Порядок.

Призрак последней возлюбленной нашел Олми Ап Шеннена в старейшем колумбарии Александрии, что во втором отсеке «Пушинки».

Олми стоял посреди зала, окруженный многоярусными рядами небольших золотых шаров. Это были урны, по большей части содержавшие лишь образец праха усопшего. Они поднимались к стеклянному потолку, удерживаемые внутри нежно-желтых колонн — силовых полей. Олми протянул руку и тронул гладкую серебряную пластину в нижней части колонны. Одно за другим, будто под резцом гравера, стали появляться имена мертвых.

Он убрал руку, когда в списке появилось имя «Илмо, Пол Йан». Здесь отдавали дань памяти солдатам из тех мест, где Олми вырос. В этой колонне было пять имен, знакомых ему еще со школы, — все пятеро погибли в схватке с яртами возле точки 3x9, в трех миллиардах километров Пути отсюда. Все пятеро исчезли без следа. Урны были пусты.

Деталей он не знал. Их и не нужно было знать. Погибшие служили «Пушинке» так же верно, как и сам Олми, но они никогда не вернутся.

Олми провел семьдесят три года, застряв на планете Ламаркия — служил Шестиединому, отрезанный от «Пушинки» и от Пути, который тянулся из седьмого отсека астероида. На Ламаркии он растил детей, любил и хоронил жен — прожил долгую и памятную жизнь в примитивных условиях необычнейшей планеты. Спасение, возвращение на Путь и почти мгновенное превращение из умирающего старика в пышущего здоровьем юношу потрясли его глубже, чем явление любого древнего призрака.

Строительство Осевого Города, расположенного в уникальном месте — в геодезическом центре Пути, — за бурные годы, предшествовавшие спасению Олми и его воскрешению из мертвых, завершилось. Город продвинулся «к северу» по Пути на четыреста тысяч километров, далеко от люка седьмого отсека. В гешельских районах Осевого Города ментальные модели многих умерших теперь помещались в Память Города — техногенное посмертие, не сильно отличающееся от небесного рая древних мечтаний. Использование той же технологии теперь позволяло создавать и временные частичные копии личности, предназначенные для реализации индивидуальных проектов. Иногда их называли призраками. Олми и раньше слышал о копиях, выполняющих задание оригинала, — большая часть разума призраков дублировала разум оригинала, только способность принимать решения была у них ограничена. Однако собственными глазами он такого еще не видел.

Призрак возник неподалеку от Олми, справа, и пару секунд мерцал, то становясь полупрозрачным, то превращаясь в негатив, чтобы его не приняли за живого человека, а потом стал выглядеть, как существо из плоти и крови. Олми подскочил от неожиданности, а разглядев призрака подробнее, тряхнул головой и слабо улыбнулся.

— Мой оригинал будет рад найти вас в добром здравии, — сказала копия. — У вас потерянный вид, сер Олми.

Олми никак не мог сообразить, какую форму речи следует избрать при общении с призраком. Обращаться уважительно, как к оригиналу, женщине весьма влиятельной? Или, может, как к служащему?

— Я часто здесь бываю. Старые знакомства… Копия приняла соболезнующий вид.

— Бедный Олми. Никак нигде не найдешь себе места? Это замечание Олми пропустил мимо, ушей. Он нашел глазами источник изображения — оно создавалось проектором величиной с кулак, парящим на расстоянии нескольких метров от него.

— Я прибыла по поручению моего оригинала, материальной представительницы Нейи Таур Ринн. Осознаете ли вы, что я — не она?

— Я не дурак, — отрезал Олми. Опять он попал с этой женщиной в неловкое положение!

Призрак уставился на него в упор (разумеется, это было просто изображение, и на самом деле оно никуда не смотрело).

— Председательствующий министр Пути, Йанош Ап Кеслер, поручил мне найти вас. Мой оригинал был против. Надеюсь, вы понимаете.

Олми сложил руки за спиной. Копия продемонстрировала ряд идентификационных символов: Управление председательствующего министра, Управление Шестиединого Узла по обороне Пути, Управление по обеспечению Пути… Целая свора бюрократов, подумалось Олми, а Управление обеспечения сейчас, пожалуй, сильнее, да и высокомернее всех.

— Что Йаношу от меня нужно? — резковато спросил он. Призрак поднял руки перед собой и стал с каждым пунктом ударять по ладони указательным пальцем.

— Вы поддержали его в занятии поста председательствующего министра седьмого отсека и Пути. Вы стали символом защиты интересов партии гешелей.

— Я этого не хотел, — сказал Олми.

Это Йанош, ярый прогрессист и гешель, отправил его на Ламаркию — а потом он же вернул его обратно и снабдил новым телом. Сам Олми никогда не мог определить, к какому лагерю принадлежит: к консерваторам надеритам, яростно сопротивлявшимся всем выдающимся достижениям последнего века, или к энергичным новаторам гешелям. Клан Нейи Таур Ринн принадлежал к старой радикальной фракции, он одним из первых переехал в Осевой Город.

— Сер Кеслер выиграл перевыборы на пост председательствующего министра Пути, а также исполняет обязанности мэра трех районов Осевого Города.

— Мне это известно.

— Разумеется. Председательствующий министр передает вам приветствие и выражает надежду на то, что вы сойдетесь с ним во взглядах.

— Конечно, сойдусь, — кротко ответил Олми. — Я не лезу в политику и ни с кем не расхожусь во взглядах. Отплатить Йаношу за все, что он для меня сделал, я не могу, но ведь и я ему послужил, как следовало.

Он не любил, когда его ловили на крючок, и не мог понять, с чего бы Йаношу присылать за ним Нейю. Председательствующий министр был неплохо осведомлен в вопросах его личной жизни. Может быть, даже слишком неплохо.

— Йаношу известно, что я ушел в постоянное увольнение. — Удержаться Олми не мог. — Простите за грубость, но мне любопытно: вы и вправду считаете, что вы — Нейя Таур Ринн?

Призрак улыбнулся.

— Я являюсь высокоуровневой частичной копией, получившей от оригинала второстепенные полномочия, — сказал он.

Нет, сказала она… впрочем, решил Олми, не важно.

— Это я знаю, но вы-то сами кем себя чувствуете?

— По крайней мере вы достаточно живы, чтобы проявлять любопытство.

— Ваш оригинал считал любопытство одним из моих пороков.

— Нездоровое любопытство, — ответил призрак, ему явно было неудобно. — Мне бы не удалось поддерживать тесные отношения с человеком, который хочет быть мертвым.

— Вы купались в лучах моей славы, пока я вам не надоел, — сказал Олми и тут же пожалел о своих словах. Чтобы погасить вспышку эмоций, ему пришлось Вспомнить былые навыки.

— Отвечаю на твой вопрос — да, я чувствую все то же, что чувствовал бы мой оригинал. А моему оригиналу видеть тебя здесь было бы омерзительно. Ты-то как себя чувствуешь, сер Олми? Приходить сюда, — призрак обвел рукой ярусы урн, — гулять среди мертвецов — мелодраматично, не правда ли?

Олми одновременно и злило, и привлекало то, что призрак сможет запомнить их встречу и рассказать о ней оригиналу, женщине, которой он восхищался всем сердцем — всем, что от него осталось.

— Вас привлекала история моей жизни.

— Меня привлекала твоя сила, — ответила она. — А твое намерение жить лишь воспоминаниями причиняло мне боль.

— К вам я был близок.

— А больше — ни к кому…

— Не так уж часто я сюда прихожу. — Олми передернул плечами и отступил на шаг назад. — Все мои лучшие воспоминания остались на той планете, куда мне не вернуться. Настоящая любовь, настоящая жизнь… Совсем не похоже на нынешнюю «Пушинку». — Он прищурился. Изображение было сфокусировано идеально, но что-то в нем было фальшивое — какой-то лоск, аккуратность, какой не бывало у Нейи. — Вы не помогли мне.

Копия взглянула ласковей.

— Не могу согласиться с твоими обвинениями, но твое горе не радует меня… моего оригинала.

— Я не говорил, что у меня горе. Странно, но я ощущаю покой. Зачем Йанош вас прислал? Почему вы согласились ко мне прийти? — Копия потянулась к Олми. Ее ладонь прошла сквозь его плечо, и тут же она извинилась за подобное нарушение этикета.

— Ради тебя самого и ради моего оригинала — прошу тебя, переговори хотя бы с нашими сотрудниками. Председательствующему министру необходимо твое участие в экспедиции. — Она собралась с духом и продолжила: — В «Редуте» проблемы.

Услышать это название было для него потрясением. Разговор внезапно сделался более чем рискованным. Олми покачал головой:

— Я отказываюсь признавать, что мне известно о существовании какого-либо «Редута».

— Ты знаешь больше, чем я. Меня уверили в том, что все это правда. Управление по обороне сообщила Управлению по обеспечению Пути, что теперь мы все под угрозой.

— Мне бы не хотелось продолжать этот разговор в общественном месте.

Копию, кажется, ободрили его слова, и изображение придвинулось поближе.

— Здесь тихо и пусто. Никто нас не слышит. Олми уставился на высокий стеклянный потолок.

— За нами не наблюдают, — продолжала настаивать копия. — Узел и Управление по обороне уверены, что к тому участку Пути приближаются ярты. Мне сказали, что если они его возьмут и получат контроль над «Редутом», вся «Пушинка» может обратиться в пепел, а Путь сгорит, как обрывок бечевки. Мой оригинал напуган. И я, какая сейчас есть, тоже напугана. Олми, тебя это хоть в малейшей степени беспокоит?

Олми обвел взглядом ряды урн… Столетия истории «Пушинки», забытые воспоминания — все это должно было теперь обратиться в несколько щепоток пепла, а может, и того не останется.

— Йанош уверен, что ты сможешь помочь. — В голосе копии звенели эмоции. — Перед тобой возможность объединить живых и найти место для себя самого.

— А вам-то что? Вашему оригиналу?

— Мой оригинал по-прежнему считает тебя героем. Я по-прежнему надеюсь, что сумею послужить Шестиединому так же, как ты.

— Лучше берите пример с кого-нибудь живого, — криво усмехнулся Олми. — Я тут чужой. Я заржавел.

— Неправда. Тебе сделали новое тело. Ты молод и силен, к тому же у тебя богатый опыт… — Кажется, она хотела сказать что-то еще, но не решилась.

Изображение дернулось и вдруг погасло. Звук тоже пропал, и Олми услышал лишь обрывок фразы:

— Йанош говорит, что никогда не терял веры в тебя…

Пол колумбария дрогнул. Кажется, нерушимость «Пушинки» была под угрозой! То ли в породе астероида произошло землетрясение, то ли случился внешний удар, то ли что-то произошло с Путем… Олми ухватился за колонну. Золотые шары дрожали и звенели, словно сотни колокольчиков.

Где-то вдалеке завыли сирены.

Копия вновь появилась, на губах у нее застыла ласковая улыбка.

— Я потеряла контакт со своим оригиналом. Связь с Памятью Города прервана по неясной причине.

Она была восхитительна, но физического влечения он к ней не испытывал.

— Не знаю, будет ли связь восстановлена, и если да, то в какие сроки. В Осевом Городе произошла поломка.

Внезапно изображение превратилось в странную мозаику, потом задергалось. Копия протянула к Олми свои призрачные руки.

— Мой оригинал… — Ее лицо исказилось от страха, словно она была из плоти и крови. — Она умерла. Я умерла. О Господи, Олми!..

Олми пытался понять, что это может значить в рамках новых жестких гешельских правил жизни и смерти — ведь Нейя была из гешелей.

— Что случилось? Чем помочь?

— Мое тело исчезло. — Изображение беспорядочно мерцало. — Произошёл крупный сбой системы. Мое существование не имеет легального основания.

— Что там с полными записями жизни? Подсоединись к ним. — Олми заходил вокруг дергавшегося изображения, будто бы мог его удержать, не дать ему погаснуть.

— Я все откладывала… Вот дура-то! Я еще не вложила свою запись в Память Города.

Олми попытался ее коснуться — конечно, не получилось. Он никак не мог поверить в ее слова, но сирены продолжали выть, а астероид снова вздрогнул, на этот раз, правда, не сильно.

— Мне некуда идти. Олми, пожалуйста, Олми! Не дай мне просто выключиться! — Копия Нейи Таур Ринн выпрямилась, пытаясь успокоиться. — У меня осталось всего несколько секунд до…

Внезапно Олми почувствовал, что его тянет навстречу мигающему изображению. Ему хотелось знать, на что похожа настоящая смерть, окончательная смерть. Он снова двинулся к копии, будто пытаясь ее обнять. Она покачала головой, изображение замерцало еще сильнее.

— Так странно… терять…

Договорить она не успела. Изображение погасло. Олми держал в объятиях молчащую пустоту.

Сирены не смолкали, их было слышно по всей Александрии. Олми медленно опустил руки. Он остался один. Проектор, негромко попискивая, кружил в воздухе: связь с источником прервалась, и что делать дальше, устройство не знало.

Олми вздрогнул, и волосы у него встали дыбом — такого чувства, почти религиозного трепета, он не испытывал со времен своей жизни на Ламаркии.

Вдруг он понял, что идет в конец зала, и свернул направо, к большой металлической двери, за которой был выход. Сквозь дымку, окутывавшую второй отсек, и марево вокруг раскаленной плавильной трубы виднелся южный люк осевой шахты. Олми вытер мокрые глаза тыльной стороной ладони.

Плавильная труба в двух третях расстояния до люка была опоясана ярким кольцом аварийных маяков.

Олми продолжал дрожать, и это его злило. Он однажды уже умирал, но новое тело все равно боялось смерти.

А в самой глубине души — и это его злило еще больше — остался клочок старой верности. Верности народу, верности кораблю, что открывает врата бесконечного Пути. Верности женщине, решившей, что быть с ним рядом слишком больно. «Нейя!» — простонал Олми. Может быть, она ошиблась. Может быть, копия не имела полного доступа к информации, может быть, все не так уж плохо, как казалось.

Да нет, все очень и очень плохо. Никогда еще на его памяти «Пушинку» так не трясло.

Вместе с толпой растерянных, встревоженных горожан Олми побежал к рельсовой станции, что находилась в трех кварталах. Выходы к лифтам северного люка были перекрыты — временно запретили переходить из отсека в отсек. Информации не поступало.

Олми показал охраннице возле люка идентификационные значки у себя на запястье, та торопливо сканировала их, переслала своему начальству и, получив разрешение, пропустила его в лифт. Олми быстро поднялся к шахте.

Здесь, согласно приказу из Управления председательствующего министра, ждали правительственного корабля. Олми расспрашивал солдат и охранников, но никто ничего не знал. Официальных объявлений ни по одной из гражданских сетей до сих пор не было. На корабле, похожем на наконечник стрелы, Олми и еще пятеро сотрудников пересекли четыре следующих отсека, выходя из атмосферы в вакуум и протискиваясь сквозь люки в разделяющих отсеки огромных вогнутых стенах. Следов повреждений ни в одном из отсеков заметно не было.

Возле южного люка шестого отсека Олми сел на специальную машину, способную двигаться вдоль оси Пути. Со скоростью многих тысяч миль в час машина помчалась по своим необычным рельсам по направлению к точке 4x5, к находившемуся в четырехстах тысячах километров от «Пушинки» Осевому Городу.

До Осевого Города оставалось всего несколько минут, когда машина затормозила, а передний смотровой порт потемнел. Пилот доложил, что поблизости находится мощный источник радиации. В северные районы Города врезался некий предмет, двигавшийся по Пути с релятивистской скоростью.

Олми легко догадался, что бы это могло быть.

2

Встретиться с председательствующим министром Олми удалось только на следующий день. Пока что ремонтники сумели восстановить лишь один район города, Центральный, в нем можно было жить; из остальных, в том числе из Главного Осевого, шла эвакуация. Основной удар пришелся именно на Главный Осевой. Погибли десятки тысяч человек — и гешелей, и надеритов, причем надериты, отказывавшиеся участвовать в программе записи моделей тел и памяти в Городскую Память, оказались совершенно беззащитны перед лицом катастрофы.

Некоторых гешелей ждало повторное воплощение, но тысячи и тысячи человек погибли безвозвратно. Городская Память была повреждена. Даже если бы Нейя позаботилась вовремя записаться, возможно, она все равно умерла бы.

Кабинеты сотрудников председательствующего министра Пути и работников правительства Осевого Города перенесли в последний оставшийся район — Центральный. Там Йанош и принял Олми.

— Ее звали Дейрдре Енох. — Председательствующий министр парил в воздухе, по грудь закованный в синий блестящий медицинский аппарат. При взрыве ему сломало обе ноги, он получил серьезные внутренние повреждения. На время, пока не будут выращены и имплантированы новые органы, председательствующий министр превратился в киборга. — Пятьдесят лет назад она открыла нелегальные врата в точке 3x9, неподалеку от того места, где мы в свое время отразили последнюю атаку яртов. Помогал ей мастер-открыватель врат, сознательно нарушивший приказ Узла и Гильдии. Нам стало известно об этом через шесть месяцев после того, как Енох тайно переправила в небольшой исследовательский центр восемьдесят своих коллег — или сто двадцать, мы до сих пор точно не знаем — всего через несколько дней после открывания врат. Но сделать мы ничего не могли.

Олми положил руку на поручень, шедший вдоль прозрачных стен кабинета, и спокойно смотрел на Кеслера. Его ирония была слишком очевидна.

— Я что-то слышал об этом, так, слухи всякие. Управление по обеспечению…

У Кеслера начался приступ, его лицо исказилось от боли, но медицинский аппарат ее тут же приглушил. Министр продолжил:

— К черту управление по обеспечению. К черту всю эту грызню. — Он выдавил кривую улыбку. — В прошлый раз, на Ламаркии, проблема была из-за отступника-надерита.

Олми кивнул.

— На этот раз — из-за гешеля. Хуже того, из-за члена Гильдии открывателей. Вот уж не думал, что управлять этим чертовым кораблем будет настолько сложно. Теперь я почти понимаю, почему ты тоскуешь по Ламаркии.

— Там не легче было.

— Да, но народу меньше. — Йанош развернул аппарат и пересек комнату. — Мы, собственно, не знаем, что именно произошло. Непосредственная геометрия вокруг врат нарушилась. Противоречия между физикой Пути и Вселенной, открытой Енох, были слишком велики. Врата превратились в брешь, которую невозможно заткнуть. К тому времени как это случилось, большинство ученых из команды Енох отступили на главную станцию, там была защитная пирамида — Енох назвала ее «Редут».

— Она открыла хаос? — спросил, Олми.

С Пути открывался доступ во множество вселенных. Некоторые были пусты, мертвы и относительно безвредны; другие — смертельно опасны, полны булькающей, пузырящейся массы нестабильных констант, ограничивающих реальность вокруг наблюдателя или исследовательского автомата. В такие вселенные врата с Пути открывались лишь дважды, и хорошо в этих случаях было лишь то, что они немедленно захлопывались и открыть их снова было невозможно.

— Нет, не хаос. — Кеслер сглотнул. — Чертов аппарат… Плохо работает.

— Вам бы лучше отдохнуть.

— Некогда, Гильдия открывателей сообщила, что Енох искала прочно структурированный мир, сверхпорядок. То, что она нашла, опаснее любого хаоса. Возможно, ее врата вели во вселенную бескрайнего изобилия. Не просто в порядок — в творение. Всякая вселенная в некотором роде представляет собой сплетение информационных связей, но во вселенной Енох для распространения информации не оказалось никаких ограничений. Ни конечной скорости света, ни разграничений между какими-либо аналогами континуума Белла… совершенно другая физика, в общем.

Олми нахмурил брови, пытаясь найти в его словах хоть какой-нибудь смысл.

— Я не очень-то разбираюсь в физике Пути…

— Спроси своего любимого Конрада Коженовского, — отрезал Кеслер.

Олми на провокацию не поддался. Кеслер пробормотал извинения, на его лице снова появилась маска боли — жалкая пародия на нетерпение.

— В попытках спасти ее людей и закрыть врата мы потеряли три экспедиции. Последнюю — шесть месяцев назад. Вокруг главной станции выросли формы жизни, питающиеся из бреши, — огромные такие, что и представить себе нельзя. Никто в них разобраться не может. Люди из последней экспедиции — те, кто выжил, — сумели примерно в тысяче километров от бреши поставить заграждение. Мы думали, что это даст нам несколько лет на обдумывание следующего шага. Однако заграждение разрушено. Подойти достаточно близко, чтобы понять, что случилось, нам не удалось. В этом районе находятся ключевые оборонительные сооружения, не позволяющие противнику применить поток Пути против нас. — Кеслер опустил взгляд. Внизу, в двадцати четырех километрах под прозрачным полом кабинета, виднелся сегмент Пути. — Ярты сумели направить вдоль потока релятивистский снаряд с массой покоя чуть больше грамма. Перехватить его нам не удалось. Вчера, в двенадцать ровно, он попал в Осевой Город.

Олми уже знал подробности: ярты использовали дробинку меньше миллиметра в диаметре, разогнанную почти до скорости света. Если бы не защитные и контрольные механизмы шестого отсека, весь Осевой Город был бы уничтожен. В то время, когда копия Нейи Таур Ринн разговаривала с Олми, ее оригинал выполнял в Главном Осевом задание своего начальника, Йаноша.

— Мы передвигаем Город к «югу» с максимально возможной скоростью и ведем эвакуацию, — продолжил Кеслер. — Ярты приближаются к бреши. Неизвестно, как они могут ее использовать. Может, и никак — но рисковать мы не имеем права.

Олми удивленно помотал головой.

— Вы сказали, что сделать ничего нельзя. Зачем же меня вызвали?

— Я не говорил, что нельзя сделать совсем ничего. — Глаза Кеслера блеснули. — Некоторые открыватели полагают, что сумели бы запечатать брешь кольцевыми вратами.

— Тогда мы будем отрезаны от остальной части Пути.

— Хуже того. Если это сделать, за несколько дней или недель Путь будет полностью разрушен, а мы — навсегда заперты на «Пушинке». Столь отчаянной ситуации у нас еще не бывало. — Он опять криво улыбнулся, было видно, что ему больно. — Откровенно говоря, это не я тебя выбрал. Я не уверен, что на тебя по-прежнему можно полагаться; кроме того, дело слишком сложное, чтобы кто-либо мог действовать в одиночку.

Так, значит, Нейя сказала неправду.

— А кто меня выбрал?

— Открыватель врат. Ты на него произвел благоприятное впечатление, когда он сопровождал тебя по Пути несколько десятков лет назад. Тот, что открыл врата на Ламаркию.

— Фредерик Рай Орнис? Кеслер кивнул.

— Насколько мне известно, он обладает в Гильдии наибольшей властью.

Олми глубоко вздохнул и произнес:

— Я не такой, каким кажусь, Йанош. Я старый человек, я видел, как умирали мои женщины и мои друзья. Мне не хватает моих сыновей. Лучше бы вы оставили меня на Ламаркии.

Кеслер закрыл глаза. Настройка медицинского аппарата сбилась, на лице председательствующего министра проявилось напряженное выражение.

— Тот Олми, которого я знал, ни за что не отказался бы от подобной возможности.

— Я слишком много повидал с тех пор. Йанош придвинулся к нему и тихо сказал:

— Оба мы много повидали. Брешь… Открыватели говорят, что удивительнее места на свете нет. Все законы физики там пошли прахом. Изменились понятия времени и причинно-следственной связи. Рай и ад пляшут, взявшись за руки. Это видели только люди в «Редуте» — если, конечно, они еще существуют каким-либо понятным для нас образом. С тех пор как возникла брешь, связи с ними нет.

Олми внимательно слушал, и угольки у него в сердце медленно разгорались.

— Возможно, все кончилось. Возможно, весь великий эксперимент подошел к концу. Мы готовы пережать Путь, отрезать себя от бреши…

— Дальше. — Олми заложил руки за спину.

— Три человека сумели покинуть «Редут» прежде, чем брешь стала слишком велика. Один сошел с ума — вылечить его было невозможно — и умер. Другого заперли и обследуют со всей возможной тщательностью. Однако болезнь этого человека — или этого существа — тоже неизлечима. Третья… Она жива и относительно невредима, только стала… как бы это сказать… чужда условностей, слегка — или не слегка — погрузилась в мистику. Но мне сообщают, что она по-прежнему в своем уме. Если ты не против, она будет тебя сопровождать. — По тону Йаноша было понятно, что возражений он не примет. — И еще у нас два добровольца, оба — подмастерья-открыватели врат, отклоненные Гильдией. Всех троих выбрал Фредерик Рай Орнис. Причины он объяснит.

Олми покачал головой.

— Женщина-мистик, открыватели, отклоненные Гильдией… Что мне делать с такой компанией?

Йанош мрачно улыбнулся.

— Если все пойдет наперекосяк, убей их. И себя убей. Если вам не удастся пережать Путь и брешь сохранится, вернуться вам не позволят. Третья экспедиция, которую я отправил, до «Редута» не добралась. Их затянуло в брешь. — Его лицо опять исказилось от боли. — Олми, ты веришь в призраков?

— В каких призраков?

— В настоящих.

— Нет.

— А я, кажется, верю. Кое-кто из членов спасательных экспедиций вернулся. Несколько их версий. Мы полагаем, что нам удалось их уничтожить.

— Несколько версий?

— Что-то вроде копий. Они были отправлены обратно вдоль собственных мировых линий, словно, эхо; как это было сделано — никто не понимает. Они вернулись к тем, кого любили — к родственникам, друзьям. Если появятся еще такие, все, что мы считаем реальностью, будет под угрозой. И этих-то непросто было сохранить в тайне.

Олми скептически поднял бровь. Интересно, подумал он, а сам-то Йанош в своем уме?

— Я свое отслужил. И даже больше. С чего бы мне опять идти на службу?

— Черт побери, Олми, если не из любви к «Пушинке» — ладно, допустим, тебе до нее теперь нет дела, — тогда вот Почему: ты ведь хочешь умереть. — Кеслер фыркнул, на лице у него, помимо боли, застыло тихое отвращение. — Ты хочешь умереть с тех самых пор, как я вытащил тебя с Ламаркии. Если доберешься до «Редута», скорее всего твое желание исполнится. Считай, что это подарок от меня тебе… или тому, кем ты когда-то был.

3

— Был бы у тебя улучшенный мозг, дело пошло бы куда быстрее. — Джар Флинч ткнул пальцем чуть ли не в лицо Олми.

Фредерик Рай Орнис улыбнулся. Все трое, плечом к плечу, шли вдоль большого пустого, зала, направляясь к защищенной от подслушивания комнате, затерянной в глубине старого здания александрийского Оборонно-тактического училища «Пушинки».

Рай Орнис физически совсем не постарел — с виду он был все тем же длинноногим, похожим на богомола парнем, но на смену неуклюжести пришла страшноватая грация, а юношеская болтливость превратилась в болезненное немногословие.

Олми отмахнулся.

— Я просмотрел нужные файлы и, пожалуй, неплохо их изучил. У меня возникли вопросы относительно выбранных для меня спутников. Эти подмастерья-открыватели… Гильдия их отклонила. Почему?

Флинч улыбнулся.

— Больно уж они яркие.

— Рай Орнис такой же.

— Гильдия изменилась, — сказал Рай Орнис. — Требования повысились.

— Да, — кивнул Флинч, — за то время, что я работаю учителем в Гильдии, она изменилась. Теперь там плохо переносят… творческий подход. Отступничество учеников Енох их напугало. А брешь пугает нас всех. Расп и Карн молоды, любят все новое. Никто не отрицает, что они великолепны, но вписываться в систему и играть свою роль они не желают. Поэтому Гильдия отказала им в получении окончательной сертификации.

— Почему вы их выбрали для этого задания?

— Их выбрал Рай Орнис, — сказал Флинч.

— Мы обсуждали этот вопрос, — ответил Рай Орнис.

— Я своего согласия не высказывал. Когда я их увижу?

— Только в вихрелете. Они еще проходят аварийное закаливание. — Флинч кинул взгляд на Рая Орниса. — Их подвергли жесткой программе тренировок.

Олми все меньше и меньше хотелось иметь дело и с Гильдией, и с избранниками Рая Орниса.

— В файлах сказана лишь половина всего. Дейрдре Енох не была открывателем, даже не пыталась получить квалификацию. Она была обычным учителем. Как случилось, что она приобрела такую важность для Гильдии?

Флинч покачал головой.

— Ни она, ни я не получали квалификации, но мы оба считаемся одними из лучших учителей. Для некоторых подмастерьев она стала лидером. Они считали ее великим философом.

— Пророком, — негромко добавил Рай Орнис.

— Учиться в Тильдии тяжело, — продолжил Флинч. — Иные говорят, что это похоже на пытку. Одного только математического закаливания хватает, чтобы уровень выбраковки превысил девяносто процентов. Дейрдре Енох была, консультантом по ментальному равновесию и компенсации, причем хорошим консультантом… В течение последних двадцати лет она работала со многими людьми, впоследствии занявшими высокие посты в Управлении по обеспечению Пути. И не теряла с ними контактов. Она убедила многих своих учеников…

— В том, что человеческая природа порочна, — мрачно бросил Олми.

Флинч покачал головой.

— В том, что законы нашей вселенной неадекватны. Неполны. Что есть способ стать более хорошими людьми и, конечно, более хорошими открывателями врат. Она полагала, что нас портят беспорядок, конкуренция и смерть.

— Ей были известны теории высокого уровня, предположения, о которых говорят между собой только мастера-открыватели, — подхватил Рай Орнис. — Она слышала разговоры о мирах, где все правила совершенно другие.

— О вратах в совершенный порядок?

— Да, в теории этот вопрос обсуждался. Попыток открыть такие врата никто никогда не предпринимал. Нам ничего не известно о каких-либо пределах, ограничивающих разнообразие вселенных. Енох предположила, что правильно настроенные врата могли бы обеспечить доступ практически в любой мир, какой только способен представить себе хороший открыватель.

Олми поморщился.

— Она думала, что порядок компенсирует конкуренцию и смерть? Хотела устроить смертельную схватку между порядком и беспорядком?

Раи Орнис издал невнятный звук, а Флинч кивнул.

— Существует причина, по которой ничего подобного в файлах нет. Ни один открыватель говорить об этом не станет и даже не признается, что ему известен кто-либо причастный к принятию этого решения. Гильдия оказалась в весьма неловком положении. Удивительно, что ты знаешь, какие вопросы задавать. Но лучше бы тебе расспросить Рая Орниса…

Однако Олми не отстал от него.

— По твоим словам, вы с Енох занимали одинаковые посты. Лучше я расспрошу тебя.

Флинч жестом показал, что надо свернуть налево. Впереди зажглись огни, в конце небольшого зала была открытая дверь.

— Дейрдре Енох читала много, старых религиозных текстов. И ее последователи тоже. Полагаю, что они заблудились в собственных мечтах. Они верили, что тот, кто омоется в потоке чистого порядка, окунется в мир неограниченного творения, станет лучше. Защищеннее, крепче… Наверное, она им что-то в этом духе говорила.

— Фонтан юности? — Олми продолжал морщиться.

— Открыватели редко думают о временном бессмертии, — ответил Рай Орнис. — Открывая врата, мы на миг видим вечность. Сто врат — сто разных вечностей. Возвращение — лишь промежуток между вечностями. Те, кто слушал Енох, полагали, что станут лучше, искуснее. Сделаются менее испорчены конкурентной эволюцией. — Улыбка на его костлявом, как у скелета, лице смотрелась неприятно. — Освободятся от первородного греха.

Олми перестал морщиться и взглянул на отвернувшегося от Рая Орниса Флинча — между этими двоими, казалось, существовала какая-то неприязнь.

— Ясно. Я понял.

— Правда? — с сомнением спросил Флинч. Возможно, мастер-открыватель мог сказать и больше, но лучше было его не заставлять.

Прозвучал звонок, и они вошли в комнату для совещаний.

Там уже сидела Лисса Пласс — она единственная вышла из «Редута» живая и в своем уме. Она была гешелем-радикалом и десятки лет назад сама разработала для себя внешность, похожую на свою настоящую. Пласс выглядела широкой в кости; классически красивые черты лица не скрывали внутренней силы, однако она позволила себе становиться старше и не стерла следов времени, проведенного в экспедиции, и полученной травмы. Олми заметил, что у нее с собой была древняя — еще бумажная — книжка, Библия.

Флинч, представил их друг другу. Пласс выглядела гордой и уязвленной.

— Начнем с того, что нам известно, — сказал Флинч и включил видеозапись, сделанную вихрелетом, на котором спаслась Пласс.

Над столом возникло изображение: огромная труба Пути, о которую бились, рассыпаясь сверкающими брызгами, силовые поля, смерчи космического мусора; брешь, пересекавшая Путь посередине, была похожа на раскаленный добела, слепящий кусок проволоки.

Пласс не смотрела на изображение. Олми внимательно следил за ней. На мгновение ему показалось, будто вокруг женщины закружилась полупрозрачная тень. Никто больше не увидел или не подал виду, что заметил что-то такое, но Пласс сжала губы и стала пристально глядеть на Олми.

— Я рад, что вы оба согласились сюда прийти, — сказал Рай Орнис, когда запись закончилась.

Пласс взглянула на него и снова перевела взгляд на Олми, внимательно изучая его лицо.

— Я не могу здесь оставаться. Поэтому и возвращаюсь. На «Пушинке» я чужая.

— Сер Пласс посещают привидения, — сказал Флинч. — Сер Олми знает про некоторых из ваших гостей.

— Мой муж, — ответила, сглотнув, Пласс. — Пока что — только мой муж. Больше никого.

— Он там, в «Редуте»? — спросил Олми.

— Не много вам сообщили полезного, да? — сказала она едко. — Будто хотят, чтобы у нас ничего не получилось.

— Он погиб?

— В «Редуте» его нет, не знаю, назвали ли бы вы это смертью. Можно мне рассказать, что это значит и что мы на самом деле сотворили?

Рай Орнис развел руками.

— Пожалуйста.

— Мне по наследству достались записи, относящиеся ко временам еще до запуска «Пушинки». Мои предки имели доступ в духовный мир. Все они видели призраков. Старых призраков, не тех, что теперь используются вместо слуг. Кое-кто писал об этом в своих дневниках. — Она коснулась нижней губы. — Полагаю, одним из этих призраков был мой муж. Я поняла. В моей мировой линии еще до моего рождения все видели одного и того же призрака — моего мужа. А теперь и я его вижу.

— Трудно представить себе призрака такого рода, — промолвил Олми.

Пласс подняла взгляд к потолку и положила руку на Библию.

— К чему бы мы ни подключились — будь то мир чистого порядка или еще что-нибудь, — оно просачивается в Путь и в «Пушинку». Словно гусеница, лезет вверх по нашим жизням, хватает события и… ползет обратно, может быть, даже вперед во времени. Нас заставляют молчать. Я молчу… но муж, когда возвращается, рассказывает мне кое-что. А другие, слышат ли они… сообщения? Послания из «Редута»?

Рай Орнис покачал головой, но Олми показалось, что он имеет в виду не просто отрицание.

— Что случилось, когда врата превратились в брешь?

— Мой муж, — Пласс побледнела, — был возле врат, вместе с мастером-открывателем Томом Исой Данной.

— Один из лучших, — вставил Рай Орнис.

— Врата в порядок были вторыми. Сначала открыли колодец в устойчивый мир, служивший нам сырьевой базой.

— Так всегда делают на дальних станциях, — пояснил Флинч.

— Когда открыли вторые врата, меня не было, — продолжала Пласс, глядя то на Флинча, то на Олми. Ни тот, ни другой ей, похоже, не нравился. — Я находилась на вспомогательной станции, примерно в километре от врат и в двух — от «Редута». Там уже была атмосферная оболочка и немного почвы. Мы с мужем высадили быстрорастущий сад. Когда сообщили об открывании вторых врат, муж был с Исой Данной. Сер Енох приехала на тракторе и сказала, что все хорошо. Мы — небольшая группа ученых — устроили праздник, открыли несколько бутылок шампанского. Через два часа пришло сообщение о каких-то неполадках. Мы вышли из домиков — как раз опускался разведчик с главного вихрелета. Енох опять отправилась к вторым вратам, к Исе Данне, и мой муж тоже должен был быть там.

— Что вы видели?

— Сначала ничего. Мы сидели в домиках и следили за происходящим по мониторам. Иса Данна с помощниками работали, разговаривали, смеялись. Иса Данна был так спокоен, он просто светился гениальностью. Вторые врата выглядели нормально — колодец, купол… Но прошло несколько часов, и люди вокруг врат стали похожи на пьяных. Все сразу. Из врат появилось что-то, что их опьянило. Они говорили о какой-то тени.

Пласс посмотрела на Олми, и он понял, что раньше, до всего этого, она была очень красива. Впрочем, ее красота проглядывала и сейчас.

— Мы увидели, что врата затягивает какая-то дымка. Помощники открывателей, ученики Исы Данны, находившиеся в домиках, сказали, что врата вышли из-под контроля. Они это почувствовали через свои ключи, подчиненные ключу мастера.

Ключами назывались аппараты для создания порталов в другие времена, другие вселенные, «за пределы» Пути. Выглядели они обычно как небольшие шары на рукояти.

— Сколько там было открывателей? — спросил Олми.

— Два мастера, семь подмастерьев.

Олми повернулся к Раю Орнису. Тот поднял руку, призывая к терпению.

— Со стороны врат пришел небольшой грузовик. Его мотало из стороны в сторону, а люди в нем кричали и хохотали. Потом все, кто собрался вокруг грузовика — в домиках почти никого не осталось, — тоже стали кричать. Яра, помощница, схватила меня — я была к ней ближе всех — и сказала, что надо залезать в разведчик и возвращаться на вихрелет. Она сказала, что никогда не испытывала такого чувства. По ее словам, они ошиблись и открыли врата в хаос. Я о таком никогда раньше не слышала, но она, похоже, считала, что если мы немедленно не покинем станцию, то погибнем. Нас было четверо: двое мужчин, Яра и я. Больше до разведчика никто не добрался. Вокруг все было скрыто тенями. Все были как пьяные, смеялись, орали… — Пласс замолчала и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Мы поднялись и направились к вихрелету. Остальное есть в записях. Последнее, что я видела, — «Редут», окруженный каким-то вихрем, похожим на чернила, расплывающиеся в воде.

Флинч было заговорил, но Пласс прервала его:

— Двое других на вихрелете, мужчины, оба попали под поражение. Они вышли из дымки, окружавшей грузовик, и Яра помогла им забраться в разведчик. Яра… ее никто, кроме меня, не помнит.

Флинч несколько мгновений подождал и сказал:

— Когда разведчик долетел до вихрелета, на борту были только двое — вы и еще один человек, неопознанный. Второго мужчины там не было, а помощника открывателя врат по имени Яра никогда не существовало.

— Они были, были.

— Не важно, — нетерпеливо сказал Рай Орнис. — Иса Данна слишком хороший мастер, чтобы открыть врата в хаос. Он знал указывающие на это признаки и ни в коем случае не завершил бы открывание. Но при сцеплении или подчинении качества могут перейти в свою противоположность, если открыватель потеряет контроль над процессом.

— Врата в порядок — а подчиненные ключи ведут себя так, будто дело пахнет хаосом? — спросил Олми, пытаясь уловить все детали.

Рай Орнис не хотел вдаваться в дальнейшие подробности.

— В нашей мировой линии их больше нет. Сер Пласс помнит, что с Енох и Исой Данной было сто двадцать человек, из них два мастера-открывателя и семь помощников. На «Пушинке» имеются досье лишь на восемьдесят человек, в том числе — на одного мастера и двоих помощников.

— Я осталась жива. Вы меня помните, — с отчаянием в голосе сказала Пласс.

— Вы есть в наших записях. Вы живы, — подтвердил Рай Орнис. — Но почему — мы не знаем.

— А что с другим выжившим? — спросил Олми.

— Нам неизвестно, кто это был.

— Покажите ему другого, покажите Номер 2. Пусть видит, что бывает, если остаешься жив, но не возвращаешься, — сказала Пласс.

— Переходим к следующему пункту нашей программы, — сказал Рай Орнис. — Если, конечно, ты готов, сер Олми.

— Может, я никогда не буду готов, сер Рай Орнис, — ответил Олми.

4

Вихрелет, лежавший в доке, словно в люльке, выглядел совсем новеньким и очень быстрым. Олми прошел вдоль борта, с трудом сдерживая желание пробежаться пальцами по блестящей обшивке.

Он все еще думал о встрече с Номером 2.

Люк шахты между шестым и седьмым отсеками, где находился док, был затянут светящимся темно-лиловым туманом. Это было купольное поле, что принимало южные разгибатели Осевого Города, предназначенные для поддержки оставшихся районов во время эвакуации и ремонтных работ. Олми повернулся к оси и стал смотреть, как рабочие и роботы подключают силовые решетки и устанавливают тяжелые стальные буферы.

Отвлек его заведующий доком, небольшого роста человечек с мальчишеским лицом. На его лысой голове красовался вытатуированный зеленым и коричневым цветами сложный кельтский узор. Заведующий протянул Олми бумажный сертификат.

— Через час будем откачивать воздух. Надеюсь, к тому времени все подойдут. Хочу проверить и опечатать вихрелет.

Олми приложил к сертификату свою печатку. С этого момента командование от группы обеспечения шахты и Гильдии конструкторов передавалось Управлению по обороне Пути.

— Двое уже тут, — заметил заведующий. — Девушки-близнецы. У них с собой ключи, маленькие, никогда таких не видал.

— Похоже, все в сборе, — сказал Олми.

— Провожающих не будет?

— Некогда им. — Олми улыбнулся.

— Понятное дело.

Открывателей врат обычно можно узнать по какому-то особому взгляду, по особой ауре. Расп и Карн были еще почти дети — они родились (или, правильнее сказать, были изготовлены) пятнадцать лет назад и принадлежали к гешелям-радикалам; четверо их сородителей также были открывателями.

Расп и Карн подошли к вихрелету и представились. Близняшки смахивали на мальчиков: тонкие, с молочно-белой кожей, длинными пальцами и небольшими головками, поросшими мягкими серебристыми волосами. Их голоса, высокие и звонкие, звучали одинаково. У Карн были темные глаза, у Расп — зеленые, а в остальном они были совершенно идентичны. Олми не почувствовал вокруг них ореола авторитета, обычного для опытных открывателей.

Заведующий доком набрал код, и в днище вихрелета открылся вход — светящийся зеленый круг. Близнецы важно проследовали внутрь.

Пласс явилась еще через несколько минут, одетая в синий официальный костюм; похоже, что недавно она плакала. Женщина поздоровалась с Олми — ее голос звучал довольно резко — и спросила, словно увидела его впервые:

— Вы солдат?

— Я работал в Управлении по обороне Пути.

Осторожные серые глаза, бледное припухшее лицо, широкое и довольно приятное, темные короткие волосы… Сегодня Пласс была похожа на многочисленных матрон времен детских лет Олми — вежливых, но непоколебимых.

— Сер Флинч сказал, что вы — тот человек, что умер на Ламаркии. Я слышала об этом. Вы ведь по рождению надерит?

— По рождению.

— Такие вот у нас приключения, — фыркнула Пласс. — Все благодаря благоразумию сера Коженовского. — Она взглянула куда-то вдаль, а потом, склонив голову набок, пристально посмотрела на Олми. — Я не питаю по этому поводу никаких положительных эмоций. Вам сообщили, что я несколько не в себе и у меня бывают странные мысли?

— Мне сообщили, что ваши исследования оказали на вас значительное влияние. — Олми было несколько неудобно заново знакомиться с уже знакомой женщиной.

Из люка вихрелета выглянули Расп и Карн.

— Она не в себе, мы — слишком юны и неопытны, — сказала Расп. Карн засмеялась — ее смех был неожиданно звонок и приятен. — А вы, сер Олми, однажды уже умерли. Ну и команда!

— Полагаю, все знают, на что идут, — сказала Пласс.

— Не надо ничего полагать, — ответил Олми.

Они вошли в вихрелет. Заведующий доком глядел им вслед с неприятным интересом. Олми обернулся к нему.

— Принимаю командование кораблем. Благодарю за внимание и заботу.

— Это наш долг, — сказал заведующий. — Машину только вчера доставили. На ней еще никто не летал, просто девственница, сер Олми. У нее даже названия еще нет.

— Назовем ее «Забава»! — прозвенела изнутри Расп. Олми крепко пожал заведующему руку и влез в вихрелет.

С негромким «би-и-ип» люк закрылся.

Внутри царили тишина и прохлада. Корабль был оборудован системой управления инерцией, поэтому никаких специальных лежачих кресел, гамаков или силовых полей в нем не имелось — команде предстояло испытывать лишь легкое ощущение ускорения и торможения, создававшееся искусственно в психологических целях.

Пласс представилась Карн и Расп. Пиктора — устройства для демонстрации идентификационных символов — у нее с собой не было, они просто обменялись словами. Олми это понравилось.

— Сер Олми, — сказала Пласс, — снаружи нас никто не слышит?

— Никто.

— Хорошо. В таком случае мы можем быть откровенны. Наша экспедиция бесполезна. — Она повернулась к близнецам; те были похожи на знаки ударения над каким-то невидимым словом. — Вас выбрали по причине вашей неопытности.

— Незапятнанности, — ответила Расп. — Готовности принимать новое.

Карн кивнула и улыбнулась.

— А еще мы не боимся привидений.

На секунду показалось, что первую стычку Пласс проиграла. Однако она явно собиралась стать в экспедиции штатной Кассандрой.

— Разочарованы вы не будете.

— Мы видели Номера 2, - сказала Расп, а Карн опять кивнула. — Сер Рай Орнис настоял на том, чтобы мы его изучили.

Олми вспомнил свою встречу с Номером 2, тело которого ярко светилось в полумраке удобно обставленной комнаты. Существо не было уродливым, как он ожидал, но, конечно, и нормальным его назвать было нельзя. Его кожа пылала — на ней распадались блуждающие атомы металла. Оно стояло в темноте, похожее на звездную туманность в бескрайней бездне за стенами «Пушинки», только руки были темными, и когда существо пыталось говорить, они казались черными дугами на фоне сияющего тела.

Номер 2 жил в искаженном времени, не продвигаясь ни вперед, ни назад. Чтобы понять, что говорит существо, требовался специальный переводчик. А говорило оно о том, что случится в комнате, когда Олми уйдет. Оно сказало, что Пути скоро придет конец — «в мгновение птичьего ока». Переводчик передал эти слова достаточно внятно, хотя многое другое воспроизвести не смог — похоже было, что существо изобретает или узнает какой-то неизвестный, совершенно не человеческого происхождения язык.

— Хорошо, — промолвила Пласс, — если мы просто кончим так же, как он.

— Очень интересно, — отозвалась Расп.

— Мы жаждем чего-нибудь нового, как сумасшедшие, — с улыбкой добавила Карн.

— Чудовища не рождаются. — Пласс скорчила гримасу и сжала в руках Библию. — Их изготавливают.

— Благодарю вас, — ответила Карн и выдавила улыбку, сопровождавшуюся стеклянным взглядом. Расп, видимо, яростно обдумывала более остроумный ответный выпад.

Довольно, решил Олми.

— Если мы собираемся погибнуть или еще чего похуже, надо по меньшей мере вести себя культурно, — заявил он.

Все три женщины удивленно уставились на него, причем каждая по-разному. Уже неплохо, подумал Олми.

— Давайте просмотрим список имеющегося на борту груза, перечитаем приказы — в общем, поучимся работать вместе.

— Человек, который однажды уже умер и хочет еще раз… — начала Карн, все еще сверкая глазами от возмущения, но Расп прервала ее:

— Заткнись. Делай, как он говорит. Пора работать. Карн пожала плечами. Ее гнев развеялся без следа.

Когда вихрелет набрал скорость, передний смотровой порт стал похож на кривую линзу. Блуждающие атомы и ионы сгущались перед носом корабля в раскаленное добела облако. Из скошенной вершины облака расходились, змеясь, разноцветные лучи. Поток — небольшое искажение геометрии пространства — был похож на белый горячий поршень.

Наличие внутри Пути большого количества блуждающих газовых атомов представляло проблему. К этому привело большое количество открытий врат в первые эксплуатировавшиеся сырьевые миры.

Перед Олми появились ряды голубых и зеленых значков: состояние вихрелета было в норме. Корабль двигался со скоростью в три процента от скорости света внутри Пути, чуть меньшей, чем с — скорость света во внешней вселенной. Ускорение по сравнению с достигнутым в точке 4x5 снизилось и теперь несколько превышало шесть «же». Конечно, внутри вихрелета оно не ощущалось.

Согласно выведенной на дисплей карте, корабль находился в точке 1x7, в десяти миллионах километров от люка седьмого отсека. До «Редута» оставалось еще три миллиона километров.

Олми чувствовал себя оторванным от всех остальных, как во сне — с ним всегда так бывало в вихрелете. Кабину разделили на три личных отсека, кают-компанию и кабину пилота, где он и проводил большую часть времени. Остальные сидели по своим отсекам и друг с другом разговаривали редко.

Первый знак необычности этого путешествия проявился на второй день, когда прошли уже полпути. Олми штудировал то немногое, что было известно о «Редуте» — читал полный и совершенно секретный файл. Он углубился в биографию Дейрдре Енох, как вдруг сзади его окликнули.

Он обернулся и увидел в трех метрах от себя молодую женщину, парившую в воздухе горизонтально головой к нему и медленно поворачивавшуюся вокруг своей оси.

— Я почувствовала — ты зовешь нас. Я почувствовала — ты изучаешь нас. Что ты хочешь знать?

Олми проверил, не запись ли это — нет, видеопроецирование не производилось. Сквозь изображение было видно, как из своих кают вылетают Пласс и близнецы. Сестрам было просто интересно, Пласс же была потрясена и расстроена.

— Я ее не узнаю, — проговорила она.

Олми понял, что это не чья-то дурацкая шутка.

— Я рад, что вы решили нас посетить, — сказал он. — Какова обстановка в «Редуте»?

— Все без изменений, как всегда, без изменений, — ответила женщина. Ее лицо было трудно рассмотреть: оно все время слегка менялось, по изображению шла рябь.

— Вы здоровы? — спросил Олми. Расп и Карн потихоньку приближались к женщине, но она их словно не замечала.

— Я — ничто, — ответило изображение. — Задай другой вопрос. Хочется узнать, смогу ли я выдавать разумные ответы.

— Она настоящая? — спросила Расп. Лица обеих сестер побледнели и застыли в увлеченном напряжении.

— Не знаю, — ответил Олми. — Вряд ли.

— Значит, она воспользовалась своим положением в линии времени «Редута», чтобы вернуться к нам… По меньшей мере кто-то из нас доберется до места назначения.

Карн удовлетворенно улыбнулась и сверкнула глазами. Олми эти сверхинтеллектуальные девушки нравились все меньше и меньше.

Пласс выступила вперед, сжав кулаки, будто собиралась ударить незнакомку.

— Я вас не узнаю. Кто вы?

— Я ясно вижу лишь одного из вас. — Женщина указала на Олми. — Остальные — словно стаи насекомых.

— Ярты взяли «Редут»? — спросила Расп. Изображение не ответило, и Олми повторил вопрос.

— Они в «Редуте» одни. Этого достаточно. Я могу описать ситуацию, какая сложится, когда вы достигнете станции. В Пути есть обширный паз — долина, — внутри которого «Редут» формирует серии мощно структурированных вероятностей. Сам «Редут» разросся во времени до огромных размеров, все возможности реализованы. Моя бывшая личность прожила жизней больше, нежели можно выразить каким-либо количественным числительным. И до сих пор живет. Она меняет нас, как вы меняете кожи.

— Расскажи нам о вратах, — попросила Карн, подходя ближе. — Что случилось? В каком они состоянии?

Олми опять повторил вопрос. Женщина смотрела на него так пристально, что становилось не по себе.

— Они стали теми, кто их открыл. На западной границе врат находится огромная голова Исы Данны, она наблюдает за территорией. Что она там делает и что это значит, нам неизвестно.

Пласс всхлипнула и закрыла губы ладонью.

— Некоторые пытались бежать. Голова превратила их в живые горы, усеянные пальцами, или в леса, затянутые туманом и липким синим мраком. А иные носятся по воздуху, как дым, и всякий, кто с ними встретится, изменяется. Мы научились. Вот уже тысячи лет мы не выходим наружу…

Расп и Карн окружили гостью с боков, внимательно, как кошки, изучая ее.

— Как же в таком случае вам удалось покинуть «Редут» и вернуться к нам? — спросил Олми.

Женщина нахмурилась и подняла руки.

— Оно не говорит: Оно не знает. Я так одинока. Пласс, Расп, Карн и Олми смотрели друг на друга — между ними был только воздух.

Олми вдруг провалился в недалекое прошлое, в тот момент, когда в последний раз видел, как исчезает призрак — копия Нейри Таур Ринн.

Пласс вздрогнула и выдохнула:

— Так всегда бывает. Муж говорит, что он одинок. Он хочет найти место, где не будет одинок. Но такого места нет.

Карн повернулась к Расп.

— Ложное видение, обман зрения?

— Там, куда мы направляемся, обманов нет, — сказала Пласс и стала тереть ладони друг о друга, чтобы расслабить мышцы.

Карн отвернулась так, чтобы она не видела, и скорчила рожу.

— Что стало с открытыми возле «Редута» вратами, никто не знает, — сказала Расп, подняв голову от записей. — Нет даже догадок.

Карн вздохнула — Олми не понял, с сочувствием или со стыдом.

— А у вас есть догадки? — спросил он.

Пласс обогнула бледно-лиловую переборку и влетела в кают-компанию. Никаких радостных надежд она, похоже, не испытывала.

— Врата всегда находятся в донной части Пути, — тусклым голосом, словно повторяя лекцию для начинающих, сказала Расп. — Таковы ограничивающие условия локального континуума Пути. В каждой из кольцевых позиций возможно существование четырех врат. Когда открыты все четыре, предполагается, что они непременно должны закрепляться на стенах Пути. Однако на практике небольшие врата, как известно, приподняты над донной частью. Их закрытие происходит немедленно.

— Какое отношение это имеет к моему вопросу? — спросил Олми.

— А?.. Нет-нет, никакого, — отмахнулась Расп.

— Может, и имеет. — На этот раз Карн сыграла роль «размышляющей половины». — Может, все это тесно связано.

— Ну хорошо, — ответила Расп. — Я имела в виду вот что: если врата Исы Данны каким-либо образом подняты и не закреплены на дне или стенах Пути, ограничивающие условия представляются иными. Незакрепленные врата способны оказывать на локальные мировые линии негативное влияние. Вход и выход могут осуществляться под любым углом. Во время закаливания нам дали понять, что мировые линии любого объекта, транспортируемого сквозь такие врата, в действительности отбрасываются на несколько лет назад. Волны вероятностей откатываются вспять.

— Много ли людей прошло через врата? — спросил Олми.

— Мой муж не проходил, — влетая в люк, ответила Пласс. — Только Иса Данна и его сопровождающие. Возможно, кого-нибудь еще затянуло против воли после того, как образовалась брешь.

— Но ту женщину вы не узнали.

— Не узнала.

— Возможно, она исчезла, когда врата превратились в брешь? — продолжил Олми. — Возможно, ее мировая линия в нашем мире стерта?

— Голова болит, — сказала Расп.

— Полагаю, вы правы. — Голос Карн был задумчив. — В этом есть некий страшноватый смысл. Ее существование приостановлено… В наших записях ее нет.

— Но линия сохранилась, — указала Расп. — Она отдается эхом назад во времени, в том числе и туда, где записи о ней исчезли.

— Нет, — покачала головой Пласс.

— Почему?

— Она упомянула об альтинге.

— Я этого не слышала.

— Я тоже, — сказал Олми.

Пласс обняла себя за локти, выставив вперед одно плечо.

— Мы слышали разные слова. А видела она только его. — Она указала на Олми.

— Оно и на вас смотрело, — сказала Расп, — один раз.

— «Альтинг — всеобщее собрание, законодательный орган у древних норманнов»[34], - прочитал Олми выведенное на дисплей определение слова.

— Она имела в виду другое, — ответила Пласс. — Мой муж говорил об Окончательном Разуме мира. Возможно, речь идет об одном и том же.

— Это было просто эхо, — сказала Расп. — Мы все слышали разные слова. Все взаимодействовали с ним по-разному, в зависимости от… чего-то. Скорее всего мы имели дело со случайной информацией из будущего, которое никогда не реализуется. Это просто привидение, которое бормочет бессмысленные фразы… возможно, такое, как ваш муж.

Пласс посмотрела на близнецов и ухватилась за край люка, упрямо покачав головой.

— Мы еще услышим об альтинге. Дейрдре Енох продолжает работу. Там что-то происходит. «Редут» по-прежнему существует.

— Это вам ваш муж сказал? — спросила Расп с язвительной усмешкой.

Олми бросил на нее хмурый взгляд, но она не обратила на него никакого внимания.

— Узнаем, когда увидим наших собственных призраков, — ответила Пласс, оттолкнулась ногой и полетела обратно в свою каюту.

Пласс сидела в кают-компании и спокойно читала Библию. Кухонный аппарат готовил ей обед. Близнецы всегда питались по собственному графику, но Олми старался есть одновременно с Пласс: ему нравилось говорить с ней, а в присутствии близнецов он чувствовал себя не в своей тарелке.

Вокруг Пласс витал ореол истраченной силы, чего-то, описавшего высокую и благородную траекторию и теперь падающего вниз. Пласс, похоже, нравилось его общество, но она никогда об этом не говорила. Она спросила его о Ламаркии.

— Красивая была планета, — ответил Олми. — Красивее я не видел.

— Ее ведь больше нет?

— Такой, как я знал, нет. Ее развитие пошло по хлорофилловому пути — и она теперь совсем не та, что прежде, да и все равно — врата туда разрушены, попасть с Пути на Ламаркию теперь нельзя.

— Досадно. Похоже, что смертность — великая трагедия, к которой мы никогда не сумеем возвратиться. С другой стороны, мой муж… С тех пор как я улетела из «Редута», он семь раз посещал меня. — Пласс улыбнулась. — Наверное, мне не следует радоваться его посещениям. Он несчастен, но я становлюсь счастливее, когда его вижу и слышу… — Она съежилась, будто ожидала удара. — Он-то меня не слышит, не может.

Олми кивнул. Непонятно, но выслушать надо вежливо.

— Он говорит, что в «Редуте» ничего не пропало. Интересно, откуда он это знает? Может, он там? Или наблюдает за ними? Трагедия неконтролируемого порядка состоит в том, что прошлое изменяется — и посещается — столь же легко, как и будущее. В последний раз, когда муж вернулся, ему было очень больно. Он, сказал, что новый Бог проклял его за контрреволюционную деятельность. Окончательный Разум. Он сказал, что Око Наблюдателя следило за ним всю дорогу сквозь вечность, на всех мировых линиях, и где бы он ни пытался остановиться, его пытали и превращали во что-нибудь новое. — Лицо Пласс озарилось почти сладострастным ожиданием, она внимательно следила за Олми.

— Вы же отрицали то, что говорили близнецы, — напомнил он, — что это просто отголоски эха вдоль мировых линий.

— Это не просто отголоски. Наши мировые линии — это мы и есть, сер Олми. Призраки — просто измененные версии оригиналов. Их происхождение неясно. Они приходят из многих различных будущих, однако обладают реальностью, независимостью. Я это чувствую… когда он со мной говорит.

Олми поморщился.

— Не могу себе представить. Я думал, порядок — это простота и покой, а не мучения, искажение и насилие. Вселенная полного порядка должна быть похожа на рай в христианском понимании этого слова. — Он указал на древнюю книгу, покоившуюся на коленях у женщины.

Пласс шевельнулась, и Библия взлетела на несколько сантиметров в воздух. Она поймала ее и снова уложила на колени.

— В раю нет изменения, нет смерти. Смертные полагают, что это приятно, но они ошибаются. Ничто хорошее не может длиться вечно, иначе оно станет непереносимым. Представьте себе силу, требующую, чтобы что-либо существовало вечно, более того — превратилось в квинтэссенцию того, чем было, силу, не принимающую ничего меньшего, нежели полное согласие, но не способную ни с кем общаться.

Олми потряс головой.

— Не могу.

— И я не могу, но мой муж говорит именно об этом. Несколько секунд Пласс молча постукивала пальцем по обложке, книги.

— Давно он в последний раз вас посещал? — спросил Олми.

— Недели три назад. Перед тем как мне сказали, что я могу вернуться в «Редут», все было спокойно. — Она спрятала лицо в ладонях. — Я верила в то же, во что верила Енох — что порядок нарастает. Вечно. Я верила, что мы сотворены с недостатками и что вселенная наша тоже имеет пороки. Думала, что мы станем прекраснее, когда…

Из каюты вылетели Карн и Расп и повисли в воздухе возле Пласс. Та смолкла и вместо приветствия слегка вздрогнула.

— Возможно, мы нашли разгадку дилеммы, — сказала Карн.

— Наша родная геометрия — та, что существует вне Пути, — определяется вакуумом, имеющим бесконечный потенциал, — подхватила Расп с чувством, похожим на ликование. — Мы не можем подключаться к его энергии, поэтому в нашем мире пространство имеет форму, а время — направление и скорость течения. Во вселенной, к которой подключилась Енох, существует постоянный доступ к энергии вакуума. Время, пространство и эта энергия, потенциал вакуума, сплетены в маленький тугой узелок, имеющий невероятную плотность. Очевидно, именно его ваш муж называет Окончательным Разумом, а наша гостья — альтингом.

Пласс безразлично покачала толовой.

— Это должно быть восхитительно! — воскликнула Карн. — Вселенная, в которой в первые наносекунды после творения закрепился порядок, управляющий всеми очагами первоначального расширения, всеми формами и константами бытия…

— Интересно, что стала бы Енох делать с таким миром, если бы сумела получить над ним контроль, — сказала Расп, пролетая над Пласс и глядя на нее сверху вниз. Та взмахнула рукой, будто пытаясь прихлопнуть муху, и Расп, улыбаясь, отлетела в сторонку. — Наш мир по сравнению с тем — просто бледный огонек свечи.

Все должно стремиться к Окончательному Разуму. Эта сила распустилась в конце Времени, словно цветок, и стебель его идет сквозь все события, все жизни, все мысли. Это предок не только всех живых существ, но и вообще всех взаимодействий материи, пространства и времени, всего собрания вещей, стремящихся к цветку.

Олми часто вспоминал этот отрывок из записок Коженовского. Изобретатель Пути составил весьма оригинальную космографию, однако никогда не пытался распространить ее среди своих соратников. Оригинал имел статус общественного достояния и хранился в Библиотеке Коженовского, но туда тетерь редко кто приходил.

Пласс в кают-компании читала Библию, а Олми заглянул к Расп и Карн. Близнецы уставили каюту проекциями произведений геометрического искусства и яркими, непонятными математическими символами. Он спросил, верят ли они в возможность существования такого вот альтинга, идеально упорядоченного разума.

— Боже мой, нет, конечно! — засмеялась Карн.

— Впрочем, Бог тут ни при чем, — добавила Расп. — Даже если бы мы в него верили. В энергию, импульсы — да. В конец — возможно. Но не в разум.

— Как бы вы это ни называли, в бреши оно может существовать и быть не таким, как здесь, так?

— Конечно, оно там существует. Просто это не разум, только и всего. Существование разума невозможно без наличия нервной системы, без позитивных и негативных связей между узлами. Если мы мыслим правильно, мир порядка должен прийти к своему завершению в первые же несколько секунд существования: все просто замерзнет, остановится. Порядок с самого начала получит контроль над всеми энергиями, мгновенно проработает все возможные варианты, и мир станет цельным блоком, монолитом, имеющим неизменную идеальную форму. В нем не будет времени. Это не вечность, а безвременье.

— Наша вселенная, наш мир, может раскручиваться еще многие миллиарды или даже триллионы лет, — продолжила Карн. — В ней существование Окончательного Разума, итога всех нервных процессов за все время, вполне возможно. Но Дейрдре Енох нашла нечто отвратительное. Если бы это был разум — подумайте! — постоянное творение, никаких противоречий, полное незнание. Ему ничто никогда бы не препятствовало, не останавливало его, не учило, не укрощало. Он был бы незрел, как новорожденный ребенок, и сложен…

— И изобретателен, — вставила Расп.

— …как сам дьявол, — закончила Карн.

— Пожалуйста, — закончила Расп неожиданно тихо, — если даже существование чего-нибудь подобного возможно, пусть это будет не разум.

Последний миллион километров они летели среди следов сражения. Чтобы выбить яртов из их крепостей, пришлось заплатить жизнями десятков тысяч защитников Пути. Высвободившиеся энергии изменили Путь, и он здесь до сих пор слегка светился, пронзенный пульсирующими лучами и протуберанцами. Вихрелет чуть заметно дрожал; несмотря на компенсацию, пришлось снизить скорость до нескольких тысяч километров в час.

До «Редута» оставалось меньше десяти тысяч километров.

Карн и Расп вынули свои ключи из футляров и усердно пытались разобраться в состоянии Пути.

В пяти тысячах километров от «Редута» на стенах Пути появились следы бывших здесь огромных конструкций — магистралей, соединявших, наверное, связанные между собою врата. Однако самих врат не было. Магистрали были разрушены и превратились в полосы мелкой пыли, похожей на порох.

Олми смятенно покачал головой.

— Ничего похожего на то, о чем докладывали всего несколько недель назад.

— Я тоже наблюдаю нечто необычное, — сказала Расп.

— Что-то, имеющее отношение к наступлению яртов, — добавила Карн.

— Что-то, о чем нам не сказали? — удивилась Пласс. — Погибшая колония?

— Наша или яртская? — спросил Олми.

— Ни то, ни другое, — ответила Карн, оторвавшись от своего ключа.

Она подняла ключ — небольшой, с кулак размером, шарообразный аппарат на двух рукоятях — и повернула дисплеем к Олми и Пласс. Олми и раньше видел, как работают открыватели врат, и неплохо разбирался в изображениях на дисплее, хотя сам пользоваться ключом не умел.

— Здесь никогда не открывались ни одни врата. Это все — подделка.

— Приманка возле капкана, — сказала Пласс.

— Хуже. Врата возле «Редута» искажают вероятности и изгибают мировые линии. Здесь отлагается осадок реальностей, которые никогда не существовали.

— Путь разговаривает во сне. Это ночные кошмары нашей не-истории, — сказала Карн. На этот раз близнецы, казалось, были подавлены, более того, испытывали полное отчаяние. — Не понимаю, как можно работать, оказавшись на такой изогнутой линии.

— Так что же это? — спросил Олми, указывая на остатки разрушенных магистралей, городов, дорог между призрачными вратами.

— Будущее, — ответила Карн. — Возможно, это то, что будет, если мы не сумеем сделать того, что должны.

— На человеческие строения не похоже, — высказала свое наблюдение Пласс. — Архитектор-человек никогда не проложил бы магистрали так, как здесь. И ярт, насколько мы можем судить, тоже.

Олми сосредоточенно нахмурился.

— Если бы Путь создал кто-нибудь другой, это могли бы быть их развалины, следы их гибели.

— Чудесно, — нервно засмеялась Карн. — Именно на это мы и надеялись! Если здесь открыть врата, к чему бы это могло привести?

Пласс схватила Олми за руку.

— Сообщите в Шестиединый, что эта часть Пути должна быть закрыта. Здесь нельзя открывать врата!

— Почему? — спросила Карн. — Подумайте, сколько нового мы могли бы узнать. Новые миры…

— Я согласна с сер Пласс, — сказала Расп. — Наверное, есть варианты и хуже, чем найти вселенную чистого порядка. — Она выпустила ключ и взялась за голову. — Здесь больно даже держать в руках инструменты. Мы бесполезны… если здесь открыть врата, они поглотят нас быстрее, чем те, что возле «Редута»! Согласись, сестра.

Но Карн была упряма.

— Не вижу причин. Думаю, это было бы очень интересно. Даже восхитительно.

Пласс вздохнула.

— Этот ящик открыл для нас Конрад Коженовский, — объяснила она Олми. — Испорченные дети-гении тянутся к злу, как насекомые — к трупу.

— Я думал, зло — это беспорядок.

— Теперь вы поняли, что это не так, — возразила Пласс, Расп посмотрела на нее и Олми. Ее глаза были прищурены, а мысли, судя по взгляду, самые неприятные.

Олми дотянулся до ее ключа и взял так, чтобы тот не ударился о переборки. Карн немедленно отобрала инструмент и сунула его сестре, процедив:

— Ты забываешь о своей ответственности. Можно либо бояться нашего задания, либо принимать его с отвагой и радостью. Если поджать хвост, ничего хорошего не получится.

— Да, сестричка, ты права — по меньшей мере в этом. — Расп засунула ключ в футляр, одернула одежду и отерла платком лицо. — В конце концов, мы все направляемся туда, куда всегда направлялись и всегда будем направляться.

— Вот что бывает, когда попадаешь туда, где все постоянно меняется, — сказала Карн.

Пласс побледнела.

— Мой муж всякий раз приходит не таким, как раньше. Сколько же адов вокруг него?

— Вокруг каждого лишь один, — сказала Расп. — К вам возвращаются разные мужья.

Столь далеко от «Пушинки» никогда такого не встречалось, но Олми разглядел обломки яртских укреплений — разрушенных, мертвых и пустых. Дальше Путь был затянут вихрями черного с красным песка — в нем висела и извивалась, словно клубок змей, целая пустыня. Ничего подобного раньше тоже никто не видел. Олми почувствовал если не желание жить, то по меньшей мере какую-то искру жизни, а потом — признательность судьбе за столь необычайное зрелище.

На Ламаркии он был свидетелем причудливейших капризов биологии. Здесь, возле «Редута», сама реальность изменялась и отрицала самое себя.

— Тот, кто окажется здесь после нас, увидит совсем другое, — сказала Пласс. — Нас занесло в изогнутую мировую линию Пути, может быть, вовсе и не нашу.

— Ни за что бы не поверила, что такое возможно, — промолвила Расп, и Карн нехотя согласилась. — Нас учили не такой физике.

— Оно может создавать любую физику, какую пожелает. Любую реальность. У него есть столько энергии, сколько угодно.

— Ему ведомо лишь единство. — Карн положила Пласс руку на плечо. Той, похоже, было все равно.

— Оно не знает никакой большей силы, чем его собственная. Но может разделять свою волю на иллюзорные части. — Пласс указала рукой на тысячи километров кружащегося в вихрях песка. — Это — момент спокойствия, прочного сосредоточения. Если я правильно помню, если личность моего мужа… личности моего мужа, возвращаясь, говорят правду, обычно оно неистовствует куда сильнее. Куда изобретательнее.

Карн состроила рожицу, потерла ладони друг о друга и взялась за рукояти ключа. От сосредоточения ее лицо сделалось как каменное.

— Я чувствую. Брешь все еще существует.

Расп взяла свой инструмент и тоже сосредоточилась.

— Да, — подтвердила она, — брешь существует. Плохо. Она парит над самым Путем. Должно быть, снизу она выглядит, как звезда злосчастья…

Они пролетели сквозь тонкий голубоватый туман, поднимавшийся с северного конца песчаной пустыни. Вихрелет слегка зазвенел.

— Вот она, — сказала Пласс. — Точно, ее ни с чем не спутаешь.

Врата, пробитые Исой Данной, расширились и поднялись над дном Пути — именно это Расп и Карн почувствовали при помощи своих инструментов. Теперь, когда до пункта назначения оставалась всего сотня километров, круглая брешь была хорошо видна. Вокруг нее плескался ореол цвета птичьей крови, рубинов и магии. Черная сердцевина была с этого расстояния не больше ногтя, но Олми казалось, что он видит только ее.

Его молодое тело решило, что двигаться дальше ему совершенно не хочется. Он сглотнул и поборол страх, до крови закусив губу.

Вихрелет накренился. Голос бортового компьютера произнес:

— Получено сообщение от инструкционного маяка. Менее чем в десяти километрах от нашего местонахождения находятся люди. Согласно сообщению, мы будем направлены к ним.

— Они по-прежнему там, — сказала Пласс.

Сквозь прозрачную носовую часть корабля, сквозь огненно-розовый цвет Пути и обвивавшие его слои голубого и зеленого тумана, в двадцати пяти километрах под ними среди грубых камней можно было разглядеть темный отблеск металла.

«Редут» лежал в сумеречном полумраке, который пронзали алые вспышки ауры-бреши.

— Я чувствую, как бьются чужие мировые линии, — одновременно сказали Карн и Расп.

Олми оглянулся и увидел, что их ключи касаются друг друга. Шары ключей трещали, как погремушки. Карн повернула свой инструмент так, чтобы Олми видел дисплей. По экрану бежали длинные столбцы мировых констант — число «пи», константа Планка… — искажавшиеся под влиянием обычного зашумления внутри вихрелета.

— Здесь нет ничего стабильного!

Олми бросил взгляд на полученное из «Редута» сообщение. Это были навигационные инструкции для посадочного аппарата: как отстыковаться от вихрелета, опуститься, пройти проверку и быть принятым внутрь пирамиды. В завершение говорилось: «Мы определим, не являетесь ли вы иллюзиями или аберрациями. Если вы того же происхождения, что и мы, вас примут. Возвращаться слишком поздно. Покиньте корабль прежде, чем он приблизится к альтингу. Пославший вас сюда обрек вас на бесконечный плен».

— Очень вдохновляюще, — сказал Олми. Их лица озаряли жутковатые вспышки.

— Мы всегда направлялись сюда, — тихо произнесла Расп.

— Вынуждена согласиться, — сказала Пласс. — Больше нам лететь некуда.

Они перешли в корму вихрелета и влезли в люк маленького остроносого посадочного аппарата. Кресла прогнулись по форме тел. Олми и Пласс заняли места пилотов, Расп и Карн поместились сзади.

Олми отстыковался от корабля и нацелил аппарат на маяк пирамиды. В широком окне кабины было видно, как клочок земли вокруг «Редута» стремительно приближается.

Лицо Пласс исказилось, как у ребенка, готового разреветься.

— Звезда, Рок и Дух, будьте милостивы ко мне! Я вижу голову открывателя. Вон она!

В бессильном ужасе, равно испуганная и зачарованная, она указывала рукой туда, где на низком широком холме, служащем опорой «Редуту», высилась отвесной скалой огромная темная голова. Ее кожа была словно серый камень, один глаз смотрел на юг, другой озирал местность перед повернутой к нему стеной пирамиды. Глаз был, пожалуй, метров сто диаметром и светился зловещим цветом морской волны, пронзая долгим лучом тяжелые витые столбы тумана.

Пласс сорвалась на крик:

— Звезда и Рок!..

Над «Редутом» вихрем кружились лучи мировых линий, исходивших из черного центра бреши. С каждым движением они изменяли ландшафт, сдвигая его черты на десятки метров, увеличивая, их или уменьшая, так что вся земля была покрыта рябью.

Олми такого себе и представить не мог. «Редут» покоился посреди детского кошмара — холмы были усажены, как деревьями, человеческими руками и ногами, отделенными от тел; их пальцы судорожно сжимались и разжимались. На одном холме стоял замок, сложенный из зеленых стеклянных кирпичей, с одной огромной распахнутой дверью и окном. В дверях стояла фигура, похожая на человеческую — должно быть, статуя, — в несколько сот метров высотой, стояла и размеренно кивала головой, как идиот. Во дворе перед замком толпились сотни других фигур, гораздо меньше той, но все равно гигантских. Они отбрасывали красные и черные тени, развевавшиеся по непрестанному ветру изменяющихся вероятностей… Олми подумал, что это, возможно, огромные псы или бесхвостые ящерицы. Однако Пласс сказала:

— Мой муж рассказывал об ассистенте Исы Данны, Рэме Чако… Его размножили и заставили бегать на четвереньках.

Великан, стоявший в дверях замка, медленно поднял огромную руку, и ящерицы, давя друг друга, выбежали со двора и принялись прыгать, будто пытаясь ухватить зубами пролетавший над ними посадочный аппарат.

Олми услышал, как кровь бьется у него в висках. Он не мог заставить себя поверить, что все это — реальность. Собственно, не было никакой причины считать это реальностью в каком-либо смысле, понятном для его тела. Расп и Карн, в свою очередь, растеряли прежнюю уверенность и сидели, прижавшись друг к другу. Ключи на тесемках болтались у них на запястьях.

Аппарат развернулся контактными точками навстречу тяговым полям «Редута». В кабину хлынул, словно струя крови, яркий свет. Олми приказал компьютеру вывести широкоугольное изображение «Редута» и окрестностей. Изображение медленно развернулось в тесноте кабины.

Казалось, изменения никогда не прекратятся. Что-то не только рассекло на части человеческое тело — или много тел — и немыслимо исказило эти части, но и с мыслями и желаниями человеческими сделало то же самое, а то, что получилось в результате, рассеяло вокруг, не придерживаясь никакого видимого порядка.

В долине — именно такой, как описывала Пласс, — сидела на корточках возле колыбели, в которой копошились сотни голых людей, огромная, вровень с фигурой в дверях замка, синекожая женщина. Она медленно опустила руку в котел человеческой плоти и стала ее перемешивать. Длинные волосы женщины превратились в лучи и залили все вокруг густым, тяжелым зеленым свечением.

— Матерь геометрий, — прошептала Карн и спрятала лицо в ладонях.

Олми не мог отвернуться, но все, что в нем было, желало уснуть, умереть, а не признавать то, что он видел.

Пласс заметила его мучения. Каким-то образом она нашла силы оторвать взгляд от непостижимого зрелища.

— Нет нужды это понимать. — Ее тон был как у ворчливой школьной учительницы. — Оно поддерживается благодаря неиссякающему источнику энергии и монолитной, лишенной сознания воле. Здесь нет ничего нового, ничего…

— Я и не хочу понимать, — перебил ее Олми. — Мне нужно знать, что за этим кроется.

— Соответствующая сила, будучи правильно направлена, способна создать все, что лишь может себе представить разум… — начала Карн.

— Больше, чем может представить себе какой-либо разум, подобный нашему, — сказала Расп. — Это единство, а вовсе не разум.

На мгновение гнев захлестнул Олми, он хотел заорать, но глубоко вдохнул, взял себя в руки и спросил у Пласс:

— Разум, не имеющий целей? Если здесь чистый порядок… Карн перебила его, пропев чистым высоким голосом:

— Подумайте о мирах порядка. Перед нами лишь систематизация, низшая форма порядка, здесь нет ни мотива, ни направления. Дальше бывает самосоздание — порядок может перерабатывать ресурсы и воспроизводить сам себя, распространяться. Потом начинается творчество, воспроизведение, при котором материя превращается во что-то новое. Но когда творчество буксует, когда разума нет, а есть лишь сила, оно становится просто усложнением, бесконечной спиралью переделывания созданного. Что же мы видим внизу? Пустое усложнение. Ничего нового. Никакого понимания.

— В этом есть некая мудрость, — нехотя признала Пласс. — Но все же альтинг должен существовать.

— А все это… усложнение? — спросил Олми.

— Оно испорчено бессмертием, — сказала Пласс, — бесконечными запасами сырья. В своей сущности оно никогда не обновляется. Порядок без смерти, искусство без критики и обновления, окончательный разум вселенной, где существует лишь изобилие, возможна лишь радость, а разочарование неведомо.

Посадочный аппарат все время дрожал. Система инерционного контроля не могла справиться с постоянно изгибавшимися лучами многих мировых линий.

— Похоже, речь идет об избалованном ребенке, — сказал Олми.

— Куда хуже, — ответила Карн. — Это мы с Расп — избалованные дети. Своевольные и, наверное, глуповатые. Люди глупы, неразвиты, все время учатся, никогда у них ничего не получается. А там, за брешью, по ту ее сторону…

— Постоянный успех, — усмехнулась Расп. — Полный и подлинный. Оно не умеет учиться, а способно только изменяться.

— Дейрдре Енох никогда не нравились ограничения, — сказала Пласс, глядя на Олми в поисках поддержки. — Она отправилась искать настоящий рай.

Ее глаза блестели от возбуждения, вызванного непосильным страхом и отчаянием.

— Возможно, она его нашла, — сказала Карн.

5

— Не могу сказать, что вы желанные гости, — тяжело ступая им навстречу, проговорила Дейрдре Енох. За спиной Олми, в камере возле самой вершины стальной пирамиды «Редута», посадочный аппарат встал на опору и издал звук, похожий на вздох.

Олми пытался сравнить эту пожилую женщину с теми изображениями Енох, что хранились в записях. Голос был похож, только ниже и почти лишен эмоций.

Она шла им навстречу. Расп, Карн и Пласс остановились возле Олми. Позади Енох, в переливах мягких янтарных огоньков, светившихся внизу по периметру помещения, колыхалась шеренга еще из десятка мужчин и женщин. Все они были стары и облачены в черное. С седых как лунь голов свисали серебряные ленты.

— Вы прибыли в дом ожидания, где ничему нет завершения. Зачем вы прибыли?

Олми не успел ответить: Енох улыбнулась, и ее лицо, изрезанное глубокими морщинами, будто треснуло от доселе неведомого ему выражения.

— Мы полагаем, что вы здесь, потому что решили, будто в дело могут быть замешаны ярты.

— Не знаю, что и думать, — сказал Олми хрипло. — Вас я узнаю, но из других — никого.

— Мы выжили в первую ночь после образования бреши и организовали экспедицию, чтобы предпринять попытку к бегству. Нас тогда было шестьдесят. Нам удалось вернуться в «Редут» до того, как Земля Ночи слишком нас изменила, подвергла нас чрезмерной перестройке. Мы состарились. Некоторых из нас забрали и… Вы их видели. Второй экспедиции не было.

— Мой муж, — сказала Пласс, — Где он?

— Да… Вы мне знакомы. Вы остались настолько неизменны, что мне от этого больно. Вы бежали в самом начале.

— Только я, больше никто, — проговорила Пласс.

— Вы сказали — «Земля Ночи», — заметила Расп, поднимая футляр с ключом. — Удивительно подходит.

— Нет солнца, нет надежды, лишь порядок, — произнесла Енох, будто это было проклятием. — Вы прибыли сами или по поручению других глупцов?

— Боюсь, по поручению, — ответила Пласс.

— Когда я покинула это место, оно было другим. Мой муж посылал мне призраков. Они немного рассказали о том, что здесь произошло… или могло бы произойти.

— Призраки пытаются входить в «Редут» и говорить с нами, — сказала Енох. Ее многочисленные ноги безостановочно меняли положение. — Мы их не впускаем. Ваш муж оказался снаружи в первую ночь. Он не сильно изменился. Он стоит возле Наблюдателя, вмерзнув в его взгляд.

Пласс всхлипнула и отвернулась.

Енох, не обратив внимания, продолжала:

— Единственное, что он еще может делать сам, — это сбрасывать призраки, как мертвую кожу. И ни одного похожего на другой, не так ли? Ему позволено брать временные токи пространства-времени и отливать их в свой образ. Альтинг находит это в достаточной степени забавным. Разумеется, мы не позволяем призракам нам докучать. У нас и так слишком много дел: хранить наше помещение в безопасности и в хорошем состоянии.

— В хорошем состоянии, — с блаженной улыбкой повторила Карн, и Олми повернулся к ней, пораженный тем, что сам отреагировал так же. — Значит, здесь есть беспорядок. Вам требуется чинить вещи?

— Именно, — сказала Енох. — Я боготворю ржавчину и старение. Но этого нам позволены лишь крохи, не больше. Ну а теперь, раз уж вы здесь, не желаете ли выпить чашечку чая? — Она улыбнулась. — О великое благо, чай в «Редуте» быстро остывает. Кости делаются хрупкими, кожа — морщинистой. Чай остывает. Торопитесь!

— Не обращайте внимания на наши тела, — говорила Дейрдре Енох, разливая исходящий паром чай в чашки всем гостям. — Они искажены, но вполне нам подходят. Альтинг может лишь совершенствовать и развивать, настоящее разрушение ему неведомо.

Олми заметил, как по телу пожилой женщины пробежала какая-то рябь, дрожь небольшой перемены. Теперь она, казалось, стала не такой старой и морщинистой, будто неведомая сила перевела стрелки часов назад.

— Мне не совсем ясна мысль о совершенствовании, — сказал Олми, вяло поднимая чашку. — Мне даже не совсем ясно, как получается, что вы выглядите старой.

— Мы не несчастливы, — ответствовала Енох. — Это не в нашей власти. Мы знаем, что никогда не сможем возвратиться на «Пушинку». Мы знаем, что никогда не сможем бежать.

— Вы не ответили на вопрос сера Олми, — мягко произнесла Пласс. — Вы здесь независимы?

— Он задал не этот вопрос, сер Лисса Пласс, — сказала Енох, и в голосе ее послышалась металлическая нотка. — Ваш же вопрос нетактичен. Я говорила, мы были пойманы при попытке бежать. Некоторые из нас ныне там, в Земле Ночи. Те, что вернулись в пирамиду, не избежали воли альтинга. Но здесь его влияние ограничено. Вот ответ на один вопрос: здесь мы не полностью зависимы. — Енох уронила голову, словно засыпая; на краткий момент голова ее оказалась под углом к плечам — под неудобным углом, подумалось Олми, — потам она судорожно вскинулась. — Вселенная, открытая мною… больше ничего нет. Здесь все.

— Окончательный Разум этого мира, — проговорила Пласс.

— Я так понимаю, что Путь и человеческие существа он рассматривает как любопытные безделушки, — сказал Олми.

Расп и Карн заерзали, но не стали прерывать разговор на эту тему.

— Объекты, которые можно комбинировать и изменять, — произнесла Енох. — Мы — материал для искусства предельного декаданса. Альтинг выше нашего понимания. — Ее ноги на подушке были сложены в изящную позу лотоса, но постоянно шевелились. Она наклонилась вперед и задумчиво потерла нос тыльной стороной руки. — Подозреваю, нам позволено сопротивляться в силу того, что мы — антитезис.

— А альтингу, значит, известен только тезис? — хихикнула Расп.

— Ну, коне-е-ечно! — с наслаждением протянула Енох. Снова пораженный нереальностью происходящего, Олми оглядел людей, что сидели рядом с ним и с Енох: Пласс, близнецов и не говорившую ни слова маленькую женщину с вопросительным, по-кошачьи хитрым лицом за спиной Енох. Она вновь обошла гостей с чайником и наполнила опустевшие чашки. Чай остыл.

Олми развернулся на своей подушке, чтобы пронаблюдать за другими постаревшими последователями Енох, что стояли вдоль стен круглой комнаты, неподвижные, рабски покорные. С момента его прибытия их лица стали другими, однако ни один не ушел — впрочем, никто и не пришел.

За время жизни двенадцати поколений выяснилось, что внутренней среде и культуре «Пушинки» свойственно производить на свет группы последователей какого-либо вождя, часто имевшие несоразмерную их численности власть. Постоянно предпринимались попытки исправить ситуацию сократить состав экстремистских сект, управляемых мошенниками вроде Дейрдре Енох. Для этих уже слишком поздно, подумалось Олми. Нужны ли альтингу последователи?

Олми не мог сосредоточиться, чтобы обдумать свои действия. Ему казалось, что его опоили, но он знал, что это не так.

— Оно может вынести непохожесть? — спросила Карн. Снова ее голосок был высоким и нежным, как у ребенка.

— Нет, — сказала Енох. — Его природа — в поглощении и сглаживании любого проявления непохожести в мутации, бесцельном изменении.

— Как у яртов? — задала вопрос Расп, посасывая большой палец с той застенчивостью и беззащитностью, что была сразу заметна и убеждала с первого взгляда.

— Нет. Ярты встретились с альтингом, и он дал им их собственную Землю Ночи. Боюсь, не много времени пройдет, прежде чем наши Земли сольются в одну и мы смешаемся и подвергнемся бессмысленным переменам.

— Сколько вам осталось? — спросил Олми.

— Возможно, еще несколько лет.

— Ну, не так уж и скоро, — заметил он.

— Достаточно скоро, — фыркнула Енох. Она снова потерла нос. — Мы пребываем здесь уже многим более тысячи столетий.

Олми постарался это осознать.

— Что, правда? — переспросил он, ожидая, что сейчас она разразится хохотом.

— Правда. У меня были миллионы разных последователей. Посмотри вокруг. — Енох наклонилась через стол и зашептала: — Волны на море. Я прожила тысячу столетий в тысяче вселенных, бесконечно мало отличающихся друг от друга. Альтинг играет всеми линиями жизни — не только линией отдельного человека. Лишь я с каждым приливом остаюсь относительно подобна себе предыдущей. Похоже, я — истинный узел этой части Пути.

— Чай остывает, кожа покрывается морщинами… но вы остаетесь неизменной в течение такого длительного отрезка времени?

— Десять тысяч длительных отрезков обрублены, связаны в пучок и свернуты. — Она стащила со своей тонкой шеи шарф и растянула в кулаках. — Скручены. Завязаны в узел. Вас послали сюда исцелить отчаянное безумие отступницы… не так ли?

— Гешельской провидицы, — уточнил Олми.

Енох это не удовлетворило. Она вытянулась и, нарочно взмахнув шарфом, снова завязала его на прежнем месте.

— Я была назначена Управлением по обеспечению Пути. Самим Раем Орнисом. Мне дали двоих из лучших открывателей в Гильдии и поручили найти врата в совершенный порядок. Зачем — мне не сказали. Теперь, однако, я могу предположить причины.

— Я помню двоих открывателей, — вставила Пласс. — А они — нет.

— Они надеялись, что найдут меня изменившейся или мертвой, — продолжала Енох. — Что ж, теперь я другая, но я выжила. После нескольких тысяч веков личность человека становится довольно жесткой. Я стала более подобна этому Наблюдателю и его громадному зияющему глазу. Я более не знаю, что такое ложь. Я видела слишком много. Я боролась с тем, что нашла, и вынесла вид таких зверств, какие не довелось наблюдать ни одному человеческому существу. Поверьте мне, лучше бы я умерла до того, как началась моя миссия, чем увидела то, что мне довелось видеть.

— Где второй открыватель? — спросил Олми.

— В Земле Ночи, — ответила Енох. — Иса Данна был первым, кто встретил альтинг. Он и его партнер, мастер Толби Кин, приняли на себя главный удар первых попыток усовершенствования.

Расп придвинулась к Олми и прошептала ему на ухо:

— Мастера-открывателя по имени Толби Кин никогда не было.

— Может ли кто-либо подтвердить ваш рассказ? — спросил Олми.

— А вы что, кому-нибудь бы здесь поверили? Нет, — ответила Енох.

— Не то чтобы это имело значение, — печально заметила Пласс. — Результат все равно один.

— Вовсе нет, — возразила Енох. — Сейчас мы не смогли бы закрыть брешь, даже если бы она была в нашей власти. Рай Орнис оказался прав. Пропасть должна была открыться. Если мы не дождемся завершения, наша вселенная никогда не получит ускорения. Она будет рождена мертвой. — Енох покачала головой и мягко рассмеялась. — И ни одно человеческое существо в нашей истории никогда не увидит призрака. Мир, навещаемый призраками, — живой мир, сер Олми.

Олми потрогал свою чашку кончиком пальца. Чай снова был горячим.

В предоставленных в их распоряжение жилых помещениях было пусто и холодно. Большая часть энергии «Редута» уходила на то, чтобы не подпускать к нему жителей Земли Ночи; энергия эта добывалась из стены Пути — гениальное решение Исы Данны, осуществленное еще до того, как его затянуло в брешь. На защиту энергии хватало, но ни о каких излишках речь не шла.

Впервые за много дней Олми на некоторое время остался один. Он «открыл» южное окно с видом на брешь и протянувшиеся перед ней пятьдесят километров Земли Ночи. Енох снабдила гостя лучечувствительным биноклем.

За протянувшейся от края до края сетью и мерцающей границей полного ядерного уничтожения, которую ничто материальное не смогло бы пересечь, менее чем в тысяче метров от пирамиды клубилась странная живая темнота, озаряемая кошмарными дергающимися вспышками жертв альтинга.

Временами они дрались, размахивая конечностями, как насекомые усиками. Иные тащили в ведрах мерцающую пыль, опрокидывали ведра на вершине холма, затем, спотыкаясь, скатывались вниз, чтобы начать заново. Гигантская голова, смоделированная по образцу головы открывателя, стояла немного к западу от Замка Зеленого Стекла. Олми не мог понять, состояла ли голова на самом деле из органических веществ, человеческой плоти или нет. Она больше напоминала камень, хотя глаз был очень натурален.

Отсюда он не мог увидеть огромную фигуру, возвышающуюся в дверях замка, та его сторона была обращена прочь от «Редута». Ничто из того, что увидел Олми, не противоречило словам Пласс или Енох. Он не разделял бодрого нигилизма близнецов. И тем не менее ничто из увиденного нельзя было поместить в рамки какой бы то ни было философской концепции или совокупности физических законов, с которыми ему приходилось сталкиваться. Если здесь и был разум, он был настолько иным, что не поддавался пониманию; возможно, его, не было и вовсе.

Все же Олми пытался подобрать хоть какую-нибудь идею, ключик к Земле Ночи. Логическое обоснование. И не мог.

Прямо перед самыми высокими холмами стояли заросли, напоминающие сплетенные корни выкорчеванных деревьев, — голые, в десятки метров высотой, они растянулись поперек поля на несколько километров безобразными, скрюченными лесами. Что-то вроде тропинки выходило от северной стены «Редута», шло через границу, в исковерканную местность, будто покрытую прядями размягченной и вывороченной травы, и дальше, в сторону к востоку от замка. «Тропа» терялась за ближним холмом, и Олми не видел, где она заканчивалась.

Атмосфера вокруг «Редута» была удивительно чистой, хотя по всей Земле Ночи то тут, то там колоннами вздымались вихри тумана. Перед синей стеной дымки, что располагалась на расстоянии около пятидесяти километров, все представало с совершеннейшей отчетливостью.

Олми обернулся: в дверь постучали. Вошла Пласс. На лице ее читалось удовлетворение, готовое перерасти в энтузиазм.

— Вы и теперь сомневаетесь в моих словах?

— Я во всем сомневаюсь, — ответил Олми. — Я бы с той же готовностью поверил, что нас захватили в плен и кормят иллюзиями.

— Вы думаете, произошло именно это? — спросила гостья, и глаза ее сузились, будто от оскорбления.

— Нет, — сказал Олми. — Во время тренировок я испытывал довольно хорошие иллюзии. Это — настоящее, что бы оно ни значило.

— Должна признать, близняшки не сидят на месте. — Пласс уселась на небольшой стул возле стола. Не считая маленького матраса на полу, стул и стол составляли всю мебель в комнате. — Они беседуют со всеми, кто знает хоть что-нибудь об открывателях врат — спутниках Енох. Не думаю, что в течение часа здесь можно поговорить с одним и тем же человеком, если только это не сама Енох.

Олми кивнул. Он еще переваривал заявление «провидицы» о том, что Управление по обеспечению Пути в тайном соглашении с Гильдией открывателей послало экспедицию с секретными инструкциями.

Возможно, близнецам известно больше, чем ему или Пласс.

— Вы что-нибудь знали об официальном задании? Пласс помедлила с ответом.

— Не так много. И не об «официальном». Однако, быть может… не без поддержки со стороны Управления по обеспечению. Мы не думали, что находимся вне закона.

— Вы обе говорили о завершении. Об этом шла речь, когда вы присоединились к группе?

— Только мельком. Теоретически. Олми снова отвернулся к окну.

— У вершины пирамиды есть камера-обскура. Я бы хотел посмотреть на все, что нас окружает, попытаться осознать нашу позицию.

— Бесполезно, — произнесла Пласс. — Я бы сначала дождалась посещения.

— Опять призраки?

Пласс пожала плечами. Вытянув ноги, она растирала колени.

— Меня никто не посещал, — сказал Олми.

— Ничего, посетят, — категорически заявила гостья. Казалось, она что-то скрывает, что-то, что ее волнует. — Когда наступит тот момент, ничто вас к нему не подготовит.

Олми засмеялся, но смех прозвучал неискренне. Он чувствовал, будто его кто-то распутывал, как связку вновь пережитых линий жизни Енох.

— Как я узнаю, что увидел призрака? Может, я уже видел их на «Пушинке». Может, они все время вокруг нас, но не проявляют себя.

Пласс посмотрела в сторону, потом произнесла с усилием, прерывающимся голосом:

— Я встретила призрак самой себя.

— Вы раньше об этом не говорили.

— Он пришел ко мне на следующую ночь после того, как мы покинули «Пушинку». И сказал, что мы доберемся до пирамиды.

Олми подавил еще одно желание расхохотаться; он боялся, что смех выйдет из-под контроля и уже не прекратится.

— Я никогда не видел собственного призрака.

— Значит, мы ведем себя по-разному. Мне показалось, что от контакта с альтингом я вернулась назад. Призрак позволяет вспомнить будущее или некий вариант будущего. Может, со временем я узнаю, что со мною сделает альтинг. Какими будут усовершенствования, которые он в меня внесет.

Олми обдумывал ее слова в молчании. Темные глаза Пласс уперлись в него, ясные, детские в своей неподдельной серьезности. Теперь он уразумел сходство, причину, заставившую его почувствовать к ней симпатию. Она напомнила ему Шилу Ап Нам, его первую жену на Ламаркии.

— Ваши возлюбленные, друзья, коллеги… Они увидят вас — версии вас, — если вы повстречаетесь с альтингом, — проговорила Пласс. — В некотором роде это бессмертие. Память. — Она опустила глаза и сцепила руки. — Ни один из разумных видов, встреченных нами, не имеет в своей мифологии призраков. Знаете, мы уникальны. Единственные в своем роде. Кроме, быть может, яртов… А о них мы знаем мало, не правда ли?

Он кивнул, желая перевести разговор на другую тему.

— А что на уме у близнецов?

— Похоже, они воспринимают происходящее как увлекательную игру. Кто знает? Они работают. Не исключено даже, что они что-нибудь придумают.

Олми направил бинокль в сторону Наблюдателя, чей единственный сверкающий глаз был вечно устремлен на «Редут». Он ощутил проникающее до костей отвращение и ненависть, Иссушающий холод. Язык будто замерз. Плоть за глазными яблоками, напротив, казалась горячей и влажной. Волоски на шее встали дыбом.

— Там… — начал он, но вздрогнул, как от боли, и заморгал. Завеса тени пересекла несколько сантиметров расстояния, отделявшего его от окна. Олми со стоном отпрянул и попытался оттолкнуть ее прочь, однако тень невозможно было ощутить руками. Она взвихрилась вокруг Олми, миновала Пласс, хладнокровно за ней следившую, затем будто сплющилась и ускользнула сквозь противоположную стену.

Тепло за глазными яблоками обжигало, как пар.

— Я чувствовал, как она приближается! Что-то должно было произойти. — Руки Олми дрожали. Он еще ни разу так сильно не реагировал на физическую опасность. Такая реакция привела его в бешенство. — Что это?!

— Не призрак и не какая бы то ни было версия нас самих, это точно, — сказала Пласс. — Паразит, возможно, что-то вроде блохи, скачущей по нашим линиям жизни. Безвредна, насколько я знаю. Но здесь она видна куда лучше, чем на «Пушинке».

Стараясь сдержаться, чтобы не ответить резкостью, Олми чувствовал, что все его инстинкты отвергали испытанное.

— Ничего я не принимаю! — заорал он. Ладони сжались в кулаки. — Это все чушь!

— Согласна, — произнесла Пласс тихим голосом. — Жаль, что мы в этом завязли. По-моему, вы пытаетесь вести себя рационально, сер Олми. Мой муж был чрезвычайно рационален. Альтинг обожает рационально мыслящих людей.

6

Расп и Карн прогуливались с Олми по парапету возле вершины «Редута». Кажется, работа подействовала на них отрезвляюще. Они по-прежнему вели себя как подростки — порой отставали, засмотревшись на что-то в Земле Ночи, а потом торопились догнать и пойти рядом с Олми; однако их голоса звучали ровно, серьезно, даже немного печально.

— Мы никогда не встречали ничего, подобного бреши, — сказала Карн. Огромный темный диск, обрамленный алыми полосами и сполохами, заслонил собою противоположную сторону Пути. — Это куда больше, чем просто неудачно открытые врата. Знаете, она здесь не кончается.

— В смысле? — переспросил Олми.

— Похоже, брешь оказывает влияние на весь Путь. Когда врата вышли из-под контроля…

Рарп сжала ладонь Карн.

— Ты чего? — спросила Карн, выдергивая руку. — Какие тут могут быть секреты? Если мы вместе ничего не придумаем, альтинг скоро до нас доберется, и нас рассадят вон там… по кусочкам, как потерянные игрушки.

Расп отступила на несколько шагов и с негодованием скрестила руки на груди. Карк продолжала:

— Когда образовалась брешь, открыватели почувствовали ее во всех недавно открытых вратах: возникли нити, пытающиеся пробраться сквозь врата, как паутина. Здесь мы видим, как что-то скручивает мировые линии… Но они обволакивают и обвивают Путь даже там, где мы их не можем увидеть. Мастер Рай Орнис думал…

— Хватит! — крикнула Расп.

Карн замолчала, на глазах у нее появились слезы.

— Я могу сделать пару предположений, — сказал Олми. — Слова Дейрдре Енох оставляют мало места воображению. Вы ведь не подмастерья-недоучки, так?

Расп вызывающе уставилась на него.

— Так, — сказала Карн…

Ее сестра развернулась к ней и замахнулась, но вместо удара бессильно уронила руку, коротко вдохнула и проговорила:

— Мы ведем себя как дети из-за математического закаливания. Оно было слишком быстрым. Рай Орнис сказал, что в нас возникла необходимость. Он ускорил подготовку. Мы лучшие, но мы и вправду еще слишком маленькие. Это мешает нашему продвижению.

Звук сотен голосов, соединяющихся в причудливом хоре, поплыл над Землей Ночи, проникая через поле, защищающее атмосферу «Редута». Голоса то поднимались, то гаммой сбегали вниз, тоскливо завывая от одиночества, как обезьяны в зоопарке.

— Рай Орнис полагал, что брешь изгибает мировые линии даже по ту сторону «Пушинки», — сказала Карн. Расп кивнула и взяла сестру за руку. — Карабкается назад по мировой линии «Пушинки»… туда, где все наши жизни связаны в один пучок с жизнями наших предков. Мы для нее — как лестница.

— И не только мы, — добавила Расп.

Воющий хор теперь окружал «Редут», причем звук исходил отовсюду, С этой стороны пирамиды можно было разглядеть тонкую стелу цвета яркого лунного света на поверхности нефтяного пятна, восстающую из грандиозных строительных лесов. Леса были сделаны из частей тел, рук и ног, стянутых вместе шнурами. Конечности, правда, были гигантских размеров, десятки метров длиной, и стела возносилась на высоту около километра, вдвое выше, чем пирамида «Редута».

Пространство вокруг конструкции кишело бледными существами, похожими на личинки насекомых, и Олми решил, что именно они издают пение и вой.

— Да, — согласилась Карн. — Не только мы. Она использует ответвляющиеся линии всех материальных предметов, всех частиц «Пушинки» и Пути.

— Что она может сделать? — поинтересовался Олми.

— Мы не знаем, — ответила Карн.

— А что можем сделать мы?

— Мы-то… Мы можем закрыть брешь, если поторопимся, — криво усмехнулась Расп. — Вряд ли это очень сложно.

— Вообще-то она уменьшается, — сказала Карн. — Мы можем создать отсюда кольцевые врата, чтобы отрезать Путь. Путь стянется обратно к источнику, к аппаратуре обеспечения в шестом отсеке, очень быстро — по миллиону километров за день. Мы, вероятно, даже сможем выскользнуть вместе с потоком, но…

— Если мы устроим кольцо, поток поведет себя непредсказуемо, — закончила Расп.

— Чрезвычайно непредсказуемо, — согласилась Карн. — Так что домой, вероятно, мы не попадем. Рай Орнис нас подготовил. Все рассказал.

— Кроме того, если бы мы и попали на «Пушинку», кому мы там нужны такие, какими мы стали? — сказала Расп. — Нас уже изрядно поломало.

Близняшки задержались на парапете. Олми смотрел, как они, взявшись за руки, стали что-то мягко напевать друг другу, не разжимая губ. Ключи, свисавшие с их плеч, раскачивались и сталкивались между собой.

— Енох говорила о планах Управления по обеспечению Пути, — заметил Олми. — Она утверждает, что ее послали сюда с тайным заданием.

— Не исключено, хотя мы ничего не знаем, — простодушно сказала Карн. — Но это ни о чем не говорит. Не думаю, что они бы доверились нам.

— Еще она сказала, что у альтинга есть какая-то более важная цель в нашей вселенной, — продолжил свою мысль Олми. — Что-то, что необходимо завершить, иначе наше существование окажется невозможным.

Карн молча подумала, ковыряясь в носу, потом покачала головой.

— Может, она пытается себя оправдать.

— Мы это делаем постоянно, — заявила Расп. — Для нас это вполне естественно.

Они подошли к лестнице, ведущей на вершину пирамиды и к камере-обскуре. Карн взлетела вверх через две ступеньки, полы ее длинной рубашки взметнулись над щиколотками. Расп проследовала за сестрой более степенно. Олми остановился у подножия лестницы. Расп обернулась и взглянула вниз.

— Ну, поднимайтесь! Олми покачал головой.

— Я уже нагляделся. Не вижу в том, что снаружи, ни капли здравого смысла. По-моему, это просто абсурдный набор случайностей.

— Вовсе нет! — воскликнула Расп и спустилась на пару ступеней, взглядом умоляя его идти с ними. — Надо посмотреть, что случилось с ключами открывателей. Что там за усовершенствование. Вдруг это очень важно!

Олми ссутулился, потряс головой, как бык, чтобы набраться смелости. Потом пошел вверх по ступеням.

Камера-обскура представляла собою сферическую многофокусную линзу, действующую по иному принципу, нежели лучечувствительные бинокли. Она была установлена на треножнике, упиравшемся распорками в плоскую платформу на вершине пирамиды; линза отражала и увеличивала Землю Ночи. Приближение к треножнику увеличивало изображение в логарифмическом масштабе с высокой скоростью; придвижения на несколько десятков сантиметров было достаточно для того, чтобы предмет рассмотрения увеличился до устрашающих размеров. Мониторы, располагающиеся на внешней окружности — небольшие сферы на стальных шестах, — с неторопливой грацией подкатывались и отдалялись от камеры, отслеживая изменения в Земле Ночи и передавая информацию Енох и другим, находящимся внутри пирамиды.

Олми ловко обогнул мониторы и, до предела сосредоточив внимание, медленно пошел по краю окружности. Карн и Расп занялись своими наблюдениями.

Олми остановился и отступил, чтобы захватить в фокус громадный глаз Наблюдателя. Изгиб лишенной волосков брови, провисшее верхнее веко придавали глазу мертвенное и печально-апатичное выражение, однако зрачок все же делал небольшие движения, и, если смотреть отсюда, не возникало сомнения в том, что он озирает пирамиду «Редута». Олми ощутил, что его увидели, узнали; встречал ли он открывателя до отправки на Ламаркию — может, случайно? Оставалось ли какое-то воспоминание об Олми в этой гигантской голове? Ему подумалось, что такая связь может оказаться очень опасной.

— Земля Ночи меняется каждый час. Иногда эти изменения малы, иногда затрагивают все, — произнесла Енох, нарочито медленно поднимаясь по ступеням за их спиной. Она остановилась вне круга камеры. — Она следит за каждой нашей частицей. Она терпелива.

— Боится нас? — предположил Олми.

— Никакого страха. С нами даже еще не начали игру.

— Все это снаружи — никакое не усовершенствование, а просто лишенное смысла безумие!

— Я и сама так думала, — ответила Енох. — Теперь я вижу узор. Чем дольше я нахожусь здесь, тем лучше отношусь к альтингу. Вы поняли то, что я говорила раньше? Он узнаёт нас, сер Олми. Он в нас видит свою работу, цикл, ожидающий завершения.

Расп задержалась на одной точке внутри круга и жестом подозвала Карн. Они вместе сосредоточенно уставились на что-то, не обращая внимания на Енох.

Олми, однако, оставить ее не мог. Надо было узнать ответ на вопрос.

— Управление по обеспечению Пути послало вас сюда, чтобы это подтвердить?

— Формулировка иная… Да. Известно, что наш мир, наша родная вселенная за пределами Пути должна была образоваться бесплодной, пустой. Что-то ускорило ее, напитало необходимыми геометрическими составляющими. Некоторые из нас полагали, что такое было бы возможно лишь в случае, если бы в ранний период развития у вселенной появилась связь с пространством, обладающим совершенно иными характеристиками. Я говорила Раю Орнису, что подобное ускорение не обязательно должно было произойти в начале. Мы могли бы создать его сейчас. Мы могли бы произвести завершение. В гильдии царило такое ощущение силы и уверенности!.. Я поддерживала его. Связь была установлена… А все это, Земля Ночи — лишь побочный эффект. Совершенный порядок, устремляющийся обратно сквозь Путь, сквозь «Пушинку», сквозь время назад, к самому началу. Стоило ли делать это? То ли мы совершили, что собирались? Я никогда точно не узнаю, потому что сейчас мы ничего не можем повернуть вспять… и перестать существовать.

— У вас не было уверенности. Вы знали, что ваши действия могут быть опасными, повредить Пути, привести к гибели, если ярты получат преимущество?

Несколько секунд Енох глядела на него — взгляд перебегал с глаз на губы собеседника, на грудь, будто измеряя.

— Да, — проговорила она. — Я знала. И Рай Орнис знал. А другие — нет.

— Они пострадали за приобретенное вами знание, — сказал Олми.

Взгляд Енох перестал бегать, она стиснула зубы.

— Я тоже пострадала. Я узнала очень мало, сер Олми. То, что я узнала, повторяется снова и снова, и речь идет скорее о самонадеянности, чем о метафизике.

— Нашли! — закричала Карн. — На вершине зеленого замка ключ. Мы его прекрасно видим!

Олми встал там, где указала Расп. Над приземистым, массивным зеленым замком возвышался куб, наполовину скрытый в зарослях растительности. На вершине куба черная колонна высотой примерно в человеческий рост поддерживала безошибочно знакомый ключевой аппарат — сферу с рукоятками. Сфера была тусклой, бездействующей; вокруг колонны и на крыше замка не замечалось никаких признаков движения.

— Всего один. Кажется, он не работает, — сказала Расп. — Брешь не контролируется.

Карн раскинула руки и пошевелила пальцами. На ее лице засветилась широкая улыбка.

— Мы сумеем создать кольцо!

— Отсюда не получится, — возразила Расп. — Надо идти туда.

Лицо Енох превратилось в застывшую маску.

— Мы еще не закончили. Работа не завершена. Олми покачал головой — он уже принял решение.

— Кто бы и по какой причине ни затеял это, нужно положить этому конец. Так повелевает Узел.

— Они ничего не знают! — выкрикнула Енох.

— Мы знаем достаточно, — возразил Олми.

Расп и Карн взялись за руки и спустились вниз по лестнице. Расп показала пожилой женщине язык.

Енох рассмеялась и легко хлопнула себя по бедрам.

— Да они же просто дети! Ничего у них не выйдет. Что мне опасаться недоучек-подмастерьев?

Атмосфера Земли Ночи представляла собой тонкую дымку первичного водорода, смешанного с углекислым газом и примесью кислорода. При семистах миллибарах давления и температуре чуть выше нуля люди могли выйти наружу в самых обычных герметичных рабочих костюмах.

Проходя по пустым коридорам первого этажа пирамиды, Олми обнаружил небольшой открытый колесный аппарат, который некогда использовали для того, чтобы попасть в сад снаружи «Редута» — теперь этот сад располагался за демаркационной линией.

Пласс показала Олми, как аппарат работает.

— Здесь есть встроенный пилот. Машина создает поле вокруг пассажирской кабины.

— Вроде понятно, — заметил Олми.

Пласс уселась рядом с ним и положила руку на пульт управления.

— Мы с мужем обрабатывали там участок земли… цветы, травы, овощи. В одном из таких аппаратов мы отъезжали на несколько сот метров из рабочей зоны, туда, где сырьевая команда раскидала почву, которую привезли через первые врата.

Аппарат объявил, что подзаряжается на случай, если это вдруг пригодится, и тонким голоском добавил:

— Займет ли поездка больше, чем несколько часов? Я могу уведомить начальника станции…

— Нет, — сказал Олми. — Нет нужды. Он повернулся к Пласс.

— Пора одеваться.

Пласс вышла из машины и нервно провела руками по бокам.

— Я остаюсь. Не могу заставить себя опять туда выйти.

— Понимаю.

— Почему бы не открыть кольцо прямо отсюда?

— Расп и Карн говорят, что должны находиться на расстоянии пятисот метров от бреши. Приблизительно там, где сейчас еще один ключ.

— Знаете, кем был мой муж по профессии? До того, как мы сюда попали?

— Нет.

— Он был неврологом. Стал изучать, как отражается наш эксперимент на исследователях. Была мысль, что наш разум начнет совершенствоваться, войдя в контакт с упорядоченным пространством. Мы смотрели в будущее с надеждой; — Она положила руку Олми на плечо. — У нас была вера. Енох все еще верит в то, что они ей говорили, ведь так?

Он кивнул.

— Можно мне попросить одну вещь напоследок?

— Конечно, — ответила Пласс.

— Енох сказала, что откроет проход через границу и нас пропустит. Она клялась, что мы там ничего не сможем сделать, только попадем к альтингу, и все-таки…

Пласс улыбнулась.

— Я посмотрю за ней — прослежу, чтобы вам хватило времени пройти, пока поля открыты. Знаете, Гильдия очень умно поступила, послав вас и близняшек.

— Почему?

— Вы все… не такие, какими кажетесь. Выглядите так, будто ничего не умеете.

Ее рука сжала плечо Олми.

Пласс повернулась и вышла. В отсек хранилища вошли Карн и Расп. Близнецы молча проводили женщину взглядом. Они уже надели герметичные костюмы, которые плотно охватили их небольшие тела и сидели прекрасно.

— Она от нас всегда не в своей тарелке, — заметила Расп. — И я ее, кажется, не виню.

Карн устремила на Олми свои глубокие черные глаза.

— Вы ведь не встречали призрака самого себя?

— Не встречал, — сказал он.

— Мы тоже не встречали. И это знаменательно. Мы никогда не попадем к альтингу. Он до нас никогда не доберется.

Олми припомнил, что говорила Пласс. Она видела своего собственного призрака.

7

Они прокляли открытие Пути и перемену миссии «Пушинки». Они убили создателя Пути, Конрада Коженовского. В продолжение веков они составляли ярую оппозицию, большей частью нелегальную, но поддерживавшую контакт с надеритами у власти. В иные годы эта радикальная секта могла включать всего четверых-пятерых активных членов — остальные, судя по всему, вели обычный образ жизни; однако цепочка не обрывалась. Ибо первый их лидер видел в Пути прямую дорогу к бесчисленным адским безднам.

«Судьбы оппозиции», автор неизвестен, 475 Год Странствия.

Маленький колесный аппарат нес троих людей по полоске голой поверхности Пути — тусклой, бронзово-медного цвета. Неясно было, из какого она состоит вещества. Трение здесь отсутствовало. Держась на курсе при помощи небольших воздушных выхлопов из дюз по бокам машины, отряд наконец достиг широкого плоского острова из материала, похожего на стекло. Сразу же за ним стояли знаки, предупреждающие о близости демаркационной линии.

Как и было оговорено, силовые линии переключились на низкую активность, прямо перед путешественниками открылся выход — прозрачное темное пятно на бледно-зеленом поле. Олми ощутил некоторое облегчение: он слегка сомневался в том, что Енох согласится помочь им или что Пласс удастся ее к этому принудить. Аппарат прокатился через проем. Они пересекли защиту, и поля за их спиной снова сомкнулись.

Здесь поверхность Пути покрывала песчаная почва. Автопилот отключил воздушные дюзы, и машина прокатилась вперед еще метров двадцать. Герметичные костюмы уже начинали причинять неудобство. Они были старыми, и хотя старались облегать тело наилучшим образом, функционировали далеко не идеально. Впрочем, еще несколько недель они продержатся, восстанавливая газы, жидкости и сложные молекулы, возвращая в тело жидкость через введенные в артерии трубки и тем же путем обеспечивая ему минимальное питание.

Олми сомневался в том, что костюмы понадобятся на срок больший, чем несколько часов.

Близняшки не придавали значение неудобствам и сосредоточили внимание на бреши. Вне пределов пирамиды казалось, что брешь заполнила собою все небо: еще пара километров — и она окажется почти прямо над головой. Отсюда было видно, что похожие на волосы завитки скручивающихся мировых линий уже приобрели мерцающий зеркальный отсвет, как полоски ряби под ветерком на озерной глади.

Настоящее лицо Земли Ночи открывалось постепенно. Сперва под колесами машины появились черные, смешанные с песком рассыпчатые каракули. Датчики гермокостюма — их показания высвечивались прямо в левый глаз Олми — отразили снижение атмосферного давления за демаркационной линией на несколько миллибаров, Температура не менялась, оставаясь чуть выше нуля по Цельсию.

Они свернули налево, на запад, и оказались возле дороги, которую Олми видел с вершины пирамиды. По словам Пласс, эта дорога использовалась аппаратами для перевозки сырьевых материалов от первых врат, открытых Енох. Эта же дорога вела к садику, который Пласс обрабатывала с мужем. Через несколько минут, отъехав примерно на три километра от «Редута», путешественники миновали небольшой холм, мешавший обзору, и обнаружили остатки садика.

Подъема высотой в каких-нибудь пятьдесят метров хватило, чтобы скрывать то, что было, вероятно, наиболее ранними плодами усовершенствования. Олми еще сомневался, верит ли он в альтинг, но произошедшее в саду и на остальной Земле Ночи лишало любое сомнение оснований. Деревья в юго-западном углу небольшого быстрорастущего фруктового сада низко расползлись по земле и светились, как тело Номера 2, а те немногие, что остались стоять, постоянно дрожали, как мелькают странички в детской книжке-«мультяшке». Все остальное просто превратилось в искрящийся прах. В центре, правда, стоял холм коричневого цвета, испещренный яркими зелеными и красными пятнышками; на вершине холма, повернувшись на юг и не глядя ни на кого в отдельности, высилось трехметровое лицо с зеленой кожей. Сверху и до подбородка его рассекали трещины. Лицо не двигалось и не проявляло никаких признаков жизни.

Из праха взлетали облачка пыли — мельчайшие фонтанчики, вырывающиеся из недр этого смешения реальностей. Прах менял форму, сглаживая свежие кратеры. Казалось, что у него есть какая-то своя цель, как и у всего остального в саду, кроме лица.

Разрушение и усовершенствование; одна форма жизни уничтожена — вскормлена другая.

— Это раннее, — сказала Карн, глядя на неестественное переплетение блестящих темно-зеленых листьев, растянутых во все стороны и завязанных в невообразимые узлы. — Оно не соображало, с чем имеет дело.

— Как будто оно вообще когда-то соображало, — произнес Олми, отметив про себя, что Карн говорила так, будто в действительности существует какая-то главная направляющая сила.

Расп одернула сестру:

— Читала ведь в учебниках по устранению неисправностей ворот: геометрия — живая ткань реальности. Если перемешать константы, получится…

— Мы поклялись не обсуждать неудачи, — возразила Карн, но без всякого энтузиазма.

— Мы едем вдоль худшей из неудач, — сказала Расп. — Все дело в перемешанных константах и искаженной метрике.

Карн пожала плечами. Олми подумал, что это, вероятно, не имеет значения; наверное, Расп, Карн и Пласс в действительности не расходились во мнениях, просто говорили в разных системах терминов. То, что они увидели вблизи, не было случайным перераспределением; здесь чувствовалось наличие цели.

Поверх рядов дрожащих деревьев и живых слоев праха раскинулось мертвое, вывернутое небо. Из омерзительной иссиня-черной язвы со зловещей густо-красной каймой стремительно изливалась завеса темноты, проносящаяся над Землей Ночи, как дождь под движущимся атмосферным фронтом.

— Волосы матери, — произнесла Карн и крепко сжала свой ключ. Костяшки пальцев побелели.

— Она играет с нами, — выговорила Расп. — Наклоняется над нами, размахивает волосами над кроваткой. Мы тянем к ним руки, а она убирает волосы.

— Она смеется, — сказала Карн.

— Потом отдает нас… — Расп не успела закончить.

С легким скрипом машина резко свернула в сторону перед внезапно появившимся разломом, которого секунду назад не существовало. Вверх из разлома взлетели белые фигуры, человекообразные, но рыхлые, как грибы, и лишенные черт. Казалось, они одновременно и были чем-то вытолкнуты, и вылезли сами. Теперь они лежали на песчаной, покрытой черными полосами почве, будто бы приходя в себя после рождения. Затем человекообразные фигуры поднялись, быстро и даже грациозно побежали по неровному ландшафту к деревьям и принялись вырывать их с корнем.

Таких рабочих Олми и видел с пирамиды. На незваных гостей они не обратили внимания.

Щель закрылась, и Олми дал машине задание ехать дальше.

— Мы такими станем? — спросила Карн.

— Каждый из нас станет сразу множеством таких, — ответила Расп.

— Приятно было узнать! — сардонически заметила Карн. Вращающиеся впереди тени придавали земле размытый и безумный характер — как при несфокусированной покадровой съемке. Только главные ориентиры не менялись от порывов метафизических исправлений: Наблюдатель, из немигающего глаза которого все еще тянулся бледный луч, Замок со своим невидимым гигантским обитателем и стела, окруженная лесами и толпами белых фигур, работающих прямо под брешью.

Олми приказал аппарату остановиться, но Расп схватила его за руку.

— Едем дальше. Отсюда мы ничего сделать не сумеем. Олми широко ухмыльнулся и откинул назад голову; потом состроил гримасу, как обезьяна из доисторического леса, — показал этому безмерному сумасшествию зубы:

— Дальше! — упрямо сказала Карн.

Машина покатилась вперед, подскакивая на острых выступах, которые какая-то сила через равные промежутки затолкала в песок.

Послышались новые звуки, заглушившие шипение меняющих положение мировых линий. Они были похожи на симфонию скребущих и стучащих метел. Олми подумал, что вопль, поднимающийся от башни и Замка, мог бы быть песнью горящего леса — если бы деревья могли петь о своей боли. Тысячи белых фигур издавали тысячи разнообразных звуков, словно безуспешно пытаясь заговорить друг с другом. Слышались ничего не выражающие речи, монотонная бессвязная чушь, попытки передать чувства и мысли, которых в действительности у них быть не могло…

До этого момента тело посылало Олми постоянные волны страха. Он старался держать себя в руках, но о страхе не забывал; забыть было бы бессмысленно и неправильно, потому что именно страх напоминал ему о том, что он пришел из мира, обладающего смыслом, объединенного и последовательного — из мира, который действовал и существовал.

И все же страх был несравним с тем, что они видели перед собой, и не мог служить адекватной реакцией. Такую угрозу тело просто не подготовлено вынести. Позволь Олми себе закричать, он бы не смог закричать достаточно громко.

«Смерть, с которой все мы знакомы, — сказал он себе, — это завершение чего-то существующего; здесь смерть станет ужаснее, чем ночной кошмар, ужаснее, чем ад, создаваемый воображением для врагов и неверных».

— Знаю, — сказала Карн, и ее руки, державшие ключ, затряслись.

— Что знаешь? — спросила Расп.

— Каждый метр, каждая секунда, каждое измерение обладает здесь своим сознанием, — проговорила Карн. — Пространство и время спорят, сражаются.

Расп вскинулась и взвизгнула:

— Нет здесь сознаний, ни одного!

Они вступили в пограничную зону сумерек. Вид окружающего откликался в сознании глубокими быстрыми толчками. Оказавшись в середине тени, Олми внезапно ощутил прилив восторга. Он увидел разноцветные вспышки; сознание поддавалось штурму доселе неизвестных ему чувств, угрожающих вытеснить страх.

Олми взглянул налево, в вихрь, заворачивающийся против часовой стрелки, предвкушая каждое мгновение темноты. Экстаз, радостное опьянение, внезапный спазм великолепия… Он мог проникнуть взглядом в глубину собственного мозга, вниз, туда, к основаниям каждой мысли — где кто-то рисует и укладывает в ряды на длинных столах символы, не имеющие сейчас значения, потом сталкивает и смешивает их до тех пор, пока они не становятся чувствами, мыслями и словами.

— Это как открытие врат! — прокричала Карн, видя выражение лица Олми. — Только гораздо хуже. Это опасно! Очень опасно!

— Не отбрасывай это, не подавляй! — предупредила Расп. — Просто внимательно смотри, что перед тобой! Нас научили так делать при открывании.

— Но это ведь не врата! — заорал Олми, силясь перекричать отвратительную симфонию метел.

— Нет, врата! — ответила Расп. — Много маленьких врат в непосредственно смежные миры. Они пытаются отдалиться от соседствующих реальностей, расщепиться, но брешь собирает их, удерживает. Они текут назад за нами, вдоль по нашим мировым линиям.

— Назад к самому началу! — воскликнула Карн.

— Назад к нашему рождению! — крикнула Расп.

— Стоп! — сказала Карн, и Олми остановил машину.

Двое подмастерьев, еще почти девочки, с широко распахнутыми глазами и серьезными выражениями на бледных лицах, выбрались из открытого аппарата и решительно зашагали по волнистой поверхности песка, клонясь под давлением потоков иных реальностей. Их одежда меняла цвет, волосы — форму, но они шли до тех пор, пока ключи не поднялись вверх, будто по собственной воле.

Расп и Карн развернулись лицом друг к другу.

Олми сказал себе — тому, что осталось от его сознания, — что сейчас они попытаются создать воронку, кольцевые врата, которые заставят все это встретиться с основным потоком Пути. Внутри Пути царил основанный на несоизмеримых противоречиях покой, чистый и очищающий. Там, в потоке, это безумие схлопнется и станет меньше, чем небытие, превратится в парадоксы, которые сами себя вычеркнут и сократят.

Он вскочил на сиденье машины, наблюдая за близнецами, восхищаясь ими. Енох их недооценивает. И я тоже. Именно этого хотел Рай Орнис, именно поэтому выбрал их.

Олми сжался: что-то приближалось. Не успев нырнуть или отпрыгнуть в сторону, он оказался между двумя складками тени, как букашка, зажатая между пальцами, и его тело подбросило над машиной. Олми извернул шею, чтобы взглянуть назад на размытые очертания машины, на близняшек, поднимающих свои ключи, на испещренный полосками волн песок. Казалось, аппарат вибрирует, и следы колес извиваются за ним, как змеи. Затем близнецы и машина исчезли из виду очень надолго, словно никогда не существовали.

Мысли Олми перепутались, и тело издало восторженный визг. Задрожал каждый нерв, и сразу вся его память предстала перед ним с изумительной четкостью, а различные его «я» изучали ее с разных сторон. Отличить настоящее от будущего стало невозможно; и то, и другое было лишь отдельными картинами воспоминаний. Его ориентир сместился туда, где жизнь представлялась ровным полем, и в этом поле проплывали миллионы вероятностей. То, что случится, и то, что случилось, стало неотличимо от невыбранных и непрожитых событий, которые могли бы произойти.

Размазанная мировая линия понеслась в прошлое. Пришло чувство, что он способен украдкой проникнуть сквозь свершившееся к узелкам, завязанным судьбой, и развязать их, освободить свое прошлое, сделав все в нем возможным, все исполнимым. Но размытая, расплывающаяся и тающая, проведенная мелком черточка его жизни уперлась в момент воскресения, резкой переброски с Ламаркии… И дальше двинуться не смогла. Словно разбившись о запруду, жизненный поток брызнул во все стороны. Олми закричал от изумления и от странной боли, подобной которой никогда не испытывал.

Он висел, медленно вращаясь, под темным зрачком. Все, что было над и под ним, то увеличивалось, то становилось крошечным в зависимости от угла поворота. Боль ушла; возможно, ее никогда и не было. Ему казалось, будто голова превратилась в маленькую, но всевидящую камеру-обскуру. Было прошлое, в котором близняшек сопровождал Рай Орнис, — Олми видел, как рядом с совершенно другим аппаратом, скорее трактором, чем машиной, они работали вместе, пытаясь создать кольцо. Они уже заставили Путь выдавить в песке воронку. Над воронкой плавал гладкий медный купол, отражая в золотистых тонах поток и брешь.

Олми повернул голову на долю сантиметра и еще раз увидел девушек, теперь мертвых: их искалеченные тела лежали возле машины, а ключевые аппараты ярко вспыхивали и сгорали. Поворот еще на градус или на два — и обе они ожили и стали работать. С ними снова был Рай Орнис.

Воспоминание: Рай Орнис путешествовал вместе с ними в вихрелете. И как он мог забыть об этом?

Олми повернулся в новом незнакомом направлении и почувствовал, что Путь просто перестал существовать, а вместе с ним и он сам. Из этой темной и лишенной звуков вероятности он вывернулся резким, мучительным движением и обнаружил узенький просвет между сжимающими его тенями, просвет, озаренный полузабытыми эмоциями, будто сорванными цветами, что выстроились в фигурах немой речи.

Его отнесло на другой конец бреши. Он смотрел на север в бездонное жерло Пути.

Цепкие тени — китовый ус в распахнутой пасти бреши — словно реснички кишечника подталкивали его от одной мировой линии к другой, вели под и над сложной поверхностью, сквозь которую виднелась глубокая долина, покрытая горами. Ее основание было гладким и стеклянным, как обсидиан.

Черное стекло, отражающее брешь, поток позади бреши, несущиеся шквалы тумана…

Реснички, владевшие положением Олми в пространстве, опустили его, и он оказался на высоте нескольких метров над черным стеклянным полом.

Все застыло. Движение мысли замедлилось. Он ощущал лишь одно тело, одно существование. Все его линии снова объединились в одну.

Взгляд упал вниз, и Олми увидел свое отражение в блестящей, как зеркало, поверхности долины: маленький неподвижный человек, как попавшая в глаз соринка, покачивающаяся под красным веком.

По обеим сторонам долины возвышались зазубренные стеклянные вершины — горные цепи, похожие на растянутые и оборванные полоски карамели. В нескольких сотнях метров впереди — или, быть может, в нескольких километрах — в середине долины виднелось нечто знакомое: защитная позиция яртов. Острые шпили цвета слоновой кости поднимались из приземистого диска, словно иглы морского ежа.

Позиция была мертва.

Олми поднес руки к лицу. Он видел пальцы и видел сквозь пальцы с равной четкостью. Ничто не было скрыто, ничто не могло утаиться от его нового зрения.

Он попытался говорить или, возможно, молиться тому неведомому, что удерживало его, направляло его движения. Сначала он спросил: есть там что?.. Ответа не было.

Олми вспомнил, что говорила Пласс об альтинге: в своем пространстве альтинг один; не постигнув искусства коммуникации, он единственная суть и контролирует все, являясь всем. Для него нет разделения между сознанием и материей, наблюдателем и наблюдаемым. Такое существо не может ни слушать, ни отвечать. Не способно оно и измениться.

Олми подумал о чувствах, испытанных по дороге сюда. Боль, разочарование, страх. Усталость. Может, альтинг научился этому способу общения, пробыв столько времени на Пути? Не достаточно ли он вскрыл и перекроил человеческих элементов, чтобы его собственная природа так изменилась?

«Почему боль?» — вопросил Олми — и двинулся на север к середине долины, к мертвой позиции яртов. Его отражение мерцало в неровном черном зеркале пола. Он посмотрел на восток и на запад, вверх по длинным изгибам Пути над зазубренными горами, и увидел другие базы яртов, спиральные и унизанные каплями стены поселений — заброшенных, уставленных огромными, искаженными фигурами.

«Альтинг создал Землю Ночи для яртов, — подумал Олми. — Он не видит между нами никакой разницы».

Будто бы привыкая к необычайному давлению теневых ресничек, тело снова послало сигналы страха, затем простого, детского удивления и наконец усталости. Голова Олми мотнулась на плечах, и он почувствовал, что его тело спит, хотя разум оставался бодрым. Все мышцы покалывало, словно они отключились и не желали отвечать на пробные приказы.

Сколько времени прошло — если здесь вообще было время, — он определить не мог. Покалывание прекратилось, и телом снова стало возможно управлять. Олми поднял голову и увидел новую долину, на этот раз с гигантскими фигурами. Если та шкала, которую он принял в начале путешествия, все еще имела отношение к действительности, эти монолитные скульптуры, или формы, или существа — чем бы они ни были — располагались на расстоянии двух или трех километров и возносились на несколько сот метров вверх. Они были так причудливы, что Олми понял: он разглядывает их периферическим зрением, избегая смятения, которое бы возникло, смотри он прямо на них. Хотя внешне формы и выглядели приблизительно как органические — сложные изгибы, складки того, что могло бы напоминать ткань, сложившуюся под силой гравитации, некая многосторонняя симметрия, — они просто не поддавались анализу.

Много раз Олми испытывал провалы зрительного восприятия, когда он смотрел на какой-нибудь предмет в своем доме и не сразу его узнавал, а из-за приглушенного освещения и непривычного угла зрения не мог определить, что это такое. В подобных случаях он ощущал, что сознание выдвигает гипотезы, отчаянно стараясь сопоставить их с тем, на что в упор смотрели глаза, чтобы прийти к какому-либо обоснованному заключению и так действительно разглядеть предмет. Много раз такое происходило с ним на Ламаркии, особенно с предметами, которые встречались только на этой планете.

Здесь же у него не было предшествующего опыта, не было памяти, физической подготовки или знакомства с тем, что приходилось наблюдать, так что Олми не видел ничего здравого, ничего, чему можно было бы дать название, с чем он мог бы себя соотнести. Не сразу он осознал, что это, может быть, тоже трофеи, оставшиеся от встречи альтинга с яртами.

Олми плыл вдоль рядов причудливых моделей, неудачных попыток копирования и осознания, очень напоминавших галерею предметов и явлений вокруг «Редута» — то, что представляла собой Земля Ночи. Люди подошли с юга, ярты — с еевера. И к тем, и к другим альтинг применил одни и те же грубые инструменты, чтобы либо соединить их в собственном существовании, либо найти новый способ изучить их непохожесть. И те, и другие были настолько чужды альтингу, что возможность понимания исключалась.

Боль — одно из чувств, позаимствованных у сознания Олми и рассеянных по дороге. Ощущение разъединения, нежелательной перемены. Альтинга обеспокоило вторжение; в Земле Ночи не было зла, не было преднамеренного уничтожения. Олми неожиданно понял, что пыталась объяснить ему Енох, и превзошел ее понимание.

Моноблок совершенного порядка подвергся вторжению пространства, главным свойством которого были разобщенность и противоречие. Должно быть, это очень болезненно. И теперь порядок засасывался, как газ в вакуум, в их пространство — а Енох вместе с Гильдией открывателей врат все для этого подготовили. Они позволили распахнуться в ином пространстве хищной и кровавой пасти голодной вселенной, нуждающейся в ускорении и завершении.

Но эта гипотеза не приоткрывала завесу над вопросами понимания или общения. Олми не начал немедленно анализировать грубые эмоциональные взрывы иного сознания, божественного или какого бы то ни было другого; альтинг ничуть не являлся постигаемым сознанием. Он представлял собой всего лишь чистый и необходимый набор качеств. Он схватывал человека, управлял им, но в буквальном смысле ни к чему его не мог применить. Как и все остальное здесь, альтинг не мог ни анализировать, ни поглотить Олми. Он не способен был даже распространиться в прошлое по его мировой линии, ибо существование Олми закончилось с приобретением нового тела.

Так вот почему он не встретил призраков самого себя! Физического прошлого у него почти не было. Иначе альтинг выбросил бы его в эту долину, лишенную смысла и назначения, как еще один кусок выветренной горной породы, еще более странный и обескураживающий, чем все остальные.

Олми изогнулся — тело стремилось вырваться на свободу, как зверь из клетки. Несмотря на все усилия, человека захлестнула паника. Внутри себя он ни на что не мог ориентироваться, даже его «я» невозможно было четко определить.

Все сделалось размытым, смешалось, будто бы его раздавил невероятных размеров палец и не осталось никаких контуров. «Я нигде нет имени двигаюсь нет будущего».

Он крутился и дергался, стремясь обрести свой центр. Фигуры, взгроможденные на горные цепи по обе стороны, будто заинтересовались его усилиями. Олми чувствовал их внимание, и оно ему не нравилось. Они словно сдвинулись с места, очень медленно, но все же приближаясь к нему сквозь астрономическое время.

Если бы опухоль конфликтующих порядка и хаоса могла заново себя определить, возможно, эти неподдающиеся осознанию монолиты, эти боги, лишенные поклонения, и неосуществленные подделки тоже смогли бы получить свое место.

Паника исчезла. Сигналы прекратились.

Он подошел к концу. Он погрузился в то минимальное состояние, которого жаждал. Он не думал ни О прошлом, ни о будущем, ничего не терял, ничего не приобретал.

Я — часть общества или был ею, на самом деле не принадлежа ему Это имя — Олми Ап Шеннен Любивший многих любимых и любимый немногими В контакте ни с чем вовне Вне контакта ничто Древо, вырванное с корнем.

Пламенеющий обод бреши стал разгораться. Подвешенная и лишенная цели фигурка, захваченная в реснички вероятностей, сохраняла необходимую форму и волю, чтобы этим заинтересоваться, — фигурка обратила внимание, что по сравнению с прежними размерами брешь сильно уменьшилась и потемнела, а полыхающая вокруг полоска значительно расширилась. Она напоминала грандиозное солнечное затмение с кровавой короной.

Верность и любовь вырваны с корнем.

Сам язык угасал, пока лишенная цели фигура не начала видеть лишь образы — пьянящий иной мир, отрезанный, недоступный, лица прежних людей, некогда любимых, некогда успокаивающе близких, ныне же мертвых и не имеющих призраков.

Не способный видеть даже призраки вырванного с корнем прошлого.

Движение фигурки вдоль долины замедлилось. Время остановилось. Вечность, теперь не имеющая конца. Обнаженный, лишенный кожи, лишенный плоти, лишенный костей. Поглощен и интегрирован.

Испытывает покой.

Запишите в бесконечный столбец:

испытывает

Испытывает покой

покой

покой

Крохотное местечко не больше кулака, чрево. Крохотное местечко бесконечного мира в сердце смерзшейся геометрии. Все — усовершенствования, вариации, перестановки, уже исчерпавшие себя; бесконечный доступ к беспредельной энергии, заключенной в самости.

Ты/я/мы — не имеет значения. Видишь?

Видишь. Видья. Всевидение. Око Будды. Чьи-то бесчувственные кальпы. Суета чувств.

Самость сия поглотила. Множество сейчас, покой миновал.

В покое минувшего. Любил женщин, растил детей, прожил долгую жизнь на планете, куда ныне нет возвращения.

Ничто один в покое без минувшего все завершено нет возвращения.

Точка.

Один делает возможным все.

Вижу. Будда, не оставь ученика своего в тенетах.

Глаз сжимается, закрывается, великолепное кровавое пламя затуманивается. Его пронзает белая игла, заметная позади небольшой темной сердцевины.

Небольшой большой не имеет значения без времени

Не уходи. Возьми нас с

Есмь твой отец/мать/еда

любил растил живя тоскуя без возвращения

мой призрак

8

Рай Орнис, высокий, тощий, похожий на богомола мастер-открыватель врат, улыбнулся. Олми видел множество Раев Орнисов, словно аватар древнего бога. Все мастера слились воедино.

Они находились под прозрачным стеклянным пологом. Лицо Олми овевал тихий прохладный ветерок. Когда он упал, Рай Орнис обернул его спасательным полем и принес безопасный свежий воздух — запасы гермокостюма кончились.

Олми вновь отыскал расплескавшиеся реки памяти и омыл в их водах свои древние стопы. Он сглотнул. Око-брешь навеки затворилось.

— Его больше нет, — сказал Олми.

— Дело сделано, — кивнул Рай Орнис.

— Никому не расскажешь, — вслух подумал Олми.

— Никому не расскажешь.

— Мы крали и ели, чтобы жить. Чтобы рождаться.

Рай Орнис поднес палец к губам. Его лицо, озаренное появившимся на юге светом, было призрачным. На пол-Пути от них скалились огромные зубы, пылавшие ярким электрическим пламенем.

— Кольцевые врата, — сказал открыватель, оглянувшись через плечо. — Расп и Карн, мои ученицы, поработали на славу. Мы выполнили то, зачем сюда прилетели, а заодно спасли Путь. Неплохо, да, сер Олми?

Олми потянулся к открывателю, желая не то обнять его, не то задушить. Рай Орнис отступил.

Олми отвернулся и еще раз сглотнул. Во рту было до боли сухо. Завершать создание кольцевых врат не нужно. Незаконченные врата выполнили свою задачу — привели к закрыванию и втянули в себя последние остатки бреши.

Кольцевые врата стали на глазах сжиматься. Оскал превратился в ухмылку, потом — в спокойную улыбку всеведения, затем сжался в точку, и точка эта растаяла среди далеких дюн.

— Думаю, близняшкам слегка обидно, что им не удастся завершить создание кольцевых врат. Но то, что есть, — чудесно. — В голосе Рая Орниса звучал восторг, мастер затанцевал, выделывая па на черном обсидиане долины. — Теперь они — настоящие мастера! Когда меня осудят, они займут мое место.

Олми склонил голову набок. «Редута» не было.

— А где пирамида? — хрипло спросил он.

— Желание Енох исполнилось, — ответил Рай Орнис и прикрыл глаза ладонью.

Пласс, Енох, альтинг. Пласс видела своего призрака.

Повсюду — к востоку и к западу — остались заброшенные, ненужные горы, уставленные статуями. Не сон, не видение.

Его снова использовали. Ну и ладно. На бесконечный миг, как любой открыватель врат — только больше, — он слился с оком Будды.

9

«— Бесконечный Шестиединый Узел не одобряет проведение рискованных экспериментов, результаты которых не могут быть документированы или объяснены. Сколько человек было введено в заблуждение?

— Все, в том числе и я.

— И вы по-прежнему утверждаете, что это было сделано ввиду необходимости?

— Совершенно верно. Ввиду крайней необходимости.

— Может ли такая необходимость когда-либо возникнуть вновь? Отвечайте честно, наше доверие к вам исчерпывается!

— Нет, не может.

— Чем вы объясняете ваше утверждение, будто одна вселенная, одна реальность должна для своего рождения подкармливаться другой?

— Я ничего не объясняю. Мы были вынуждены, ют и все.

— Могло ли это привести к негативным последствиям?

— Конечно. В невежестве нашем мы обрекли всех своих предков на жизнь среди необъяснимых присутствий, среди призраков прошлого и будущего. Своего рода послерождение.

— Вы улыбаетесь, мастер-открыватель врат! Возмутительно!.. — Это все, что я могу сделать, серы…

‹…›

— Какое наказание вы избираете для себя за непослушание и самоуверенность?

— Серы Шестиединого! Сию присягу даю вам. Я кладу свой ключ и боле никогда не прикоснусь к нему, и никогда боле не изведаю благодати».

(Из приговора, вынесенного на секретных слушаниях Бесконечного Шестиединого Узла по вопросу о целесообразности открывания врат в Хаос и Порядок.)

Пройдя невесомыми лесами Вальда сквозь вновь отстроенный надеритский квартал Осевого Города, касаясь корней и веток деревьев, то летя, то ползком, сквозь широкое, как река, око своего разума, Олми Ал Шеннен возвратился на Ламаркию, где однажды чуть не умер от старости, и взял оставленный им там сверток, аккуратно упакованный в кусочки тонкой циновки. Сверток сохранили для него его жены и дети, и вот теперь торжественно ему вручили. Было много улыбок и смеха, потом они прощались; последними прощались с Олми сыновья, которых он оставил в тылу оккупантов из чужой земли, из другой жизни.

Когда они все истаяли и исчезли из ока его разума, он развернул сверток и жадно проглотил его сладкое содержимое.

Свою душу.

Головы

Порядок и холод, жара и политика. Установление неправильного порядка: злоба, смерть, самоубийство и уничтожение. Я потерял тех, кого любил, расстался с иллюзиями, дошел до последней стадии умственного и физического истощения. По-прежнему преследуют меня в снах огромные, в четыре этажа, серебристые рефрижераторы, недвижимо повисшие в черном вакууме Ледяной Впадины, постоянно работающие мощные дестабилизирующие насосы, бесшумно втягивающие в себя воздух, призрак моей сестры Ро, растворяющийся на глазах, выражение лица Вильяма Пиерса, воочию столкнувшегося с тем, что составляло цель его жизни.

Я понимаю, что Ро и Вильям мертвы, но никогда не буду знать наверняка. Еще меньше уверенности у меня относительно четырехсот десяти голов.

Ледяная Впадина, расположенная пятьюдесятью метрами ниже пепельно-серого риголита Бурного Океана, в географическом центре обширных и по большей части пустынных Сандовальских территорий, появилась в результате вулканической отрыжки в древнейшую лунную эпоху и представляет собой пузырь естественного происхождения, почти девяноста метров в поперечнике, некогда заполненный водой, просочившейся из ближайшего ледопада.

Некогда Ледяная Впадина была доходной шахтой, одним из самых богатых месторождений чистой воды на Луне, но из нее давным-давно все выкачали.

Моя семья — связанная родственными узами община сандовалов — не смирилась с тем, что осталась не у дел, и основала там убыточную фермерскую Станцию. Станция обеспечивала продуктами три дюжины жителей все, что осталось от трех сотен, ранее обитавших в этом пространстве. Объект был в крайне запущенном состоянии, плохо управлялся, и — что гораздо хуже для лунного истеблишмента — в лабиринтах коридоров была непролазная грязь. Сама Впадина не использовалась, водоконсервирующая нитрогенная атмосфера давно улетучилась; дно усеяно обломками после сейсмических катаклизмов.

В таком малопривлекательном месте мой шурин Вильям Пиерс и предложил получить абсолютный нуль, общий знаменатель порядка, мира и спокойствия. Стремясь заполучить для своих работ Ледяную Впадину, Вильям обещал сшить из свиного уха шелковый кошелек, туго набитый научными открытиями. В свою очередь, Сандовальская община сможет похвастаться фундаментальным научным проектом, повышающим ее статус внутри Триады, и, соответственно, улучшить свое финансовое положение. Он утверждал, что Станция в Ледяной Впадине, которая в настоящее время не более чем жизненное пространство для нескольких дюжин неприкаянных шахтеров-ледорубов, изображающих фермеров, получит реальное назначение. Сам Вильям рассчитывал совершить нечто беспримерное и бросить вызов существующему порядку вещей.

Ро, моя сестра, поддержала мужа, пустив в ход неистощимую энергию и обаяние, а также то, что жила у моего дедушки, для которого она всегда и во всем была права.

Но, даже получив благословение дедушки, идея подверглась придирчивому изучению членов сандовальского синдиката — финансистов и предпринимателей, а также ученых и инженеров, многие из которых в свое время работали вместе с Вильямом и знали его как человека необычайно одаренного. Ро искусно провела предложенный им проект по лабиринтам скепсиса и критицизма.

Наконец, получив одобрение четырьмя пятыми голосов, при сильном противодействии финансистов и сдержанном признании целесообразности со стороны ученых, проект Вильяма был принят.

Томас Сандовал-Райс, глава общины и директор синдиката, дал свое согласие, хотя и неохотно. Должно быть, он усматривал определенную пользу в осуществлении подобного проекта, в высшей степени рискованного, но многообещающего с научной точки зрения; времена тогда настали тяжелые, и понятие престижа приобрело жизненную важность даже для пяти ведущих семей.

Томас решил, взяв за основу свой проект, создать тренировочный полигон для подающих надежды членов семейства. Ро, без моего ведома, замолвила за меня словечко, и в результате я вдруг занял гораздо более высокое положение, нежели того заслуживал. Учитывая мой возраст и опыт работы, меня назначили главным финансовым менеджером и ответственным за материальное обеспечение.

Верность семейным традициям и настойчивые уговоры сестры заставили меня прервать обучение в Транквиле и перебраться на Станцию в Ледяной Впадине. Вначале все происходящее не вызывало у меня особого восторга. Я считал своим призванием гуманитарные науки, а вовсе не финансово-предпринимательскую деятельность. В глазах собственного семейства я тратил попусту время, отпущенное на образование, изучая историю, философию и произведения земных классиков. Однако при этом проявлял способности и к техническим наукам, в большей степени к прикладным, чем к теоретическим, и немного разбирался в финансовых делах семьи. Я чувствовал, что справлюсь с задачей и тем самым смогу продемонстрировать старшим, на что способен человек с гуманитарным складом ума.

Формально я отвечал за Вильяма и его проект и отчитывался только перед членами синдиката и финансовыми директорами, но, конечно, очень скоро Вильям установил свои порядки, — ведь мне в ту пору исполнилось только двадцать, а Вильяму — тридцать один.

Внутри Впадины мы напылили пенный камень, чтобы загерметизировать ее и сохранить атмосферу, пригодную для дыхания. Под моим присмотром привели в порядок уже существующие штольни и разместили там относительно скромную лабораторию.

Большие рефрижераторы, хранящиеся на станции с тех пор, как прекратилась добыча льда, теперь поместили во Впадину, обеспечив степень заморозки, намного превышающую действительные потребности Вильяма.

Поскольку вибрация приводит к перегреву, генераторы, вырабатывающие энергию для лаборатории, установили на поверхности, чтобы шум и колебания не создавали помех оборудованию Вильяма, размещенному в лаборатории. Остаточная вибрация демпфировалась конструкцией самой лаборатории, подвешенной в запутанной паутине стальных пружин и шахтных амортизаторов:

Тепловые радиаторы Ледяной Впадины тоже располагались недалеко от поверхности, в тени шестиметровых открытых траншей; никогда не видевшие солнца, они лежали, обращенные лицевой стороной к всепоглощающей черной бездне.

Три года минуло после завершения конверсии. Вильяма преследовали неудачи. Его требования относительно оборудования становились все более экстравагантными, все более дорогостоящими и в большинстве случаев наталкивались на отказ. Мало-помалу он превращался в отшельника, подверженного резким перепадам настроения.

Я повстречался с Вильямом в штольне, ведущей к Ледяной Впадине, возле подъемника. Обычно мы виделись только мельком, когда он, насвистывая на ходу, шагал мимо меня по каменному коридору, соединяющему лабораторию с домом. В этот раз он с радостным видом нес коробку с файлами мыслителя и изогнутую в два витка медную трубку.

Вильям был смуглым и тощим парнем двухметрового роста, с черными, глубоко посаженными глазами, узким подбородком, тонкими губами и черными, как космические глубины, волосами. Он редко вел себя тихо и спокойно, если не занимался работой. Он запросто мог стать грубым и ершистым. Когда он спорил на совещаниях или переговаривался по лунной радиосети, то порой казалось, что его вот-вот разорвет от клокочущего внутри раздражения. И все-таки люди, ближе других соприкасавшиеся с ним по работе, любили и уважали его. Некоторые сандовальские инженеры считали Вильяма гением. В тех редких случаях, когда я удостаивался чести наблюдать, как его руки, напоминавшие руки музыканта, с мягкой настойчивостью опытного соблазнителя убеждают машины делать именно то, что он ждет от них в данный момент, мне ничего не оставалось, как согласиться с этим утверждением. И все-таки я скорее уважал его, нежели любил.

Ро, с поправками на особенности характера, была без ума от мужа, и она была также помешана на работе, как и Вильям. Результат сложения их векторов был ошеломителен.

Я подстроился под шаг Вильяма.

— Ро вернулась с Земли. И на днях вылетает сюда из Порта Инь.

— Я уже получил от нее радиограмму, — ответил Вильям и, подпрыгнув, провел рукой по каменному своду трехметровой высоты. На перчатке остались хлопья пенного камня. — Нужно сказать арбайтерам, чтобы сделали новое напыление. — Он произносил все это безразличным тоном, ничем не выдавая своей заинтересованности. — Я привел-таки в порядок Квантум Логика, Мики. Переводчик стал говорить вполне вразумительно. Так что мои проблемы решены.

— Ты всегда так говоришь, пока из-за какого-нибудь неожиданного эффекта все не летит коту под хвост! — К тому моменту мы уже подошли к большой, круглой, белой керамической двери, закрывающей вход в Ледяную Впадину, и остановились возле белой линии, на скорую руку намалеванной Вильямом три года назад. Пересечь эту черту дозволялось только после его приглашения.

Люк открылся. Теплый воздух хлынул в коридор. В Ледяной Впадине, напичканной приборами, всегда было теплее, чем в окружающем пространстве. И все-таки от этой теплой струи веяло холодом — противоречие, которое я так и не смог понять.

— Я устранил последний источник внешней радиации, — пояснил Вильям, им оказались некоторые металлы земного происхождения, зараженные осадками, выпавшими в двадцатом столетии. — Он резко вскинул руку. — Я заменил их лунной сталью. И теперь К.Л. полностью мне повинуется. Я получу от него прямые ответы, настолько прямые, насколько Квантум Логик в состоянии дать. Так что не отнимай у меня иллюзий.

— Извини, — сказал я. Он лишь великодушно пожал плечами. — Хотелось бы посмотреть на эту штуку в деле.

Вильям остановился, сердито наморщил лицо, а потом произнес, чуть ссутулившись:

— Прости, Мики. Я вел себя по-свински. Ты отстаивал эту вещь перед всеми, ты заполучил ее для меня, а потому заслужил ее увидеть. Заходи.

Вслед за Вильямом я переступил через линию и по мосту, смонтированному из балок и проволоки, шириной в сорок метров и длиной в два, попал в Ледяную Впадину.

Вильям шел впереди меня, между дестабилизирующих насосов. Я чуть задержался, разглядывая яйцевидные бронзовые торусы, установленные по обе стороны моста. Торусы, напоминавшие абстрактные скульптуры, на самом деле являлись одними из самых чувствительных и сложных приборов Вильяма. Они постоянно работали, даже если не были подключены к испытуемым образцам.

Проходя между насосами, я почувствовал, как что-то вздрагивает у меня внутри, как будто тело мое стало огромным ухом, пытающимся уловить недосягаемое для слуха, бесшумное втягивание воздуха. Вильям обернулся ко мне с сочувственной улыбкой.

— Странное ощущение, а?..

— Да уж паршивее не придумаешь.

— Я тоже не в восторге, но на самом деле это упоительнейшая музыка. Да, представь себе, упоительнейшая.

На некотором удалении от насосов висела Камера, заключенная в стальную решетку Фарадея и соединенная с мостом коротким и узким переходом. Здесь, внутри сферы, имеющей метр в поперечнике, сделанной из высококачественного кварца с зеркальным ниобиевым покрытием, помещались восемь керамических ячеек размером с большой палец руки, содержащих приблизительно по тысяче атомов меди. Каждую ячейку окружал сверхпроводящий электромагнит. Это были мезоскопические образцы, достаточно крупные, чтобы реагировать на макровоздействие температуры, и достаточно маленькие, чтобы находиться в микросфере воздействия квантовых сил. Температура их никогда не поднималась выше одной миллионной градуса по Кельвину.

В конце моста находилась лаборатория — площадка в сто квадратных метров, огороженная стеной из тонкого стального каркаса, обшитого черным пластиком. Три из четырех цилиндрических рефрижератора, подвешенные на амортизирующих тросах и пружинах к высокому куполу Ледяной Впадины, обступили лабораторию подобно колоннам тропического храма, затерявшегося в джунглях труб и кабелей. Избыточное тепло уходило в бутовую кладку наверху Полости, через крышу из пенного камня по гибким трубкам подавалось на радиаторы, проложенные на поверхности, и затем сбрасывалось в космос.

Четвертый, последний и самый крупный, рефрижератор располагался прямо над Полостью, приваренный к поверхности кварцевой сферы. На расстоянии рефрижератор и Полость напоминали короткий и толстый ртутный термометр старого образца с Полостью в качестве шарика.

Лаборатория, имеющая форму буквы «Т», состояла из четырех комнат: двух — в основании «Т» и две по обе стороны. Вильям провел меня через дверь лаборатории — по сути дела, гибкий занавес — в первую из комнат с маленьким металлическим столом, стулом, разобранным на части арбайтером для микроработ и полками, уставленными кубами и дисками. Вторую комнату занимал мыслитель Квантум Логик, установленный на квадратной платформе со стороной примерно в полметра. Слева от стола, на стене, находился пульт ручного управления, довольно редко применявшийся в последнее время, и два окошка, из которых открывался вид на Полость. Вторая комната, прохладная и тихая, чем-то походила на монастырскую келью.

Почти с самого начала работы над проектом Вильям пытался втолковать синдикам — через меня и Ро, поскольку мы старались уберечь их от прямого общения, — что настроить его оборудование должным образом не под силу даже самым квалифицированным людям-операторам или сложным компьютерам-контролерам. Пребывая в мрачном расположении духа, он объяснял все свои неудачи тем, что макроскопические контролеры не способны работать в режиме, синхронном с квантовыми свойствами образцов.

В чем он и его проект по-настоящему нуждались, так это в мыслителе Квантум Логик, но производились эти устройства только на Земле и не экспортировались. Поскольку выпускались они в довольно малом количестве, на черном рынке Триады нам не предложили ничего подходящего, а затраты на приобретение и доставку этой машины в обход эмбарго, наложенного властями Земли, оказались бы непомерно большими. Нам с Ро так и не удалось склонить синдиков к этой покупке. Вильям, судя по всему, обвинял в создавшейся ситуации меня.

Дело сдвинулось с мертвой точки, как только стало известно, что Азиатский индустриальный консорциум предлагает для продажи снятую с производства модель мыслителя К.Л. Вильям решил, что этот так называемый «устаревший» мыслитель вполне нам подойдет; хотя он и стоил подозрительно дешево и наверняка был допотопным, но Вильяма это нисколько не тревожило.

Синдики, ко всеобщему удивлению, как мне думается, удовлетворили его заявку. Скорее всего эта машина стала последним подарком от Томаса и последним шансом для Вильяма. Достаточно было еще одного дорогостоящего приобретения, не давшего видимого результата или хотя бы намека на оный, и Ледяную Впадину просто закрыли бы.

Ро отправилась на Землю, чтобы заключить сделку с Азиатским консорциумом. Мыслителя запаковали, отправили и спустя шесть недель доставили на Луну. Я ничего не слышал о сестре с тех пор, как она совершила эту покупку и телеграммой сообщила мне из Порта Инь о своем возвращении на Луну. Она провела на Земле четыре недели сверх необходимого времени, и меня разбирало любопытство: чем она там занималась?

Вильям нагнулся к платформе и с гордостью похлопал мыслителя по корпусу.

— Теперь он управляется здесь почти со всем. Если испытания пройдут успешно, это в значительной степени станет его заслугой.

Сам К.Л. занимал примерно треть поверхности платформы. Под платформой располагался его автономный блок питания. По закону, общему для всех членов Триады, любой мыслитель оснащался энергетическим источником, способным действовать год без внешней подпитки.

— Так кому достанется Нобелевская премия, тебе или К.Л.? поинтересовался я, склонясь к мыслителю, чтобы получше разглядеть его белый цилиндрический контейнер.

Вильям покачал головой.

— Никому из живущих за пределами Земли еще не присуждали Нобелевскую премию, — ответил он. — Конечно, моя заслуга в том, что я рассказал К.Л. о проблеме. — Терпимость, с которой шурин отнесся к моей ядовитой шутке, почти растрогала меня.

— А что с этим? — спросил я, легонько дотронувшись пальцем до переводчика. Подсоединенный к К.Л. при помощи оптических кабелей диаметром с кулак, занимающий вторую половину платформы, переводчик, по сути дела, являлся самостоятельным мыслителем. Он вбирал в себя туманные рассуждения К.Л. и перекладывал их, с максимально возможной точностью, на язык, доступный человеческому пониманию.

— Отличная штука, даже сама по себе!

— Расскажи мне про нее, — попросил я.

— Ты даже не удосужился изучить файлы! — пожурил меня Вильям.

— Борьба с синдиками отняла у меня слишком много сил, чтобы заниматься изучением чего-либо, — ответил я. — А кроме того, ты ведь знаешь, что я никогда не был силен в теории.

Вильям опустился на колени с другой стороны стола с задумчивым и благоговейным выражением лица.

— Ты читал что-нибудь про Хуан-И-Су?

— Расскажи мне, — попросил я терпеливо.

— Ты заплатил за все это по чистому невежеству, — вздохнул он, — а ведь я мог жестоко обмануть тебя.

— Я доверяю тебе, Вильям.

Он великодушно принял на веру это утверждение.

— Хуан-И изобрел постбулеанского логика трех состояний не позднее 2010 года. Никто не придавал этому особого значения вплоть до 2030 года. К тому времени он уже был мертв — покончил жизнь самоубийством, не смирившись с Правлением Семерых. Человек блестящих способностей, но, как мне кажется, представлявший собой некую аномалию в развитии человеческой мысли. Затем несколько физиков, входящих в Группу Крамера из лаборатории Вашингтонского университета, обнаружили, что разработку Су можно использовать для решения проблем в области Квантум Логики. Как оказалось, постбулеанец и Квантум Логик просто созданы друг для друга. К 2060 году был сконструирован первый мыслитель К.Л., но тогда никто особенно не верил в успех этого начинания.

К счастью, в то время закон запрещал выключать действующего мыслителя без судебного постановления. С другой стороны, никто не мог с ним разговаривать. Машина не владела человеческими языками в достаточной степени, чтобы следовать их логике. Ее могучий разум оставался вещью в себе, совершенно для нас чуждой. Мыслитель пять лет пылился в одной из комнат Центра Разработок по мыслителям при Стэнфордском университете, пока Роджер Аткинс… А знаешь ли ты, кто такой Роджер Аткинс?

— Вильям… — взмолился я.

— …Пока Аткинс не вывел общую основу для работы любого функционального логика, этакую чашу Грааля для языка и мысли. Переводчик ВПЛ — Всеобъемлюще Постигающий Логику. Это позволяет нам общаться с К.Л. Год спустя ученый скончался. — Вильям вздохнул. — Изобретение стало его лебединой песней. Так вот, эта штука, — он похлопал по корпусу переводчика, плоскому серому ящику пятнадцати сантиметров в длину и ширину и девяти в высоту, — позволяет нам разговаривать с ним. — Он потрогал К.Л.

— А почему никто прежде не использовал К.Л. как контролера? — спросил я.

— Потому что даже при наличии переводчика К.Л., по крайней мере данная модификация К.Л., проявил себя в работе сущим монстром, — пояснил Вильям. Он потрогал кнопки управления дисплеем, и мыслитель тут же стал выдавать серии многогранников и сложные переплетения диаграмм. — Вот почему он обошелся нам так дешево. Для него не существует приоритетов, он не способен выделить самое необходимое, не наделен чувством цели. Он размышляет над проблемой, но не решает ее. Квантум Логик может обозначить стержень проблемы, прежде чем уяснит какие-либо принципиальные моменты и суть стоящих перед ним вопросов, но затем, с нашей точки зрения, все заканчивается полной нелепицей. В большинстве случаев он предлагает решение той проблемы, что еще не поставлена перед ним. Машина выполняет буквально все, за одним исключением — она не способна рассуждать, строго придерживаясь заданного направления. С точки зрения таких ориентированных на цель существ, как мы, половина ее усилий расходуется впустую. Но я не могу ограничить сферу изысканий, потому что внутри этой сферы и находится ключ к решению моих проблем, даже если я еще не сформулировал их или вообще не подозреваю об их существовании. Таков он, постбулеанский менталитет. Он действует во времени и пространстве, но не осознает накладываемые ими ограничения. Он работает практически синхронно с Логиком Вечного Вращения Планком. В этой плоскости и лежит решение моей проблемы.

— И когда состоится испытание?

— Через три недели. Или даже раньше, если работа не будет прерываться.

— Ты меня пригласишь?

— Несомненно. Место в первом ряду тебе обеспечено, — ответил он. Позвони мне, когда прилетит Ро. Расскажи ей, что я наконец-то своего добился.

Мой офис размещался в северной части лабиринта, в изолированной цилиндрической камере, ранее служившей цистерной для воды. Ее поистине огромные размеры далеко превышали мои потребности. Кровать, письменный стол, грифельные файлы и прочие предметы обстановки занимали лишь крошечный пятачок возле двери. Я вошел, плюхнулся в широченное надувное кресло, выяснил по телефону обменный курс внутри Триады, то есть курс валюты, циркулирующей в экономической сфере Великих Планет — Земли, Луны и Марса, и приступил к ежедневной проверке дел в Сандовальской трастовой компании. Посредством этой процедуры я получал представление о годовых затратах, связанных с работами в Ледяной Впадине.

Час спустя челночный корабль с Ро на борту совершил посадку на Четвертой Площадке. К этому времени я с головой ушел в бухгалтерские сметы трастовой компании. Я был вторым, кому позвонила Ро. У Вильяма никто не отвечал.

— Мики, поздравь меня! Я привезла с собой нечто замечательное! похвасталась она.

— Не иначе как новый земной вируса с которым мы еще не научились бороться.

— Мики, мне не до шуток.

— Вильям просил передать тебе, что он близок к успеху.

— Прекрасно! А теперь послушай меня.

— Откуда ты звонишь?

— Из служебного лифта. Да выслушай же ты наконец!

— Ну?

— Каков резерв мощности морозильных установок Вильяма?

— Будто ты не знаешь!

— Мики…

— Около восьми миллионов калорий. С холодом у нас проблем нет. И тебе это хорошо известно.

— У меня с собой груз общим объемом двадцать кубических метров. Средняя плотность его, как я полагаю, примерно как у воды с жировыми примесями. Что из этого получится, номер девять? Груз содержится в жидком нитрогене, при шестидесяти калориях. Было бы намного лучше поместить его в более холодную среду, особенно если мы решимся на длительное хранение…

— А что это? Вывезенные контрабандой микроэлементы, которые позволят лунной промышленности избавиться от ненужной опеки?

— Да не волнуйся ты! Не настолько все это опасно. Всего-навсего сорок деварских контейнеров из нержавеющей стали, довольно старых, герметически запаянных.

— Что-нибудь способное заинтересовать Вильяма?

— Сомневаюсь. Как ты думаешь, он сможет предоставить мне неиспользованные холодильные мощности?

— До сих пор они ему ни разу не пригодились, даже когда он стоял на грани открытия. Но сейчас Вильям не в том настроении, чтобы…

— Приходи ко мне домой. А потом мы отправимся в Ледяную Впадину и все ему расскажем.

— Ты имеешь в виду «попросим».

— Я имею в виду «расскажем», — ответила Ро.

Дом Пиерсов-Сандовалов стоял двумя штольнями южнее моего кабинета, неподалеку от фермерских угодий, возле великолепной, вдвое шире обычного, скважины, с подогревом и гладкими белыми стенами из пенного камня. Прошло еще полчаса, прежде чем я прикоснулся к их дверной табличке. Зная, что сестре пришлось проделать нелегкий путь из Коперникуса, я дал ей время освежиться.

Ро вышла из душа в махровом халате и тюрбане, который местные жители называют «зафтиг». Встряхнув копной длинных рыжих волос, она помахала мне какой-то брошюрой.

— Ты когда-нибудь слышал про Общество Сохранения Стартайм? — спросила она, протягивая мне древний фолиант в блестящей глянцевой обложке.

— Газета, — сказал я. — Толстая газета.

— У них на Земле этим барахлом набиты целые коробки, которые преспокойно пылятся себе в дальнем углу офиса. Остатки платинового века. И об этом ты слышал?

— Нет, — ответил я, просматривая брошюру.

Мужчины и женщины в утепленных скафандрах, стеклянные цистерны, наполненные таинственным туманом, пустые комнаты, залитые холодным, голубым светом. Картина будущего, каким оно виделось на заре двадцать первого столетия; Луна, довольно странного вида, стеклянные купола и строения без крыш. «Возрождение в эпоху завершенности, зрелости человеческой расы и чудо…»

— Препараты, — пояснила Ро, заметив мой недоуменный взгляд.

— О-о-о! — простонал я.

— В том обществе удалось сохранить триста семьдесят штук. В 2064 году, перед окончанием срока, к ним прибавилось еще пятьдесят.

— Четыреста двадцать мертвых тел? — уточнил я.

— Нет, только головы. От добровольных доноров. Каждому из которых заплатили по полмиллиона земных долларов США. Четыреста десять из них сохранилось, как и гарантировалось.

— Ты имеешь в виду, их оживили?

— Да нет же, — сказала она презрительно. — Никому еще не удавалось вернуть к жизни препарат. Ты ведь знаешь. Четыреста десять теоретически оживляемых. Мы не можем сделать этого сейчас, но Кайлететская община располагает всем необходимым оборудованием для сканирования мозга и хранения…

— Да, я слышал, но оно рассчитано на живых людей.

Она лишь досадливо отмахнулась от моего замечания.

— А разве в общине Оннес нет новейших приборов, определяющих принадлежность людей к той или иной ментально-языковой группе? Ведь ты наверняка ознакомился с запросами, посылаемыми ими через центральный банк, и просматривал их документацию. Так есть или нет?

— Да, кажется, у них есть что-то в этом роде.

— А если у них это есть и если мы заключим соглашение между тремя общинами, то не пройдет и пары недель, как я смогу прочитать содержимое этих «голов. Смогу рассказать тебе, что хранит их память и о чем они думают, не повредив при этом ни единого замороженного нейрона. Мы сделаем это раньше всех на Земле и где бы то ни было еще.

Я посмотрел на нее пренебрежительно:

— Все это прах.

— Ты лучше сам отряхнись от праха. Я говорю вполне серьезно. Головы вот-вот доставят сюда. Я подписала контракт, по которому сандовалы возьмут их на сохранение.

— Ты подписала контракт от имени общины?

— Мне разрешается подписывать контракты.

— Кто тебе это сказал? Боже мой, Ро, ты ведь даже ни с кем не посоветовалась…

— Мы произведем настоящий антропологический переворот в лунной истории. Четыреста десять земных голов…

— Мертвое мясо, — перебил я.

— Хранившееся в холоде, по всем правилам. Если и подпорченное, то в очень незначительной степени.

— Никому не нужны мертвые препараты, Ро…

— Я собираюсь вызвать еще четырех антропологов: трех — с Марса и одного — с малой планеты.

— Вызвать?

— Да, я это сделаю.

— Ты не обладаешь такой властью, — возразил я.

— Ты ошибаешься. Согласно хартии о сохранении семьи у меня есть такая власть. Просмотри ее еще раз. „Все члены семьи и законные наследники… и так далее… вольны производить разумно обоснованные затраты, имеющие целью сохранение сандовальского исторического наследия, а также сохранения репутации и благосостояния всех установленных наследников“.

— Ну как? — спросила она, победоносно взирая на меня.

— Роберт и Эмилия Сандовал, — продолжила она. — Они умерли на Земле. Помнишь? Они тоже состояли в Стартайм.

После этих слов у меня просто челюсть отвисла. Роберт и Эмилия Сандовал, наши великие предки, первые мужчина и женщина, которые занимались любовью на Луне; а девять месяцев спустя стали первыми родителями на Луне — у них родилась наша бабушка, Дейрдре. Уже будучи в преклонном возрасте, они вернулись на Землю, в Орегон, входивший тогда в Соединенные Штаты, а дочь свою оставили на Луне.

— Они вступили в Общество Сохранения Стартайм. Как и представители многих других известных семей, — сказала она.

— Ну и?.. — спросил я, уже предчувствуя, что продолжение рассказа сразит меня окончательно.

— Они тоже попали в эту партию. Общество гарантировало их сохранение.

— О-о-о!.. Розалинда… — простонал я так, как будто только что узнал о чьей-то кончине. У меня появилось какое-то смутное чувство обреченности. Значит, они возвращаются домой?

— Не волнуйся, — успокоила она. — Никто не знает об этом, кроме вкладчиков общества и меня.

— Значит, наши прадедушка и прабабушка.

На лице Ро появилась улыбка, всегда вызывающая у меня желание влепить ей хорошую оплеуху.

— Ну, а теперь скажи — разве это не замечательно?

Вильям вел свою родословную от неинтегрированного в общину лунного семейства Пиерсов из Третьего Исследовательского Центра в Коперникусе. Даже в то время лунная семья представляла из себя не совокупность людей, рожденных одними матерью и отцом, а Сплоченную ассоциацию поселенцев, финансируемую из общего источника, без устали вгрызающуюся в лунную поверхность, прокладывая новые туннели, и в ходе этой деятельности обзаводящуюся детьми и жизненным пространством. Как правило, люди сохраняли собственные фамилии или добавочные фамилии, но при этом провозглашали верность стержневой семье, даже если все члены этой семьи, как порой случалось, уже умерли.

Что касается Пиерсов, то они, так же как и мы, Сандовалы, были среди старейших пятнадцати семей, обосновавшихся на Луне в 2019 году. Неофициальная хроника упоминает о Пиерсах как о людях с большими странностями — нелюдимых, заметно чуравшихся более поздних поселенцев. Первородные семьи — примы, как их еще называют, — распространялись по лунной поверхности, создавали и рушили альянсы и в конечном счете, вынужденные противостоять давлению землян, объединились в финансовые ассоциации, позднее названные общинами. Пиерсы же не вступили ни в одну из зарождавшихся тогда общин, хотя и заключали не очень тесные альянсы с другими семьями.

Нельзя сказать, что неинтегрированные семьи процветали. Пиерсы, несмотря на то, что были примами, постепенно теряли свое влияние. Они окончательно скомпрометировали себя сотрудничеством с земными правительствами в период Раскола, когда Земля прервала связи с Луной, чтобы наказать нас за излишнюю самонадеянность и извечное стремление обособиться. С тех пор — на протяжении десятилетий — Пиерсы находились в положении изгоев общества.

В противоположность им сросшиеся суперсемейства пережили кризис вполне безболезненно.

Подталкиваемые всеобщей враждебностью и бедственным экономическим положением, Пиерсы и большинство подобных им неинтегрированных семей предложили на контрактной основе свои услуги Франко-Польской технологической станции в Копернике. Присоединившись к коперниковской девятисемейной общине, они в конце концов влились в основное русло экономики Луны эпохи Пост-Раскола.

И все-таки отпрыски „рода Пиерсов столкнулись с глубоко предвзятым отношением к себе, основанным на укоренившихся в лунном обществе предрассудках. Их считали диковатыми, неприветливыми, мало интересовавшимися жизнью за пределами станции Коперник.

Все эти трудности, испытываемые в детстве, несомненно, повлияли на Вильяма, сделав его своего рода загадкой для окружающих.

Моя сестра, повстречав Вильяма в дансинге, в одном из ангаров Коперника, стала его обхаживать (он был слишком застенчив и легкораним, чтобы ответить ей тем же) и в конце концов предложила присоединиться к Сандовальской общине в качестве ее мужа. Ему пришлось подставить себя под испытующие взгляды десятков сандовалов, отнесшихся к нему с большим подозрением.

В Вильяме отсутствовала та инстинктивная тяга к единению, что с детства прививалась членам Сандовальской общины. Живя в эпоху, когда крепкие индивидуумы тесно сплачиваются в еще более крепкие сообщества, предъявляющие к своим членам довольно жесткие требования, он оставался одиночкой — вспыльчивым, но склонным к сентиментальности, верным, но критически настроенным, талантливым, но постоянно ставящим перед собой задачи настолько сложные, что, казалось, он просто обречен терпеть один провал за другим.

Но, проведя несколько месяцев в напряжении, под неустанным наставничеством Ро, он дал блестящее представление, выступив в роли славного, покладистого парня. После чего его приняли в Сандовальскую общину.

Ро была чем-то вроде лунной принцессы. Поскольку биологически она принадлежала к сандовальской линии, будучи правнучкой Роберта и Эмилии Сандовал, о ее будущем пеклись слишком многие, тем самым развивая в ней скрытность и непокорность. С одной стороны, учитывая особенности ее характера и воспитания, вполне можно было ожидать, что она найдет себе кого-нибудь вроде Пиерса, с другой стороны, это шокировало всех.

Впрочем, к тому времени люди уже не так цеплялись за старые предрассудки. Несмотря на высказываемые бдительными „тетушками“ и „дядюшками“ сомнения относительно целесообразности нарушения устоявшихся брачных традиций, а также невзирая на то, что порой Вильям срывался и показывал зубы, довольно скоро его признали весьма ценным довеском к нашему семейству. Он показал себя как блестящий конструктор и теоретик. За четыре года он внес ощутимый вклад во многие наши научные начинания, и все-таки положение довеска, которому уготована подчиненная роль, глубоко его уязвляло.

Мне исполнилось пятнадцать, когда Ро и Вильям поженились, и девятнадцать, когда он, сорвав с себя угодническую маску, попросил предоставить в его распоряжение Ледяную Впадину. Я никогда не понимал до конца, что их привлекает друг в друге и почему лунная принцесса польстилась на отпрыска отверженного обществом семейства. Но одно не вызывало сомнения: как бы Вильям ни испытывал на прочность чувства Ро, интерес ее к мужу только возрастал.

Где-то с час я помогал Ро готовиться к беседе, а потом мы пешком отправились к Ледяной Впадине. Я сознавал, что она абсолютно права. Наш долг, как Сандовалов, заключался в том, чтобы оберегать репутацию и историческое наследие С.О., а последнее, даже если следовать адвокатской логике, включало в себя и основателей нашего рода.

Другое дело, что попутно мы также брали на себя ответственность за четыреста восемь посторонних людей… Но, как отметила Ро, общество едва ли станет торговать отдельными индивидуумами. И конечно, никто не сочтет ее идею неудачной — ведь на Луну доставлен богатейший источник потенциальной информации. Для усталой старушки-Земли эти несколько сот препаратов стали ненужной обузой, они доставляли слишком много хлопот. Безымянные головы, не имеющие никаких прав, защищенные лишь собственными деньгами и пришедшей в упадок организацией, были без всякого статуса и почти вне закона.

Общество Сохранения Стартайм, по сути дела, ничего и никого не продавало. Готовясь к самоликвидации, данное общество передавало своих членов, движимое имущество и ответственность за них Сандовальской общине. Короче говоря, после стодесятилетнего существования, оно просто откинуло лапы. „Банкротство“ — устаревший термин, по-новому это называется „полное истощение средств и ресурсов“. Не так все плохо. Общество гарантировало своим соучредителям лишь шестьдесят один год нежной, любовной заботы. А после этого они могли снова угодить в тепло.

— Общества, учрежденные в 2020-х и в 2030-х годах, объявили, что через два-три года придут к полному истощению, — сказала Розалинда. — Только одно из них придержало свое мертвое мясо. У большинства его раскупили предприниматели, занимающиеся информатикой, и университеты.

— Кто-то рассчитывает получить с этого прибыль? — спросил я.

— Не задавай глупых вопросов, Мики! — Под этим она подразумевала мою неспособность преображать информацию в полезные знания. — Они — не просто покойники, они — огромнейшие библиотеки. Теоретически память их в полной сохранности, по крайней мере настолько, насколько болезнь и смерть позволяют ее сохранить. Существует вероятность пятипроцентного стирания. Мы можем использовать естественные языковые алгоритмы, чтобы проверить их и снизить уровень стирания до одного процента.

— Слишком много хлопот, — возразил я.

— Ерунда. С этой памятью можно работать. Твои воспоминания о собственном семнадцатилетии наверняка стерлись на пятьдесят процентов.

Я попытался припомнить свой семнадцатый день рождения, но мне так ничего и не пришло в голову.

— А что, разве на мое семнадцатилетие произошло что-то особенное?

— Ничего особенного, Мики.

— Кому нужна подобная информация? Она устарела, она чепуховая, доказать ее происхождение будет непросто… а ее достоверность — тем более.

Она смолкла и нахмурилась, явно расстроенная:

— Ты собираешься вставлять мне палки в колеса, да?

— Ро, я отвечаю за финансирование проекта. И вынужден задавать разные дурацкие вопросы. Насколько ценны будут для нас эти головы, даже в том случае, если мы извлечем из них информацию? И, — я приподнял руку, переходя к самому главному, — что, если для извлечения информации потребуется вторгнуться в их мозг? Мы не имеем права их расчленять — ты ведь связана контрактом.

— На прошлой неделе я звонила Кайлететам из Тампы, штат Флорида. Они говорят, что, если не вторгаться в мозг, вероятность восстановления нейроструктуры замороженных голов — примерно восемьдесят процентов. Без всяких наноинъекций. Для этого есть множество всяких уловок. Они смогут воздействовать на каждую, отдельно взятую молекулу каждой головы даже через контейнер.

Какими бы экзотичными ни выглядели проекты Ро, они всегда тщательно ею планировались. Я склонил голову набок и вскинул руки, сдаваясь.

— Ну что же, все это звучит захватывающе, — признал я. — Возможности…

— Возможности просто потрясающие, — закончила за меня Ро.

— Но кто станет покупать информацию исторического плана?

— Это самые светлые умы двадцатого столетия, — пояснила Ро. — Мы могли бы продавать акции тем, кто пожелает воспользоваться будущими достижениями.

— В том случае, если головы удастся вернуть к жизни. — Мы уже подходили к белой линии и большому керамическому люку, ведущему в Ледяную Впадину. Пока они не активизированы и неспособны что-либо создавать, — напомнил я.

— Неужели ты сомневаешься, что рано или поздно их оживят? Лет, может быть, через десять или через двадцать?

Я с сомнением покачал головой.

— Об оживлении заговорили уже сто лет назад. Но высокоразвитая нейрохирургия не справилась с этим делом. Можно сделать сложнейший прибор и заставить его блестеть словно алмаз, можно подогнать все тютелька в тютельку, но если ты не знаешь, как им пользоваться… Проходит год за годом, и никто не открывает глаз, чтобы встретить рассвет.

Ро дотронулась до кнопки на люке. На сей раз Вильям не пожалел своего драгоценного времени и откликнулся.

— Я — оптимистка, — сказала Ро, — и всегда ею была.

— Ро, ну почему ты приходишь именно тогда, когда я занят?! — раздался в переговорном устройстве голос Вильяма.

— Побойся Бога, Вильям! Я твоя жена, я уезжала на три месяца… Нисколько не возмутясь, она перешла на игриво-досадливый тон. Люк открылся, и снова в хлынувшем наружу потоке тепла мне почудился какой-то непонятный холодок.

— Головы очень древние, — сказал я, переступая через порог вслед за ней. — Их придется полностью переучивать. Их старческий мозг потерял гибкость… Но все это покажется цветочками, если вспомнить, что в настоящее время они просто мертвы.

Она лишь пренебрежительно повела плечами и решительно двинулась по стальному мосту. Однажды она созналась мне, что Вильяму, в моменты крайнего перенапряжения сил или отчаяния, нравится заниматься любовью на мосту. Сомневаюсь, что они при этом гармонировали с окружающей обстановкой.

— А где персонал? — поинтересовалась она.

— Вильям распорядился, чтобы я отпустил всех. Сказал, что К.Л. контролирует ситуацию, и они ему больше не нужны. — Последние три года с нами работала бригада молодых технологов, отобранных из нескольких других семей, живущих поблизости от Бурного Океана. Через два дня после установки К.Л. Вильям уведомил меня, что отныне не нуждается в услугах десяти своих коллег. Он заявил об этом с грубоватой прямотой, совершенно не желая вникать в то, что заниматься сокращением штатов придется мне.

Его логика выглядела безупречной. К.Л. человеческая поддержка не потребуется, а мы сможем пустить деньги общины на новые приобретения. И хотя я инстинктивно чувствовал, что мы демонстрируем дурные манеры в отношениях с другими общинами, но в одиночку противостоять Вильяму не смог. Я поступил согласно его указаниям и принял вспышку ярости на себя, сыграв роль громоотвода.

Ро, осторожно крадущаяся между двойными торусами дестабилизирующих насосов, съежилась. Трудно сказать, что было причиной — неуемная энергия мужа или тот эффект, который насосы оказывали на человеческое тело.

— Бедный Мики, — произнесла она, бросив на меня сочувственный взгляд через плечо.

Вильям открыл дверь, с не допускающим возражения видом протянул руки и заключил Ро в объятия.

Я люблю свою сестру. Не знаю, что за чувства владели мной — какая-то извращенная форма ревности или искреннее желание видеть ее счастливой, но каждый раз, когда Ро обнималась с Вильямом у меня на глазах, мне становилось слегка не по себе.

— А я кое-что раздобыла для нас! — похвасталась Ро; ее лицо при этом светилось энергией и обожанием, испытываемым равным к равному.

— О-о-о!.. — произнес Вильям, и в его глазах появилось выражение усталости. — Ну, что на этот раз?..

Я лежал в постели, тщетно пытаясь отогнать от себя мысль о бесшумных насосах, больше не властных над моим телом. Поворочавшись с боку на бок, я постепенно стал погружаться в обычную лунную дремоту; уже сквозь сон сравнил два ощущения: то, что я испытал при виде Вильяма, обнимающего Ро, и то, когда оказался в объятиях насосов. Подумав о реакции Вильяма на известие Ро, улыбнулся и заснул окончательно.

Вильяму все это не очень-то понравилось. Вторжение в лабораторию было совершенно некстати. Да, он располагал резервными холодильными мощностями, у его арбайтеров хватало времени, чтобы возвести надежное хранилище для голов в Ледяной Впадине. Но поскольку он приближался к своей цели, то избегал дополнительных стрессов и всего, что могло отвлечь от основной работы.

Ро воздействовала на него той смесью простодушной убежденности и непоколебимой решимости, которая характерна для моей сестры. Я всегда сравнивал сестру с деятелями, пытающимися изменить ход исторического процесса, опираясь на природные силы, с ребятами, которые с иррациональным упрямством поворачивали вспять земные реки. Даже пришедшие им на смену поколения не могли решить, во зло они делали это или во благо.

Конечно же, Вильям уступил. В конце концов он признал, что это не отвлечет его от дела. Сырье поступит из фонда Сандовальской общины, созданного на случай непредвиденных обстоятельств. Возможно, ему удастся выбить из них кое-какое оборудование, годное для использования в обоих проектах, в чем ему прежде отказывали по чисто финансовым соображениям.

— Безусловно, в первую очередь я делаю это ради твоих достопочтимых предков, — сказал Вильям.

Пятью днями позже головы из Порта Инь на челночном корабле доставили к нам. Мы с Ро приняли груз на Четвертой Площадке, ближайшей к входу в Ледяную Впадину. Головы, запакованные в стальные коробки с собственными рефрижераторами, занимали несколько больше места, чем предполагала Ро. Через семь часов после приземления мы на шести тележках погрузили их в лифт для оборудования.

— Я заказала общине Нернст проект хранилища, которое смонтируют арбайтеры Вильяма, — сказала Ро. — Так что еще неделю все сохранится в нынешнем состоянии. — Она постучала по ближайшему ящику и, широко улыбнувшись, принялась рассматривать его через прозрачный шлем.

— Ты могла бы найти что-нибудь подешевле, — проворчал я. В последние несколько лет статус Нернстов неоправданно вырос. Я на месте Ро предпочел бы общину Твиннингов, обладающую теми же возможностями, но более умеренную в ценах.

— Наши прародители получат все самое лучшее, — возразила Ро. — Господи, Мики. Ты только подумай… — Она повернулась к штабелям ящиков, образующим двойное кольцо внутри круглого лифта, с выпирающими изнутри маленькими рефрижераторами. Мы начали спуск в шахту. Я не видел лица Ро, но голос выдавал ее волнение: — Подумай, как это много значит — получить доступ к их памяти…

Я прошелся кругом и между ящиками. Высококачественная, старого образца светлая сталь, прекрасно формованная и сваренная, слегка поблескивала.

— Скопище болтливых старичков, — прокомментировал я.

— Мики… — произнесла Ро с мягким укором Она знала, о чем я думаю.

— А они снабжены бирками? — спросил я.

— Это еще одна проблема, — признала Ро. — У нас есть список имен, соответствующий пронумерованным контейнерам, но Стартайм предупредило нас, что не исключены некоторые неувязки. Очевидно, после истечения гарантийного срока в регистрационные записи внесли путаницу.

— Как такое могло случиться? — Отсутствие профессионализма потрясло меня больше, чем тот очевидный факт, что задача наша значительно усложнялась.

— Не знаю.

— А что, если Стартайм село в галошу и во всем остальном, что, если эти головы на самом деле просто холодное мясо?

Ро пожала плечами с безмятежностью, от которой меня просто передернуло, как будто она вовсе не считала катастрофой потратить впустую столько усилий и в поте лица заработанных сандовальских капиталов.

— В таком случае мы лишились кое-каких денег, — констатировала она. Но я не думаю, что они настолько растяпы.

Пока мы медленно опускались на дно шахты, Ро рассматривала контейнеры, стараясь обнаружить хоть одну скобу. И не нашла ни одной — все контейнеры были запакованы очень умело. — Нернсты говорят, что роботам Вильяма потребуется дня два для монтажа хранилища. Ты мог бы за ними присмотреть? Вильям отказался…

Я освободился от шлема, стряхнул в вакуумное отверстие пыль, приставшую к ботинкам на поверхности, и скривился в страдальческой усмешке:

— Почему бы и нет? Все равно без дела слоняюсь.

Ро положила руки в перчатках мне на плечи.

— Мики, дорогой!..

Я смотрел на ящики все более заинтригованно, сам тому поражаясь. А что, если они там живые и могут по-своему, по-покойницки поведать о своих жизнях? Это станет событием из ряда вон выходящим, даже историческим. Сандовальская община приобретет громадную известность, и это наверняка увеличит ее ценность для Триады.

— Ну хорошо, — сдался я, — но ты свяжешься с Нернстами и уговоришь их прислать сюда человека, а не просто инженера-арбайтера. Это нужно обговорить в проектировочном контракте. Я хочу, чтобы кто-то из них лично следил за работами до самого завершения.

— Об этом не волнуйся, — сказала Ро. Уже без перчаток, но все еще оставаясь в скафандре, она быстро обняла меня. — Вывозим! — Она вкатила первую тележку в складские ворота Ледяной Впадины, туда, где им предстояло храниться Бог знает сколько времени.

Первые признаки надвигающейся беды не заставили себя долго ждать. Шести часов не прошло, как мы выгрузили головы, а к нам уже пожаловала Янис Грейнджер, заместитель Фионы Таск-Фелдер.

Я как-то не удосужился рассказать Ро о перипетиях лунной политики, а она после отлета на Землю совершенно не следила за новостями. Между тем произошло нечто, год назад казавшееся совершенно немыслимым. Фиону Таск-Фелдер выбрали Президентом Совета Сообществ. Янис Грейнджер назначила нам встречу через секретаря Сандовальской общины, аккредитованного в Порте Инь. Я согласился, не имея ни малейшего представления, о чем со мной собираются разговаривать. Еще бы! Попробуйте отказаться от беседы с членом Совета. Через несколько часов ее персональный шаттл приземлился на Третьей Площадке. Я принял высокого гостя в скромно обставленном, но просторном зале для официальных мероприятий, расположенном в одной из штолен фермы, рядом с административно-хозяйственными помещениями.

Грейнджер в ту пору исполнилось двадцать семь лет. Это была черноволосая женщина с евразийскими чертами лица и америдианской кожей, скроенными на заказ уже после рождения. Строгий светло-голубой костюм хорошо сочетался с белой блузкой, схваченной в сборки у шеи. В сборках, словно в калейдоскопе, сменяли одна другую белые геометрические фигуры. Янис, так же как ее босс и „сестра“ Фиона, принадлежала к общине Таск-Фелдеров.

Таск-Фелдеры обосновались на Земле в качестве лунной общины. Такой неортодоксальный подход лет пятьдесят назад поверг бы всех в изумление. Поскольку все без исключения Таск-Фелдеры принадлежали к логологистам, это означало появление единственной лунной общины, построенной на религиозных принципах. В результате община Таск-Фелдеров оказалась на отшибе и не оказывала ощутимого влияния на лунную политику — если происходящее у нас: все эти хитросплетения взаимных услуг, реверансы в сторону соседей и сотрудничество малых общин, сообща противостоящих очевидному финансовому давлению — вообще можно назвать политикой.

Логологисты вели дела осторожно, придавая значение каждой мелочи, тщательно распределяя льготы и займы между другими общинами и Советом. Они невероятно быстро проложили себе дорогу наверх и добились всеобщего признания.

— Не так давно я ознакомилась в Совете с докладом о внутриобщинных проектах, — начала Грейнджер, грациозно опустившись в кресло напротив меня. За стол я садиться не стал. За ним подписывались контракты и заключались финансовые сделки. — Поскольку вы возглавляете крупнейший из нынешних проектов Сандовальской общины, хотелось бы обсудить его с вами.

Мне и раньше приходилось слышать об этих докладах, составляемых для Совета, поначалу совершенно безобидных, являющихся одной из форм обсуждения общинами взаимовыгодной деятельности.

— Как известно, мы добились от общин-основоположников согласия консультироваться друг с другом по поводу проектов, которые могут отразиться на положении Луны внутри Триады, — продолжала Грейнджер.

Одно непонятно — почему бы ей не обратиться к синдикам нашей семьи в самом Порте Инь? Стоило ли проделывать такой долгий путь ради встречи со мной?

— Ну что ж, — сказал я, — думаю, сандовальский представитель просматривала соглашение.

— Да, просматривала. И сочла, что выполнение проекта чревато межобщинным конфликтом. Имеется в виду не ваш первоначальный проект, а тот, который разрабатывается сейчас. Она посоветовала направить представителя Президента для разговора с вами. Я сочла дело достаточно важным, чтобы заняться им лично. — Грейнджер смотрела на меня, не отрываясь, без тени улыбки. Своей напористостью она немного напоминала Ро.

— Розалинда Сандовал заключила контракт на доставку к нам нескольких сот земных препаратов, — сказала она, чуть наклонившись вперед, не отрывая локтей от подлокотников кресла.

— Да, подписала. Кстати, она моя родная сестра.

Грейнджер удивленно заморгала. Любой член общины, созданной по принципу родства, поинтересовался бы после такого замечания здоровьем остальных ваших родственников. Но собеседнице моей было не до политесов.

— Вы собираетесь воскресить препараты? — спросила она в конце концов.

— Нет, мы рассчитываем на их ценность в будущем.

— Но если вы их не оживите, то в чем состоит их будущая ценность?

— Позвольте, это уже наша забота, — мягко возразил я.

— Члены Совета встревожены. Вы создаете прецедент, после которого нас буквально завалят препаратами по демпинговым ценам. Луне просто не по карману размещать у себя сотни тысяч покойников. Они станут черной дырой в нашем бюджете.

— Не вижу здесь никакого повода для создания прецедента. — Я все еще не мог взять в толк, куда она клонит.

— Сандовальская община — одна из самых сильных. Многие новые семьи и побочные ветви старых фамилий живут с оглядкой на вас. До нас докатились слухи, что еще две семьи подумывают, не заключить ли подобные сделки, если у вас что-то выгорит. Обе связались с Кайлететской общиной. Я уверена, что Розалинда Сандовал-Пиерс тоже пытается заключить официальный эксклюзивный контракт с Кайлететами. Вы давали ей разрешение?

Нет, разрешения я не давал. И не ожидал, что Ро проявит такую прыть. Хотя меня это нисколько не удивляло — подобный шаг казался вполне логичным.

— Подробностей мы не обсуждали. Но сандовалы заранее одобрили ее действия по реализации проекта.

Казалось, эта новость застала Грейнджер врасплох.

— И тем самым отдали приоритет общинной хартии?

— Да.

— Но почему?

Я пока не видел ни малейшего повода раскрывать семейные секреты. Инстинкт подсказывал мне, что если Грейнджер до сих пор не узнала об этом, то ей и не следует знать.

— Это деловая тайна, мадам.

Наступила неловкая пауза. Грейнджер отвела взгляд и какое-то время обдумывала мои слова. Потом снова посмотрела на меня.

— Кайлететы обратились к нам. И я подготовила заявление, в котором говорится о нежелательности подобных исследований. Члены Совета считают, что ваша деятельность приведет к падению курса лунной валюты внутри Триады. Подобная сделка оскорбляет религиозные чувства землян. Кроме того, у семи земных наций оживление трупов запрещено законом. Нам кажется, не совсем этично пользоваться создавшимся положением.

— А мы так не считаем.

— Тем не менее Совет рассматривает возможность принятия нового указа, запрещающего хранение и использование препаратов.

— Прошу прощения. — Я потянулся к портативному дисковводу, стоявшему на столе. — Соедините меня с автоконсультантом. — Запрос я закодировал, чтобы уберечь его от ушей Грейнджер. Меня интересовала юридическая сторона дела. Автоконсультант выдал ответ, не мешкая:

— В настоящее время подобный запрет противоречит закону. — Далее следовали выдержки из соответствующих статей.

— Вы не можете ущемлять в правах автономную общину, — сказал я и процитировал статью 35, штрих 2102 „Соглашения о взаимовыгодном сотрудничестве“, выработанного на основе общинных хартий.

— Учитывая, что большинство общин убеждено в неразумности ваших действий и опасается разорительных последствий для всех членов соглашения, мыслитель Совета полагает, что мы вполне правомочны наложить такие ограничения.

Теперь настала моя очередь сделать паузу и обдумать ответ.

— Похоже, что нам не избежать дебатов в Совете, — сказал я.

— Стоит ли поднимать такой переполох? — возразила Грейнджер. — Не лучше ли договориться вне стен Совета?

— Конечно, наши синдики могут обсудить ситуацию, — сказал я, чувствуя, как у меня холодок побежал по спине, — но я считаю, что это не заменит открытых дебатов в Совете.

Она улыбнулась. Логологисты утверждают, что их философия устраняет недостатки в человеке. Но, имея перед глазами пример Янис Грейнджер, я сильно усомнился в ценности этого достижения. Видимо, ее настолько жестко контролировали, что ей просто нечего было в себе подавлять. Ни мимолетный каприз, ни опасная страсть не угрожали ее спокойствию. От ее вида кровь стыла в жилах.

— Воля ваша, — произнесла она наконец. — Хотя это не такое важное дело, чтобы поднимать вокруг него столько шума.

— Согласен, — сказал я. — Так что же вы засуетились? Не сомневаюсь, что общины смогут решить его между собой.

— Совет представляет все общины.

Я лишь вежливо кивнул в ответ. Мне сейчас хотелось поскорее выпроводить ее из кабинета и со Станции.

— Спасибо, что выкроили для меня время.

Я довел ее до лифта. Грейнджер не попрощалась. Она ограничилась улыбкой, бездушной, как у манекена.

Вернувшись в офис, я тут же направил в Порт Инь просьбу о встрече с Томасом Сандовалом-Райсом. Потом позвонил Ро и Вильяму. Трубку подняла Ро.

— Мики, Кайлететы только что дали предварительное согласие на контракт.

Я просто опешил:

— Прости, что ты сказала?

— Я говорю, у нас хорошие новости. Они считают, что справятся с проектом. Говорят, что для них это дело чести. И готовы подписать эксклюзив.

— Мы только что побеседовали по душам с Янис Грейнджер.

— А кто это такая?

— Таск-Фелдер, помощник Президента. Думаю, они попытаются все это прикрыть.

— Что прикрыть? Сандовальскую общину? — рассмеялась Ро.

— Нет, прикрыть наши исследования по головам.

— Ничего у них не выйдет!.. — продолжала веселиться Ро.

— Так или иначе, я собираюсь встретиться с директором. — Я лихорадочно размышлял над словами Ро. Если Кайлететы приняли наш кон тракт, это означает: либо их не волнуют предстоящие дебаты, либо…

Выходит, Грейнджер мне лгала.

— Мики, что у них там стряслось?

— Не знаю. Но попытаюсь прощупать почву. Новый Президент Совета Таск-Фелдер. Не забывай об этом, Ро.

— Да кому какое дело! Соседние общины на нас не жаловались. Мы действуем в отведенных нам границах. Подумаешь, Таск-Фелдеры… Плевать я на них хотела. Они ведь даже не присоединились к Лунной Хартии! Это ведь логологисты.

— Но у них есть совещательное место в Совете.

— Вот оно как… А когда им удалось его получить?

— Два месяца назад.

— Каким образом?

— Неусыпно заботясь о социальных нуждах, — сказал я, сделав неприличный жест.

— Ты записал вашу встречу?

— Конечно. — Я перекачал файл на дискетный адрес Ро.

— Я сейчас зайду к тебе, Мики, но лучше, если ты спустишься в Ледяную Впадину. Вильям сейчас жаждет общения, меня ему явно недостаточно. Опять у него проблемы с К.Л., да и насчет голов он не может успокоиться.

Я застал шурина задумчивым.

— На Земле, в Индии и Египте, холодильники появились еще много столетий назад, — сказал он. — А значит, у них был лед, охлажденные напитки, кондиционеры, а для этого требуется только сухой воздух и ясное ночное небо.

Я сидел в одной из комнат лаборатории, облокотившись на металлический стол. Снаружи шумно сновали арбайтеры Вильяма, сооружая по проекту Нернстов хранилище для голов. Вильям устроился в оборванном гамаке, а меня усадил в мягкое кресло для гостей.

— Ты имеешь в виду подзарядные батареи или солнечную энергию? — спросил я, уже предвкушая занятный рассказ.

Он самодовольно улыбнулся, уносясь мыслями в то далекое время.

— Нет, все гораздо проще. Слуги фараона употребляли для этого плоские и широкие керамические подносы. Заливали их водой на несколько сантиметров, полагаясь на сухой воздух и ясное небо.

— Сухой и холодный воздух?

— Это не важно, холодный воздух или нет. В Египте холода наступали довольно редко. Достаточно было сухого воздуха и ясной ночи. Voila. В результате получался лед.

Я посмотрел на него недоверчиво.

— Кроме шуток, — сказал он, наклоняясь вперед. — Все происходило за счет испарения и выброса тепла в пространство. В черное ночное небо. Непрерывное испарение охлаждает поднос и жидкость, температура жидкости падает, влажность практически равна нулю. В результате вода в подносе замерзает. Утром лед собирают, а к вечеру опять наполняют поднос водой. Теперь допустим, что у тебя есть достаточно земли, подносов и пещер для хранения льда. Практически кондиционер готов.

— Ты считаешь, это могло сработать?

— Черт возьми, да, конечно же, срабатывало! Именно так получали лед задолго до появления электричества. В любом месте с сухим климатом и ясным ночным небом.

— Не забывай, большая часть воды испарялась.

Вильям покачал головой:

— Романтики в тебе ни на грош, Мики. Лучше попробуй представить, как фараону подают кувшин ледяного пива.

— Пиво… — мечтательно произнес я. — Как ты думаешь, сколько пива поместилось бы в хранилище Ро? — На маленькой лунной станции этот напиток считался роскошью.

Вильям скорчил недовольную мину.

— Я смотрел запись твоей беседы с Грейнджер. Она что, пригрозила неприятностями для Ро?

Я покачал головой.

— Не исключено, что Ро от этого только выиграет, — предположил Вильям. Он встал, потер лицо руками, а потом стал разглядывать, прищурившись, сложенные вместе большой и указательный пальцы. — Ты оказался прав, Мики. У меня там появились неожиданные эффекты, а значит, и новые проблемы. К.Л. рекомендует заново настроить дестабилизирующие насосы. На это уйдет неделя, но потом я все-таки получу нулевую температуру вещества. Подобного не случалось за время, что мы мозолим глаза Господу.

В который раз приходилось мне выслушивать все это! Порой казалось, что он настолько привык к моим поддразниваниям, что, натолкнувшись на очередное препятствие в работе, использует их вместо успокоительного.

— Нарушение третьего закона, — обронил я небрежно.

Он лишь нетерпеливо отмахнулся.

— Вильям, ты непостоянен в своих пристрастиях. Третий закон обыкновенная ловушка для ума, как звуковой барьер.

— А если это больше похоже на скорость света?

Вильям посмотрел на меня ехидно, прищурившись:

— Денежки-то в любом случае выложил ты! Так что если я дурак, то ты дурак в квадрате.

— На твоем месте я не счел бы такой аргумент очень ободряющим, хмыкнул я. — Кое-что я знаю наверняка, потому что привык трезво смотреть на вещи. Помести меня под ясным земным небом, и мозги мои просто замерзнут.

— Да ты гораздо умнее, чем требуется, — рассмеялся Вильям. — Нарушение третьего закона термодинамики — подумаешь, важность! Это подсадная утка, Мики, ожидающая, пока ее подстрелят.

— Что-то долго она засиделась на месте, хотя охотников всегда находилось достаточно. Ты сам палишь мимо цели уже третий год.

— А все потому, что у нас не было мыслителя К.Л. и дестабилизирующих насосов, — сказал Вильям, вглядываясь в темноту через маленькое оконце. От шахтерских лампочек арбайтеров, ведущих монтажные работы во Впадине, лицо его озарялось оранжевым светом.

— От этих насосов меня в дрожь бросает, — признался я уже не в первый раз.

Вильям пропустил мои слова мимо ушей. Повернувшись ко мне, он вдруг произнес с серьезным видом:

— Если Совету вздумается остановить Ро, будем биться с ними до последнего. Пустим в ход все, что под руку попадется. Я не сандовал по происхождению, но считаю, что община просто обязана за нее постоять.

— Вряд ли дело зайдет далеко, — успокоил я Вильяма. — Вся эта муть, именуемая политикой, яйца выеденного не стоит.

— Скажи им, что с нас довольно чертовой политики, — мягко сказал Вильям, присоединившись к голосу большинства лунных граждан, спаянных между собой крепкими узами, но при этом дорожащих собственной индивидуальностью. „Довольно политики!“ — как часто приходилось мне слышать эту фразу. — Это проект Ро. Если я… если мы позволили ей использовать Ледяную Впадину, то кому какое дело? Что вообще творится с Луной, черт возьми!.. Ты веришь во все, что слышал о логологистах?

— Не знаю. Но наверняка они считают себя не такими, как ты или я. — Я подошел в окну и встал рядом с Вильямом. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился Вильям.

— За то, что ты позволил Ро делать то, что она хочет.

— Ро еще более чокнутая, чем я, — вздохнул Вильям. — Она говорит, ты вначале тоже был не в восторге.

— Приятного в этом мало, — признал я.

— И все-таки ты заинтересовался.

— Да.

— И особенно после беседы с заместителем Таск-Фелдер.

Я кивнул.

Вильям рассеянно постучал по толстому оконному стеклу.

— Мики, Ро всегда находилась под защитой Сандовалов, потому что жила на Луне. И Луна, с ее свободным духом и маленьким населением, с массой возможностей для молодых людей проявить себя, всегда вдохновляла ее на смелые поступки. Она чуточку наивна.

— Как и все мы, — добавил я.

— Ты — возможно. Я-то хлебнул в своей жизни.

Я посмотрел на него оценивающе, чуть склонив голову набок.

— Смотря что ты подразумеваешь под наивностью. Если ты думаешь, что она ничего не смыслит в драках, то сильно ошибаешься.

— Она знает все это теоретически, — объяснил Вильям. — Учитывая ее порывистость, большего ей и не требуется, пока не пришлось ввязаться в грязную драку.

— А ты считаешь, что нас ожидает грязная драка?

— Я никак не могу взять в толк, что происходит. „Четыреста мертвых голов“ — конечно, звучит отвратительно, но ведь они совершенно неопасны. На Земле их терпели целое столетие…

— Все потому, что не было результатов, — сказал я. — Сейчас, очевидно, терпению землян тоже пришел конец.

Вильям сдавил лицо растопыренной ладонью, еще больше сужая и без того узкий рот.

— Возможно, по философским причинам, — добавил я.

— Или по религиозным, — кивнул Вильям. — Ты читал логологистскую литературу?

Я сознался, что нет.

— И я нет. Уверен — Ро тоже не читала. А между тем пора бы нам заняться небольшим исследованием. Как ты считаешь?

Я пожал плечами и поморщился.

— Не думаю, чтобы это пришлось мне по вкусу.

— Это все предрассудки, Мики. Ей-богу, чистой воды предрассудки. Вспомни о моем происхождении. Может быть, Таск-Фелдеры не настолько уж отталкивающие существа.

Обвинение в предрассудках возмутило меня до глубины души. Я решил сменить тему разговора, тем более что меня так и подмывало спросить о его работе. Вильям уже показывал мне К.Л., но, казалось, умышленно избегал демонстрировать, на что тот способен.

— Могу я перемолвиться с ним словечком?

— Что?.. — недоуменно спросил Вильям, а потом проследил за моим взглядом, обращенным к платформе. — А почему бы и нет? Он ведь сейчас слушает нас. К.Л., позвольте представить вам моего друга и коллегу — Мики Сандовала.

— Рад познакомиться, — произнес К.Л. бесполым, абсолютно нейтральным голосом, как и у всех остальных мыслителей.

Я удивленно взглянул на Вильяма. Перед нами стояло вполне нормальное, получившее домашнее воспитание, почти ручное существо. Вильям понял мое разочарование.

— Ты можешь описать мне Мики? — спросил он у мыслителя, приняв мой вызов.

— По форме он не сильно отличается от вас, — сказал мыслитель.

— А каков его объем понятий?

— Не такой, как у вас. Он находится в свободном, динамичном состоянии. Связь с вами не имеет для него первостепенного значения. Им нужно управлять?

— Нет, К.Л. — Вильям победно улыбнулся. — Он не прибор. Он такой же, как я.

— Вы — тоже прибор.

— Да, — согласился Вильям. — Но мы так условились, для твоего удобства.

— Он считает тебя частью лаборатории? — спросил я.

— Так с ним гораздо легче работать, — пояснил Вильям.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Да сколько угодно.

— К.Л., кто здесь босс?

— Если под боссом вы подразумеваете лидера, то его здесь нет. Лидер появится несколько позже, когда все приборы заработают в едином режиме.

— Когда мы добьемся успеха, — объяснил Вильям, — появится босс, лидирующее начало, и это само по себе станет важным результатом.

— То есть К.Л. думает, что, если ты получишь абсолютный нуль, этот нуль и станет боссом?

— Что-то в этом роде, — улыбнулся Вильям. — Спасибо, К.Л.

— Всегда рад вам помочь, — ответил К.Л.

— Подожди, — попросил я, — у меня остался еще один вопрос.

Вильям сделал жест, означающий нечто вроде — „На здоровье. Задавай хоть тысячу“.

— Что, по-вашему, случится, если температура в ячейках опустится до абсолютного нуля?

Переводчик смолк на какое-то мгновение, а потом заговорил уже чуть другим голосом.

— В предыдущий раз, переводя ответ мыслителя, переводчик натолкнулся на определенные трудности, — сказал он. — Давайте уточним, что вас больше устроит: прямая визуальная проекция постбулеанских математических символов, или то же самое, но в переложении на язык дисковвода, или перевод на английский?

— Как ты понимаешь, я уже задавал этот вопрос, — сказал Вильям, — и получил математический ответ. Он выдал мне несколько версий, несколько разных возможностей.

— Хотелось бы в переводе на английский, — обратился я к мыслителю.

— Тогда позвольте вначале предупредить вас, что ответ все время меняется, — сказал переводчик. — Возможно, эти изменения отражают волнообразное колебание теоретических концепций внутри К.Л. Другими словами, он еще не сформулировал адекватного предсказания и не способен этого сделать. Мыслитель представит вам несколько ответов на английском, но предупреждает, что ни один не годится для полного понимания проблемы. Не исключено, что такое понимание вообще невозможно для человеческого мозга, созданного из органики. Согласны ли вы получить ответы, которые, возможно, уведут вас в сторону?

— Ну что ж, давайте попробуем, — сказал я, чувствуя, как во мне поднимается дух противоречия.

Вильям сел к пульту ручного управления, предоставив мне возможность поспорить в одиночку.

— Согласно постулату К.Л., достижение абсолютного нуля внутри экспериментального образца, как результат даст новое состояние вещества. Поскольку существует связь между движением вещества во времени и пространстве с силами, скрытыми внутри вещества, особенно внутри атомного ядра (по этому принципу и построена работа дестабилизирующего насоса), то новое состояние вещества может оказаться стабильным; потребуется значительный приток энергии извне, чтобы вернуть его в состояние термодинамического равновесия. Существует вероятность, хотя она и невелика, что в новом состоянии вещество станет проводником сил на квантовом уровне и вызовет схожее состояние у близко расположенных атомов.

Я взглянул на Вильяма.

— Вероятность действительно невелика, — сказал Вильям. — Я поставил необходимую защиту. Атомы меди заперты в ловушке Пеннинга и ни с чем не контактируют.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил я переводчика.

— Еще одна возможность — не наблюдавшееся прежде слияние временного пространства и термодинамического движения вещества. Если законы термодинамики перестанут действовать внутри образца, природа временного пространства вокруг него может измениться. Не исключено, что основные квантовые состояния также подвергнутся соответствующему воздействию. Ограничения на взаимное расположение атомов вызовут усиление поляризации и других квантовых эффектов, включая выброс на большое расстояние информации о квантовых состояниях, как правило, циркулирующей между несколькими частицами и недоступной для тех, кто не участвует в этом обмене.

— Ясно, — пробормотал я, окончательно сраженный. — Вильям, мне нужен переводчик для твоего переводчика.

— Математические же символы гласят, — сказал Вильям с горделивым видом, — что произойдет своего рода кристаллизация временного пространства.

— Ну и?..

— Обычное временное пространство, выражаясь поэтическим языком, аморфно. А в кристаллизированном пространстве произошло бы множество интересных вещей. Например, появятся так называемые эксклюзивные каналы и станет возможной утечка информации о квантовых состояниях и расположении атомов, обычно циркулирующей лишь между расположенными рядом частицами. Вполне реально даже распространение квантовой информации обратно во времени.

— Звучит не очень-то весело, — сказал я.

— Явление это примет сугубо локальный характер, — успокоил меня Вильям. — Но, конечно, все это будет захватывающе и даст простор для исследований. Представь себе, что пространство превратится в сверхпроводник информации, перестанет быть той сдерживающей средой, в которой мы существуем сейчас.

— Велика ли вероятность, что это произойдет?

— Совсем невелика, — сказал Вильям. — Насколько я понимаю, ни к одному из подобных предсказаний К.Л. нельзя относиться всерьез.

Фермерские хозяйства Ледяной Впадины и подсобные штольни занимали примерно тридцать пять гектаров, обеспечивая работой девяносто членов семьи. Не так много для изолированного исследовательского объекта. Но старые привычки умирают неохотно. На Луне каждая станция, большая или маленькая, строилась так, чтобы в случае природных бедствий или политической катастрофы действовать автономно. Если учесть, что станции находятся на большом расстоянии друг от друга, привычка эта обретает глубокий смысл. Кроме того, каждая станция является независимой социальной единицей, наподобие земной деревни. До ближайшей крупной станции — Порта Инь мы добирались на шаттле пять часов.

В тринадцатилетнем возрасте я уже стал подбирать себе подружку внутри общины и в результате обзавелся целой дюжиной. Две из них жили в Ледяной Впадине. С одной из них я встречался лишь изредка, но другая, Луцинда Бергман-Сандовал, уже в шестнадцать лет стала моей возлюбленной. Луцинда работала на ферме, снабжающей Станцию продуктами. В последнее время мы виделись примерно раз в месяц. Я переключил внимание на женщин из других семей, как и положено мужчине, достигшему брачного возраста. Но встречи по-прежнему доставляли нам удовольствие. В тот вечер мы решили увидеться в кафе неподалеку от фермы, просто чтобы поболтать.

Внешность женщины меня никогда особенно не волновала. Я хочу сказать, необыкновенная красота не сводила меня с ума. Возможно, потому, что я тоже не из платины сделан. У сандовалов до- и послеродовые трансформации давно вошли в норму, как в большинстве лунных семей. Поэтому любой уроженец Сандовальской общины был довольно привлекательным. Луцинда появилась на свет естественным путем, а в семнадцать лет произвела легкую трансформацию. Теперь это была темноволосая девушка с кожей кофейного цвета, пурпурными глазами, высокая и стройная, с длинной шеей и приятным широким лицом. Подобно большинству лунных детей, она была бихимична, могла переселиться на Землю или другую планету с повышенной гравитацией и быстро адаптироваться в новой среде.

Мы встретились в кафе, окна которого выходили на шесть гектаров поля, простиравшегося на поверхности. Толстые, высокопрочные стекла отделяли нас от вакуума. На тот случай, если у кого-нибудь взыграют темные инстинкты, кафе обнесли медной решеткой, сведя к нулю шансы вывалиться на риголит или купол из чистого поликамня.

Луцинда была девушкой спокойной, умной и доброжелательной. Какое-то время мы обсуждали наши отношения. Незадолго до этого к ней посватался инженер из общины Нернстов по имени Хаким. У меня тоже наметились кое-какие перспективы, но это не мешало мне регулярно ходить на дискотеки.

— Хаким предлагает, чтобы после брака его имя стояло на втором месте, сказала она. — Он такой великодушный.

— А детей он хочет?

— Конечно, но согласен, чтобы их вырастили внематочно, если мне будет тяжело рожать.

— Похоже, он подходит к делу радикально.

— Нет, просто Хаким очень… великодушный. Думаю, он и вправду прекрасно ко мне относится.

— А какие тебе это даст преимущества?

Она улыбнулась с оттенком самодовольства:

— Самые разные. Та ветвь рода, к которой он принадлежит, контролирует заключение контрактов между Нернстами и Триадой.

— Возможно, мы закажем Нернстам одну штуковину.

— Ну-ка расскажи поподробнее, — попросила она.

— Пожалуй, не стоит. Я еще не все обдумал…

— Что-то серьезное?

— Похоже на то. Возможно, Президент Совета попытается приостановить один проект, которым занимается моя родная сестра.

— Неужели? — Луцинда удивленно вскинула тонкие брови. — Но на каком основании?

— Пока не могу сказать точно. Президент из общины Таск-Фелдеров…

— Ну и?..

— А значит, она логологист.

— Ах вот оно что! Но ведь и они обязаны играть по правилам.

— Конечно. Но я пока никого ни в чем не обвиняю. Кстати, что ты знаешь о логологистах?

Луцинда задумалась.

— Когда дело касается контрактов, то они ведут себя крайне жестко. Дауд, брат Хакима, руководил строительными работами по контракту, заключенному со станцией Независимость, что возле Фра Мауро. Это станция Таск-Фелдеров.

— Да, знаю. Месяц назад меня приглашали к ним на дискотеку.

— И ты ходил?

Я покачал головой.

— Слишком много работы.

— Дауд говорит, что монтажники-нернсты вкалывали на них восемь недель и прокляли все на свете. Им там настоящую каторгу устроили. Таск-Фелдеры влезали в каждую мелочь. Их менеджеры пресекали любую попытку мыслить самостоятельно. Конечно, Дауду это пришлось не по душе.

— У нас ведь тоже не сахар, — улыбнулся я. — В прошлом году при ремонте рефрижераторов и наращивании мощности теплообменников мы им здорово нервы потрепали.

— Да брось ты! Дауд говорит — вы просто ангелы по сравнению с Таск-Фелдерами.

— Довольно лестно услышать такое от представителей братской общины.

Луцинда фыркнула. В это время нам подали еду на тележке-арбайтере.

— Конечно же, я слышала про Ио. Но верится в это с трудом. А ты читал что-нибудь из работ Тьери? Во времена нашего детства они были очень популярными.

— Бог миловал, — поморщился я. — Знаю только, что К.Д.Тьери, кинопродюсер земного происхождения, величавший себя философом, с замашками диктатора-гуру, в конце двадцатого века основал учение хромопсихологии, позже преобразованное им в логологию.

— Он написал около сотни книжек и Лит/Видов. Я прочитала две: „Планетарный Дух“ и „Иссушим наш разум?“. Довольно странные опусы. Он хотел разработать правила на все случаи жизни, как будто до него люди не умели ничего: ни мечтать, ни правильно усесться на стульчак.

Я расхохотался:

— И как тебе удалось осилить этот бред?

— Я сканировала множество Лит/Видов, — пожала плечами Луцинда, — из тех, что хранились в библиотеке. Я заказывала их и платила примерно половину обычной стоимости Лит/Вида. В них множество великолепных видеоматериалов с земными пейзажами. Искрящиеся на солнце озера и реки, а на их фоне Тьери, путешествующий по миру на своей яхте с солнечными аккумуляторами. Что может быть привлекательнее для девушки с Луны?

— А тебе попадались факты, объясняющие историю с Ио?

— Кажется, Тьери утверждал, что люди — это сонм воинственных богов, сверхсуществ, живших еще до рождения нашего Солнца. По Тьери, в душе каждого из нас спрятаны частицы персоналий этих богов.

— Допустим.

— А все прочее, что осталось от богов, включая их разум, было заточено, похоронено под слоем серы на „Дьявольской Луне“. Это, конечно же, дело рук их врагов. Боги ожидали нас как освободителей, чтобы соединиться с нами. Примерно так.

Окончание этого рассказа я знал из файлов с курсом новейшей истории, которые приходилось штудировать в средней школе. В 2090 году логологисты подписали с Триадой контракт о тысячелетней аренде Ио — с целью разработки ее природных ресурсов, той полной опасностей и совершенно бесполезной Ио, на которую лишь раз ступала нога человека. В 2100 году община, взявшая эту планету в аренду, установила на ней станцию с человеческим персоналом, погибшую со всеми ее обитателями во время формирования нового серного озера. Семьдесят пять приверженцев логологизма остались там навеки, замурованные в черную серу.

Логологисты никому не позволили заняться поиском утраченных богов.

Я пожал плечами.

— Я никогда не знал их устремлений. Ты рассказываешь очень интересные вещи.

— Все это жутко, — сказала Луцинда. — Я перестала его читать, когда поняла, что он пишет историю. Эти ребята его считают богом.

— Неужели?

— Тебе ведь приходилось с ними общаться. Неужели ты не знаешь их образа мыслей?

— Пробелы в моем образовании стали притчей во языцех. И что же это за бог такой?

— Они говорят, что Тьери не умер, что здоровье у него было прекрасное. Он освободился от тела, как от ненужной шелухи, и теперь, как они считают, обращается со спиритическими посланиями к избранным среди его учеников. Их появляется несколько в каждом поколении. Тьери якобы помечает их „голубым холодом“. Уж не знаю, что это такое. Так чем же Ро им не угодила?

— Прости, но пока я держу рот на замке. Скоро сама Ро устроит пресс-конференцию.

— Но Президент-то знает?

— Полагаю, она должна знать.

— Что же, спасибо тебе за доверие, Мики. — Она едва заметно улыбнулась, давая понять — пошутила. И все-таки я почувствовал себя неуютно.

— Признаться, мне и самому все это не по душе. Слишком много осложнений.

— Так не лучше ли тебе заняться основной работой?

Чем дальше углублялся я в дебри логологии, тем больше она меня завораживала и одновременно отталкивала. Но в конечном счете интерес все-таки брал верх. Это было кредо, не подкрепленное никакой философией, система, не содержащая ярко выраженного метафизического начала. Какие-то неразвитые, ребяческие гипотезы, а то и просто явные фантазии, преподнесенные как откровение. Все это основывалось на предполагаемом проникновении в человеческий разум. Постулаты этого учения, одновременно дерзкие и смехотворные, таили в себе какую-то особенную притягательность.

К.Д.Тьери эксплуатировал всеобщее безотчетное желание участвовать в Большом Событии. В этом он не особенно отличался от других пророков и мессий. Подлинное отличие заключалось в другом. Чем больше я узнавал о Тьери, тем смешнее мне казалась мысль, что этот человек мог быть носителем какой-то великой правды.

В молодости Тьери подвизался на актерском поприще. Играл маленькие роли в плохих развлекательных фильмах и даже промелькнул пару раз в эпизодах хороших фильмов. В ту пору его вряд ли кто-то знал, кроме заядлых киноманов. Позднее он обнаружил в себе деловую жилку и стал кинопродюсером и даже режиссером.

В конце 1980-х годов он уже сделал себе имя как постановщик серии фильмов с причудливо-мистическим сюжетом. Присущее им своеобразие, даже чудинка, и тонкая ирония быстро завоевали ему массу поклонников. Он уже почитывал лекции в колледжах и университетах. И спустя некоторое время якобы заявил одному нью-йоркскому сценаристу: „Фильмы — всего лишь бледная тень бытия. Религия — вот куда нам следует податься“.

Так он и поступил. Человек достаточно образованный, он присоединился к хору тех, кто собирался низвергнуть с пьедестала последние жалкие остатки фрейдизма. Попутно Тьери решил выбросить на свалку психологию как таковую, и, поскольку первая жена его занималась психотерапией, расставание их было мучительным и запомнилось обоим надолго.

Затем, в возрасте сорока трех лет, пришло долгожданное откровение. На пляже в Ньюпорте, в Калифорнии, к нему явилась высоченная, как небоскреб, фигура, так он, во всяком случае, утверждал, и одарила Тьери кристаллом величиной с кулак. Фигура обладала женскими формами, но в ней угадывалась мужская сила. Она сказала ему: „У меня не так много времени. Я слишком долго была мертва, чтобы оставаться здесь и лично разговаривать с тобой. Этот кристалл поведает тебе обо всем“.

Тьери предполагал, что громадная фигура была голограммой. Мне же показалось, что такая технология слишком примитивна для бога, решившего заявить о себе всему миру. Однако не следует забывать, что воображение Тьери было ограничено рамками того времени, и, чтобы привлечь на свою сторону ученых простачков, ему приходилось использовать жаргон и концепции, принятые в девяностых годах XX века.

Он долго вглядывался в кристалл, а потом запечатлел свои наблюдения в серии засекреченных трактатов, так и не опубликованных при его жизни. Чуть позже Тьери издал сжатый конспект этих работ для массового потребления. Он назывался „Старая и новая человеческая раса“. В работе приоткрывалась завеса над космической наукой — хромопсихологией.

Огромная голограмма была не чем иным, как последним из Подлинных Людей, а дарованный им кристалл помог Тьери высвободить энергию своего разума.

Он издал книгу и способствовал ее распространению. В первый год он продал десять тысяч экземпляров, во второй год — пятьсот тысяч. В позднейших изданиях некоторые доктрины космической науки и ее название подверглись пересмотру. Окончательно отвергнув даже само слово „психология“, Тьери назвал свое учение логологией.

„Старая и новая человеческая раса“ стала вскоре доступна массовому читателю не только на бумаге, но и в виде кубических текстов — Лит/Видов, а также через все пять средств массовой информации.

Организовав серию семинаров, Тьери убедил своих приверженцев, все более многочисленных, в том, что человечество некогда обладало божественным могуществом, а сейчас на нем висят оковы, делающие нас ничтожными, зависимыми от своего тела и глупыми. Каждый человек, вещал Тьери, способен трансформировать себя в свободно странствующий и очень могущественный дух. Кристалл рассказал ему, как сбросить оковы при помощи ментальных упражнений. Враги человечества, кроме одного, которого он называл Шаятана, давно мертвы и не способны остановить процесс духовного самоосвобождения. Все, что требуется для освобождения, — это концентрация воли, самообразование и дисциплина, а также пожизненное членство в церкви логологистов.

Шаятана представлял некий гибрид Локи и смутно обрисованного Сатаны, слишком слабый, чтобы уничтожить нас или хотя бы помешать могучим индивидуумам избавиться от цепей, но достаточно коварный и настойчивый, чтобы убедить нас в неизбежности смерти.

Все, кто противостоял Тьери, были либо одурачены Шаятаной, либо добровольно вошли в его когорту. К последним относились Юнг, Фрейд, Адлер и другие психоаналитики. Сатане удалось обмануть также многих президентов, священников и пророков.

В 1997 году Тьери попытался купить маленький остров в южной части Тихого океана и создать на нем общину Сбросивших Цепи. Получив отпор у местных жителей, он перенес едва зародившуюся колонию в Айдахо, где основал собственный городишко, Оуранус, названный по имени зачинателя человеческого самосознания. Оуранус стал политическим центром Айдахо. Тьери нес частичную ответственность за раскол штата в 2012 году, после которого его северная часть стала называться Зеленым Айдахо.

Он по-прежнему писал без устали и время от времени выпускал фильмы. Его последние работы освещали все аспекты жизни логологистов — от ухода за беременными женщинами до похоронных обрядов и форм надгробных памятников. Он создавал Лит/Виды с материалами по мировой политике и экономике и постепенно становился отшельником. Начиная с 2031 года, то есть за два года до смерти, он перестал видеться с кем-либо, кроме своей любовницы и трех личных секретарей.

Тьери объявил, что после его собственного освобождения наступит кризис и что в пределах одного столетия он вернется, освободившись от оков плоти, чтобы утвердить логологистскую церковь в качестве светской власти над всеми земными нациями. „Наших врагов мы обратим в пепел, — обещал он, — а истинным приверженцам гарантировано вечное духовное блаженство“.

Перед смертью он весил сто семьдесят пять килограммов и мог передвигаться лишь с помощью массивной конструкции — чего-то среднего между инвалидным креслом и роботом. В газетных материалах и свидетельствах верующих его смерть описывалась как добровольный уход из этого мира. Теперь он сопровождал дух, явившийся на калифорнийском пляже, в скитаниях по Галактике. Личный врач Тьери, его ярый приверженец, утверждал, что перед смертью тот находился в отличной форме и что тело изменило свое внутреннее строение, чтобы вырабатывать то количество энергии, которое будет ему необходимо для первых нескольких лет спиритического вояжа.

Тьери они называли Вознесшимся Повелителем. Предполагалось, что он ежедневно сообщает о захватывающих подробностях путешествия своей пассии. Она дожила до глубокой старости, отказываясь от любых форм омолаживания, становясь все более тучной, и в конце концов присоединилась к возлюбленному в его странствиях.

Год спустя после его смерти одного из секретарей Тьери арестовали в Зеленом Айдахо и обвинили в изготовлении детской порнографии. Хотя не нашлось никаких улик, подтверждающих участие самого Тьери в этой деятельности, но выплеснувшийся наружу скандал едва не уничтожил церковь логологистов.

Церковь возродилась невероятно быстро, когда стала финансировать программу поддержки молодых актеров Лит/Вида. Использовав эту программу как плацдарм, логологисты перешли в наступление и вскоре завоевали признание политиков и широкой общественности. О скандальном прошлом общины постепенно забыли, и новые руководители, безымянные, напористые и довольно бесцветные, завершили дело, начатое Тьери. Они превратили логологизм в общепринятую альтернативную религию для тех, кто продолжал искать утешения в вере.

Процветающая церковь уже начала распространять свою деятельность на Пуэрто-Рико. В 2046 году, за четыре года до того, как остров стал пятьдесят первым штатом, логологисты основали на нем госпиталь и центр „психотренинга“. Вскоре остров оказался под полным контролем логологистов, составлявших шестьдесят процентов его населения, и стал крупнейшим религиозным центром на Земле. Все представители Пуэрто-Рико в конгрессе были логологистами. Остальное было мне более или менее известно, включая историю покупки и освоения Ио.

Перерыв горы материалов, я ощутил в душе пустоту и неверие. У меня возникло чувство, что я лучше понял человеческую сущность, посмотрев на нее со стороны, как человек, не принадлежащий к логологистам, не зачарованный фантазиями и ложью Тьери.

Той ночью мне снилось, что я прохаживаюсь вдоль оросительного канала в Египте. Приближающийся рассвет уже окрасил небо синевой на востоке, но над головой по-прежнему мерцали звезды. За ночь канал замерз, и это мне нравилось. Теперь он представлял собой нагромождение ледяных кубиков, прозрачных, как стекло. Кубики, словно живые существа, складывались вместе, образуя плоские плиты. „Порядок, — думал я. — Фараон останется доволен“. Но, вглядевшись в глубь канала, я заметил рыбу, придавленную слоями ледяных кубиков. Распластанная подо льдом, она не могла пошевелиться, и только жабры отчаянно трепыхались. Осознав, что совершил грех, я гневно посмотрел на звезды. Но они отказались разделить со мной ответственность. Потом я оглядел берега канала и обнаружил по обе стороны, в зарослях камыша, медные торусы, бесшумно всасывающие воздух. И, содрогнувшись всем телом, проснулся.

Семьсот часов. На моей персональной линии деликатно замигал огонек. Я сделал запрос и выяснил, что за ночь поступило два послания: одно — от Ро, два часа назад, другое — от Томаса Сандовала-Райса, часом позже.

Послание от Ро было голосовое и достаточно короткое:

„Мики, директор хочет увидеться с нами сегодня, в Порте Инь. В десять он пришлет сюда свой персональный шаттл“.

Другое послание содержало обширный текст и устное обращение секретаря:

„Томас Сандовал-Райс хотел бы встретиться с вами в Порте Инь, и как можно быстрее. Желательно, чтобы Розалинда прибыла вместе с вами“. К этому прилагался Лит/Вид по логологии, содержащий примерно те же материалы, что я изучал накануне.

Я отдал все необходимые распоряжения по работе и отменил встречу с инженерами из нашей семьи по поводу эксплуатации генератора.

Встретившись с Ро в зале ожидания на Четвертой Площадке, я нашел ее необычно грустной. Снаружи царила лунная ночь. Прожекторы на полях затмевали звезды своим искрящимся сиянием. Земля, повисшая над нами, была видна полностью — голубоватое пятнышко размером с ноготь. За окнами простиралась пепельно-серая, ноздреватая поверхность Луны. Груды камней, оставшиеся после прорытия штолен десятилетия назад, безликое, словно залитое бетоном, поле.

— Такое чувство, будто меня ткнули носом в пыль, — проронила Ро. На горизонте уже показались огни служебного корабля. — Просто фантастика какая-то! Когда еще директор уделял нам столько внимания.

— Еще бы, ведь не каждый день среди твоего улова попадаются наши прабабушка и прадедушка, — попытался я ее ободрить.

— Дело не в этом. Он прислал целую кипу материалов по логологистам.

— И мне тоже. Ты их читала?

— Конечно.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Бесспорно, они люди со странностями, но все равно я не вижу ни малейшей причины тормозить этот проект. Они утверждают, что смерть не станет освобождением, если ум человека не просвещен. Значит, замороженные головы — это их потенциальные приверженцы…

— Быть может, Томас знает больше нас, — сказал я.

Через некоторое время корабль совершил посадку. Это была последняя модель реактивного лунного вездехода с гладким, лоснящимся корпусом красного цвета. Мне не приходилось разъезжать на сандовальских служебных лимузинах. Внутреннее убранство поражало своей роскошью: кресла с автоматической корректировкой положения, ресторанный отсек. Я пожалел, что уже съел завтрак. Правда, это не помешало мне уписывать за обе щеки яичницу с беконом, предназначенную для Ро. Из коммуникационного центра мы могли связаться с Землей, Марсом и любым из астероидов, используя ретрансляторы общелунной сети и даже спутники Триады.

— Только сейчас я понимаю, насколько мы отстали от других сандовалов, сказал я Ро, когда она поставила пустую тарелку на движущуюся ленту.

— Совершенно не жалею об этом. У меня есть все необходимое.

— Вильям бы вряд ли с тобой согласился.

— Он не за роскошью гонится, — улыбнулась Ро.

Порт Инь стал межпланетным торговым центром, одним из крупнейших городов и доком для многих станций, разбросанных по Океану. Бурный Океан был основной территорией, на которой проживала Сандовальская община, хотя, помимо этого, она располагала двадцатью станциями и двумя небольшими портами в горной местности, на обращенной к Земле стороне Луны. Являясь транспортным узлом, Порт Инь к тому же был опоясан фермами, снабжавшими продовольствием южную и западную части Океана. Для лунных граждан фермерская станция достаточных размеров служит также и курортным местом, откуда можно полюбоваться лесами и полями. Мы пронеслись мимо матовых куполов, накрывавших тысячи гектаров почвы на южной оконечности порта, и прибыли на частное сандовальское поле за полчаса до назначенного времени. Таким образом, у нас осталось время проехаться в вагонетке, а затем пройтись пешком к центральному порту, протискиваясь через толпы горожан.

Секретарь провел нас по короткому коридору в маленький кабинет директора, один из многих в этой штольне, отведенной для сандовальских синдиков. Томас Сандовал-Райс был седовласым, элегантным семидесятипятилетним мужчиной с тонким носом и мясистыми губами. Он носил темный костюм с красной лентой и туфли из кожи лунного теленка. При нашем появлении он поднялся с места для приветствия. В комнате едва хватало места для письменного стола и трех стульев. Обычный рабочий кабинет, не предназначенный для приема сандовальских клиентов или представителей других общин. Прежде чем переступить порог, Ро бросила на меня взгляд, полный отчаяния. Да, похоже нам собирались устроить хорошую взбучку.

— Рад снова видеть вас обоих. А ты неплохо выглядишь, Мики. Кажется, прошло три года с тех пор, как мы назначили тебя управляющим Ледяной Впадиной.

— Именно так, сэр.

Заметив тоскливый взгляд Ро, Томас ободряюще улыбнулся:

— Да не тряситесь вы так. Это ведь не кабинет дантиста. Поймите меня правильно. Я чувствую приближение шторма. Хочу знать, откуда его принесет. И почему наш корабль плывет навстречу этому шторму.

— Я не знаю, сэр, — пролепетала Ро.

— А ты, Мики?

— Я прочитал ваше текстовое послание, сэр. И озадачен не меньше сестры.

— Меня уверяют, что за всем этим стоит община Таск-Фелдеров. Я дружу кое с кем из сената Западного Полушария. А мои друзья общаются с калифорнийскими логологистами — основоположниками этой религии. Община Таск-Фелдеров не настолько независима, как хочет казаться. Стоит калифорнийской церкви встряхнуть своей седовласой головой, как Таск-Фелдеры подпрыгивают. Вы ведь знаете, что ни одна лунная община не может действовать как филиал земной организации или исповедовать чисто религиозные принципы. Это записано в Соглашении Лунных Общин, Лунной конституции.

— Да, сэр, — согласился я.

— Но Таск-Фелдерам удалось обойти многие из этих запретов. И никто их не одернул, потому что ни одна община не хочет прослыть ябедником, натравливающим Совет на другое полноправное сообщество, пусть даже и связанное с Землей. Это нежелательно скажется на деловой активности. Мы привыкли думать о себе как о крепких индивидуумах, для которых семья стоит на первом месте, Луна на втором, а Триада на третьем… И черт с ней, с Триадой, если коса нашла на камень. Понятно?

— Да, сэр, — сказал я.

— Я двадцать один год прослужил верховным синдиком и директором Сандовальской общины. На моих глазах Таск-Фелдеры наращивали мускулы, несмотря на пренебрежение к ним со стороны более старых общин, основанных по фамильному признаку. Они хитрые, пронырливые, у них солидная финансовая поддержка; их напористость и прямолинейность просто ошеломляют людей.

— Я уже заметил это, сэр.

Томас скривил губы.

— Полагаю, ваша беседа с Янис Грейнджер была не из приятных.

— Да, сэр.

— Мы чем-то обидели их. Мои источники на Земле сообщают, что они готовы снять перчатки, зарыться в пыль и выплюнуть оттуда вулкан. Все это какая-то грязь и сумасшествие.

— Но я не понимаю почему, сэр! — вставила Ро.

— А я-то надеялся, что один из вас меня просветит. Вы ознакомились вкратце с их историей и верой. У вас появились какие-либо предположения?

— У меня точно нет, — сказала Ро.

— Наши замороженные прабабушка и прадедушка никогда ничем их не расстраивали?

— Насколько нам известно, нет.

— Ро, некоторые из братских общин повели себя двулично. Нернсты и Кайлететы согласны выполнить у нас монтажные работы — за солидную плату, разумеется, но не собираются поддерживать нас в Совете. — Он ухватился за подбородок ладонью, перекосив рот. — Есть ли среди голов другие громкие имена, помимо наших прародителей?

— Я захватила с собой файлы, включая список индивидуумов, сохраненных Стартаймом. В нем оказался пробел, на который я вначале не обратила внимания, сэр. Имена трех индивидуумов отсутствуют. Я запросила адвоката Стартайма, живущего в Нью-Йорке, у которого остались книги учета, но еще не получила ответ.

— А вы проверили список?

— Простите? — переспросила Ро.

— Вы провели перекрестную проверку? Нет ли среди индивидуумов, указанных в списке, тех, кто когда-то был тесно связан с логологистами?

— Нет, я не проверяла.

— А ты, Мики?

— Нет, сэр.

Томас посмотрел на меня с упреком.

— Тогда давайте-ка сделаем это сейчас. — Он взял дискету Ро и загрузил ее в своего настольного мыслителя. Внезапно я догадался, что этот маленький зеленый кубик не кто иной, как Эллен С. - сандовальский мыслитель, бессменный советник всех синдиков. Эллен С. был одним из старейших мыслителей на Луне, теперь почти забытый, но ставший неотъемлемой частью истории семьи. — Эллен, чем ты нас порадуешь?

— Связи первого и второго порядка никакого интереса не представляют, отрапортовал мыслитель.

Томас удивленно вскинул брови.

— Кажется, мы зашли в туник.

— Я займусь безымянными головами, — пообещала Ро.

— И как можно скорее. А теперь, ребята, я хотел бы напомнить вам несколько прописных истин. Вы сознаете, в чем заключается наша собственная слабость и слабость лунной общинной системы?

Я, сохранивший в ту пору еще достаточную долю наивности, не смог ответить на этот вопрос. Ро он тоже привел в замешательство.

— Ну тогда позвольте мне, старому дураку, прочесть вам небольшую лекцию. Ваш дедушка Ян Рейкер-Сандовал обожал Ро, просто души в ней не чаял и ни в чем ей не отказывал. Поэтому Ро вышла замуж по любви, за человека со стороны, который, по общепринятым меркам, был ей не пара. Впоследствии он добился нашего расположения, великолепно справляясь с работой. Все мы ждали прорыва в науке, но…

— Вы хотите сказать, что меня в детстве испортили? — спросила Ро.

— Скажем так… ты, как девушка из состоятельной семьи, имела определенную свободу выбора, но у тебя не было неограниченного доступа к сказочным богатствам, что, как известно, развращает человека. И все-таки ты могла распоряжаться довольно значительными общинными средствами по собственному усмотрению, таким образом без нашего ведома впутывая нас в какую-нибудь неприятную историю.

— Мне кажется, это не совсем справедливо, сэр, — вставил я.

— Очень даже справедливо, учитывая, как все обернулось, — сказал Томас, пронзая меня взглядом. — Это не в первый раз… Или у молодых сандовалов память коротка?

Ро оглядела потолок, потом перевела взгляд на нас с Томасом.

— Вы имеете в виду тюльпаны?

— Сандовальская община потеряла тогда три миллиона триадных долларов. К счастью, мы сумели преобразовать эти фермы в фармацевтические заводы, изготавливающие препараты для послеродовых трансформаций. Это произошло до вашего замужества с Вильямом, не самая громкая из твоих ранних авантюр, зато вполне типичная. С тех пор ты сильно повзрослела. Уверен, вы оба согласитесь. И все-таки, Ро, тебе никогда не случалось в одиночку ввязаться в настоящую драку. Ты постоянно чувствовала за своей спиной прочную поддержку Сандовальской общины. Ради справедливости добавим, что до сих пор ты не натворила ничего такого, что сильно ударило бы по благополучию общины. Вот и в нынешней ситуации мне почти не в чем тебя обвинить, разве что в отсутствии дара предвидения.

— Неужели вы считаете, что она в чем-то виновата? — хорохорился я.

— Нет, — сказал Томас, выдержав паузу. — Я виню во всем тебя. Ты, мой дорогой, — дилетант, хотя ты неплохой специалист в своей области, я имею в виду Ледяную Впадину, но у тебя нет разностороннего опыта. Ты лишен амбициозности Ро и присущей ей новаторской жилки. Ты даже не воспользовался возможностью провести каникулы на Луне. Мики, если говорить прямо, ты неплохо управлял Ледяной Впадиной — здесь к тебе не подкопаешься, но у тебя нет опыта работы в масштабах всей Триады. Ты проявил непозволительную для ответственного работника мягкость. Тебе следовало остановить Ро.

Я замер в кресле.

— Но ее проект не противоречит общинной хартии…

— И все-таки ты должен был ее остановить. Неужели ты не почувствовал, что запахло жареным? Среди нас нет провидцев, но в игре, которую мы ведем, сильная интуиция просто необходима, Мики. В перерывах между вспышками экономической активности ты занимался изящными искусствами, земной литературой, классической музыкой. Ты стал чем-то вроде дежурного сердцееда на дансингах. Конечно, в твоем возрасте это вполне естественно. Но пора поиграть мускулами. Я хочу, чтобы в этом деле ты стал моей правой рукой. Теперь ты будешь ходить на все заседания Совета — ближайшее планируется провести через пару дней — и постараешься выявить слабые места в нашей обороне.

Я откинулся в кресле. Мне вдруг стало не по себе, но вовсе не из-за предстоящего дебюта в большой политике.

— Вы считаете, что мы столкнемся с чем-то необычным?

Томас кивнул.

— Все-таки, Мики, несмотря на все промахи, ты парень смышленый. Абсолютно верно. Приближается тот час, когда все правила перестанут действовать, а все наши прежние оплошности вернутся к нам бумерангом. Все к тому и идет. Ну что, не желаешь теперь сам прочесть мне лекцию?

— Видите ли, сэр… — Я пожал плечами.

— Расправь крылья, парень. Ты ведь не какой-нибудь невежда, судя по твоему последнему замечанию. Какая опасность грозит, по-твоему, Сандовальской общине?

— Я, право, не знаю, сэр, что вы имеете в виду, говоря о слабости, но…

— Ну, договаривай. — Томас улыбнулся, напоминая приветливого тигра.

— …мы просто переросли Лунную конституцию. Два миллиона жителей в пятидесяти четырех общинах — это в десять раз больше, чем во времена написания этого документа. К тому же, по сути дела, ее писал не индивидуум. Ее слепил комитет, видящий свою цель в том, чтобы не принижать, но и не выпячивать значения хартий отдельных общин. Следует считаться с возможностью того, что Таск-Фелдеры спровоцируют конституционный кризис.

— Неужели?

— Сейчас самый подходящий для этого момент. Я изучал положение внутри Триады за последние десять лет. Лунные общины становятся более консервативными, сэр. По сравнению с Марсом… — Я почувствовал, что меня занесло слишком далеко, и улыбнулся, стараясь разрядить обстановку.

— Итак?

— Так вот. Не сочтите за обиду, но по сравнению с Марсом мы слишком самодовольны и беспечны. А между тем Триада переживает сильнейшие потрясения. В экономическом развитии Земли наступил сорокалетний циклический спад. Лунные общины стали уязвимы, как никогда. Если мы откажемся от межобщинного сотрудничества, то это ввергнет Луну в жесточайший финансовый кризис, похуже, чем во времена Раскола. Поэтому сейчас все осторожны и консервативны. Старая привычка рубить сплеча уступила место другой крайности — как бы чего не вышло.

— Ну что же, неплохо, — сказал Томас.

— Я никогда не был червем, — сказал я печально.

— Рад это слышать. Но что, если Таск-Фелдеры убедят большинство общин, что мы раскачиваем лодку и это приведет к подрыву авторитета Луны внутри Триады?

— Конечно, это будет скверно. Но зачем им это?

— Том, объясните нам, каким образом несколько сот замороженных голов могут вызвать такие последствия? — продолжила мой вопрос Ро. — Чем располагают Таск-Фелдеры против нас?

— Ничем, дочка, — сказал Томас. Старейшие члены общины часто обращались к молодым, как к своим собственным детям. — Вот это-то меня больше всего и беспокоит.

…Ро вернулась на Ледяную Впадину, чтобы следить за сооружением хранилища для голов. Я остался в Порте Инь готовиться к заседанию Совета. Томас поселил меня в апартаментах для гостей, скромных, но достаточно комфортабельных. Я чувствовал себя подавленным, злился и презирал свою беспомощность.

Мне очень не хотелось разочаровывать Томаса Сандовала-Райса.

Меня нисколько не утешало, что он нарочно поддел меня, чтобы подтолкнуть к решительным действиям.

Я твердо решил, что больше не дам ему повода для насмешек.

После двенадцатичасового изучения материалов мне удалось забыться тревожным сном. Но через час меня разбудил Томас. Я едва сообразил, о чем идет речь. В голове гудело, как в пустом баллоне из-под воздуха.

— Настройся скорее на первый канал лунных новостей, — сказал мне Томас. — И перемотай на пять минут назад.

Я сделал, как он сказал, и посмотрел Лит/Видовский репортаж:

„Передаем краткую сводку новостей за последнюю четверть часа. Куда смотрели лунные власти, когда Сандовальская община выкупила контракт у Общества Сохранения Стартайм и переправила препараты на Луну? Этим вопросом задается все больше землян.

Переходим к подробному изложению событий: Сенатский комитет Соединенных Штатов, ведающий отношениями с другими членами Триады, направил обращение к Лунному Совету Общин, выражая озабоченность по поводу выкупа Сандовальской общиной контракта на сохранение четырехсот десяти голов индивидуумов, скончавшихся в двадцать первом столетии. По мнению комитета, сделка является незаконной, она противоречит постановлению, принятому в конце двадцать первого столетия, согласно которому все археологические находки и памятники культуры должны сохраняться в пределах общин, которым они принадлежат. Общество Сохранения Стартайм — самоликвидировавшаяся группа финансовых партнеров — передало своих членов, движимое имущество и ответственность Сандовальской общине. Утверждения верховного синдика Томаса Сандовала-Райса о том, что его община владеет головами на совершенно законных основаниях, стали предметом…“

И все в таком духе. Репортаж состоял из чтения официальных документов, перемежающегося с интервью. На десерт подали самый горячий материал интервью с пуэрториканским сенатором Паулиной Грандуилл. „Если луняне с легкостью игнорируют чаяния своих земных предков, они ставят под сомнение сами основы лунно-земных отношений“, — заявила она.

— Забавно, — сказал я, переключившись на линию Томаса.

— Вовсе нет. Я просмотрел подборку лунно-земных Лит/Видов и земной прессы. Сейчас это лежит в твоей ячейке.

— Я читал всю ночь, сэр.

— Ничего другого я и не ожидал. — Томас лучезарно улыбнулся. — Времени у нас осталось в обрез.

— Сэр, мои изыскания стали бы более целенаправленными, ознакомь вы меня со стратегией предстоящего боя.

— Никакого готового плана у меня нет, Мики. Так же, как и у тебя. Это раунды для разминки. Невозможно стрелять, не выбрав цель.

— Вы знали заранее, что Калифорния прикажет пуэрториканцам устроить этот спектакль?

— До меня доходили намеки, не более того. А теперь с Земли не слышно ни единого писка. Все мои источники как в воду канули. Мы предоставлены сами себе.

Я хотел поинтересоваться, куда подевались источники, но потом решил не проявлять излишнего любопытства.

Никогда прежде мне не приходилось заниматься проблемами межпланетного масштаба. Просидев восемь часов над научными трудами, я так и не приблизился к разгадке, хотя фактов относительно общины Таск-Фелдеров, Президента Совета, ее помощницы и логологистской церкви у меня накопилось предостаточно.

Я чувствовал себя опустошенным и озлобленным. И битый час просидел, обхватив голову руками, недоумевая: почему весь мир вдруг ополчился против меня? Но по крайней мере я теперь мог дать слабый отпор Томасу, хоть как-то ответив на жесткую критику. Быть может, я действительно не вижу дальше своего носа, но вряд ли кто-то другой на моем месте предугадал бы такое развитие событий.

Я вскинул голову, когда раздался звонок правительственной связи.

— Примите видеограмму из Порта Инь на имя Мики Сандовала.

— Мики у видеофона.

Секретарь соединил напрямую, и на экране появилось лицо Фионы Таск-Фелдер, Президента Совета.

— Могу я побеседовать с вами несколько минут, мистер Сандовал?

Я просто остолбенел.

— Прошу прощения… Я не ожидал… вашего звонка. Не думал, что вы сюда…

— Я люблю работать напрямую, особенно когда мои подручные наломают дров. Уверена, что так и получилось с Янис.

— Ммм…

— Так вы уделите мне несколько-минут?

— Видите ли, мадам Президент… Я предпочел бы вести этот разговор при участии нашего верховного синдика…

— А я нет, мистер Сандовал. Всего несколько вопросов, и, быть может, все прояснится.

Фиона Таск-Фелдер внешне сильно отличалась от своей помощницы. Седовласая — ей было уже под семьдесят, мускулистая — видимо, не обошлось без упорных тренировок. Короткая мантия члена Совета была надета поверх простого комбинезона. Фиона выглядела энергичной, дружелюбной и обращалась ко мне как-то по-матерински. Это была красивая женщина, и в отличие от красивой, но жеманной Грейнджер в ней сохранилась естественность.

Конечно, мне следовало отказаться. И все-таки я сказал:

— Хорошо, попытаюсь ответить. Если это возможно…

— Зачем вашей сестре понадобились эти головы?

— Мы ведь уже все объяснили.

— Однако ваше объяснение не удовлетворило никого, кроме вас самих. Я выяснила, что ваши прабабушка и прадедушка находятся среди голов. Это что, единственная причина?

— Мне кажется, сейчас не время обсуждать подобные вопросы, поскольку я лишен возможности связаться с сестрой и нашим директором.

— Я изо всех сил пытаюсь вас понять, мистер Сандовал. Думаю, нам стоит встретиться без всяких формальностей, без вмешательства помощников и синдиков и решить все по-честному, прежде чем кто-нибудь воспользуется случаем и раздует дело. Это возможно?

— Я думаю, Ро могла бы объяснить.

— Вот и прекрасно. Тогда возьмите ее с собой.

— Мне очень жаль, но…

Фиона нахмурилась, словно готовилась отчитать непослушного сына или отбившегося от рук любовника.

— Я предоставляю вам редчайшую возможность. Решить все по старинке, с глазу на глаз. Не вдаваясь в политику. Если действовать быстро, то все получится.

Мне показалось, что почва ускользает у меня из-под ног. Мне предлагали отбросить формальности… принять решение немедленно.

Я знал один способ, как участвовать в этой игре, невзирая на правила, о которых она не провозгласила открыто.

— Хорошо, — сказал я.

— Можете вы прийти ко мне третьего числа в десять?

Значит, до встречи оставалось три дня. Я быстро прикинул. К тому времени я вернусь в Ледяную Впадину, а значит, мне придется специально нанимать шаттл.

— Хорошо, третьего я буду у вас.

— С нетерпением жду встречи, — сказала Таск-Фелдер и предоставила мне в одиночестве подумать над правильным выбором.

Я не нарушил правил игры, не оговоренных Фионой. Не рассказал о беседе Томасу Сандовалу-Райсу. Не стал я посвящать в свои намерения и Ро. Перед своим отбытием из Порта Инь я тайком заказал внеплановый рейс шаттла, потратив изрядную сумму с сандовальского счета. К счастью, должность, занимаемая на Станции, избавляла меня от необходимости отчитываться за каждую мелочь. Я знал, что за такое короткое время ни Томас, ни Ро не хватятся меня. Шесть часов туда, несколько часов на разговор, и шесть часов обратно. На всякий случай я оставил на пленке информацию для Ро и Томаса. А Вильям все равно вряд ли мне позвонит.

До сих пор, спрашивая себя, почему не рассказал Томасу о звонке Президента, я испытываю жгучее чувство стыда. Пожалуй, во мне взыграло юношеское „эго“, уязвленное критикой Томаса. К тому же мне льстило, что сам Президент Совета снизошел до меня и назначил встречу человеку, который не дослужился даже до помощника синдика. В глубине души я чувствовал, что поступаю неправильно, но, подобно кролику, загипнотизированному удавом, забыл обо всем. Позднее я понял, что большинство лунных жителей предрасположены к подобному поведению, так что я не был уникален в своей глупости.

„Обойдемся без политики!“ — привычно кричим мы, но при этом каждый раз соблазняемся на посулы политиков и становимся жертвами их ловких интриг.

Я действительно полагал, что смогу переиграть Фиону Таск-Фелдер.

Когда наши арбайтеры воплотили в жизнь строительный проект Нернстов, хранилище для голов напоминало сплющенный пончик, лежащий на боку. Широкий круглый коридор вел мимо кабинок, установленных в семь ярусов вдоль наружной стенки. Хранилище примостилось почти на дне Полости, на семь метров ниже лаборатории, недосягаемое для непредвиденных колебаний, которые иногда, во время тестирования, создавали дестабилизирующие насосы Вильяма. Его было легко подсоединить к рефрижератору с помощью труб и прочей оснастки, спустив их сверху. Лунные камни изолировали его от внешних торусов. Попасть туда можно было по маленькому эскалатору, установленному со стороны моста.

И на этот раз Нернсты не ударили в грязь лицом. Конструкция учитывала каждую мелочь. Наши арбайтеры безупречно выполнили монтаж, хотя они и устарели лет на десять.

Мало кому из сандовалов доводилось решать какие-либо проблемы с Советом. И я возгордился не на шутку. В зависимости от перепадов настроения я то собирался рассказать обо всем Томасу, то вновь решал действовать на собственный страх и риск. Мне казалось, что Фиона представляет весьма незначительную угрозу и я легко справлюсь с ней, проявив должную уклончивость, или, во всяком случае, выйду сухим из воды.

Через день я осмотрел готовое хранилище, заслушал отчет инспектора из общины Нернстов и, дождавшись, когда все до одной головы поместили в кабинки, скрепил печатью счет, предъявленный к оплате Нернстами. Потом вызвал специалистов из Кайлетета для технического обслуживания объекта, собрал дорожный саквояж и отправился в путь.

Застывший Океан серой лунной поверхности своим однообразием вызывает восхищение перед бескрайностью этого безжизненного пространства, которое не способна вместить в себя ни одна память, и в то же время непередаваемую скуку. Отдельным районам Луны присуща особая, суровая красота, отмечаемая даже их обитателями. Стены кратеров, изрезанные бороздами террасы, даже обведенные краской древние вентиляционные отверстия придают ландшафту особый колорит.

Жизнь на Луне есть процесс, обращенный внутрь — внутрь пригодных для жизни пространств, внутрь себя самого. Граждане Луны отличаются глубиной самонаблюдений и самоанализа. А также искусством украшать свои жилища. Несколько самых искусных художников и ремесленников нашей Солнечной системы — жители Луны. Цены на их работы внутри Триады необыкновенно высоки.

На второй час путешествия меня сморил сон. И снова я унесся в Древний Египет, с его бескрайними, иссушенными зноем пустынями и тонкой зеленой полоской Нила. В пустынях обитают мумии, ведущие караваны верблюдов. Верблюды несут на себе подносы со льдом, издавая такой же звук, как дестабилизирующие насосы…

Я тут же проснулся и мысленно обругал Вильяма. Была в его истории какая-то мрачная притягательность. Казалось бы, что тут особенного воздух вытягивает тепло из подносов с водой? Принцип, по которому работали наши собственные теплообменники, пролегающие на поверхности над Ледяной Впадиной. Но я не мог представить небо над Землей подобным лунному — таким же всепрощающим и всепоглощающим.

Через несколько минут шаттл совершил мягкую посадку в Порте Инь. Когда я высадился, некая часть моего существа еще верила, что сперва я отправлюсь в кабинет к Томасу. До встречи оставался целый час.

Я так и не сделал этого. Я скоротал тот час, покупая подарок на день рождения девушке со станции Коперник. Девушке, за которой я в это время вовсе не ухаживал всерьез. В голове у меня было совершенно пусто.

Я прогулялся пешком, потом сел в электросани, используя это время, чтобы собраться с мыслями. Я был не настолько глуп, чтобы не опасаться подвоха со стороны Фионы. Более того, одна часть моего разума подсказывала мне, что дело скорее всего примет скверный оборот. И все-таки я скользил вперед, неумолимо приближаясь к кабинету Президента. Мне нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что самоуверенность, присущая молодости, победила все сомнения. Разворачивающиеся события имели ярко выраженную политическую окраску. Я же всегда считал лунную политику банальнейшим делом. Ее вершила горстка бесцветных чиновников, от которых требовалось лишь одно — сглаживать возможные шероховатости, возникающие при деловом общении близких по духу лунных семейств. Эти люди лишь ставили точки над „i“ в правилах сотрудничества, которым и так бы неукоснительно следовали из соображений любезности и взаимной выгоды.

Большинство наших предков были инженерами и шахтерами, эмигрировавшими с Земли, с консервативными и независимыми взглядами. Эти люди сумели создать процветающие хозяйства, обходясь без политиков и бюрократического слоя.

Мои предки всеми средствами выкорчевывали эту молодую бюрократическую поросль. „Обойдемся без политики!“ — таков был их расхожий лозунг, произнося который они качали головой и закатывали глаза. Политическая структура, представительные органы были совершенно бесполезным институтом. Зачем нужны представители, если можно связаться с деловым партнером напрямую? Достаточно сдерживать разрастание государственного аппарата, сохраняя его в зачаточном состоянии, и свобода станет их неизменной спутницей. Им не удалось сохранить аппарат маленьким. Население Луны выросло настолько, что увеличение штата представителей стало жизненной необходимостью. Однако, так же как это произошло с сексом в некоторых земных культурах, осознание необходимости не прибавило им чувства ответственности и положило начало компетентному планированию.

С самого начала основоположники нынешних общин, включая Эмилию и Роберта, плевали на Лунную конституцию — лоскутное одеяло, сшитое из благих пожеланий и хартий отдельных станций, если ее вообще можно считать таковой.

И когда настало время для более сложной организации общества, все это делалось наобум, без особого восторга, в обстановке всеобщей анархии. Когда Раскол нарушил наши экономические связи, когда начали складываться первые общины. Луна стала огромным резервуаром наивных, податливых сосунков, но, к счастью, лишь поначалу. Общины не замышлялись как политические организации, это были семьи, сплоченные каким-то общим делом, „совокупность индивидуумов“, как говорили луняне. Лунные граждане не усматривали ничего порочного в сложной структуре управления семьями или даже синдикатами, поскольку эта структура не воспринималась ими как правительство.

Когда общинам пришлось учредить офисы для взаимодействия друг с другом и выдумать разные правила, писаные и неписаные, чтобы устранить взаимные трения, по-прежнему считалось, что у них нет правительства. Это была просто дань прагматизму. Когда общины сформировали Совет, в этом тоже не было ничего страшного. Просто бизнесмены собирались вместе, чтобы поговорить и достигнуть консенсуса между индивидуумами (этот термин „консенсус индивидуумов“ — стал тогда очень популярен). Совет общин являлся всего лишь комитетом, в задачу которого входило сглаживать противоречия между синдикатами. Поначалу он был слаб и играл чисто декоративную роль.

Мы все еще сохраняли первозданную невинность и не ведали, что свобода и индивидуальность покупаются ценой постоянного внимания к политике, тщательного планирования и организации; философия же является для прожженных политиканов не более серьезной преградой, чем для чумы.

Считайте меня наивным — я таким и был. Все мы были такими.

Офисы Президента Совета находились на восточной окраине Порта Инь, вдали от центра активности общин, как и полагалось политическому учреждению. Офисы эти были многочисленны, но не особенно роскошны. Даже синдики из малых общин могли позволить себе больший шик.

Я вошел в приемную — закуток чуть больше четырех квадратных метров с письменным столом. Человек, сидящий за ним, обслуживал автоматическую систему, ведавшую распорядком дня Президента.

— Добрый день, — сказал сотрудник офиса, примерно лет пятидесяти, седоволосый, широконосый, с любезным, но откровенно оценивающим выражением лица.

— Мики Сандовал, — представился я. — Прибыл по приглашению Президента.

— Все правильно, мистер Сандовал. Вы явились на три минуты раньше, но, я уверен, Президент уже освободилась.

Клерк-автомат выдал информацию на экран.

— Да, мистер Сандовал. Входите, пожалуйста. — Он указал жестом на двойные двери слева от него, за которыми открывался длинный коридор. — В самом конце коридора. Извините за беспорядок. Мы только что переехали.

Коробки с информационными кубами и другими файлами стояли вдоль коридора аккуратными штабелями. Несколько девиц в темно-коричневой униформе Порта Инь — не самый привлекательный стиль одежды — перевозили файлы в офис на электрокаре. Когда я проходил мимо, они заулыбались, и я тоже ответил им улыбкой.

Я чувствовал полную уверенность, входя в привлекательный, я бы даже сказал, соблазнительный, хотя и довольно банально обставленный кабинет. Я знал наверняка, что все сотрудники офиса логологисты. При желании Президенты Совета вольны набирать персонал исключительно из собственной общины. Никто не обвинит их в кумовстве или местничестве. В нашем политическом климате это считается нормой.

Вот и офис Фионы Таск-Фелдер. Широкие двери из лунного дуба распахнулись автоматически, едва я к ним приблизился. Сама Президент вышла из-за стола, чтобы пожать мне руку.

— Спасибо, что прилетели, мистер Сандовал.

— Пожалуйста, называйте меня Мики.

— А вы меня — Фионой. Мы совсем недавно здесь обосновались. Ну что ж, присаживайтесь, давайте потолкуем и попробуем решить проблему, возникшую между Советом и сандовалами.

Тем самым она ненавязчиво давала понять, что сандовалы теперь в некотором роде стоят особняком, что их положение отлично от положения других общин. Я решил не горячиться, а просто взять эту фразу на заметку. Возможно, в ней и не заключалось никакого тайного смысла. Поскольку в лунной политике принята взаимная вежливость, подобный намек был бы слишком грубым.

— Фруктового сока не желаете? Больше мы здесь ничего не подаем, улыбнулась Фиона. Живьем она выглядела еще привлекательнее: квадратные плечи, густые, коротко стриженные волосы, ясные голубые глаза, окруженные очаровательными морщинками, которые моя мама называла „дивидендами с долгосрочных вкладов“. Я взял стакан с фруктовым соком и присел у края широкого изогнутого письменного стола, на котором стояли два дисплея с клавиатурой.

— Насколько я понимаю, монтажные работы завершены, и Кайлететы вот-вот приступят к делу, — сказала Президент.

Я коротко кивнул.

— И как далеко вы продвинулись?

— Самую малость.

— Но вам удалось оживить хоть одну из голов?

Этот вопрос меня просто ошеломил. Она знала не хуже меня, обязана была знать, что оживление голов вообще не входило в наши планы. Никто не собирался этого делать.

— Конечно, нет, — выдавил я наконец из себя.

— Если вы это сделали, то нарушили рекомендации Совета.

Так она с самого начала вывела меня из равновесия. Я попытался взять себя в руки.

— Мы не нарушили никаких правил.

— Синдики многих общин информировали Совет о том, что они озабочены вашими действиями.

— То есть они опасаются, что в дальнейшем мы доставим с Земли новые препараты?

— Да, опасаются, — твердо сказала она, — но я этого не допущу. И все-таки, пожалуйста, объясните мне, что вы намерены делать с этими головами?

У меня голова пошла кругом.

— Извините… Что?

— Это вовсе не конфиденциальная беседа, Мики. Вы ведь согласились прийти сюда и побеседовать со мной. Многие общины с нетерпением ждут моего доклада, основанного на ваших показаниях.

— Кажется, между нами возникло недоразумение, Фиона. — Я изо всех сил старался говорить спокойно. — Я ведь не даю сейчас свидетельские показания под присягой. И не обязан посвящать в деловые секреты семейства кого-либо из членов Совета, будь он даже Президентом. — Я уселся поудобнее, пытаясь сохранить остатки уверенности в себе, быстро улетучивающейся.

— Это станет обычной любезностью по отношению к дружественным общинам. — В голосе Фионы уже зазвучали стальные нотки. — Просто объясните, что вы собираетесь делать.

Я решил сказать ей хоть что-то, просто чтобы отделаться.

— Головы хранятся в Ледяной Впадине, той шахте, где работает мой брат.

— Вы имеете в виду мужа вашей сестры?

— Да, но поскольку он стал членом нашей семьи, мы не вдаемся в такие тонкости. — „Тем более в разговоре с чужаками“, — очень хотелось мне добавить.

Она улыбнулась, но при этом на лице ее осталось прежнее непреклонное выражение.

— Вильям Пиерс занимается исследованиями в области низких температур, экспериментирует с медью. Так, кажется?

Я кивнул.

— И он чего-нибудь добился?

— Пока нет.

— Скажите, это простое совпадение, что на его объекте возможно хранить головы?

— Полагаю, что да. Тем не менее в противном случае сестра вряд ли доставила бы сюда эти головы. Думаю, точнее будет назвать это подвернувшейся возможностью, а не совпадением.

Фиона заказала видеоматериал об общинах, требующих расследования импортной сделки по закупке голов. Прозвучавшие имена впечатляли — четыре самые крупные общины и еще пятнадцать, разбросанных по всей Луне, включая Нернстов и Кайлететов.

— Кстати, знаете ли, какой фурор вы произвели на Земле? — спросила она.

— Да, слышал.

— А что на Марсе тоже подняли шум по этому поводу?

А вот это уже стало для меня сюрпризом.

— Они требуют, чтобы покойники-земляне хранились на Земле, и усматривают в сделке нежелательный прецедент. Экспортируя препараты, Земля перекладывает на другие планеты ответственность за свои внутренние проблемы. Они считают, что Луне следует наладить сотрудничество с Землей, чтобы сообща справиться с этой проблемой.

— Никакой проблемы не существует, — возразил я, начиная терять терпение. — Никто на Земле вообще не вспоминал об этих головах на протяжении десятилетий.

— Так почему же сейчас разразился такой громкий скандал? поинтересовалась Фиона.

Я тщательно обдумал свой ответ, стараясь удержаться в рамках приличий.

— У нас есть подозрение, что за всем этим стоят Таск-Фелдеры, — выпалил я наконец.

— В чем вы меня хотите обвинить? Неужели в том, что с моим появлением в Совете этот орган стал отдавать предпочтение интересам нашей общины? Что я нарушила клятву, данную при инаугурации?

— Я никого ни в чем не обвиняю. Но в последнее время появились явные признаки того, что представитель Пуэрто-Рико в национальной ассамблее Соединенных Штатов…

— Представитель в конгрессе, — поправила она.

— Да. Вы знаете о его поведении?

— Он логологист, как и большинство пуэрториканцев. Значит, вы обвиняете моих единоверцев в том, что они все это спровоцировали? — В ее голосе звучало такое неподдельное возмущение, что на какой-то момент я усомнился в своей правоте. Не ошиблись ли мы в своих выводах? Правильно ли проанализировали факты? Не увели ли нас сознательно в сторону? Но потом мне вспомнились Янис Грейнджер и ее тактика во время первой беседы. Фиона Таск-Фелдер была ничуть не мягче и ничуть не вежливее. Более того, она пригласила меня сюда, чтобы скрутить в бараний рог.

— Извините, мадам Президент, но не лучше ли нам вернуться к предыдущему вопросу?

— Вопрос заключается в том, что вы согласились явиться сюда для дачи свидетельских показаний Совету в полном составе, объяснив смысл вашей деятельности, ваши дальнейшие намерения — в общем, все, что касается возникшего инцидента. Ближайшее заседание Совета состоится через три дня.

Я улыбнулся и покачал головой. Потом извлек из кармана дисковвод.

— Автоконсультанта, пожалуйста, — попросил я.

Фиона продолжала буравить меня взглядом, и сквозь ее улыбку теперь явственно сквозила напряженность.

— Уж не состряпали ли вы по такому случаю новый закон? — спросил я, давая понять, что меня голыми руками не возьмешь.

— Вовсе нет, — произнесла Фиона с видом хищника, наконец вонзившего когти в свою жертву. — Думайте все, что вам заблагорассудится об общине Таск-Фелдеров или о логологистах — словом, о моих людях, но мы никогда не нарушаем правил игры. Спросите своего адвоката о визитах вежливости и официальных заседаниях Совета. Сейчас вы нанесли мне визит вежливости, именно так я и записала в регистрационном журнале.

Мой автоконсультант нашел соответствующие правила, регламентирующие визиты вежливости, в том числе одно правило, принятое Советом тридцать лет назад, которое предоставляло Совету право узнавать все, сообщенное Президенту, в качестве свидетельских показаний, даваемых под присягой. Очень странный, откровенно защищающий узкие, местнические интересы закон, так редко применявшийся, что мне и слышать-то о нем не приходилось. Но, оказывается, всему свое время.

— Давайте закончим эту бесполезную дискуссию, — сказал я, поднимаясь со стула.

— Передайте Томасу Сандовалу-Райсу, что вам с ним надлежит явиться на ближайшее, заседание Совета в полном составе. После недавно принятого закона у вас не остается выбора, Мики. — Последние слова Фиона произнесла без тени улыбки.

Выскочив из офиса как ошпаренный, я торопливо прошел по коридору, избегая встречаться взглядом с девушками, по-прежнему перевозящими файлы…

— Стоило ей расставить силки, как туда угодил кролик, — сказал Томас, подливая мне пиво.

Весь вечер он сохранял необыкновенное спокойствие — с тех пор, как я переступил порог его дома и выдавил из себя мучительное признание. Даже вспышка необузданного гнева не удручила бы меня так, как его невозмутимость, сквозь которую проглядывало глубокое разочарование.

— Не вини во всем себя, Мики. — Томас выглядел каким-то поникшим и отрешенным, словно аквариумный анемон. — Мне следовало заранее знать, что они готовы на любую пакость.

— Я чувствую себя полным идиотом.

— За последние десять минут ты уже в третий раз это говоришь. Спору нет, ты повел себя как идиот. Но не следует из-за этого раскисать.

Я лишь покачал головой. Куда уж дальше раскисать?..

Томас поднял стакан с пивом и сказал, разглядывая пузырьки:

— Если мы откажемся давать показания, то лишь усугубим ситуацию. Получится, что мы игнорируем пожелания дружественных общин. Так недолго и в изменники попасть. А если мы начнем говорить, получится, что нас облапошили, что, попустительствуя бюрократам, мы вместе с ними посягаем на священное право общин оберегать свои деловые секреты… Мы будем выглядеть слабыми и глупыми в глазах наших соседей. Фиона заманила нас в хитроумную ловушку, Мики. Но если бы ты отказался к ней идти, ссылаясь на семейные традиции, она пустила бы в ход какую-то другую уловку.

И дураку ясно, что нас теперь ждет. Моральная изоляция, долгие выяснения отношений, разрыв заключенных контрактов, может быть, даже экономический бойкот. Такого на Луне еще не случалось, Мики. На этой неделе нам суждено войти в историю. Лично я в этом не сомневаюсь.

— Могу я как-то поправить дело?

Томас залпом осушил стакан и вытер губы.

— Еще по стаканчику? — предложил он, показывая на бочонок.

— Нет, — покачал я головой.

— Правильно. Я тоже не буду. Нам сейчас нужны ясные головы, Мики. Мы проведем общесемейное собрание, чтобы заручиться поддержкой всех членов общины. Дело приняло такой оборот, что директор и синдики вряд ли справятся с этим сами.

Я улетал из Порта Инь с тяжестью на душе, чувствуя себя ответственным за случившееся. Томас не произносил этого вслух, по крайней мере сейчас, но он довольно прозрачно намекал на это прежде. Мне даже захотелось, чтобы шаттл врезался в риголит, так, чтобы в живых остался один пилот, а меня потом соскребали с лунной поверхности. Постепенно душевные страдания уступили место гневу и мрачной решимости. Как ловко меня надули! Я стал игрушкой в руках тех, кто не ведает сомнений этического порядка. Я видел перед собой врага, но недооценил его силы и коварства. Я не знал, какие им движут мотивы, к какой цели он стремится. Эти люди идут своим особым путем, они не похожи на других лунян. Они манипулируют всеми нами: общинами, мной, Ро, Триадой, Соединенными Штатами Западного полушария, препаратами. Мы были для них лишь мелкой рыбешкой, трепыхающейся на крючке, не видящей перед собой ничего, кроме конца удилища.

Головы стали лишь предлогом. Сами по себе они не имели никакого значения. Теперь это было очевидно.

Началась силовая игра. Логологисты стремились утвердить свое господство на Луне, а возможно, и на Земле тоже. Я ненавидел их за чрезмерные амбиции, за дьявольскую самонадеянность, за то; как они принизили меня в глазах Томаса.

Недооценив их вначале, я теперь впал в другую крайность. Но понял это лишь несколько дней спустя.

Вернувшись домой, я особенно остро почувствовал, как много значит для меня Станция…

Я столкнулся с человеком из общины Кайлететов в штольне, ведущей в Ледяную Впадину.

— Это вы, Мики? — спросил он беззаботно. В одной руке кайлетет держал небольшой серебристый чемоданчик. Казалось, настроение у него совершенно безоблачное. Я бросил на него взгляд, полный презрения, ничего другого эти предатели не заслуживали.

— А мы только что обследовали одну из ваших голов, — произнес он, казалось, совершенно не задетый моей неучтивостью. — А вы летали куда-то на шаттле?

Я кивнул, все с таким же хмурым видом.

— Как там Ро поживает? — спросил я совершенно невпопад. После возвращения я ни с кем даже словом не обмолвился.

— Думаю, она в восторге. Мы все сделали на совесть.

— Так вы пока остаетесь у нас? — спросил я подозрительно.

— Простите, что?..

— Вас не отзывают семейные синдики?

— Нет, — произнес он недоуменно, чуть растягивая слова. — Я ни о чем таком не слышал.

Такое двуличие просто в голове не укладывалось.

— И во сколько нам это обойдется? — спросил я.

— Вы имеете в виду — в длительной перспективе? Понимаю, для менеджера Ледяной Впадины это основной вопрос. — Он произнес это с некоторым облегчением, словно причина моей недружелюбности наконец вскрылась. Видите ли, мы тоже заинтересованы в этом исследовательском проекте. Если наша техника хорошо себя покажет, мы завоюем новые рынки сбыта для своего медицинского оборудования внутри Триады и даже за пределами. Поэтому вполне достаточно, если вы возместите наши расходы. Больше мы с вас ничего не возьмем, Мики. Вы предоставили нам блестящую возможность.

— Ваша система сработала? — спросил я, все еще с насупленным видом.

— Вся информация находится здесь, — сказал он, постучав по чемоданчику. — Мы сопоставляли данные, сохранившиеся в голове, с фактами земной истории. Да, я бы сказал, что система не подкачала. Подумать только, мы разговаривали с мертвыми! Такое еще никому не удавалось.

— И кто это был? — спросил я.

— Один из трех безымянных. Ро решила вначале поработать с ними, чтобы разрешить эту загадку. Так что подключайтесь к работе, Мики. Нернсты сконструировали прекрасное оборудование. Расспросите их обо всем, понаблюдайте, как они управляются. Они сейчас как раз бьются над безымянной головой номер два.

— Спасибо, — сказал я, находя эту ситуацию несколько странной: человек со стороны приглашает меня на объект, принадлежащий моей собственной общине.

— Ну ладно, — сказал кайлетет, уже чуть нетерпеливо. — Мне пора. А что касается проверки этого индивидуума и подстройки приборов, то все это за наш счет, Мики. Рад был познакомиться.

Остановившись у белой линии, я нажал на кнопку селектора.

— Да входите же! Открыто! Шагайте смело через эту дурацкую линию и не мешайте мне работать.

— Это я, Мики.

— Тем более — входи и присоединяйся к компании. Все остальные в сборе.

Сам Вильям заперся в лаборатории. Трое технологов из общин Оннес и Кайлетет стояли на мосту, на почтительном расстоянии от дестабилизирующих насосов, и, оживленно беседуя, поедали ленч. Я прошел мимо них, ограничившись приветственным кивком.

Судя по голосу Вильяма, нагрянувшие гости пришлись ему некстати. В это время дня у него обычно наступала фаза наибольшей активности. Я свернул налево и, спустившись на двадцать метров ниже, попал на объект Ро. Доносившиеся сверху голоса гулким эхом отдавались по всей Ледяной Впадине. От этого казалось, что вся шахта заполнена людьми. Ро выбралась из камеры через верхний люк и бросилась ко мне, не скрывая волнения:

— Ты знаешь, Вильям рвал и метал. Но мы старались ему не мешать, и теперь он, кажется, утихомирился. — Лицо ее светилось восторгом. — Мики! Она стиснула меня в объятиях. — Тебе сказали наверху, что мы настроились на мозг? Все сработало! Заходи скорее! Мы как раз взялись за вторую голову.

— Безымянную? — поинтересовался я, больше из вежливости. Не разделяя ее энтузиазма, я все-таки понимал, что Ро в моих неприятностях неповинна.

— Да, еще одна безымянная. Я никак не добьюсь ответа от акционеров Стартайма. Как ты думаешь, они все старые записи потеряли? Слушай, да ты хоть понимаешь, что тут происходит? — Ро схватила меня за руку и увлекла за собой в люк. Тишину внутри камеры нарушали лишь приглушенный гул электронных приборов и шипение рефрижераторов.

В одном из технологов я узнал Арманда Кайлетет-Дэвиса, лысеющего, тщедушного человечка, гордость кайлететской науки. Чуть поодаль расположилась Ирма Столбарт Оннес, сверхталантливый исследователь, родившаяся на Луне. Я много слышал о ней, но встречаться нам еще не приходилось. Это была женщина лет тридцати — тридцати пяти, высокая, тоненькая, с рыжеватыми волосами и кожей шоколадного цвета. Они стояли возле треножника с каким-то неведомым мне прибором — тремя горизонтальными цилиндрами, скрепленными вместе. Сейчас цилиндры навели на один из сорока ящиков из нержавеющей стали, поставленных на полки.

Ро представила меня Кайлетет-Дэвису и Столбарт. Мало-помалу обстановка возбуждения, царящая здесь, передалась и мне. Мрачное настроение как рукой сняло.

— Мы выбираем один из семидесяти трех известных нам естественных языков разума, — объяснил Арманд, показывая рукой на призматического мыслителя в руках Ирмы Столбарт. Она улыбнулась, скользнув по нас взглядом, и снова принялась настраивать портативный мыслитель, который был размером раз в десять меньше, чем К.Л. Вильяма. — Сейчас мы тестируем загруженную информацию, чтобы определить тип.

— Тип ментальности? — уточнил я.

— Да. Перед нами индивидуум мужского пола, умерший в возрасте шестидесяти пяти лет, в достаточно хорошем состоянии по медицинским стандартам того времени. За время хранения качество препарата существенно не изменилось.

— А вы заглядывали внутрь? — спросил я.

Ро недоуменно посмотрела на меня:

— Конечно, нет. Мы даже не собираемся вскрывать ящик. — Она разразилась нервным смехом. — Дело ведь не в самой голове, а в содержимом ее мозга.

А как же быть с душой?.. Меня било мелкой дрожью — не то от усталости, не то от благоговейного ужаса.

— Прощу прощения, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно. Но они были настолько поглощены работой, что пропустили мое замечание мимо ушей.

— Мы установили, что жители севера Европы в основном распределяются между тремя программными группами, — объяснила Столбарт и показала мне диаграмму на дисплее, состоящую из двенадцати звеньев, под каждым из которых было подписано название культурно-этнической группы. Обвела пальцем три надписи: фин/сканд/тевт/. Язык, на котором ведется загрузка данных в память, — это устойчивый признак определенного генотипа. Думаю, за тысячи лет он изменялся очень незначительно. И это разумно, учитывая, что новорожденному необходимо быстро приспособиться к среде обитания.

— Именно так, — сказала Ро, снова стискивая мою руку. — Значит, он относится к северной ветви европейцев?

— Он определенно не левантинец, не африканец и не восточный человек, сказала Ирма Столбарт.

Я с интересом глядел в ее лицо: худощавое, волевое, с красивыми карими глазами, глядящими на окружающий мир с некоторым скепсисом.

— А со своими синдиками вы не разговаривали? — брякнул я ни с того ни с сего.

Очевидно, Арманд добился признания у кайлететов благодаря способности быстро мыслить и приспосабливаться к внешним условиям.

— Мы будем работать, пока нам не прикажут покинуть это место, — сказал он без всяких колебаний, — а до сих пор таких указаний не поступило. Кто знает, быть может, ваша администрация уладит этот вопрос в Совете?..

Ваша администрация.

Итак, позиции сторон определились. Нам, преследующим чисто научные цели, пытающимся проникнуть в тайны человеческого разума, противостоят крючкотворы, бюрократы, прожженные политиканы. Сто раз правы были наши предки, говоря: „Обойдемся без политики!“

— В коре головного мозга просматривается четырнадцатый алгоритм Пенроза, — сказала Ирма. — Так что наверняка это северный европеец.

Ро показалась мне какой-то расстроенной. Немного погодя она легонько тронула меня за ухо и показала вверх, давая понять, что хочет со мной переговорить. Мы отошли в сторону.

— Очень устал, Мики?

— Да, еле на ногах стою. Но дело не в этом. Я — идиот, Ро. И возможно, загубил все дело на корню.

— Я верю в нашу семью. Верю в тебя, Мики. У нас обязательно получится, — взволнованно сказала она, схватив мою руку. И тут у меня все поплыло перед глазами. — Так хочется, чтобы ты это увидел!.. Это будет что-то необыкновенное… Ты останешься?

— Конечно, кто же пропустит такое?

— В этом есть что-то от религии, правда? — прошептала она мне в ухо.

— Ну вот, — сказал Арманд. — Мы взяли в фокус маленький участок мозга. Теперь сделаем снимок, загрузим информацию в переводчика и посмотрим, можно ли выудить из него собственное имя.

Арманд закрепил положение цилиндров и подсоединил к ним свой дисковвод, получив изображение бесформенной серой массы, висящей на тонких нитях внутри черного квадрата. Это была голова внутри капсулы, помещенной, в свою очередь, в железный ящик.

— Мы попали в самое яблочко, — сказал он. — Ирма, не могла бы ты…

— Включаю волновод, — сказала она, щелкнув рычажком на крохотном диске, прикрепленном к ящику.

— Пошла запись, — произнес Арманд бесстрастным голосом.

И все смолкли. Ничто в наступившей тишине не выдавало важности происходящего. На дисплее Арманда квадраты замелькали в верхнем правом углу ящика. Я разглядел, что голова накренилась на один бок. Неясно было, лицом она к нам находится или затылком. Я, не отрываясь, смотрел на эти квадраты, вспыхивающие один за другим по контуру черепа, и понял с отвращением, что голова деформировалась. За несколько десятилетий она под воздействием гравитации вдавилась в сетку, словно замерзшая дыня.

— Готово!.. — воскликнул Арманд. — Ну вот, теперь осталась всего одна безымянная.

Только ради Ро я остался посмотреть, как будут сканировать вторую голову, записывая ее нейроструктуру и определяя тип ментальности. Когда все закончилось, я чмокнул Ро в щеку, поздравил с успехом и сел в лифт, снова погрузившись в тот невнятный гул, создаваемый голосами из хранилища и с моста, — сплошной поток непонятных мне технических терминов.

Из последних сил добрел я до своей цистерны и рухнул на кровать.

Как ни странно, спал я крепко.

Ро разбудила меня в двенадцать сотен, явившись в комнату через восемь часов после того, как мы расстались в хранилище. Скорее всего, Ро вообще не сомкнула глаз. Судя по растрепанной прическе, она постоянно ерошила волосы, а затем приводила их в порядок. Глаза ее лихорадочно блестели.

— Имя одного неизвестного мы уже установили! — похвасталась она. Думаем, скорее всего это женщина. Правда, мы еще не сделали проверку на уровне хромосом. Ирма настроила приборы так, что мы вошли в участок кратковременной памяти, действующей за пять минут до смерти. Потом озвучили все это. Мы услышали…

Она вдруг наморщила лицо, как будто собиралась заплакать. А потом неожиданно расхохоталась:

— Мики, мы услышали голос. Скорее всего, голос доктора. Он все время твердил: „Инчмор, вы меня слышите? Ивлин? Нам необходимо ваше разрешение…“

Я уже сидел на кровати, потирая веки.

— Это… — Я так и не смог подобрать подходящего слова.

— Да, — сказала Ро, присаживаясь на краешек. — Это Ивлин Инчмор. Я отправила запрос на Землю, вкладчикам Стартайма. — Ивлин Инчмор… Ивлин Инчмор… — повторила она несколько раз. В голосе слышались восторг и усталость. — Ты понимаешь, что это означает, Мики?!

— Ну что же, поздравляю.

— В первый раз людям удалось вступить в контакт с препаратами!

— Но она не ответила тебе. Ты только проникла в ее память. — Я пожал плечами. — Она по-прежнему мертва.

— Да, я лишь получила доступ к ее памяти. Постой-ка… — Она посмотрела на меня, внезапно осененная какой-то догадкой: — А вдруг это все-таки мужчина?.. Мы решили, что имя женское… Но разве оно не могло принадлежать мужчине? Ведь был же столетия назад писатель…

— Ивлин Во, — подтвердил я.

— Конечно, снова могла произойти путаница… — Казалось, она слишком устала, чтобы переживать по этому поводу. — Надеюсь, мы успеем выяснить это наверняка, пока газетчики ничего не разнюхали.

Я тут же насторожился:

— А ты уже поделилась радостью с Томасом?

— Нет, не успела.

— Ро, если в прессу просочатся сведения, что мы проникли в память… Хотя оннесы и кайлететы все равно об этом раструбят по всей Луне.

— Ты считаешь, у нас появятся проблемы?

Я ощутил смутное чувство гордости, что наконец научился предвидеть опасность, как того требовал Томас.

— Это может произвести эффект разорвавшейся бомбы, — сказал я.

— Я знаю, ты побывал в серьезной передряге. — Она посмотрела на меня с сочувствием. — Мне очень не хотелось бы снова подкладывать тебе свинью.

— Ты слышала о том, что случилось в Порте Инь?

— Томас вкратце рассказал мне, пока ты летел домой. — Она поджала губы и грустно покачала головой. — Вот ведьма! Неужели никто не потребует ее импичмента? Давно пора осадить этих Таск-Фелдеров.

— Я полностью разделяю твои чувства, но пока происходит нечто обратное. Ты могла бы придержать информацию несколько дней?

— Постараюсь. Кайлететы и оннесы связаны контрактом и не имеют права по собственному усмотрению делиться информацией с кем-либо, даже если достоверность ее не вызывает сомнений. Я скажу, что мы ждем подтверждения наших данных от вкладчиков с Земли, хотим проанализировать структуру третьей безымянной головы, а также поработать с несколькими головами, занесенными в список, чтобы проверить надежность метода.

— А как насчет прабабушки и прадедушки? — спросил я.

— Пока прибережем их, — сказала Ро, заговорщически подмигивая.

— Ты ведь не собираешься ставить эксперименты на членах семьи?

Она кивнула.

— Мы займемся Робертом и Эмилией, только когда широко опробуем этот метод. Мики, мне пора немного вздремнуть. Вот только отдам кое-какие распоряжения кайлететам и оннесам и пойду к себе. А с тобой давно жаждет поговорить Вильям.

— А он не станет ворчать, что я отрываю его от дела?

— Не думаю. У него вроде бы все идет гладко.

Ро крепко обняла меня и встала с кровати. Все, иду на боковую. Вряд ли мне сегодня что-нибудь приснится…

— И голоса из прошлого не будут взывать к тебе?

— Хотелось бы верить.

Вильям выглядел усталым, но умиротворенным и довольным собой. Он сидел в центре управления лабораторией, фамильярно похлопывая мыслителя по корпусу, словно они стали закадычными друзьями.

— Я не нахвалюсь этим парнем, Мики. Настроил все так, что комар носа не подточит. Теперь никакому квантовому жучку не разгрызть мою установку. Дестабилизирующие насосы, после модернизации, тоже перешли под его контроль. Он предчувствует любое колебание и тут же корректирует приборы. Все почти готово. Мне осталось отрегулировать насосы на полную мощность.

Я попытался изобразить на своем лице энтузиазм, но без особого успеха. Слишком много событий обрушилось на меня: сокрушительное поражение в Порте Инь, предстоящее заседание Совета, успех Ро с первыми несколькими головами…

Мне было совершенно ясно, что события принимают скверный оборот. В то время как Томас из кожи вон лез, убеждая Совет отказаться от публичной порки, меня, бог весть зачем, понесло в эту лабораторию, полностью отрезанную от внешнего мира, в которой Вильям уже ликовал, предчувствуя свой скорый триумф. Вильям, видимо, уловивший мое настроение, потрепал меня по ладони.

— Да брось переживать! Ты еще совсем молодой, всякий в таком возрасте может сесть в лужу.

Лицо мое перекосилось от гнева, постепенно сменившегося непередаваемой досадой. Я отвернулся, чувствуя, как слезы ручьем побежали по щекам. Вильям выразился со своей обычной прямотой. Особая деликатность не была ему свойственна, а я сейчас, как никогда, нуждался в деликатном собеседнике.

— Ну спасибо, утешил!.. — пробурчал я.

Вильям продолжал похлопывать меня по ладони, пока я не отдернул руку.

— Ну, извини, если я сболтнул лишнее, — сказал он. — Я никогда не боялся признать свои ошибки. Иногда они меня тоже бесят, и я настойчиво твержу себе, что всегда должен поступать правильно. Но мы не для этого сюда спустились. Правильность — не для нас. Правильность — это смерть, Мики. Мы здесь для того, чтобы учиться на ходу. И ошибок нам не избежать.

— Благодарю за лекцию, — сказал я, посмотрев на него почти враждебно.

— Я на двенадцать лет старше тебя. И сделал в двенадцать раз больше серьезных ошибок. И что? Думаешь, я стал спокойнее относиться к своим промахам? Ясно как Божий день: когда на тебя сваливается такая ответственность, просто невозможно не сесть в лужу. Но — черт возьми! разве от этого легче?

— Не думаю, что это была ошибка, — возразил я. — Скорее, меня предали. Президент повела себя бесчестно и очень коварно.

Вильям откинулся назад в кресле и недоверчиво покачал головой.

— Твои рассуждения — для простачков, Мики. А на что ты, собственно, рассчитывал. Что такое политика, по-твоему? Насилие и ложь!

От этих слов я распалился еще больше:

— Нет, Вильям! Смысл политики совсем в другом. Люди считают, что мы запутались, устроили из нее черт знает что.

— Не понимаю тебя.

— Политика — это искусство управления и взаимодействия. Она предполагает обратную связь. Политические структуры — это направляющая сила общества. Но, кажется, здесь, на Луне, об этом забыли. Смысл политики — в управлении большими группами людей. Не важно, в хорошие они живут времена или в плохие, понимают благо или нет. „Обойдемся без политики!“ Ты рассуждаешь как простачок, Вильям. — Я гневно потряс кулаками в воздухе. Ты все равно никуда не уйдешь от политики. Никому этого не дано… — Я смолк, мучительно подбирая метафору. — Это все равно что отказаться от словесного общения между людьми или правил хорошего тона.

— Спасибо и тебе за лекцию, — буркнул Вильям, но достаточно беззлобно. Вместо ответа я с размаху врезал кулаком по столу. — То, о чем ты сейчас говорил, давно муссируется по всей Луне. Согласен: община Таск-Фелдеров вводит нас в искушение. Но по мне лучше никогда не становиться политиком или администратором. Мне чуждо понятие породы, Мики. Я не имею в виду тебя. Это понятие, возникшее на Луне, всегда отравляло мне жизнь. И Совет, в нынешнем составе, лишь укрепляет мои убеждения. И что ты с этим поделаешь? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно, со временем у меня прибавится мудрости, и я стану гораздо лучшим… администратором и политиком.

Вильям иронически улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, более хитрым? Более искушенным в этих играх?

Я покачал головой. Нет, речь шла вовсе не о хитрости и умении играть по правилам, навязанным Таск-Фелдерами, а о моральном превосходстве, об этических ограничениях, о законности, наконец.

— А пока готовься к худшему, — продолжал Вильям. — Они отрежут нас от всех ресурсов, вынудят другие общины отказаться от помощи нам. Возможно, преданные анафеме, мы все-таки выживем и даже сумеем заключить какие-то сепаратные сделки внутри Триады.

— Но это очень… опасно, — сказал я.

— А что нам еще останется? Наши деловые интересы распространяются на всю Триаду, мы обязаны выжить.

— Температурная устойчивость нарушена, — раздался с платформы мягкий голос К.Л.

— Доложите подробнее! — приказал Вильям, подскочив в кресле.

— Незнакомый прежде эффект вызвал ротацию температуры в новой фазе. Температура ячеек в настоящее время неопределима.

— Что это значит? — спросил я.

Вильям схватил пульт управления мыслителем и, нетерпеливо откинув занавес, выскочил на мост. Я бросился следом, даже обрадовавшись поводу отвлечься от невеселых мыслей. Технологи, кайлететы и оннесы, уже закончили дежурство и ушли спать. На Ледяной Впадине установилась полная тишина.

— Что-то не так? — спросил я.

— Не знаю. — Вильям говорил приглушенным голосом, не сводя глаз с дисплея, показывающего состояние внутри Полости. — Четыре из восьми ячеек близки к энергетическому истощению, а К.Л. отказывается комментировать температурные данные. К.Л., объясните ситуацию.

— Фазовая ротация в лямбде. Колебания между группами ячеек.

— Черт знает что! — процедил Вильям. — Одна четверка поглощает энергию, а другая осталась стабильной. К.Л., у вас есть какие-нибудь соображения? Что здесь происходит? — Он взглянул на меня с озабоченным видом.

— Вторая группа сейчас пребывает в нижнем цикле ротации. Верхний цикл наступит через три секунды.

— Видишь, все перевернулось, — сказал Вильям. — Теперь так и пойдет: туда — обратно. К.Л., что вызвало энергетическое истощение?

— Необходимость поддержания температуры.

— Объясните поподробнее, — настаивал Вильям.

— Энергия забирается ячейками, находящимися в нижней фазе, пытающимися сохранить температуру.

— Значит, ячейками, а не рефрижераторами или насосами?

— Для сохранения температуры необходима прямая подача энергии в ячейки, в виде микроволнового излучения.

— Не понимаю, К.Л.

— Ячейки принимают на себя излучение, чтобы сохранять стабильность, но они пребывают в такой температуре, которую мыслитель не в состоянии интерпретировать.

— То есть нам следует повысить температуру? — спросил Вильям со снисходительно-недоверчивым видом.

— Изменение фазы, — объявил К.Л.

— К.Л., температура упала до абсолютного нуля?

— Это одна из возможных интерпретаций, хотя не самая удачная.

Вильям выругался и отошел от Полости.

— Все восемь ячеек стабилизировались в нижней фазе, — доложил К.Л. Колебания прекратились.

— Слушай, Мики, а это часом не сон? — спросил Вильям, побледнев.

— Чем ты тут, черт возьми, занимаешься?! — Я испугался не на шутку.

— Ячейки выкачивают всю микроволновую энергию и поддерживают стабильную температуру. Господи, их атомы, наверное, проникли в новые измерения, поток их частиц идет в направлениях, лежащих за пределами классической геометрии… Не означает ли это, что они теперь существуют в отрицательном времени? Мики, если кто-то из чужаков, работающих на Ро, попортил приборы или ее опыты дали такой эффект… — Он погрозил кулаком куда-то в темноту. — Не дай Бог! Я стоял на пороге открытия, Мики. Мне оставалось только соединить вместе насосы, спрямить все ячейки, выключить магнитные поля… Я собирался сделать это завтра.

— Не думаю, что кто-нибудь испортил твои приборы, — успокоил я. — Они профессионалы, Вильям. Ро первая бы их за это прибила.

Вильям понурил голову.

— И все-таки, Мики, что-то здесь не так. Отрицательная температура полная бессмыслица.

— Я и не говорил, что температура отрицательная. Просто данный мыслитель не способен интерпретировать такого рода информацию, — деликатно напомнил ему К.Л.

— А все потому, что ты трус!.. — взорвался Вильям.

— Данный вид мыслителя никогда не дает ложную интерпретацию, — сказал К.Л.

Внезапно Вильям раскатисто расхохотался, словно стараясь уязвить собеседника. А потом со снисходительностью папаши постучал по пульту К.Л.

— Бог мне свидетель, Мики, ничто на Луне не дается просто.

— Кто знает, может быть, ты обнаружил что-то поважнее, чем абсолютный нуль, — предположил я. — Например, новое состояние вещества.

Эта идея его слегка отрезвила. Он задумался, пробежав рукой по волосам, окончательно их взъерошив.

— Недурная идея.

— Тебе нужна помощь?

— Мне нужно время, чтобы все обдумать, — сказал он мягко. — Спасибо тебе, Мики. Теперь главное, чтобы меня никто не дергал. По крайней мере несколько часов.

— Я ничего не могу обещать.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— Если я сделаю великое открытие, то тут же тебе сообщу, хорошо? А теперь уходи. — Он довольно бесцеремонно выпроводил меня на мост.

…Зал заседаний Совета был круглый, обшитый панелями из лунного дуба, с освещением по центру, с большим допотопным дисплеем, любовно хранимым с тех пор, как учредили Совет. Политики привыкли присматривать друг за другом. Отсутствие углов и сидений, повернутых спинкой к центру зала, этому способствовало. Я уселся между Томасом и двумя адвокатами из Порта Инь, нанятыми, чтобы получать консультацию от лиц, не принадлежащих к нашему семейству. Правда, внутри Триады поговаривают: лунные адвокаты это самое скверное из всего, что можно получить за деньги, и в этом есть известная доля правды. Но Томас сейчас нуждался в объективной и даже критической оценке.

Зал пока оставался полупустым. Лишь три представителя заняли свои места. Самое интересное, что это были представители кайлететов и оннесов. Остальные продолжали обмениваться мнениями в кулуарах. Президент и ее сотрудники вошли перед самым началом заседания.

Мыслитель Совета — громоздкая, устаревшая модель в серой керамической оболочке — стоял чуть ниже президентской трибуны, в северной стороне зала. Когда мы сели, Томас легонько ткнул меня в бок и сказал, показывая на мыслителя:

— Не стоит недооценивать старичка. Этот сукин сын — самый опытный из наших оппонентов. К тому же он — послушное орудие Президента и ни при каких обстоятельствах не станет ей перечить.

Мы молча наблюдали, как заполняется зал. В назначенное время дверь возле президентской трибуны приоткрылась, и оттуда показалась Фиона, а за ней Янис Грейнджер и три адвоката, работающих на Совет.

С некоторыми представителями я успел познакомиться, когда руководил исследованиями на шахте, других просто знал в лицо, поскольку они не раз мелькали в выпусках лунных новостей, в репортажах о заседаниях Совета. Это были честные, серьезные люди. Я подумал, что наше дело не так уж безнадежно.

Однако, судя по озабоченному лицу Томаса, он не разделял моего оптимизма.

Конфликт, связанный с Ледяной Впадиной, не был первым пунктом повестки. Вначале мы обсудили, кому достанется контракт на поставку летучих веществ с других планет. Потом был спор между двумя соседними общинами по поводу продажи алюминия и претензии добытчиков вольфрама к общине Рихтер огромному конгломерату нескольких общин, прибравших к рукам большинство лунных шахт, в которых велась разработка минералов. В конце концов споры разрешили, некоторые статьи контрактов подправили и утвердили заново, доли участников закрепили новыми соглашениями. Президент ограничивалась лишь короткими репликами, но всегда очень дельными, схватывающими самую суть вопроса. Впечатление она производила неплохое.

Томас съежился в кресле, подперев рукой подбородок; седые волосы его находились в страшном беспорядке. Один раз он бросил на меня короткий взгляд и, кажется, даже подмигнул, после чего снова погрузился в мрачное раздумье.

Оба наших адвоката сидели, словно аршин проглотив, боясь лишний раз моргнуть. Янис Грейнджер зачитала следующий пункт повестки: межобщинные разногласия, вызванные покупкой сандовалами останков землян у обществ сохранения.

Обществ. Вот маленький нюанс, который способен породить целые тома. Томас закрыл глаза.

— Представитель общины Горие хотел бы высказаться по этому поводу, сказала Президент. — Ахмед Бани Садр, председатель дает вам пять минут.

Томас разогнул спину и чуть наклонился вперед. Бани Садр поднялся с места, держа в руке дисковвод, готовый в любой момент прийти на помощь своему хозяину.

— Синдики из общины Горие выразили некоторую озабоченность по поводу обострения отношений между членами Триады. Обострение это вызвано покупкой препаратов. Поскольку наша община обеспечивает транспортное сообщение между Луной и Землей, а также многие внутрилунные пути сообщения, наши деловые интересы в значительной степени пострадали бы от изменения позиции Луны…

И тут началось. Даже такой наивный человек, как я, не мог не заметить, что все это действо блестяще отрепетировано. Один за другим поднимались с мест представители общин, выражая всеобщую озабоченность создавшимся положением. Еще бы! Земляне размахивали у нас перед носом бумажниками, представители Марса заявили, что мы раскачиваем лодку Триады во времена экономической нестабильности. Соединенные Штаты Западного Полушария призывали сократить торговлю с Луной, если дело не получит удовлетворительного решения.

Томас сидел с напряженным, печальным лицом, но чувствовалось, что он готов в любой момент дать отпор. В предшествующие дни он развил большую активность. В результате кайлететы проявили интерес к потенциально очень доходной, даже революционной по своему значению исследовательской программе; оннесы показали под присягой, что в ближайшие лет двадцать нет никакой возможности оживить эти головы и сделать их активными членами общества. Такой технологии не существовало, несмотря на ведущиеся десятилетиями многообещающие исследования. Даже представитель от Горие резко переменил свое мнение и заявил, что исследования интересны в медицинском аспекте. Он поинтересовался, сколько времени у нас уйдет, прежде чем появится законченный результат, с точки зрения бизнесменов. Однако председатель заметил, и не без основания, что данный вопрос выходит за рамки дискуссии.

Представитель общины Рихтер сочувственно отнесся к попыткам сандовалов открыть новое дело, но отметил, что сокращение экспорта лунного сырья на Землю очень скоро приведет к катастрофическим последствиям. Если Земля начнет бойкотировать лунные минералы, соседние планеты немедленно заполнят создавшийся вакуум, и мы лишимся одной трети доходов от экспорта.

Томас попросил время для ответа. Президент выделила ему десять минут.

Томас вполголоса спросил о чем-то адвокатов, и они дружно закивали головами. После чего он поднялся, держа дисковвод в согнутой руке, общепринятый в этом зале жест, которым начинали каждое выступление.

— Мадам Президент, уважаемые представители, сегодня я буду говорить кратко и без обиняков. Мне стыдно за происходящий здесь спектакль, за Совет, который оказался настолько слеп, что счел его необходимым. Никогда за двадцать один год служения Сандовальской общине и за семьдесят пять лет жизни на Луне не испытывал я таких страданий, как сейчас. Потому что отчетливо понимаю — кто-то хочет растоптать лунные идеалы ради так называемой целесообразности. Полноправная Сандовальская община совершила абсолютно законную сделку с земным юридическим лицом. Но по совершенно непостижимым для нас причинам община Таск-Фелдеров и мадам Президент организовали целый шквал протестов и провели серию тщательно отрепетированных маневров, чтобы вынудить лунную семью добровольно отказаться от законно приобретенных ресурсов. Насколько мне известно, ничего подобного не случалось за всю лунную историю.

— Вы говорите о действиях непредпринятых и, возможно, даже незамышлявшихся, — возразила Президент.

Томас оглядел зал и улыбнулся:

— Мадам Президент, я обращаюсь к тем, кто получил соответствующие инструкции.

— Вы что же, обвиняете Президента в так называемой конспиративной деятельности? — спросила Фиона Таск-Фелдер.

— Дайте ему договорить! Пусть выскажется! — раздались возгласы из зала.

Она кивнула и жестом предложила Томасу продолжать.

— Мне осталось сказать не так уж много. Я только расскажу вам об искусных политиках, принадлежащих к одной внелунной организации, действующей по всей Солнечной системе. Они проводят курс, не имеющий ничего общего с процветанием лунного бизнеса. Даже мой помощник Мики Сандовал попался в ловушку. Его принуждали к даче свидетельских показаний по частным делам семейства. Для этого употребили одну уловку — вспомнили о законе, принятом Советом много лет назад и ни разу не употреблявшемся. Мои дорогие сограждане, несмотря на сделанный протест, он все-таки даст свидетельские показания, если Совет того пожелает, но подумайте о создаваемом прецеденте, о той силе, которой вы наделяете Совет — людей, достаточно ловких, чтобы манипулировать вами. Мы же сами подобным искусством не обладаем и вряд ли им когда-нибудь овладеем, потому что подобная деятельность противоречит нашей сущности. В этой драке мы наивные слабачки. Представьте, что из-за нашей мягкотелости и недостаточной предусмотрительности мы сейчас уступим. В дела нашей семьи грубо вмешаются. Установят какие-то запреты. И все из-за непонятной религиозной организации, базирующейся на нашей родной планете, которой пришлась не по нраву наша деятельность, хотя мы и имеем на нее полное право. Я выражаю протест и требую“ чтобы его внесли в протокол, прежде чем Совет проголосует. К концу дня нас ожидает полный позор, мадам Президент, и впредь я носа не покажу в ваших апартаментах.

На бледном лице Президента застыла холодная усмешка.

— То есть вы обвиняете меня, или мою общину, в том, что мы превыше всего ставим интересы некой внелунной организации?

Томас, усевшийся было после своей короткой речи, снова вскочил, обвел взглядом присутствующих и учтиво кивнул.

— Это — нарушение лунных традиций — клеветать на дружественную общину, тем более в стенах Совета, — сказала Президент.

Томас ничего не ответил.

— Считаю своим долгом ответить на обвинения в манипуляции общественным сознанием. По моему приглашению Мики прибыл в Порт Инь для дачи свидетельских показаний Президенту. Советом давно принят закон, препятствующий Президенту скрывать информацию от других членов Совета, имеющих на нее полное право. В соответствии с этим законом Президент обязан потребовать, чтобы свидетель выступил со своими показаниями перед Советом в полном составе. Что же, если вы называете это манипуляцией, тогда я виновна.

Один из наших внесемейных адвокатов поднялся со стула позади Томаса.

— Мадам Президент, записи визита Мики Сандовала к вам достаточно, чтобы соблюсти вышеупомянутый закон.

— В интерпретации мыслителя, действующего при Совете, это выглядит иначе, — возразила Президент. — К.Л., пожалуйста, вынесите ваш вердикт.

— Соблюдение духа и буквы закона, — начал мыслитель, — предполагает, что мы обязаны поощрять открытую дачу свидетельских показаний всему Совету. Такая процедура предпочтительнее, нежели конфиденциальная беседа с Президентом, в том числе и по частным вопросам. Явившись к Президенту, свидетель тем самым подтверждает согласие на дачу показаний всему Совету. Эти показания должны даваться добровольно, а не под угрозой повестки.

После этого утробного, резонирующего голоса над залом нависло тягостное молчание.

И снова Томас, выслушав автоконсультанта, обратился к Совету:

— Так называемые свидетельские показания были выужены из Мики Сандовала обманным путем — под видом непринужденной беседы. Мики и в голову не приходило, что чуть позже его станут склонять к выдаче внутрисемейных деловых тайн, да еще перед Советом в полном составе.

— Беседу с Президентом по делам, которыми обычно ведает Совет, едва ли можно назвать „непринужденной“. И пусть пробелы в юридическом образовании вашего помощника останутся на его совести, — сказала Президент. — Совет имеет полное право узнать планы Сандовальской общины относительно этих замороженных индивидуумов.

— Господи, да с какой стати? — Томас снова вскочил, энергично жестикулируя. — Кто задает эти вопросы? Почему бизнес Сандовальской общины стал предметом заботы кого-то, помимо нас?

Я съежился, ожидая неминуемой грозы, но Президент вопреки моим ожиданиям довольно спокойно отреагировала на эту вспышку.

— Что же, каждое семейство вольно размахивать кулаками перед нашим носом. Не так важно, как возник этот запрос. Гораздо важнее, какой вред ваши действия могут причинить интересам Луны. Надеюсь, этого достаточно, мистер Сандовал-Райс?

Томас сел на место, ничего не ответив. Я посмотрел на него с любопытством, задаваясь вопросом: было ли его возмущение показным? В какой степени он потерял контроль над собой? Судя по выражению лица, я понял, что здесь имеет место и то, и другое. Помимо желания сыграть на публику, здесь действительно имело место сильное раздражение, граничащее со срывом. И тут словно шестое чувство подсказало мне: Томас знает гораздо больше, чем я, а потому считает наше положение по-настоящему отчаянным. Томас был искусным, видавшим виды синдиком, он настоящий лунный гражданин старой закваски, привыкший заботиться обо всех, наделенный чувством ответственности и свободолюбием. Теперь он, как и многие, быстро расставался с иллюзиями относительно лунного правительства и политики.

Я повернулся к трибуне, где сидели Фиона Таск-Фелдер и ее подручные, и в первый раз по-настоящему почувствовал исходивший от них заряд ненависти. С этого момента я веду особый отсчет событий, потому что у меня появилось чувство, будто я родился заново — уже более циничный, более расчетливый, более проницательный и навсегда расставшийся со своей молодостью. Руки мои дрожали. Я подавил дрожь, вытер потные ладони о брюки и быстро просчитал, что мне следует предать огласке, а что оставить при себе. Снова поднялся с места представитель Рихтеров и взял слово:

— Мадам Президент, я предлагаю, чтобы мистер Мики Сандовал вышел к трибуне и дал показания, как то предписано законом. Но при этом давайте позволим ему ограничиться той информацией, которая не скажется на будущих доходах его семьи. Потом Совет проголосует по вопросу о законности исследований.

Лицо Томаса чуть просветлело. Совсем чуть. Я надеялся, что Президент замнется, не желая соглашаться на такие ограничения, но она даже глазом не моргнула.

— Будут еще предложения?

Представители Кайлететов и Нернстов поддержали предыдущего оратора. Предложение тут же поставили на голосование. Решение было единогласным. Даже Таск-Фелдеры не осмелились идти против течения. Таким образом, была воздвигнута первая преграда на пути той громады, что грозила вот-вот нас раздавить. Маленькое препятствие, которое ничего не стоило снести, но все-таки принесшее нам некоторое облегчение.

Я дал показания, придерживаясь общей линии, на скорую руку разработанной Томасом и полностью одобренной адвокатами. Члены Совета слушали, затаив дыхание. Об успешной расшифровке содержимого нескольких голов я, конечно же, умолчал.

После моих показаний поднялся представитель Таск-Фелдеров и предложил проголосовать по поводу того, продолжать ли работы по проекту или прекратить. Предложение одобрили. Томас не стал возражать или просить отсрочки.

Кайлететы, Нернсты и Оннесы проголосовали за продолжение исследований.

Остальные представители — пятьдесят один процент — за то, чтобы проект закрыть.

Так на глазах у нас делалась история, смещались политические приоритеты. И все в рамках законности.

Во время перерыва мы с Томасом отправились в Портиньский паб и заказали по кружке пива. Первые пять минут прошли в гнетущей тишине. Лишь осушив кружку, Томас стал чуть разговорчивее:

— Видишь, не так все плохо. Мы не сгорели в пламени борьбы. Скажи спасибо толстяку Рихтеру. Конечно, он нас растянул и четвертовал. Но при этом дал умереть с достоинством.

— Тяжко будет рассказывать об этом Ро.

— Она и так уже все знает, Мики. Сотрудники моего Портиньского офиса позвонили в Ледяную Впадину. Она хочет с тобой поговорить. Но я решил: прежде чем ты станешь обсуждать с кем-либо наши дела, нам лучше перекинуться парой слов наедине. А ты как думаешь?

Я кивнул.

— Мне показалось, что в твоей позиции наметились некоторые сдвиги. Я не ошибся? — мягко спросил Томас.

— Да, а в вашей? — улыбнулся я.

— Я не такой образцовый синдик, каковым ты меня, наверное, считаешь, Мики. — Он устало отмахнулся от моих возражений. — Оставь комплименты для своих мемуаров. Я не мог остановить этой экзекуции. Но в моих силах отсрочить выполнение решений. Совет собирается разработать для нас какой-то новый проект, позволяющий завершить работы при минимальных потерях ресурсов. Это займет несколько минут. Не думаю, что Фиона или ее община смогут ускорить этот процесс. А я могу застраховаться на всякий случай, прибегнув к политическому убийству, — сказал он без тени улыбки.

Я пребывал в таком настроении, что меня совершенно не заботило — шутит он или говорит всерьез.

— Знаешь, Мики, я всегда сомневался относительно этого проекта. Причины, по которым мы проиграли в Совете, скорее психологического, а не политического свойства, или даже мистического. В глубине души они считают, и, может быть, я так считаю, что мы вторглись туда, куда вторгаться не следует. Если у Ро что-нибудь получится, то это многое изменит. А мы, лунные жители, по-своему очень консервативны и чтим религиозные обряды.

— У нее уже получилось, — сказал я.

— Что получилось?

— Ро уже добилась результата. Они проникли в память одной из голов. И сейчас работают над второй. Мы уже-знаем их имена. Мы…

И тут меня словно током ударило. Я выругался вполголоса и стал медленно приподниматься со стула. Мне показалось, что какая-то тень пронеслась по моей будущей могиле. Я почти наяву видел призрака, усевшегося перед нами на столе, — невообразимо толстого фараона, покрытого пленкой льда, ехидно поглядывающего на нас. Потом Томас легонько дотронулся до меня, и наваждение исчезло.

— Не расслабляйся, Мики, — сказал Томас. Другие посетители уже стали с любопытством на нас оглядываться. — Что с тобой?

— Господи, я не знаю! Томас, мне нужно вернуться в Ледяную Впадину. Мне кое-что пришло в голову, одна ужасная штука.

— Ты можешь мне все толком рассказать?

— Нет, черт возьми! Все это звучит слишком глупо и дико. И все-таки мне нужно вернуться. — Я поднялся с места. — Не сердись на меня. Пока это всего лишь догадка, и довольно нелепая.

— Хорошо, поступай как знаешь, — сказал Томас и занес деньги за выпивку на свой персональный счет.

Я успел на шаттл, совершающий регулярные полеты к Ледяной Впадине. Удача и расписание полетов были на моей стороне. Всю дорогу меня бил лихорадочный озноб. С одной стороны, теория моя выглядела безупречной, с другой — не укладывалась в голове. „Не может быть!“ — снова и снова твердил я. Однако все сходилось, хотя шансы такого совпадения были астрономически малы. Я понимал, что если это ошибка, — а это, конечно же, ошибка, — то я Недостоин занимать столь высокий пост в Сандовальской общине. Тогда мне придется подать в отставку. Если я мог играть с такими вещами, если я позволил этим нелепым сомнениям» сбить меня с толку, значит, я просто никчемный придурок.

Мы пролетели над заводом искусственных эмбрионов — ярко-красным зданием, выделяющимся на фоне серой каменистой поверхности. А чуть позже шаттл совершил посадку возле оранжевых поблескивающих радиаторов, спрятавшихся в тенистых траншеях, выбрасывающих тепло в темный космос. Я сошел с корабля с маленьким чемоданчиком в руке. По расписанию мне восемь часов назад полагалось поспать, но я не стал терять время на стимуляцию и лишь забросил чемодан в мою цистерну.

Ро проснулась от моего звонка.

— Они еще не уволокли оборудование? — спросил я.

— Кто? — переспросила Ро сонным голосом. — Столбарт и Кайлетет-Дэвис? Нет. Ждут указаний от своих общин. Томас сказал, что ты отбыл по срочному делу. Кстати, он просил позвонить.

— Мне тут кое-что пришло в голову. Нужно произвести маленькое расследование. Вы уже внедрились в третью голову?

— Мы скопировали несколько участков мозга, но перевод еще не готов. После всей этой заварушки пыл наш немного остыл, Мики.

— Понимаю. Ро, пусть поскорее переведут все, что у вас есть.

— Да что ты всполошился? Не принимай так близко к сердцу! Это теперь моя головная боль. Вспомни про тюльпаны.

— Скажи, чтобы полученные образцы перевели. Пожалуйста. Доставь мне такое удовольствие.

Я откинулся в кресле, совершенно оглушенный происходящим, обдумывая свое положение — наше положение в том случае, если догадка моя подтвердится.

А потом погрузился в изучение материалов. Никакого окольного пути не существовало. То, что мне требовалось знать, можно найти только на Земле, и к тому же за очень круглую сумму.

Я записал все расходы на свой личный счет.

Шесть часов спустя я перешагнул через белую линию. Заснуть мне так и не удалось. То, что окружало меня наяву, этот мир, состоящий из штолен, цистерн, вулканических пузырей, мостов и дестабилизирующих насосов, не оставлял меня и во сне, только был чудовищно искажен; не знаю почему, но и во сне Вильям оставался для меня каким-то центром притяжения. Я ничего не мог с этим поделать, и желание узнать, как осуществляется его проект, преобладало над всем остальным. Было что-то целомудренное, даже священное в этом желании, что-то, возвышающее человека над будничными распрями; у меня появилось чувство, что одного его присутствия, произнесенных им слов будет достаточно, чтобы обрести покой.

Однако непохоже было, что Вильям пребывает в состоянии покоя. Скорее он выглядел подавленным после бессонной ночи. Я вошел в лабораторию, не обращая внимания на приглушенные голоса, доносившиеся из хранилища, и застал его стоящим возле мыслителя с закрытыми глазами. Вильям беззвучно шевелил губами, словно произнося молитву. Заслышав шаги, он приоткрыл глаза и посмотрел на меня, зябко поводя плечами.

— Господи, — произнес он с мягким укором, — что они там опять затеяли?

— Это я подкинул им работу.

— Я слышал, тебя разделали под орех.

— А тебя? — спросил я, пожимая плечами.

— Мой противник настолько неуловим, что ни одному самому опытному конспиратору с ним не тягаться. Все, чего я добился, это возможности без конца менять плюс на минус. — Он хмыкнул. — Теперь я могу достигать этого нового состояния по собственной воле, но где-то на стыке этих температур остается недосягаемая область, в которую доступ человеку закрыт. Пусть теперь К.Л. пораскинет мозгами. Он уже пять часов бьется над этой чертовщиной.

— А в чем проблема? — спросил я.

— Мики, я даже не задействовал дестабилизирующие насосы, чтобы получить это новое состояние, не выключал магнитных полей, не прикладывал никаких направленных усилий. И вдруг происходит внезапный рывок в отрицательное состояние, бешеное поглощение энергии с тем, чтобы сохранить неопределимую температуру.

— Но почему?

— Пока К.Л. сказал лишь одно: мы находимся на пороге некоего ключевого события, посылающего сигналы обратно во времени, тем самым влияя на наш эксперимент.

— Значит, ни ты, ни он не знаете, что происходит на самом деле?

— Это не только не поддается определению, это вообще непостижимо. Даже К.Л. поставлен в тупик и не способен дать прямой ответ.

Я присел на край платформы мыслителя, ласково поглаживая машину ладонью.

— Все перевернулось вверх тормашками, — сказал я. — Центр сместился.

— Эх, Мики, в этом-то все дело! Где он, этот центр? И что это за событие, что может произойти, опережая время?

— Мы с тобой просто пара лунатиков.

— Ты уж говори за одного себя, — встрепенулся Вильям. — Ей-богу, я распутаю этот узел. — Он показал вниз, в сторону хранилища. — Ты реши свою проблемку, а за меня не беспокойся.

У распахнутой двери лаборатории я наткнулся на Ро, стоявшую с посеревшим лицом, словно дожидаясь, пока на нее обратят внимание.

— Мики, как ты догадался?

Я вздрогнул. Значит, самые худшие опасения подтвердились.

— Призрак на ухо шепнул, — сказал я, переводя взгляд на Вильяма. Обычный кошмар. Призрак в ледяной оболочке.

— Мы перевели не так много, — сказала Ро, — но уже знаем его имя.

— О чем это вы? — недоумевал Вильям.

— О третьем неизвестном. У нас были три безымянные головы, три из четырехсот десяти. Вначале мы решили, что в записях путаница.

— Ты что-нибудь выяснил, Мики? — спросила Ро.

— Между 2079 и 2094 годами в Обществе Сохранения работали четверо логологистов. Двое вели учет, двое занимали посты в администрации. Ни один из них не имел непосредственного доступа к головам, которые хранились в холодном погребе в Денвере.

— Ты считаешь, они нарочно подправили записи?

— Это единственное, на что у них хватило сил.

— Какой цинизм! Просто не верится. Это все равно как мы попытались бы… убить Роберта и Эмилию. Какая мерзость!

Вильям выругался вполголоса:

— Черт возьми, Ро, да в чем все-таки дело?

— Теперь мы знаем, почему так переполошились Таск-Фелдеры. Прости меня, но я пустила козла в огород.

— Какого козла?

— К.Д.Тьери, — сказал я обессиленно, не зная, смеяться мне или плакать.

— Ты притащила его сюда?

Мы с Ро обнялись и зашлись в истеричном хохоте.

— Ну да, притащила сюда Кимона Дэвида Тьери. — Она смахнула слезинку. Мики, ты просто гений. Но все равно я ничего не понимаю. Что их так испугало?

Я лишь развел руками, не в силах дать немедленный ответ.

— Неужто сам великий Логологист? — переспросил Вильям, до сих пор не осознав до конца этот чудовищный факт.

Ро присела, закинув ноги на платформу К.Л., потом откинула голову назад.

— Вильям, ты не мог бы заняться моей шеей, а не то у меня сейчас голова отвалится.

Вильям встал у Ро за спиной и принялся массировать ей шею.

— Что будем делать, Мики? — спросила Ро.

— Они боятся Тьери, потому что через него мы проникнем в их секреты, узнаем правду об их вероучении. — Я наконец высказал то, что несколько часов не давало мне покоя. — Ведь мы сможем заглянуть в его память, в его самые сокровенные мысли. Если мы углубимся в его мозг, то выясним, что он думал при написании своих книг, при основании церкви…

— Еще бы, сами-то они понимают, что это было сплошным обманом, сказала Ро. — Они препятствуют нам, потому что знают, что жили во лжи. Невероятный цинизм!..

— Они всего лишь менеджеры, — сказал я. — Политики — это пастухи, стерегущие стадо.

— Обойдемся без политики! — отрезал Вильям. — Ро, ты разворошила змеиное гнездо.

— Да, Ледяная Впадина стала пристанищем для замороженных змей. О Небо, сохрани нас! — Думаю, мольба ее была искренней.

— «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем» — это из Матфея. — Казалось, Вильям сам поразился собственной эрудиции. — Ты думаешь, Фиона Таск-Фелдер хочет раз и навсегда избавиться от Тьери?

— Возможно, ее тоже держат в неведении те, кто отдает приказы с Земли. Все эти марионетки пустились в пляс, потому что некий высший иерарх церкви логологистов знал, где находится Тьери, знал о его желании быть замороженным в Обществе Стартайм перед самой смертью… знал, что его кремация — обыкновенный розыгрыш, не говоря о единении с Вознесшимся Повелителем в качестве бродящего по Галактике духа.

— Но почему они не предложили более высокую цену, когда я заключала сделку на Земле? — спросила Ро. — И почему логологисты не выкупили Стартайм еще десятилетия назад и не похоронили мертвое мясо?

— Потому что невозможно купить у владельца то, что он отказывается продавать. — Я вытащил дисковвод и пробежался по списку имен и биографий, собранных в старых переписях населения и финансовых файлах. — Любое частное лицо, или группа лиц, инвестирующих средства в предприятия Триады в конце двадцать первого — начале двадцать второго столетия, обязаны были сообщить о себе массу сведений, собираемых в файлы подозрительными и неохотно разрешающими что-либо земными властями. Это было мрачное время Раскола, повлекшего за собой эмбарго.

Общество Сохранения Стартайм поддерживало высокий уровень инвестиций, включая инвестиции с других планет Триады.

— Вот мой главный подозреваемый, — сказал я. — Зовут его Фредерик Джонс. Он служил управляющим Стартайма с 2097 года и до самой смерти, которая случилась четыре года назад. Бывший логологист, затем впавший в ересь. В 2090 году он предъявил церкви иск на тридцать миллионов долларов. И проиграл процесс. Производило ли Стартайм отбор потенциальных покупателей?

— Не исключено, — сказала Ро.

— Возможно, Джонс пронюхал, что К.Д.Тьери тоже стал членом общества. Но не знал, где именно тот находится, поскольку не особенно стремился разобраться в записях после того, как их запутали логологисты. Представьте себе, какие противоречивые чувства обуревали Джонса, когда ему приходилось оберегать столь ненавистного ему человека, главу церкви, из которой его некогда с позором изгнали.

— Чтобы выполнить условия контракта, заключенного с Тьери, последователи Джонса вывели логологистов из числа возможных покупателей, позволяя лишь делать вклады на законных основаниях. Джонс отбивался от них на протяжении десятилетий. И наконец, церковь сдалась, тем более что на горизонте не видно было никаких прорывов в науке. Головы стали просто замороженным мясом, не представляющим никакой угрозы. Воспоминания постепенно стерлись. У церкви появились новые лидеры. И вдруг они узнают, что случилось такое. Конечно, это всего лишь предположение, но подтверждаемое многими фактами.

— Ну да, а потом появилась Пандора, — сказала Ро. — Пандора с тюльпанами. Ну и что нам теперь делать, Мики?

— Очевидно, что мы теперь можем вполне легально отстаивать интересы препарированных людей, только вот не знаю, на какой закон ссылаться. Земное законодательство не всегда удачно вписывается в законодательство Триады; между Луной и Землей тоже много разногласий в области права.

— А как же Роберт и Эмилия? — спросила Ро. — Если нас заставят свернуть работу, что с ними станет?

К.Л. прервал наш разговор деликатным стрекотанием:

— Вильям, ячейки стабилизировались на постижимом уровне, при температуре минус одна двадцатая Кельвина. Никакой подачи извне не требуется.

Вильям застыл на месте.

— Не обижайтесь, но мне пора заняться собственной работой.

— Я совсем перестала следить за твоими опытами, — печально сказала Ро.

— Ничего страшного, дорогая. — Он нагнулся и поцеловал ее в лоб, чем необычайно меня растрогал. Я никогда не видел, чтобы он так ласково обходился с моей сестрой. — Когда я предоставлен сам себе, работа всегда спорится. Так что спасайте Роберта и Эмилию, а обо мне не беспокойтесь. Мне ваша семья тоже стала как родная.

Через десять минут я рассказал Томасу о нашем открытии. Отреагировал он на это довольно вяло. На носу было семейное совещание, на котором он собирался поставить на карту собственную карьеру.

— Семейные синдики выразили мне вотум доверия, — сообщил мне Томас по телефону ранним утром. — Они решили: пусть дело остается в моих руках. Видеоизображение он включать не стал. По его голосу — надтреснутому, тусклому — я догадался, что он после вчерашнего выжат как лимон и не хочет показываться перед подчиненными в таком виде. — Уж лучше бы они дали мне под зад коленом и занимались этим сами. Но у них и без того дел полно, посерьезнее нашего.

— Но тебе таким образом выразили доверие.

— Нет, — проговорил он медленно, — вовсе нет, Мики. Пораскинь-ка мозгами. Что это означает на самом деле?

Я перебрал все варианты.

— Они считают, что, оставаясь под твоим руководством, Сандовальская община не понесет урона сверх того, что мы ей причинили. А другие семейные синдики, оставаясь за кулисами, поработают с общинами и Советом, чтобы замять дело.

— Ну вот видишь, Мики. Никогда не следует торопиться с выводами, сказал Томас.

— Но все равно это бессмыслица какая-то. Почему бы просто не сказать нам: закругляйтесь, ребята?

Совершенно неожиданно Томас включил видеоизображение. Он выглядел изможденный, постаревшим на десять лет, лишь глаза его сохранили прежнюю живость.

— Я не стал говорить им про Тьери. Потому что у меня есть одна задумка. Ты считаешь, что Президент не в курсе, почему ей приказали зарезать наш проект? Так почему бы не просветить ее? Короче, почему бы тебе, Мики, не сыграть задиристого молодого петушка, который выложит, ей все как на духу?

Находись мы в этот момент в одной комнате, я бы ему врезал как следует.

— Ах ты ублюдок, — процедил я, — ханжа, интриган старый!..

— Вот что мне сейчас нужно, Мики, — твоя убежденность. Я очень рассчитываю на тебя. Думаю, с таким напором ты по-настоящему проймешь лунных логологистов. Лидеры церкви полагаются на наше незнание: если мы не знаем истинной подоплеки, значит, Фиона и их лунное ответвление тоже ничего не знают. Так давай разрушим это равновесие, держащееся на неведении.

Я все еще злился, готовый в любой момент отключить свой видеофон, но теперь его замысел уже вырисовывался довольно ясно.

— Значит, хочешь, чтобы я опять сыграл роль выскочки?

— Ну вот, наконец-то до тебя дошло, Мики. Именно — озлобленного, уязвленного выскочки, только что уволенного мной. Скажи Фионе Таск-Фелдер: Тьери попал к нам, и мы будем донимать его голову расспросами, пока они не угомонятся.

— Томас, но ведь это… очень страшно.

— У Фионы после этого точно наступит ступор, и мы выиграем немного времени, а оно сейчас просто необходимо. А знаешь, Мики, каков будет наш следующий шаг?

— Мы раструбим об этом по всей Солнечной Системе.

— Ну вот, видишь, Мики, — ты же смышленый парень. Тем самым мы отбросим логологистов лет на пятьдесят назад. Ты только представь себе, какой позор их ожидает: церковь пытается уничтожить останки своего пророка и основателя! — Он словно Сочинял на ходу хлесткие газетные заголовки. Думаю, сандовальские лидеры не ошиблись, предоставив нам расхлебывать эту кашу. А ты как считаешь?

— Положусь на твое мнение, Томас. — Я почувствовал себя кроликом, загнанным в норку.

— Значит, решено. Постарайся огорошить ее как следует, Мики.

Я выждал тридцать часов, снова и снова все обдумывая, теперь уже не ища подсказок у Томаса. Я вовсе не был уверен, что он не сломался, находясь в таком напряжении. Меня коробило от мысли, что после того сокрушительного поражения придется снова звонить Президенту. Я вспоминал всех несчастных дурачков, что запутались в сетях, искусно расставленных политиканами, и они представлялись мне в виде кроликов, покоящихся в братской могиле.

Бесспорно, я повзрослел, но стал ли при этом лучше?

И кто стоит за этим? Кого мне винить?

Конечно же, одного человека, положившего начало этой странной церкви, озабоченной сугубо мирскими делами, принимающей в свое лоно всех людей без разбору: хороших и плохих, искренне верующих и циничных. Слишком огромной, хорошо организованной и финансируемой, чтобы зачахнуть. Извергающей потоки лжи, выдавая их за священную правду. Как это часто случалось в человеческой истории! Много людей подвергалось гонениям и погибло из-за подобных мерзавцев.

Изучая земную историю, я не раз вчитывался в откровения древних пророков. Заратустры и Иисуса. Саббатий Цви, турецкого еврея, в семнадцатом столетии объявившего себя мессией, а затем ставшего вероотступником, обратившись в ислам. Аль-Махди, разгромившего британцев под Хартумом. Джозефа Смита, считавшего Слово Божье с золотых скрижалей с помощью волшебных очков. Брайем Янга. Дюжины основателей радикальных ветвей христианства и ислама, действовавших в девятнадцатом и двадцатом веках. Безликого, безымянного пророка Бинарного Миллениума. И многих других проходимцев меньшего калибра, не таких талантливых, проповедников разных извращенных идей, слишком грязных для массового потребления. Интересно, к какой категории принадлежал Тьери?

Закончив знакомство с этой мрачной страницей истории, я задался вопросом: насколько подобные люди способствовали развитию философии, установлению порядка и цивилизации? Иудаизм, христианство и ислам упорядочили и разделили западный мир. Я сам восхищался Иисусом.

Но все, что я узнал о Тьери, не позволяло мне причислить его к сонму великих. Передо мной возник образ заурядного волокиты, мелочного, злобно преследующего всех, кто ему чем-либо не угодил. Он сочинял смехотворные правила, регламентируя жизнь своих последователей. Он показал себя жестоким и вспыльчивым. И вот в конце концов, вместо того чтобы присоединиться к Вознесшимся Владыкам в их галактическом круизе — именно так Тьери обещал поступить после освобождения от бренного тела, — он был заморожен Обществом Стартайм и сохранил свою голову на долгие годы, уповая на чисто светский вариант бессмертия.

Вернувшись в Ледяную Впадину, я на эскалаторе спустился в хранилище. Столбарт и Кайлетет-Дэвис все-таки покинули нас. Но оборудование их осталось на месте, поскольку отозвали их не очень решительным тоном, пожелав нам при этом довести проект до конца. Ро обучили основам пользования приборами, и она теперь кое-как умела перематывать назад готовую запись и даже сама переводила информацию, считанную с других голов.

Мы сидели на корточках в углу стальной камеры, почти не разговаривая, Ро, чертыхаясь вполголоса, билась над непослушным прибором.

— Я хочу дать новую интерпретацию вот этой записи. По-моему, перевод не очень точный.

Мы прислушивались к тому, что запечатлелось в памяти Тьери в последние несколько минут, пока он оставался в сознании. Зрительных образов мы пока не получили. Звук искажался приборами, делая голоса почти неузнаваемыми.

— Мистер Тьери… (треск) старый друг мистера Уинстона…

— Скорее всего, это телефонный разговор, — пояснила Ро.

— Знаю такую. А что ей нужно?

Это заговорил сам Тьери. Голос, доносившийся до него из собственной головы, немного резонировал.

— Она интересуется, собираетесь ли вы выступить с новым телепатическим логотрактатом класса XYZ на январском симпозиуме.

— А почему бы и нет? А чем она вообще занимается? Надеюсь, это не очередная сучка из посреднической конторы на Стейтен-Айленд?

— Нет, сэр. Она наш вкладчик, из платинового списка. И отправляла своих пятерых детей на сентябрьские сборы логологистов в Таосе.

— Обычный деловой разговор, — предположила Ро. Она расположилась на полу в позе лотоса, подперев подбородок руками, поставив локти на колени, словно в детстве. «Потерпи немного, сейчас начнется самое интересное», говорил ее взгляд.

— Скажите ей, что телепатические трактаты отнимают у меня слишком много умственной энергии. Для выступления с трактатом класса XYZ мне потребуется десять новых вкладчиков, и обязательно платинового уровня. Контакт с утраченными богами — очень энергоемкое дело.

Даже пропущенный сквозь собственный фильтр, голос Тьери звучал устало. Он принадлежал человеку, охваченному смертельной тоской. Казалось, ничто уже не способно принести ему облегчения.

— Могу я твердо рассчитывать на контракт?

— Что это значит, черт возьми?

— Сэр, я имею в виду, располагаете ли вы сейчас такими возможностями? Последнее время здоровье ваше пошатнулось. На прошлой лого-конференции…

— Передайте миссис — как ее там? — что я с головой окуну ее в дельта-мудрость и боги счистят уродливые наросты с ее разума. Обещайте ей все что угодно, только убедите на нас работать. Нам нужно привлечь еще десять платиновых вкладчиков. Ну, что еще, черт бы вас побрал?

— Простите, если огорчил вас чем-то, мистер Тьери. Просто мне хотелось бы, чтобы все прошло гладко…

— Я ценю вашу заботу, но уверен, что у меня хватит сил. Я черпаю их… в собственном теозаряде. Ну, что еще? А-а-а-а-а-а-а…

— Сэр!

Раздался протяжный стон, оборвавшийся после глухого стука, несколько голосов, перебивающих друг друга, потом их заглушил надрывный женский голос:

— Кимон, Кимон, что с тобой?

Вместо ответа послышалось клокотание, как в неисправном водопроводе, потом в тесной комнате словно взрывали хлопушки, и через их грохот в те секунды, пока в Тьери, уже не владеющем своим телом, постепенно угасало сознание, в нем успел запечатлеться женский голос, причитающий: «Кимон, Кимон, что с тобой…» — и его собственные последние слова: «Приведите Питера!»

Запись с переводом закончилась, и Ро выключила кассету.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

— Теперь я понимаю, почему многие люди осуждают подобные эксперименты, — сказал я спокойно, — и почему земные логологисты из кожи вон лезут, чтобы помешать нам.

— Да, это пострашнее, чем заглянуть в чей-то дневник, — согласилась Ро. — Мы вторгаемся в самые сокровенные мысли.

— Нужно опечатать все головы и хранить до тех времен, когда оживление станет возможным, — сказал я.

Ро обвела взглядом стальные коробки, аккуратно расставленные по полкам вдоль стен камеры, оборудование кайлететов и оннесов, громоздящееся возле нас.

— Давай соберемся с духом и, если нам разрешат продолжить работу, выработаем собственные этические нормы. Ведь мы первые, кто этим занялся. Никакого греха во всем этом нет, но, кажется, нам грозит опасность.

— Слушай, Ро, я уже дошел до ручки. Не проще ли позвонить Таск-Фелдерам и предложить им Тьери? Пусть забирают его на здоровье, лишь бы отстали от нас.

— Ну и как, по-твоему, с ним после этого поступят? — спросила Ро.

Я закусил губу, а потом сказал, пожимая плечами:

— Наверное, отправят обратно на Землю. А там уж пусть их директор решает, стоит ли…

— Стоит ли его освобождать, — закончила за меня Ро, — чтобы он смог присоединиться к Вознесшимся Владыкам?

— Я не обнаружил ни одного члена его семьи, ни одного наследника. У него нет никого, кроме логологистов.

— Которым он нужен как собаке пятая нога, — добавила Ро.

— При этом они так же не хотят, чтобы Тьери принадлежал кому-то еще.

Ро, до этого сидевшая в позе лотоса, теперь опустилась на колени и отключила от сети переводчика.

— Ты согласен с планом Томаса?

Я замер, задумавшись над ответом. Не хотелось связывать себя каким-то обещанием.

— Нам нужно время, — сказал я уклончиво.

— Мики, сандовалы отвечают за все головы, что значились в контракте, и обязаны сохранить их, все до единой. И если появится возможность их оживить, это тоже сделаем мы.

— Ладно, поступай как знаешь.

— Вот черт! Угораздило же Роберта и Эмилию выбрать именно это Общество Сохранения! — сказала Ро с досадой. — По мне так лучше бы вообще никогда не слышать про Стартайм.

— Это уж точно.

Я ненавижу неопределенность. И потому план Томаса показался мне вполне удачным, по крайней мере мне самому ничего лучшего на ум не пришло. Поскольку нас приперли к стенке, меры требовались самые экстренные. Конечно, я был не в восторге от роли неумелого простачка, которую мне предстояло сыграть перед Фионой Таск-Фелдер. Не так уж приятно быть приманкой, куском сырого мяса. Я снова отправился в Порт Инь, но к Томасу наведываться не стал. За два часа до вылета мы отработали все до мельчайших деталей по телефону, стараясь предугадать возможные увертки и контрходы…

Выполняя первую часть плана, я совершенно неожиданно появился у Президента, раздавленный, лишившийся работы, подвергнутый остракизму старейшими членами семьи за то, что свернул с избранного ими курса. Я взъерошил волосы, скорчил скорбную мину и, ворвавшись в приемную, срывающимся голосом потребовал немедленной аудиенции у Фионы Таск-Фелдер. Секретарь, уже знавший меня в лицо, попросил немного подождать. Я не заметил, чтобы за это время он переговорил с Фионой или набрал что-либо на клавиатуре. Скорее всего ей просто сообщили, что здесь происходит нечто интересное, и за мной стали следить с помощью специальной камеры. Полагаясь на свое чутье, я старался прикинуться совершенно ошарашенным.

— Президент выкроила для вас время, — сказал секретарь немного погодя. — Вы встретитесь чуть позже. Пятнадцать сотен вас устроит?

— Да, вполне.

Прослонявшись по Порту Инь три часа, я вернулся в президентский офис. Пока я выполнял все пируэты без сучка и задоринки. Во время взаимных реверансов и расшаркиваний постепенно определялось, кто из партнеров поведет, а кто будет следовать за ним в танце.

И вот я уже шагал по длинному коридору к рабочему кабинету Президента. Девушки все еще перевозили файлы. Это уже становилось каким-то навязчивым видением. При виде меня они заулыбались, и я улыбнулся в ответ, почти благожелательно.

Раскрылась дверь в кабинет Президента. И снова передо мной возникла подтянутая, полная мощи фигура мадам Президента. Она сидела за письменным столом, скрестив руки на груди, приготовившись принимать мою безоговорочную капитуляцию.

— Прошу садиться, мистер Сандовал. Итак, я к вашим услугам.

— Я пошел на большой риск. Вы, наверное, уже знаете, что меня сместили с должности… Но, несмотря на увольнение, я уверен — нам необходимо вступить в переговоры.

— И между кем будут вестись эти переговоры?

— Между мной и вами…

— А кого вы, собственно, представляете, мистер Сандовал? И кого, по вашему мнению, представляю я? Совет или общину?

— Это сейчас совершенно не имеет для меня значения. — Я выдавил из себя жалкую улыбку.

— Зато это важно для меня. И если вы хотите разговаривать с Президентом Совета, я вас внимательно выслушаю. А если с общиной Таск-Фелдеров…

— Я хочу поговорить в вами. Мне просто необходимо рассказать вам кое-что.

Она подняла взгляд к потолку.

— Вы уже один раз сели в лужу, мистер Сандовал. И, как видите, вам это дорого обошлось. Давно известно, что в семейных общинах процветают местничество, кумовство и некомпетентность. Синдики наделили вас соответствующими полномочиями?

— Нет.

— Тогда нам обоим эта беседа может здорово напортить.

— В свое время вы мной очень ловко попользовались, — произнес я с неподдельным гневом. Эта вспышка пришлась очень кстати. Она помогла мне избежать фальши в столь ответственном выступлении. — Теперь мне приходится замаливать грехи перед нашими синдиками и директором. А попутно вы получите информацию, которая вам очень пригодится.

В ее пронзительном взгляде читалась не столько злость, сколько ожидание. Так смотрит хищный зверь, подстерегающий добычу.

— Согласны ли вы выступить с показаниями в Совете? Готовы ли рассказать в Совете то, чем собираетесь сейчас поделиться со мной?

Итак, Томас оказался прав.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Я не имею права выслушивать вас, пока вы не изъявите желания свидетельствовать в Совете, на открытом заседании.

— Прошу вас…

— Это обязательно, Мики. Вам бы лучше посоветоваться с синдиками, прежде чем решаться на такой шаг. — Она встала, давая понять, что беседа закончена.

— Ну что ж, вы сейчас сами решите, нужно ли, чтобы меня допрашивали как свидетеля.

— В регистрационном журнале я запишу, что сегодняшняя встреча состоялась по вашей просьбе, как и в прошлый раз.

— Хорошо, — сказал я с понурым видом.

— Итак, я вас слушаю.

— Мы уже получили доступ к коре головного мозга подопытных голов, сказал я.

— Надеюсь, вы понимаете, какую ответственность на себя берете? проговорила она медленно, с таким видом, словно проглотила что-то горькое.

— Мы обнаружили нечто потрясающее, то, чего никто не ожидал.

— А именно?

И тут я поведал ей о явных нарочитых ошибках, допущенных в приходных книгах Стартайма, о том, что мы установили имена первых двух неизвестных, внедрившись в их кратковременную память и некоторые другие участки мертвого, но неповрежденного мозга.

В глазах ее промелькнул интерес пополам с отвращением.

— А всего пару дней назад мы установили личность третьего неизвестного. — Я судорожно сглотнул слюну. Чувство было такое, словно я стою на краю пропасти, собираясь броситься вниз. — Это Кимон Тьери. К.Д.Тьери. Он тоже в свое время вступил в Общество Стартайм.

Фиона Таск-Фелдер покачнулась, словно ее ударили.

— Вы лжете, — произнесла она мягко. — Это самое грязное, самое смехотворное вранье, которое я когда-либо… Я даже не представляла, что вы способны на такое, мистер Сандовал. Я… — Она покачала головой с неподдельным гневом и встала из-за стола. — Убирайтесь вон!

Я выложил свой дисковвод на стол.

— Н…не думаю, что вам следует меня выгонять, — сказал я, запинаясь и дрожа всем телом. И снова противоречивые чувства, обуревавшие меня, помогли придать разыгрываемому представлению достоверность. — Я собрал множество доказательств. У меня есть запись последних моментов жизни Тьери.

Она долго молчала, буравя меня взглядом. Потом посмотрела на дискету и снова села за стол.

— Очень скоро вы убедитесь во всем сами, — сказал я и выложил ей все факты, подтверждающие мою правоту. Их оказалось более чем достаточно: логологисты, нанятые на работу Стартаймом, Фредерик Джонс с его иском к церкви, три неизвестных препарата, доставленные с Земли, наш научный триумф — прокручивание назад и перевод последних моментов, оставшихся в их памяти. Наверное, в голове у нее происходило что-то невообразимое: чехарда мыслей, сталкивающихся друг с другом, переходящих одна в другую. Но на лице ее не отражалось ничего, кроме холодного бешенства.

— Я не вижу ни одного убедительного довода в вашем рассказе, мистер Сандовал, — сказала она, когда я замолчал.

Тогда я включил запись, сделанную самим Тьери в последние годы жизни. А затем запись последних моментов, запечатлевшихся в его кратковременной памяти, не только звуковую, но и визуальную, которую Ро с грехом пополам перевела по просьбе Томаса. Лица, вначале совершенно ни на что не похожие, постепенно приобретали все более узнаваемые очертания. Это были воспоминания, которые пришли к нам, минуя личных переводчиков, — сырые, совершенно не обработанные. На экране показался офис, в котором его настигла смерть, громадные, во весь стол, руки, потом все замелькало. Взгляд его беспорядочно заметался по комнате, и уследить за зрительными образами становилось все труднее. А потом звук и изображение стали медленно угасать. Запись закончилась.

Президент сидела, судорожно вцепившись в стол, не в силах оторвать взгляд от дисковвода.

Когда я наклонился вперед, чтобы забрать дискету, Фиона внезапно схватила ее дрожащими руками и с яростью швырнула в дальний угол офиса, так что она отскочила от стены из пенного камня и шлепнулась на метаболический ковер.

— Как видите, это не розыгрыш, — сказал я. — И мы потрясены не меньше вашего.

— Пошел вон, — еле слышно прошептала Фиона. — Сейчас же убирайся к черту!

Я повернулся и направился к выходу, но, прежде чем дошел до двери, Фиона разрыдалась. Плечи ее обмякли, лицо было закрыто ладонями. Я направился было к ней, чтобы хоть как-то успокоить, но после очередного «пошел вон» решил последовать совету.

— Ну, и как она отреагировала? — оживился Томас. Я сидел в его апартаментах, но мысли мои витали за миллионы миль отсюда. Я размышлял о грехе, совершить который прежде казалось мне делом совершенно немыслимым. Томас плеснул мне земной мадеры, и я залпом осушил стакан. А потом принялся рассматривать сквозь кубические файлы стену его жилой комнаты.

— Вначале она мне не поверила.

— А потом?

— Пришлось ее убедить. Проиграть запись. — Я упорно избегал смотреть на Томаса.

— Ну, и что было дальше?

— Она расплакалась.

— А потом?

Я посмотрел на него недоуменно, с оттенком укоризны.

— Она не прикидывалась, Томас. Я просто убил ее этой новостью.

— Очень хорошо! И как же она поступила?

— Выгнала меня из офиса.

— И не договорилась о следующей встрече?

Я покачал головой.

— Очень похоже, что ты действительно пробил брешь в ее обороне.

— Это уж как пить дать, — сказал я невесело.

— Это просто здорово! Теперь мы выиграли немного времени. Так что отправляйся-ка домой, Мики, и отдохни хорошенько. Свою вину ты искупил сторицей.

— Я чувствую себя последним дерьмом, Томас.

— Если ты и дерьмо, то честное. Ты ответил ударом на удар. Теперь вы квиты. — Он протянул мне руку, но я так и не стал ее пожимать. — И запомни: ты сделал это ради семьи, — сказал он, вдруг посуровев.

И все-таки у меня никак не выходили из головы эти слезы, безудержный гнев и растерянность, которую испытывает человек, столкнувшийся с предательством.

— Спасибо тебе, Мико, — снова сказал Томас.

— Называй меня Мики, — попросил я, уходя.

Враждебность, направленная наружу, обязательно влечет за собой и враждебность, обращенную внутрь себя. Этот закон действителен для любого среза общества и даже для отдельных индивидуумов. Причиняя вред каким-то людям, будь то даже враги, ты вредишь и самому себе, по частицам отбирая у себя самоуважение и представление о самом себе. Наверное, говорил я себе, это все равно что вести полномасштабную войну или даже еще хуже. Расправляясь со своими врагами, ты постепенно убиваешь прежнего себя. Если в душе твоей осталось достаточно места, чтобы вместить нового человека, чтобы совершить это полное перерождение, то ты вырастаешь и начинаешь смотреть на вещи более зрело, но при этом и с большей долей грусти. Если же места оказывается недостаточно, ты умираешь внутри себя или сходишь с ума.

Укрывшись внутри теплой и сухой цистерны, я мог наслаждаться физическим комфортом, но от душевных терзаний не избавился. Мысли слились в какой-то нескончаемый, беззвучный монолог, вроде тех, что произносят герои шекспировских пьес. Все мои бесчисленные «я» собрались вместе, чтобы схлестнуться в словесном поединке.

Мне уже стало неловко за ту вспышку ярости, что я обрушил на голову Томаса. Хотя я понимал, что вспышка была неизбежной, но этот человек превратил меня в послушное орудие, к тому же очень действенное, и больно уязвил тем самым мое самолюбие. Тот нелегкий путь, на который я встал, помог мне узнать Фиону Таск-Фелдер совершенно с неожиданной стороны. Оказалось, что она вовсе не бездушный монстр, а обычный, не лишенный слабостей человек, просто-напросто разыгрывающий партию, как считает правильным, но не ради укрепления собственного могущества, а следуя чьим-то приказам.

Интересно, как подействует эта новость на ее боссов, этих генералов бесчисленной, сильно политизированной, сугубо светской армии логологистов?

Если благодаря Томасу новость просочится в широкие круги триадской общественности, то к чему побудит она ревностных приверженцев логологизма?

Логология, вначале являвшаяся навязчивым бредом одного человека, широко распространилась среди масс в результате благоприятного стечения обстоятельств и действия объективных законов общественного развития. Она превратилась в самосохраняющийся, а со временем и сильно разросшийся институт. Нам удалось расшифровать поток сознания человека, стоявшего у истоков этого сумасшествия. Теперь не составляло никакого труда в одночасье лишить иллюзий всех членов этой церкви и, возможно, полностью ее разрушить. Но это не принесло мне никакого удовлетворения.

Я сожалел об утраченной идеологической невинности, о том состоянии счастливого неведения, в котором пребывал всего каких-то три месяца назад. Через десять часов после возвращения из Порта Инь я покинул цистерну, чтобы снова пересечь белую линию.

Да, мы выиграли время, это было очевидно. Протесты логологистов моментально стихли. В эфире установилось прежнее спокойствие.

Вильям опять ликовал.

— Ты чуть-чуть разминулся с Ро, — сказал он, когда я зашел в лабораторию, — ну ничего, через час она вернется. Мики, у меня только что все получилось. Завтра сделаю пробную прогонку. Все устоялось…

— И ты докопался до сути проблемы?

Вильям скривил губы, словно я произнес нечто совершенно непотребное.

— Нет, — сказал он. — Я просто выбросил это из головы. Сейчас у меня не получится воспроизвести этот эффект, даже К.Л. не поможет.

— Не забывай о призраках, — сказал я язвительно. — Они могут вернуться.

— Вы оба такие бодрячки, просто загляденье. Как будто Судный День на носу. А что Томас заставил тебя сделать, уж не пришить ли кого-нибудь?

— Ну, не в буквальном смысле.

— Если так, то постарайся немного встряхнуться. Я хочу, чтобы вы помогли мне завтра.

— В чем?

— Лишняя пара рук всегда пригодится. А еще мне нужны официальные свидетели. Запись не устраивает меня, поскольку лишена эмоций. Рассказ очевидца воздействует гораздо сильнее. Значит, и денег мы сможем выбить больше. Особенно если вы с Ро не поскупитесь на восторги, разговаривая с потенциальными финансистами.

«Наши свидетельства будут слишком противоречивы, чтобы вытряхнуть пыль из финансистов», — подумал я. А вслух спросил:

— Ты что, собрался торговать абсолютным нулем?

— Мы предложим на продажу нечто совершенно невиданное. Никогда еще за всю историю Вселенной вещество не охлаждали до нуля градусов по Кельвину. Мы создадим сеть, охватывающую всю Триаду, Мики. И немного «остудим пыл Сандовальской общины», да простят мне этот каламбур. Да ты и сам все это знаешь: Скажи, отчего ты такой хмурый?

— Извини меня, Вильям.

— Глядя на ваши лица, поверишь, что мы проиграли.

— Нет, мы еще можем выиграть.

— Ну так взбодрись. А то ты на меня смертную тоску навеваешь.

Он снова взялся за работу, а я вышел на мост и нарочно встал между двумя насосами, истязая свое тело исходившими от них колебаниями.

Мы с Ро отправились в лабораторию Вильяма в восемь сотен. Вильям поставил Ро присматривать за насосами, отрегулированными на полную мощность, а я уселся возле рефрижераторов. На самом деле от нас ничего не зависело. Скоро стало ясно, что нас пригласили ради компании, а не как помощников или свидетелей.

За напускным спокойствием Вильяма чувствовалась нервозность, время от времени прорывающаяся наружу. Впрочем, наговорив грубостей, Вильям тут же извинялся и брал свои слова обратно. Короткие вспышки раздражения нисколько меня не задевали, они влияли на меня скорее благотворно, отвлекая от печальных событий за пределами Ледяной Впадины. Странной были мы командой. Ро казалась более подавленной, чем я. Даже насосы не действовали на нее. Меня же все сильнее пьянило чувство изолированности от тех бед, что подстерегали за пределами шахты. Вильям замкнул все наше оборудование в единую цепь, заканчивающуюся гладкой и блестящей Полостью с ячейками внутри. Она покоилась на амортизаторах, под левой опорой моста.

Где-то в вышине, в просачивающемся из лаборатории свете, едва виднелся свод вулканического пузыря с натянутой под ним сетью для обломков.

Терпение Вильяма лопнуло в девятьсот, когда К.Л. объявил об очередном повороте в лямбда-фазе и новом температурном режиме внутри ячеек, не поддающемся интерпретации.

— Тот же режим, что и в прошлый раз? — уточнил Вильям, нервно барабаня пальцами по кожуху К.Л.

— Все параметры совпадают, объем потребляемой энергии тот же самый, ответил К.Л.

Ро отметила, что дестабилизирующие насосы начинают хаотически колебаться, когда втягивают воздух из ячеек.

— А что в таких случаях происходило раньше?

— Я никогда не переводил насосы на такую высокую мощность. Ничего подобного до сих пор не случалось. К.Л., что станет с ячейками, если мы прекратим подачу стабилизирующей энергии?

— Я не берусь судить, — ответил К.Л. с ледяным спокойствием, окончательно взбесив Вильяма.

— Вы ведь говорили прежде, что это может отражать какие-то изменения, нарастающие в ячейках, — напомнил я. — Что вы имели в виду?

— У меня нет пока никакого объяснения, — сказал Вильям, — а К.Л. не отрицает, но и не подтверждает такой возможности.

— Но что ты сам под этим подразумевал? Как это могло случиться?

— Если мы привели ячейки в какое-то новое, еще не изученное состояние, то не исключено, что это обратный временной поток, направленный в прошлое, то есть в то время, в котором мы сейчас находимся.

— Слишком заумно для меня, — сказала Ро.

— Это не просто заумно. Это вообще чертовщина какая-то, но в противном случае мне придется признать поражение.

— А ты сопоставлял время между трансформациями?

— Да! — нетерпеливо сказал Вильям.

— О'кей. Тогда попробуй варьировать интервалы для получения нуля.

Вильям удивленно посмотрел на свою жену и скорчил обезьянью гримасу.

— Что-что? — переспросил он.

— Перенастрой приборы. Отдали или приблизь момент наступления нуля. И больше ничего не меняй.

На губах Вильяма заиграла язвительно-сочувственная улыбка.

— Ро, да ты просто чокнутая! Мне до тебя далеко!

— Прошу тебя, попробуй.

Он выругался, но послушался и перевел все приборы на пять минут назад.

Обратное движение в лямбда-фазе закончилось и возобновилось через пять минут.

— Господи, — прошептал он, — я теперь вообще боюсь до них дотронуться!

— И правильно делаешь, что боишься, — улыбнулась Ро. — А как было во время предыдущего цикла?

— Все протекало безостановочно.

— Вот видишь! Ты на пороге успеха, если он вообще возможен в рамках квантум логики.

— Что скажешь, К.Л.? — обратился Вильям к мыслителю.

— Поворот во времени возможен, только когда не происходит передачи информации, — ответил тот. — Не исключено, что вот-вот успех эксперимента подтвердится.

— Но в чем состоит успех? — недоумевал Вильям. — Данные крайне двусмысленны. Мы не знаем, как вести эксперимент, чтобы вызывать это состояние в прошлом.

— У меня голова кругом идет из-за проклятых насосов, — посетовал я.

— То ли будет, когда они настроятся на ячейки, — сказал Вильям, довольно ухмыляясь. Он подстроил приборы, называя нам выбранные параметры. Мы понимающе кивали, просто чтобы подбодрить его. С этого момента управление экспериментом окончательно перешло к К.Л.

— Думаю, обратное движение прекратится через несколько минут, — сказал Вильям, встав возле полированной Полости. — Можете назвать это квантовой интуицией.

Через несколько минут К.Л. сообщил, что обратный цикл завершился. Вильям кивнул с загадочным видом:

— Мы с тобой не ученые, Мики. Мы настоящие волшебники. Кажется, Бог принял нашу сторону.

Часы продолжали бесшумно отсчитывать секунды. Вильям прошел по мосту и чуть подкорректировал приборы маленьким гаечным ключом.

— Ну, теперь перекреститесь, — сказал он.

— А что, уже начинается? — спросила Ро.

— Через двадцать секунд я настрою насосы так, чтобы они работали только на ячейки, а потом отключу магнитные поля…

— Удачи тебе, — сказала Ро.

Вильям отвернулся от моей сестры, потом повернулся снова, обнял ее и крепко прижал к себе. Лицо его светилось каким-то ребяческим задором.

Когда насосы заработали в новом режиме, я стиснул зубы. Сила колебаний утроилась, кости мои стали как флейты, издающие пронзительные квантовые трели.

— Это невыносимо! — простонала Ро, закрыв глаза. — Я сейчас в штаны наделаю.

— Сладкая музыка, — сказал Вильям, встряхивая головой, словно стараясь избавиться от докучливой мухи. — Сейчас начнется. — Он отсчитывал секунды поднятым кверху пальцем. — Отключаем… поля. — Крошечный зеленый огонек вспыхнул над главным лабораторным пультом — это К.Л. подавал нам сигнал.

— Неожиданный поворот фазы. Обратное движение в лямбде, — сообщил К.Л.

— Будь оно трижды неладно! — заорал Вильям, яростно топнув ногой.

И одновременно с его голосом сверху раздалось еще четыре притопа, словно какие-то неведомые великаны спрыгнули на резонирующий пол. Вильям замер с левой ногой, занесенной в воздух, пораженный эхом, многократно усиливающим его гневный жест. На лице его отразилась сложная гамма чувств. Отчаяние сменилось торжествующим ожиданием. Господи, что же будет дальше?

— Внимание! — раздался вдруг тонкий голос из дисковвода Ро. Следом застрекотал мой личный аппарат. Вильям на этот раз свой дисковвод не пристегнул.

— Аварийная ситуация, — в унисон заговорили наши дисковводы. — Включен запасной источник питания! — Лампочки в шахте едва мерцали, лаборатория огласилась воем сирены. — Генераторы станции повреждены взрывом!

Ро посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Очевидно, оборудование станции, включая тепловые радиаторы, выведено из строя, — в один голос спокойно вещали дисковводы. Информация поступала от автоматических часовых, расставленных вокруг станции. Каждый дисковвод на станции и все системы аварийной связи, соединяющие все штольни, ретранслировали сообщение. Затем в хор вклинился человеческий голос. Я не узнал его. Вероятно, это был техник-эксплуатационщик, обслуживающий системы, расположенные на поверхности. За автоматическими часовыми всегда присматривал хотя бы один человек.

— Вильям, ты в порядке? — спросил он. — Ты что, совсем один?

— С ним я и Мики. С нами все в порядке, — сказала Розалинда.

— Какой-то шаттл сбросил бомбы на наши траншеи. Они разнесли все ваши радиаторы. Источники питания тоже пострадали, а ваша лаборатория стала забирать энергии больше нормального, вот я и забеспокоился…

— Этого не должно было произойти, — сказал Вильям.

— Вильям говорит, потребление энергии не должно было вырасти.

— …и все-таки это случилось, — продолжал он, поворачиваясь к приборам.

— Поворот к нижней лямбда-фазе во всех ячейках, — объявил К.Л.

— …вот я и забеспокоился: уж не поранило ли кого? — закончил техник.

— Все живы и здоровы, — сказал я.

— Вы бы все-таки поднялись наверх. Мало ли какой кабель перебило взрывом, не ровен час…

— И вправду, давайте-ка выбираться отсюда, — сказал я, взглянув наверх.

Прямо над нами колыхалась сетка, провисшая от каменных обломков, напоминая подбрюшье огромной медузы.

— Обратное движение завершилось во всех ячейках, — сказал К.Л.

— Постойте… — начал Вильям.

Я в этот момент стоял на мосту, между Полостью и дестабилизирующими насосами. Рядом, в запутанной паутине проводов, неподвижно висели рефрижераторы. Ро остановилась в дверях лаборатории, а Вильям — возле Полости.

— Абсолютный нуль получен, — объявил К.Л.

Ро взглянула на меня, а я начал что-то ей говорить, но слова застряли у меня в горле. И тут же лампочки вокруг стали гаснуть.

— Немедленная эвакуация! — донеслись до меня словно откуда-то издалека голоса обоих дисковводов.

Я повернулся и сделал шаг, оказавшись между двумя насосами. Именно это спасло мне жизнь или по крайней мере позволило находиться здесь в своем нынешнем состоянии.

Кожухи насосов озарились зеленым сиянием и испарились у меня на глазах, обнажив свисающие, словно спагетти, пучки проводов и яйцевидные свертки. Это слепящее ядовито-зеленое сияние было лишь отблеском чего-то непонятного, вязкого, волнами исходившего от стенок Полости. Вначале я подумал, что мне что-то свалилось на голову, так что из глаз искры посыпались, но никакой боли я не чувствовал. Скорее, появилось ощущение, что меня взяли за голову и за ноги и хотят вытянуть. Я не видел ни Вильяма, ни Ро, потому что стоял лицом к входу в Ледяную Впадину. Я не слышал их. Попытавшись обернуться, я почувствовал, как частицы моего естества словно отделяются друг от друга, а затем смыкаются снова. Я инстинктивно замер на месте, ожидая, пока эти превращения закончатся.

Я заставил себя ухватиться за перила моста и обнаружил, что с руки отслаиваются темные полосы. Осыпаясь на мост, они сворачивались, словно засохшие листья. Моргая, я чувствовал, что веки мои разделяются и соединяются вновь при каждом движении. Страх, укоренившийся в человеке гораздо глубже, чем разум, побудил меня стать совершенно неподвижным, так что лишь пульсация крови в сосудах и прерывистые удары сердца угрожали моей целостности.

В конце концов я не выдержал и стал медленно поворачиваться. Зловещую тишину нарушали лишь скрежет моих подошв по стальной палубе да змеиное шипение, издаваемое моим телом, распадающимся на части и вновь сливающимся воедино.

Пожалуйста, не примите мой рассказ за некую объективную истину. Что бы ни произошло тогда со мной, это настолько сильно повлияло на мои органы чувств, а может быть, и на разум, что я раз и навсегда лишился своей объективности.

Полость треснула, словно яйцо. Я увидел Ро, застывшую между Полостью и лабораторией, вполоборота ко мне, так, словно она внезапно превратилась в каменное изваяние. Какой-то необычный свет исходил от нее, совершенно непригодный для глаз. Не знаю, свет ли изменился к тому времени или мои глаза. Вдобавок тело ее испускало что-то вроде радиации. В данном случае это слово не совсем точно, оно способно ввести вас в заблуждение, но более подходящего я не смог подобрать. Оно словно сообщало о своем присутствии. Ничего подобного мне прежде не приходилось видеть. Оно сбрасывало один слой за другим, становясь все тоньше и тоньше. И все это у меня на глазах. Думаю, информация, заключенная в ее теле, улетучивалась через какой-то новый вид пространства, прежде никогда не существовавший. Пространство кристаллической структуры, сверхпроводник информации. Постепенно теряя свою сущность, Ро становилась все более эфемерной, нереальной. Она просто-напросто растворялась, словно кусочек сахара в горячем чае.

Я хотел выкрикнуть ее имя, но не смог издать ни единого звука. Я будто барахтался в желатине, обжигающем тело при каждом движении, но при этом не растворялся в воздухе, как это происходило с Ро. По крайней мере на эту опасность у меня появился некий иммунитет.

Вильям стоял за Ро, и по мере того как тело ее растворялось, его фигура вырисовывалась все яснее. Поскольку неожиданный эффект застиг его чуть дальше от Полости, он подвергся менее сильному воздействию. Однако и он постепенно терял свое естество, в нем стихала та музыка, что сообщает о расположении и квантовом состоянии частиц, соединяющих их с другими частицами, которая удерживает их в устойчивой форме, в одном состоянии, сохраняя во времени. Наверное, он стал двигаться, пытаясь попасть внутрь лаборатории. Но добился лишь того, что сущность его начала улетучиваться еще быстрее. Тогда он остановился и попробовал дотянуться до Ро. На лице его застыло выражение решимости. Он напоминал ребенка, пытавшего бороться с тигром.

Он все-таки успел погладить ее рукой.

И в этот момент я заметил, как из моей сестры вылетело что-то еще.

Заранее прошу простить, что взялся описывать все это. Я не собираюсь порождать беспочвенных надежд или придавать достоверность разным мистическим интерпретациям нашего бытия, поскольку, как я уже объяснял, все увиденное могло быть просто галлюцинацией, не имеющей ничего общего с объективной реальностью.

И все-таки я увидел вначале два, а затем и три воплощения моей сестры, одновременно стоящих на мосту. Третье из них, подобное облачку с расплывчатыми очертаниями, непостижимым образом двинулось ко мне, и прикоснулось своим отростком.

«Как ты, Мики? — раздалось у меня в голове. — Ты только не двигайся. Прошу тебя, не двигайся. Ты, кажется…»

Внезапно я увидел Ро ее собственными глазами. Тот опыт, что за всю жизнь накопился в ее сознании, улетучиваясь, прошел через мой разум. И я физически почувствовал, как она растворяется в сверхпроводящей среде.

Облачко прошло через меня, влекомое какой-то таинственной силой, а потом, воспарив над Впадиной, выпало сверху дождем. «Неужели со мной будет то же самое?» — пронеслось у меня в голове. Другие образы Ро и Вильяма постепенно превратились в размытые пятна, да и сама лаборатория стала вскоре бледным пятном, ощетинившимся хоботками флюидов.

Как ни странно, сама Полость, содержавшая медные образцы, — я полагаю, именно они, их новое состояние абсолютного нуля, объявленное К.Л., и вызвало катастрофу — осталась более твердой и устойчивой, чем окружающие предметы, несмотря на трещины, усеявшие ее поверхность.

По моей собственной гипотезе, никем до сих пор не подтвержденной, я пострадал от разложения вещества в меньшей степени, потому что оказался в тот момент между двумя дестабилизирующими насосами. В то время как все остальное на глазах утрачивало свою реальность и становилось все менее материальным.

Вслед за этим мост осел и распрямился под моей тяжестью, словно я стоял на резиновой ленте. Проделав несколько замысловатых гимнастических упражнений, я уцепился за перила обеими руками. Неведомая сила увлекала меня вниз, навстречу металлическому хранилищу для голов. Я беспомощно перебирал ногами, стараясь найти хоть какую-то точку опоры.

В конце концов я уперся ступнями в крышу хранилища. Резкая боль пронзила обе ноги, отдаваясь в бедрах. Задрав голову, я отчаянно выискивал, за что бы ухватиться, и тут заметил, как лаборатория свободно вращается в центре Впадины, медленно испаряясь. Ро и Вильяма к тому времени и след простыл.

Холод, сковавший меня поначалу, отступил. Рефрижераторы бесшумно соскользнули вниз и, пробив стенки камеры, брызнули струями холодной голубой жидкости, заполнившей дно Впадины, окатив меня с головы до ног. Все, что я опишу вам дальше, по моему собственному разумению, всего лишь бред больного человека.

Каким образом инстинкт способен предостеречь от опасности, с которой никогда прежде не сталкивался ни один из людей? И все-таки, облитый этой неизвестной жидкостью, я почувствовал ужас и отвращение. Страх оказался настолько силен, что я снес перила моста, словно они были сделаны из тонкого алюминия. Я знал, что это не жидкий газ из рефрижераторов. И что смерть от обморожения — это не самое страшное.

Подтянувшись на руках, я вытащил ноги из трясины и, закинув одну из них на опору, оказался на метр выше. И все-таки я не вылез до конца из этого колышущегося озерца, оно продолжало просачиваться внутрь меня.

Я почувствовал, как меня наполняют чужие чувства и воспоминания. Воспоминания покойников. Воспоминания, вытекшие из четырехсот десяти голов в трансформированное кристаллическое временное пространство. Информация хлынула в густое озеро, состоящее из чего-то ранее никем не виданного, в то, что нельзя даже назвать веществом. Во что-то вроде эссенции или холодного варева.

Часть этих воспоминаний до сих пор остается со мной. В большинстве случаев я не знаю, кому они раньше принадлежали. Но вижу лица, слышу голоса, вспоминаю эпизоды, происшедшие на Земле в те времена, когда меня и на свете не было. Я никогда не упоминал об этом ни в официальных беседах, ни в частных по одной-единственной причине: чужая память наполнила меня, словно чашу, она изменила меня, вытеснив часть моих собственных воспоминаний, и я не хочу, чтобы это подтвердилось.

Одно из воспоминаний, самое потрясающее, думаю, все-таки нужно записать, хотя и без официальных процедур. Должно быть, этот кусок памяти перешел ко мне от самого Кимона Тьери. В нем есть что-то неуловимое, роднящее его со зрительными образами, которые я демонстрировал Фионе Таск-Фелдер. Уверен, что в этом страшном пруду в меня проникли его предсмертные мысли. Я ненавижу это воспоминание. И ненавижу Тьери.

Подозревать какого-либо человека в двуличии, злобности и жадности — это одно; знать это наверняка, на все сто процентов, — совсем другое. С такими открытиями лучше никому не сталкиваться.

Последние мысли Кимона Тьери были не об ожидавшем его славном путешествии и не о долгожданном превращении в существо высшего порядка. Нет, он страшился возмездия. В те последние моменты, что предшествовали вечному забвению, он сознавал, что породил ложь и навязал ее сотням тысяч других людей, ограничив их свободу и индивидуальность, а потому боялся попасть в ад, в полном соответствии с учением, привитым ему в воскресной школе…

Он стал жертвой лжи другого уровня, созданной его предшественниками, чтобы наказывать врагов и оправдывать собственное жалкое существование. Череда его мыслей резко обрывается, полагаю, в момент смерти Тьери — в момент, когда пришел конец всем застывшим воспоминаниям и всем физическим трансформациям. Я этого момента почти не помню.

Я карабкался по опорам, стараясь подняться как можно выше над этим страшным озерцом. И чем больше удалялся от Полости, тем прочнее становились прутья. И все-таки даже самые прочные из них постепенно теряли форму и сгибались. Цепляясь за них, словно обезумевшее от ужаса насекомое, я, сам не знаю, как, умудрился преодолеть двадцатиметровую высоту и добраться до двери. Это произошло минуты через три после бомбежки, если время вообще было тогда властно над Ледяной Впадиной.

Спасатели наткнулись на меня, когда я переползал через белую линию Вильяма. Они хотели было спуститься в шахту, чтобы спасти остальных, но я убедил не делать этого. Видя мое состояние, они не стали упорствовать.

Я лишился верхнего слоя тела, толщиной с полсантиметра, и всех волос. Именно такой вид бывает у человека, облитого сверхохлажденным газом.

Два месяца я беспробудно спал в подвешенном состоянии, в специальной палате госпиталя Инь Сити. Меня погрузили в специальный органический состав. Кожные, мускульные и костные клетки приживлялись на моем теле под руководством микрохирургических приборов. Через два месяца, после пробуждения, мне показалось, что я все еще в Ледяной Впадине, что я барахтаюсь в озерце и постепенно просачиваюсь через сферическую Полость, словно вода через податливую губку, медленно погружаясь в Вечное Спокойствие. Я не ощутил ни малейшего страха, потому что все мои чувства давно атрофировались.

Томас пришел в палату, когда я уже соображал, кто я такой и где нахожусь. Он сел возле кровати и улыбнулся, напоминая покойника стеклянными глазами и бледной кожей.

— Я проиграл, Мики.

— Мы проиграли, — прохрипел я еле слышно.

Ощущение было такое, словно тело мое поместили между ледяными кубиками. Низко нависший черный потолок, казалось, засасывал в себя мое естество, чтобы выплюнуть затем в бескрайний космос.

— Ты единственный, кто выжил, — сказал Томас. — Вильяма и Ро спасти не удалось.

Хотя я и сам догадывался об этом, но подтверждение этой догадки стало для меня страшным ударом.

— Тебя полностью восстановят, Мики. Ты еще меня переживешь. А знаешь, я ведь ушел из директоров. — Он встретился со мной взглядом и скривил рот в иронической усмешке.

— Искусство политика заключается в том, чтобы избегать катастроф, находить выход из трудных ситуаций, действовать на благо всех, в том числе и твоих врагов, даже если они не понимают, в чем их благо. Разве не так, Мики?

— Да, — прохрипел я.

— То, что я просил тебя сделать…

— Я это сделал.

— Дело получило широкую огласку, Мики. Мы здорово им врезали, они пока еще даже не поняли, во что им это обойдется… Точнее, они сами себе врезали.

— Кто сбросил бомбы?

Он покачал толовой.

— Какая теперь разница? Все равно никого не допрашивали, не было никаких арестов и приговоров. Никто ничего толком не видел. К тому времени, когда мы снарядили группу захвата, он, должно быть, уже успел ускакать на сотню-другую световых лет.

— Никаких арестов… А как же Президент? Ей это тоже сойдет с рук?

— Мы ведь с тобой не знаем наверняка, что приказ отдала Фиона. А потом мы и так ее сильно огорошили. Она больше не Президент.

— Она ушла в отставку?

— Нет. Она просто вышла из шлюзовой камеры без скафандра через четыре дня после налета. Этот грех я беру на себя.

— Нет, это наша общая вина.

— Как скажешь…

Таковы были его последние слова. Я снова остался лежать в одиночестве, постоянно терзаемый одними и теми же мыслями: «Вильям и Ро так и не спаслись. Только я помню про то озерцо».

Умерли они или просто растворились, окунувшись в то таинственное озеро? Или унеслись в бескрайний космос? Я не знаю. Так же, как не знаю, стали ли головы теперь в меньшей степени мертвыми, чем прежде.

Существует такое понятие, как подотчетность.

Через какое-то время меня допросили — настолько, насколько позволяло мое состояние, но арестов опять не последовало. Хотя никто особенно не сомневался, что приказ о бомбардировке отдал кто-то из землян, а то и сама Фиона Таск-Фелдер, ни одному из ее подручных так и не предъявили официального обвинения. Общинам хотелось одного: поскорее забыть об этом кошмаре и вернуться к нормальной жизни.

Томас же оказался абсолютно прав. История эта быстро облетела всю Триаду и стала легендой. Теперь каждый знал про Тьери, пожелавшего, чтобы ему отрезали и заморозили голову, отступившего от веры, которую он сам же и основал. А также про его последователей, отчаянно сопротивлявшихся возвращению своего учителя в какой бы то ни было форме.

…Никакое судебное разбирательство, никакие суровые приговоры не нанесли бы логологистам такой тяжелый урон. Правда — не столь действенный обвинитель, как легенда. Ни один даже самый искусный политик, сколько бы лжи ни нагородил, не выстоит против легенды.

…Двадцать лет назад Таск-Фелдеры перестали быть логологистской общиной. Большинство ее членов проголосовало за то, чтобы открыть доступ в общину новым поселенцам любого вероисповедания. Их связи с Землей прервались.

Я же, выздоровевший и чуть постаревший, долго бился над тем, чтобы навести порядок в лунной политике. Кроме того, я женился, дав Сандовальской общине собственных детей. Полагаю, что долг перед семьей и Луной я выполнил. И не совершил ни одного поступка, которого мог бы стыдиться. На моих глазах лунная политика и конституция приняли теперь привычные для всех формы. Пусть они не идеальны, но приемлемы для большинства и неизменно демонстрируют свою эффективность в моменты кризисов. И все-таки до публикации этих воспоминаний я никогда ни с кем не делился пережитым в то ужасное время.

Возможно, ни в какое Вечное Спокойствие я и не окунался, возможно, все это ложь, безотчетно изобретенная мной, когда я, корчась от боли и страха, жаждал только одного — справедливой мести.

Мне очень не хватает Ро и Вильяма. И когда я записываю эти слова, то тоскую по ним еще сильнее. Порой скорбь захлестывает меня так сильно, что я откладываю дисковвод и долго сижу в оцепенении. Печаль не умирает никогда. Время чуть притупляет боль.

Никому так и не удалось повторить достижение Вильяма. И я все более склоняюсь к мысли, что дело не в бомбах. Эксперимент в конечном счете был обречен на неудачу. Лишь цепь каких-то невероятных совпадений, а также могучий талант Вильяма, изощренный ум К.Л. и неожиданный сбой в оборудовании привели нас к успеху, если происшедшее можно считать таковым.

При первой же возможности я отправился к заблокированному входу в Ледяную Впадину. Я миновал станционных часовых и единственного человека охранника; им была молоденькая девушка, родившаяся после описываемых событий. Я, как директор Сандовальской общины и человек, пострадавший при катастрофе, имел на это право.

Пространство за белой линией было усеяно старым, заброшенным оборудованием, напоминавшим о десятке бесплодных расследований. Я пришел туда, чтобы помолиться. Отбросив рационализм, я тешил себя надеждой, что слова мои проникнут в трансформированное вещество и сольются с информацией, заключенной в нем.

Я убеждал себя, что грех, оставшийся на мне — гибель Фионы Таск-Фелдер, — ничто по сравнению с грехами Тьери… Но мне не становилось от этого легче.

Вряд ли кто поймет меня, но я хочу, чтобы после смерти мой прах захоронили в Ледяной Впадине, там, где навсегда остались моя сестра и Вильям. Бог простит меня и примет к себе, так же как принял Тьери, Роберта, Эмилию и остальные головы. Всех нас ожидает Вечное Спокойствие.

Смертельная схватка

В эпоху династии Хань людей, писавших историю Китайской империи, назначали императорским указом. Они единолично решали, что достойно попасть в летописный свод, а что нет. Как ни старались различные императоры, никто из них так и не смог добраться до окованного железом сундука, в который помещался каждый документ сразу после его составления. Историки готовы были даже принять смерть, чтобы оправдать оказанное им доверие.

В конце каждого царствования сундук открывали, и документы публиковались, возможно, ради блага следующего императора. Но несмотря на эти документы, императорский Китай в значительной степени лишен истории.

Часто непрерывность традиции сохраняется лишь по прихоти судьбы.

Гуманоиды называли ее Медуза. Ее огромный сине-желто-красный шлейф растянулся на пятьдесят парсеков. Зловещую зеленую сердцевину усеяли черные водянистые крапинки. С полдюжины протозвезд летали вокруг ядра, и примерно столько же тусклых конгломератов плавало в подернутой рябью магнитной туманности. Неудивительно, что Медуза — это огромное звездное чрево — стала спорным пространством.

Видела ли ее Пруфракс на экране дисплея или в иллюминатор корабля, Медуза всегда напоминала ей исступленную, зловеще оскалившуюся мать, готовую защитить своих детей. У самой Пруфракс матери никогда не было, но по мифам она знала, что это такое.

В свои пять лет Пруфракс была достаточно взрослой, чтобы знать о миссии «Мелланже» и о своей роли в этой миссии. За плечами у нее осталось четыре корабельных года психологической подготовки. До первого боя образование ее осуществлялось по схеме «знать — рассказывать». Ее тренировали и тестировали в моделирующей камере, во сне она видела, как проникает в огромные красно-белые семенные корабли сенекси и отыскивает там базовый разум.

— Удар, Удар, — произносила она одними губами, так чтобы рассказчик не заподозрил, насколько далеко блуждают ее мысли.

Она не сразу заметила, что рассказчик, застывший в центре сферического класса, буравит ее взглядом. Именно в этой точке — там, где располагалась паутинообразная кафедра рассказчика, фокусировались сейчас взгляды ее товарищей. Многие из них уже беспокойно ерзали.

— Итак, сколько отростков-индивидов у сенексийского базового разума? — спросил рассказчик. Он обвел глазами аудиторию, зорко всматриваясь в лицо каждого ученика, а потом снова остановил взгляд на Пруфракс: — Пру?

— Пять, — ответила она, чувствуя ломоту в руках.

При предыдущем пробуждении ее напичкали стонами. Пруфракс уже выросла до трехметровой величины и перешла в стадию эльфа. Конечности были несуразно длинными, тонкие пальцы перевязаны крест-накрест после операции, цель которой — приспособить их к перчаткам.

— А что ты найдешь в базовом разуме? — продолжал наседать рассказчик. Его лицо протянулось поперек молоткообразной головы почти на ширину плеч. Кое-кто из женщин находил его привлекательным, но Пру не принадлежала к числу его поклонниц.

— Обойму, — сказала она.

— А внутри обоймы что?

— Мифы.

— А нельзя ли поточнее? Ты ведь знаешь — на самом деле никакие это не мифы.

— Информация. Информация о сенекси.

— А дальше — твои действия?

— Удар.

— Почему, Пру?

— Обойма обладает коллективной генной памятью. Уничтожив обойму, я лишу жизни пять отростков-индивидов, составляющих одну команду.

— А базовый разум ты тоже убьешь?

— Нет, — сказала она мрачно, вспомнив о новой инструкции. Инструкция эта появилась вскоре после зачатия ее класса. — Базовый разум следует сохранить для высшего руководства.

Рассказчик никогда не пояснял, что они станут делать с базовым разумом. Не ее это забота.

— Ну что же, — смягчился рассказчик, — учитывая, что ты все время витаешь в облаках, ответ твой вовсе не плох.

Мозги ведь тоже нужно проветривать, подумала Пруфракс. Для рассказчика это «витание в облаках», а для нее — попытка заглянуть в свое будущее. Ей уже пять, скоро шесть — возраст немалый. Некоторым доводилось увидеть сенекси в четыре.

— Удар, Удар, — твердила она еле слышно.

Проплывая сквозь тонкий слой жидкого аммиака, Арис обдумывал новое назначение. Раньше он знал Медузу под другим именем, отражающим те колоссальные усилия, которые вложили в нее сенекси. Не так уж много тайн скрывалось от него в протозвездной туманности. Он с четырьмя товарищами-отростками, которые вместе с главным базовым разумом составляли одну из шести команд на борту семенного корабля, патрулировали туманность на девяноста трех орбитах. На то, чтобы облететь каждую орбиту — включая безвременные периоды за пределами статусной геометрии, — уходило сто тридцать гуманоидных лет. Окутанные газовым шлейфом, они делали картографию впадающих масс и исследовали все разрастающиеся каменные диски — небесные тела главного ряда. С каждым замером, с каждой крупицей новой информации базовые разумы все яснее представляли себе туманность, призванную стать отправной точкой для сотен поколений в ту эру, когда глобальный замысел сенекси созреет окончательно.

Сенекси были почти так же стары, как сама галактика. Они начали совершать космические полеты во времена звездного шара, то есть когда галактика представляла собой огромную сферу. Нельзя сказать, что это была чрезвычайно сообразительная раса. На каждое крупное открытие уходила жизнь тысячи поколений, и не только из-за ограниченности материальных ресурсов. В те времена элементы тяжелее гелия встречались редко. Их находили только вокруг звезд, которые, с жадностью поглотив неимоверное количество водорода, затем неистово вспыхивали синим пламенем и тут же взрывались, насыщая галактику углеродом, азотом, литием и кислородом. Элементов тяжелее железа практически не существовало. Биоорганизмы холодных миров, где властвовали газовые гиганты, развивались, имея в запасе весьма скудный запас химических соединений для произведения потомства звезд Населения II.

Арис, хотя его кругозор и был ограничен потребностями отростка-индивида, сознавал: гуманоиды противятся тому, чтобы семенные корабли стали более приспособленными к окружающему миру, более жизнестойкими. Но опыта у них не намного больше. Сенекси, с их миллиардолетним прошлым, часто оказывались с ними на равных. Что же касается Ариса, то после нового назначения кругозор его расширялся с каждым днем.

На раннем этапе борьбы особенности менталитета сенекси, негибкость культуры побуждали их избегать контактов с представителями Населения I. Никто из них никогда не разрабатывал программу уничтожения более молодых миров с нарождающимися новыми формами жизни. Выполнение этой задачи потребовало бы титанических усилий, а кто мог поручиться, что эти усилия не пропадут впустую? И потому, когда развились культуры, способные снаряжать космические экспедиции, сенекси просто отступили, залегли в редуты старых звезд, даже не связываясь с новыми видами. Они отступали на протяжении трех поколений. На тридцать тысяч гуманоидных лет они законсервировались в холодных мирах вокруг красных карликов, приберегая силы для неизбежного будущего столкновения.

А затем, как и ожидали сенекси, более молодым расам Населения I понадобились даже самые древние звезды галактики. Они действовали с той дикостью, прожорливостью, силой и изменчивостью, которая отличает все организмы, возникшие из раствора, насыщенного химическими элементами. Биология окончательно вступила в свои права и начала потихоньку сживать сенекси со света.

Арис приподнял верхнюю сферу своего тела с пятью силикатными, расположенными крест-накрест глазами. Он обладал памятью о тех временах и о гораздо более давних, хотя его команды тогда не существовало. Базовый разум носил в себе воспоминания, которые отбирал из общего запаса, охватывающего почти двенадцать миллиардов лет, — невообразимый объем знаний даже для сенекси. Арис стал проталкиваться вперед с помощью своих задних отростков.

Через базовый разум Арис мог приобщиться к воспоминаниям предыдущих поколений, живших за сто тысяч лет до него, хотя сам базовый разум был даже моложе своих отростков-индивидов. В молодости, когда они еще плавали личинками в жидком растворе, отростки-индивиды имели собственные информационные мешочки с отдельными фрагментами, необходимыми для образования полной памяти. Они плавали по аммиачным морям, насыщенным теплыми газами зонам и протоплазмовым пузырям диаметром три-четыре метра, развивая свою индивидуальность под спудом прошлого — даже не полного, а отдельных его фрагментов.

«Стоит ли удивляться, что нам не хватает гибкости?» — подумал Арис. Большинство отростков-индивидов сознавали это, особенно когда им позволяли, подобно Арису, сравнивать свою историю с историей Населения I. Но нынешнее состояние вполне их устраивало. Да и что тут поделаешь? Любые видоизменения были бы совершенно противоестественными. Лучше уж вымирание… по крайней мере так считалось до недавнего времени…

Но сейчас, похоже, гуманоиды взялись за них как следует. И вот базовый разум начал серию экспериментов. Команда Ариса была выбрана среди других, находящихся на семенном корабле, для непосредственного наблюдения за экспериментом, а Ариса назначили главным исследователем. За две орбиты от этого места им удалось захватить шесть человеческих эмбрионов в инкубаторе, а также долгожданный банк данных. Большинство контактов между сенекси и гуманоидами произошло три-четыре поколения тому назад. Гуманоиды доминировали среди себе подобных точно так же, как сенекси доминировали среди многообразного Населения II.

Опыты с человеческими эмбрионами уже велись. Части их позволили нормально развиваться, других, по неизвестным для Ариса причинам, подвергли воздействию искусственных факторов. Но подобное вмешательство не принесло заметных успехов.

Арис подозревал, что последние эксперименты были намечены в ином направлении, чем прежде, и все теперь замкнулось на нем. Он не сомневался, что ему дадут полную власть над подопытными особями. Любой другой отросток-индивид растекся бы под такой тяжкой ношей, но только не Арис. Он находил гуманоидов довольно интересными — конечно, в особом, зловещем смысле этого слова. В конце концов они могли стать ключом к проблеме выживания сенекси.

Стоны утвердили ее в эльфовом состоянии. Она бодрствовала, охваченная болью, не решаясь закрыть глаза; сознание подвергалось таким изменениям, что она боялась — во сне ей придет конец. Кошмары было не так-то просто отделить от реальности, некоторые из них, по сути дела, были лишь отголоском обостренного видения действительности.

Особенно часто ей представлялось, что она попала в сенексийскую ловушку, тщетно пытается освободиться, но увязает все глубже и глубже, задыхаясь от бессильной ненависти к этой страшной силе…

Когда горячка спала, ответственный рассказчик дал ей отпуск, и она отправилась гулять по зеленым тропам «Мелланже», неуверенно ступая по зоне низкой гравитации. В руках зудело. В голове после лихорадки последних нескольких пробуждений наконец воцарилась почти полная пустота. Никогда еще не чувствовала она себя такой спокойной, очистившейся. Теперь Пруфракс ненавидела сенекси вдвойне: во-первых, за зло, свойственное им изначально, во-вторых, за то, что они заставили руководство сделать с ней такое — а иначе она просто не смогла бы воевать. Логика была здесь ни при чем. Она ощущала спокойствие и уверенность в себе. Зрелость приходила к ней с каждым пробуждением.

«Набухание почек», по выражению рассказчика. Скоро ненависть расцветет пышным цветом, преобразуя все, чему ее научили, в законченную боевую философию.

Зеленые тропы уводили вверх от лабиринта бронированных щитов. Прозрачный пластик и сталь оплетали сады затейливым кружевом, пропуская уровень радиации, необходимый для растений. Ни одной машине не позволялось сюда заезжать. Передвижение — только пешком. Это была роскошь и привилегия немногих.

Поросль по обе стороны тропинки не вызывала у Пруфракс каких-то сильных эмоций. Красиво? Да. Об этом можно говорить, думать, но в чем смысл всего этого? Приятные ощущения? Она не знала точно, что означает удовольствие — кроме мыслей об Ударе. Она понюхала цветок, который, как сообщала надпись, цветет только при свете молодых, еще не разгоревшихся звезд. Сейчас они как раз приблизились к такой звезде, и зеленые тропы стали черными и сочно-зелеными от цветения. Для других растений, не приспособленных к такой темной среде обитания, установили лампы. Особые приспособления выборочно пропускали солнечные лучи сквозь отдельные пластиковые панели, только когда они падали под нужным углом. До чего же умны эти технологи…

Внешне технологи ей нравились больше, чем рассказчики. Впрочем, не ей одной. От технологов требовалась гибкость ума, а от рассказчика — большая емкость. Технологи были сильными и управляли сильными машинами, как в приключенческих мифах — именно технологи нередко становились прототипами для их героев. И сейчас Пруфракс захотелось, чтобы вместе с ней на зеленых тропах бродил какой-нибудь технолог. Стоны сделали ее восприимчивой — глядя в зеркало, она замечала особый блеск в глазах. Однако в таком состоянии никакой продуктивной связи не получится. Эльфы совершенно не способны к воспроизводству. Оставалось лишь надеяться на обычную, ничего не значащую встречу.

Она подняла глаза и увидела человека метрах в ста. Он сидел чуть в стороне от тропинки, на специально отведенном для этого участке. Она приблизилась, стараясь, насколько позволяли одеревеневшие конечности, придать походке некую грациозную небрежность, и вскоре разглядела, что перед ней не технолог. Но не слишком разочаровалась из-за этого. Ей было слишком спокойно.

— Вышестоящий, — сказал он, когда она оказалась совсем рядом.

— Подчиненный, — отозвалась она, быстро смекнув, что он не настолько уж выше ее по положению — старше всего на шесть-семь корабельных лет, и непонятно, к какому классу принадлежит.

— Какой чудный эльф, — заметил он. Незнакомец был черноволос, ниже ее ростом, но по сложению чем-то напоминал перчаточников.

Поблагодарив за комплимент легким кивком головы, Пруфракс указала на место возле него и вопросительно взглянула. Он подвинулся, Пруфракс села, охнув, и принялась массировать колени.

— Стоны? — спросил он.

— Плохая растяжка.

— А, так ты — перчаточница. — Он посмотрел на шрамы на ее руках.

— А вы откуда, если не секрет?

— Из небоевого подразделения, — сказал он. — Настройщик мандатов.

Она очень мало знала о мандатах — только то, что по инструкции мандат устанавливали на каждый корабль, но лишь очень немногим членам экипажа позволялось в него входить.

— Небоевого? — переспросила она удивленно. Конечно, она не почувствовала презрения — члены экипажа не могут относиться друг к другу пренебрежительно. К тому же она сейчас вообще ничего не чувствовала. Ей было слишком спокойно.

— В это пробуждение я слишком много работал, — сказал он. — Так что меня отправили прогуляться.

Чрезмерное рвение в работе рассматривалось на «Мелланже» как явление эротическое. И все-таки Пруфракс не почувствовала к нему особой восприимчивости.

— А мы, перчаточники, гуляем после периода акселерации, — сказала она.

Он кивнул.

— Меня зовут Клево.

— А меня Пруфракс.

— Скоро в бой?

— Надеюсь. Всегда жду.

— А я только что получил доступ к мандату на полдюжины пробуждений, совершенно мне незнакомых. И очень рад этому.

— А вам разрешено об этом говорить? — спросила Пруфракс. Информация о корабле, недоступная для нижних чинов, могла стать отличным товаром при бартере.

— Не знаю, — сказал он, нахмурившись. — Меня предупредили, что нужно соблюдать осторожность.

— И все-таки?

Возможно, он из резервного подразделения перчаточников, подумала Пруфракс. Во всяком случае, не из технологов — не особенно мускулистый, но и не такой высокий и тонкий, как перчаточники.

— Если ты расскажешь мне о перчатках.

Она улыбнулась и, приподняв руки, пошевелила короткими, толстыми пальцами.

— Ну конечно.

Базовый разум плавал, невесомый, в своей цистерне, удерживаемый на месте углеродными кронштейнами. На кораблях сенекси старательно экономили металл, теперь уже скорее по традиции, чем из-за ограниченности ресурсов. Насколько мог судить Арис, их противник берег металл по той же самой причине. Он вдруг напрягся, стараясь восстановить в памяти обрывки информации о прошлом гуманоидов, извлеченные из полной памяти. Так вот — кажется, древние римляне считали сельское хозяйство единственным по-настоящему благородным занятием.

Сельское хозяйство — выращивание растений, которые употребляли в пищу и в качестве сырья. Растения аналогичны фрифам, которыми сенекси питались в своей личиночной молодости, правда, фрифы не были зелеными и их не высаживали в почву.

Когда он старался охватить своим разумом концепции гуманоидов, в этом всегда было что-то захватывающее. Правда, раньше у него всегда не хватало времени, чтобы вникнуть во все это поглубже, но, может быть, оно и к лучшему. Он ведь запрограммирован отвечать на четко сформулированные вопросы, а не окунаться с головой во всю эту гуманоидную грязь.

Арис проплывал над базовым разумом, и все эти мысли текли по его тканям. У него не было центральной нервной системы и по-настоящему дифференцированных органов, за исключением тех, которыми он взаимодействовал с внешним миром, — конечностей, глаз, входного отверстия. Но базовый разум обладал центральной нервной системой — тонкостенным мешочком, заполненным тягучей жидкостью, примерно десяти метров в поперечнике.

— Ты уже ознакомился с устройством человеческого разума? — спросил базовый разум.

— Да.

— Возможно ли для нас общение с гуманоидными формами жизни?

— Мы уже создали интерфейсы для взаимодействия с их машинами. Похоже, что мы можем общаться и с самими гуманоидами.

— А тебе не приходило в голову, что за все время нашей затяжной войны с гуманоидами мы ни разу не попытались вступить с ними в контакт?

Сложный вопрос. Ответ на него требовал некоторых качеств, которыми отросток-индивид не обладает. Например, любознательности. Отростки-индивиды не задавали вопросов самостоятельно. Они проявляли инициативу только как отпрыски разума-инкубатора.

И вдруг он с тревогой осознал, что действительно не раз задавался этим вопросом.

— Никогда прежде нам не удавалось захватить банк гуманоидной памяти, — сказал он, уклоняясь от прямого ответа. — А вступить в контакт без таких достаточно обширных источников информации невозможно.

— Но как ты только что признал, мы в прошлом использовали машины гуманоидов.

— Проблема, вставшая перед нами сейчас, неизмеримо сложнее.

— Ты думаешь, командам запрещали вступать в контакт с гуманоидами? — спросил базовый разум, выдержав паузу.

Арис почувствовал то, что применительно к отросткам-индивидам можно было называть страданием. Неужели его обвиняют в том, что он ведет себя неподобающе для отростка-индивида? Но ведь он всегда был непоколебимо предан базовому разуму…

— Да, я так думаю.

— А по каким причинам?

— Чтобы избежать заражения.

— Верно. Мы не можем общаться с ними и не заразиться, так же как не можем ходить по их мирам и дышать в их атмосфере.

И снова молчание. Арис погрузился в состояние пассивности, но, когда базовый разум снова обратился к нему, тут же очнулся.

— А ты знаешь, чем отличаешься от остальных? — спросил базовый разум.

— Я не… — Он снова заколебался. Солгать базовому разуму — дело совершенно немыслимое. Семантика — вот в чем он запутался. Прежде Арис не сознавал своего отличия, но вопросы, задаваемые базовым разумом, предполагали, что это отличие есть. За такое короткое время он не мог одновременно признать этот факт и проанализировать его. И просигналил о перегрузке.

— Ты полезен для команды, — сказал базовый разум.

Арис тут же успокоился. Мысли его потекли неторопливо, он стал более восприимчивым. Значит, спасение возможно. И все-таки: в чем его отличие?

— Ты попытаешься сам установить контакт с этими формами жизни. И учти: никаких обсуждений с товарищами в процессе работы.

Итак, один запрет уже наложили.

— А когда ты выполнить задание и сообщишь мне полученные данные, мы тебя растворим.

Арис силился понять смысл приказа, невероятно сложный для него.

— Если я не такой, как другие, то подхожу ли для такой операции?

Поверхность базового разума оставалась недвижима, словно тихая заводь. Смутно проглядывающие изнутри черные пятна — его излучающие органы — принялись неспешно циркулировать по резервуару, а затем вернулись на прежнее место и, расположившись один над другим, вновь сфокусировались на Арисе.

— Ты создашь нового отростка-индивида. Лишенного твоих изъянов, но, с другой стороны, и совершенно бесполезного для меня в том случае, если подобная ситуация повторится. Твой распад вызовет всеобщее облегчение, но потом об этом не раз придется пожалеть.

— В чем мое отличие от остальных?

— Думаю, ты уже сам догадался, — сказал базовый разум. — Когда придет время, ты перекачаешь в нового отростка-индивида свою память. Но вначале память твоя войдет во взаимодействие с гуманоидами. Если ты не доживешь до этой фазы развития отростка, то выберешь товарища, который осуществит эту функцию за тебя.

На одной из сфер Ариса появилось маленькое розовое пятнышко. Он проплыл вперед и прильнул своим входным отверстием к холодной поверхности базового разума. Ему передали соответствующий код, команду, и тело Ариса обрело способность к репродуцированию. Получив сигнал отбоя, он покинул камеру.

Проплывая по коридору в тонком аммиачном ручейке, он пытался разобраться в своих ощущениях. Его поставили в привилегированное положение и одновременно предали анафеме. Благословили и приговорили к казни. Приходилось ли хоть одному отростку-индивиду переживать нечто подобное?

И все же Арис знал, что базовый разум прав. Он действительно отличался от товарищей. Никто из них не стал бы задавать подобных вопросов. Никто из них не выжил бы после предложения вступить в контакт с гуманоидами. Если бы ему не дали этого задания, его все равно пришлось бы растворить.

Розовое пятнышко все разрасталось, покрываясь сероватыми чешуйками. Арис, почти не раздумывая, содрал этот нарост, проведя своей сферой по переборке. Бесформенный комок прилип к ней, испустил на радиочастотах излучение — что-то похожее на вздох — и принялся поглощать питательные вещества из аммиака.

А Арис отправился осматривать подопытных особей.

Клево заинтересовал ее как-то по-особому. Не то чтобы она стала особенно восприимчивой. Нет, скорее, она ощутила некий интеллектуальный голод, словно ей ввели какую-то особую разновидность мозговых стонов. То, что Клево рассказал ей о мандатах, приоткрыло завесу над темой, всегда остававшейся для нее закрытой. Как на самом деле все это происходит и как ей следует это оценивать?

Мандаты были небольшого размера, как объяснил Клево. Большинство — чуть больше кубического метра в объеме. Внутри них содержалась вся история и культура гуманоидных особей — данные, скрупулезно отобранные из всех существующих источников. Мандат каждого корабля обновлялся, как только корабль возвращался на контактную станцию. Пруфракс сомневалась, что «Мелланже» вернется на станцию при их жизни, учитывая, что средняя продолжительность жизни бойца отнюдь не велика.

Клево поручали проверить запас информации того или иного корабля, пополнить его архивы, и это позволяло ему хранить у себя разрозненные кусочки мандатов.

— Нам положено иметь летописный свод. А значит, у нас есть вся информация о роде человеческом.

Пруфракс кивнула с серьезным видом.

— Так откуда мы происходим?

— С Земли, конечно, — сказал Клево. — Это всем известно.

— Я имею в виду, откуда происходим мы с тобой и экипаж?

— Нас вывели в инкубаторе. Зачем спрашивать? И так знаешь.

— Да, верно, — согласилась она, нахмурившись. — Но я хотела узнать: мы произошли не оттуда же, откуда сенекси? Нас ведь вывели не таким способом, каким их?

— Нет, конечно. Что за глупая мысль?

Пруфракс и сама понимала, что это глупость. Сенекси отличались от них буквально во всем. Так чего же она пытается от него добиться?

— А мифы у них такие же?

— Мифы? История — не миф. По крайней мере значительная ее часть. Мифы не имеют отношения к реальной жизни. История — это супермиф.

Она и раньше смутно догадывалась, что мифы мало связаны с реальностью. Но не хотела будоражить свое сознание.

— Мифы — отличная вещь, — сказала она. — Они учат Удару.

— Возможно, — сказал Клево неуверенно. — Поскольку я не боец, то не смотрю мифов об Ударе.

Мифы, в которых не рассказывалось об Ударе, были для нее чем-то невообразимым.

— Какая скука… — сказала она.

— Для тебя — конечно. А мне вот, наоборот, покажутся скучными мифы про Удар — такое тебе не приходило в голову?

— Мы с тобой совсем разные, — сказала она. — Настолько же, насколько мы разные с сенекси.

Клево удивленно раскрыл рот:

— Ну знаешь ли, так тоже нельзя. Мы ведь — один экипаж. Мы — гуманоиды. А сенекси… — Он скривился и встряхнул головой, как будто ему скормили что-то горькое.

— Да нет же, я хотела сказать… — Она смолкла, засомневавшись вдруг, не вступает ли она в запретную область. — Мы с тобой разные, потому что нам давали разное питание, разные стоны. Но если смотреть шире, оба в равной степени отличаемся от сенекси. Они устроены не так, как мы с тобой, и действуют тоже не так. Но… — Ей снова трудно стало выразить свою мысль, и это раздражало ее. — Все, не хочу больше об этом.

Какой-то незнакомый Пруфракс рассказчик приближался к ним по тропе. Он подошел к Клево и пожал ему руку.

— Просто поразительно, — сказал рассказчик, — как вас тянет друг к другу. Пойдем-ка, эльф, — обратился он к Пруфракс. — Ты вступила не на ту дорожку.

После она не встречалась больше с тем молодым исследователем. Тренировки в перчатках были в самом разгаре, и вскоре зудящий интерес, вызванный в ней незнакомцем, улегся, и снова все ее сознание заполнил Удар.

Сенекси имели средства, чтобы обнаружить приближение гуманоидов. Когда поступила информация о флотах и одиночных крейсерах, находящихся на расстоянии в менее чем один процент диаметра туманности, материнский корабль вдруг показался всем теплее обычного и не таким уж гостеприимным. Из-за всеобщего беспокойства уровень радиации на корабле сильно возрос, и новый отросток-индивид, прилепившийся к стене, пришлось прикрыть специальным силикатным щитом во избежание мутаций. Базовый разум нарастил защитную оболочку автоматически, хотя утолщение внешней мембраны мало что даст, если в материнском корабле будет пробита брешь.

Очень скоро Арис похоронил сомнения личного порядка под спудом насущных дел. Он проникал человеческую память достаточно глубоко, чтобы отыскать там инструкции по ее использованию. Она называла себя мандатом (человеческое слово поступало через интерфейс в виде излучаемых символов), и даже самые элементарные, базовые предварительные правила пользования ею оказались для Ариса невероятно сложны. Он словно заплыл в резервуар другого семейства, причем семейства, бесконечно ему чуждого. Как можно соотнести свой опыт с тем, с чем ты никогда не сталкивался, примерить на себя проблемы и потребности, никогда у тебя не возникавшие?

Он мог говорить на нескольких гуманоидных языках, используя радиочастоты, но еще не решил, каким образом станет генерировать звук. Подобная перспектива его озадачивала. Чем вибрировать? Входное отверстие способно совершать колебания, но с небольшой амплитудой — с помощью таких сигналов отростки-индивиды координировали свои действия при создании базового разума. Арис сомневался, что его система управления органами достаточно совершенна для членораздельной речи. Скорее уж гуманоиды сами войдут в контакт с сенекси, установив контроль над излучениями его нервной системы! Гуманоиды обладали четко дифференцированными вибрирующими органами внутри дыхательных путей. Возможно, эту конструкцию удастся скопировать. Правда, он еще не изучил во всех подробностях строение мертвых особей.

Он осматривал нового отростка-индивида один-два раза при каждом пробуждении. Никогда прежде он не видел столь форсированной замены. При нормально протекающем процессе два базовых разума обменивались плазмой и образовывали новые почки, затем снова обменивались, теперь уже почками, и начинали их подпитывать. От каждого отпочковывались три личинки-индивида. Хотя личинки нередко проплывают в жидкостной и газовой атмосфере сенексийского мира тысячи, а то и десятки тысяч километров, они обязательно возвращаются на состыковку с другими личинками своей группы. Только когда один или несколько организмов разрушались во время странствий, личинок брали из специально созданного резервуара для инкубаторных почек. Разрушение целой группы означало неудачное репродуцирование.

В зрелой группе базовый разум совершал замену, только когда погибал один из отростков-индивидов. Так что, по сути, Ариса уже считали мертвым.

И все-таки он оставался им полезен. Это забавляло его, если только данное слово применимо к сенекси. Конечно, тяжело быть ущемленным в чем-то по сравнению с товарищами, но он заполнял время тем, что при помощи интерфейса полностью погружался в мандат.

Гуманоиды тоже были связаны с мандатом через своего суррогатного родителя и в этом смысле находились в неподвижном состоянии.

Время от времени он докладывал обстановку базовому разуму. Впрочем, пока он не вошел в контакт с гуманоидом, докладывать было особенно нечего.

Несмотря на сумятицу вокруг себя, он предчувствовал, что близится сражение. Исход его определит дальнейшую судьбу разработок в этой туманности. Конечно, потерпи они здесь поражение, это не подставит под угрозу осуществление генерального плана. Но не следует оценивать все исходя только из длительной перспективы, чем сенекси грешили в прошлом. Их возраст и опыт, основанное на них спокойствие в конечном счете работали против них. А теперь они спохватились. Чем еще объяснить решение вступить в контакт с гуманоидными формами жизни? И куда приведут эти попытки, если ему удастся это сделать?

А он слишком хорошо себя знал, чтобы сомневаться в успехе.

Арис всматривался через толстую стеклянную стену изолированной камеры, уже чувствуя их приближение. При одной мысли об источаемом ими жаре и ядовитых испарениях он побледнел. Каждый раз подобная близость доставляла ему почти физические муки. Он ненавидел это состояние и в то же время упивался им. Именно такая чувствительность делала его особенно полезным для группы. Ну что же, если его дефект позволяет им послужить общему делу, значит, это уже не совсем дефект…

Другие отростки-индивиды с безопасного расстояния следили за его разработками, воздерживаясь от каких-либо оценок. Для них Арис был мертв, хотя он все еще двигался и работал. Та страшная жертва, на которую он пошел, даже не сделает его героем в глазах окружающих. Таким, как он, не стремятся подражать.

Ужасное время. Ужасное противостояние.

Она погрузилась в языковые символы и выучила их за мгновение. Ничто не отвлекало ее. Она плавала в океане исторических фактов и черпала сколько могла из этого неистощимого источника. Она старалась отыскать различие между режимом открытых глаз — в пустынной серо-коричневой камере с толстой зеленой стенкой, за которой плавало что-то округлое, мрачное, — и режимом закрытых глаз, при котором она окуналась в океан исторических и языковых данных.

С открытыми глазами она видела Маму с ее мягкими конечностями и ласковым голосом, с трубками, по которым с шипением подавалось питание. Она училась у Мамы. Мама, так же как и она сама, чем-то отличалась от остальных. В Маме было что-то от того, кто плавал за зеленой стеной.

Она была совсем молодая, и окружающий мир представлялся ей сплошной тайной.

Но по крайней мере она знала свое имя. Знала, что ей предстоит делать. И это приносило некоторое облегчение.

Пруфракс получила боекомплект и поплыла в тренировочную кабинку, увлекаемая своими перчатками — она еще не укрепила нервные отростки в соответствующих гнездах и не вполне управляла своим движением.

Здесь шесть пробуждений кряду она летала с другими перчаточниками по темным пространствам, словно комета. Отблески созвездий мелькали на прозрачных стенах, и Пруфракс ориентировалась по ним, как ночная птица. С ней были Орнин, необыкновенно худой самец, Бэн, рыжеволосая самка, и три выведенные по специальным проектам сестры: Я, Трайс и Даму — только что из инкубационного отделения.

Ведомая перчатками, она чувствовала себя легко и свободно. Действительно ли перчатки управляют ее движением? Впрочем, это не так важно. Контроль этот осуществлялся незаметно для глаз, неощутимо для пальцев, ее словно подтягивали вперед на прекрасной серебряной нити в самый благоприятный для движения момент. Она едва видела перед собой поле, распространяемое толстыми, негнущимися перчатками, но чувствовала его ласкающее прикосновение. А кроме него — бесконечное многообразие ситуаций, объектов, возможностей, определяющих успех или неудачу Удара. Мысль о неудаче причиняла ей острую боль, хотя ее никогда не наказывали. Неприятие поражения было у нее в крови — в такие моменты ей хотелось умереть. А потом появлялось непреодолимое желание совершенствоваться, чтобы наносить удачные удары, после которых все, что ее окружает: звезды, материнский корабль сенекси, «Мелланже», — сливается в один прекрасный сон.

В имитационной камере она выкладывалась до конца.

Начальный курс обучения закончился, и теперь они отрабатывали высадку. Созданные по специальным проектам сестры одна за другой приняли свойственную им форму гиперболоидов. Из силовых полей вокруг их перчаток вырывались пучки энергии, удваивая их поражающую способность. Красно-белая модель сенексийского корабля светилась перед ними, излучающая радиоволны и ультрафиолет, ненавистная. Вот хвосты бойцов пронзили наружные силовые поля семенного корабля и свились, словно длинные серебристые волоски, плавающие на поверхности воды; поглотив колоссальную энергию, они злобными звездами замерцали на силуэте корабля. Теперь, когда они перемещались вместе со щитами, не оставалось сомнений: силовые спирали создадут на противоположной стороне язвину, и та расширится, как зрачок, пропуская перчаточников внутрь. Сестры перекрутили силовые поля, и Пруфракс увидела, как на стенке корабля разрастается рваная рана…

Упражнение закончилось. Эльфы-перчаточники внезапно погрузились в темноту. Пруфракс была не готова к концу имитации — она полностью сосредоточилась на Ударе. Потеряв ориентацию, она пришла в неистовство и стала метаться по камере, словно мотылек, внезапно выскочивший из ночи на дневной свет. Так длилось до тех пор, пока ее осторожно не направили в нужную сторону. Она поплыла вниз по трубе, чувствуя, как поле постепенно нейтрализуется, и остановилась, все еще в перчатках. Все тело покалывало и дергало.

— Почему так быстро? — вскрикнула она, чувствуя начинающуюся ломоту в руках.

— Экономим энергию, — ответил механический голос.

Позади Пруфракс другие эльфы-перчаточники выстроились друг за другом в трубе-сборнике, все, кроме спецпроектных сестер. Я, Трайс и Даму сняли с упражнения несколько раньше, заменив имитационными копиями. Но скопировать их функциональные свойства было невозможно. Они вошли в трубу без перчаток и помогли своим товарищам адаптироваться к реальности.

Когда они покидали имитационную камеру, следующая партия перчаточников, еще более молодых и неопытных эльфов, чем они, проплыла мимо них. Я вскинула руки, и они отсалютовали в ответ.

— Каждый день новый выводок, — пробурчала Пруфракс. Она волновалась, что при таком многочисленном экипаже не сможет нанести достойный Удар. Что за честь быть перчаточником, если вокруг одни перчаточники, куда ни плюнь?

С трудом сдерживая раздражение, Пруфракс протиснулась в тесный отсек. Там она проанализировала последнее учебное сражение, ввела в память новые данные, а потом угрюмо уставилась на свою маленькую узкую ступню.

Там, снаружи, ее ждали сенекси. Наверняка они сейчас испытывают то же самое: ждут не дождутся настоящего боя, злятся из-за того, что их водят по ниточке. Потом Пруфракс задумалась о своем невежестве, неспособности самостоятельно выносить суждения — а ведь на это способны даже ее враги. И вспомнила о Клево.

— Вычистить. Немедленно вычистить, — пробормотала она. Подобные мысли совершенно бесполезны, к тому же пытаться очеловечить сенекси — занятие, недостойное перчаточника.

Арис взглянул на прибор и, протянув к нему свой стручок, послал волевой импульс. Импульс вышел с другой стороны, преобразовавшись в гуманоидный голосовой сигнал. В гелиевой атмосфере он прозвучал тонко и пронзительно. Звук этот вызывал отвращение и одновременно завораживал. Арис освободил прибор от желатиновых нитей, соединяющих его с инженерной стеной, и, растянув входное отверстие, протолкнул в свои внутренности. Потом втянул в себя солидную порцию аммиака и снова проскользнул в камеру с гуманоидами.

Протиснувшись через маленькое отверстие в смотровой отсек, он некоторое время адаптировался и, когда глаза его привыкли к жару и яркому свету, проникающему через прозрачную стену, увидел округлого мутанта — плод их неудачных экспериментов. Потом, поводя своим шаром в разные стороны, оглядел остальных.

Какое-то время он решал для себя, кто уродливее — мутанты или обычные особи. А потом попытался представить, что получится, если гуманоиды внедрятся к сенекси и попытаются переделать их на свой лад… Арис посмотрел на круглого уродца и съежился, словно его внезапно обдало жаром. Можно благодарить судьбу уже за то, что его не привлекали к ранним экспериментам.

Очевидно, еще до оплодотворения почки или яйца — он не знал точно, из чего выводятся гуманоиды, — их готовили для конкретных ролей. Даже без учета половых различий здоровые гуманоидные особи несколько отличались друг от друга, что свидетельствовало о различии функций. Они были с четырьмя конечностями, парными органами зрения, на голове располагались слуховые приспособления, обонятельный орган и входное отверстие — рот.

«Ну что же, — подумал Арис, — по крайней мере шерсти на них нет в отличие от некоторых других видов Населения I, о которых сообщает мандат».

Арис направил острие вокалайзера на пластинку-транслятор.

— Хелло, — раздалось из смотрового отсека.

Мутант поднял на него взгляд. Он развалился на полу, придавив отвислым серым брюшком четыре конечности, почти бесполезные. Обычно он пищал не переставая, но сейчас затих и стал напряженно прислушиваться к звукам, идущим из трубы. Труба эта была подсоединена к машине, управляющей инкубационным процессом.

— Хелло, — ответил самец и, отключившись от машины, уселся на низкий бортик.

В одном углу камеры стояла машина, служившая им суррогатным родителем — грубая пародия на гуманоида, с непомерно длинными ногами и малюсенькой головой. Арис догадался, что инженеры-конструкторы просто не удосужились как следует изучить анатомию своих антиподов.

— Меня зовут… — сказал Арис, и вслед за этими словами в камере раздалось какое-то невнятное клокотание. Поняв, что нужно выражаться яснее, он какое-то время молча нагнетал давление и настраивался на соответствующие частоты, а потом начал сызнова: — Меня зовут Арис.

— Хелло, — произнесла молодая самка.

— А как зовут вас?

На самом деле он и так давно знал имена своих подопечных, поскольку часто прислушивался к их разговорам.

— Пруфракс, — представилась самка. — Я — перчаточница.

Гуманоидные особи обладали весьма ограниченным объемом генетической памяти. Тем, которых они вывели здесь, в искусственных условиях, заложили в память их имена, род занятий и элементарные сведения о среде обитания. Гуманоиды естественного происхождения, по всей видимости, рождались с нулевыми знаниями. Правда, полной уверенности у него не было — гуманоидная химия репродуцирования необычайно тонка и сложна.

— Пруфракс, я — учитель, — сказал Арис, стараясь свыкнуться с необычной логической структурой языка.

— Не понимаю тебя, — ответила самка.

— Ты учишь меня, а я — тебя.

— У нас есть Мама, — возразил самец, показывая на машину. — Она нас учит.

«Мама», как они ее называли, была подключена к мандату. Изолировать гуманоидов от этой штуки — по сути дела, аналога сенексийского мешочка с памятью — было невозможно. Все упиралось в то, что гуманоиды появляются на свет не снабженные даже простейшими знаниями.

— А вы знаете, где находитесь? — спросил Арис.

— Там, где мы живем, — ответила Пруфракс. — В режиме открытых глаз.

Арис показал им через иллюминатор звезды и небольшой участок туманности:

— А теперь вы можете сказать поточнее?

— Мы — среди огней, — сказала Пруфракс.

Так значит, гуманоиды в отличие от других видов Населения I не в состоянии инстинктивно определять свое местонахождение по звездам…

— Не разговаривай с ним, — предостерег самец. — У нас есть Мама.

Арис проконсультировался у мандата по поводу странного имени, что они присвоили машине.

— «Мама», — объяснил тот, — это слово естественного происхождения, раньше оно обозначало живородящего родителя.

Арис отключил машину.

— Мама больше не работает, — объявил он.

Жаль, что эксперимент не доверили ему с самого начала. Он заказал бы инженерной стене совершенно другую конструкцию, тоже связывающую их с мандатом и подпитывающую, но в меньшей степени поддающуюся идентификации. Арис хотел, чтобы чувство полного комфорта ассоциировалось у гуманоидов исключительно с его персоной.

Машина грузно осела, а самка тут же выдернула свой шнур из сети и расплакалась — реакция, совершенно непонятная Арису. С мандатом же его связывали не настолько доверительные отношения, чтобы спросить его о причине завывающих звуков и влаги, выделяемой из глаз.

Вскоре самец и самка улеглись на пол и задремали. Мутант же, издавая мягкое-урчание, попытался приблизиться к прозрачной стене. Он вскинул тоненькие ручонки, о чем-то умоляя Ариса. На двух других особей он не обращал ни малейшего внимания — похоже, он хотел сейчас одного — уйти вместе с Арисом. Возможно, биологам частично удалась трансформация, и в нем теперь сенексийских черт было больше, чем человеческих.

Арис торопливо попятился в холодный и безопасный коридор.

«Мелланже» и сенексийский корабль кружили в бесконечном танце, перескакивая с орбиты на орбиту, прыгая влево-вправо, вперед-назад, стараясь при помощи хитроумных маневров прощупать врага и скрыть собственные намерения. Гуманоидный корабль неумолимо приближался — как и все корабли гуманоидов, он был быстроходнее сенексийских, а экипаж его лучше ориентировался в высших геометриях.

Пруфракс не терпелось пустить в ход свои знания и мастерство, она чувствовала себя спелым плодом, который вот-вот свалится с дерева. На последнем этапе тренировок, накануне выброски, эльфы становились очень восприимчивы. А потому Пруфракс позволили подыскать себе возлюбленного и отвели им крошечные отдельные апартаменты возле зеленых троп.

Контакт прошел удовлетворительно от начала до конца. Ее партнером стал старый перчаточник по имени Кумнакс. Пока они лежали в кабинке, словно погрузившись в миф, он рассказывал ей о прошлых битвах, спецтактике и искусстве выживания.

— Выживания? — переспросила она вначале, совершенно недоумевая.

— Ну да, конечно. — Его вытянутое коричневое лицо выражало неподдельный интерес к зеленым тропам, на которые открывался вид из маленького оконца.

— Не понимаю тебя, — сказала Пруфракс.

— У большинства перчаточников это не получается, — терпеливо втолковывал он.

— У меня получится.

Кумнакс повернулся к ней.

— Тебе сейчас шесть, — сказал он. — Ты очень молода. Мне — десять. Тебя первый раз посылают на задание. Ты абсолютно уверена в себе. Но большинству перчаточников выжить не удается. Нас плодят тысячами. Мы — пушечное мясо. Наши генотипы копируют лучших перчаточников прошлого, но даже лучшие не выживают.

— У меня получится, — упрямо повторила Пруфракс, выставив челюсть.

— Ты всегда это говоришь, — пробормотал он.

Пруфракс взглянула на него недоуменно.

— В прошлый раз, когда я тебя знал, — пояснил он, — ты тоже все время это твердила. И вот ты опять здесь, в новой плоти.

— В какой прошлый раз?

— Мастер Кумнакс… — оборвал его механический голос.

Кумнакс стоял, глядя на нее сверху вниз.

— У нас, перчаточников, слишком длинные языки. Им не нравится, что нам все это известно, но что они могут поделать?

— Вы нарушаете режим секретности, — настаивал голос. — Пожалуйста, доложите службе С.

— В этот раз, если протянешь подольше обычного, то узнаешь кое-что, о чем рассказчики не говорят.

— Не понимаю, — медленно и четко выговорила Пруфракс, глядя ему прямо в глаза.

— Ладно, хватит, — сказал Кумнакс. — Старые должки я уже вернул. А теперь пойду получать нагоняй от начальства. Мы, перчаточники, — упрямые ребята.

Он вышел из кабины, и Пруфракс так больше и не видела его перед операцией.

Семенной корабль укрылся в жарких недрах протозвезды, загородившись от камней и кусков льда щитами. Созвездие образовалось на месте густого скопления звезд четвертого и пятого поколений, и их обломки теперь градом сыпались на корабль Ариса.

Никогда еще Арис не попадал в такую изоляцию. Никто из отростков-индивидов не обращался к нему, более того, все старательно избегали его. Он регулярно отчитывался перед базовым разумом, но даже там наталкивался на все более теплый прием, и в конце концов такое общение стало для него буквально невыносимо. Чуть позже он догадался — все это спланировано заранее. В результате он сблизился со своими подопечными-гуманоидами и даже — страшно сказать — почувствовал к ним некоторую симпатию. Арис обнаружил, что между сенекси и гуманоидами можно добиться взаимопонимания, когда обе стороны в этом нуждаются.

Базовый разум интересовался одним вопросом: насколько успешно их можно внедрить на корабль гуманоидов? Сойдут ли они первое время за своих, успеют ли наладить саботаж или сразу засветятся? Закодированные инструкции, составленные сенекси, уже потихоньку вводились им во время сеансов обучения.

— Думаю, в той сумятице, которая начнется при атаке, их примут безо всяких подозрений, — сказал Арис.

Он давно уже догадался, что представляет собой план базового разума в общих чертах. Контакт с человеческими особями преследовал лишь одну цель — использовать их затем как приманку, подрывной элемент. Они — секретное оружие. Изучение человеческой деятельности и особенностей поведения не самоцель. Очень скоро, почувствовав серьезные изменения внутри себя, Арис полностью понял, почему базовый разум не хочет затягивать процесс исследований.

Итак, скоро подопытные особи покинут корабль, его разработкам придет конец. Сам же он навсегда останется меченым — тесные связи с гуманоидами никому даром не проходят. Значит, Арису тоже настанет конец. На смену ему придет другой организм, почти такой же, но с некоторыми поправками. Копия Ариса, лишенная его индивидуальности.

Приближалась его последняя встреча с базовым разумом. Арис готовился к завершающему циклу работ и к собственному концу. В холодной, заполненной жидкостью камере его ожидал большой красно-белый мешок — центр его команды, основа его существования. Арис относился к нему со слепым обожанием, действия мешка были вне критики при любых обстоятельствах.

Хотя…

— Нас уже ищут, — сообщил ему излучением базовый разум. — Подопытные особи готовы?

— Да, — сказал Арис. — Они твердо усвоили программу обучения. Уверены в том, что они — гуманоиды.

Впрочем, они действительно были таковыми, если не считать введенной в них специальной программы.

— Иногда они выказывают неповиновение, но в рамках допустимого. — Арис ничего не сказал про мутанта. Его все равно не собирались использовать. Если они победят в этом столкновении, то, возможно, мутанта поместят в реактор вместе с телом Ариса — для полной очистки.

— Тогда приготовь их, — сказал базовый разум. — Скоро их доставят на нужный вектор для заброски.

Сумрак и ожидание. Пруфракс угнездилась в трубе доставки, словно круглый эмбрион. Перчатками она улавливала обрывки разговоров, доносящиеся издалека по полым трубкам. «Мелланже» приводили в полную боевую готовность.

Каким бы огромным ни казался их корабль, Пруфракс знала, что он карлик по сравнению с сенексийским семенным кораблем. Она смутно припоминала некоторые подробности относительно устройства семенного корабля, но большая часть информации была надежно упрятана и недоступна ее сознанию. Она даже не знала, какую тактику изберут в этот раз. В моделирующей камере по крайней мере это было ясно заранее. А сейчас информацию то ли еще не доставили, то ли она находилась в закрытой области, доступ к которой открывался автоматически в строго определенное время.

Дополнительную дозу информации ей введут перед самым запуском. Конечно, общую ситуацию она знала. Семенной корабль прячется где-то в глубине протозвезды, скрывая свое местоположение при помощи искаженной геометрии и беспорядочно излучаемых электромагнитных импульсов.

«Мелланже» приблизится к нему и при необходимости возьмет на абордаж. Потом надо будет проникнуть внутрь, найти врага и нанести Удар. Пальцы заныли от предчувствия. Перед самым запуском ее подпитают последними стонами — страстями, — чтобы вывести из эльфового состояния. Она станет зрелой перчаточницей. Женщиной.

Если она вернется — а она вернется, — то станет частью генофонда, и ее восприимчивость найдет выход не в мягкости и теплоте, а в экстазе, она внесет свой вклад в создание организмов второй категории — перчаточников от рождения. Какое-то время она испытывала удовлетворение от этой мысли. Ведь это высокая честь…

Пальцы ныли все сильнее.

Пришло время страстей, стоны хлынули в нее, а следом за ними — информация о предстоящем сражении. А пока все это закачивали ей в подсознание, она уловила проблеск…

Камни и лед, густое облако из газа и пыли, излучающее розоватое сияние. На этот раз перед ней не было никаких ориентиров — ни созвездий, ни отдельных звезд. Спустя некоторое время она уловила сигнал радиомаяка. Вот он — единственный ориентир. Ее перчатки теперь полностью сосредоточились на цели.

Семенной корабль был словно тень, запрятанная в другую тень, километров в двадцать в поперечнике. А ведь он нес в себе только шесть команд!

ЗАПУСК. Она летит!

Информация: «Мелланже» вошел во внутренности семенного корабля и стал поводить острым носом, словно крот в поисках червяков.

Инструкция: вначале в корабль высаживается поисковая команда, которая ищет базовые разумы, камеры-инкубаторы, отростков-индивидов. За ними следом идут перчаточники.

Теперь Пруфракс отчетливо представляет себя со стороны. Она — великая комета-мстительница, помеченная знаком обреченности. Она, словно нож, пронзает стекло, лед и жидкий гелий так, будто их и не существует совсем. Со скоростью несколько сотен километров в час она мчится по сенексийскому кораблю следом за поисковой командой, стреляя на ходу.

Теперь семенной корабль не сможет отступить в высшие геометрии — «Мелланже» намертво пришпилил его к этому месту. Сенекси полностью в их власти.

Новая информация наполняет ее, а вместе с ней приходит безмерное блаженство. Она пикирует вниз по оранжево-серым коридорам, отскакивая от стен, словно срикошетившая пуля.

И почти тут же наталкивается на отростка-индивида, проскользнувшего сквозь аммиачную пленку и движущегося наперекор воздушному потоку к бронированной кабинке. Первый Удар дался ей слишком легко, не принеся ожидаемого удовлетворения. На тренировках это представлялось совсем по-другому. При пробуждении отросток-индивид предстает в виде разбросанных повсюду шариков плазмы. Она погружается еще глубже…

Арис доставляет своих подопечных гуманоидов к запускающим векторам. Диверсанты оснащены копиями гуманоидного оружия, на руки надеты зловещего вида серые перчатки.

Семенной корабль в смертельной опасности. Битва почти проиграна — это стало ясно после первого же Удара. Семенной корабль уже не сможет сохраниться как целое. Значит, он самоуничтожится, ликвидировав заодно гуманоидный корабль и оставив только один фрагмент, а в нем — команды, которым удастся спастись.

С векторов запускают гуманоидов. Арис пытается определить, какую секцию корабля собираются оставить. Должно быть, не ту, в которой он сейчас находится. Ведь его задание выполнено, и он должен умереть.

Ворвавшись в центральную полость семенного корабля, перчаточники развертываются веером и начинают уничтожать огромные охлаждающие установки, прикрытый щитами реактор, репродуцирующий завод — все эти машины, построенные до образования Земли.

Спецпроектные сестры берут на себя руководство. Они обнаружили базовый разум — но, как ни странно, почти не защищенный. В некотором замешательстве сестры окружают его, готовясь к Удару…

А разум просто жертвует собой — он, в своей беззащитности, слишком лакомый кусок, чтобы кто-то проскочил мимо него. Пока он отвлекает на себя основные силы, где-то в другом месте концентрируется энергия. Почувствовав неладное, сестры торопливо добивают базовый разум и бросаются дальше.

Базовый разум Ариса готовится к эвакуации. Двигаясь к замерзшей секции, он на ходу погружается в поле-ловушку. Три из его пяти отростков уже мертвы, он чувствует, как умирают другие базовые разумы. Отпочковавшийся заменитель Ариса тоже мертв.

Гуманоиды-диверсанты бросаются по коридору, удаляясь от центра боевых действий, как и учил их Арис. Спецпроектные сестры наталкиваются на фальшивого гуманоида… он летит с ними, они ничего не замечают… пока он не наводит оружие. Удар чуть не выводит из строя Трайс. Остальные тут же открывают по самцу ответный огонь.

Он умирает в рыданиях — совершилось то, чего он боялся с самого момента запуска.

Секция, в которой укроется базовый разум, вмещает в себя камеру-инкубатор, где вывели подопытных особей и где до сих пор хранится мандат. Арис понимает: все остальные базовые разумы мертвы — гуманоиды атаковали их стремительно, как молнии. А что теперь делать ему?

Откуда-то издалека до него доносится прерывистый пульс еще одного умирающего отростка-индивида. Арис обследует остатки семенного корабля и выясняет, что он последний, кто остался в живых. А значит, он не может раствориться сейчас; ведь кто-то должен обеспечить сохранение базового разума.

Пруфракс вихрем проносится но разваливающемуся на части кораблю, отыскивая все новые жертвы. Наткнувшись на раненого перчаточника, она вызывает медицинскую команду и устремляется дальше.

Базовый разум размещается в уцелевшей секции. Его система жизнеобеспечения повреждена, он погружается во вневременное состояние — поле-ловушку — быстрее, чем нужно. Ледяной нарост так и не отгородил его от Я, Трайс и Даму, и они проскальзывают внутрь. Сестры отчаянно призывают на помощь нейтрализаторов поля-ловушки и специалистов по консервации, они получили инструкцию захватить последний базовый разум во что бы то ни стало.

Ловушка захлопывается за Я, и накладывающиеся друг на друга силовые поля отрывают ее от перчаток. Она налетает на черную ось, а семенной корабль покрывается сетью розоватых трещин и потом разваливается на части. Я затягивает вместе с серебристой пылью и белыми хлопьями, она налетает на переборку и разбивается вдребезги.

Слои изолирующего льда вырастают один за другим. Зажатая между ними Трайс извивается всем телом, стараясь освободиться, но вместо этого попадает в зону интенсивного воздействия поля-ловушки. Ее перчатки затвердевают и с хрустом разламываются, а сама она вмерзает в лед, словно насекомое, настигнутое зимней стужей на поверхности пруда.

Даму видит, что базовый разум вступает в последнюю фазу вневременного состояния. Еще немного — и его недостать. Она наносит отчаянный Удар, но слишком поздно.

Арис направляет на Даму избыточную энергию, выделяющуюся в переходном состоянии. Удар проходит мимо поля-ловушки, а перчаточница попадает в полосу помех и вибрирует до тех пор, пока самые крошечные ее частицы не прекращают свое беспорядочное вращение и она не становится просто пространством и ослепительным светом.

И все-таки базовый разум поврежден. Через одну из его структур происходит утечка информации. В попытке сохранить запас данных он отчаянно ищет, куда можно поместить память, прежде чем его накроет последняя волна поля-ловушки.

Арис направляет действие интерфейса на поверхность базового разума. Серебристые озерца вневременной субстанции поблескивают вокруг них. Поврежденные секции базового разума перекачивают информацию в единственное доступное им хранилище — гуманоидный мандат.

Теперь мандат содержит в себе информацию и гуманоидов, и сенекси.

Серебристые озерца сливается, и Арис начинает медленно пятиться. Он больше не чувствует базового разума. Теперь разум вне досягаемости гуманоидов, но все-таки еще не в безопасности. Арис должен увести сохранившуюся секцию подальше от обломков корабля, потом погрузить ее в собственное поле-ловушку, в такое физическое состояние, которое защитит его от любых, даже самых яростных атак гуманоидов.

Арис осторожно плывет по сохранившимся коридорам. Даже здесь гелиевая атмосфера улетучилась почти без остатка. Он силится вспомнить все стадии процесса. Вскоре семенной корабль взорвется, разрушив корабль гуманоидов. К тому времени Арис должен его покинуть.

Раскрасневшаяся от злости Пруфракс следит за его едва различимым силуэтом, спрятавшись за нагромождениями льда, предвкушая блаженство самого главного Удара, о котором она так долго мечтала. Она предоставляет перчаткам действовать самостоятельно и обнаруживает позади себя гуманоида в каком-то подобии перчаток, совершенно не похожих на ее собственные, что не мешает ему намертво схватить ее силовыми полями, заблокировать Удар и притянуть ее к себе. Секция с базовым разумом отделяется от корабля, и через образовавшуюся пробоину их обдает жаром облака-протозвезды. Вихрь силовых полей закручивает две кометы, сросшиеся как сиамские близнецы, — красную и уныло-серую.

— Кто ты? — вскрикивает Пруфракс, стараясь оторваться от своего зеркального отражения.

Их поля сплавляются вместе, вместе с фрагментом их выносит из облака, и Пруфракс, освободившись от темноты, видит наконец лицо своей противницы.

Свое собственное лицо.

Семенной корабль приступает к саморазрушению. Фрагмент уводят подальше от протозвезды, вверх от плоскости, в которой располагается то, что впоследствии станет планетами, подальше от покалеченного и умирающего «Мелланже».

Напрягаясь изо всех сил, Пруфракс буравит фрагмент, стараясь проникнуть как можно глубже. За спиной у нее гремит гелиевый взрыв, разметавший в разные стороны куски мертвых отростков-индивидов.

Заметив неразлучную теперь парочку, Арис тут же отлавливает ее и помещает в экспериментальную камеру, изменяя строение фрагмента так, чтобы запереть их вместе с мутантом и мандатом. Приглядевшись, он понимает — эти особи опасны; Они почти идентичны, но подопытная особь теряет силы быстрее, чем настоящая перчаточница. Они плавают по камере, и вот уже мутант забился в угол и завыл от страха.

Впрочем, они еще пригодятся. Одну можно спасти, другую — взять в плен. Обе настолько заняты схваткой, что их можно осторожно отсечь от их силовых полей и погрузить в какое-то подобие сна, прежде чем перчаточница успеет воспользоваться своим оружием. Получив в свое распоряжение две пары перчаток — фальшивые и настоящие, — он сможет подключить и те, и другие к Маме вместе с мутантом. Даже из неудавшегося эксперимента можно почерпнуть кое-какие знания.

Отсечение и захват проходят быстрее, чем он ожидал. Распространяющееся поле-ловушка сковывает его движения. Последнее, что он успевает сделать, подсоединив гуманоидов к Маме, — это убедиться, что корабль надежно защищен полем-ловушкой.

Фрагмент погружается в сферу простейшей геометрии.

И будто ничего и не было.

Битва закончена. Победителей нет. Арис начал чувствовать течение времени, он стряхнул с себя сонное оцепенение и пополз по мучительно сухим коридорам, чтобы снова задать необходимые параметры системам жизнеобеспечения. Через некоторое время машины натужно загудели.

Сколько поколений ушло в небытие с тех пор? Созвездия изменились до неузнаваемости. Понаблюдав за звездами, он отыскал некоторые знакомые спектры и астрономические типы, но с поправкой на время. В поле-ловушке что-то сместилось. Арис никак не мог отыскать созвездие, в котором Произошло то сражение. На его месте уютно расположились звезды среднего возраста, окруженные целым выводком молодых планет.

Арис спустился вниз из временной обсерватории. Осторожно скользя по фрагменту, он определил границы своего нового дома и отыскал твердую зеркальную поверхность кокона, заключающего в себе базовый разум. Разум был по-прежнему погружен в поле-ловушку, и Арис знал, что высвободить его невозможно. Со временем поле, возможно, ослабнет, но в любом случае на это уйдет жизнь нескольких поколений. Фактически семенной корабль перестал существовать. Они лишились инкубационной камеры, а вместе с ней и запаса памяти.

Он — последний отросток-индивид из своей команды. Хотя какое это имеет значение — без базового разума он все равно ничего не сможет предпринять. Если поле-ловушка стабилизировалось, как случается иногда при неполадках, то пользы от Ариса не больше, чем от мертвого.

Погруженный в мрачные мысли, Арис вдруг уловил сигнал тревоги из экспериментальной камеры. Режим интерфейса с мандатом отключился сам собой — новая версия Мамы работала со сбоями. Он попытался исправить оборудование, но без инженерной стены чувствовал себя совершенно беспомощным. Все, что ему удалось сделать, — это организовать подачу питательных веществ через старую Маму гуманоидного вида. Закончив работу, он посмотрел на пленника, на две подопытные особи, потом на безногую, безрукую Маму, которая служила им связующим звеном с интерфейсом и с самой жизнью.

Она провела всю свою жизнь в комнате восемь на десять метров, с потолком чуть выше ее роста. Там же находились Грайд и безмолвная круглая тварь, чье имя — если таковое вообще существовало — так и осталось для нее тайной. Какое-то время с ней была Мама, потом Мама другого вида, не приносившая ей такого удовлетворения. Она смутно чувствовала, что влачит жалкую, ограниченную в тесном пространстве, неполноценную во всех смыслах жизнь.

Отделенная от них прозрачной перегородкой другая круглая особь периодически напоминала о себе голосом или жестами.

Грайд сохранила свой разум. Они скрытно сообщались друг с другом. Выходя из интерфейса — она мысленно называла это режимом закрытых глаз, — они, по-прежнему оставаясь подсоединенными друг к другу, пытались осмыслить то, что они знали инстинктивно, что вводилось в них через интерфейс, — сведения о мире, простиравшемся за перегородкой.

Вначале они узнали свои имена и то, что они — перчаточницы, то есть бойцы. Когда Арис передал через интерфейс инструкции по ведению боя, они с готовностью их восприняли, но усвоить новую программу оказалось делом нелегким. Казалось, инструкции совершенно не согласуются с установками, запрятанными в глубине их естества, на инстинктивном уровне.

Проведя в таких условиях около пяти лет, она обнаружила в себе склонность к самоанализу. Она не ожидала найти что-то новое за рамками того опыта, что накапливала в режиме закрытых глаз. Открытие глаз вместе с Грайд для нее не намного отличалось от сна. По большей части они полностью игнорировали специфическую круглую тварь, живущую вместе с ними в камере и почти все время подключенную к мандату и Маме.

В одном она была абсолютно уверена. Ее имя — Пруфракс. Она говорила это и с открытыми, и с закрытыми глазами, без малейших колебаний.

Незадолго перед битвой она погрузилась в состояние, которое напоминало сон без видений, — словно робот, получающий свежие инструкции. Та часть сознания Пруфракс, которая все эти пять лет стремилась к индивидуальности в режиме закрытых и открытых глаз, была вытеснена инструкциями по ведению боя, введенными в программу Арисом. Она летала так, как должны летать перчаточники (хотя перчатки казались ей какими-то странными). Она сражалась, намертво сцепленная с самой собой — так, во всяком случае, ей казалось, хотя можно ли теперь быть в чем-то до конца уверенной?

Она уже давно решила для себя, что не следует слишком рьяно заниматься поисками реальности. После сражения она снова погрузилась в мандат — в режим закрытых глаз — и как-то слишком охотно.

Но что это? Если с открытыми глазами можно постичь еще меньше, чем с закрытыми, то почему ее не покидало ощущение, что режим открытых глаз более важен, что без него не обойтись? Она старалась вытравить все это из памяти.

Но и в состоянии закрытых глаз произошли перемены. Раньше в ожидании боя вся информация просеивалась и ей выдавали специальную подборку. Теперь же она могла бродить по мандату по собственной воле. И она буквально кожей чувствовала какую-то новую, совершенно незнакомую ей информацию — словно где-то рядом плескался океан и ее обдувало легким бризом. Не зная, откуда начать, она неуверенно продвигалась на ощупь и в конце концов открыла для себя:

что все корабли, независимо от их размера и класса, будут оснащены мандатами — наподобие того, как каждый индивид носит с собой карту. Мандат будет содержать всю информацию о нашем виде, включая доскональное, не подвергшееся цензуре изложение истории, поскольку раньше мы получали лишь специально препарированные сведения, и в результате все, включая руководство, имели искаженное представление о прошлом. А руководство обязательно должно иметь доступ к правдивым источникам. Это его обязанность. Руководство не должно употреблять тот суррогат правды, который скармливают простым исполнителям. Пусть функционеры низшего звена живут во лжи. Руководство же должно располагать самым точным анализом, а иначе наше общество ослабнет и неминуемо придет в упадок.

Какие прекрасные сны, должно быть, видят руководители! К тому же благодаря мандату они пользуются тем благом, что называется «истина». Пруфракс с трудом могла в это поверить. Проводя свои исследования в новых, неизведанных областях режима закрытых глаз, она постепенно начала связывать слово «мандат» с накопленным опытом.

Пруфракс работала в полном одиночестве. Прежде она делилась своими открытиями с Грайд. Но теперь Грайд куда-то исчезла.

Она быстро усваивала новую информацию. Вскоре она уже шла по песчаному пляжу на Земле, а потом по пляжу в мире под названием Мариадна, потом еще по каким-то пляжам — ощущение реальности происходящего то усиливалось, то ослабевало. В конце пути она столкнулась с расплывчатым фантомом и поняла, что пляж существует лишь в абстракции. Он был границей между двумя разновидностями режима закрытых глаз, между водой и твердью — ни то, ни другое не имело логического продолжения в режиме открытых глаз.

На некоторых пляжах был песок. На некоторых — облака. Фантомы из облаков выглядели довольно привлекательно. А на одном из них была она сама, бегущая с испуганным криком.

Она окликнула эту бегущую фигуру, но изображение тут же исчезло. Пруфракс стояла на пляже под зеленовато-желтой звездой, в мире под названием Кирене, чувствуя себя одинокой, как никогда прежде.

Она продолжила исследования в надежде отыскать если не ту фигуру, напоминающую ее самое, то хотя бы Грайд. Вот Грайд бы не убежала от нее… Круглая тварь выросла перед ней, с беспомощными, дергающимися конечностями. Теперь настала очередь Пруфракс удирать от страха. Никогда прежде они не встречались в режиме закрытых глаз. Тварь не стояла на месте, она что-то целенаправленно искала. А Пруфракс бежала от нее, поднявшись над горными хребтами, облаками, ветром, воздухом, уравнениями и границами действия физических законов. И, удаляясь от круглого чудовища с тоненькими ручками и маленькой головой, чувствовала, как постепенно проходит страх.

Она так и не нашла Грайд.

Воспоминания о бое, еще совсем свежие, отдавались болью во всем теле, особенно в руках, вытащенных из перчаток. Привычная ей среда обитания оказалась разрушена, и на смену ей пришло что-то неопределимое. Пруфракс погрузилась в глубокое забытье, наполненное сновидениями.

Сны были совершенно непохожи на все, что она видала прежде. Если на ее сонной дуге происходил поворот влево, ей снились философские и языковые символы и другие вещи, совершенно ей незнакомые. Поворот вправо приводил ее к истории и естественным наукам, столь непостижимым, что они напоминали кошмары.

Сон был очень неприятный, и она совершенно не огорчилась, когда обнаружила, что на самом деле не спит.

Переломный момент наступил, когда она научилась плавно поворачивать и менять темы. Пруфракс попала в какое-то приятное место — совершенно незнакомое, оно тем не менее не вызывало ощущения опасности, несмотря на обширный водоем. Она даже не смогла идентифицировать содержимое резервуара как воду, пока не зачерпнула в ладонь. За пределами водного пространства начинался слой движущихся частиц. А дальше — открытый простор, голубовато-зеленый космос. А в нем виднелась фигура, на которую она натолкнулась на семенном корабле. Она сама. Теперь фигура преследовала ее, а она убегала.

Прямо под ней тянулась граница сенексийского банка данных. Пруфракс знала: то, что она видит сейчас, не может поступать из запасов ее собственной памяти. Она получает информацию из какого-то другого источника.

Возможно, ее захватили в плен и сейчас подвергают интенсивному допросу, стараясь выяснить, в какой степени она выполнила задание. Рассказчик с ними обсуждал подобную возможность, но никого из перчаточников не учили, как защитить себя в такой нестандартной ситуации. Вместо этого им недвусмысленно говорили, что при попадании в плен единственный выход — самоуничтожение. А потому Пруфракс попыталась совершить самоубийство.

Она сидела в невыносимо холодном красно-белом отсеке, протянув ноги к покрывающей пол жидкости, но не касаясь ее. Информация не усваивалась ее органами чувств, она была какой-то размытой, не соответствующей всему, что она учила. В отличие от других видов информации эта загустевшая масса не давала возможности участвовать в процессе познания, парализуя любую активность.

Пруфракс никак не могла подыскать подходящего способа самоубийства. Наконец решила просто закрыть глаза и волевым импульсом вызвать самораспад. Но вместо ожидаемого эффекта закрытие глаз вывело ее то ли на более глубокий, то ли на более поверхностный уровень самообмана — с другими категориями, предметами, видениями. Она не чувствовала усталости, не могла ни заснуть, ни умереть.

Пруфракс дрейфовала, словно листик, увлекаемый водным потоком. Мысль ее текла свободно, и она представила, как колышется на поверхности воды, называемой океаном. Глаза ее оставались открытыми. И по чистой случайности она наткнулась на:

Инструкцию. Добро пожаловать в вводную часть мандата — руководство по его использованию. Ваши обязанности, как небоевого процессора, состоят в том, чтобы снабжать информацией руководство, поддерживать мандат в исправном состоянии, а при необходимости — защитить или разрушить его исходя из конкретных обстоятельств. Мандат — ваш непосредственный начальник. Если он требует, вы обязаны выполнять. Поскольку вы подсоединены к мандату, то можете исследовать информацию любого характера, перекачав к себе соответствующие данные. Чтобы перекачать данные, сообщите вкратце суть интересующего вас предмета…

— Пруфракс! — закричала она мысленно. — Что такое Пруфракс?

Теперь ей отвечал другой голос:

— Ну, это теперь целая история. Я был ее биографом, систематизировал записи о ее жизни — тут же в ее сознании появилась сноска: «ДЖОРДЖ МАКНАКС» — и хорошо знал ее в последние годы жизни. Она родилась в Ферменте 22468. Здесь собраны записи о ключевых моментах ее жизни. Сейчас выдадим анализ.

— Эй! Ты кто? Здесь со мной кто-то…

— Тес… Посмотри-ка на нее. Кто она такая?

Они молча смотрели и слушали.

— Слушай, да ведь она — это я… Или очень похожа на меня.

— Она — это мы с тобой.

Она встала в полный рост — два с половиной метра. Черные густые волосы коротко подстрижены, конечности мускулистые — результат изнурительных тренировок и курса гормонального лечения. Ей семнадцать лет, она — одна из немногих птиц, рожденных в Солнечной системе, о чем сообщал чип на плече. Всюду, куда бы она ни пошла, птицы спрашивали о ее матери, Джейэкс.

— Ты лучше, чем она?

Конечно, нет! Кто может сравниться с Джейэкс? Но сама она тоже достаточно хороша — так говорят инструкторы. Закончив этот курс подготовки, Пруфракс будет отлично справляться со своим делом независимо оттого, перейдет ли она в категорию ястребов или по-прежнему останется обычной птицей. А спрашивать ее о матери бесполезно — она все равно будет держать рог на замке.

На Мерсиоре наземники получили в свое распоряжение четыре тысячи гектаров земли и оборудовали там собственный порт. Курс обучения включал занятия на поверхности планеты, в космосе и в мыслительной сфере. Занятия в каждой из трех сфер были обязательны для пернатых, которые хотели стать ястребами. Пруфракс стала пернатой третьей стадии. Она успешно закончила наземный курс — хотя и ненавидела сражения на поверхности планет — и вот уже два года находилась в космосе. Но как все говорили, самое трудное — четыре года пробыть в мысли после работы на планетах и низких орбитах.

Пруфракс не очень увлекалась самоанализом. В учебе она проявляла усердие, если предметы были ей по вкусу. Она быстро освоила орудийную математику, физические законы давались ей легко, когда она видела им практическое применение, а вот теория службы, знакомая ей еще с доптичьего периода, казалась ужасно нудной дисциплиной.

Тогда она была маленькой девочкой, не старше пяти.

— Пяти! Пяти чего?

И глядя на корабли, боевые скафандры, слушая мамины мифы, она поняла, что почувствует себя по-настоящему счастливой, лишь когда отправится в далекий космос, найдет там семенной корабль и в очередной раз убедит сенекси в неизбежности их конечной гибели.

— Удар! Она говорит про Удар!

— А что это?

— Да ведь ты — это я. Ты должна знать.

— Я — не ты, и мы — не она.

— Удар, — сказал мандат, и они перешли в другой временной участок.

— Завтра тебе впервые вживят микропроцессоры. Это поможет тебе координировать свои действия с двигателями нулевой фазы и находить цель гораздо быстрее, чем ты делала бы, оставаясь биологическим существом. Процессоры введут через нос — самое большее, что тебе грозит, это раздражение слизистой оболочки и свищи. Процессоры поместят в нервные участки, управляющие конечностями. Позднее, во время тренировок, тебе вмонтируют также микросхемы и адаптеры. У тебя есть ко мне вопросы?

— Да, сэр. — Пруфракс зависла под потолком сферического класса, заставив инструктора-ястреба развернуть свою платформу. — У меня проблемы с математикой фазы нулевого угла. С сокращением инерционного поля реальности.

Другие тройки пернатых передали по трубкам, что у них тоже сложности с математическими расчетами. Ястреб-инструктор вздохнул:

— Не хотелось бы вмонтировать в каждого из вас по обманщику. В том, что биологию корректируют процессорами, хорошего мало. Индивидуальное обучение гораздо предпочтительней. Так что, все-таки хотите, чтобы вам поставили обманщиков?

Это был вызов. Все ответили отрицательно. Пруфракс улыбнулась про себя. Она хорошо знала предмет, но не могла отказать себе в удовольствии еще раз послушать математические выкладки. Ей хотелось отшлифовать свои знания, и без того уже довольно прочные. А другие пернатые, не настолько сведущие в предмете, только выиграют от этого. Слушая инструктора, Пруфракс как бы любовалась своим оружием, которое она скоро пустит в ход против сенекси.

— Фаза нулевого угла есть временное сокращение инерционного шага реального времени, — начал объяснять инструктор, и перед каждым студентом возникли столбцы уравнений. — Различные аспекты нереального могут вступить в конфликт между собой, если установить барьер между восприятием участника акции и предполагаемой реальностью. Эффективность участника определяется тем, что мы называем угол фазы. Фаза нулевого угла достигается в поле вероятности при помощи модифицированного преобразования Фурье для разделения реальных волн. Тот же эффект может вызваться отражением луча — именно так действует счетчик фаз нулевого угла, поскольку луч всегда включает в себя несколько составляющих, а каждая составляющая всегда имеет временные рамки. Вот точно высчитанный коэффициент…

— Фаза нулевого угла. Ее обучают Удару.

— Она крепко ненавидит их, да?

— Сенекси? Они — это сенекси?

— Я думаю… режим открытых глаз — это мир сенекси. Что это означает?

— То, что мы — узники. Вас захватили еще раньше меня.

— О-о-о…

Пока она поправлялась после вживления процессоров, поступили тревожные новости: семенные корабли снова нарушили космическое пространство гуманоидов, сбросив кукушек в тридцати пяти мирах. Миры эти были молодыми колониями; кукушки уничтожили там все живое, а потом попытались снова привить сенексийские формы жизни. В ответ руководство гуманоидов решило стерилизовать поверхность этих планет. В результате победа не досталась ни одной из сторон. По всей вероятности, сенекси настолько озлобились, что уже не думали о конечном успехе операции, их обуревало только одно-желание — уничтожать.

Пруфракс ненавидела их, считала, что хуже них ничего быть не может.

Пруфракс исполнилось двадцать три. Через год ее аттестуют как ястреба и отправят на крейсер или рейдер. Вот уж тогда она даст выход своей ненависти.

Арис почувствовал, что он выскочил на конечный виток мысли — за этим неизбежно следовало самоуничтожение отростка-индивида. А что ему здесь осталось делать? Фрагмент уцелел, но какой ценой и во имя чего? Ни одна задача не выполнена до конца. Туманность потеряна, по крайней мере ему так представляется. Похоже, он так и не узнает исхода этой схватки.

Арис почувствовал смутное раздражение. Кто теперь ответит на мучающие его вопросы? Лишенный цели отросток-индивид — это едва ли что-то большее, чем сгусток избыточной плазмы.

Он посмотрел внутрь — на пленника и подопытных особей, подключенных к мандату, и стал размышлять, что с ними делать. А как бы повел себя в подобной ситуации гуманоид? Возможно, более энергично. Возможно, он дрался бы до конца. Они всегда так поступали. Даже лишенные лидеров и четко поставленной цели, даже после полного разгрома. Что придает им такую стойкость? Неужели они существа высшего порядка, неужели они заслуживают большего, чем сенекси? А если они лучше, то правильно ли поступают сенекси, пытаясь помешать их триумфу?

Арис вдруг смутился. Он изучал их слишком долго и не избежал заражения. И все-таки: при такой направленности мыслей перед ним замаячила хоть какая-то цель — вопрос, который ждет своего разрешения.

Он сделал все необходимые приготовления. В последнее время появились признаки того, что поле-ловушка базового разума не перманентно — воздействие его довольно быстро ослабевало. И вот, когда базовый разум выйдет из небытия, Арис преподнесет ему готовый вывод.

При всем том Арис смутно догадывался, что по сенексийским стандартам он просто одержимый тяжелым бредом безумец.

Он подключит себя к мандату, усовершенствует интерфейс, который он использовал прежде для поиска ответов. Он, пленный и подопытные особи погрузятся в гуманоидную историю. Они станут похожи на сосунков-младенцев Населения I, жадно тянущихся к своей животной матери — в полную противоположность сенексийскому процессу познания, при котором молодая особь подпитывает информацией базовый разум.

Мандат будет подпитывать его или отравлять. Или и то, и другое.

— Она любила?

— Что… вы подразумеваете под этим — получала ли она…

— Нет, отдавала ли она… мы… я…

— Не понимаю, что вы имеете в виду…

— Любовь, — сказал мандат и выдал соответствующую информацию.

Пруфракс исполнилось двадцать девять. Ее командировали на крейсер. В соответствии с новой программой бойцов достаточно высокого ранга, но совершенно необстрелянных, бросали в настоящий бой без всякого предварительного инструктажа. Программу ввели в действие для того, чтобы выяснить, насколько хорошо наземники готовили бойцов. Некоторые считали это безрассудством, но Пруфракс такой поворот событий пришелся по нраву.

Крейсер весом в десятки миллионов тонн нес на своем борту штурмовую группу из тридцати трех ястребов и восемьдесят человек экипажа. Пруфракс решили использовать в атаке второй волны.

Ею овладел страх. Полезное чувство — направленное в нужную сторону, оно улучшает основные биологические характеристики. Крейсер совершит рейд в сенексийское космическое пространство и покарает сенекси за последние десанты кукушек. Они будут действовать как против семенных кораблей, так и против кораблей-колючек.

Бой будет жарким.

Рейдер стряхнул с себя последние оковы реальности и протиснулся в труднопроходимый и грязный пористый космос. Снова собрав себя воедино, он взмыл над галактической плоскостью.

Пруфракс сидела в кают-компании для ястребов и смотрела на вращающиеся снежные шарики звезд. Красные цифры вспыхивали вдоль границ известной им сенексийской территории, очерчивая этот смутно знакомый им мир, где они впервые ощутили себя сильными, когда земное солнце было еще младенцем, окутанным туманом. Зеленая стрелка показывала местонахождение рейдера.

Вместе с остальными она выпила специальные препараты, позволяющие адаптироваться в пористом космосе, и все-таки чувствовала себя в некоторой изоляции. Из-за страха и из-за того, что у нее все это было в первый раз. Другие ястребы выглядели такими спокойными… Большинству было четыре или пять — то есть их уже бросали в бой четыре-пять раз. Были среди них даже десятники и элитарная группа самых опытных ястребов, у которых за плечами было от девяти до двадцати боевых вылетов.

Тридцатников не было. Тридцатников не используют в боевых операциях; те нем ноте из них, кто выживает после стольких рейдов, уходят с действительной службы и становятся инструкторами-универсалами, а потом попадают в мифы. Надо сказать, что вид у них обычно довольно несчастный.

И все-таки в свое время у молодой и наивной Пруфракс любимыми героями были мужчина и женщина из тридцатой команды — Кумнакс и Арол, — переходившие из мифа в миф. Они заметно выделялись на общем фоне своей боевой выучкой.

Погружение-всплытие. Так повторялось изо дня в день. Они отрабатывали действия в боевых скафандрах. Пока экипаж готовил корабль к бою, им устроили маневры с использованием микропроцессоров — на жаргоне это называлось «знать» в противоположность к «рассказывать» — занятиям в классе. Информации им давали ровно столько, чтобы разжечь легкое любопытство, но не постоянный, нездоровый интерес.

— Ну вот, опять. Ты чувствуешь?

— Я знаю это. Да. Круглая тварь — часть того мира, что существует в режиме открытых глаз…

— Это сенекси?

— Нет, это наш брат, не имеющий имени.

— Твой… брат?

— Нет… Я не знаю…

— Он не опасен для нас?

— До сих пор он не причинил нам никакого вреда. Он пытается с нами заговорить!

— Оставь нас в покое!

— Он уходит.

Теперь она получила доступ к сведениям, которыми не могла пользоваться прежде. Лишь бойцы пользовались такой привилегией — дополнительная информация помогала им воевать. Самые старые ястребы вспоминали о тех временах, когда вся информация находилась в открытом доступе. По кают-компании гуляли истории о сенекси, и из обрывков чужих разговоров ей удалось узнать кое-что об их происхождении и эволюции.

Сенексийские миры, как говорил один двадцатник, были вначале огромными скоплениями холодных газов вокруг молодых солнц, в тех участках Вселенной, где не встречалось металла. Эти газовые планеты-гиганты вращались по орбитам вокруг солнц, находясь в сотнях миллионах километров от них, покрытые пылевыми саваннами соседствующих с ними мертвых звезд. На некоторых из этих планет скопилось большое количество основных химические элементов — углерода, азота, кремния и фтора. В результате там возникли популяции Населения II.

В холодных аммиачных океанах сложились сложные биологические цепочки, что привело к расцвету первичных форм жизни. Через миллионы лет появились ранние сенекси. Процесс этот по сравнению с Землей протекал вначале довольно быстро. Механизмы воссоздания и эволюции были сложны по действию, просты по химии.

Между организмами с разной генетической основой не существовало никакой конкуренции. На Земле, с ее видовым многообразием, больше всего времени уходило на поиск эффективных способов передачи генетической информации.

Смертность среди ранних сенекси была; невысокой. В основном они гибли от хищников; Массовая гибель стала угрожать им гораздо позже, по причинам социального порядка. Огромные колонии протоплазматических индивидов постепенно преображались в команды, в том виде, в каком они существуют сейчас.

Когда информацию начали передавать при отпочковании отростков-индивидов, стали быстро развиваться культуры, призванные сохранить единство личиночных образований, дать им возможность перегруппироваться и сформировать новый базовый разум. Развитию технологий мешала нехватка тяжелых материалов, но, даже используя простейшие технологии, сенекси быстро распространялись во Вселенной. Поглощая питательные вещества из атмосферы и жидкого аммиака, они быстро приспосабливались к среде обитания, где встречалось очень мало хищников и не было необходимости охотиться. Обладая органами чувств, настроенными на радио— и микроволновые частоты, они довольно скоро объединили группы отростков-индивидов в радиотелескопические цепочки и, пронзая атмосферу во всех направлениях, принялись досконально исследовать Вселенную, в особенности отличающийся повышенной активностью центр одной молодой галактики. Мощные выбросы вещества, потоки радиации из других галактик позволили им вести исследования на основе косвенных данных. Физика была для них довольно примитивной научной дисциплиной.

Поскольку при циклическом воспроизводстве потеря информации была минимальной, культурный рост порой шел невероятно быстро. С другой стороны, случались и периоды, когда накопившаяся ненужная информация становилась мертвым грузом и цивилизация развивалась черепашьими темпами.

Используя воду в качестве строительного материала, развивая технологии, в которых гуманоиды до сих пор не разобрались до конца, они готовились к длительному путешествию, уводящему за пределы тех миров, где родилась их цивилизация.

Прислушиваясь к разговорам старших, Пруфракс постоянно задавалась вопросом: каким образом гуманоиды все это узнали? Или все это не более чем научные гипотезы, чистая теория? А если кто-то действительно все это знает, то как бы его расспросить поподробнее?

— А она слабая.

— Почему это слабая?

— Есть знания, которые перчаточникам лучше обходить стороной. Вопросы, которые лучше оставить только высшему руководству.

— Думала ли ты, что, попав сюда, сможешь ответить на ее вопросы, наши вопросы?

— Нет. Нет. Узнай для начала обо мне… о нас…

За час до начала операции Пруфракс решила уединиться. На рейдере это было нетрудно сделать. Размеры корабля были таковы, что ястребы и члены экипажа терялись в его необъятных недрах. Было множество мест, где она могла смоделировать любую среду обитания, чтобы прогуляться пешком или поплавать. В ходе подготовки к операции она сталкивалась со многим таким, чего не понимала, чему ее не учили. Зачем они взяли с собой столько приборов и оружия — гораздо больше, чем понадобится им и даже их репродукциям? Их руководство на Мерсиоре требует, чтобы экипаж крейсера проявлял гибкость в решении боевых задач, и при этом обрекает бойцов блуждать в потемках. Почему? Собственное невежество угнетало Пруфракс, но особенно ее мучил вопрос: почему она невежественна?

Она плыла по холодным тоннелям, ей было немного не по себе от безмолвия и одиночества. Один из тоннелей, расположенный под углом к остальным, выводил к обшивке крейсера. Она некоторое время колебалась, исследуя его по всей длине своим локатором. И тут короткий сигнал «бип» предупредил ее, что где-то поблизости находится другой член экипажа. Больше всего Пруфракс удивило, что кто-то проявляет такое же любопытство, как и она сама. Ее старшие коллеги-ястребы и члены экипажа давно уже вышли из того возраста, когда хочется праздно бродить по кораблю — они считали это типично птичьей чертой. Пруфракс же привыкла к тому, что отличается от остальных, она даже втайне гордилась своими причудами. Вытянув вперед руки и отталкиваясь ногами — как она не раз проделывала в боевом скафандре, — Пруфракс стала подниматься по тоннелю.

Клубы зеленоватого тумана поглощали луч ее поискового устройства. Но Пруфракс догадывалась — тоннель прямой и не длиннее двухсот метров. Спустя некоторое время снова послышалось «бип», теперь уже погромче.

Наконец она рассмотрела впереди демонтированную орудийную башню. Так вот откуда туман — наполнитель башни распылился при перепаде давления. В башне сидел человек, от его опознавательного маяка исходило слабое фиолетовое мерцание. Он сидел и рассматривал звезды сквозь иллюминатор блистерного отсека. Почувствовав ее приближение, он развернулся и посмотрел на нее с полным безразличием. На вид это был ястреб — в боевой форме, высокий, худощавый, с каштановыми волосами, белесой кожей, большими глазами и зрачками настолько черными, как будто сквозь его голову она заглядывала в простирающийся за ним бескрайний космос.

— Подчиненный, — представилась она, когда их среды обитания слились.

— Вышестоящий. Что ты здесь делаешь?

— То же самое я собиралась спросить у вас.

— Тебе сейчас положено готовиться к бою, — сделал он внушение.

— Именно этим и занимаюсь. Мне нужно побыть одной.

— Да, пожалуй, — согласился он, снова поворачиваясь к звездному небу. — У меня такая же привычка.

— Вы больше не участвуете в боевых операциях?

— Нет. — Он покачал головой. — Меня перевели в исследователи.

Пруфракс едва скрыла восхищение. Талант бойца и талант исследователя сочетались редко — почти никогда.

— А какими исследованиями вы занимаетесь? — спросила она.

— Я здесь, чтобы сравнивать трофейные находки.

— После фазы нулевого угла мы вам мало оставим трофеев.

В таких случаях собеседник обычно отвечал: «Удачных попаданий» или еще что-нибудь ободряющее. Но сейчас исследователь промолчал.

— А зачем вам нужно изучать трофеи?

— Чтобы сражаться с врагом, нужно знать, что он из себя представляет. Невежество влечет за собой поражение.

— Значит, вы изучаете их тактику?

— Не совсем.

— А что же тогда?

— В этом пробуждении тебя ожидает настоящий бой. А потому я хочу кое-что тебе предложить. Ты будешь сражаться, как тебя учили, но при этом наблюдать за всем внимательно, а после боя приходить ко мне и рассказывать обо всем, что видела. А потом я отвечу на некоторые твои вопросы.

— Мне следует доложить о вас непосредственному начальству?

— Я обладаю соответствующими полномочиями, — сказал он.

Пруфракс никогда еще не обманывали, и сейчас у нее не было оснований заподозрить исследователя во лжи.

— Так ты будешь мне помогать?

— С удовольствием.

— А что тебе поручат?

— Атаковать сенексийских бойцов, а потом охотиться за отростками-индивидами и базовыми разумами.

— Сколько наших бойцов готовят для десанта?

— Двенадцать.

— Значит, объект будет крупный, да?

Она кивнула.

— Пока ты будешь находиться там, спроси себя: за что они воюют? Ты понимаешь?

— Я…

— Спроси себя, за что они воюют. Всего-навсего. А потом снова приходи ко мне.

— А как ваше имя?

— Это не так важно, — ответил он. — Ну а теперь иди.

Она вернулась в центр подготовки в тот самый момент, когда завыла сирена, — они входили в пористый космос. Ястребы старших рангов ходили вдоль шеренги бойцов, проверяя снаряжение и сообщая точки для ментальной ориентации.

Пруфракс с отвращением натянула на лицо сенсорную маску.

— Готово! — сказал старший ястреб. — Бой победы! — Он похлопал ее по плечу: — Удачи тебе.

— Спасибо, сэр. — Она нагнулась и стала залезать в скафандр.

Одиннадцать других ястребов, выстроившихся вдоль линии запуска, делали то же самое. Командиры и члены экипажа покинули камеру, и двенадцать красных лучей осветили запускающую трубку. Скафандры автоматически приподнялись и расположились в ряд, соприкасаясь с лучами. Силовые поля стали скручиваться, словно серебристая ткань в водовороте, а потом застыли, превратившись в пульсирующие стены, залитые холодным мерцанием. Накапливалась энергия для запуска.

Ей стали вводить тактические данные. Ее индивидуальная информационная сеть подсоединилась к корабельным сенсорам. Она увидела сенексийский корабль-колючку диаметром двенадцать километров, кукушек, усеявших его обшивку, словно личинки красный фрукт. И еще змей.

От возбуждения у нее даже подскочила температура. Правда, скафандр быстро восстановил тепловой баланс.

На счет «десять» она переключилась с биологического режима на режим киборга. Вживленный микропроцессор, усвоив результаты ее недельной умственной деятельности, превратился в Пруфракс.

Какое-то время ей казалось, что она раздвоилась. Биологические процессы еще продолжались по инерции, и в этой зоне своего сознания она могла немного расслабиться — она словно смотрела миф про себя самое.

Медленно, словно во сне, скафандр плыл за лучом, перейдя теперь на электронное время киборга. Ориентируясь по звездам и маяку крейсера, она погружалась в меч-цветок, готовясь атаковать корабль-колючку. Кукушки уползли в огромный красный корпус, словно червяки в яблоко. А потом крошечные черные острия сотнями появились в ближайшем к цветку квадранте.

Вылетели змеи, пилотируемые сенексийскими отростками-индивидами.

— Бой повышенной интенсивности! — успела она сказать своему биологическому «я», прежде чем его окончательно поглотил киборг.

Зачем летим мы, вырвавшись из мрака,

под градом пуль, сквозь лед и пламя?

Загадка. Может быть,

чтоб новый ад себе воздвигнуть.

Удары мы наносим без числа

и, вспыхнув мимолетно,

проваливаемся в бездну,

где вновь пересекутся

наши огненные трассы.

И перед тем

как окончательно угаснуть,

ценить мы начинаем Красоту,

что подарила нам природа.

Влекомые круговоротом жизни,

сгораем вместе мы

в горниле обескровленного Царства

и восстаем из пепла

такими же безликими,

убогими, как прежде,

хотя и чувствуем порывы свежих ветров.

И вот уж пламя новое бушует,

подобно солнечным лучам пробившись

сквозь ночь и ледяную толщу.

Оно все ближе подступает

в слепящем синем ореоле.

Со временем придет и наш черед.

Сраженные усталостью безмерной,

вначале раскалимся докрасна,

с тоской припоминая ту прохладу,

что нам сопутствовала неизменно

на проторенных тропах прошлых лет,

а после обратимся в серый пепел

и в вечный сон погрузимся.

Под нами плещут воды рек.

Над нами — лязг железных змеев,

без устали плодящих

себе подобных

простым делением.

Глаза их,

наполненные гелием,

косятся злобно

на ястребов, кружащих

подобно снежным хлопьям.

Поигрывая мускулом железным,

зубами скрежеща, они готовят

яд смертоносный. Что же разжигает

в нас этот ненасытный голод?

Вот он взлетел

и, врезавшись в хрустальный купол,

зеленым аммиачным ливнем окропил

туманами окутанное небо.

Во сне ликуем мы,

и с каждой стороны

к нам подступают

невидимые берега,

наполненные стонами

незримого прилива.

— Она это написала. Мы. Это одно из ее… наших… стихотворений.

— Стихотворений?

— Это нечто вроде мифа, как мне кажется.

— Но о чем это? Я не понимаю.

— Конечно же, ты понимаешь. Она говорит об интенсивном бое.

— То есть об Ударе? И все?

— Нет, я так не думаю.

— Нет, скажи, ты понимаешь это стихотворение?

— Не до конца…

Она лежала в бункере, скрестив ноги, закрыв глаза, чувствуя, как идет на убыль влияние киборга — еще недавно доминировавшего в ее организме. Спина сладко ныла. Она выжила в первом бою. Корабль-колючка понес сильный урон и был вынужден отступить. Обшивка семенного корабля продырявлена настолько, что высадку кукушек ему уже не доверят. Теперь он станет всего лишь обломком, пустой скорлупой. Она удовлетворена.

Но радость ее омрачена тем, что восемь из двенадцати бойцов погибли. Змеи сражались очень неплохо. Можно даже сказать, храбро. Они жертвовали собой, завлекая противника в ловушку, били слаженно, демонстрируя такое же полное взаимодействие внутри своей команды, какое существовало и в ее группе. Правильная стратегия и тактика, численное превосходство и еще, пожалуй, фактор внезапности — вот что принесло им победу. Правда, окончательный анализ еще не прислали.

Не будь у них этих преимуществ, они все бы погибли, до единого.

Пруфракс открыла глаза и стала вглядываться в постоянно меняющийся световой рисунок. Вживленный в ее тело микроэлемент с помощью секретных кодов расшифровывал этот рисунок, вбирая в себя новую информацию. Но Пруфракс узнает ее только перед следующим боем.

Повинуясь внезапному порыву, она бросилась в тоннель и снова застала его в блистере, обложившегося пакетами с новой информацией. Боясь помешать его работе, Пруфракс терпеливо ожидала, пока он обратит на нее внимание.

— Ну как? — спросил он.

— Я постоянно спрашивала себя, ради чего они воюют. И теперь очень зла на себя.

— Почему?

— Потому что я не знаю ответа. И не могу знать. Ведь они — сенекси.

— Они хорошо сражаются?

— Мы потеряли восемь человек. Восемь. — Она закашлялась.

— Так хорошо они сражаются? — повторил он, уже чуть нетерпеливо.

— Лучше, чем я ожидала. Ты ведь знаешь, что нам про них рассказывали.

— Они тоже погибали?

— Да, их погибло немало.

— А скольких убила ты?

— Не знаю.

На самом деле она, конечно же, знала, что убила восьмерых.

— Восьмерых, — сказал он, указывая на пакеты. — Я сейчас как раз анализирую итоги боя.

— Значит, за той информацией, которую нам дают читать и которую публикуют, стоишь ты?

— Отчасти, — согласился он. — Ты — хороший ястреб.

— Я знала, что стану настоящим ястребом, — ответила она спокойно, без тени самолюбования.

— Но раз они храбро сражаются…

— Как это сенекси могут быть храбрыми? — резко оборвала она.

— Они храбро сражаются, — повторил он, — а почему?

— Они хотят жить и выполнять свою… работу. Так же как и я.

— Нет, не поэтому, — возразил он, чем привел ее в некоторое смятение. Не впадает ли она в крайности? То вначале принимала все в штыки, а теперь сдается без боя. — А потому, что они — сенекси. Потому что мы им не нравимся.

— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь сменить тему.

— Клево.

Ее грехопадение началось еще раньше возвышения.

Арис закрепил контакты и почувствовал, как аварийный запасник базового разума разрастается, покрывая поверхность фрагмента, словно ледяные кристаллы стекло. Он перешел в статическое положение. При перекачке информации из живого мозга в гуманоидный, механический то ли происходило ее кодирование, то ли опускались какие-то важные детали. Так или иначе, память застывала, теряла свою динамичность. Значит, нужно попытаться привести в соответствие эти два вида памяти — если, конечно, такое возможно.

Как много гуманоидной информации ему придется стереть, чтобы освободить место для этой операции?

Он осторожно вошел в человеческую память, выбирая темы почти наобум. Вскоре он забрался в такие дебри, что все, чему его учили, перепуталось и стало улетучиваться, хотя предполагалось, что отростки-индивиды обладают перманентной памятью. Он тратил неимоверные усилия только на то, чтобы постигнуть совершенно чуждую ему модель мышления.

Арис ушел из области социологической информации, стараясь сохранить в себе данные по физике и математике. По этим дисциплинам он мог вести разговор без особого напряжения, постепенно постигая особенности гуманоидной логики.

И тут произошло нечто неожиданное. Он вдруг почувствовал, что параллельно с ним исследования ведет какой-то другой разум. Запрос в ту же самую область поступил из источника, смутно ему знакомого, что особенно его настораживало. Более того, этот источник даже попытался изобразить нечто вроде сенексийского приветствия, правда, совершенно не к месту. Такой код отросток-индивид излучал, только когда приветствовал товарища по команде. А его собеседник, совершенно очевидно, был из другой команды или даже из другой семьи. Серьезный прокол. Арис попытался выйти из памяти. Мыслимое ли это дело — встретиться внутри мандата с другим разумом? Отступая, он вторгся в обширную область совершенно непостижимой для него информации. По всем характеристикам она отличалась от прочих областей гуманоидных знаний, в которых он бродил.

— Это для машин, — сказал незнакомец. — Не вся культурная информация ограничена рамками биологии. Вы сейчас находитесь в области, где хранятся кибернетические разработки. Они доступны только для машины, подключенной к мандату.

— Из какой ты семьи? — задал Арис первый вопрос из длинной цепочки, с помощью которой сенекси идентифицировали друг друга.

— У меня нет семьи. Я не отросток-индивид. У меня нет доступа к действующим базовым разумам. Я получал знания из мандата.

— Так кто же ты тогда?

— Я сам точно не знаю. Но между нами нет существенных различий.

Арис понял, с кем он имеет дело. Это разум мутанта, того, что остался в камере, того, кто каждый раз умолял его о чем-то, стоило ему приблизиться к прозрачному барьеру.

— А сейчас мне нужно идти, — сказал мутант.

И Арис снова остался один в этих непролазных джунглях. Называя знакомые ему понятия, он стал осторожно, на ощупь пробираться в сенексийский сектор. Если он натолкнулся на одну подопытную особь, значит, без сомнения, встретит и остальных — возможно, даже пленного.

Мысль эта казалась одновременно пугающей и захватывающей. Насколько он знал, подобное сближение между сенекси и гуманоидами никогда прежде не происходило.

Страх постепенно улегся. Да и чего осталось бояться теперь, когда его товарищи мертвы, базовый разум находится в поле-ловушке, а перед ним не стоит никакой ясной цели?

Непривычное ощущение, так испугавшее вначале Ариса, на самом деле объяснялось очень просто — он впервые за свою жизнь получил малую толику свободы.

А история изначальной Пруфракс продолжалась.

На ее ранних стадиях она, приходя к Клево, с трудом сдерживала гнев. Предложенный им метод познания сбивал ее с толку, угнетал, а он даже не удосужился четко сформулировать конечную цель исследований. Что он в конце концов хочет от нее? Знает ли он сам об этом?

И чего она от него хочет? Они до сих пор встречались скрытно, хотя никто им ничего не запрещал. Теперь, став ястребом, за плечами которого один боевой вылет, Пруфракс пользовалась определенной свободой. В промежутках между упражнениями и боями ее почти не контролировали. В дальних отсеках крейсера не стояло никаких мониторов, и они могли делать все, что заблагорассудится. Они встречались в отсеках, расположенных близко к внешней обшивке корабля, как правило, в орудийных блистерах, из которых были видны звезды.

Пруфракс не привыкла к продолжительным разговорам. Словоохотливость и любопытство среди ястребов не поощрялись. Но Клево, хотя и был экс-ястребом, говорил много и казался ей самым любопытным человеком из всех, кого она знала, включая ее самое, а себя Пруфракс считала необычайно любопытной.

Нередко он приводил ее в бешенство, особенно когда играл в «поводыря», как она это называла. Он вел ее от одного вопроса к другому, словно инструктор, но не расставляя при этом никаких логических ловушек и не преследуя какой-то видимой цели.

— А что ты думаешь о своей матери?

— Разве имеет какое-то значение?

— Для меня — нет.

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты для меня кое-что значишь.

Пруфракс пожала плечами.

— Она была прекрасной матерью. Тщательно подобрала для меня хорошие наследственные признаки. Вырастила из меня кандидата в ястребы. Рассказывала мне всякие истории.

— Любой из известных мне ястребов позавидовал бы такой возможности — слушать истории, сидя на коленях у Джейэкс.

— Не очень-то часто я сидела у нее на коленях.

— Ну это я так — для красного словца.

— Вообще-то она для меня очень много значила.

— Она предпочла остаться матерью-одиночкой?

— Да.

— Значит, отца у тебя нет.

— Она выбирала для меня наследственные признаки, совершенно не интересуясь их носителями.

— Выходит, ты и вправду мало чем отличаешься от сенекси.

— Опять меня оскорбляешь! — мгновенно ощетинилась она, уже собираясь уйти прочь.

— Вовсе нет. На самом деле я все время задавал тебе один и тот же вопрос, а ты так его и не расслышала. Насколько хорошо ты знаешь своего врага?

— Достаточно хорошо, чтобы уничтожать его. — Ей до сих пор не верилось, что он задавал один-единственный вопрос. Подобные приемы в разговоре казались ей довольно странными.

— Не спорю, ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы побеждать от сражения к сражению. Но кто победит в этой войне?

— Война будет долгой, — сказала она мягко, отплыв от него на несколько метров. А он раскрутился внутри блистера, заслонив собой размытое созвездие. Крейсер снова готовился к выходу из статусной геометрии. — Они умеют драться.

— Они сражаются убежденно. Ты веришь, что в них заключено зло?

— Они уничтожают нас.

— А мы уничтожаем их.

— Значит, вопрос в том, — заключила она, невольно улыбаясь своей проницательности, — кто первый начал уничтожать?

— Вовсе нет, — сказал Клево. — Я подозреваю, что на этот вопрос теперь никто не сможет однозначно ответить. А наши лидеры, похоже, решили, что это не так уж важно. Просто мы — новое, а они — старое. Старое подлежит замене. Этот конфликт возник из-за того, что сенекси и люди — существа, разные по сути своей.

— И что же, это единственное, чем мы отличаемся? Они — старые, а мы не такие старые? Я что-то не понимаю.

— Я тоже не совсем понимаю.

— Так давай в конце концов разберемся!

— Когда-то очень давно, — невозмутимо продолжал Клево, — сенекси нуждались лишь в газовых планетах-гигантах, вроде тех, которые до сих пор встречаются в их метрополии. Они жили мирно миллиарды лет, до тех пор пока не сформировался наш мир. Но, перемещаясь с одной звезды на другую, они научились использовать миры других типов. Нас поначалу интересовали каменистые планеты типа Земли. Но постепенно мы нашли применение и для газовых гигантов. К тому времени когда мы встретились, обе стороны имели серьезные виды на территории друг друга. Их технологии были настолько непостижимыми для нас, что, впервые столкнувшись с сенекси, мы подумали, что они пришли из другой геометрической системы.

— Где ты все это узнал? — спросила Пруфракс, нахмурившись, обуреваемая какими-то смутными подозрениями.

— Я ушел из ястребов, — пояснил Клево, — но все равно был слишком ценен для них, чтобы меня просто выбросили на свалку. У меня богатый опыт, разносторонние способности. Потому меня направили в отдел исследований. Тем самым они обезопасили меня. Теперь мое общение с боевыми товарищами сведено к минимуму. — Он пристально посмотрел на нее. — И все-таки мы попробуем узнать своего врага хоть чуточку получше.

— Но это опасно, — выпалила Пруфракс не задумываясь.

— Да, опасно. Ты не сможешь ненавидеть того, кого хорошо узнала.

— Мы обязаны ненавидеть, — сказала она. — Это делает нас сильными. Сенекси ведь тоже ненавидят.

— Может быть, — согласился он. — Но вдруг когда-нибудь после очередного боя тебе захочется… сесть и поговорить с одним из их бойцов? Ознакомиться с его тактикой, узнать, как ему удалось в чем-то переиграть тебя, сравнить…

— Нет! — Пруфракс резко устремилась вниз по трубке. — Мы переходим в пористый космос. Мне нужно готовиться в вылету.

— А она умна. Тут же сбежала от него. А он — безумец.

— Почему ты так думаешь?

— Дай ему волю, он приостановит сражение, помешает нанести Удар.

— Но ведь он сам был когда-то ястребом.

— Перчаточники тоже могут сбиться с пути.

— ?

— А ты не знала, что они используют тебя? Как тебя использовали?

— Сейчас этого уже не установишь.

— Если она станет блуждать вместе с ним, то обречет себя на гибель. Постой-ка, что это?

— Кто-то подслушивает вместе с нами.

— Узнал его?

— Нет, он быстро исчез.

Бой обещал быть жарким. Пруфракс сидела одетая в боевой скафандр, задрав ноги, словно готовая кого-то пнуть. Крейсер на полной скорости врезался в пористый космос, и, прежде чем им успели дать специальные препараты для адаптации, разгорелось сражение. У Пруфракс кружилась голова, она потеряла ориентацию во времени и пространстве. Руководству оставалось лишь уповать на магическое действие киборга, компенсирующего недостатки биологического организма.

Пруфракс еще не знала, кого они атакуют. Тактические сведения хлынули во вживленный микропроцессор, но пока до нее доходили лишь слабые отголоски — киборг еще не заработал в полную силу. Пруфракс знала лишь, что началась какая-то неразбериха и — что ее особенно потрясло — руководство, похоже, тоже ничего толком не знало.

Крейсер получил серьезные повреждения. Пруфракс узнала об этом в тот самый момент, когда ей приказали слиться с микропроцессором. Биологическое существо превратилось в киборга. Теперь она находилась в режиме «знаю».

Крейсер снова стал единым целым и вынырнул над газовой планетой-гигантом. Они находились в семидесяти девяти тысячах километров от верхнего атмосферного слоя. Причиной повреждений стали ледяные мины — куски водяного льда, которыми сенекси нашпиговали пористый космос. Мины тихо ожидали своего часа, и вот теперь расчет оправдался — когда корабль реинтегрировался, инерционная сила протащила их в статусную геометрию, и они сдетонировали.

Ледяные мины разрушили поле реального времени в радиусе действия крейсера и подорвали несколько его секций. К счастью, запускающие установки уцелели. Бойцы высадились в открытый космос и построились в классический меч-цветок.

Планета эта была рыхлым холодным гнездом. Руководство не знало состава ее атмосферы, но, по данным разведки, сенекси проявляли в этой звездной системе высокую активность, особенно в этом мире. И вот теперь руководство решило попытать счастья. Бойцы вошли в атмосферный слой, толкая впереди себя огромные яйцеобразные баллоны, за которыми, казалось, скользит едва различимая тень — верный симптом искривления статусной геометрии, которое со временем могло превратить газового гиганта в недолговечное солнце.

Времени у них было в обрез. Бойцам предстояло сгруппироваться возле электросаней и спуститься в области жидкой воды, где сенекси обычно располагали свои апвеллинговые note 1[35] установки. Уничтожив эти установки, они нырнут в жидкий аммиак и станут выуживать оттуда кукушек, а потом постараются выяснить, чем этот мир так интересен для сенекси.

Она и еще пятеро бойцов забрались в электросани и помчались сквозь туман туда, где мерцали сенексийские сенсоры. Лучи от шести полозьев накрыли сенсоры светящейся паутиной. Сани стали рикошетить от стенок, раздался крик, их обдало жаром, и второй цветок вылетел из саней на глубине двухсот километров. Сани замедлили ход и наконец остановились совсем. Только сани дают единственный шанс вернуться. Ни один скафандр не вытащит из такого обширного гравитационного колодца.

Пруфракс опускалась все глубже. Маяк — красная звезда с размытыми очертаниями — мерцал под облаками, окрашивая их в оранжевые и пурпурные тона. Достигнув слоя жидкого аммиака, она получила инструкцию вводить в перманентную память все, что она там увидит. Собственно зрение мало что ей давало, зато другие сенсоры доставляли в микропроцессор множество информации, которая тут же перерабатывалась, слагаясь в общую картину.

— Здесь есть жизнь, — отметила она мысленно. — Жизнь естественного происхождения. Вот еще один пример того, с каким пренебрежением сенекси относятся к общепринятым нормам цивилизованного поведения — они совершенно бесцеремонно вмешиваются в ход эволюции в мире, где сложились довольно сложные биологические структуры.

Температура уже поднялась до точки испарения аммиака, потом до точки таяния льда. Давление на скафандр было чудовищное, и энергетические ресурсы таяли гораздо быстрее, чем предполагалось. На этом уровне атмосфера была особенно густо насыщена органикой.

Сенексийские змеи поднялись из нижних слоев, проскользнули мимо них по вертикали, а потом сложились пополам, готовясь к атаке. Пруфракс выбрали для самого дальнейшего погружения, остальные бойцы ее саней остались на этом уровне, чтобы прикрыть ее. Другие группы какое-то время следовали за ней, тоже прикрывая ее огнем.

Она старалась выявить кривую излучения, характерную для апвеллингового завода. И на нижней границе слоя жидкой воды, ниже которого опускаться в ее скафандре было небезопасно, Пруфракс обнаружила этот завод.

На этой планете сенекси выкачивали содержимое газового гиганта с большей глубины, чем обычно. На десять километров выше завода располагался другой объект, с необычной кривой излучения — обнаружить его было почти невозможно. Их разделяли десять километров. Завод подпитывал этот объект энергетическими лучами.

Она полетела медленнее. Двое других бойцов, не принимавших участия в той схватке, что разгорелась наверху, заняли позиции на несколько десятков километров выше, чем она. Ее процессор выработал оптимальную тактику. Она должна какое-то время избегать фазы нулевого угла, разведывая обстановку. Пруфракс чувствовала какой-то особый, ритмический стук, издаваемый заводом и сопутствующим объектом. Словно повинуясь этому ритму, огромные червяки, похожие на гирлянды сосисок, извивались в нескончаемом танце. Они были длиной в десятки метров и по очертаниям смутно напоминали сенексийских боевых змей, в самом широком месте тело их было метра два в диаметре. Это были живые существа местного происхождения. Постепенно их затягивало в тот котел, что располагался над апвеллинговым заводом. Они исчезали в нем, чтобы больше никогда не появиться. Поддерживающие ее бойцы разделились на две группы, спустились пониже и расположились с обоих флангов.

Пруфракс приняла решение почти немедленно. В расположении приближающихся к агрегату червей просматривалась некоторая закономерность. Если она впишется в их строй, то сможет внедриться в конвейер незамеченной.

— Это дробилка. Она ее не распознала.

— А что такое дробилка?

— Ей нужно немедленно нанести Удар! Это страшная штука; сенекси часто их используют. Они действуют так же, как кукушки, только в более крупных масштабах.

Червей пропускали через поля-сепараторы. Содержащиеся в них органические соединения оседали на дне, чтобы стать затем сырьем для выведения новых сенекси. А более тяжелые элементы поступали в другой отсек для дальнейшей переработки.

Следующая партия червей, с затесавшейся между ними Пруфракс, влетала в сепаратор. Внутренняя полость агрегата была шириной в сотни метров, свинцово-белые стены с плоскими серыми приборами застилали клубы пыли. И в этом огромном гулком резервуаре мычали, не смолкая, червяки, знавшие, что попали на бойню. Пруфракс рванулась было назад, но ее уже затянуло в силовое поле. Скафандр раздулся, вихрь подхватил ее и швырнул в репозиторий для более пристального осмотра. Пруфракс собиралась запечатлеть эту конструкцию в памяти, а потом уничтожить, но автоматический фильтр нарушил все ее планы.

— Полученной информации достаточно, — заявил логик, встроенный в микропроцессор перед самым запуском. Теперь он взял на себя командование. — Фаза нулевого угла для завода и вспомогательного объекта.

Она плавала в репозитории, стараясь оправиться от шока. Что-то не ладилось в ее организме. Киборг буксовал, издавая негромкое шипение, команды и логика искажались до неузнаваемости. Видимо, силовое поле сепаратора нарушило что-то в микропроцессоре и в системах оружия. Не в силах справиться с ситуацией, киборг в конце концов уступил место биологическому мозгу.

Она тщательно осмотрела расположенные под ней системы, стараясь правильно рассчитать свои силы. Это заняло тридцать секунд, ни больше ни меньше — совершенно астрономическая цифра для микропроцессора.

В ее руках по-прежнему остается фазовое оружие. Если она будет действовать разумно и не израсходует зря энергию, то сможет вырваться из репозитория, ей удастся совершить сложный маневр и при помощи группы сопровождения уничтожить завод и сепаратор. А пока она будет возвращаться к саням, микропроцессор отыщет неполадки в собственной схеме и устранит их. Пруфракс не знала, что ожидает ее потом — если она сумеет отсюда выбраться, — но сейчас ее это меньше всего волновало.

Она сделала крутой вираж и ударилась в глыбу льда, окутанного светящейся пылью. Потом выпустила луч и, просверлив достаточно широкое отверстие, ринулась вперед, выскочила из репозитория. Падая, она развернулась и выпустила пучок лучей, расходящихся под тупым углом, одновременно сообщая о сложившейся ситуации группе поддержки.

Эскорт пропал из виду. Сепаратор стал рушиться, его обломки разлетались во все стороны, исчезая в темноте. Ритмический стук смолк, и червяки расползлись кто куда.

Она остановила падение, а затем подскочила на насколько километров вверх — туда, где извивались сенексийские змеи. У нее почти иссякла энергия — оставалось ровно столько, чтобы добраться до саней. О том, чтобы продолжать бой, выпустить луч в апвеллинговый завод, не могло быть и речи.

Ее киборг до сих пор не включился.

Сигнал от саней исходил слабый. У нее не осталось времени, чтобы рассчитывать направление этого сигнала при помощи навигационных приборов. К тому же из-за искажений от поля сепаратора приборы могут сильно врать.

Почему они так хорошо сражаются? Этот вопрос, который ей задал Клево, теперь не давал ей покоя. Проклиная все на свете, она попыталась очистить сознание и целиком сосредоточиться на управлении скафандром. «При равных шансах ты не сможешь победить своего врага, пока не поймешь его. А если ты поймешь его по-настоящему, то какой смысл воевать, если можно обо всем договориться?» Клево никогда не говорил ей об этом — во всяком случае, так пространно. К этому выводу ее подвела собственная логика.

«Старайся стать чем-то большим, чем узко направленная машина. Избегай недооценивать врага». Таковы были старые заповеди наземников, еще не совсем забытые, хотя система подготовки с тех пор сильно изменилась в процессе новых тренировок. Но теперь Клево лишь акцентировал на них внимание.

«Если они сражаются ничуть не хуже тебя, то, возможно, они думают, как ты. Старайся использовать это обстоятельство».

Сейчас, когда она оказалась отрезанной от остальных бойцов, а энергия быстро таяла, у нее просто не осталось другого выбора. Возможно, если от нее не будет исходить явной угрозы, то на нее не обратят внимания. Она затормозила и снова нырнула вниз, завертевшись волчком. Теперь уже совершенно ясно — она на пути к нише высокого давления. Если она отключит свои щиты, они почувствуют ее энергетическое поле, возможно, даже поймут, что энергия ее на исходе. Она отключила щиты. Если они не помешают ее свободному падению, не станут ее добивать, слишком занятые теми бойцами, что сражаются над ней, то у нее хватит энергии, чтобы долететь до зоны испарения воды — она расположена намного ниже завода — и пристроиться в поток теплого воздуха. Если ей повезет, она сможет подобраться достаточно близко к заводу, чтобы загнать его в фазу нулевого угла и уничтожить.

На выполнение плана оставалось каких-то несколько минут. Она падала вниз, встречные потоки воздуха то и дело подхватывали ее. Порой она отклонялась от нужного радиуса на несколько километров, кружа, словно одинокая снежинка.

Она даже не могла выяснить, проверяют ли сейчас ее потенциал приборы электронного слежения, — на это ушло бы слишком много энергии.

Возможно, она недооценила их. Возможно, они будут последовательны и уничтожат ее на всякий случай, чтобы полностью себя обезопасить. Возможно, сенекси, так же как и она сама, действуют по неписаным правилам, принимая в расчет даже интуитивные подозрения — то, что вовсе не поощрялось во время наземных тренировок. Интуиция считалась куда менее надежным средством, чем киборг.

Она продолжала падать. Температура все возрастала. Давление на скафандр было такое, что запасы воздуха стали расходоваться быстрее обычного. Она вошла в боевой транс, чтобы реже дышать. И падала.

Она вышла из транса, прошла через густой дым, дым уничтожения. Рассчитала структуру лучевой паутины. Еще раз проверила свои энергетические ресурсы. Потом вошла в поток воздуха, поднимающийся кверху, прямо к заводу. Воздушная струя понесла ее, словно бумажный листок, дрейфующий взад-вперед под целью. Огромные генераторы силовых полей пульсировали наверху, огни очерчивали контуры невидимого агрегата. Она ослабила луч.

Почти погасила его. Скафандр внутри нагрелся до невероятной температуры.

Она действовала почти интуитивно. Влекомая потоком теплого воздуха, она прошла через слой тумана и увидела завод. Фаза нулевого угла охватила силовые поля, а потом и огромный корпус завода, заключив его в голубое сияние эффекта Черенкова. Вначале внешнее покрытие лопнуло, потом потрескался средний слой и, наконец, сердцевина. Завод сотрясался до основания, распадаясь на молекулы, потом на атомы, потом на атомные частицы. Если перефразировать данное наземниками определение лучевой реакции, завод постепенно терял веру в собственную реальность.

— Вещество спит, — объяснял лет десять назад один инструктор. — Ему снится, что оно реально, и оно бесконечно продлевает этот сон, подменяя правила постоянными результатами. Прерви этот сон, и подмена правил приводит к непостоянным результатам.

Она вышла из потока, вошла в другой, стараясь выяснить, как высоко ее может поднять. Помимо всего прочего, ею двигало и обычное любопытство.

— Еще один эксперимент, — говорила она себе.

Теперь она стала мерзнуть. Микропроцессор снова стал подавать признаки жизни, но Пруфракс не стала прибегать к его помощи. Какой смысл тянуть время — она все равно умрет. Какой смысл… никакого.

И тут она заметила сани, которые вел один из уцелевших бойцов.

Арис застыл в неподвижности, вместе с сенексийской памятью. Его мыслительные импульсы почти сошли на нет. Чего он ждал, было не совсем понятно.

— Иди.

Форма обращения была неправильной, но он узнал голос. Мысли смешались, и он последовал за чем-то туманным за пределы мира сенекси.

— Знай своего врага.

Пруфракс… так звали одну из гуманоидных особей, которую послали бороться с себе подобными. Он чувствовал ее присутствие в мандате. Она была заперта в хранилище памяти. Арис вошел в соприкосновение с хранилищем и уловил суть информации — дробилка, завод, сражение, каким оно представлялось Пруфракс.

— Знай его так же, как он знает тебя.

Он почувствовал присутствие еще какого-то существа, схожего с Пруфракс. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять: пленный гуманоид — это другая форма искусственно выращенной особи, воспроизведение…

Оба были воспроизведением самки, чей образ хранился в запасе памяти. Цифра три не произвела на Ариса ни малейшего впечатления — у сенекси мистическими считались пятерки и шестерки. И все-таки совпадение было потрясающее.

— Знай, каким видит тебя твой враг.

Он видел дробилку, перемалывающую червяков — велась подготовка к широкомасштабному внедрению сборщиков водорода. Операция, очевидно, шла уже давно — популяция червяков значительно сократилась. Этот вид жизни был распространенным на газовых гигантах описываемого типа. Мутант направил его в канал памяти, который запечатлел эмоции изначальной Пруфракс. У нее сенексийская фабрика смерти вызывала отвращение. Похожая реакция возникала у Ариса, когда кто-то нарушал правила поведения, принятые у сенекси. Но ведь искоренение чуждых видов — вполне естественное дело, это все равно что стерилизовать пищу перед едой — именно так поступают гуманоиды.

— Все это есть в памяти. Червяки — разумные существа. Они основали собственную цивилизацию. Боевая операция гуманоидов помешала сенекси полностью их истребить.

— Ну и что с того, что они были разумными? — возразил Арис. — Они ведут себя не так, как сенекси, думают не так, как сенекси. Они отличаются от любого другого вида, который сенекси считают сопоставимым со своим собственным. А потому существование их нежелательно. Так же, как и существование гуманоидов.

— Значит, ты хочешь, чтобы гуманоиды вымерли?

— Мы должны защититься от них.

— Но кто кому больше вредит?

Арис ничего не ответил. Разговор принял совершенно неожиданный для него оборот. Уклоняясь от темы, он снова нырнул в память Пруфракс. Теперь им двигало еще одно чувство, необходимое для полной свободы, — смущение.

Микропроцессор заменили. Поврежденные конечности и участки кожи Пруфракс восстановили путем регенерации. В течение четырех пробуждений она прошла курс лечения, обычно назначаемый лишь руководству, восстановив все рефлексы и скоростные характеристики. Пруфракс попросила предоставить ей свободу передвижения на то время, что уйдет на ремонт крейсера. Ее просьбу удовлетворили.

Первым делом она отправилась на поиски Клево в тот отсек, в котором они заранее условились встретиться. Клево там не было, но ее ждало послание — его передал молодой улыбчивый низший чин их экипажа. Пруфракс торопливо прочла:

«Я знаю, что ты пока свободна. Отдохни как следует, а потом разыщи меня. Место встречи — прежнее. Там теперь не так укромно и все-таки лучше, чем где-нибудь еще. Учись. Я пометил самое важное».

Она пробежала взглядом послание и, нахмурившись, отдала вестовому, который тут же его стер и вернулся к повседневным обязанностям. Ей хотелось разговаривать с Клево, а не учиться.

И все-таки она последовала его указаниям. Стала отыскивать помеченные места в памяти корабля и изучать их. Вопреки ожиданиям это оказалось не так уж нудно. Следуя разработанным им маршрутом, она почувствовала, что узнает все больше о самом Клево и лучше понимает вопросы, которые он задавал.

С точки зрения графики старая литература уступала мифам, но была достаточно своеобразна. Пруфракс пыталась моделировать то, о чем читала, и тут же стирала все, что у нее получалось. Истории домифового периода оказались гораздо сложнее, чем она ожидала. У одного писателя, умершего десятки тысяч лет назад, она прочла о долге и наказании, о тех местах, которые когда-то назывались небеса и ад. При помощи гида-редактора ей удалось разобраться в большей части материала. Подсоединив блок истории к своему микропроцессору, она за час проглотила несколько сотен томов.

Некоторые истории она даже не смогла охарактеризовать. Ими не пользовались десятилетия, а может быть, и века.

Где-то на полпути Пруфракс почувствовала нетерпение и вышла из зоны исследований. Охваченная смутным предчувствием, она пошла не в блистер, как предписывало послание, а в централ памяти, расположенный через две палубы от исследовательской зоны. Там она и застала Клево, выуживающего из главного ствола сведения по истории корабля.

Заметив ее приближение, Клево отключился и развернул кресло к ней.

— Поздравляю, — сказал он, улыбаясь.

— Да, жарко было, — признала она, улыбнувшись в ответ.

— Хотя, наверное, не так, как мне сейчас, — сказал он.

Пруфракс посмотрела на него лукаво:

— О чем это ты?

— Я только что незаконно перекачивал информацию с каналов для руководства.

— Ну и как?

«Он опасен!» — промелькнуло у Пруфракс в голове.

— Тебя уже порекомендовали.

— Порекомендовали для чего?

— Ну, пока не для возведения в статус. Прежде чем это произойдет, тебе еще придется участвовать во многих боях. А когда ты наконец станешь героем, тебе это вряд ли понравится. Тогда ты перестанешь быть бойцом.

Пруфракс молча слушала его.

— Ты обладаешь ценным генетическим набором. Руководство считает, что ты блестяще себя показала, с честью вышла из самых трудных ситуаций.

— Неужели?

— Да, и твой тип должен быть сохранен.

— А это означает…

— Сейчас они планируют запустить новую программу. Отобрать лучших бойцов, воспроизвести их и сформировать элитные подразделения. Слухи об этой программе ходили еще в то время, когда я был ястребом. А ты ничего об этом не слышала?

Она покачала головой.

— Так что все неново. Мы делали это на протяжении десятков тысячелетий, хотя и с перерывами. Они уверены, что на этот раз такой метод сработает.

— Ты тоже когда-то был бойцом, — сказала она. — Они сохранили твой тип?

Клево кивнул:

— Во мне было что-то, заинтересовавшее их, — но не качества бойца, как я полагаю.

Пруфракс опустила взгляд на свои пальцы-обрубки.

— Да, мрачновато все это выглядит. Знаешь, что мы там нашли?

— Фабрику смерти.

— Ты хотел, чтобы я постаралась их понять. Так вот, будем считать, что мне это не удалось. Я отказываюсь их понимать. Как они могут вытворять такое? Могут, потому что они сенекси. — Последнее слово она произнесла с нескрываемым отвращением.

— Гуманоиды, — возразил Клево, — нередко вытворяли то же самое, а иногда и кое-что похуже.

— Нет!

— Да, — сказал он твердо и, вздохнув, добавил: — Мы стирали с лица Вселенной не только сенексийские миры, но даже миры, населенные разумными существами одного с нами вида. В этой Вселенной нет теперь невиновных.

— Но нас этому никогда не учили.

— Такие знания вряд ли помогли тебе стать хорошим ястребом. А вот хорошим гуманоидом, глубокой натурой — вполне возможно. Ты хочешь жить более осознанно?

— Ты имеешь в виду, большему научиться?

Он кивнул.

— А почему ты так уверен, что сможешь меня чему-то выучить?

— Потому что ты согласилась поразмыслить над темой, которую я тебе подсказал. Сделала попытку понять сенекси. Потому что ты выжила в ситуации, в которой многие другие бы погибли. Руководство считает, что все это заложено у тебя в генах. Вполне возможно. Но я думаю, что не только в генах, но и в голове.

— А почему бы не рассказать обо всем этом руководству?

— Я рассказывал. — Он пожал плечами. — Не будь я для них так ценен, меня давно отправили бы на переработку.

— Они не хотят, чтобы я училась у тебя?

— Не знаю, — сказал Клево. — Наверное, они знают о наших с тобой беседах и при желании могли бы положить этому конец. Но видимо, они умнее, чем я их себе представлял. — Он снова пожал плечами. — Да, конечно, они умны. Просто мы по-разному понимаем некоторые вещи.

— А если я, буду учиться у тебя?

— На самом деле ты будешь учиться не у меня, а у прошлого, у истории. Ты будешь пользоваться мыслями древних. На самом деле я нисколько не превосхожу тебя по способностям. Просто знаю историю — не всю, конечно, лишь малую ее толику. Я буду не столько учить тебя, сколько направлять твое познание.

— Я действительно руководствовалась теми вопросами, что ты мне задал, — сказала Пруфракс. — А в дальнейшем ты тоже будешь ставить передо мной подобные вопросы?

Клево кивнул:

— Конечно.

— Ты спокойна.

— Она поддается его влиянию.

— Она давно уже поддалась.

— Как ты думаешь, она напугана?

— А ты, мы когда-нибудь боялись, если нам бросали вызов?

— Нет.

— Мы не боялись ни сенекси, ни запрещенных знаний.

— Кто-то слушает нас. Чувствуешь?..

Вначале Клево ознакомил ее с историей прошлых войн, рассудив, что это, учитывая род ее занятий, особенно ей близко. Она была достаточно внимательной ученицей. Иногда Клево становился слишком дидактичным, но Пруфракс с удивлением обнаружила, что и это не вызывает у нее особого протеста. За то короткое время, что они блуждали в дебрях прошлого, ее подход ко многим вещам изменился до неузнаваемости. Или, точнее, она стала по-другому воспринимать его подход.

На примере всех без исключения войн она видела — на первой стадии любое общество старалось лишить врага человеческих черт, внушая себе, что он — простейшая форма жизни. И все ради того, чтобы, убивая, не испытывать угрызений совести. Как только враг переставал быть в глазах общества гуманоидом, задача упрощалась. По мере того как военные действия принимали все большие масштабы, подобный настрой приводил к недооценке противника, что влекло за собой катастрофические последствия.

— Не то чтобы мы недооценивали сенекси, — объяснял ей Клево. — Руководство слишком умно для этого. Но поскольку мы отказываемся понимать их, война может затянуться на неопределенное время.

— Но почему этого не видит руководство?

— Потому что мы действуем рамках закостенелой системы. Мы воевали так долго, что стали терять самих себя. И это становится все ощутимее.

Пруфракс понимала — сейчас он выговорил то, что формулировал многие годы назад и тысячи раз повторял про себя.

— Ни одна война не может быть важна настолько, чтобы ради победы в ней разрушать собственный менталитет.

С этим она не соглашалась. Проиграть войну с сенекси значит обречь себя на полное вымирание, по крайней мере ей так представлялось.

Чаще всего они встречались в единственном орудийном блистере, который не использовали в боевых операциях, хотя он и не получил повреждений. Встречались, когда корабль нежился в потоках реального времени, отдыхая между бросками в пористый космос. Блоки памяти он приносил с собой в портативных модулях. И они читали, слушали, вместе вбирая в себя опыт прошлого. Самым важным для нее было не то, что она узнавала из блоков памяти, а сам Клево, но, заинтересовавшись Клево, она незаметно поглощала множество информации.

Все остальное время проходило в тренировках. Пруфракс чувствовала, что все больше отдаляется от других ястребов, но объясняла это неопределенностью своего статуса. Сохранят ее генотип или нет? Пока однозначного решения не приняли. Чем больше она узнавала, тем меньше ей хотелось быть удостоенной такой чести. Пруфракс смутно чувствовала, что привлекать к себе излишнее внимание опасно. Но в чем именно заключается опасность — этого она не знала.

Клево наглядно продемонстрировал ей, как использовались героические образы для приведения птиц и ястребов к некоей норме поведения, совершенно не соотносящегося с реальностью. Не всегда это давало положительные результаты; многие трагические ошибки бойцы совершали из-за отсутствия гибкости, поскольку считали, что для них нет ничего невозможного.

Война, конечно же, не имеет ничего общего с мифом. Хотя руководство предпочитало этого не замечать. Будучи не в силах одержать стратегическую победу над сенекси, руководство настроилось на затяжную войну и подчинило этой сверхзадаче жизнь всех гуманоидных обществ.

— Есть члены руководства, о которых мы даже никогда не слышали, а между тем их решения определяют всю нашу жизнь. Еще немного, и они станут решать — появляться тебе на свет или нет, если к тому моменту ты еще не успел родиться.

— Все это похоже на паранойю, — совершенно неожиданно употребила слово, которым раньше никогда не пользовалась.

— Возможно.

— Подумать только — так мы жили из века в век, не ведая, кто и как нами руководит.

— Сейчас начинается резкое ухудшение, — сказал Клево.

Спроецировав ситуацию в будущее, он показал ей, что при сохранении общей тенденции с бойцами станут обращаться как с рабочим инструментом и постепенно превратят в роботов, слепо исполняющих приказы.

— Нет! Нет!

— Успокойся. Какие чувства он к ней испытывает?

Обучая Пруфракс, он хорошо осознавал ответственность за те изменения, что происходят в ней. Пруфракс — первоклассный боец. Потеряет ли она бойцовские качества после их бесед? Совсем необязательно. Он продолжал успешно сражаться уже после того, как в нем произошли такие же изменения — вплоть до перевода на исследовательскую работу. Просто руководство считало, что здесь от него больше пользы, а ущерба, соответственно, меньше.

Отчасти им двигало чувство досады, вызванное таким решением. Руководство совершило большую глупость, направив опытного бойца в исследовательское подразделение. Бойцы — народ ушлый. Как бы глубоко ни была спрятана истина, боец станет копать, чтобы извлечь ее на поверхность, а потом сообщит ее дальше по цепочке. Бойцы пользовались в общении между собой особым кодом, который редко знало их непосредственное руководство, не говоря уже о ставке верховного командующего, удаленной от их стратегосферы на многие парсеки. Если боец, узнав что-то новое, решал, что это может пригодиться другим, он делился информацией с другими, даже под страхом наказания. Таким образом, Клево просто следовал неписаному правилу.

Так по цепочке до ястребов дошла та истина, что когда-то все было по-другому. Эта война изменила людей, правительства, структуру общества, общественное сознание. Свобода битвы стала наркотиком, иллюзией…

— Нет!

— …призванными увековечить состояние ненависти…

— Но тогда зачем они хранят в памяти всю информацию? — спросила она. — Ведь стоит забраться в память, и все станет ясно.

— До сих пор некоторые влиятельные люди считают, что рано или поздно мы попытаемся вернуться в прежнее состояние. Эти люди не хотят, чтобы мы лишились своих корней, но…

Он вдруг задумался о чем-то. Пруфракс легонько дотронулась до него, и он, вздрогнув, повернулся к ней.

— Что но?

— Все организовано совершенно неправильно. Командование корабля все больше ограничивает доступ к информации. В конечном счете мы просто ее потеряем. В свое время я собирался поместить все данные в единый блок…

— Он собрал мандат!

— …и уговорить руководство, чтобы оно устанавливало такое устройство на каждый корабль для исследовательской работы. Проект не отвергли открыто, но положили под сукно. Меня упекли в эту дыру. Ну да ладно, разрешили работать — и то хорошо. Очень скоро я подготовлю такие убедительные доказательства своей правоты, что они просто не смогут ничего возразить. Я покажу им, что происходит с обществами, которые пытаются предать забвению собственную историю. Такие общества впадают в коллективное безумие. У руководства хватит здравого смысла, чтобы выслушать меня до конца, и, возможно, мне удастся протолкнуть свой проект. — Он посмотрел на небо сквозь прозрачную стенку блистера. Очертания созвездий с одной стороны становились все более размытыми — крейсер старался нащупать вход в пористый космос. — Ну что же, пора нам возвращаться.

— Где тебя найти, когда мы вернемся? Нас ведь всех переведут.

— А зачем тебе это?

— Я хочу знать еще больше.

Он улыбнулся:

— Это не единственная причина.

— В причинах я как-нибудь сама разберусь, — отрезала она сердито.

— Мы с тобой какие-то заторможенные, — сказал он.

Пруфракс посмотрела на него пристально, возмущенная и озадаченная одновременно.

— Я хотел сказать, — продолжал Клево, — что мы оба — ястребы. Товарищи по оружию. Для ястребов спариться так же просто, как вот это. — Он прищелкнул пальцами. — А мы с тобой все время ходим вокруг да около.

Пруфракс придала своему лицу непроницаемое выражение.

— Разве у тебя нет восприимчивости по отношению ко мне? — спросил он насмешливым тоном.

— Ты настолько выше меня по рангу…

— И все-таки?

— Я чувствую к тебе что-то особое, — произнесла она, уже гораздо мягче.

— Понимаю, — прошептал он едва слышно.

Вдалеке от них взвыл сигнал тревоги.

— По-другому не было никогда.

— Что ты имеешь в виду?

— Устройство жизни не могло быть другим до меня.

— Не говори глупостей. Все это здесь.

— Если мандат сделал Клево, то он туда это и поместил. Значит, все это неправда.

— А почему ты так расстроена?

— А с чего мне радоваться, если все, во что я верю… всего лишь миф.

— Думаю, я никогда не ощущала особой разницы между мифом и реальностью, потому что режим открытых глаз не был для меня полноценной реальностью. Это не реальность, в том числе и ты сама… Это… все это происходит в режиме закрытых глаз. Так что тебя так расстроило? Ты и я… мы даже не люди в полном смысле этого слова. Я вижу тебя насквозь. Ты жаждешь Удара, сражения и больше почти ничего. А я вообще тень, даже по сравнению с тобой. А она настоящая. Она его любит. Она жертва в меньшей степени, чем кто-либо из нас. А потому что-то должно измениться.

— Если только в худшую сторону.

— Если мандат — это ложь, то и меня не существует. Ты отказываешься воспринимать все, что в тебя вводят, а у меня нет другого выхода, и иначе я буду даже не тенью, а чем-то еще менее реальным.

— Я не отказываюсь воспринимать. Просто все это нелегко усваивается.

— Ведь ты сама все это начала. Ты подкинула мысль насчет любви.

— Нет, ты!

— Ты знаешь, что такое любовь?

— Восприимчивость.

В первый раз они занимались любовью в оружейном блистере. Такой поворот событий не стал для них неожиданностью, они сближались настолько осторожно, что со стороны это показалось бы смешным. Пруфракс становилась все более восприимчивой, а он постепенно избавлялся от своей сдержанности и настороженности. Все произошло стремительно, неистово и было совершенно непохоже на тот помпезный балет, каким так гордились ястребы. Никакого притворства, все просто и безыскусно. Полная зависимость друг от друга. Но те физические удовольствия, которыми они одаривали друг друга, были ничто по сравнению с чувствами, всколыхнувшимися внутри них.

— Что-то у нас не слишком хорошо, — сказала Пруфракс.

Клево пожал плечами:

— Это потому что мы стесняемся.

— Стесняемся?

Он объяснил ей. В прошлом, в некоторые периоды прошлого — потому что такие явления многократно возникали и сходили на нет, — любовные игры были чем-то большим, чем физическое взаимодействие, даже большим, чем просто выражение товарищеских чувств. Они закрепляли некие устойчивые узы между людьми.

Пруфракс с трудом поверила в то, что услышала. Как и многое другое, о чем она узнала от него, подобная разновидность любви казалось ей странной, даже нелепой. А что, если один из ястребов погибнет, а другой будет продолжать любить? Сможет ли он после этого сражаться? Но с другой стороны, все это звучало захватывающе. Стыдливость — это страх раскрыться перед другим человеком. Ты становишься нерешительным, ты чувствуешь смятение из-за того, что этот человек становится для тебя кем-то очень важным. Если когда-то действительно существовали подобные эмоции, совершенно чуждые нынешним людям, значит. Клево прав и от прошлого их общество отделяет гигантская пропасть. А то, что она сейчас испытывает эти же самые чувства, демонстрировало, что по природе своей она не так уж далека от своих предшественников, как ей хотелось бы.

Сложные эмоции не поощрялись ни среди наземников, ни среди ястребов. Сложные эмоции требуют сложного выражения. А в войне отдается предпочтение простому и прямолинейному.

— Но ведь до сих пор мы всего-навсего беседовали, — сказала Пруфракс, держа его за руку, осматривая один за другим его пальцы. Они почти не отличались от ее собственных — лишь чуть подлиннее, чем у ястреба, — чтобы легче было работать с приборами.

— Беседа — это самое человеческое занятие из всех доступных нам.

Она рассмеялась.

— Теперь я знаю, кто ты такой. — Она задержала взгляд на уровне его груди. — Ты — книжный червь, затворник. Да уж гулякой тебя никак не назовешь.

— А откуда ты узнала это слово — «гуляка»?

— Ты ведь сам снабжал меня литературой. Ты инструктор по духу своему. Ты говоришь так, словно занимаешься любовью. — У нее появилось какое-то тревожное ощущение. Она перевела взгляд на его лицо. — Но это не значит, что мне не нравится заниматься с тобой физической любовью.

— Ты очень восприимчива, — сказал он. — В обоих смыслах.

— То, что ты говоришь, — прошептала она, — не столько правда, сколько проявление любезности. — Она повернулась к нему, и Клево провел рукой по ее волосам. — А любезность — признак упадочничества. То, что человек, который писал про небеса и преисподнюю, называл грехом.

— Проявлять любезность в разговоре значит признавать, что твой собеседник может видеть мир или чувствовать не так, как ты. Значит признавать право каждого человека на индивидуальность. Но все это закончится на нас с тобой.

— Даже если ты сумеешь убедить вышестоящих?

Он кивнул:

— Они хотят повторять успех снова и снова, без всякого риска для себя. Создание новых индивидуальностей — это риск, а потому они просто воспроизводят прежних особей. Людей становится все больше и больше, а индивидуальностей — все меньше. Например, таких, как мы с тобой, все больше и больше, а людей с другим генотипом — все меньше. Значит, и история будет все упрощаться. Мы несем в себе гибель для истории.

Она подплыла к нему, стараясь очистить свой разум, как она делала прежде, стереть лишние мысли, подтверждающие его правоту. Ей вдруг показалось, что она разобралась в существующей общественной структуре, и она сказала ему об этом.

— Это лишь путь, по которому мы идем, — сказал Клево, — а не место, в котором мы находимся.

— Зато это место, в котором мы находимся.

— Но ведь здесь содержится столько исторического материала? Неужели все это может для нас закончиться?

— Я думала об этом. Знаем ли мы, какое последнее событие запечатлено в мандате?

— Не надо, а то сейчас мы дрейфуем в сторону от Пруфракс…

Арис почувствовал, что дрейфует вместе с ними. Они проносились над бесчисленными тысячелетиями, а потом вернулись обратно, но уже другим путем. И тут стало совершенно очевидно, что за один год наиболее удаленного от них прошлого происходило примерно столько же изменений, сколько за тысячу лет того времени, в котором они входили в мандат. Казалось, голос Клево преследует их, хотя они сейчас находились очень далеко от его временного периода, далеко от информации о Пруфракс.

— Тирания несет в себе смерть для истории. Мы сражались с сенекси до тех пор, пока различия между нами не стерлись окончательно. Теперь не происходит никаких важных изменений, только небольшие доработки схем.

— Если так, то сколько раз мы там побывали? Сколько раз мы умерли?

Теперь Арис не мог ответить с уверенностью. В первый ли раз они взяли в плен гуманоидов? Рассказал ли ему обо всем базовый разум? Действительно ли у сенекси нет никакой истории, если под таковой подразумевать…

Собранные вместе жизни живых, думающих существ. Их действия, мысли, страсти, надежды.

Мандат отвечал даже на его сумбурные, не соответствующие логике гуманоидов расспросы. Он мог понять действие, мысль, но не страсть и не надежду. А без этого, вероятно, не может быть никакой истории.

— Нет у вас никакой истории, — втолковывал ему мутант. — Таких, как вы, были миллионы, даже таких, как базовый разум, были миллионы. Назови мне последнее событие из тех, что, будучи записаны в базовом разуме, не воспроизводились затем тысячи раз, настолько близко к оригиналу, что их для удобства можно сплавить в одно?

— Ты понимаешь это? — спросил Арис мутанта.

— Да.

— А почему ты это понял — потому что мы сделали тебя в виде гибрида сенекси и гуманоида?

— Дело не только в этом.

Вопросы двух близнецов — пленника и его искусственной имитации — снова и снова отсылали их в прошлое, заставляя продираться через череду сумрачных, серых, беспрестанно повторяющихся веков. И вот история снова начала показывать разницу в записях.

На обратном пути до Мерсиора они четыре раза ввязывались в стычки, и в каждой Пруфракс сумела отличиться. Теперь она несла в себе нечто особенное, какую-то сокровенную мысль, которой не стала делиться даже с Клево. Мысль, которую шлифовала последние дни во время наземных тренировок.

Пользуясь той свободой, что предоставлена ястребам, она выбрала апартаменты для отдыха за пределами тренировочной площадки, в относительно немноголюдной зоне «Дочь Городов». Ее временно отстранили от участия в боевых действиях — предстояло решить некоторые вопросы, в первую очередь вопрос о ее новом статусе.

Клево подал рапорт со своими предложениями руководству среднего звена, и его тоже оставили на базе, чтобы он мог придать своему проекту более законченную форму. Теперь они могли быть вместе, не думая о времени.

Жилой отсек располагался на шестнадцати квадратных километрах. Апартаменты были не слишком изысканными, но зато в них все было «натурально», как говорилось в каталоге. Клево называл их «мансарда» — не очень точно, как она обнаружила, отыскав это слово в его блоках памяти. Видимо, он просто старался донести до нее некий бытовой стиль.

В тот последний их день Пруфракс согрелась в его объятиях, и оба они на несколько часов погрузились в натуральный сон. Проснувшись раньше него, Пруфракс долго рассматривала его лицо, а потом осторожно дотронулась до его руки.

Было в этой руке что-то особенное, что отличало ее от рук всех остальных партнеров, с которыми она когда-либо была восприимчива. Мысль, что чья-то рука может быть уникальна, позабавила ее. Никогда и ни с кем не было у нее такой степени восприимчивости, как с Клево. И это только начало. Если их обоих подвергнут тиражированию, значит, эта необыкновенная восприимчивость — любовь — повторится бесчисленное количество раз. Снова и снова Клево будет встречаться с Пруфракс, учить ее, открывать ей глаза.

И почему-то это радовало ее, хотя повтор, тиражирование способствовали умерщвлению истории. Именно с этой тайной мыслью устремлялась она теперь в бой. Каждая новая Пруфракс будет выживать от боя к бою, чувствовать восприимчивость к Клево, учиться у него. Если этого не произойдет именно с ними, нынешними Пруфракс и Клево, то, значит, произойдет со следующими. И пусть тогда умирает история — ведь любовь все равно будет продолжаться вечно.

Страх перед смертью — рудиментарное чувство, от него не избавились даже ястребы — исчез без остатка, несмотря на то огромное удовольствие, что она получала теперь от жизни. Чувства Пруфракс обострились. Она делала много того, что он не мог, каждый раз приводя его в восторг. И если он входил в состояние самоанализа, освобождаясь от груза воспоминаний о собственном боевом прошлом и от зависти к ней, это тоже было хорошо. Все, что они ни делали друг с другом, было хорошо.

— Было хорошо.

— Было.

Она выскользнула из его объятий и, пройдя сквозь неосязаемую цветную завесу, вышла в холл и увидела там двух ястребов и женщину из руководства, с которой никогда прежде не встречалась.

— Подчиненный, — представилась Пруфракс.

— Вышестоящий, — ответила женщина, одетая в желтовато-коричневую форму — цвет наземников.

— Чем могу быть полезна?

Вышестоящая пристально посмотрела на нее:

— Вы находились в восприимчивых отношениях с исследователем?

— Да, — сказала Пруфракс, стоя обнаженная посреди тесного отсека. Скрыть подобные встречи можно на корабле, но уж никак не в жилых апартаментах, под носом у наземников. — Это что, служебное преступление?

— Нет. — Вышестоящая невольно отметила про себя великолепное сочетание силы и грации, что заключало в себе тело Пруфракс. — Но руководство уже определило ваш новый статус.

Ее охватила дрожь.

— Пруфракс, — обратился к ней один из ястребов — и тут она узнала в нем и его спутнике двух персонажей мифов — Кумнакса и Арола, некогда ее кумиров. — Вам оказана большая честь, та же, что в свое время вашему партнеру. Поскольку вы обладаете ценным набором генов…

Остальное она по большей части пропустила мимо ушей, уяснив лишь, что ее снова станут использовать в боевых операциях, а когда решат, что она достаточно опытна, переведут в подразделения полинструкторов. Тогда ее боевая карьера завершится, и она станет героем, живым образцом для подражания.

Героям всегда подбирали партнеров, исходя из целесообразности. Герои-ястребы не могли вступать в партнерские отношения даже с бывшими ястребами.

Из-за цветной завесы показался Клево.

— Ну что же, долг зовет, — сказала вышестоящая. — Апартаменты ваши демонтируются. Вас расселят по отдельным отсекам, и каждый займется своими прямыми обязанностями.

С этими словами они вышли. Пруфракс протянула руку, но Клево словно не заметил ее.

— Бесполезно, — сказал он.

Внезапно она пришла в ярость:

— Значит, ты сдаешься? Я хотела от тебя слишком многого!

— Я зашел еще дальше, чем ты, — сказал он. — Я ведь давно знал о приказе и все-таки оставался здесь, рискуя испортить отношения с высшим руководством.

— Выходит, я для тебя значу больше, чем история эволюции?

— Сейчас ты — моя история. История того, как они все это делают.

— У меня такое чувство, словно я умираю, — сказала Пруфракс немного удивленно. — Клево, что это? Что ты сделал со мной?

— Мне тоже больно, — сказал он.

— Ты ранен?

— Я в смятении.

— И все-таки не верю, — сказала она, чувствуя, как в ней снова закипает гнев. — Ты знал и ничего не предпринял?

— Противиться значит забыть о служебном долге. Попытайся ты что-то возразить, нам было бы еще хуже.

— Так какой же прок от твоей истории, такой величественной, такой возвышенной?

— История — то, что тебе дано независимо от твоей воли, — сказал Клево. — Я только записываю.

— Почему их разделили?

— Не знаю. Но тебе они все равно не нравились?

— Да, но сейчас…

— Понимаешь? Ты — это она. Мы — это она. Вернее, мы — ее тени. А она была настоящей.

— Я не понимаю.

— Мы не понимаем. Посмотри, что с ней происходит. Они вытравили из нее все самое лучшее. Пруфракс участвовала еще в восемнадцати боевых операциях и погибла, как гибнут герои, в самый разгар сражения. Исследователи бились над вопросом, какие качества она утратила, когда ее разлучили с Клево, но так ничего и не поняли. Однако факт оставался фактом — она никогда уже не стала вновь тем бойцом, каким была прежде. Почему? Ответ уходил своими корнями в область знаний, к тому времени почти не используемых. Лишь очень немногие из живущих могли разобраться, а среди них не было ни одного, имеющего доступ к мандату.

— Итак, она снова оказалась в открытом космосе, участвовала в сражениях и погибла. О ней так и не сложили ни одного мифа. Это ее убило?

— Не думаю. Сражалась она достаточно хорошо и погибла так же, как гибнут многие другие ястребы.

— А не погибни она в бою, то осталась бы жива?

— Откуда мне это знать, да и тебе тоже?

— Они… мы… встретились снова, ты ведь знаешь. Однажды я повстречалась с Клево на корабле. Но мне не разрешили долго с ним пробыть.

— Как ты отреагировала на него?

— Времени было совсем мало. Не знаю.

— Давай спросим…

В условиях, когда действовали тысячи боевых станций, некоторые из видений Пруфракс неизбежно становились явью. Время от времени они встречались. Ведь растиражированных Клево было великое множество, так же как и растиражированных Пруфракс. По нескольку на каждом корабле. Воспроизведенные Пруфракс никогда не, добивались таких же успехов в бою, как их оригинал, и все-таки это был отличный генотип. Она…

— С тех пор она сама никогда не добивалась таких успехов. Ее выхолостили, лишили главного. Они даже не поняли, что в ней главное!

— Они не могли не знать!

— Так что же, они не хотели победить?

— Трудно сказать. Возможно, они руководствовались какими-то более важными соображениями.

— Да, например, желанием умертвить историю.

Арис содрогнулся, чувствуя, как нагревается его тело, и на какое-то время погрузился в состояние, близкое к обмороку, — нечто похожее он испытывал перед отпочкованием. Лишь сигнал коммуникатора вывел Ариса из забытья, заставив вспомнить о служебном долге.

Арис посмотрел на двух искусственных особей и пленного гуманоида и понял; что-то с ними не так. Прежде чем ответить на сигнал, он стал лихорадочно проверять состояние приборов. Оказывается, модифицированная Мама вышла из строя. Все это время они не получали питания и стали тонкими, бледными и холодными.

Даже распухший мутант умирал, обессилев от блужданий по мандату.

И тут он подумал совсем о другом. Все смешалось. Кто он теперь — гуманоид или сенекси? Неужели он пал так низко, что стал понимать их? Арис направился к источнику сигнала, останкам временной инкубационной камеры. Он скользил по коридорам, покрытым коркой обжигающего аммиачного льда. Базовый разум уже вышел из поля-ловушки, но работал со сбоями — видимо, аварийные системы не обеспечили полной консервации.

— Где ты был? — спросил базовый разум.

— Я считал, что до твоего возвращения не понадоблюсь тебе.

— Ты не наблюдал за процессом!

— А разве была необходимость? Мы так продвинулись во времени, что все наши планы заведомо устарели. Туманность исчезла, вопрос решился сам собой.

— Этого мы пока не знаем. К тому же нас преследуют.

Арис повернулся к сенсорной стене — к тому, что от нее осталось, — и увидел, что их и в самом деле преследуют. Ему не стоило так расслабляться.

— Я не виноват, — сказал базовый разум, — что тебе дали такое задание. Так или иначе теперь ты запятнан и не способен выполнять свои функции. Тебя растворят.

Арис колебался. Да, в нем произошли такие изменения, что он перестал слепо следовать приказам базового разума. Базовый разум поврежден. Что он сможет сделать без его, Ариса, помощи, без всего, что он узнал? Конечно, все это звучало не очень-то убедительно…

— Существуют некоторые факты, которые тебе следует знать, очень важные факты…

Арис почувствовал мощную волну ужаса, отвращения и еще чего-то, похожего на гнев гуманоидов. Эту волну необъяснимого страха и чего-то еще излучал базовый разум. И несмотря на все, что Арис узнал, несмотря на все изменения, произошедшие в нем, выстоять против этой волны он не смог.

То ли по своей собственной воле, то ли против воли — это сейчас не имело никакого значения — он почувствовал, что принимает жидкое состояние. Конечности под ним оплыли, и он упал плашмя в замерзшую аммиачную лужу и, несмотря на жжение во всем теле, даже не пытался подняться. Перед самым своим концом Арис успел ощутить, что он в равной степени мог быть отростком-индивидом, базовым разумом или гуманоидом. Едва успев оценить всю глубину этого, он растекся по замерзшему аммиаку.

Базовый разум восстановил, насколько мог, контроль над фрагментом. Но ему, лишенному надежной защиты, осталось лишь дожидаться собственного растворения — преследователи были совсем рядом.

Мама включила сигнал тревоги, и интерфейс с мандатом прервался. Слабые, едва ползающие гуманоиды с ужасом оглядели друг друга и расползлись по разным углам.

Они были в полном смятении: кто из них пленный, а кто — искусственно выведенная приманка? Впрочем, какая теперь разница. Оба они теперь тощие, как скелеты, доходяги, вывалявшиеся в собственных экскрементах. Они одновременно повернулись к раздувшемуся мутанту и стали разглядывать это чудовище с несоразмерно маленькой головкой, покоящейся на огромном туловище, маленькими руками и ногами, едва ли на что-то годными даже в здоровом состоянии. Существо загадочно им улыбалось.

— Мы чувствовали твое присутствие, — произнесла одна из Пруфракс. — Ты был с нами там.

— Это мое место, — ответило существо. — Единственное место, где мне следует находиться.

— А какие у тебя функции? Как тебя зовут?

— Я знаю только, что я… исследователь. Был исследователем… там.

Они пригляделись к нему повнимательнее. Что-то знакомое было в нем, даже сейчас.

— Так ты — Клево?

Что-то зашумело в камере, заглушая слабый голос мутанта. Прямо у них на глазах камеру поделили на дольки, словно апельсин, и с каждой дольки слезла кожура. Освещение погасло, и холод принял их в свои объятия.

Обнаженная самка-гуманоид, окруженная крошечными подобиями себя самой, словно ангел — сонмом ангелочков, — вплыла в камеру. На ее тонком, как у змеи, теле не было почти ничего — лишь серебряные кольца на запястьях и узкий обруч на талии. Сине-зеленое сияние исходило от нее в темноте.

Обе Пруфракс слабо зашевелили губами.

— Кто ты? — хотели они спросить, но вакуум поглотил их вопрос.

Она оглядела их беспристрастно, потом вытянула руки, словно собираясь лететь дальше. На ней не было перчаток, но она явно принадлежала к их виду.

Петом она подняла одну руку выше другой. Прежде она делала то же самое бесчисленное количество раз во время экспериментов по обнаружению скрытых сенекси. Правда, эта особь выглядела старше, чем большинство подопытных существ. Сине-зеленое свечение стало ярче, световые волны достигли искромсанных стен, стали обволакивать замерзших, умирающих особей. А она, совершенная, как ангел, исчезла, оставив после себя слабо мерцающие обломки.

Они разрушили все секции фрагмента, кроме одной. Та оставалась неповрежденной.

А потом они продолжили свою работу, их были миллионы, словно туман, они заполнили собой космос между звездами, зная над собой лишь одного хозяина — всеобъемлющую реальность.

И другой хозяин им и не нужен. И они никогда не дадут сбоя.

Мандат дрейфовал, погруженный в холодный мрак, его память еще продолжала работать, но единственным проявлением жизни были затягивающиеся бороздки, отмечающие тот путь, что проделали оба разума. Бороздки подергивались, извивались, словно живые, в полном соответствии с правилами о квантовых состояниях угасающей энергии.

— Последнее стихотворение Пруфракс, — объявил рефлектирующий мандат.

Как быстро разрастаются огни!

И мир в небытие уходит,

а вместе с ним и все воспоминания.

Проскакивая мимо той единой двери,

себя мы обрекаем вновь и вновь

на бег по замкнутому кругу.

Ну что же:

звездам — пепел, душам — ложь,

и пусть опять начнем вращаться мы

вокруг все тех же черных дыр

с их ненасытным чревом.

Ну что ж: убейте все, что хорошо,

сожрите все, что молодо,

так будет вечно,

и ни тебе, ни мне

не суждено сойти с орбиты.

Вот и последняя бороздка стерлась, словно ее никогда и не было. Вокруг мандата стремительно старела Вселенная.

Музыка, звучащая в крови

В природе существует принцип, который, мне думается, никто до сих пор не подметил… Каждый час рождаются и умирают миллиарды триллионов маленьких живых существ — бактерий, микробов, «микроскопических животных», и жизнь каждого из них не имеет особого значения, разве что в совокупности с множеством других таких же существ, когда их крошечные деяния суммируются и становятся заметны. Они мало что чувствуют. Практически не страдают. И даже смерть сотни миллиардов не может сравниться по своей значимости со смертью одного-единственного человека.

В ряду огромного количества живых существ на Земле от мельчайших микробов до таких крупных созданий, как люди, существует определенное равновесие — примерно так же, как масса собранных вместе ветвей высокого дерева равна массе сучьев, расположенных внизу, а масса дерева равна массе ствола.

Таков по крайней мере принцип. И я думаю, что первым его нарушил Верджил Улэм.

Мы не виделись с ним около двух лет. И его образ, сохранившийся у меня в памяти, лишь весьма отдаленно напоминал загорелого, хорошо одетого джентльмена, что стоял передо мной. За день до этого мы договорились по телефону, что встретимся во время ленча, и теперь разглядывали друг друга, остановившись прямо в дверях кафетерия для сотрудников медицинского центра «Маунт фридом».

— Верджил? — неуверенно спросил я. — Боже, неужели это ты?!

— Рад тебя видеть, Эдвард, — произнес он и крепко пожал мою руку.

За время, прошедшее с нашей последней встречи, он сбросил десять или двенадцать килограммов, а то, что осталось, казалось теперь жестче и сложено было гораздо пропорциональнее. С университетских лет Верджил запомнился мне совсем другим: толстый, рыхлый, лохматый умник с кривыми зубами. Нередко он развлекался тем, что подводил электричество к дверным ручкам или угощал нас пуншем, от которого все потом мочились синим. За годы обучения Верджил почти не встречался с девушками — разве что с Эйлин Термаджент, которая весьма напоминала его внешне.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал я. — Провел лето в Кабо-Сан-Лукас?

Мы встали в очередь и выбрали себе закуски.

— Загар, — ответил он, ставя на поднос картонный пакет шоколадного молока, — это результат трех месяцев под ультрафиолетовой лампой. А зубы я выправил вскоре после того, как мы виделись в последний раз. Я тебе все объясню, но только давай найдем место, где к нам не будут прислушиваться.

Я повел его в угол для курильщиков: на шесть столиков таких оказалось только трое.

— Слушай, я серьезно говорю, — сказал я, пока мы переставляли тарелки с подносов на стол. — Ты здорово изменился. И действительно выглядишь очень хорошо.

— На самом деле я так изменился, как тебе и не снилось. — Эту фразу он произнес зловещим тоном, словно актер из фильма ужасов, и карикатурно поднял брови. — Как Гэйл?

— Гэйл в порядке, — сказал я ему, — учит ребятишек в детском саду. Мы поженились год назад.

Верджил перевел взгляд на тарелки — кусок ананаса, домашний сыр, пирог с банановым кремом — и спросил надтреснувшим голосом:

— Ты ничего больше не замечаешь?

— М-м-м, — произнес я, пристально вглядываясь в него.

— Смотри внимательно.

— Я не уверен… Хотя да, ты перестал носить очки. Контактные линзы?

— Нет. Они мне больше просто не нужны.

— И ты стал довольно ярко одеваться. Кто это проявляет о тебе столько заботы? Надеюсь, у нее не только хороший вкус, но и внешность.

— Кандис тут ни при чем, — ответил он. — Просто я устроился на хорошую работу и могу теперь позволить себе пошвырять деньгами. Очевидно, мой вкус в выборе одежды лучше, чем в выборе еды. — На лице его появилась знакомая виноватая улыбка, потом она вдруг сменилась странной ухмылкой. — В любом случае она меня бросила. С работы меня тоже уволили, так что теперь я живу на сбережения.

— Стоп, стоп! — запротестовал я. — Не все сразу. Давай рассказывай по порядку. Ты устроился на работу. Куда?

— В «Генетрон корпорейшн», — сказал он. — Шестнадцать месяцев назад.

— Никогда не слышал.

— Еще услышишь. В следующем месяце они выбрасывают акции на рынок. Им удалось здорово продвинуться вперед с мебами. С медицинскими…

— Я знаю, что такое меб, — перебил его я. — Медицинский биочип.

— Они наконец получили работающие мебы.

— Что? — Теперь настала моя очередь удивленно поднимать брови.

— Микроскопические логические схемы. Их вводят в кровь, они закрепляются, где приказано, и начинают действовать. С одобрения доктора Майкла Бернарда.

Это уже значило немало — Бернард обладал безупречной, научной репутацией. Помимо того, что его имя связывали с крупнейшими открытиями в генной инженерии, он до своего ухода на отдых по крайней мере раз в году вызывал сенсации работами в области практической нейрохирургии. Фотографии на обложках «Тайм», «Мега» и «Роллинг стоун» уже говорят сами за себя.

— Вообще-то это держится в строгом секрете — акции, прорыв в исследованиях, Бернард и все такое. — Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, добавил: — Но ты можешь поступать, как тебе вздумается. У меня с этими паразитами больше никаких дел.

Я присвистнул:

— Этак можно здорово разбогатеть, а?

— Если тебе этого хочется. Но все-таки посиди немного со мной, прежде чем бросаться сломя голову к своему биржевому маклеру.

— Конечно.

К сыру и пирогу он даже не притронулся, однако съел ананас и выпил шоколадное молоко.

— Ну рассказывай.

— В медицинском колледже я готовился к исследовательской работе. Биохимия. Кроме того, меня всегда тянуло к компьютерам, так что последние два года учебы я содержал себя тем…

— Что писал матобеспечение для «Вестингхауза».

— Приятно, когда друзья помнят… Короче, именно так я и связался с «Генетроном» — они тогда только начинали, хотя уже располагали сильной финансовой поддержкой и лабораториями на все случаи жизни. Меня приняли на работу, и я быстро продвинулся. Спустя четыре месяца я уже вел собственную тему, и мне кое-что удалось сделать. — Он беззаботно махнул рукой. — А затем я увлекся побочными исследованиями, которые они сочли преждевременными. Но я упирался, и в конце концов у меня отобрали лабораторию. Передали ее какому-то слизняку. Часть результатов мне удалось спасти и скрыть еще до того, как меня вышибли, но, видимо, я был не очень осторожен… или рассудителен. Так что теперь работа продолжается вне лаборатории.

Я всегда считал Верджила человеком амбициозным, слегка тронутым и не особенно тонким. Его отношения с начальством и вообще с властями никогда не складывались гладко. Наука для Верджила всегда словно недоступная женщина, которая вдруг раскрывает перед человеком свои объятия, когда он еще не готов к зрелому проявлению чувств, заставляя его бояться, что он упустит свой шанс, потеряет представившуюся возможность, наделает глупостей. Видимо, так и случилось.

— Вне лаборатории? Что ты имеешь в виду?

— Эдвард, я хочу, чтобы ты меня обследовал. Мне нужно очень тщательное физиологическое обследование. Может быть, с применением методов диагностики рака. Тогда я смогу объяснить дальше.

— Стандартное обследование за пять тысяч?

— Все, что сможешь. Ультразвук, ядерный магнитный резонанс, термограммы и все остальное.

— Я не уверен, что получу доступ ко всему этому оборудованию. Магнитный резонанс вообще используют в обследованиях всего месяц или два. Черт, более дорогой метод и выбрать-то…

— Тогда только ультразвук. Этого хватит.

— Верджил, я всего лишь акушер, а не прославленный ученый. Гинеколог, излюбленная мишень анекдотов. Вот если ты вдруг начнешь перерождаться в женщину, тогда я смогу тебе помочь.

Он наклонился вперед, едва не ткнувшись локтем в пирог, но в последний момент отклонил руку и опустил локоть буквально в миллиметре от тарелки. Прежний Верджил вляпался бы в самую середину.

— Ты проведи тщательное обследование, и тогда… — Он прищурил глаза и покачал головой. — Пока просто проверь меня.

— Ладно, я запишу тебя на ультразвук. Кто будет платить?

— «Голубой щит». — Он улыбнулся и достал медицинскую кредитную карточку. — Я проник в компьютерное досье «Генетрона» и кое-что там поменял. Так что любые счета за медицинское обслуживание в пределах ста тысяч долларов они оплатят без вопросов и даже ничего не заподозрят.

Верджил настаивал на полной секретности, и я предпринял соответствующие меры. Его бланки, во всяком случае, я заполнил сам. Так что до тех пор пока счета оплачиваются, практически всю работу можно было провести без постороннего вмешательства. За свои услуги я денег с него не брал. В конце концов он и меня поил тем самым пуншем, от которого моча окрашивалась в синий цвет. Можно сказать, старые, добрые друзья.

Пришел Верджил поздно вечером. В это время я обычно уже не работаю, но на этот раз остался в институте, дожидаясь его на третьем этаже корпуса, который медсестры в шутку называют отделением Франкенштейна. Когда он появился, я восседал в пластиковом оранжевом кресле. Под светом флюоресцентных ламп лицо Верджила приобрело странный зеленоватый оттенок.

Раздевшись, он лег на смотровой стол, и прежде всего я заметил, что у него распухли лодыжки. Однако мышцы в этих местах оказались нормальными, плотными на ощупь. Я проверил несколько раз, и, судя по всему, никаких аномалий там не было, просто выглядели они очень необычно.

Озадаченно хмыкнув, я обработал переносным излучателем труднодоступные для большого аппарата места и запрограммировал полученные данные в видеоустройство. Потом развернул стол и задвинул его в эмалированный лаз ультразвуковой диагностической установки, в «пасть», как говорят наши медсестры.

Увязав данные установки с данными переносного излучателя, я выкатил Верджила обратно, затем включил экран. После секундной задержки там постепенно проступило изображение его скелета.

Спустя еще три секунды, которые я просидел с отвисшей челюстью, на экране возникло изображение торакальных органов, затем мускулатуры, системы кровеносных сосудов и, наконец, кожи.

— Давно ты попал в аварию? — спросил я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Ни в какую аварию я не попадал, — ответил он. — Все это сделано сознательно.

— Тебя что, били, чтобы ты не выбалтывал секретов?

— Ты не понимаешь, Эдвард. Взгляни на экран еще раз. У меня нет никаких повреждений.

— А это? Здесь какая-то припухлость. — Я показал на лодыжки. — И ребра у тебя… Они все переплетены крест-накрест. Очевидно, они когда-то были сломаны и…

— Посмотри на мой позвоночник, — сказал он.

Я перевернул изображение на экране. Боже правый! Фантастика! Вместо позвоночника — решетка из треугольных отростков, переплетенных совершенно непонятным образом. Протянув руку, я попытался прощупать позвоночник пальцами. Он поднял руки и уставился в потолок.

— Я не могу найти позвоночник, — сказал наконец я. — Спина совершенно гладкая.

Повернув Верджила лицом к себе, а попробовал нащупать через кожу ребра. Оказалось, они покрыты чем-то плотным и упругим. Чем сильнее я нажимал пальцем, тем больше начиналось сопротивление. Но тут мне в глаза бросилась еще одна деталь.

— Послушай, — сказал я. — У тебя совершенно нет сосков.

В том месте, где им полагалось быть, остались только два пигментных пятнышка.

— Вот видишь! — произнес Верджил, натягивая белый халат. — Меня перестраивают изнутри.

Кажется, я попросил его рассказать, что произошло. Однако на самом деле я не очень хорошо помню, что именно тогда сказал.

Он начал объяснять в своей привычной манере — то и дело сбиваясь на посторонние темы и уходя в сторону. Слушать его — все равно, что продираться к сути дела через газетную статью, чрезмерно напичканную иллюстрациями и вставками в рамочках. Поэтому я упрощаю и сокращаю его рассказ.

В «Генетроне» ему поручили изготовление первых биочипов, крошечных электронных схем, состоящих из белковых молекул. Некоторые из них подключались к кремниевым чипам размером не больше микрона, затем запускались в артериальную систему крыс. Они должны были укрепиться в отмеченных химическим способом местах и вступить во взаимодействие с тканями, чтобы сообщать о созданных в лабораторных условиях патологических нарушениях или даже оказывать на них влияние.

— Это уже большое достижение! — сказал Верджил.

— Наиболее сложный чип мы удалили, пожертвовав подопытным животным, затем считали его содержимое, подключив к видеоэкрану. Компьютер выдал нам гистограммы, затем химические характеристики отрезка кровеносного сосуда, а потом сложил все это вместе и выдал картинку. Мы получили изображение одиннадцати сантиметров крысиной артерии. Видел бы ты, как все эти серьезные ученые прыгали до потолка, хлопали друг друга по плечам и глотали «клоповник»!

«Клоповник» — это этиловый спирт, смешанный с газировкой «Доктор Пеппер».

В конце концов кремниевые элементы полностью уступили место нуклеопротеидам. Верджил не очень хотел вдаваться в подробности, но я понял, что они нашли способ превращения больших молекул — как ДНК или даже более сложные — в электрохимические компьютеры, использующие структуры типа рибосом в качестве кодирующих и считывающих устройств, а РНК — в качестве «ленты». Позже, внося программные изменения в ключевых местах путем замены нуклеотидных пар, Верджилу удалось скопировать репродуктивное деление и слияние.

— В «Генетроне» хотели, чтобы я переключился на супергенную инженерию, поскольку этим занимались все подряд. Самые разные монстры, каких только можно вообразить, и так далее… Но у меня были другие идеи. Время безумных ученых, верно? — Он покрутил пальцем у виска, издав плавно переливающийся звук, потом рассмеялся, но тут же умолк. — Чтобы облегчить процесс дупликации и соединения, я вводил свои самые удачные нуклеотропотеиды в бактерии. Затем стал оставлять их там на длительное время, чтобы схемы могли взаимодействовать с клеточными механизмами. Все они были запрограммированы эвристически, то есть самообучались в гораздо большем объеме, чем в них закладывали изначально. Клетки скармливали химически закодированную информацию компьютерам, а те, в свою очередь, обрабатывали ее, принимали решения, и таким образом клетки «умнели». Ну, для начала, скажем, становились такими же умными, как планарии. Представь себе E.coli, которая не глупее планарии, а?

— Представляю, — кивнул я.

— Ну а потом я совсем увлекся. Оборудование было, технология уже существовала, и я знал молекулярный язык. Соединяя нуклеопротеиды, я мог получить действительно плотные и сложные биочипы, своего рода маленькие мозги. Пришлось исследовать и такую проблему: чего я смогу достичь — теоретически? Получалось, что, продолжая работать с бактериями, я бы сумел получить биочип, сравнимый по производительности обработки информации с мозгом воробья. Можешь себе представить мое удивление? Но потом мне открылся способ тысячекратного увеличения производительности, причем с помощью того же явления, которое мы прежде считали помехой, — электронного дрейфа между сложившимися электронными схемами. При таких размерах даже незначительные флюктуации грозили биочипу уничтожением, но я разработал программу, которая предсказывала и обращала туннельный эффект в преимущество. Тем самым, подчеркивая эвристический аспект этих компьютеров, я использовал дрейф для увеличения сложности.

— Тут я уже перестаю понимать, — признался я.

— Я воспользовался преимуществом, которое дает элемент случайности. Схемы могли самовосстанавливаться, сравнивая содержимое памяти и исправляя поврежденные элементы. Целиком. Я дал им только базовые инструкции. Живите и размножайтесь! Становитесь лучше! Боже, ты бы видел, что стало с некоторыми культурами через неделю! Потрясающие результаты! Они начали развиваться сами по себе, словно маленькие города. Пришлось их все уничтожить. Особенно меня поразила одна чашка Петри: думаю, если бы я продолжал кормить ее жильцов, она отрастила бы ноги и дала ходу из инкубатора.

— Ты, надо понимать, шутишь? — спросил я, взглянув на него в упор. — Или нет?

— Слушай, они действительно знали, что значит становиться лучше, совершеннее. Они видели направление развития, но, находясь в телах бактерий, были очень ограничены в ресурсах.

— И насколько они оказались умны?

— Я не уверен. Они держались скоплениями по сто — двести клеток, и каждое скопление вело себя как самостоятельная особь. Может быть, каждое из них достигло уровня макак-резуса. Они обменивались информацией через фимбрии — передавали участки памяти и сравнивали результаты своих действий. Хотя наверняка их сообщество отличалось от группы обезьян прежде всего потому, что мир их был намного проще. Но зато в своих чашках они стали настоящими хозяевами. Я туда запускал фагов — так им просто не на что было рассчитывать. Мои питомцы использовали любую возможность, чтобы вырасти и измениться.

— Как это возможно?

— Что? — Он, похоже, удивился, что я не все принимаю на веру.

— Запихнуть так много в столь малый объем. Макака-резус — это все-таки нечто большее, чем просто калькулятор, Верджил.

— Возможно, я не очень хорошо объяснил, — сказал он, заметно раздражаясь. — Я использовал нуклеопротеидные компьютеры. Они похожи на ДНК, но допускают интерактивный обмен. Ты знаешь, сколько нуклеотидных пар содержится в организме одной-единственной бактерии?

Последнюю свою лекцию по биохимии я слушал уже довольно давно и поэтому только покачал головой.

— Около двух миллионов. Добавь сюда пятнадцать тысяч модифицированных рибосом — каждая с молекулярным весом около трех миллионов — и представь себе возможное количество сочетаний и перестановок. РНК выглядит как длинная спираль из бумажной ленты, окруженная рибосомами, которые считывают инструкции и вырабатывают белковые цепи. — Слегка влажные глаза Верджила буквально светились. — Кроме того, я же не говорю, что каждая клетка была отдельной особью. Они действовали сообща.

— Сколько бактерий ты уничтожил в чашках Петри?

— Не знаю. Миллиарды. — Он усмехнулся. — Ты попал в самую точку, Эдвард. Как планета, населенная E.coli.

— Но тебя не за это уволили?

— Нет. Прежде всего они не знали, что происходит. Я продолжал соединять молекулы, увеличивая их размеры и сложность. Поняв, что бактерии слишком ограниченны, я взял свою собственную кровь, отделил лейкоциты и ввел в них новые биочипы. Потом долго наблюдал за ними, гоняя по лабиринтам и заставляя справляться с химическими проблемами. Они показали себя просто великолепно. Время на их уровне течет гораздо быстрее: очень маленькие расстояния для передачи информации, и окружение гораздо проще… Затем как-то раз я забыл спрятать свое компьютерное досье под секретный код. Кто-то из руководства его обнаружил и догадался, чем я занимаюсь. Скандал был страшный! Они решили, что из-за моих работ на нас вот-вот спустят всех собак бдительные стражи общественной безопасности. Принялись уничтожать мою работу и стирать программы. Приказали, чтобы я стерилизовал свои лейкоциты. Черт бы их побрал! — Верджил скинул лабораторный халат и начал одеваться. — У меня оставалось от силы дня два. Я отделил наиболее сложные клетки…

— Насколько сложные?

— Они, как и бактерии, держались группами штук по сто. И каждую группу по уровню интеллекта можно было сравнить, пожалуй, с десятилетним ребенком. — Он взглянул мне в глаза. — Все еще сомневаешься? Хочешь, я скажу тебе, сколько нуклеотидных пар содержится в клетках млекопитающих? Я специально запрограммировал свои компьютеры на использование вычислительных мощностей лейкоцитов. Так вот, черт побери, их десять в десятой степени! И у них нет огромного тела, о котором нужно заботиться, растрачивая большую часть полезного времени.

— Ладно, — сказал я. — Ты меня убедил. Но что было дальше?

— Дальше я смешал лейкоциты со своей кровью, набрал шприц и ввел все это себе обратно. — Он застегнул верхнюю пуговицу рубашки и неуверенно улыбнулся. — Я запрограммировал их на все, что только можно, общаясь с ними на самом высоком уровне, который допускают энзимы и тому подобное. После чего они зажили своей жизнью.

— Ты запрограммировал их плодиться и размножаться? Становиться лучше? — повторил я его фразу.

— Я думаю, они развили кое-какие характеристики, заложенные в биочипы еще на стадии кишечных бактерий. Лейкоциты уже могли общаться друг с другом, выделяя в окружающую среду химически закодированные участки памяти. И наверняка они нашли способы поглощать другие типы клеток либо преобразовывать их, не убивая.

— Ты сошел с ума.

— Но ты сам видел изображение на экране! Эдвард, меня с тех пор не берет ни одна болезнь. Раньше я простужался постоянно, зато теперь чувствую себя как нельзя лучше.

— Но они у тебя внутри и постоянно что-то находят, что-то меняют…

— И сейчас каждая группа не глупее тебя или меня.

— Ты действительно ненормальный.

Он пожал плечами.

— Короче, меня вышибли. Решили, видимо, что я попытаюсь отомстить за то, как они расправились с моей работой. Поэтому меня выгнали из лаборатории, и до сего момента мне не представлялось настоящей возможности узнать, что происходит в моем организме. Три месяца уже прошло.

— И ты… — Я едва поспевал за перегоняющими друг друга догадками. — Ты сбросил вес, потому что они улучшили у тебя жировой обмен. Кстати, кости стали прочнее, позвоночник полностью перестроен…

— У меня никогда не болит спина, даже если я сплю в очень неудобной позе.

— Сердце у тебя тоже выглядит не так.

— Про сердце я не догадывался, — сказал он, внимательно разглядывая изображение на экране. — А насчет жира… Об этом я думал. Они вполне могли улучшить у меня обмен веществ. В последнее время я никогда не чувствую себя голодным. Привычки в еде у меня не слишком сильно изменились — по-прежнему хочется того, чего и всегда хотелось, — но почему-то я ем только полезные продукты. Видимо, они еще не поняли, что представляет собой мой мозг. Они освоили железистую систему, но пока не осознали глобальной картины, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они еще не знают, что я — это я. А вот что такое репродуктивные органы, усвоили просто замечательно.

Я взглянул на экран и отвел глаза.

— Нет, внешне все выглядит нормально. — Он захихикал. — Но как, ты думаешь, я подцепил эту красотку Кандис? Она рассчитывала просто на одноразовое приключение с технарем. Я и тогда уже неплохо выглядел: без загара, но уже постройнел и одевался весьма прилично. Ей, видишь ли, никогда раньше не попадался технарь, ну и она решила попробовать ради смеха… Но мои маленькие гении не давали нам спать чуть не до утра, и с каждым разом они становились все умнее и умнее. Я был словно в лихорадке.

Улыбка исчезла с его лица.

— Но однажды ночью я почувствовал, как у меня по всей коже бегают мурашки. Я здорово тогда напугался и решил, что эксперимент выходит из-под контроля. Кроме того, меня беспокоило, что может произойти, когда они преодолеют гематоэнцефалитический барьер и узнают обо мне, о настоящих функциях клеток головного мозга. Поэтому я начал кампанию сдерживания. Насколько я понимал, они пытались проникнуть в кожу, потому что по поверхности прокладывать коммуникационные каналы гораздо легче, чем устанавливать цепи через органы, мускулы и сосуды или в обход им. По коже получалось проще. Пришлось купить кварцевую лампу… — Тут он перехватил мой удивленный взгляд. — В лаборатории мы разрушали белок в биочипах, подвергая их ультрафиолетовому облучению, а я чередовал лампу дневного света с кварцевой. В результате они не лезут на поверхность, а я получаю отличный загар.

— Ты еще можешь получить рак кожи, — добавил я.

— Думаю, они сами сделают все, что нужно, чтобы меня уберечь. Как полицейские патрули.

— Ладно. Я тебя обследовал, ты рассказал мне историю, в которую трудно поверить… но чего ты теперь от меня хочешь?

— Я не настолько беззаботен, как могло показаться, Эдвард. Меня по-прежнему не оставляет беспокойство, и я хотел бы найти какой-нибудь способ ограничить их прежде, чем они узнают о моем мозге. Ты сам подумай: их теперь триллионы, и каждый не глупее меня. Они в определенной степени сотрудничают, так что я, возможно, умнейшее существо на планете, но на самом деле у них еще все впереди. Я бы не хотел, чтобы они захватили надо мной власть. — Он рассмеялся, и у меня по спине пробежал неприятный холодок. — Или украли душу… Поэтому я прошу тебя подумать над каким-нибудь способом ограничить их. Может быть, этих маленьких чертенят можно поморить голодом? Подумай. — Он вручил мне листок бумаги со своим адресом и телефоном, затем подошел к клавиатуре, убрал изображение с экрана и стер данные обследования. — Пока никто, кроме тебя, ничего не должен знать. И пожалуйста… поторопись.

Ушел Верджил только в три часа ночи. Перед этим я взял у него кровь на анализ, затем пожал его влажную, дрожащую ладонь, и он в шутку предупредил меня, чтобы я не принимал образцы внутрь.

Прежде чем уйти домой самому, я заложил кровь на анализ, результаты которого были готовы уже на следующий день. Я получил их во время перерыва на ленч, затем все уничтожил. Проделал я это совершенно механически, словно робот. Лишь через пять дней и почти столько же бессонных ночей я принял увиденное. Кровь его оказалась вполне нормальной, за исключением того, что машина выявила заражение: высокий уровень лейкоцитов — белых кровяных клеток — и гистаминов. На пятый день я наконец поверил.

Гэйл вернулась домой раньше меня, но в тот вечер была моя очередь готовить ужин. Она поставила на проигрыватель один из детсадовских дисков и продемонстрировала мне образцы видеокомпьютерной живописи, которые создавали ее дошкольники. Я молча смотрел. Ужин тоже прошел в тишине.

Ночью мне приснилось сразу два сна — видимо, признак того, что я наконец принял факты. Во время первого, от которого я постоянно ворочался и скомкал всю простыню, мне привиделось разрушение планеты Криптон, родного мира Супермена, где погибали в огне миллиарды супергениев. Скорее всего этот кошмар навеяла стерилизация образцов крови, которые я взял у Верджила.

Второй сон оказался хуже. Мне снилось, как огромный город Нью-Йорк насилует женщину. В конце концов она родила множество маленьких зародышей-городков, завернутых в полупрозрачную пленку и залитых кровью после трудных родов.

На утро шестого дня я позвонил Верджилу. Он ответил после четвертого гудка.

— У меня есть кое-какие результаты, — сказал я. — Ничего окончательного, но хотел бы с тобой поговорить. Не по телефону.

— Хорошо, — ответил он, и в его голосе мне послышалась усталость. — Я пока сижу дома.

Квартира Верджила находилась в шикарном высотном доме на берегу озера. Я поднялся к нему на лифте, разглядывая рекламную болтовню голограммы с изображением товаров, свободных квартир и хозяйки здания, обсуждавшей общественные мероприятия на текущей неделе.

Верджил открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь. Он был в клетчатом халате с длинными рукавами и домашних шлепанцах. В руке держал незажженную трубку. Он молча прошел в комнату и сел в кресло; пальцы его вертели трубку, Не переставая.

— У тебя инфекция, — произнес я.

— Да?

— Это все, что я смог узнать из анализов. У меня нет доступа к электронным микроскопам.

— Я не думаю, что это на самом деле инфекция, — сказал он. — В конце концов это мои же собственные клетки. Может быть, что-то еще… Какой-нибудь признак их присутствия, их перемен. Едва ли можно ожидать, что нам сразу все станет понятно.

Я снял пальто.

— Слушай, я начинаю за тебя беспокоиться…

Остановило меня выражение его лица — странное, лихорадочное блаженство. Прищурив глаза, Верджил смотрел в потолок и морщил губы.

— Ты что — накачался? Балдеешь? — спросил я.

Он помотал головой из стороны в сторону, потом кивнул очень медленно.

— Я слушаю, — сказал он.

— Что?

— Не знаю. Это не совсем звуки… Но что-то вроде музыки… Сердце, кровеносные сосуды, течение крови по артериям и венам. Деятельность… Музыка, звучащая в крови… — Он взглянул на меня грустными глазами. — Ты почему не на службе?

— У меня сегодня свободный день. А Гэйл работает.

— Можешь остаться?

— Видимо, да, — сказал я, пожимая плечами, потом обвел квартиру подозрительным взглядом, выискивая горы окурков или бумажные пакетики от наркотиков.

— Я не под балдой, Эдвард, — произнес он. — Может быть, я не прав, но мне кажется, происходит что-то очень большое и важное. Думаю, они начали понимать, кто я есть.

Я сел напротив Верджила, пристально его разглядывая. Он, похоже, совсем меня не замечал. Какой-то внутренний процесс захватил его целиком. Когда я попросил чашку кофе, он лишь махнул рукой в сторону кухни. Вскипятив воду, я достал из шкафа банку растворимого кофе, потом вернулся с чашкой в руках на свое место. Верджил сидел с открытыми глазами, покачивая головой.

— Ты всегда знал, кем тебе хочется стать, да? — спросил он.

— Более-менее.

— Гинеколог… Только верные шаги по жизни, ни одного — в сторону… А я всегда жил по-другому. У меня были цели, но я не знал направления. Это как карта без дорог, одни только географические точки. И мне на все было наплевать, на всех, кроме себя самого. Даже на науку. Для меня это просто средство… Я вообще удивляюсь, что добился таких значительных результатов… Даже своих родителей я ненавидел.

Неожиданно он схватился за подлокотники кресла.

— Тебе плохо? — встревожился я.

— Они со мной разговаривают, — ответил он и закрыл глаза.

Около часа он лежал без движения, как будто спал. Я проверил пульс — ровный, наполненный, потрогал его лоб — чуть холоднее, чем следовало бы, потом пошел и приготовил себе еще кофе. Когда Верджил открыл наконец глаза, я, не зная чем себя занять, перелистывал журнал.

— Трудно представить себе, как течет для них время, — произнес он. — Всего три или четыре дня у них ушло на то, чтобы понять наш язык и ключевые аспекты нашей цивилизации. Теперь они продолжают знакомиться со мной. Прямо во сне. Прямо сейчас.

— Как это?

Верджил сказал, что несколько тысяч исследователей подключились к его нейтронам, но подробностей он и сам не знал.

— Они, вероятно, действуют очень эффективно, — добавил он. — И пока еще не причинили мне никакого вреда.

— Нужно доставить тебя в больницу.

— А что они там смогут сделать? Ты, кстати, придумал какой-нибудь способ ограничить моих умников? Я хочу сказать, это все же мои клетки.

— Я думал об этом. Мы можем заморить их голодом. Нужно только найти различие в метаболизме…

— Я не уверен, что мне хочется избавиться от них совсем, — сказал Верджил. — Они не причиняют мне никакого вреда.

— Откуда ты знаешь?

Он покачал головой, потом поднял палец и замер.

— Тихо! Они пытаются понять, что такое пространство. Им это нелегко. Расстояния они определяют по концентрации химических веществ. Размерность для них — это как сильный или слабый вирус.

— Верджил…

— Слушай! И думай, Эдвард. — Он заговорил возбужденным тоном: — Наблюдай! Во мне происходит что-то значительное. Они общаются друг с другом через жидкости организма, и химические сигналы проникают даже сквозь мембраны. Они там мастерят что-то новое, может быть, вирусы, чтобы переносить данные, хранящиеся в цепях нуклеиновых кислот. Кажется, они имеют в виду РНК… Похоже на правду. Я их так и программировал… Но еще и плазматические структуры… Возможно, именно это твои машины и выделили как признак инфекции — их переговоры у меня в крови, информационные пакеты… Химические характеристики других особей. Равных. Начальников. Подчиненных.

— Верджил, я внимательно слушаю, но мне действительно кажется, что тебе следует лечь в больницу.

— Это моя свадьба, Эдвард, — сказал он. — Я — их вселенная. Они поражены новыми открывшимися горизонтами…

Верджил снова умолк. Я присел на корточки рядом с его креслом и закатал рукава халата. Вся рука у него была словно исчерчена крест-накрест белыми линиями. Я уже собрался вызывать машину «скорой помощи», когда он вдруг встал и потянулся.

— Ты когда-нибудь задумывался, — спросил он, — сколько клеток мы убиваем каждый раз, когда делаем даже простое движение?

— Я вызову машину, — сказал я.

— Нет, — произнес он твердо. — Я же сказал, что я не болен. И я хочу иметь возможность распоряжаться самим собой. Знаешь, что они сделают со мной в больнице?.. Это как если бы пещерные люди принялись чинить компьютер тем же способом, каким они чинят свои каменные топоры. Фарс…

— Тогда какого черта я здесь делаю? — спросил я, разозлившись. — Ведь я ничем не могу тебе помочь. Я такой же пещерный человек.

— Ты друг, — произнес Верджил, взглянув мне в глаза, и у меня возникло ощущение, что в мою сторону смотрит не только он один. — Ты мне нужен для компании. — Он рассмеялся. — Хотя на самом деле я отнюдь не одинок.

В течение двух последующих часов он расхаживал по квартире, прикасался к вещам, выглядывал в окна, потом медленно, неторопливо приготовил ленч.

— А знаешь, они действительно могут ощущать свои собственные мысли, — сказал он около полудня. — Я имею в виду цитоплазму. Судя по всему, она имеет собственную волю, своего рода подсознательную жизнь — в отличие от разума, который клетки обрели совсем недавно. Они слышат нечто похожее на химический «шум» отделяющихся и возвращающихся на место молекул.

В два часа я позвонил Гэйл и сказал, что буду поздно. Меня буквально трясло от напряжения, но я старался говорить спокойно:

— Помнишь Верджила Улэма? Я сейчас у него.

— Все в порядке? — спросила она.

Да уж куда там…

— Все отлично, — ответил я.

Верджил заглянул в комнату как раз, когда я попрощался с Гэйл и положил трубку.

— Это целая культура! — провозгласил он. — Они постоянно купаются в море информации. И, постоянно вносят туда что-то новое. Получается своего рода «гештальт». Строжайшая иерархия. За клетками, которые взаимодействуют с другими неправильно, они высылают особые фаги. Специально изготовленные вирусы, предназначенные для конкретных клеток или групп. Против них нет абсолютно никакой защиты. Вирус протыкает клетку, она лопается, взрывается и растворяется. Но это не тирания. Я думаю, что на самом деле у них гораздо больше свободы, чем при демократическом устройстве. В том смысле, что они так сильно отличаются друг от друга. Ты можешь себе это представить? Они отличаются друг от друга даже больше, чем мы.

— Подожди, — сказал я, взяв его за плечи. — Верджил, ты слишком много и сразу на меня навалил. Мне это больше не под силу. Я ничего не понимаю и не очень верю.

— Даже сейчас?

— Ладно. Допустим, ты даешь мне э-э-э… верную интерпретацию. Честную. И все это правда. А ты не задумывался о последствиях? Что все это означает и к чему может привести?

Он прошел на кухню, налил стакан воды, вернулся и встал рядом со мной. Детская увлеченность на его лице сменилась трезвой озабоченностью.

— Я всегда плохо представлял себе будущее.

— А тебе не страшно?

— Было страшно. Но сейчас я не уверен. — Он нервно подергал пояс своего халата. — Знаешь, я не хотел бы, чтобы ты думал, будто я действовал в обход тебя, через голову или еще как, но вчера я встретился с Майклом Бернардом. Он меня обследовал в своей частной клинике, взял образцы на анализ. Сказал, чтобы я прекратил облучение кварц-лампой. Сегодня утром, прямо перед тобой, он мне позвонил и сообщил, что все подтверждается. Но просил никому ничего не говорить. — Верджил замолчал, и на лице его снова появилось мечтательное, самоуглубленное выражение. — Целые города из клеток… Эдвард, они проталкивают сквозь ткани похожие на фимбрии каналы, чтобы распространять информацию…

— Прекрати! — не выдержал я. — Что там еще подтверждается?

— Как сказал Бернард, у меня в организме обнаружились «крайне увеличенные макрофагоциты». И он подтвердил анатомические изменения. Так что мы с тобой на этот счет не заблуждаемся.

— Что он собирается делать?

— Не знаю. Думаю, он сможет убедить руководство «Генетрона» возобновить работы в моей лаборатории.

— Ты этого хочешь?

— Дело не только в лаборатории. Сейчас я тебе покажу. Перестав пользоваться лампой, я изменился еще сильнее.

Он расстегнул халат и сбросил его на пол. Все тело у него было расчерчено белыми пересекающимися линиями. На спине вдоль позвоночника эти линии уже начали образовывать твердый гребень.

— Боже правый! — вырвалось у меня.

— Еще немного — и мне уже нельзя будет появляться нигде, кроме лаборатории. В таком виде невозможно бывать на людях. А в больнице, как я говорил, просто не поймут, что со мной делать.

— Но ты… Ты же можешь переговорить с ними, сказать, чтобы они действовали не так быстро, — предложил я, понимая, что произношу весьма странные вещи.

— Да, могу. Но они не обязательно меня послушаются.

— Я думал, ты для них бог или нечто вроде этого.

— Те, кто подключился к моим нейронам, на самом деле не очень важные фигуры. Просто исследователи или что-то в этом духе. Они знают о моем существовании, знают, кто я такой, но это не означает, что они убедили тех, кто стоит на верхних ступенях иерархической лестницы.

— У них идут дебаты?

— Похоже на то. Однако все не так плохо, как тебе кажется. Если вновь откроют мою лабораторию, у меня будет и дом, и рабочее место. — Он выглянул в окно, словно высматривал кого-то внизу. — У меня больше никого нет. Кроме них. И они ничего не боятся, Эдвард. Никогда в жизни я не чувствовал ни с кем такого родства. — Снова блаженная улыбка. — Я в ответе за них. Я им как мать.

— Но ты же не знаешь, что они будут делать дальше.

Он покачал головой.

— В самом деле, Верджил. Ты говорил, что это цивилизация…

— Тысяча цивилизаций!

— Тем более. А цивилизации, как известно, нередко кончают плохо. Войны, загрязнение окружающей среды…

Я словно хватался за соломинку, пытаясь унять растущую панику. Мне явно не хватало опыта, компетенции, чтобы охватить происшедшее во всей его потрясающей грандиозности. То же самое относилось и к Верджилу. Когда дело касается глобальных проблем, менее проницательного и способного на зрелые решения человека даже представить себе трудно.

— Но рискую только я один.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Боже, Верджил, посмотри, что они с тобой делают!

— Со мной! Только со мной! — выкрикнул он. — Ни с кем другим!

Я покачал головой и поднял руки, признавая свое поражение.

— Ладно. Ну откроет Бернард лабораторию, ты переселишься туда и превратишься в подопытную морскую свинку. А что дальше?

— Они не приносят мне вреда. Я сейчас больше, чем старый добрый Верджил Улэм. Я — целая галактика, черт побери! Сверхпрародитель!

— Ты, может быть, имеешь в виду сверхинкубатор?

Он пожал плечами, не желая ввязываться в спор.

Всего этого мне оказалось более чем достаточно. Выдумав какие-то нелепые оправдания, я распрощался с ним и ушел. Потом долго сидел в холле внизу, успокаивая нервы… Кто-то должен убедить его. Но кого Верджил послушает? Он виделся с Бернардом…

И того, похоже, история Верджила не только убедила, но еще и очень заинтересовала. Люди типа Бернарда обычно не подталкивают верджилов улэмов этого мира к необдуманным действиям — за исключением тех случаев, когда чувствуют, что ситуацию можно обернуть себе на пользу.

Всего лишь догадка, но я решил попробовать. Подошел к уличному телефону, воткнул в щель кредитную карточку и позвонил в «Генетрон».

— Будьте добры, разыщите, пожалуйста, доктора Майкла Бернарда, — обратился я к секретарше.

— Простите, кто его спрашивает?

— Это его секретарь из «Телефонного сервиса». Поступил крайне важный звонок, а его бипер, видимо, не работает.

После нескольких минут ожидания Бернард взял трубку:

— Кто вы такой, черт побери? У меня нет никакого секретаря в «Телефонном сервисе».

— Меня зовут Эдвард Миллиган. Я друг Верджила Улэма. Нам, похоже, нужно встретиться и кое-что обсудить.

Договорились о встрече на следующее утро. По дороге домой я пытался придумать себе какое-нибудь оправдание, чтобы не выходить на работу еще один день, потому что я совершенно не мог думать о медицине и пациентах, которые заслуживали гораздо большего внимания.

Я испытывал чувство вины, озабоченность, злость и страх.

В таком душевном состоянии меня и застала Гэйл. Я нацепил маску спокойствия, и мы вместе приготовили ужин. Потом, обнявшись, долго стояли у выходящего к заливу окна, глядя, как зажигаются в сумерках городские огни. Несколько скворцов из оставшихся на зиму еще прыгали по увядшей лужайке в последних отблесках дневного света, потом унеслись с налетевшим порывом ветра, от которого задрожали стекла.

— Что-то случилось, Эдвард? — мягко спросила Гэйл. — Ты сам расскажешь или будешь и дальше делать вид, что все нормально?

— Просто настроение неважное, — ответил я. — Нервы. Работа в больнице.

— О Боже, я поняла, — сказала она, садясь в кресло. — Ты решил развестись со мной и жениться на той женщине по фамилии Бейкер.

Миссис Бейкер, о которой я как-то рассказывал Гэйл, весила триста шестьдесят фунтов и догадалась, что она беременна, только на пятом месяце.

— Нет, — сказал я вяло.

— О, великое счастье! — провозгласила Гэйл, легко касаясь моего лба. — Но если вытягивать из тебя все клещами, можно сойти с ума.

— Видишь ли, я пока не могу об этом говорить, так что… — Я погладил ее по руке.

— Какие мы отвратительно серьезные, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду приготовлю чай. Ты будешь?

Она обиделась, да я и сам мучался оттого, что никому не мог ничего рассказать. Хотя почему бы и не открыться ей? Мой старый друг превращается в галактику…

Вместо этого я убрал со стола. В ту ночь мне долго не удавалось заснуть. Я сидел в постели, положив подушку за спину, и глядел на Гэйл. Пытался разобраться, что из всего того, что знаю, реальность, а что домыслы.

«Я врач, — говорил я себе. — Профессия, связанная с наукой, техникой. И мне положено обладать иммунитетом к подобным футуристическим потрясениям».

Верджил Улэм превращается в галактику.

Как бы я себя чувствовал, если бы в меня пересадили триллион крошечных китайцев? Я улыбнулся в темноте и в тот же момент едва не вскрикнул: существа, обитавшие у Верджила внутри, были совсем чужими для нас, настолько чужими, что я или Верджил даже не могли рассчитывать на быстрое понимание. Может быть, мы вообще никогда их не поймем.

Однако это все домыслы, а я очень хорошо знал, что на самом деле относится к реальности. Спальня. Городские огни, просвечивающиеся сквозь тюлевые занавески. Спящая Гэйл. Это очень важно. Гэйл, спящая в постели.

Снова мне приснился тот самый сон. На этот раз город вошел через окно и набросился на Гэйл. Огромный, шипастый, ползучий, весь в огнях, он рычал что-то на непонятном языке, состоящем из автомобильных гудков, шума большой толпы и грохота строек. Я пытался бороться с ним, но он все-таки добрался до Гэйл… и превратился в поток мерцающих звезд, рассыпавшихся по постели, по всему, что нас окружало. Я резко проснулся и до самого рассвета больше не сомкнул глаз. Встал, оделся вместе с Гэйл и поцеловал ее перед уходом, ощутив сладострастную реальность доверчивых человеческих губ.

Затем отправился на встречу с Бернардом. В его распоряжение был отдан кабинет в одной из больших пригородных больниц. Я поднялся лифтом на шестой этаж и воочию убедился, что могут сделать известность и состояние.

Прекрасно обставленная комната, изящные гравюры на шелке, украшающие стенные панели из дерева, мебель из хромированного металла и стекла, кремового цвета ковер, китайская бронза, полированные шкафы и столы.

Бернард предложил мне чашку кофе. Я не стал отказываться. Он сел сбоку от письменного стола, я — напротив него с чашкой кофе во влажных ладонях. На нем был серый с иголочки костюм. Седые волосы и четкий профиль дополняли картину. В свои шестьдесят с лишним он здорово напоминал Леонардо Бернстайна.

— По поводу нашего общего знакомого… — начал Бернард. — Мистера Улэма. Блестящий ученый и, я не побоюсь этого слова, отважный.

— Он мой друг. И я обеспокоен тем, что с ним происходит.

Бернард остановил меня, подняв палец:

— Но этот отважный человек совершил безрассудный, идиотский поступок. Того, что с ним произошло, просто нельзя было допускать. Решиться на такой шаг его вынудили обстоятельства, но это, конечно, не оправдание. Однако что сделано, то сделано. Настолько я понимаю, он вам все рассказал.

Я кивнул:

— Он хочет вернуться в «Генетрон».

— Разумеется. Там все оборудование. И видимо, там же будет его дом, пока мы не разберемся с этой проблемой.

— Разберетесь… Как? И какой в этом прок? — Легкая головная боль мешала мне думать.

— О, я могу представить себе множество областей применения маленьких сверхплотных компьютеров на биологической основе. Право, это не так сложно. В «Генетроне» уже сделано несколько важных открытий, но тут совершенно новое перспективное направление.

— Что вы имеете в виду?

— Я не вправе обсуждать перспективы, — Бернард улыбнулся, — но это будет нечто совершенно революционное. И нам просто необходимо поместить мистера Улэма в лабораторные условия. Мы должны провести такие эксперименты на животных. Разумеется, придется начинать все с начала. Дело в том, что э-э-э… колонии Верджила нельзя перенести в другой организм: они базируются на его лейкоцитах. Поэтому нам нужно будет создать новые колонии, которые не будут вызывать в других организмах иммунную реакцию.

— Подобно инфекции? — спросил я.

— Думаю, можно допустить и такое сравнение. Но Верджил не инфицирован.

— Мои тесты показали, что это не так.

— Видимо, аппаратура среагировала на те участки информационных потоков, что плавают в его кровеносной системе. Как вы думаете?

— Я не знаю.

— Послушайте, я бы хотел, чтобы вы заглянули в нашу лабораторию, когда Верджил туда переберется. Ваш опыт может оказаться для нас полезным.

Нас. Значит, он с «Генетроном» заодно. В состоянии ли он сохранить объективность?

— Каков ваш собственный интерес во всем этом деле?

— Эдвард, я всегда держался на переднем крае своей науки. И не вижу причин, почему бы не поработать здесь. С моими знаниями функций головного мозга и нервной системы, после всех исследований по нейрофизиологии, что я провел…

— Вы могли бы помочь «Генетрону» избежать правительственного расследования, — сказал я.

— Весьма грубо. Слишком грубо и, кроме того, несправедливо.

— Возможно. Но я согласен. Я бы очень хотел побывать в лаборатории, когда Верджил туда переедет. Разумеется, если при всей моей грубости приглашение еще остается в силе.

Бернард посмотрел на меня острым взглядом. Он понимал: я не буду играть на его стороне, и на какое-то мгновение эти мысли совершенно отчетливо проступили у него на лице.

— Конечно.

Он поднялся и протянул мне руку. Ладонь у него была влажная. Хотя Бернард старался этого не показать, нервничал он не меньше моего.

Я вернулся домой и просидел там до полудня. Читал и пытался разобраться в своих мыслях. Прийти к какому-то выводу. В частности, решить, что все-таки составляет реальность и что я должен защищать.

Перемены человек может принимать только в определенных дозах. Нововведения — это хорошо, но понемногу и постепенно. Нельзя навязывать их силой. Каждый имеет право оставаться прежним, пока не решит, что готов.

Величайшее научное открытие после…

И Бернард будет навязывать его силой. «Генетрон» тоже. Мысли об этом казались невыносимыми. «Неолуддит», — обозвал я сам себя. Действительно, грязное обвинение.

Когда я нажал кнопку с номером квартиры Верджила на переговорной панели в холле высотного здания, он ответил почти сразу.

— Да, — сказал он возбужденно. — Поднимайся. Я в ванной. Дверь не заперта.

Я вошел в квартиру и двинулся по коридору к ванной. Верджил сидел в розовой воде, погрузившись до самого подбородка. Он рассеянно улыбнулся и всплеснул руками.

— Выглядит так, словно я перерезал себе вены, да? Не волнуйся. Все в порядке. «Генетрон» берет меня обратно. Бернард только что позвонил. — Верджил указал на отводной аппарат с интеркомом, установленный в ванной.

Я сел на крышку унитаза и сразу обратил внимание, что у шкафа с полотенцами на самом краю полки над раковиной стоит отражатель для загара с многочисленными лампочками для дневного света. Однако провод был выдернут из розетки.

— Ты в самом деле этого хочешь? — спросил я, опустив плечи.

— Пожалуй, да, — сказал Верджил. — Они смогут позаботиться обо мне лучше других. Так что я решил привести себя в порядок и сегодня вечером отправляюсь. Бернард заедет за мной на своем лимузине. Класс! Отныне у меня все будет по высшему классу.

Вода розоватого оттенка выглядела странно: это совсем не походило на растворенное мыло.

— Что это у тебя в воде — пенный шампунь? — спросил я, но спустя секунду догадался сам — и мне стало вдруг нехорошо: настолько очевидными и неизбежными были эти события.

— Нет, — сказал Верджил.

Это я уже знал.

— Нет, — повторил он, — это выделения через кожу. Мне не все рассказывают, но я думаю, что теперь они начали высылать разведчиков, первопроходцев. Астронавтов.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я не заметил даже тени озабоченности, скорее, просто любопытство: как, мол, я на это отреагирую. Подтверждение моей догадки, прозвучавшее в его словах, заставило меня внутренне сжаться, словно я готовился к удару. Прежде я совсем не думал о такой возможности, видимо, потому, что был занят другими аспектами проблемы.

— Это первый раз случилось? — спросил я.

— Да, — ответил он и рассмеялся. — Я все думаю, не выпустить ли этих чертенят в канализационную систему. Пусть узнают, каков на самом деле наш мир.

— Они же распространятся тогда по всему свету!

— Это точно.

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Сейчас очень даже неплохо… Их тут, должно быть, миллиарды. — Еще один всплеск рукой. — Как ты думаешь? Может, стоит их выпустить?

Быстро, почти не раздумывая, я опустился на колени у ванны. Мои пальцы сами нащупали провод от лампы для загара и воткнули вилку в розетку. Верджил как был мальчишкой, когда подводил ток к дверным ручкам, варил пунш, окрашивающий мочу в синий цвет, и разыгрывал тысячи других дурацких шуток, так им и остался. Он не вырос, не созрел до понимания, что его гениальности вполне достаточно, чтобы действительно изменить мир, но при этом нужно обладать еще и огромным чувством ответственности.

Верджил протянул руку к пробке, затыкающей слив.

— Знаешь, Эдвард, я…

Он так и не договорил. Я схватил лампу, бросил ее в ванну и тут же отпрыгнул назад, потому что вода буквально взорвалась облаком пара и искр. Верджил закричал, судорожно дернулся — затем все замерло. Лишь продолжала шкворчать лампа, да от его волос поднималась тонкая струйка дыма.

Я поднял крышку унитаза, и меня тут же стошнило. Потом я зажал нос и прошел в гостиную. Ноги вдруг отказались держать меня — и я рухнул на диван.

Примерно через час, порывшись на кухне, я нашел коробку отбеливателя, нашатырь и бутылку виски. Вернулся в ванную и, старательно отворачивая взгляд от Верджила, налил в ванну сначала виски, потом нашатырный спирт, потом высыпал отбеливатель. Хлорка тут же забурлила в воде, и я вышел, плотно затворив за собой дверь.

Когда я вернулся домой, в квартире звонил телефон, но я не стал снимать трубку. Вдруг это из больницы? Или Бернард? А может, полиция. Легко представлялось, как я буду с ними объясняться. «Генетрон» напрочь откажется подтвердить мой рассказ. Бернард вообще заявит, что ничего не знает.

Я ощущал невероятную усталость во всем теле, мускулы сжимались в тугой узел от напряжения и… Даже не знаю, как можно назвать такое чувство. Чувство, возникающее после…

Осуществления геноцида?

Совершенно дикая мысль. Я не мог поверить, что своими руками убил сотни триллионов разумных существ. Уничтожил целую галактику… Смехотворное обвинение. Но мне было совсем не смешно.

Гораздо легче верилось в то, что я убил человека, своего друга. Дым, оплавленный каркас лампы, растекшаяся лужица пластика розетки, обгоревший провод…

Верджил!

Я бросил ему в ванну включенную лампу для загара. Меня по-прежнему мутило. Сны, города, насилующие Гэйл (что, интересно, с его прежней подружкой, Кандис?). Вода, утекающая в трубу. Галактики, рассеянные вокруг нас. Бесконечный ужас… Но одновременно — огромный потенциал красоты. Новая форма жизни, симбиоз, трансформация.

Убил ли я их всех? На мгновение меня охватила паника. Завтра, подумалось мне, я схожу туда и простерилизую квартиру. Что-нибудь придумаю. О Бернарде я даже не вспомнил.

Когда вернулась домой Гэйл, я спал на диване. Поднялся я, чувствуя себя очень скверно, и она тут же это заметила.

— Ты не заболел? — спросила Гэйл встревоженно, присаживаясь на край.

Я покачал головой и спросил:

— Что у нас сегодня на обед? — Язык меня не слушался. Слова давались с трудом.

Гэйл положила руку мне на лоб:

— Эдвард, у тебя температура. Очень высокая.

Я дотащился до ванной и взглянул на себя в зеркало. Гэйл остановилась позади меня.

— Что это? — спросила она.

Под воротничком рубашки вся шея у меня была исчерчена белыми линиями. Как на шоссе. Видимо, они проникли в мой организм уже давно, несколько дней назад.

— Влажные ладони… — проговорил я.

Удивительно, что это не пришло мне в голову раньше.

Очевидно, мы чуть не умерли. Сначала я еще пытался бороться, но буквально через несколько минут ослабел настолько, что уже не мог пошевелиться. Гэйл оказалась в таком же состоянии спустя час.

Я лежал на ковре в гостиной весь мокрый от пота. Гэйл — на диване. Лицо ее стало белым, словно тальк, глаза закрылись — как труп в лаборатории бальзамирования. Некоторое время мне казалось, что она действительно умерла. И даже в том беспомощном, болезненном состоянии меня не оставляла злость за неспособность вовремя подумать о всех возможных последствиях. Но вскоре и на это не осталось сил. Я не мог даже моргнуть; поэтому закрыл глаза и просто ждал.

В руках, в ногах явственно ощущался ритм какой-то деятельности. С каждым толчком крови внутри меня возникал некий шум, похожий на звучание оркестра в тысячу музыкантов, играющих вразнобой целые фрагменты нескольких симфоний. Музыка, звучащая в крови… Постепенно звук становился резче, но одновременно и слаженнее: нагромождение акустических волн стихало, разделяясь на отдельные гармонические сигналы.

Эти сигналы словно врастали в меня, в ритм моего собственного сердца.

Сначала они подчинили себе наши иммунные реакции. Война — а это действительно была война, какой на Земле никто никогда не знал, война с триллионами, участвующими в сражениях, — продолжалась около двух дней.

К тому времени когда я нашел в себе силы, чтобы добраться до кухонного крана, они уже принялись за мой мозг, пытаясь расколоть коды и найти бога, скрывающегося в протоплазме. Я пил и пил, пока меня не замутило, затем попил еще, уже медленными глотками, и отнес стакан воды Гэйл. Она прижала его к потрескавшимся губам и принялась жадно пить. Глаза ее покраснели, вокруг присохли желтоватые грязные крошки. Но теперь коже вернулось некое подобие нормального оттенка. Через несколько минут мы уже сидели за кухонным столом и вяло пережевывали пищу.

— Что это за чертовщина с нами приключилась? — спросила она первым делом.

У меня не было сил объяснять, и я лишь покачал головой. Затем почистил апельсин и поделил его на двоих.

— Надо вызвать врача, — сказала она.

Но я знал, что мы этого не сделаем. Я уже начал получать от них сообщения, из которых становилось понятно, что возникшее у нас ощущение свободы иллюзорно.

Сначала сообщения были предельно просты. В мыслях вдруг возникали даже не команды, а скорее воспоминания о командах. Нам запрещалось покидать квартиру: видимо, те, кто нами распоряжался, поняли нежелательность таких действий, хотя сама концепция наверняка казалась им совершенно абстрактной. Нам запрещалось вступать в контакт с другими себе подобными. По крайней мере какое-то время нам будут разрешать принимать пищу и пить воду из-под крана.

Когда спала температура, процесс трансформации пошел быстро и решительно. Почти одновременно нас с Гэйл заставили замереть. Она в тот момент сидела за столом, а я опустился на колени и едва видел ее краешком глаза.

На руке у Гэйл уже начали образовываться гребни.

Они многому научились, пока жили внутри Верджила, и теперь применяли совсем другую тактику. Часа два все мое тело невыносимо чесалось и зудело — два часа в аду, но потом они наконец прорвались к мозгу и нашли меня. Многовековые по их шкале времени попытки увенчались успехом, и теперь они получили возможность общаться с неповоротливым, медлительным разумом, который когда-то владел вселенной.

Они отнюдь не были жестоки. Когда концепция вызванного их действиями неудобства и его нежелательности стала понятна этим маленьким существам, они сразу принялись за работу, чтобы устранить неприятные ощущения. И пожалуй, перестарались. Еще час я пребывал в состоянии абсолютного блаженства, лишив их всякой возможности контакта.

На следующее утро нам снова разрешили двигаться. Главным образом для отправления физиологических нужд: от кое-каких продуктов жизнедеятельности они не могли избавиться сами. Я послушался — моча оказалась фиолетовой, и Гэйл последовала моему примеру. Мы долго смотрели друг на друга пустыми глазами, потом она выдавила из себя улыбку.

— Они с тобой тоже разговаривают? — спросила Гэйл.

Я кивнул.

— Значит, я не сошла с ума.

В последующие двенадцать часов контроль ослаб, и мне удалось набросать значительную часть этой рукописи. Подозреваю, что в это время в моем организме шла еще одна война. Гэйл могла немного шевелиться, но не более того.

Когда они снова вернули себе всю полноту власти, нам было приказано обняться, и мы без колебаний подчинились.

— Эдди… — прошептала Гэйл, и мое имя стало последним звуком, который донесся до меня снаружи.

В таком положении, стоя, мы и срослись. Через несколько часов наши ноги превратились в массивную опору, которая растеклась по полу во все стороны сразу. Отдельные отростки поползли к окну, к солнечному свету, и на кухню — к источнику питьевой воды. Вскоре филаменты добрались во все концы комнаты, содрали краску и штукатурку со стен, затем обивку и наполнитель с мягкой мебели.

К следующему утру трансформация завершилась. Я теперь не очень хорошо вижу, и мне трудно судить, на что мы похожи. Видимо, на две огромные плоские клетки, распустившие во все стороны сростки филаментов и растекшиеся по квартире. Великое имитирует малое.

Мне было приказано продолжать записывать свои впечатления, но скоро это будет невозможно. День ото дня, по мере того как нас поглощают находящиеся внутри мыслители, оба наших разума теряют устойчивость. С каждым днем наши личностные характеристики утрачиваются. Мы действительно огромные, неуклюжие динозавры. Теперь наши воспоминания хранятся в миллиардах маленьких существ, наши личности рассредоточены по объему преобразованной крови.

Скоро необходимость в централизации отпадет совсем.

Мне сообщили, что водопровод и канализация находятся в их власти. Многие люди на других этажах уже подверглись трансформации.

Через несколько недель по старой временной шкале мы доберемся до озер, рек и морей уже огромным числом.

Я даже не могу догадаться, каковы будут последствия. Каждый квадратный дюйм поверхности планеты забурлит разумом. А годы спустя — может быть, раньше — все люди сольются, отбросив личное.

Появятся новые существа, и их будущие мыслительные способности просто невозможно себе представить.

Ненависть и страх теперь полностью оставили меня.

Меня — нас — волнует сейчас только один вопрос.

Сколько раз подобное случалось где-то еще? Землю никогда не посещали пришельцы из космоса. Да и зачем им это?

Ведь в каждой крупинке песка можно найти вселенную.

Чума Шредингера

Служебная переписка

Карлу Кранцу от Вернера Дейтриха:

«Карл!

Не знаю, что и делать с дневником Ламберта. Хотя нам практически ничего не известно об этой истории, я считаю, что мы должны передать дневник полиции. Записи напрямую связаны с убийствами и самоубийствами, в них есть намеки на уничтожение лаборатории. Меня не устраивает читка журнала в твоем кабинете: мне нужна своя копия. Как ты думаешь, многие ознакомились с дневником до тебя?»

Дейтриху от Кранца:

«Вернер!

Я думаю, что он ходит по рукам никак не меньше месяца. Началось это за день-два до известных событий. Копии тех записей, что имеют отношение к вышеуказанным событиям, прилагаю. Остальное, как мне кажется, личное. Я бы хотел вернуть дневник адвокатам, ведающим наследством Ричарда. А уж те ознакомят с ним полицию. Но у меня есть причины оставить дневник у нас. По крайней мере на какое-то время. Внимательно изучи эти материалы. Если заметишь что-то совершенно невероятное с точки зрения физика, скажи мне. Если нет, придется крепко подумать.

P.S. Я как раз заверяю перечень оборудования, уничтоженного в лаборатории Бернарда. Тут много чего непонятного. Несомненно одно: Бернард работал по договорам с правительством, вероятно, без ведома руководства университета. И как мог Гоа иметь доступ к этим материалам? Там же все засекречено».

Приложение: пять страниц.

Дневник

«15 апреля 1981 г.

Странный выдался денек. Марти организовал неформальное совещание Гидроксиловых радикалов. Присутствовали физики: Мартин Гоа, собственной персоной, Фредерик Ньюмен, новый сотрудник Кай Паркс, биологи, Оскар Бернард и ваш покорный слуга, социолог Томас Фош. Встретились мы у кафетерия, Марти отвел нас в лабораторный корпус, рассказал нам о проводимом эксперименте. Потом мы вернулись в кафетерий. Не пойму, с чего он решил потратить на прогулку наше время. Бернард немного расстроен. Причина или причины мне неизвестны.

14 мая 1981 г.

Радикалы совещались вновь, за ленчем. Такой абсурдной галиматьи я в жизни не слышал. Как всегда, верховодил Марти. Здесь важны детали.

— Господа, — начал Марти после того, как мы все поели. Сидели мы в отдельном зале. — Я только что уничтожил результаты важного эксперимента. И ушел в отставку с занимаемой должности. В течение месяца я должен вывезти из кампуса все мои бумаги и документы.

Гробовое молчание.

— На то есть причины. Я собираюсь их изложить.

— Что все это значит, Марти? — раздраженно воскликнул Фредерик. Никто из нас не одобрял театральных жестов.

— Я переправляю деньги налогоплательщиков поближе к нашему рту. Нашему коллективному научному рту. Фредерик, ты поможешь мне все объяснить. Мы все знаем, что Фредерик — один из лучших наших физиков. У него и гранты, и статьи в специализированных журналах. Мне до него не дотянуться. Фредерик, какая теория считается наиболее общепризнанной среди физиков?

— Специальная теория относительности, — без запинки ответил Фредерик.

— А следом за ней?

— Квантовая электродинамика.

— А теперь скажи нам, что такое кошка Шредингера.

Фредерик оглядел сидящих за столом, похоже, ожидая подвоха, потом пожал плечами. Об исходе некоего квантового события, речь идет о микрокосмическом уровне, можно говорить лишь после того, как он зафиксирован наблюдателем. То есть исход не определен, пока не выполнены замеры. А значит, возможны варианты. Шредингер попытался связать квантовые события с событиями на макроуровне. Он предложил посадить кошку в закрытый ящик с устройством, которое может регистрировать распад одного нестабильного атомного ядра. Допустим, вероятность полураспада атомного ядра за определенный промежуток времени равна 0,5. При распаде ядра сработает устройство, молоток разобьет ампулу с цианидом, ядовитый газ попадет в ящик и убьет кошку. Ученый, проводящий эксперимент, может узнать, произошел ли процесс распада ядра или нет, только одним способом: открыв ящик. Поскольку окончательное состояние нестабильного атомного ядра невозможно определить без замеров, а замер в данном случае — открытие ящика с последующим определением, жива кошка или мертва, Шредингер предположил, что кошка может зависнуть в неопределенности, не живая и не мертвая, а где-то посередине. И судьба ее останется невыясненной, пока квалифицированный наблюдатель не откроет ящик.

— Не пояснишь ли теперь, как и о чем могут сказать результаты этого мысленного эксперимента? — Марти в этот момент сам напоминал кошку, ту самую, которая только что слопала канарейку.

— Если исключить вариант, когда кошка — квалифицированный наблюдатель, то до открытия ящика нет никакой возможности определить, жива кошка или мертва.

— Как же так? — спросил Фош, социолог. — Я хочу сказать, совершенно очевидно, что кошка может быть или живой, или мертвой.

— Вроде бы вы и правы, — Фредерик оживился. — Но мы связали квантовое событие с макрообъектом, а квантовые события — штука хитрая. Накопленный экспериментальный опыт показывает, что квантовые события не определены до момента регистрации и на самом деле они неустойчивы, взаимодействуют между собой, при этом возможно несколько исходов, пока физик не переводит это взаимодействие в финальную стадию посредством наблюдения за событиями. И измерением того, что он зафиксировал.

— Получается, что в физических экспериментах разум приобретает огромную важность?

— Совершенно верно, — кивнул Фредерик. — Современная физика требует невероятных затрат психической энергии.

— Все это не более чем теория, не так ли? — спросил я. Дискуссия мне порядком наскучила.

— Отнюдь, — покачал головой Фредерик. — Она подтверждена экспериментом.

— Разве не может машина… или кошка… провести эти измерения? — спросил Оскар, мой коллега-биолог.

— Это зависит от того, полагаете вы кошку разумной или нет. А машина… нет, потому что ее показания остаются неопределенными до тех пор, пока на них не взглянет физик.

— Попросту говоря, — вмешался юный Паркс, — мы заменяем кошкой приятеля Уингера. Уингер — физик, который предложил посадить в ящик человека. Приятель Уингера достаточно разумен, чтобы определить, жив он или мертв, и способен правильно истолковать падение молотка на ампулу с цианидом, означающее распад атомного ядра.

— Прекрасно, — воскликнул Гоа. — Значит, эта байка полностью характеризует научный подход тех, кто развивает одно из самых перспективных направлений физики.

— С некоторыми уточнениями, — вставил Фредерик.

— Разумеется, я как раз собирался внести еще одно. То, что я сейчас вам скажу, вы, возможно, воспримите как шутку. Напрасно. Я не шучу. Я занимаюсь квантовой механикой уже двадцать лет, и меня всегда мучили сомнения: а так ли справедливы фундаментальные положения науки, которая кормила и одевала меня. Эта двойственность очень мне мешала. Вызывала бессонницу, нервные срывы, я даже обращался к психоаналитику. Не помогали и те „уточнения“, о которых упомянул Фредерик. В итоге я решил воспользоваться моим авторитетом и связями. Начал эксперимент. И задействовал в нем всех нас, включая себя. И многих, многих других, которые тоже могут считаться разумными наблюдателями.

Оскар улыбнулся, с трудом сдержав смешок.

— Марти, ты, должно быть, спятил.

— Неужели? Неужели я спятил, мой дорогой Оскар? Я ведь ставил под сомнение научные принципы, тогда как ты попирал принципы моральные.

— Что? — Оскар нахмурился.

— Ты, наверное, пытался найти ампулу с биркой ЭРВ-74.

— Откуда ты…

— Потому что я украл эту ампулу, пока знакомился с твоей лабораторией. И скопировал некоторые из твоих записей. Чего ты так задергался? Ты же среди друзей, Оскар. Расскажи нам о ЭРВ-74. Расскажи сам, или расскажу я.

Несколько секунд Оскар напоминал карпа, вытащенного из воды.

— ЭРВ-74 расшифровывается как экспериментальный риновирус, мутация 74. Оскар проводит кое-какие исследования по заказу правительства. В том числе изучает и этот вирус. Расскажи нам, Оскар, что в нем особенного.

— Ампула у тебя?

— Уже нет.

— Идиот! Этот вирус смертельно опасен! Я хотел уничтожить его, но ампула исчезла. Он же никому не нужен.

— Как он действует, Оскар?

— У него слишком долгий инкубационный период — триста тридцать дней. Для военных целей он не годится. По истечении этого срока для зараженных смерть наступает в девяносто восьми случаях из ста. Он передается как контактным, так и воздушно-капельным путем. — Оскар поднялся. — Я должен доложить об этом, Марти.

— Сядь. — Марти вытащил из кармана разбитую ампулу с маленькой наклейкой. Протянул ее Оскару. Тот побледнел как полотно. — Вот мое доказательство. Тебе уже не удастся остановить эксперимент.

— Это она? — спросил Паркс.

— Ампула — да, — ответил Оскар.

— Так что же ты сделал? — спросил я Мартина.

Остальные радикалы словно впали в ступор.

— Я изготовил устройство, регистрирующее квантовые события, в нашем случае распад крупицы радиоактивного америция. На короткий период времени я установил прибор, по принципу действия аналогичный счетчику Гейгера, так, чтобы он мог зафиксировать факт распада ядра. В тот момент вероятность распада составляла пятьдесят процентов. Если ядро распадалось, счетчик Гейгера срабатывал. А срабатывание счетчика приводило к вскрытию ампулы, после чего вирус попадал в герметически закрытое помещение. Я вошел туда сразу же, а точно через час пригласил туда вас пятерых. После этого уничтожил прибор и простерилизовал все помещение, в том числе и ампулу. Если вирус не попал в помещение, он уничтожен вместе с экспериментальной установкой. Если попал — мы все заражены.

— Так он попал? — спросил Фош.

— Я не знаю. Определить невозможно… пока.

— Оскар, — подал голос я, — Марти проделал все это месяц тому назад. Мы все люди достаточно известные, читаем лекции, участвуем в совещаниях, много путешествуем. Скольких людей мы могли инфицировать… потенциально?

— Вирус очень заразный, — ответил Оскар. — Обычный контакт гарантирует передачу вируса от одного… субъекта другому.

Фош достал калькулятор.

— Если мы каждый день заражали по пять человек, а они, соответственно, заражали еще по пять… О Господи! Вполне возможно, что на Земле уже заражены все!

— Почему ты это сделал, Марти? — спросил Фредерик.

— Если человечество, объясняя сущность Вселенной, не может предложить ничего другого, кроме этой, выводящей из себя теории, у нас не может быть иного желания, кроме желания жить или умереть, согласно ее постулатам.

— Я тебя не понимаю, — покачал головой Фредерик.

— Все ты прекрасно понимаешь. Оскар, можно ли обнаружить заражение вирусом?

— Нет. Марти, этот вирус оказался никому не нужен, так что я собирался все уничтожить, даже записи.

— А вот я нашел ему применение. Впрочем, сейчас это и не важно. Я хочу сказать следующее, Фредерик, согласно теории, сейчас ничего не может быть определено. Ядро могло распасться или не распасться, но определить это невозможно. Наши шансы, возможно, даже чуть лучше, чем пятьдесят на пятьдесят, если мы верим в теорию.

Паркс поднялся, выглянул в окно.

— Тебе следовало более тщательно обдумать эту проблему, Марти. Основательнее изучить все аспекты.

— Почему?

— Потому что вот я — ипохондрик, черт бы тебя побрал. И мне очень трудно понять, болен я или нет.

— При чем тут твои болезни? — спросил Оскар.

Фредерик наклонился вперед:

— Марти говорит вот о чем. Поскольку квантовое событие еще не определено, его исход в немалой степени зависит от нашего здоровья или нездоровья триста дней спустя.

Я ухватил его мысль:

— Поскольку Паркс — ипохондрик, он поверит, что болен, и тем самым зафиксирует событие. Как бы подтвердит, что распад ядра произошел, и… У меня разболелась голова.

— Даже после того, как крупица америция и все записи уничтожены?

— Если он действительно поверит, что болен, — уточнил Марти. — Или кто-то из нас поверит. Или мы и вправду заболеем, хотя в данном случае разницы я, честно говоря, не вижу.

— То есть ты поставил на грань смерти все человечество… — Внезапно Фош рассмеялся: — Дьявольская шутка, Марти. Будем считать, что она тебе удалась.

— Он не шутит. — Оскар поднял разбитую ампулу. — Надпись моя.

— Образцовый эксперимент, не так ли? — усмехнулся Марти. — Подумать только, сколько нового мы узнаем! Корректна ли наша квантовая теория, так ли важна роль сознания в определении основополагающих законов существования Вселенной. Что же касается Паркса…

— Заткнись! — взревел Оскар.

И нам пришлось удерживать биолога, который уже бросился на Марти. Тот удалился с улыбкой на устах.

17 мая 1981 г.

Сегодня мы собрались вновь, все, кроме Марти. Фредерик и Паркс ознакомили нас с имеющимися материалами, подтверждающими квантовую теорию, то есть эксперимент Марта. Доказательства производили впечатление, но меня не убедили. Однако совещание затянулось надолго, и теперь мы знаем о странном мире квантовой физики куда больше, чем хотели бы.

Фош и Оскар, в последние дни он очень подавлен, полностью убеждены, что атомное ядро Мартина находится, или находилось, в неопределенном состоянии, а цепь событий, ведущая к потенциальному распространению риновируса, еще не зафиксирована. То есть вопрос жизни и смерти рода человеческого остается открытым.

Паркс же нисколько не сомневается, что по прошествии инкубационного периода проявятся все симптомы заболевания и он умрет. Мы не можем разубедить его.

В одном мы здорово сглупили. Заставили Оскара подробно рассказать о симптомах болезни, особенно на ее ранней стадии. Теперь-то ясно, что Оскару следовало придержать эту информацию, хотя бы с тем, чтобы она не дошла до Паркса. С другой стороны, Фредерик указал нам на следующее: Оскару-то симптомы известны, если он почувствует, что болен, этого может оказаться достаточно для фиксации события. Фредерик в этом уверен. Но так ли это? Вдруг убежденности одного из нас недостаточно? А скольких достаточно? Или хватит одного Марта? А может, необходим консенсус? Большинство в две трети?

Чудовищно нелепая ситуация. Я никогда не доверял физикам, и теперь я знаю почему.

А тут еще Фредерик с его ужасным предложением.

23 мая 1981 г.

На сегодняшней встрече Фредерик повторил свое предложение.

Остальные отнеслись к нему серьезно. Увидев такой настрой, я попытался возражать, но без всякого успеха. Я-то абсолютно убежден, что мы сделать ничего не можем. Если ядро распалось, мы все обречены. Через триста дней появятся первые симптомы болезни: ломота в спине, головная боль, обильное потовыделение, резь в глазах. Если не появятся, стало быть, пронесло. Даже Фредерик понимает абсурдность своего предложения, но добавляет: „Эти симптомы практически неотличимы от гриппа. И если один из нас уверует в то…“

Уверует в болезнь, тем самым зафиксирует распространение вируса. Событие, случившееся триста дней тому назад.

Его предложение, у меня даже рука не поднимается записать его, состоит в следующем: мы должны покончить жизнь самоубийством. Все шестеро. Поскольку только мы знаем об эксперименте, мы единственные, кто может зафиксировать событие, закрепить существующее положение вещей. Паркс, говорит он, особенно опасен, но и все мы потенциальные ипохондрики. Напряжение десяти месяцев, по прошествии которых могут проявиться симптомы болезни, сломает нас.

30 мая 1981 г.

Я отказался. Все очень тихие, сторонятся друг друга. Но я подозреваю, что Фредерик и Паркс что-то замышляют. Оскар вообще превратился в тень. Его, похоже, и раньше посещали мысли о суициде, но он слишком труслив, чтобы решиться на такое в одиночку. Фош… я не могу с ним связаться.

О Господи! Позвонил Фредерик. Сказал, что у меня нет выбора. Они убили Марти и уничтожили лабораторный корпус, чтобы стереть все следы эксперимента. Теперь они идут ко мне. У меня лишь несколько минут, чтобы бросить дневник в университетский почтовый ящик. Бежать? Не успею. Они слишком близко».

Служебная переписка

Кранцу от Дейтриха:

«Карл!

Я прочитал дневник, но не уверен, что все понял. Что ты выяснил насчет Бернарда?»

Дейтриху от Кранца:

«Вернер!

В период, предшествующий известным событиям, Оскар Бернард действительно работал с мутацией риновируса. Много я не узнал, в тамошних коридорах слишком много людей в серых костюмах. Но идут разговоры, что вся документация по некоторым проектам бесследно исчезла.

Ты можешь в это поверить? Я хочу сказать, можешь ли ты поверить, что мне эта теория кажется более чем убедительной? По-моему, слухи об этом дневнике необходимо похоронить? Я напуган и совершенно запутался».

Кранцу от Дейтриха:

«Карл!

Мы должны выяснить полный перечень симптомов, не ограничиваясь ломотой в спине, головной болью, потливостью и резью в глазах.

Да. Я твердо верю в теорию. Если Гоа провел эксперимент, о котором упомянуто в журнале… ты и я можем зафиксировать событие.

Как и любой другой, кто прочел этот дневник.

Господи, что же нам теперь делать?»

Камень [36]

«Бог умер, Бог умер…» Проклятье!

Когда Бог умрет, вы об этом узнаете.

Св. Аргентина, Исповедь

Грег Бир опубликовал первый рассказ в 1966 году, в возрасте пятнадцати лет. Широкую известность писатель получил в конце 1970-х — начале 1980-х годов, когда после целого шквала рассказов и романов читатели и критики стали пристально следить за его творчеством.

Работы Бира уходят корнями в интеллектуальные традиции НФ. Плодовитый и дисциплинированный автор, он держит фантазию на привязи научных фактов, к которым питает искреннее уважение. Такое творческое кредо позволило критикам отнести его в целом к традиционной «твердой» научной фантастике, несмотря далее на его произведения в жанре фэнтези, получившие высокую оценку.

Со временем богатое воображение Бира все больше стало выходить на первый план, а в сочетании с характерным для автора строгим подходом к писательству его воздействие на читателя только усиливалось. В результате на свет появились такие романы, как «Музыка, звучащая в крови» и «Зон», где твердость научных построений переплетается с невероятно изобретательными и подлинно визионерскими картинами.

Приведенный в этой книге рассказ, опубликованный еще в 1982 году, стал доказательством того квантового скачка, который Бир совершил из традиционных рамок фантастики в поражающие воображение новые измерения. Глубокая и детальная проработка абсолютно нового мира наилучшим образом демонстрирует технику писателя.

Я — уродливый сын камня и плоти, и нет смысла это отрицать. Я не помню своей матери. Скорее всего, она бросила меня сразу после рождения. А может, она умерла. Мой отец — отвратительная крылатая тварь с загнутым клювом, если, конечно, сын пошел в него, ведь сам я родителя никогда не видел.

Почему же такой несчастный вознамерился стать историком? Кажется, я даже могу вспомнить тот момент, когда сделал выбор. Он принадлежит к самым ранним воспоминаниям и случился около тридцати лет назад, хотя я уверен, что жил задолго до того, однако память о годах детства и юности утрачена мной безвозвратно. Я тогда прятался за толстыми пыльными занавесями в притворе, слушая, как священник рассказывает послушникам из чистой плоти о Mortdieu, Гибели Господа. Те слова до сих пор звучат в моих ушах.

«Насколько позволяют мне судить знания, — говорил он, — Mortdieu произошла около семидесяти семи лет назад. Некоторые ученые мужи не считают, что на мир выпустили магию, но мало кто отрицает, что Бог как таковой умер».

Точно. Это еще мягко сказано. Все стержни нашей некогда великой вселенной распались, ось сместилась, космические двери со стуком затворились, а правила существования утратили смысл. Священник продолжал выверенным, благоговейным голосом повествовать о тех временах.

«Я слышал, как мудрецы говорят о медленном упадке. Где человеческая мысль была сильна, там неожиданная встряска реальности обернулась лишь мелкой дрожью. Где же разум оказался слаб, мир полностью исчез, поглощенный хаосом. Каждая иллюзия, каждая галлюцинация стали настолько же реальны, как и любая материя. — Голос его дрожал от чувств. — Ослепляющая боль, кровь, огнем пылающая в наших венах, ломающиеся кости и разлетающаяся в пыль плоть. Сталь потекла водой. Янтарь дождем обрушился с небес. Толпы собирались на улицах, которые более не соответствовали картам, ибо сами карты изменились. Никто не знал, что делать. Слабый разум людей ничего не мог понять…»

Полагаю, большая часть человечества всегда была абсолютно иррациональна. Целые народы полностью исчезли или превратились в неразличимые водовороты несчастий и порочности. Говорят, некоторые университеты, библиотеки и музеи сохранились, но сейчас у нас с ними почти нет контакта.

Иногда я думаю о тех горемычных жертвах первых дней Гибели Господа. Они еще знали мир относительной стабильности; мы же с той поры приспособились. Их приводили в ужас города, превращающиеся в леса, и собственные кошмары, обретающие форму прямо на глазах. Огромные вороны торчали на вершинах деревьев, некогда бывших зданиями, свиньи бегали по улицам на задних ногах… и так далее. (Священники не поощряли размышлений о странностях. «Удивление, — говорили они, — порождает чудовищ».)

Наш Собор уцелел. Тем не менее рациональность в округе сильно ослабла за несколько веков до Mortdieu, сменившись чем-то вроде механического запоминания. Собор пострадал. Выживших — духовенство, служек и прихожан, ищущих убежища, — обуревали мерзкие видения, им снились ужасающие сны. Они видели, как ожили каменные украшения храма. Люди смотрели и верили, что вселенной выбили основание из-под ног и мои предки стряхнули с себя камень и стали плотью. Столетия бездыханного воздержания бременем висели на них, и неожиданно нашлись сорок монахинь, искавших спасения в Соборе, которые не испытали особого отвращения, а потому продолжение сей истории непристойно. От Гибели Господа паства поразительным образом пришла в возбужденное неистовство, и последовало совокупление.

Сколько длилась беременность, никто не знал, ибо тогда великое каменное колесо еще не вращалось, отмеряя часы. Трон Кроноса пустовал, за временем никто не следил, и дни проходили без счета.

Плоть же не отвергла камня, и на свет появились сыновья и дочери мяса и гранита, включая меня. Тех, кто прелюбодействовал с нечеловеческими тварями, изгнали растить — или отвергнуть — своих чудовищных детей подальше от глаз людских, в самой вышине. Тех же, кто принял ласки каменных святых и других статуй человеческой формы, не подвергли столь суровому наказанию, но все равно отправили на верхние уровни. Паства выстроила деревянные леса, разделившие огромный неф на два этажа. Снизу на перекрытиях закрепили большой холст, чтобы отходы не падали вниз, и на верхнем уровне Собора человекообразные отпрыски камня и плоти стали обустраивать новую жизнь.

Я давно пытался выяснить, как некое подобие порядка вернулось в мир. Легенда гласила, что архиэкзистенциалист Джансард, распявший на кресте святую Аргентину, осознав свою ошибку и покаявшись, понял, как разум и мысль могут успокоить пенистое море реальности.

Священник закончил чрезвычайно краткую лекцию, бегло упомянув об этом событии:

«Когда бдительный взгляд Господень покинул нас, человечеству пришлось самому уцепиться за расползающуюся ткань реальности. Те, кто выжил, — те, кому достало разума удержать собственное тело от распада, — стали единственной связующей силой в царящем вокруг хаосе».

Я тогда уже знал достаточно слов, чтобы понять его речь; у меня хорошая память, я достаточно любопытен, и потому услышанная проповедь разбудила во мне желание узнать больше.

Крадучись вдоль каменных стен за занавесями, я внимал голосам священников и монахинь, нараспев читавших писания толпе мясных детей. То было на первом этаже, и каждый раз я подвергал себя огромной опасности: люди чистой плоти считают мой народ мерзостью. Но оно того стоило.

Мне удалось стащить псалтырь и научиться читать. Я стал красть книги: с их помощью я сравнивал свой мир с другими и так познал его границы. Поначалу я даже не мог поверить, что на свете существуют иные места, помимо Собора. Я и сейчас в этом сомневаюсь. Из маленького круглого окна в моей комнате видны бескрайний лес и река, окружающая храм, но больше ничего. А потому мой опыт общения с другими мирами трудно назвать прямым.

Не важно. Я много читаю, но не считаю себя ученым. Меня интересует лишь современная история, вся, от метафизических вопросов до тех, что касаются исключительно меня, — смысл той самой пасторской речи, которая дала мне рождение.

Я маленький — едва ли трех футов ростом, — но довольно быстро бегаю по проходам, скрытым в стенах. Скорее всего, я — единственный историк во всем Соборе. Те же, кто объявляют себя таковыми, не обращают внимания на происходящее у них на глазах, пребывая в поисках абсолютных истин или хотя бы Больших Картин. А потому если вам нужна история, в которой не принимает участия сам исследователь, то поищете другого рассказчика. Я, конечно, стараюсь быть объективным, но у меня есть свои приоритеты…

В то время когда начинается мое повествование, дети камня и плоти все еще искали Каменного Христа. Плоды единения святых и горгулий со скорбящими монахинями думали, что наше спасение лежит в великой статуе, давшей обет безбрачия, которая ожила вместе с остальными.

Также в ту пору начали встречаться дочка епископа и молодой человек из камня и плоти. Тайные свидания запрещались даже созданиям из чистого мяса. К тому же любовники не состояли в освященном традицией браке, а потому столь сложный грех меня чрезвычайно интриговал.

Ее звали Констанция, ей было четырнадцать лет, стройное тело, каштановые волосы, большая зрелая грудь. В ее глазах виднелась глупая разновидность божественной жизни, столь обычная для девочек ее возраста. Его звали Корвус, и было ему пятнадцать. Плохо помню его черты, могу сказать только, что он казался довольно красивым, а тело имел гибкое и карабкался по лесам почти так же неслышно, как я. В первый раз я заметил, как они беседуют друг с другом, во время своего обычного набега на книжное хранилище. Молодые прятались в тени, но у меня глаза зоркие. Они говорили еле слышно, запинаясь. Сердце заныло, так хотелось понаблюдать за ними, осмыслить будущую трагедию, ибо с первого взгляда я понял, что Корвус не из чистой плоти, а Констанция — дочь епископа, и тут же я представил, как старый тиран назначает преступнику обычное наказание за нарушение границ уровня и оскорбление морали — кастрацию. Однако в разговоре их чувствовалась свежесть, от которой, казалось, исчезает даже привычный смрад спертого воздуха, царящий в нижнем нефе.

— Ты когда-нибудь целовала мужчину прежде?

— Да.

— Кого?

— Моего брата. — Она засмеялась.

— И?.. — Его голос стал жестче; казалось, Корвус от ревности готов убить мнимого соперника.

— Друга по имени Жюль.

— Где он?

— О, исчез в лесной экспедиции.

— О!.. — И он снова поцеловал ее.

Я — историк, а не вуайерист, а потому из скромности не стал наблюдать за тем, как расцветает их страсть. Если бы Корвус обладал хоть толикой здравого смысла, то удовлетворился бы своей победой и больше никогда сюда не возвращался. Но бедняга попал в ловушку и продолжал встречаться с Констанцией, несмотря на всякий риск. В этой паре жили верность, любовь и преданность — чувства, столь редкие нынче. Она меня очаровала.

Стоял чудный день, я принимал солнечные ванны, выглядывая в маленькое окошко. Собор напоминает ящерицу с толстым брюхом, а контрфорсы походят на лапы. У подножия каждого виднеются маленькие домики, там, где некогда водосточные трубы в виде драконов склонялись над деревьями (а может, над городом, или что там раньше находилось). Теперь в них живут люди. Так было не всегда — когда-то солнце находилось под запретом. Корвусу и Констанции с детства не разрешалось выходить под открытое небо, а потому даже в расцвете юношеской красоты они казались бледными и грязными от дыма свечей и жировых ламп. Дневные лучи тогда видели только участники лесных экспедиций.

Подсмотрев тайное свидание молодых любовников, я забился в темный угол и на целый час погрузился в размышления, после чего решил проведать медного гиганта апостола Фому. Он был единственной человекообразной статуей, жившей в Соборе так высоко, и всегда носил с собой линейку, на которой создатели выгравировали его настоящее имя, — скульптуру выполнили по образу реконструктора Собора прошлых времен, архитектора Виолле-ле-Дюка. Фома знал здание лучше всех, и я им восхищался. Большинство чудовищ боялись его и по разным причинам избегали. Он был огромным, черным как ночь, испещренным хлопьями зелени, с лицом, искаженным от вечных раздумий. Фома ютился в деревянной хибаре у основания шпиля, буквально в двадцати метрах от того места, где я сейчас пишу эти строки, и думал о тех временах, о которых никто из нас ничего не знает. Возможно, он размышлял о радости и прошлой любви, скажут одни; другие же вспомнят о ноше, что легла на него теперь, когда Собор стал центром хаотического мира.

Именно Фома выбрал меня из уродливых орд, когда увидел с псалтырем в руках.

— Твои глаза светятся, — сказал он мне. — Ты двигаешься так, словно у тебя быстрый разум, держишь себя в сухости и чистоте. Ты не такой пустой, как эти бывшие водосточные трубы, в тебе есть сущность. Ради всех нас, сумей воспользоваться ею и изучи, как функционирует Собор.

Так я и поступил.

Когда я вошел, гигант взглянул на меня. Я сел на ящик у его ног и сказал:

— Дочь плоти встречается с сыном камня.

Он пожал массивными плечами:

— Так и будет со временем.

— Разве это не грех?

— Сие деяние настолько чудовищно, что из греха становится необходимостью. И таких случаев будет происходить все больше и больше.

— Мне кажется, они влюблены друг в друга. Ну, или скоро влюбятся.

Фома кивнул.

— Только я и Другой смогли воздержаться от совокупления в ночь Mortdieu. Кроме Другого, только я могу осуждать их.

Я подождал его приговора, но он лишь вздохнул и похлопал меня по плечу.

— А я никогда никого не осуждаю, так ведь, мой уродливый друг?

— Никогда.

— А потому оставь меня грустить в одиночестве. — Он подмигнул. — А им я желаю побольше сил.

Епископ Собора был уже стар. Говорили, что до Гибели Господа никакого сана он не имел, а явился сюда обыкновенным странником во время хаоса, еще до того как город превратился в лес. Он присвоил титул главы сего предела бывших владений Господа, говоря, что тот достался ему по завету.

Епископ был маленьким, коренастым человеком с большими волосатыми руками, похожими на зажимы тисков. Однажды он убил каменное создание с водосточной трубы, просто сжав кулак, — а ведь эти существа крепкие, у них нет кишок, впрочем, как и у меня и (я так полагаю) у вас. Лысую макушку старика окружали седые густые и непокорные волосы, а брови сходились над носом с поразительной мягкостью. Он совокуплялся как свинья, много жрал и страдал поносом (я все знаю). Человек, созданный для этого времени, если после Гибели Господа о времени вообще можно говорить.

Именно по его приказу изгнали всех нечистых плотью, а существ нечеловеческой формы вообще убивали на месте.

Когда я вернулся из покоев гиганта, то увидел, что в нижнем нефе царит переполох. Кто-то карабкался по лесам, и за ним послали солдат, приказав пристрелить нарушителя. Естественно, этим «кем-то» оказался Корвус. Я взбирался быстрее, чем он, и балки знал лучше, и потому, когда влюбленный оказался в тупике, я появился из тени и указал на дыру, достаточно большую, чтобы сбежать. Он последовал совету, даже не поблагодарив, но я никогда не уделял большого внимания этикету. Я проник в каменную стену через пролом шириной, пожалуй, с руку и червем скользнул ко дну, посмотреть, что там еще происходит. Волнения у нас редки.

Пошел слух, что статую видели с девушкой, но толпа не знала, кто она. Женщины и мужчины, толкущиеся в дымном свете между рядами хибар без крыш, весело болтали. Кастрации и казни — из тех немногих развлечений, которые нам остались. Я здесь не исключение, люблю посмотреть на истязания, но сейчас я беспокоился за судьбу возможных жертв.

К сожалению, волнения и тревоги сыграли со мной злую шутку. Я поскользнулся и упал в не заделанный провал, рухнув в проход между внешней стеной и хижинами. Меня тут же заметила группа грязных подростков.

— Вот он! — заверещали они. — Не ушел далеко!

Солдаты епископа в масках могут свободно перемещаться по всем уровням. Они чуть не загнали меня в угол, а когда я воспользовался привычным маршрутом бегства, оказалось, что они уже поджидают на лестнице в том месте, которое было нельзя обойти. Пришлось вернуться. Я гордился тем, что знаю Собор сверху донизу, но сейчас, лихорадочно карабкаясь вверх, я неожиданно наткнулся на совершенно неведомый мне туннель. Он вел вглубь фундамента, сложенного из массивных камней. Сейчас я был в безопасности, но боялся, что преследователи найдут мои запасы еды и отравят бочонки с дождевой водой. Впрочем, пока они не ушли, предпринять я ничего не мог и решил, дабы отвлечься от тревожащих мыслей, исследовать странный проход.

Собор постоянно меня удивляет. Теперь-то я понимаю, что не знаю его даже наполовину. В нем постоянно открываются новые пути из одной точки в другую (некоторые из них, подозреваю, появляются, когда никто не видит), а иногда и просто попадаешь в целые новые помещения. Пока солдаты громко сопели, стоя над дырой наверху, в которую смог бы пролезть разве только маленький ребенок, я последовал по лестнице из грубых ступеней вглубь стены. От воды и слизи та была скользкой и труднопроходимой. На мгновение я оказался в такой кромешной тьме, какой в жизни не видел, — во мраке настолько густом, что простое отсутствие света его не объясняло. Затем внизу я заметил слабый желтый отблеск и, замедлив шаг из предосторожности, тихо начал спускаться. Миновав ржавые ворота, с которых чешуйками осыпалось железо, я вошел в освещенное помещение. В воздухе смешивались запахи старых, крошащихся камней, минеральной воды, слизи и вонь от тела горгульи. Зверь лежал на полу узкой комнаты уже не один месяц, но все еще смердел. Я уже упоминал, что справиться с ними нелегко, — а этого явно убили. В нишах вокруг комнаты мерцали недавно зажженные свечи, их пламя колыхалось на еле уловимом, дующем сверху ветерке. Превозмогая страх, я прошел по каменному полу, взял огарок и стал разглядывать следующий участок туннеля.

Тот несколько десятков футов шел вниз, упираясь в очередные металлические ворота. Именно тогда я ощутил аромат, которого прежде никогда не встречал, — благоухание чистейшего из камней, то ли редкого нефрита, то ли девственного мрамора. На меня накатило ощущение легкости, я чуть не рассмеялся, но вовремя вспомнил об осторожности. Толкнул ворота, и меня обдало потоком холодного воздуха, словно из могилы святого, чье тело нетленно и, напротив, изгоняет все нечистое и чудесным образом низвергает его в подземные узилища. Клюв мой поневоле приоткрылся. Луч свечи упал на фигуру, на первый взгляд принадлежащую ребенку. Но я быстро понял свою ошибку. Явившееся мне существо жило в нескольких возрастах одновременно. Я моргнул, и оно стало человеком лет тридцати, прекрасно сложенным, с высоким лбом, элегантными руками, бледным как лед. Его взгляд был устремлен куда-то в стену позади меня. Я преклонил чешуйчатое колено и коснулся лбом, так почтительно, как мог, хладного камня, дрожа до самых кончиков своих недоразвитых крыльев.

— Прости меня, Радость Желаний Людских, — сказал я. — Прости меня.

Я наткнулся на убежище Каменного Христа.

— Ты прощен, — ответил Он устало. — Все равно ты пришел бы, раньше или позже. Лучше сейчас, чем потом, когда… — Его голос затих, Он покачал Своей головой. Он был очень худ и одет в серое платье, которое до сих пор не изгладилось от шрамов многих столетий непогоды. — Почему ты пришел?

— Спасался от солдат епископа.

Он кивнул.

— Да. Епископ. Сколько времени я провел в этом месте?

— С момента моего рождения, Боже. Шестьдесят или семьдесят лет. — Он был тонок, почти бесплотен. Я всегда представлял его крепким плотником, но сейчас взмолился еле слышным шепотом: — Что я могу сделать для Тебя, Господи?

— Уйти.

— Я не смогу жить с такой тайной. Ты есть спасение. Ты сможешь свергнуть епископа и объединить все уровни воедино.

— Я не солдат и не генерал. Пожалуйста, уходи и никому не…

Я почувствовал дыхание позади себя, потом шорох оружия. Отпрыгнул в сторону, и перья мои встопорщились, когда каменный меч ударился о пол рядом. Христос поднял руку. Все еще не отойдя от потрясения, я воззрился на зверя, очень похожего на меня. Тот ответил взглядом, черным от ярости, замерев и подчинившись мановению Его длани. Мне следовало быть более осторожным — кто-то же убил горгулью и зажег свечи.

— Но, Повелитель, — пророкотал зверь, — он всем расскажет.

— Нет, — возразил Христос. — Он не скажет никому. — Он посмотрел на меня и одновременно сквозь меня… Иди, иди.

Вверх по туннелям, в оранжевую тьму Собора, рыдая, полз я и скользил. Я даже не мог пойти к гиганту. Мне все равно что горло перерезали.

На следующее утро я наблюдал из укромного уголка на лесах, как толпа собралась вокруг человека в грязной мешковине, который всегда скитался сам по себе. Я уже видел его раньше; мужчину звали Псало, и его свобода стала символом милости и прощения епископа. То был формальный жест: большинство людей и так смотрели на несчастного как на почти сумасшедшего.

Однако на этот раз я слушал юродивого и с волнением почувствовал, что его слова затрагивают во мне какие-то струны. Псало призывал епископа и солдат впустить в Собор свет, сбросив холсты, закрывающие окна. Он уже говорил об этом прежде, но правитель ответил как обычно: со светом придет хаос, ибо разум человеческий превратился в заразный очаг наваждений. Любой толчок может повергнуть во прах все то, чем обладали жители Собора.

Наблюдение за крепнущей любовью Констанции и Корвуса не доставляло мне никакой радости. Они становились все беспечнее, а их разговоры — все смелее.

— Мы должны возвестить о нашем браке, — сказал Корвус.

— Они никогда не позволят этого. Они… порежут тебя.

— Я ловок. Им никогда меня не поймать. Церкви нужны лидеры, храбрые революционеры. Если кто-нибудь не разрушит традиции, пострадают все.

— Я боюсь за тебя… и за себя. Отец выгонит меня из паствы, словно больную овцу.

— Твой отец — не пастух.

— Он — мой отец, — ответила Констанция, глаза ее расширились, а рот сжался в полоску.

Я сидел, спрятав клюв под лапами, а глаза прикрыв веками, слыша каждое их слово еще до того, как оно оказывалось произнесено. Бессмертная любовь… надежда на открытое будущее… какая нелепая ерунда! Я читал обо всем этом прежде, найдя целый ворох любовных романов в куче мусора мертвой монахини. Как только я увидел связь и осознал бесконечную банальность и бесполезность! — всего происходящего, как только сравнил их лепет с беспредельной грустью Каменного Христа, — простодушие мое сменилось цинизмом. От столь быстрого перехода у меня кружилась голова, уцелели лишь крохотные заводи благородных чувств, зато будущее стало предельно ясным. Корвуса поймают и казнят; если бы не моя помощь, его бы уже оскопили или убили. Констанция станет рыдать, примет яд; певчие сложат о ней песню (причем те же самые, что радостно станут рвать глотки, разнося весть о смерти ее любовника); возможно, я о них напишу (уже тогда я планировал вести хронику), а потом — всякое случается — последую за ними, не устояв перед грехом скуки.

С приходом ночи вещи теряли свою определенность. Было так легко уставиться в темную стену и позволить грезам обернуться реальностью. Когда-то по крайней мере так говорилось в книгах, видения не могли обрести форму за пределами сна или мимолетной фантазии. Теперь же мне часто приходилось бороться с тварями которые рождались в моей голове и вылетали из стен неожиданно обретая плоть и голод. Люди часто умирали по ночам. Их пожирали собственные кошмары.

В тот вечер я заснул с образом Каменного Христа в мыслях, а потому увидел праведников, ангелов и святых. Проснулся я внезапно — сказалась тренировка, а один уже стоял позади меня. Другие же порхали за круглым окном, шепча и строя планы, как скоро полетят на небеса. Оставшийся призрак высился темной фигурой в углу и тяжело, надсадно дышал.

— Я — Петр, — сказал он, — также известный как Симон. Я — Камень Церкви, и сказано священникам, что они — наследники миссии моей.

— Я тоже камень. Но крайней мере частично.

— Тогда да будет так. Ты — наследник мой. Иди и стань епископом. Не почитай Каменного Христа, ибо Он хорош настолько, насколько деяния Его хороши, а коли Он пребывает в праздности, то и нет в Нем спасения.

Святой захотел погладить меня по голове, но когда различил мою форму, глаза его расширились он пробормотал какую-то молитву, изгоняющую бесов, и просочился в окно, присоединившись к своим братьям.

Скорее всего, если бы подобный вопрос вынесли на решение совета, то там, в соответствии с буквой закона, решили бы, что благословление создания из снов никакой силы не имеет. Однако это не представляло никакой важности, ибо я получил самый лучший совет с тех пор, как гигант наказал мне читать и учиться.

Тем не менее, для того чтобы стать Папой или епископом, необходимо было иметь слуг, которые выполняли бы мои приказы. И самый большой из камней не сдвинется с места сам. Потому, раздувшись от собственного могущества, я решил появиться в верхнем нефе и возвестить о себе.

Понадобилось немало храбрости, чтобы выйти на свет днем, без плаща, и пройти по помосту второго уровня сквозь толпу торговцев, раскладывающих товары. Многие реагировали с типичным фанатизмом, хотели пнуть или высмеять меня. Вот только мой клюв отбивал у них всякую охоту издеваться. Я взобрался на самую высокую палатку и встал там, в мутном круге лампового света, откашливаясь, дабы люди заметили своего повелителя. Под градом гнилых гранатов и дряблых овощей я поведал толпе о том, кто я есть, и рассказал о своем видении. Украшенный бусами требухи и отбросов, я спрыгнул с помоста и бросился к входу в туннель, слишком узкий для большинства людей. За мной увязались какие-то мальчишки, и один расстался с пальцем, пытаясь порезать меня осколком цветного стекла.

Весть об откровении оказалась бесполезной, ибо в фанатизме тоже существуют уровни, и я располагался на самом нижнем из них.

После своего провала я решил найти какой-то способ посеять хаос во всем Соборе, сверху донизу. Даже в смятенной толпе мракобесов многое может изменить появление того, кто посвящен в таинства и одарен. Два дня я провел, скрываясь в стенах. В столь хрупкой структуре, как церковь, должен был существовать какой-то фундаментальный изъян, и хотя в мои планы не входило ее полное разрушение, я все же хотел совершить нечто захватывающее и неоспоримое.

Погруженный в раздумья, я висел над общиной чистой плоти, когда услышал сиплый голос епископа, легко перекрывший шум толпы, а потому открыл глаза и взглянул вниз. Солдаты в масках держали сгорбившуюся фигуру, а священник нараспев объявлял приговор над ее головой.

— Узнайте же все, кто слышит меня сейчас, что этот молодой ублюдок плоти и камня…

«Корвус, — сказал я себе. — Попался наконец». Я закрыл один глаз, но второй отказался подчиняться и продолжил наблюдать за разворачивающейся сценой.

— …нарушил все, что мы почитаем священным, и искупит свои преступления на этом месте завтра в то же время. Кронос! Отметь шествие колеса.

Выбранный Кронос, тщедушный старик с грязными седыми волосами, отросшими до самых ягодиц, взял кусок угля и начертил крест на большой диаграмме, позади которой стонало и вздыхало колесо в своем извечном кружении.

Толпа приободрилась. Я увидел, как Псало пробивается сквозь скопище народа.

— Каков его проступок? — крикнул он. — Скажи нам!

— Проникновение на нижний уровень! — объявил глава солдат в масках.

— Наказанием за это является порка и изгнание наверх! — сказал Псало. — Здесь же я вижу более серьезное преступление. Каково же оно?

Епископ холодно смерил взглядом юродивого:

— Он пытался изнасиловать мою дочь, Констанцию.

На это Псало ничего возразить не смог. Карой за подобное были кастрация и смерть. Так гласил закон всех чистых людей. Иного пути не оставалось.

Я задумался, наблюдая за тем, как Корвуса ведут в темницу. Будущее, которого я так желал, неожиданно поразило меня со всей ясностью. Я хотел возвратить ту часть своего наследия, в которой мне отказали, — примириться с самим собой, жить в обществе тех, кто меня примет, таких же как я. Гигант сказал, что со временем так и будет. Но произойдет ли это на моих глазах? Корвус, следуя зову похоти, добивался равенства этажей Собора, хотел привнести камень в плоть, чтобы никто не видел разницы.

Но дальнейшие мои планы скрывались в тумане. Да какие планы! — скорее, то были яркие чувства, радостные картинки детей, играющих в лесах и полях за пределами острова, пока работа сама прядется под взглядом наследника Божьего. Моих детей. И тут я все понял. Я хотел занять место Корвуса, когда тот спаривался с Констанцией.

То есть передо мной стояли две задачи, и если все сделать по уму, то их можно было бы совместить в одну. Следовало отвлечь епископа и солдат, а затем спасти Корвуса, такого же революционера, как и я.

Ту ночь я провел в своей комнате, горя от лихорадочных мучений, а наутро пошел к гиганту просить совета. Тот холодно посмотрел на меня и спросил:

— Мы впустую потратим время, если постараемся вбить хоть какой-то смысл им в головы, но ведь у нас и нет никаких других дел, кроме траты времени, так?

— Что же мне делать?

— Просветить их.

Я топнул ногой по полу:

— Эти люди похожи на кирпичи! Какой толк просвещать кирпичи!

Он еле заметно, но печально улыбнулся:

— Просвети их.

Я покинул гиганта, кипя от ярости. Подобраться к великому колесу времени я не мог, а потому не знал, когда состоится казнь, но, вспомнив о ворчащем от голода желудке, предположил, что случится это в начале полдня. Я излазил Собор вдоль и поперек, очень устал, а потом, когда шел по пустому проходу, подобрал с пола кусок цветного стекла и внимательно осмотрел его. Мальчишки на всех уровнях Собора таскали эти осколки с собой, девочки же использовали как украшения, и никто не обращал внимания на протесты старших, которые считали, что из-за цветных предметов разум порождает еще больше чудовищ. И где же дети брали свои игрушки?

В одной из давно прочитанных книг я видел яркие картинки окон Собора.

— Просвети их, — сказал гигант.

Я вспомнил о просьбе Псало впустить свет.

Под крышей нефа, в туннеле, идущем по всей его длине, я нашел канаты, державшие блоки занавесей, прячущих нас от внешнего мира. Я решил, что для моего плана лучше всего подойдут большие окна в северном и южном трансептах, начертил диаграмму в пыли, стараясь решить, какое сейчас время года и с какой стороны придет солнечный свет. Все мои расчеты были чистой теорией, но в тот момент меня словно озарило. Следовало открыть оба окна. Я не мог решить, какие из них лучше.

Уже к началу дня я был готов. В верхнем нефе только подошла к концу молитва шестого часа. Пришлось перерезать главные канаты и ослабить зажимы, поддев их пикой, украденной из арсенала епископа. Я прошел по высокой балке, спустился по практически вертикальной шахте до нижнего уровня и стал ждать.

Констанция сидела на деревянном балконе, в специальной ложе, с которой епископ следил за проведением казни. Девушка была словно очарована ужасом. Корвус лежал на помосте, установленном прямо посередине трансепта. Факелы освещали юношу и его палачей, трех мужчин и старуху.

Я прекрасно знал порядок ритуала. Сначала карга кастрировала преступника, а потом мужчины отрубали ему голову. Корвуса одели в красный церемониальный плащ, скрывающий кровь. Епископ в последнюю очередь хотел, чтобы его паства пришла в излишнее возбуждение от вида мучений. Вокруг помоста стояли солдаты, готовые провести обряд очищения ароматной водой.

Времени оставалось мало. Понадобится несколько минут, чтобы все канаты разошлись, а занавеси пали. Я ринулся на позицию и перерезал оставшиеся веревки. Когда воздух Собора заполнили потрескивающие звуки и свист от падающих холстов, я поспешил вниз, на свой наблюдательный пост.

Уже через три минуты ткань, закрывающая окна, обвисла. Я видел, как Корвус посмотрел вверх, глаза его при этом сияли. Епископ находился с дочерью в ложе, он быстро утянул девочку в тень. Еще через две минуты занавеси рухнули на верхний уровень с ужасающим грохотом. Их вес был настолько велик, что леса по краям не выдержали и обвалились, отчего материя каскадами стала спускаться вниз, на первый этаж нефа. Поначалу освещение было голубоватым и бледным, скорее всего из-за набежавшего облака. Но потом солнечный взрыв с двух сторон ворвался в мой дымный мир. Великолепие тысяч кусочков цветного стекла, скрытых десятилетиями и едва тронутых детьми-вандалами, обрушилось на Собор. От людского крика я чуть не свалился с насеста, затем быстро скользнул вниз и спрятался, боясь содеянного. Это было гораздо больше, чем просто солнечный свет. Как два распустившихся цветка, один ярче другого, окна трансепта потрясли всех, кто узрел их.

Глаза, привыкшие к оранжевой тьме факелов, к дыму, мгле и теням, не могли просто так пережить зрелище подобной красоты. Я прикрыл собственное лицо и попытался найти удобный выход.

Население Собора росло. Свет становился все ярче, люди тянулись к нему, смотрели вверх и попадали в ловушку, не способные отвернуться. Величие его многих тогда сбило с толку. Из разумов обитателей Собора полились грезы, слишком причудливые для классификации. Выпущенные на волю чудовища, впрочем, оказались не жестокими, да и по большей части не чудовищами.

Верхний и нижний нефы мерцали от отраженных видений рая, от призрачных фигур и детей, парящих в пузырях света. Больше всего было святых и праведников. Тысячи вновь сотворенных юношей расположились на полу и стали рассказывать о чудесах, городах Востока и временах, что давно ушли. Клоуны в одеждах из огня развлекали публику, взгромоздившись на рыночные палатки. Животные, неизвестные никому в Соборе, прыгали между жилищ, давая дружелюбные советы. Абстрактные создания, сверкающие шары в золотых сетях и шелковых лентах пели и парили под потолком. Храм превратился в огромный ковчег всех ярких грез, известных его жителям.

Люди истинной плоти медленно взбирались по лесам и попадали в верхний неф, желая видеть то, чего не могли узреть снизу. Из своего укрытия я наблюдал за тем, как солдаты несут паланкин епископа по узким лестницам. Констанция шла позади него, спотыкаясь, глаза ее были закрыты от столь неожиданной яркости.

Все пытались зажмуриться, но никому это не удавалось.

Я заплакал. Почти ослепнув от слез, я влез еще выше и взглянул вниз, на взбаламученные толпы. Увидел все еще связанного Корвуса, ведомого старухой. Констанция заметила его, и они посмотрели друг на друга, словно незнакомцы, но потом взялись за руки так крепко, как смогли. Она взяла нож у одного из солдат отца и перерезала путы, связывавшие любимого. Вокруг них стали клубиться ярчайшие видения, чисто белые, кроваво-красные, цвета морской волны, превращающиеся во множество детей, которых они бы зачали в невинности своей.

Я дал людям — да и самому себе — несколько часов, дабы прийти в чувство. А потом взобрался на место епископа и крикнул всем, кто стоял внизу:

— Время пришло! Мы все должны объединиться; мы должны объединиться!..

Поначалу никто не обратил на меня внимания. Я был достаточно красноречив, но возбуждение людское еще не схлынуло. Пришлось подождать еще немного, начать речь заново, но мой голос потонул в их криках. Вверх полетели гнилые фрукты и овощи.

— Урод! — заорали люди и прогнали меня.

Я прокрался по узкой лестнице, нашел незаметную щель и спрятался в ней, закрыв клюв лапами, думая: что же пошло не так? Понадобилось на удивление много времени, чтобы понять простую истину: мой план обрекло на поражение не каменное клеймо, а отвратительность моего собственного облика.

Тем не менее я проложил путь для Каменного Христа. Теперь Он сможет занять положенное ему место, так что я отправился по секретному коридору к Нему, пока не добрался до тайных покоев и желтого света. Там опять царила тишина. Поначалу я встретил только монстра-охранника, который подозрительно воззрился на меня полированными серыми глазами.

— Ты вернулся, — резюмировал он.

Сраженный подобным остроумием, я искоса посмотрел на него, кивнул и попросил сообщить о моем приходе Христу.

— Он спит.

— Важные новости.

— Что?

— Я принес добрые вести.

— Тогда позволь мне выслушать их.

— Они предназначены только для Его ушей.

Из темного угла вышел Христос. Выглядел Он еще старше, чем в прошлый раз.

— В чем дело?

— Я расчистил путь для Тебя. Симон, по имени Петр, сказал мне, что я — наследник его миссии, что я должен пойти перед Тобой…

Каменный Христос покачал головой.

— Ты действительно веришь, что Я есть источник всей благости вокруг?

Я кивнул в замешательстве.

— И что же ты сделал?

— Впустил в Собор свет.

Он снова медленно покачал головой.

— Ты казался мне достаточно мудрым созданием. Ты же знаешь о Гибели Господа.

— Да.

— Тогда ты знаешь, что у Меня едва достало сил, чтобы не рассыпаться в прах, чтобы вылечиться, не говоря уж о явлении Себя людям там. — Христос махнул рукой в сторону стен. — Мой источник исчез, — сказал Он мрачно. — Я живу на старых запасах, а они небесконечны.

— Он хочет сказать, чтобы ты ушел и прекратил досаждать нам, — объяснил монстр.

— Теперь у них есть свет, — объяснил Христос. — Они с ним поиграют, потом привыкнут, и все станет, как было. Есть ли тебе место среди них?

Я задумался на секунду, потом покачал головой.

— Нет. Я слишком уродлив.

— Ты слишком уродлив. Я слишком известен. Мне надо прийти из толпы, безымянным, а это невозможно. Нет, оставь их. Они снова сотворят Меня или, еще лучше, окончательно забудут обо Мне. О нас. Нам боле нет среди них места.

Я, ошеломленный, тяжело сел на каменный пол, а Христос погладил меня по голове, проходя мимо:

— Возвращайся в свое укрытие. Живи так хорошо, как сможешь. Наше время ушло.

Я повернулся к выходу и, когда добрался до коридора, ведущего вверх, услышал Его голос позади:

— Ты в бридж играешь? Если да, то найди еще одного. Для партии нужны четверо.

Я взбирался по трещине, сквозь стены, по аркам над царящим внизу весельем. Я не только не стал Папой — после благословения самого святого Петра! — но даже не смог убедить Того, кто был предназначен для этого, взять власть.

Полагаю, вечного студента отличает от других то, что он всегда возвращается к учителю, когда собственный разум его подводит.

Я пришел к медному гиганту. Тот забылся в медитации. Около его ног валялись обрывки бумаг с планами Собора. Я принялся терпеливо ждать, пока он не обратит на меня внимание. Великан повернулся, положив подбородок на руку, и взглянул на меня.

— Почему ты такой грустный?

Я помотал головой. Только он различал мои черты и мог прочесть по ним настроение.

— Ты последовал моему совету? Я слышал шум.

— Меа maxima culpa. [37]

— И?..

Я, запинаясь, рассказал о том, что сделал, и об отказе Каменного Христа выйти к людям. Гигант выслушал внимательно, ни разу не перебив. Когда история подошла к концу, он встал, возвышаясь надо мной, и ткнул линейкой в сторону открытого портала.

— Ты видишь то, что находится там, снаружи? — спросил великан. Указка словно устремилась за пределы острова, пролетела над лесами к далекому зеленому горизонту.

Я ответил, что вижу, и застыл в ожидании продолжения. Учитель, казалось, опять глубоко задумался.

— Когда-то на месте деревьев стоял город. Туда тысячами приезжали художники, шлюхи, философы, ученые. И когда Бог умер, все ученые, шлюхи и художники не смогли удержать воедино расползающуюся ткань мира. Как ты думаешь, сумеем ли мы сделать это сейчас?

Мы?

— Решение о том, нужно нам действовать или нет, не должно определяться ожиданиями, — ответил я и посмотрел на него искоса, не скрывая удивления и замешательства. — Или должно?

— Может, Mortdieu — это знак того, что нас наконец отняли от груди. Теперь мы должны всего добиваться своими силами, переделывать мир самостоятельно. Что ты думаешь об этом?

Я слишком устал, чтобы оценивать его слова по существу, но на моей памяти гигант никогда не ошибался.

— Ладно, я соглашусь. И что?

— Каменный Христос сказал, что Его силы на исходе. Если Бог отлучил нас от старых привычек, то разве может Его Сын заменить нам материнский сосок?

— Нет…

Он скорчился рядом со мной, лицо его сияло.

— Я думал о том, кто действительно станет следующим. Выйдет вперед. Это очевидно. Не мы. Так кого же выберут, малыш?

— Меня? — последовал кроткий вопрос.

Великан посмотрел на своего ученика с жалостью.

— Нет, — сказал он через какое-то время. — Меня. Нас отлучили! — Он прошелся в танце, а потом убрал мои лапы, которыми я опять закрыл клюв. Я заморгал. Учитель схватил меня за обрубки крыльев и поднял на ноги. — Встань прямо. Расскажи мне все.

— О чем?

— Расскажи мне о том, что происходит внизу, и вообще обо всем, что тебе известно.

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — запротестовал я, дрожа.

— Твердый как камень! — Ухмыляясь, гигант склонился надо мной. А потом усмешка исчезла, он постарался придать себе суровый вид. — Это тяжелая обязанность. Теперь мы должны переделать мир сами. Мы должны координировать мысли и мечты. Хаос никуда не годится. Какая возможность — стать архитектором целой вселенной! — Фома взмахнул линейкой к потолку. — Выстроить даже небеса! Прошлый мир был тренировочной площадкой со строгими правилами и ограничениями. А теперь нам ясно сказали, что с обучением покончено и мы готовы вступить во взрослую жизнь. Я рассказывал тебе о правилах архитектуры? Об эстетике? О необходимости гармонии, взаимодействия, полезности и красоты?

— Немного.

— Прекрасно. Не думаю, что процесс перестройки вселенной потребует лучших правил. Не сомневаюсь, что в ходе необходимых экспериментов один или два шпиля рухнут. Но теперь мы работаем на себя, ради нашего триумфа и вящей славы Господа, сотворившего нас! Не так ли, мой уродливый друг?

Как и многие прочие повествования, мое началось с частного, детального рассказа и неимоверно разрослось. Но, в отличие от большинства историков, я не могу тратить свое время в таком количестве. К тому же до конца моей истории еще очень далеко.

Вскоре легионы Виолле-ле-Дюка начнут свою кампанию. Большинство получили хорошее обучение: мы похищали детей с нижних уровней, растили на верхних и давали им образование, впервые опробованное на мне. И теперь они, один за другим, стали возвращаться в Собор.

Я иногда учу, иногда пишу, но наблюдаю — постоянно.

Сейчас нас ждет огромный шаг вперед, такого еще не бывало, и я понятия не имею, как мы его осуществим.

Гигант говорит: «Давным-давно крыша рухнула. Теперь нам нужно ее восстановить, укрепить, отремонтировать брусья. — В этот момент он улыбается даже зрачками. — Не просто отремонтировать. Заменить! Теперь мы — это балки. Плоть и камень, соединившись, стали гораздо, гораздо сильнее».

К сожалению, потом какой-нибудь тугодум обязательно поднимает руку и интересуется:

— А что, если наши руки устанут держать небо?

Как видите, наша задача еще очень далека от завершения.

Касательные

Загорелый коренастый мальчишка, в футболке и коричневых шортах, стоял по пояс в траве посреди калифорнийского луга. Поля панамы бросали тень на его азиатское лицо. Он не сводил глаз с большого двухэтажного фермерского дома, насвистывая под нос мелодию сонаты Гайдна для фортепьяно.

Из окон верхнего этажа донесся раздраженный мужской голос:

— Черт побери!

Затем удар кулака по чему-то твердому.

После минутной паузы женщина спросила:

— Не получается?

— Нет. Я плаваю в этом, но не вижу ни хрена.

— Расшифровка не идет? — спросила женщина.

— Тессерэкт. Если эта штука не густеет, значит, это не заливное.

Мальчик присел на корточки, ловя каждое слово.

— И что? — спросила женщина.

— Ах Лорен, пока это холодный бульон.

Мальчик лег в траву. На луг он попал, перескочив через изгородь, окружающую новый квартал на другой стороне дороги. Летом занятий в школе не было, а его мать, вернее, приемная мать, не любила, когда он целый день мельтешил перед глазами. Совсем не любила.

Перед его мысленным взором возникла клавиатура гигантского рояля. И он, танцующий на клавишах. Музыку он обожал.

Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним худощавую, седовласую женщину в твидовом костюме. Явно чем-то недовольную.

— Это частное владение, — процедила она.

Мальчик поднялся, отряхнул траву.

— Извините.

— Вроде бы я тебя где-то видела. Как тебя зовут?

— Пол.

— Это имя? — ворчливо спросила она.

— Пол Тремонт. Хотя при рождении мне дали другие имя и фамилию. Я кореец.

— А какое же твое настоящее имя?

— Мои родители велели никогда не упоминать его. Меня усыновили. А вы кто?

Седовласая женщина оглядела его с головы до ног.

— Меня зовут Лорен Дивайс. Ты живешь неподалеку?

Он указал на домики, теснившиеся по другую сторону дороги.

— Землю под эти дома я продала десять лет тому назад. — Она помолчала, о чем-то задумавшись. — Вообще-то я не в восторге от детей, которые гуляют где не следует.

— Простите меня, — потупился Пол.

— Есть хочешь?

— Да.

— Сандвич с сыром подойдет?

Он удивленно посмотрел на нее, кивнул.

В просторной кухне, с линолеумом на полу, со стенами из красного кирпича, он сидел за дубовым столом, уминал сандвич и не сводил с нее глаз. Она столь же пристально смотрела на него.

— Я пытаюсь писать о ребенке, — нарушила она затянувшееся молчание. Это трудно. Я — старая дева и не понимаю детей.

— Вы — писательница? — Он выпил молока.

Она фыркнула:

— Не из известных.

— А наверху ваш брат?

— Нет. Это Питер. Мы живем вместе двадцать лет.

— Но вы же говорите, что вы — старая дева… так называют тех, кто не выходит замуж, кого не любят…

— Замуж я не выходила. А наши отношения с Питером тебя не касаются. Она положила на тарелку сандвич с тунцом, поставила ее и миску с супом на лакированный поднос. — Его ленч.

Не спрашивая разрешения, Пол следом за ней поднялся на второй этаж.

— Здесь Питер работает, — пояснила Лорен.

Пол застыл в дверях, глаза его широко раскрылись. Электронные приборы, компьютерные терминалы, на полках геометрические фигуры из картона вперемежку с книгами и электронными платами. Она поставила поднос на стопку дискет, лежащих на столике.

— Перерыв, — обратилась она к худому мужчине, сидящему к ним спиной.

Мужчина повернулся на вращающемся стуле, скользнул взглядом по Полу и подносу, покачал головой. Его иссиня-черные волосы на висках переходили в яркую седину. Маленький нос, большие зеленые глаза. На столе перед ним стоял дисплей высокого разрешения.

— Мы вроде бы не знакомы. — Он указал на Пола.

— Это Пол Тремонт, соседский мальчик. Пол, это Питер Тути. Пол поможет мне с описанием того персонажа, о котором мы говорили утром.

Пол с любопытством смотрел на дисплей. Красные и зеленые полосы сливались друг с другом, вновь разделялись.

— Что такое тессерэкт? — спросил Пол, вспомнив незнакомое слово, услышанное через окно.

— Это четырехмерный аналог куба. Я пытаюсь научиться видеть его мысленным взором, — ответил Тути. — А ты не пробовал?

— Нет, — признался Пол.

— На вот. — Тути протянул ему очки. — Как в кино.

Пол надел очки, посмотрел на экран.

— И что? Они сворачиваются и разворачиваются. Классно — тянутся к тебе, потом удаляются. — Он оглядел мастерскую. — Ух ты! — Мальчик бросился к черному музыкальному синтезатору, стоящему в углу. — «Тронклейвер»! Со всеми прибамбасами! Меня учат играть на пианино, но я бы предпочел синтезатор. Вы на нем играете?

— Я играю с ним, — раздраженно ответил Тути. — Я играю со всеми электронными игрушками. Но что ты увидел на экране? — Он повернулся к Лорен, мигнул. — Я все съем. Все, что ты принесла. А теперь, пожалуйста, не мешай нам.

— Вообще-то он собирался помочь мне, — надулась Лорен.

Питер улыбнулся:

— Да, конечно. Я задержу его ненадолго.

Час спустя Пол заглянул на кухню, чтобы поблагодарить Лорен за ленч.

— Питер — такой чудак. Он пытается что-то увидеть в других измерениях.

— Я знаю, — вздохнула Лорен.

— Сейчас я пойду домой, но потом вернусь… если вы не возражаете. Питер пригласил меня.

— С чего мне возражать? — В голосе Лорен слышалось сомнение.

— Питер пообещал, что научит меня играть на «трон клей вере». — Пол ослепительно улыбнулся и ретировался из кухни.

Когда она поднялась за подносом, Питер сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. На дисплее зеленые полосы все так же сменялись красными.

— Как насчет заказа Хокрама? — спросила она.

— Этим я сейчас и занимаюсь, — последовал ответ.

На второй день Лорен позвонила приемной матери Пола, чтобы сказать, где он, и узнать, разрешает ли она сыну находиться у них. Возражений не последовало. Женщина, похоже, даже обрадовалась.

— Иногда он просто несносен. Если что, отправьте его домой. Но не сразу. — Она нервно засмеялась. — Дайте мне немного отдохнуть.

Лорен холодно попрощалась с ней и положила трубку.

Питер и Пол спустились на кухню, с листом, испещренным линиями.

— Питер учит меня работать с его программой, — похвастался Пол.

— Известно ли тебе, — Тути заговорил, как профессор из Кембриджа, — что можно рассматривать бесконечное число поперечных разрезов куба, рассеченного плоскостью?

Пол скосился на набросок, сделанный Тути:

— Конечно.

— Если провести плоскость через куб, то двухмерные существа, которые на ней живут, назовем их плоскоземцами, увидят треугольник, квадрат, ромб или трапецию. Если двигать куб, то двухмерные существа увидят, как эти фигуры растут, изменяют форму и, наконец, пропадают.

— Ну да. — Пол кивнул. — Это же просто. Прямо как в той книге, которую вы мне показывали.

— А если плоскостью резать сферу, то плоскоземцы узрят сначала «невидимую» точку касания сферы и плоскости, затем круг, который будет расти, достигая максимума, чтобы затем уменьшаться до точки и исчезнуть.

Тути нарисовал двухмерные фигурки, в восторге взирающие на происходящие перед их глазами изменения.

— С этим все ясно, — вновь кивнул Пол. — Теперь я могу поиграть на «тронклейвере»?

— Еще минуту. Потерпи. Так как должен выглядеть тессерэкт, попадая в наше трехмерное пространство? Вспомни программу, теперь… картинки на дисплее.

Пол поглядел на потолок.

— Я не знаю. — В голосе слышалась скука.

— А ты подумай, — настаивал Тути.

— Это что-то… — Пол сложил ладони углом, — что-то вроде тех египетских штук, но с тремя сторонами… или как ящик. Да, как ящик, но необычной формы, не прямоугольный. Если же ты должен провалиться сквозь плоскоземье…

— Да, любопытная получится картинка. — Питер улыбнулся. — Руки, ноги, тело в разрезе, окаймленные кожей…

— И голова, — добавил Пол. — С глазами и носом.

Звякнул дверной звонок. Пол аж подпрыгнул.

— Неужели мама? — обеспокоенно спросил он.

— Не думаю, — ответила Лорен. — Скорее Хокрам. — Она пошла открывать дверь и вскоре вернулась с невысоким очень бледным мужчиной.

Тути встал, пожал ему руку.

— Пол Тремонт, Ирвинг Хокрам, — представил он своих гостей.

Хокрам искоса глянул на Пола. Глаза его холодно блеснули.

— Как продвигается моя работа? — спросил он Тути.

— Все готово, — ответил тот. — Она наверху. Похоже, ваши ученые мужи трясли не то логическое дерево. — Тути принес папку с какими-то бумагами и распечатками и протянул Хокраму.

Хокрам просмотрел распечатки.

— Не могу сказать, что я очень доволен. С другой стороны, ошибок нет. Работа, как всегда, выполнена на самом высоком уровне. Вот ваш чек. — Он протянул Тути конверт. — Жаль только, что мы не получили результатов раньше. Я бы обошелся без лишних волнений, а компания сэкономила бы приличную сумму.

— К сожалению, не получилось.

— У меня есть для вас другая, очень важная работа… — Хокрам изложил суть дела.

Тути подумал несколько минут, покачал головой:

— Очень сложно, Ирвинг. Такого еще никто не делал. Потребуется месяц, чтобы понять, есть ли решение у поставленной задачи.

— Сейчас меня именно это и интересует: разрешима ли она. От этого зависит многое. — Хокрам сцепил руки. Вроде бы еще больше побледнел. Дайте мне знать как можно скорее.

— Займусь этим незамедлительно.

— А это ваш ученик? — Хокрам указал на Пола.

— Нет, юный друг. Интересуется музыкой. Отлично играет Моцарта.

— Я помогаю ему с тессерэктами, — вставил Пол.

— Надеюсь, ты не мешаешь Питеру. Его работа очень важна.

Пол покачал головой.

— Вот и хорошо. — И Хокрам отбыл, зажав папку под мышкой.

Тути вернулся в кабинет-мастерскую, прихватив с собой Пола, Лорен примялась было за роман, застыв с ручкой над блокнотом, но нужные слова не шли в голову. Она всегда нервничала после ухода Хокрама. Она поднялась по ступенькам, застыла на пороге кабинета. Такое случалось часто: ее присутствие не мешало Тути. Увлеченный работой, он ничего не замечал.

— Кто этот человек? — услышала она вопрос Пола.

— Я работаю на него. Он — сотрудник большой электронной фирмы. Большая часть оборудования, которым я пользуюсь, получена от него. Компьютеры, мониторы с высоким разрешением. Он предлагает мне разные задачи. А с результатами идет к своим боссам и говорит, что все сделано им.

— Глупость какая-то, — пожал плечами Пол. — А что за задачи?

— Коды, шифры. Компьютерная защита. Когда-то я этим занимался.

— Вы хотите сказать, защита компьютера от несанкционированного доступа? — Пол просиял. — Нам рассказывали об этом в школе.

— Все обстоит гораздо сложнее. — Тути улыбнулся. — Ты когда-нибудь слышал о немецкой «Энигме» или проекте «Ультра»?

Пол покачал головой.

— Я так и думал. Давай попробуем другую фигуру. — Он запустил новый вариант программы четырехмерной графики и посадил Пола перед экраном. Так как будет выглядеть гиперсфера, попади она в наше пространство?

Пол задумался.

— По-странному.

— Не так уж и по-странному. Ты уже видел ее на экране.

— А, в нашем пространстве. Это просто. Этакий воздушный шарик, раздувающийся из ничего, а потом спускающийся. Сложнее представить себе, как в действительности выглядит гиперсфера. Я хочу сказать, окажись она направерх от нас.

— Направерх? — переспросил Тути.

— Ну да. Направерх и налевниз. Как бы ни назывались эти направления.

Тути не отрывал глаз от мальчика. Присутствия Лорен они не замечали.

— Вообще-то они называются ана и ката, — уточнил Тути. — И как же выглядит гиперсфера?

Руки Пола описали широкие круги.

— Она — как шар, и она — как подкова, в зависимости от того, откуда смотреть. Как воздушный шарик, пробитый жалами пчел, только поверхность гладкая, а не покрытая рябью.

Глаза Тути раскрылись еще шире.

— Ты действительно это видишь?

— Конечно, — кивнул Пол. — Ваша программа для того и предназначена, не так ли? Позволяет увидеть фигуры вроде этой гиперсферы.

Тути кивнул, слова мальчика потрясли его.

— А теперь я могу поиграть на «тронклейвере»?

Лорен попятилась. Она услышала что-то очень важное, это она поняла, но смысл услышанного остался для нее тайной. Час спустя Тути спустился вниз, оставив синтезатор на растерзание Полу. Сел за стол напротив Лорен.

— Программа работает. Не для меня, но для него. Я только что показывал ему. Я показал ему фигуры с обратными тенями. Он все понял. А теперь сидит и играет Гайдна. С листа. Этот мальчик — гений.

— Ты про музыку?

Он пристально всмотрелся в нее, нахмурился.

— Да, полагаю, и в музыке тоже. Но я говорю о его пространственном воображении… координаты и перемещения в многомерном пространстве. Знаешь, если взять трехмерный объект и перенести его в четырехмерное пространство, он вернется зеркально отображенным. Поэтому, если мою правую руку, — он поднял правую руку, — поднять направерх или опустить налевниз, она станет в точности как левая.

— Не поняла, — покачала головой Лорен. — Что такое направерх и налевниз?

— Так Пол назвал перемещения вдоль четвертой оси координат. Те, кто придерживается научной терминологии, называют их ана и ката. Все равно, что вверх и вниз для плоскоземца, которому доступны только движения вправо-влево и вперед-назад.

Она подумала о превращении одной руки в другую.

— Все равно не могу себе этого представить.

— Я пытался, но тоже не смог, — посетовал Тути. — Наверное, наши мозги слишком закостенели.

Наверху Пол переключил «тронклейвер» в режим дуэта кафедрального органа и электрогитары и наигрывал вариации на музыку Перголези.

— Ты и дальше будешь работать на Хокрама? — спросила Лорен.

Тути вроде бы и не услышал ее.

— Невероятно, — пробормотал он. — Парень просто болтался неподалеку. Ты случайно привела его сюда. Невероятно.

— Ты можешь показать мне направление, ткнуть в него пальцем? — допытывался Тути у мальчика три дня спустя.

— Рукой — нет, — ответил Пол. — Я его вижу, в уме, но…

— И как же ты его видишь?

Пол прищурился.

— Какое-то огромное пространство. Мы словно подвешены среди чего-то другого. И возникает чувство одиночества.

— Почему?

— Потому что я подвешен и не могу вырваться. И никто не обращает на меня внимания.

На скулах Тути заходили желваки.

— Я думал, ты просто создаешь эти направления в своем воображении. А ты говоришь мне… ты действительно что-то там видишь?

— Да. В том числе и людей. Ну, не совсем людей. И вижу я их не глазами. Глаза — что мышцы. Они не могут указать эти направления. Но голова… вернее, мозг… он может.

— Охренеть можно, — вырвалось у Тути. — Извини за грубость. Нервы. Ты можешь показать этих людей на экране?

— Тени, как мы и говорили.

— Прекрасно. Нарисуй мне эти тени.

Пол сел за компьютер, его руки застыли над клавиатурой.

— Я могу показать их вам, но вы должны мне помочь.

— Чем?

— Я хочу, чтобы они услышали музыку. Тогда, возможно… они нас заметят.

— Эти люди?

— Да. Выглядят они странно. Они словно стоят на нас. Как-то связаны с нашим миром. И такие высокие… направысокие. Они нас не замечают, потому что в сравнении с ними мы совсем маленькие.

— Господи, Пол, я понятия не имею, каким образом мы сможем донести до них нашу музыку… Я даже не уверен в том, что они существуют.

Глаза Пола сузились.

— Я не лгу. — Он потянулся к «мыши», на экране начали возникать силуэты. — Помните, это лишь контуры, которые мы можем видеть. Потом я нарисую направерхние и левонижние линии, которые свяжут контуры.

Мальчик добавил сечениям густоты цвета, чтобы они выглядели объемными, улыбнулся, объяснил, что это необходимо, потому что проекция четырехмерного объекта в нашем пространстве становится, естественно, трехмерной.

— Выглядят они как растения в саду, с цветами и прочим, у них много рук и пальцев… очень похожи и на водоросли в аквариуме.

Тути, с отвисшей от изумления челюстью, не отрывал глаз от возникающей на экране картинки.

— По-моему, вы напрасно тратите время, — заявил Хокрам. — Заключение о разрешимости задачи мне нужно сегодня. — Он прошелся по гостиной, потом плюхнулся в кресло.

— Я занимался другими делами, — признался Тути.

— С этим мальчиком?

— Да. Такой талантливый парень…

— Послушайте, у меня могут быть неприятности. Я обещал, что сегодня исследование будет закончено. Получается, что я не держу слова. — Хокрам насупился. — Да чем вы занимаетесь с этим мальчишкой?

— Я его учу. Вернее, он учит меня. Сейчас мы создаем четырехмерный конус, элемент переговорного устройства. Конус трехмерный, я про материальную часть, но магнитное поле формирует четвертую координату…

— Знаете, как это выглядит со стороны, Питер? — спросил Хокрам.

— На дисплее это действительно выглядит странно, согласен…

— Я говорю о вас и мальчике.

От радостной улыбки Тути не осталось и следа. Он помрачнел.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я многое о вас знаю, Питер. Откуда вы пришли, почему вам пришлось уехать… И то, что мне известно, не делает вам чести.

Лицо Тути залилось румянцем.

— Не надо бы ему бывать у вас, — продолжил Хокрам.

Тути встал:

— Убирайтесь из моего дома. Больше я вас знать не хочу.

— Обещаю вам, — Хокрам смотрел Тути в глаза, — что отсюда я прямиком пойду к родителям мальчика. Едва ли они захотят, чтобы их сын постоянно общался со старым… извините за выражение, педиком. Я им все расскажу, если вы не определитесь с решаемостью поставленной мною задачи. Я думаю, до конца недели вы управитесь. У вас еще два дня. Согласны?

— Нет. Уходите.

— Я знаю, что вы здесь нелегально. Сведений о вашем въезде в страну у иммиграционной службы нет. Учитывая вашу репутацию в Англии, вас наверняка признают нежелательной персоной. Я позвоню в иммиграционную службу, и вас депортируют.

— У меня нет времени на вашу работу, — ответил Тути.

— Так изыщите его. Вместо того чтобы «обучать» этого мальчика.

— Убирайтесь отсюда.

— У вас два дня, Питер.

В тот же вечер, за обедом. Тути рассказал Лорен о стычке с Хокрамом.

— Он думает, что я растлеваю Пола. Козел вонючий. Палец о палец для него не ударю.

— Тогда тебе лучше поговорить с адвокатом, — ответила Лорен. — А может, сделать, Что он просит… Он будет доволен и заткнется.

— С его паршивой задачей я разделаюсь за пару часов. Но я больше не хочу его видеть. И говорить тоже.

— Он заберет все оборудование.

Тути мигнул, энергично взмахнул рукой.

— Тогда мы должны быстро все сделать, не так ли? Ах Лорен, напрасно ты привезла меня сюда. Лучше б оставила гнить в тюрьме.

— Они забыли обо всем, что ты для них сделал. — Голос Лорен переполняла горечь. — Ты спасал их во время войны, а потом… Они решили упрятать тебя за решетку. — Она повернулась к окну, к затянутому облаками небу и лесу вдали.

Конус лежал на столе у окна в лучах солнца, подсоединенный к мини-компьютеру и «тронклейверу». Пол поставил на пюпитр перед синхронизатором нотные листы с написанной им музыкой.

— Похоже на Баха, но им это будет понятнее. Вы ведь нездешний, Питер? Он сел за клавиатуру.

Тути молча смотрел на него.

— Я хочу сказать, мисс Дивайс и вы отлично ладите, но вы не из этих краев, так?

— С чего ты так решил?

— Я прочитал кое-какие книги в школьной библиотеке. О войне. О проектах «Энигма» и «Ультра». Обратил внимание на некоего Питера Торнтона. На фотоснимке он очень похож на вас. В книгах его превозносят как героя.

Тути выдавил из себя улыбку.

— Но в одной книге я прочитал, что вы исчезли в 1965 году. Вас за что-то наказали. За что именно, не написали.

— Я — гомосексуалист, — ответил Тути.

— И что из этого?

— Мы с Лорен познакомились в Англии, в шестьдесят четвертом. Стали добрыми друзьями. Меня хотели посадить в тюрьму, Пол. Она привезла меня в Штаты через Канаду. Тайно, без документов.

— Вы вот сказали, что вы — гомосексуалист. Они же не любят женщин.

— Это не совсем верно, Пол. Вот мы с Лорен питаем друг к другу самые теплые чувства. Нам есть о чем поговорить. Она рассказывала мне о своих творческих планах. Ты же знаешь, она хочет писать. Я — о математике, о войне. Я чуть не умер во время войны.

— Почему? Вас ранили?

— Нет. Слишком много работал. Переутомился, и все закончилось нервным срывом. Мой любовник, мужчина, помог мне продержаться и в сороковые, и в пятидесятые годы. В Англии тогда жилось несладко. Но он умер в шестьдесят третьем. Его родители присвоили себе наследство. Когда я оспорил их действия в суде, меня арестовали. Ты прав, Пол, в этой стране я чужак.

— Я тоже. Родители не балуют меня вниманием. Друзей практически нет. И родился я в Корее, но ничего о ней не знаю.

— Играй. — Лицо Тути застыло. — Давай посмотрим, будут ли они слушать.

— Конечно, будут, — уверенно ответил Пол. — Их речь что наша музыка.

Мальчик пробежался пальцами по клавишам «тронклейвера». Конус, подсоединенный к синтезатору через мини-компьютер, вибрируя, задребезжал.

Битый час Пол раз за разом исполнял свое сочинение. Иногда в полном соответствии с нотной записью, иногда с вариациями. Тути сидел в уголке, вслушиваясь в скрипы и взвизгивания, издаваемые конусом. Насколько сложнее дать толкование четырехмерному звуку, думал он. Нет даже визуальных признаков…

Наконец мальчик угомонился, помассировал уставшие кисти рук, потянулся.

— Они должны услышать. Надо только подождать.

Он перевел «тронклейвер» в автоматический режим игры, отодвинулся от инструмента.

Пол ушел с наступлением сумерек. Тути засиделся в мастерской за полночь, вслушиваясь в металлические звуки, издаваемые конусом.

Ночь напролет «тронклейвер» раз за разом проигрывал композиции Пола. Тути лежал на кровати в своей спальне, наблюдая за бликами лунного света на стене. Как далеко придется идти четырехмерным существам, чтобы попасть сюда, думал он.

«Как далеко пришлось идти мне, чтобы попасть сюда?»

Он не заметил, как заснул, а во сне перед ним появился Пол. Мальчик, с широко открытыми глазами, ритмично взмахивал руками, словно плыл в бассейне. «Со мной все в порядке, — говорил он, не шевеля губами. — За меня не волнуйтесь… У меня все хорошо. Я побывал в Корее, посмотрел, как там живут. Там мне понравилось, но в Америке лучше…»

Тути проснулся весь в поту. Луна зашла, в комнате царила тьма. А в кабинете-мастерской продолжал попискивать конус.

Пол пришел рано утром, насвистывая мелодию из Четвертого концерта Моцарта для скрипки. Лорен открыла дверь, и он поднялся наверх, к Тути. Тот сидел перед дисплеем, разглядывая четырехмерных существ, нарисованных Полом.

— Ты видишь что-нибудь? — спросил он мальчика.

Пол кивнул:

— Они подошли ближе. Заинтересовались, Может, нам пора готовиться… к их появлению. — Он прищурился. — Вы представляете себе, как будет выглядеть след ноги четырехмерного существа?

Тути задумался.

— Хотелось бы увидеть.

На первом этаже закричала Лорен.

Пол и Тути поспешили вниз. Лорен стояла посреди гостиной, прижав локти к груди, поднеся одну руку ко рту. Первое появление четырехмерных выразилось в разрушении части пола и восточной стены.

— Какие они неуклюжие, — прокомментировал Пол. — Кто-то из них натолкнулся на стену.

— Что тут происходит? — взвизгнула Лорен.

— Надо бы выключить музыку, — сообразил Тути.

— Почему? — спросил Пол. С его лица не сходила победоносная улыбка.

— Может, она им не нравится.

Ярко-синий шар возник позади Тути, быстро увеличился в диаметре до ярда. Покраснел, съежился, на мгновение замер и исчез.

— Локоть, — объяснил Пол. — Одной из его рук. Я думаю, существо слушает. Старается понять, откуда исходит звук. Я иду наверх.

— Выключи музыку! — потребовал Тути.

— Лучше я сыграю что-нибудь еще. — Мальчик побежал наверх.

Из кухни донесся треск, потом шипение, дом завибрировал на низкой частоте.

Источником вибрации стало четырехмерное существо, перемещающееся по их трехмерному дому. Тути дрожал от волнения.

— Питер… — Руки Лорен сжались в кулаки.

— Пол пригласил гостей, — объяснил Тути.

Повернулся к лестнице. Первые четыре ступени лестницы и часть пола завертелись и исчезли. Потоком воздуха его едва не затянуло в дыру. Удержавшись на ногах, он наклонился, потрогал место разреза. Идеально ровная поверхность. Внизу зияла черная пасть подвала.

— Пол! — позвал Тути.

— Я играю им свое сочинение, — отозвался мальчик. — По-моему, им нравится.

Зазвонил телефон. Тути автоматически схватил трубку. На другом конце провода бесновался Хокрам.

— Сейчас говорить не могу…

Хокрам заорал еще громче, его услышала даже Лорен. Тути положил трубку на рычаг.

— Как я понимаю, его уволили. Вот он и злится. — Тути отошел на три шага, разбежался и перепрыгнул через черную дыру. Поднялся на пару ступенек, остановился как вкопанный. — Господи! — Его осенила новая мысль. — Они выбивают половицы из трехмерного пространства в четвертое измерение. Как Пол и говорит: неуклюжие увальни. Они могут нас убить!

— Он позвонит в иммиграционную службу, — предупредила Лорен.

Но Тути уже спешил наверх.

Пол сидел перед «тронклейвером» и самозабвенно наигрывал новую мелодию. Тути шагнул к нему, но путь преградила зеленая колонна. Твердая, как скала. Она чуть вибрировала. Участок потолка в четыре квадратных фута исчез из трехмерного пространства. Колонна превратилась в палку, покрытую извивающимися, как змеи, волосками.

Тути обошел палку и выдернул из розетки провод, идущий к «тронклейверу». Забор из коричневых сигар окружил компьютер. Сигары, вращаясь, удлинялись, тянулись к полу и потолку, потом превратились в ниточки и исчезли.

— Они тут плохо видят. — Пол словно и не заметил, что его концерт окончен. Лорен поднялась по наружной лестнице и теперь стояла за спиной Тути. — Извините за разгром.

А мгновением позже синтезатор, конус, миникомпьютер и соединяющие их провода исчезли, словно их и не было.

— Ничего себе, — вырвалось у Тути.

И тут же пришла очередь мальчика. Его перемещали более медленно, осторожно. Последней пропала голова. Пол светился счастьем:

— Им понравилась музыка!

Тути и Лорен остались вдвоем.

Лорен застыла как статуя. Тути ходил по кабинету, ероша рукой волосы.

— Может, он вернется, — пробормотал Тути. — Я даже не знаю… — Фразы он не закончил. Мог трехмерный мальчик выжить в четырехмерном пространстве, перемещаясь в право верх… или левовниз?

Тути не протестовал, когда Лорен решила позвонить приемным родителям мальчика и в полицию. По прибытии полицейских он с каменным лицом стоически выслушал их вопросы и обвинения и рассказал все, что знал. Ему не поверили. Никто не знал, чему можно верить. Зафиксировав все разрушения на фотопленку, полицейские ретировались.

Лорен заверила его, что их обоих или кого-то одного арестуют. Это лишь вопрос времени, сказала она.

— Что-нибудь им наплетем, — ответил Тути. — Ты им скажешь, что виноват только я.

— Не скажу. Но где он?

— Точно сказать не могу. Но думаю, что с ним все в порядке.

— С чего такая уверенность?

Он рассказал ей про сон.

— Но тебе это приснилось до его исчезновения, — заметила Лорен.

— Для четвертого измерения никакого противоречия в этом нет.

В последний день в доме Лорен Тути, надев пальто поверх халата, с самого утра вновь и вновь прогонял свою программу, пытаясь увидеть ана и ката. Бесполезно, у него слишком закостенели мозги.

За завтраком он повторил Лорен, что всю вину она должна свалить на него.

— Может, все обойдется, — ответила она. — Доказательств-то у них нет.

— Обойдется, как же, — вырвалось у него.

В дверь позвонили. Тути пошел открывать, Лорен последовала за ним.

Тути открыл дверь. На крыльце стояли трое мужчин в серых костюмах, один — с «дипломатом».

— Мистер Питер Торнтон? — спросил самый высокий.

— Да, — кивнул Тути.

Дверной косяк и добрый кусок стены с шипением пропали. Трое мужчин уставились на образовавшийся проем. Затем высокий невозмутимо продолжил:

— Согласно поступившим к нам сведениям, вы незаконно проникли в нашу страну.

— И кто же вам это сказал? — полюбопытствовал Тути.

За его спиной возник синий цилиндр, разросся до четырех футов и, вибрируя, повис в воздухе. Троицу так и сдуло с крыльца. Из середины цилиндра вылезла голова Пола, ниже — его рука.

— Мне у них нравится. — Пол улыбался. — Они — друзья.

— Я так и думал.

— Мистер Торнтон… — не сдавался высокий.

— Хотите со мной? — спросил Пол.

Тути посмотрел на Лорен. Она чуть кивнула, едва ли понимая, на что дает согласие, и он сжал руку Пола.

— Скажи им, что вина моя.

И Питер Тути исчез из этого мира. Воздух схлопнулся там, где было его тело. Пропала и половина бронзовой лампы, что висела у двери.

Не задавая больше вопросов, наложив в штаны, сотрудники иммиграционной службы ретировались к своему автомобилю. Больше они Лорен не тревожили.

Она не могла сомкнуть глаз три ночи подряд, а когда заснула, к ней явились Пол и Тути, чтобы спросить, не хочет ли она составить им компанию.

«Благодарю вас, мне лучше остаться здесь», — ответила она.

«Тут очень весело, — настаивал мальчик. — Они любят музыку».

Лорен покачала головой и проснулась. Невдалеке что-то свистело, тренькало, вибрировало.

Она решила, что это аплодисменты.

Глубоко вздохнув, она поднялась, чтобы достать блокнот и вновь взяться за книгу.

Сестры

— Ну кто же, как не ты, Летиция? — увещевала ее Рина Кэткарт, проникновенно заглядывая в глаза и поглаживая по плечу узкой ладонью. — Ты пойми, ведь никому другому эта роль не подойдет. То есть я хотела сказать… — Она запнулась, чувствуя, что сболтнула лишнее. — Ну, просто никто, кроме тебя, не сможет так убедительно сыграть стар… то есть я хотела сказать — пожилую женщину.

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Летиция Блейкли уставилась в пол, потом перевела взгляд на потолок, еле сдерживая слезы. Рина отбросила назад длинные, черные как смоль волосы и устремила на нее заклинающий взор. Ученики торопливо прошли мимо по чистенькому, устеленному дорожками коридору. Это крыло школьного здания выстроили совсем недавно.

— Слушай, уже занятия начинаются, — напомнила ей Летиция. — А почему именно старуху? И почему вы не обращались ко мне раньше, с другими ролями?

У Рины хватало ума понять, что она делает. А вот душевной чуткости ей явно недоставало.

— Пойми, это твой типаж.

— Значит, мой типаж — замухрышка?

Рина промолчала, хотя ее так и подмывало ответить «да», разом устранив все неясности.

— Или тебе нужен пончик?

— К чему стыдиться собственной внешности?

— Так вот к чему ты клонишь! Я — замухрышка, я — пончик! Я идеально подхожу на роль старухи в твоей дурацкой пьесе, и у тебя, единственной из всех, хватило наглости подойти ко мне с такой просьбой.

— Мы просто решили дать тебе шанс. Ведь ты такая замкнутая… Надо ведь попробовать свои силы. Вот увидишь — стоит тебе сыграть, и ты почувствуешь себя частью…

— Чушь собачья! — закричала Летиция, брызжа слюной. Рина боязливо попятилась. — Оставьте меня в покое — ясно вам?

— Ругаться-то зачем… — протянула Рина обиженно.

Летиция занесла руку для удара. Рина опять упрямым жестом откинула волосы и пошла прочь. Летиция прислонилась к кафельной стене и стала вытирать слезы. Она еще надеялась спасти косметику, но тщетно — тени уже размылись, мамина тушь потекла, оставляя на щеках черные разводы. Летиция тяжело вздохнула. Она вышла из умывальни и уныло побрела в класс, уже не боясь, что опоздает. Ей внезапно захотелось бросить все и вернуться домой.

Войдя в класс через пятнадцать минут после звонка, Летиция с удивлением увидела, что ученики ведут непринужденную беседу, а мистера Бранта и след простыл. Пока она шла к своей парте, несколько членов драмкружка, в котором состояла и Рина, провожали ее ледяными взглядами.

— Атавизм, — еле слышно произнесла Эдна Корман с другого конца ряда.

— Пробирочная, — привычно парировала Летиция, наклонив голову набок, в точности копируя манеры Эдны. — А где мистер Брант? — спросила она, ткнув в спину Джона Локвуда. Ее сосед не особенно одобрял метод коллективного обучения и при подобных обсуждениях оставался в стороне.

— Джорджию Фишер замкнуло, Брант поволок ее к консультантам. А нам сказал подключиться к сети и заниматься самостоятельно.

— Ничего себе… — Джорджию перевели сюда из окландского класса для вундеркиндов два месяца назад. Своим умом девочка резко выделялась на общем фоне, но примерно раз в две недели ее замыкало. — Пусть я толстая и уродливая, но зато меня еще ни разу не замкнуло, — произнесла Летиция шепотом, для одного Локвуда.

— Меня тоже, — сказал Локвуд. Он был ПР, как и Джорджия, но не вундеркинд. Летиции он нравился, но не настолько, чтобы перед ним робеть. — Хватит болтать, займись-ка лучше делом.

Летиция откинулась на спинку стула, закрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Тут же включился ее персональный модулятор, изображение запрыгало перед глазами, постепенно обретая устойчивость. Вот уже неделю как она зубрила пособие по психологии пациентов и уже добилась кое-каких результатов. Крошечная медсестра — продукт КГ (компьютерной графики) — в белом халате и шапочке принялась дотошно выяснять, что Летиции известно о правилах ухода за смертельно больными людьми. «Это ли не атавизм? подумала Летиция. — Ну кто в наше время умирает от болезней?» Она переключилась на другую лекцию, и та же самая медсестра поведала ей о шоке, сопутствующем ПОП — пересадке органа и приживлению. По-настоящему Летицию интересовала лишь семейная медицина, но разве оттуда почерпнешь подобные знания?

Некоторым плановым детям их родители придали умственные и физические особенности, незаменимые для карьеры пилота. Их организм был бихимичным, то есть одинаково приспособлен к жизни в условиях земной гравитации и в открытом космосе. Куда было НГ — натурально-генному человеку — с ними тягаться?

Среди семисот юношей и девушек, зачисленных в этот колледж, НГ носителей натуральных геномов — насчитывалось всего с десяток. Все остальные были гордыми обладателями перетасованных ген, то есть плановыми детьми — красивыми, с точно нормированным, неизменным количеством жировой ткани. Родители заранее определили их параметры, стараясь сделать красивыми и непохожими на других, и все их пожелания были учтены. В результате на свет появились высокие, здоровые подростки с послушными волосами, кожей без единого пятнышка, легко адаптирующиеся к любой среде (замыкания тут не в счет), приветливые, дружелюбные, постоянно излучающие веселье. На сленге, уже чуть устаревшем, их презрительно именовали пробирочными — именно так когда-то в народе расшифровывали аббревиатуру ПР.

Летицию, немного полноватую, с неестественно белой кожей, вьющимися волосами, носом-картофелиной, с безвольным подбородком, асимметричной грудью — один сосок был больше другого и свешивался почти до парты — и болезненными менструальными периодами, в школе прозвали миссис Спорт за ее отвращение к гимнастическим упражнениям. НГ Спорт. Атавизм и Неандерталка.

Конечно, все эти красавчики ПД сильно рисковали, демонстрируя свою враждебность к НГ. Случись у нее нервный срыв, и родители получили бы полное право обратиться в суд и потребовать реформы порочной системы образования. Это был не частный колледж, в котором родители платят за обучение своих детей баснословные деньги, а общественная школа старого образца, со стандартными программами обучения и незыблемыми правилами. Особо злых насмешников сурово карали. Правда, в глубине души Летиция понимала, что сама она тоже не подарок.

Конечно, можно втереться в их компанию, сыграть старуху — сколько реализма придала бы пьесе ее атавистическая внешность — и весело заняться самоуничижением, как это делала Элен Роберти, в сущности, не такая уродина — стоило этой актрисе поменять прическу, и она выглядела бы вполне сносно. Или предстать перед публикой флегматичной и исполненной скрытого лукавства, как Берни Тибальт.

КГ-медсестра наконец дочитала свою лекцию по ПОП. Летиция мало что почерпнула из ее объяснений. Теоретический курс казался ей довольно нудным, а для практических занятий она еще не созрела. Набор дисциплин был таков: спецсеминары по будущей профессии — при этом ее желания не учитывались — и две программы по эстетическому воспитанию, включавшие занятия в индивидуальном оркестре каждую пятницу и обзоры лит/видовских публикаций по уик-эндам раз в две недели.

Для медицины Летиция не очень-то годилась, хотя и не желала этого признавать. Ее интеллектуальное созревание длилось дольше, потому что мозг натурально-генного ребенка уступал мозгу ПР, устроенному по оптимальной схеме.

Летиция страдала от своего тугодумства. И сама часто сомневалась, что из нее выйдет хороший доктор. Ко всему прочему она еще была невероятно брезглива. А ведь никто, даже ее собратья-НГ, не захотят лечиться у доктора, бледнеющего при виде крови. Летиция мысленно попросила медсестру начать лекцию заново.

А тем временем Рина Кэткарт с головой погрузилась в свою программу, и лицо ее теперь выражало полное блаженство. Она впитывала знания быстро и с наслаждением, словно сладкий нектар.

Да, вот что значит мозг без изъянов.

Минут через десять мистер Брант привел обратно Джорджию Фишер, бледную, с затуманенным взглядом. Девочка села в соседнем ряду, за два кресла от Летиции, и послушно включила модулятор, а Брант вернулся к пульту, чтобы, задав общую программу, скоординировать деятельность класса. Эдна Корман что-то шепнула Джорджии на ухо.

— Не так уж сильно меня замкнуло, — мягко сказала та.

— Как дела, Летиция? — Перед ней возникло лицо КГ-автоконсультанта, искаженное помехами. Впрочем, не это сейчас волновало Летицию — главное, раз появился АК, значит, жди неприятностей, будь картинка хоть какой чистой.

— Паршиво, — ответила она.

— Да что ты! А в чем проблема?

— Мне бы поговорить с доктором Рутгером…

— Ага, значит, не веришь больше своему старому другу АК?

— Просто мне нужно с ним поговорить с глазу на глаз.

— Доктор Рутгер — человек занятой, дорогая моя. Человек ведь не может находиться сразу в нескольких местах — не то что твой друг АК. И все-таки — вдруг я смогу тебе помочь?

— Тогда включи шестнадцатую программу.

Изображение перед ней заколыхалось, и лицо постепенно обрело черты Мариан Темпесино, единственной из КГ-персонажей, в обществе которой Летиция чувствовала себя по-настоящему уютно.

На этот раз помех не было — значит, программу использовали редко, что было только на руку Летиции.

— Шестнадцатая на связи. Летиция, да на тебе лица нет! Что, никак не подстроишься под остальных?

— Я хотела бы побеседовать с доктором Рутгером, но он занят. Так что пока я доверюсь вам. Пусть запись разговора поместят в мое личное дело. Я хочу уйти из этой школы. Хочу, чтобы родители забрали меня отсюда и перевели в специальное заведение для НГ.

Лицо Темпесино осталось совершенно бесстрастным. Этим Летиции и нравилась программа шестнадцать.

— Почему?

— Потому что я — уродка. Родители сделали меня такой, и мое место среди остальных уродов.

— Ты не уродка, ты — натуральная.

— Чтобы выглядеть не хуже других — например, Рины Кэткарт, — мне придется до конца жизни заниматься биопластикой. Мало того — меня еще попросили сыграть старуху в какой-то пьесе. Выходит, ни для какой другой роли я не гожусь? Ну сколько можно все это терпеть?

— Да они просто хотят принять тебя в свою компанию.

— Но ведь мне же обидно! — не выдержала Петиция. В глазах у нее стояли слезы.

Изображение Темпесино заколыхалось — видимо, зафиксировав эмоциональный взрыв, АК перевел беседу на более высокий уровень.

— А куда бы ты хотела перевестись, Летиция?

Летиция задумалась на какое-то мгновение.

— Туда, где уродство считается нормой.

— Ну что же, тогда давай перенесемся лет этак на шестьдесят назад. Ты готова?

Она кивнула и стерла очередную порцию туши тыльной стороной ладони.

— Тогда поехали.

Это было похоже на сон. Летиция видела все в каком-то тумане пользуясь модулятором, она никогда не испытывала ничего подобного. Образы КГ, собранные с тысяч миль пленок со старыми фильмами, создавали иллюзию путешествия по времени. Она словно попала наконец в то место, которое ей хотелось бы назвать своим домом. Лица мелькали перед ней — неповторимые в своем уродстве, преждевременно состарившиеся, в очках. Попадались среди них и красивые, даже по сегодняшним меркам. Показав лицо крупным планом, объектив затем захватывал человека в полный рост, показывая его тело потерявшее форму или тренированное, чрезмерно грузное или худосочное, бледное или красное от повышенного кровяного давления. Человечество, каким оно было шестьдесят лет назад, предстало перед ней во всем своем разнообразии, со всеми присущими ему изъянами. Именно то человечество, частью которого хотела бы быть Летиция.

— До чего же они прекрасны! — мечтательно сказала Летиция.

— Сами они так не считали. Именно тогда люди ухватились за возможность сделать своих детей красивыми, умными и здоровыми. Это было переходное время, Летиция. Так же как и сейчас.

— Сейчас все на одно лицо.

— Думаю, ты несправедлива, — возразил АК. — У нынешних людей тоже сохранились индивидуальные черты.

— Но только не в моем поколении.

— В твоем поколении — в особенности. Посмотри-ка.

АК показал ей десятки лиц. Они почти не отличались друг от друга, зато все были красивые. На некоторых Летиция не могла смотреть без боли — она знала: никто из этих людей не станет ее другом, никогда ее не полюбит для них всегда найдется кто-то красивее и желаннее НГ.

— Жаль, что родители мои не жили в то время. И зачем только они сделали меня уродкой?

— Ты не уродка. Ты просто развиваешься естественным путем.

— Еще какая уродка. Они дразнят меня ДГН — дегенераткой.

— А может быть, ты иногда сама нарываешься на грубые слова?

— Нет! — Кажется, беседа заходила в тупик.

— Видишь ли, Летиция, всем нам приходится подстраиваться под окружающий мир. Даже сегодня в мире хватает несправедливости. Ты уверена, что сделала все от тебя зависящее?

Вместо ответа Летиция заерзала на стуле и попросила разрешения выйти.

— Подожди минутку, — сказал АК. — Мы не закончили.

Летиции был знаком этот тон. АК имели право проявить порой некоторую жесткость. Например, отправить самых дерзких учеников на уборку территории или задержать после занятий и поручить им работу, обычно выполняемую компьютерами. Летиция горестно вздохнула и снова уселась на стул. Она терпеть не могла подобных назиданий.

— Юная леди, вы несете на своих плечах огромную ношу.

— У меня ведь есть запас прочности.

— А теперь успокойся и послушай меня. Всем нам позволено критиковать политику, кем бы она ни вырабатывалась. Такие понятия, как честь мундира и уважение к вышестоящим, не прижились в двадцать первом столетии. Теперь уважение нужно заслужить. На студентов это тоже распространяется. Среднестатистический студент, в соответствии с плановой политикой, обладает четырьмя основными талантами. Наша социальная политика обеспечивает каждому рабочее место, на котором найдется применение хотя бы двум из этих талантов. Их никто не принуждает выполнять именно эту работу, и, если какое-то занятие им не по душе, они вольны уйти. Но при этом общественное мнение требует, чтобы каждому из нас была гарантирована работа по специальности. В том числе и тебе. И как бы тебя ни называли, но твои умственные способности не ниже, чем у ПД, и количество развиваемых талантов — то же. Ты молода, время твоего созревания определено природой, но ты не хуже других. Ты не дефективная. Есть люди гораздо более упрямые, чем твои родители, но даже к их потомству это слово неприменимо. А ведь твоей маме по крайней мере обеспечили дородовой уход, ты получала корректирующие питательные добавки, твои родители позволили биотехнологам устранить твои аллергические реакции.

— И что с того?

— А то, что теперь все в твоей власти. Если у тебя не хватит воли, тебе станут уделять не больше внимания, чем обычному ПР. И тогда тебе придется выбирать работу второго или третьего порядка или даже… — АК сделал паузу, — или даже жить на государственное пособие. Ты этого хочешь?

— У меня ведь высокая успеваемость.

— Но ты выбрала профессию, не соответствующую твоим развиваемым способностям.

— Мне нравится медицина.

— Но ты слишком брезглива.

Летиция пожала плечами.

— И к тому же у тебя неуживчивый характер.

— Ты просто скажи им, чтобы они от меня отстали. Я готова вести себя примерно, но не позволю обращаться с собой как с уродкой. А Эдна Корман назвала меня… — Она внезапно смолкла. У студентов словечко «атавизм» всегда было в ходу, но люди из школьного руководства, курирующие НГ, могут из-за такого пустяка подпортить Эдне личное дело. — …Впрочем, ладно, это все ерунда.

АК перевел беседу на прежний уровень, и перед ней вновь возникло лицо Темпесино. Соответственно изменился и тон беседы.

— Ну вот, кажется, все выяснили. Вам просто нужно притереться друг к другу. Спасибо, что доверилась мне, Летиция.

— И все-таки я хочу поговорить с Рутгером.

— Мы уже послали запрос. Ну а пока займись, пожалуйста, учебой.

— Ты бы хоть немного внимания уделила брату, когда он что-то рассказывает, — попросила Джейн.

Роалд, как всегда, очень пространно и занудно рассказывал о теоретическом курсе кораблевождения для начальных классов. Летиция вставила из вежливости пару реплик, а потом снова принялась сосредоточенно рассматривать поставленную перед ней тарелку. Есть не хотелось.

Джейн, понаблюдав за ней украдкой, поняла ее настроение и протянула вазочку с клубникой, посыпанной сахаром.

— Что тебя гложет?

— Меня — ничего. Это я всех ем поедом.

— Ха! — воскликнул Роалд. — Метко сказано. — Он ухмыльнулся, продемонстрировав всем, что у него не хватает двух передних зубов.

Летиции виделось в этом что-то зловещее. Другим детям вставляют временные протезы. Но в их семье это не принято.

— И когда вы наконец научитесь уважать друг друга, — укоризненно покачал головой Дональд. Потом взял вазочку у Роалда и, отложив немного ягод себе в чашку, поставил перед Летицией. — Одной пятнадцать, другому восемь… — С этой нехитрой арифметики начинались все его поучения, суть которых — нужно вести себя по-взрослому, в каком бы возрасте ты ни был.

— Опять ты пообщалась с автоконсультантом? — догадалась Джейн. Она слишком хорошо знала свою дочь.

— Да, опять.

— Ну и?

— Я сейчас не в настроении.

— Почему бы? — спросил Дональд.

— А потому. Опять ей все не так. Лишь бы похныкать, — пробурчал Роалд с набитым ртом. Сок капал с подбородка, он подставил ладошку и слизнул упавшие капли. Джейн пришлось-таки прибегнуть к помощи салфетки. После чего Роалд невозмутимо продолжил: — Она жаловалась.

— На что?

Летиция покачала головой и не ответила.

Все уже доедали десерт, когда она вдруг хлопнула ладонями по столу:

— Зачем вы это сделали?

— Что сделали? — недоуменно спросил отец.

— Почему Роалд и я — нормальные? Почему вы нас не сконструировали?

Джейн и Дональд быстро переглянулись и затем не сговариваясь повернулись к Летиции. Роалд посмотрел на нее ошарашенно.

— Ну теперь-то ты наверняка знаешь почему, — сказала Джейн, потупившись, то ли в замешательстве, то ли сдерживая гнев.

Теперь уже Летиции ничего не оставалось как идти напролом:

— Нет, я не знаю. Правда, не знаю. Наверное, вы сделали это по религиозным мотивам?

— Ну, можно и так сказать… — замялся Дональд.

— Нет, — твердо возразила Джейн.

— Тогда почему?

— Мы с твоей мамой…

— Я не просто их мама, — вмешалась Джейн.

— Мы с Джейн считаем, что у природы есть свои замыслы, в которые мы не вправе вторгаться. Если бы мы, поддавшись общему настроению, подписали предродовой контракт на создание ПД и решали бы путем жеребьевки, кого нам завести — девочку или мальчика, — мы тем самым учинили бы насилие над природой.

— И все-таки ты пошла рожать в больницу?

— Да, — признала Джейн, по-прежнему избегая смотреть на детей.

— Но ведь это не натуральные роды, — язвительно сказала Летиция. Почему ты не предоставила самой природе решать — мертвыми нам родиться или живыми.

— Мы никогда не претендовали на то, чтобы нас считали последовательными, — сказал Дональд.

— Дональд… — угрожающе произнесла Джейн.

— Все имеет свои пределы, — пояснил Дональд, виновато улыбаясь. — Для нас таким пределом является вторжение в организм на хромосомном уровне. Вы ведь это проходили в школе. Знаешь, сколько протестов было, когда на свет появились первые ПД? Твоя бабушка тоже протестовала. Ведь мы с твоей мамой — НГ. Конечно, среди людей нашего поколения процент НГ гораздо выше.

— А сейчас мы — уроды, — сказала Летиция.

— Ну, смотря что ты под этим подразумеваешь. То, что среди подростков мало НГ? Тогда ты, пожалуй, права, — согласился Дональд, взяв жену за руку. — Но с другой стороны, это означает, что ты особенная, избранная.

— Нет. Не избранная. Вы поставили нас на кон в азартной игре. Из нас вообще могли получиться НД — недоразумения. Не просто ДГН, а умственно отсталые или психопаты.

Неловкое молчание зависло над столом.

— Вряд ли, — наконец выдавил Дональд. — У нас с твоей мамой хорошие гены. Твоя бабушка настояла, чтобы мама вышла замуж за человека с хорошим генотипом. В наших семьях не было людей с врожденными дефектами.

На это возразить было нечего. Почувствовав, что ее загнали в угол, Летиция отодвинула стул и, извинившись, выскользнула из столовой.

Поднимаясь к себе, она слышала обрывки разговора. Родители о чем-то возбужденно спорили.

Роалд взбежал по лестнице следом за ней и, обогнав, злобно спросил:

— Зачем ты все это затеяла? Мало мне в школе этого дерьма, так нужно было его сюда принести?

Она вдруг вспомнила сцены из прошлого, показанные АК. В те годы семье с их доходами дом с четырьмя спальнями был не по карману. В Соединенных Штатах и Канаде жило вполовину меньше людей, чем сейчас. Люди больше страдали от безработицы и экономической нестабильности. Автоматизированных рабочих мест было меньше. Процент людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом — строительством, выращиванием и сбором урожая, рытьем траншей, — был в десять раз выше, чем сейчас. Сейчас такого рода тяжелой работой занимались лишь члены религиозных сект или сельскохозяйственных общин Венделла Барри.

В те времена Роалда и Летицию считали бы одаренными детьми с прекрасным будущим.

Стараясь разобраться в своих ощущениях от этих картин, Летиция вдруг подумала, что Рина совершенно права.

Из нее получилась бы отличная старушка.

Мама вошла в комнату, когда Летиция поправляла волосы. Джейн застыла в дверях и заплакала. Летиция смотрела на ее отражение в бабушкином трюмо, завещанном ей четыре года назад.

— Ты что? — мягко спросила Летиция, не выпуская изо рта старинные заколки.

— Это скорее моя идея — моя, а не твоего отца, — сказала Джейн и подошла поближе, скрестив на груди руки. — Я — твоя мама. А мы ведь никогда не обсуждали эту тему.

— Никогда, — согласилась Летиция.

— А почему мы заговорили об этом сейчас?

— Наверное, потому что я подросла.

— Да. — Джейн посмотрела на картины, развешанные по стенам, — какие-то диковинные лесные пейзажи, выполненные в мягких, пастельных тонах. — Когда я ходила беременная тобой, мне было страшно. Одна мысль постоянно не давала мне покоя: а вдруг, пойдя наперекор всем, не послушав ничьих советов, мы совершаем непоправимую ошибку? Но я носила тебя под сердцем, чувствовала, как ты шевелишься в моем животе… и знала — ты наша, только наша, и мы, только мы в ответе за твое тело и душу. Я была твоей матерью, а не доктора.

Летиция подняла на Джейн глаза, наполненные злостью, отчаянием и… любовью.

— А теперь я слушаю тебя и, оглядываясь назад, пытаюсь представить: что бы я чувствовала, оказавшись в таком же положении? Наверное, тоже бы с ума сходила. Роалд еще не успел ощутить свою непохожесть на других — он слишком молод. Я пришла, чтобы сказать: я знаю, что поступила правильно. Правильно не по отношению к нам, не по отношению к ним, — тут она показала на бескрайний мир, простирающийся за окнами, — а по отношению к тебе. Это сработает. Обязательно сработает. — Джейн помолчала немного и вдруг достала из-за спины книгу в мягком коричневом переплете. — Я решила снова тебе ее показать. Ты помнишь прабабушку? Ее бабушка переселилась сюда из Ирландии вместе со своим дедушкой. — Джейн протянула ей альбом.

Летиция неохотно взяла его и принялась листать. В альбоме были черно-белые фотографии, отпечатанные на бумаге и поблекшие от времени. Ее прабабушка не слишком походила на бабушку — ширококостную и грузную. Прабабушка, похоже, все жизнь проходила тощей.

— Пока оставь альбом у себя, — сказала Джейн. — И подумай обо всем хорошенько.

Утром пошел дождь — строго по распорядку. Летиция ехала в школу в полупустом вагоне метро, рассматривая сквозь усеянное дождевыми каплями стекло проплывающие мимо окраинные ландшафты — ухоженные зеленые террасы, перемежающиеся с запущенными пустырями. Попав на школьную территорию, она направилась к обветшавшей постройке с уборной, старой и теперь почти неиспользуемой. Это место часто служило ей укромным пристанищем. Несколько минут она стояла в белом коридоре, глубоко дыша, потом подошла к раковине и сполоснула руки — так торжественно, словно совершала некий ритуал. А потом медленно, неохотно повернулась к своему отражению в треснувшем зеркале. Уборщица уже побывала здесь сегодня, оставив после себя свежий запах чисто вымытой сантехники.

Ранним утром здесь всегда царило какое-то оцепенение. Летицию иногда даже пугала изолированность от внешнего мира. Войдя в старую уборную, и сама она как бы исчезала из настоящего и попадала в прошлое — на шестьдесят лет назад…

А интересно, случись такое на самом деле, как бы она к этому отнеслась?

На третьей паре Летиция получила письменное предписание явиться в кабинет Рутгера, «как только будет возможность» — на нормальном языке это означало немедленно.

Проходя мимо Рины, она поймала на себе ее взгляд, ровным счетом ничего не выражающий.

Рутгер был довольно красив — открытая улыбка, экстравагантная манера одеваться. Возраст — сорок три. Его возраст отсчитывали настольные часы жизни — страсть всех ПД старшего поколения. К нему — шефу отдела консультантов — в школе относились вполне благожелательно.

Когда Летиция вошла в кабинет, Рутгер пожал ей руку и предложил стул.

— Итак, вы хотели со мной о чем-то побеседовать?

— Да, — сказала девушка.

— У вас есть проблемы? — приятным баритоном расспрашивал ее Рутгер. Наверняка он неплохо пел. В прежние годы многие ПД этим увлекались.

— АК говорит, что все дело в моем собственном восприятии.

— Да? И каково же оно?

— Я… я уродина. Я самая страшная девчонка в школе. Я — единственная уродина.

Рутгер покачал головой:

— Я не считаю вас уродливой. Но скажите мне, что хуже — быть уникальной или быть уродливой?

— Сейчас все по-своему уникальны, — возразила Летиция с едкой усмешкой.

— Да, так мы вас учим. Но вы в это верите?

— Нет, — сказала она. — На самом деле все одинаковы. А я… — Она тряхнула головой. С какой это стати Рутгер копается в ее душе? — …Я атавизм. И при всем желании не могу стать ПР.

— Думаю, это пустяковая проблема, — торопливо проговорил Рутгер. Он даже не присел — наверное, не рассчитывал на длинную беседу.

— Мне она не кажется пустяковой, — возразила Летиция, чувствуя, что гнев ее вот-вот вырвется наружу.

— Да бросьте вы. В молодости всякая ерунда кажется значительной. Вы кому-то завидуете, вы не нравитесь себе, во всяком случае, внешне. Ну и что — подобные комплексы лечатся диетой или в крайнем случае временем. Думаю, с возрастом вы обязательно расцветете. Уж поверьте — я в этом кое-что понимаю. А что касается отношения к вам окружающих… Меня тоже когда-то считали гадким утенком.

Летиция изумленно посмотрела на него.

— Да-да. Ей-богу. Меня считали уродцем в гораздо большей степени, чем вас. Сейчас в вашей школе учится десять НГ. А я был в своей школе единственным ПР. Нас постоянно в чем-то подозревали, случалось, доходило и до беспорядков. В одной из школ родители ворвались на территорию и убили нескольких ПД.

Другие дети просто ненавидели меня. Нет, во внешности моей не было ничего отталкивающего, но родители постоянно нашептывали им, что ПД чудовища наподобие Франкенштейна. Вы помните Общество Рифкина? Оно до сих пор функционирует, хотя и не пользуется теперь широкой поддержкой. Так вот: они считали, что я вылупился в инкубаторе, а затем рос в пробирке. Думаю, вам не пришлось испытать на себе настоящей ненависти. А вот я узнал все это сполна.

— Но ведь вы были красавчиком, — упорствовала Летиция. — Вы знали рано или поздно вы кому-то понравитесь или даже кто-то в вас влюбится. А каково мне? Кому я нужна с такой внешностью? Разве хоть один ПР захочет иметь дело с замарашкой?

Она знала, что задает непростые вопросы. А Рутгер не стал притворяться, что знает на них ответ.

— Ну хорошо, давайте рассмотрим самый худший вариант, — предложил он. Никто вас так и не полюбит, вы закончите жизнь старой девой, в полном одиночестве. Вы этого боитесь?

Глаза ее расширились от испуга. Раньше она никогда всерьез об этом не задумывалась.

— Они выбирают для своих детей все самое прекрасное: стройное, атлетическое тело, блестящий ум. А у вас голова светлая, но сложение не атлетическое. Или по крайней мере вам это вбили в голову. У меня нигде не отмечено, что вы когда-либо пытались заняться спортом. И когда вы окажетесь в мире взрослых, то будете отличаться от остальных. Но почему бы вам не обратить это в преимущество? Вы бы очень удивились, узнав, что мы, ПД, буквально из кожи лезем, лишь бы чем-то выделиться из общей массы. И как этого тяжело добиться из-за того, что вкусы наших родителей практически совпадают. А вам это дано от рождения.

Летиция продолжала внимательно его слушать, но она уже чувствовала, как между ними нарастает отчужденность.

— Да, вот уж повезло так повезло, — сказала она.

Рутгер оценивающе посмотрел на нее и пожал плечами.

— Ну что же, приходите через месяц. Тогда и поговорим. А пока пусть автоконсультанты для вас постараются.

За обедом разговаривали мало, а после обеда — и того меньше. Летиция поднялась наверх. Конечно, спать еще рано, но она казалась себе какой-то нескладной, неуклюжей — может, хоть во сне удастся избавиться от этого чувства.

Летиция надела пижаму и легла спать, а через час явился отец с обычным вечерним обходом.

— Ты как следует укуталась? — спросил он.

— Угу, — сонно пробормотала девочка.

— Спи крепко.

Ритуалы. Шаблонные фразы. И так каждый вечер. Вся ее жизнь — шаблоны и ритуалы, видно, родителей это вполне устраивает.

Не успела она заснуть, как что-то ее разбудило. Во всяком случае, ей так показалось. Сев на кровати, Летиция долго не могла понять, где она находится, кто она такая, а поняв, вдруг расплакалась. Ей привиделся сон, странный и прекрасный сон, гораздо лучше, чем все, созданное модулятором. Подробности этого сна она не смогла вспомнить, как ни старалась, но пробуждение было просто невыносимо.

На первом уроке у Джорджии Фишер опять случилось замыкание, и ее отправили в изолятор. Наблюдая за остальными, Летиция заметила в классе какое-то смутное брожение. Во время второго урока Эдна Корман вышла под явно надуманным предлогом и вернулась с порозовевшими щеками и красными, опухшими веками. В течение дня напряженность все нарастала, и Летиция удивлялась, что кто-то еще может сосредоточиться на занятиях. Сама она училась в этот день безо всякой охоты, все еще находясь под впечатлением сна, стараясь разгадать его подлинный смысл.

На восьмом уроке она вновь села позади Джона Локвуда. Получилось, что цикл, начавшийся с утра, завершился на последнем уроке. Летиция с тревогой поглядывала на часы. Мистер Брант казался таким рассеянным, будто ему тоже привиделся сон, правда, не такой приятный, как Летиции.

В середине урока Брант прервал их занятия с модуляторами и устроил обсуждение. Это был момент так называемой интеграции, когда материал, полученный через информационную сеть, закреплялся путем интеллектуального взаимодействия индивидуумов. Летиция сравнивала эти обсуждения с судебным разбирательством в старые добрые времена. Большинство тут же заговорило об экономике. Рина Кэткарт обычно держалась особняком — слишком многие ученики в этом классе затмевали ее своими способностями.

Джон Локвуд прислушивался к обсуждению с едва заметной улыбкой, повернувшись к Летиции в профиль. Казалось, он вот-вот с ней заговорит. Летиция положила ладонь на край пульта и подняла палец, стараясь привлечь его внимание.

Он заметил ее руку, отвернулся, потом вздрогнул и еще раз посмотрел на нее, на этот раз пристально, широко раскрыв глаза. И вдруг беззвучно скривил рот, словно в жизни не видел ничего страшнее ее руки. Подбородок его задрожал, потом стали сотрясаться плечи, и, прежде чем Петиция успела как-то отреагировать, Локвуд вскочил из-за стола и застонал. Ноги его подкосились, и он рухнул на пульт, безвольно свесив руки, а потом съехал на пол. Распластавшись на полу, Джон Локвуд — в первый раз в жизни дергался всем телом и стонал, не в силах справиться с чудовищным замыканием.

Брант нажал кнопку вызова «скорой помощи» и бросился к его парте. Но прежде чем он дотронулся до Локвуда, мальчик застыл в неподвижности, с открытыми глазами, судорожно вцепившись одной рукой в ножку стула. А Летиция с изумлением смотрела на своего врага, неожиданно оказавшегося таким слабым.

Брант схватил мальчика за плечи и, чертыхаясь, выволок из класса. Летиция выскочила в коридор следом, собираясь ему помочь. Эдна Корман и Рина Кэткарт встали возле нее с непроницаемыми лицами. Другие ученики тоже высыпали в коридор, но старались держаться подальше от Бранта и его подопечного.

Брант уложил Джона Локвуда на бетонный пол и, надавив ему на грудь, принялся делать искусственное дыхание. Потом достал из кармана пиджака шприц и сделал мальчику подкожный укол чуть пониже грудины. Летиция задержала взгляд на шприце и вздрогнула. Подумать только — он достал его не из аптечки, а прямо из кармана.

Весь класс стоял теперь в коридоре, безмолвный, потрясенный случившимся. Прибыл санитар, а следом — Рутгер. Санитар уложил Локвуда на каталку, и они помчались по коридору, озаряя его сигнальными вспышками.

— Вы вводили ему КВН? — спросил робот.

— Да, пять кубиков. Прямо в сердце.

Пока каталка плавно скользила по коридору, остальные ПД, класс за классом, тоже выскочили на шум и теперь стояли, беспокойно поглядывая по сторонам. Эдна Корман заплакала. Рина бросила взгляд на Летицию и тут же отвернулась, словно устыдившись чего-то.

— Пять, — повторил Рутгер усталым голосом.

Брант посмотрел на него, потом на учеников и объявил: все свободны. На какой-то момент Петиция замешкалась, и лицо Бранта исказилось гневом и скорбью.

— Ступайте! Вон отсюда.

Она бросилась бежать. Последнее, что Летиция услышала от Рутгера, были слова:

— На этой неделе еще больше, чем на прошлой.

Летиция сидела в пустой белой уборной, вытирая слезы и стыдясь собственной слабости. Ей хотелось вести себя по-взрослому — оставаться хладнокровной, предложить свою помощь тем, кто в ней нуждался. И все-таки ее до сих пор колотила дрожь, а слезы лились в три ручья.

Мистер Брант разозлился так, как будто весь класс перед ним виноват. Он ведь был не просто взрослый, а ПР.

Чего же еще от него ждать?

Она посмотрелась в треснутое зеркало.

«Я должна пойти домой или в библиотеку и сесть за учебу, — внушала она себе. — Сохранить достоинство — вот что важно».

Две девочки вошли в туалет, нарушив ее уединение.

Летиция не пошла в библиотеку. Вместо этого она отправилась в старинный зрительный зал из бетона и стали. Через заднюю дверь она попала на сцену, а оттуда тихонько прошла за кулисы. Три ученицы сидели в первом ряду, ниже уровня сцены, примерно метрах в десяти от Летиции. Она узнала только Рину — две другие были не из ее класса.

— А ты знаешь его?

— Ну не то чтобы очень хорошо, — сказала Рина. — Просто мы учились в одном классе.

— Да ладно, не скромничай, — хихикнула третья.

— Триш, не болтай ерунды. Рине сейчас не до шуток.

— У него никогда раньше не случалось замыканий. Он ведь не вундеркинд. Никто такого не ожидал.

— А когда он был зачат?

— Не знаю, — сказала Рина. — Мы все примерно одного возраста, плюс минус два месяца. Смоделированы в один год, питались одинаковыми добавками. Если дело в генотипе, в добавках…

— Я слышала, было уже пять таких случаев.

— Я тоже.

— В нашей школе такое если и случалось, то только с вундеркиндами, сказала Рина. — И никто из них не умирал.

Летиция отступила в темноту, зажимая рукой рот. Так значит, Локвуд умер!

В какой-то момент у нее появилась безумная мысль выйти из-за кулис, подойти к креслам и сказать этим трем подружкам, что ей тоже очень жаль Локвуда. Но она тут же опомнилась — все поймут, что она подслушивала чужой разговор.

В голосах девочек слышался страх.

Утром в аудитории для занятий по медицине Брант сообщил им, что Джон Локвуд умер от сердечного приступа. Летиция интуитивно почувствовала, что он чего-то недоговаривает. Потом зачитали короткий некролог. Студентам, которым могла понадобиться консультация у психоаналитика, отвели для этого специальное время.

За весь день ни Брант, ни кто-либо другой из ПД ни разу не употребил слово «замыкание». Летиция попыталась исследовать этот вопрос, но ее модулятор давал доступ к очень немногим библиотечным материалам на эту тему. В конце концов Летиция решила, что она просто не знает, где искать. Трудно было поверить, что никто не знает истинной причины происходящего.

На следующую ночь ей опять привиделся сон, еще более яркий, и Летиция проснулась в холодном поту, ее била дрожь. Она стояла перед толпой, но не могла различить ни одного лица, потому что сама была освещена, а толпа погружена в темноту. В этом сне она ощутила себя счастливой до изнеможения. Это был какой-то особый сплав грусти и веселья — ничего подобного наяву она не испытывала. Она любила, но не знала, кого именно. Знала только, что не толпу, не отдельного человека из этой толпы, не кого-то из их семьи и даже не себя саму.

Она сидела на кровати, обхватив руками колени, стараясь понять, спят ли остальные. И ей показалось, что лишь теперь, когда ожил каждый ее нерв, она в первый раз по-настоящему бодрствует. Боясь, что кто-то нарушит ее уединение, она тихонько выскользнула в коридор и на цыпочках прошла в мамину комнату для шитья. И там, подойдя к высокому зеркалу на подвижной раме, посмотрела на себя совершенно другими глазами.

— Кто ты? — спросила она шепотом и, задрав ночную рубашку, стала осматривать свои ноги. Короткие голени, бугристые коленки, но бедра — не так плохи. По крайней мере не толстые. Руки — довольно женственные, не мускулистые, но и не особенно пухлые. Когда она долго читает в кровати, опершись на локти, они становятся цвета клубничного мороженого. По материнской линии ее предками были ирландцы. От них Летиции передались цвет кожи и широкое, скуластое лицо. У папы в роду были мексиканцы и немцы, но мексиканская кровь в ней почти не чувствовалась. Брат ее был гораздо смуглее.

— Да, мы — полукровки, — прошептала Летиция. — И по сравнению с чистокровными ПД я выгляжу как дворняжка. Но самом-то деле они не чистокровные, а искусственно выведенные.

Она поднимала рубашку все выше и в конце концов сняла ее через голову, оставшись совершенно голой. Дрожа от холода и взбудоражившего ее сна, она заставила себя целиком сосредоточиться на оценке собственной внешности. Прежде, рассматривая себя в зеркале, она специально не фокусировала взгляд, и в результате некоторые черты размывались, другие она не замечала вовсе, стараясь таким образом вылепить себе более совершенное тело, хотя бы в собственных фантазиях. Но теперь у нее появилось желание увидеть себя такой, какая она есть на самом деле.

Широкие бедра, сильный пресс — затянутый жирком, но сильный. На медицинской комиссии она узнала, что это, возможно, существенно облегчит ей роды.

— Выходит, я кобылка-производительница, — сказала Летиция, но без всякой горечи. Чтобы иметь детей, ей нужно стать привлекательной для мужчин, а пока, судя по всему, ей это не грозит. Она не обладала «сногсшибательными формами», так часто обсуждаемыми по телевизору или по-дурацки выставляемыми напоказ в лит/видовской продукции. Это были предписанные массовой культурой геометрические пропорции, которыми так редко наделяет людей природа и которые стали общедоступны благодаря достижениям генной инженерии: «Правильно выбранная вами модель поможет вашему ребенку добиться успеха в жизни».

Какой чудовищный набор банальностей… Летиция почувствовала, как в ней закипает праведный гнев — еще одно чувство, прежде ей неведомое, — но тут же растворила его в радостном волнении. Кто знает, вдруг все это никогда не повторится, подумала она.

Грудь ее была довольно скромных размеров, левый сосок побольше правого и более отвислый. Ребра не выпирают, мускулы тоже не очень рельефные, лицо округлое, с мягким, приветливым, чуть любопытным выражением, глаза широко распахнуты, кожа рябоватая, в крапинках, но со временем это пройдет, ступни продолговатые, с толстыми ногтями, еще ни разу не враставшими в пальцы.

В ее семье ни у кого не было предрасположенности к раку — с этим, правда, сейчас уже научились бороться, но лечение было делом хлопотным. Никто также не был предрасположен к сердечно-сосудистым заболеваниям и прочим болезням, присущим людям нестабильных культур, с высокой мобильностью и быстрой сменой привычек. Летиция увидела в зеркале крепкое, надежно служившее ей тело.

Попутно она отметила, что, наложив на лицо чуть-чуть грима, запросто сможет сыграть старушку. Нужно только нарисовать тени под глазами и подчеркнуть складки, на месте которых лет в тридцать — сорок появляется двойной подбородок и морщины.

Но сейчас она не выглядела старой.

Летиция опять ушла к себе в комнату, осторожно ступая по ковру. Оказавшись в комнате, она голосом подала команду и включила свет, легла на кровать, взяла с тумбочки фотоальбом, который принесла ей Джейн, и начала осторожно переворачивать тонкие черные страницы. А отыскав нужное место, долго вглядывалась в лицо своей прабабушки, а потом бабушки в младенческом возрасте.

Оркестр обучали три инструктора. Они расположились в одной из старейших студий, примыкающей к зрительному залу. Уроки эстетики в последнее время стали очень популярны — музыкальная аппаратура в школьных классах намного превосходила домашнюю, инструкторы тоже были нарасхват. Все они были ПД.

После получаса групповых занятий каждый ученик мог вернуться к собственной клавиатуре и, заказав звуконепроницаемые сферы — во избежание какофонии, — практиковаться самостоятельно.

Сегодня Летиция тренировалась всего полтора часа. А затем просто сидела, закусив губу, неподвижно уставившись в пустое пространство над клавиатурой.

— Пожалуйста, уберите звукоизоляцию, — попросила она, поднимаясь с черной скамьи. Мистеру Тигью, старшему инструктору, она объяснила, что ей нужно сходить по одному поручению.

— Не забудьте поупражняться с полирифмами, — посоветовал он.

Выйдя из класса, Летиция направилась в большую аудиторию со сценой. Она знала — сегодня здесь собирается драмкружок, в котором занимается Рина.

В аудитории было темно, прожектор выхватывал из темноты лишь небольшой участок сцены, где сидели члены труппы, разучивая роли из какой-то старинной пьесы. Рик Файетт, самый старший и спокойный из них, с короткими черными волосами, первый заметил ее, но ничего не сказал — только бросил взгляд на Рину. Рина прервала на полуслове свою реплику и, обернувшись, оценивающе посмотрела на Летицию. Эдна Корман увидела ее позже всех и покачала головой, так, словно увидела вдруг последнюю соломинку, за которую можно уцепиться.

— Привет, — сказала Летиция.

— Что ты здесь делаешь? — Голос Рины звучал скорее презрительно, чем удивленно.

— Я подумала, может быть, вам все еще… — Летиция решительно вскинула голову. — Словом, может быть, я на что-то сгожусь?

— Конечно, сгодишься, — сказала Эдна Корман.

Рина отложила листок с ролью и встала.

— А почему ты вдруг передумала?

— Просто я решила: что в этом обидного — сыграть старушку? — сказала Летиция. — Подумаешь, какое дело… Я принесла фотографию своей прабабушки. — Она достала из кармана портмоне с фотографией — копией той, что хранилась в альбоме. — Можете загримировать меня под прабабушку.

— А что, похожа, — сказала Рина, беря у нее портмоне.

— Да, некоторое сходство есть.

— Посмотрите-ка… — Рина передала фотографию дальше, и все стали с интересом ее рассматривать. Даже Эдна Корман не удержалась и бросила на нее беглый взгляд. — А ведь она действительно похожа на бабушку.

— Вот это да, — сказал Рик Файетт и удивленно присвистнул. — Слушай, а из тебя получится классная старушенция.

Неделю спустя Рутгер неожиданно вызвал ее к себе. Летиция вошла в кабинет и спокойно уселась перед столом.

— Значит, ты все-таки поступила в драматический класс.

Летиция кивнула.

— По какой же причине, если не секрет?

Словами это было выразить нелегко.

— Ну, просто я сделала кое-какие выводы из ваших слов.

— Ну и как, есть между вами какие-нибудь трения?

— Нет, мы сразу поладили.

— Ну и замечательно. Тебе дали другую роль?

— Нет, я играю пожилую даму. Они загримируют меня для спектакля.

— И ты не возражаешь?

— Нет.

Казалось, Рутгер выискивает, к чему бы придраться, но ничего не может найти. В конце концов он поблагодарил ее за визит с улыбкой, в которой все еще сквозило подозрение.

— Ну что же, ты свободна. Когда понадоблюсь тебе — заходи. Старайся держать меня в курсе.

Труппа собиралась на репетиции каждую пятницу, на час позже, чем начинались занятия с оркестром. Летиция договорилась, чтобы музыкальную программу сбросили на ее домашнюю клавиатуру. После пробного чтения и получасового собеседования она получила разрешение участвовать в репетициях от консультанта драмкружка мисс Дарси, старой девы, НГ, которую она довольно редко видела в школе. Мисс Дарси выглядела старомодной, особенно когда обращалась ко всем ученикам «мисс» и «мистер», но при этом прекрасно разбиралась в драме и в сценическом искусстве.

Во время читки Рина оставалась с Летицией и в конце сказала, что та появилась весьма кстати — идея дать роль старушки Рику Файетту была не очень-то удачной. Сам Файетт тоже был рад избавиться от этой роли, потому что одну роль ему уже дали и он боялся, что не справится сразу с двумя персонажами.

Уже во время второй репетиции Файетт, оценив по достоинству игру Летиции, представил ее сказочно прекрасному, большеглазому и стройному Фрэнку Лероксу, еще одному члену труппы. Файетт объяснил: Лерокс слишком застенчив, чтобы выходить на сцену, но он будет гримировать их.

Когда Лерокс стал к ней приглядываться, Петиция занервничала.

— Да, у тебя есть свое лицо, — сказал он мягко. — Можно я его потрогаю, чтобы лучше уяснить контуры?

Летиция не смогла не рассмеяться, но тут же смолкла, устыдившись своей глупости.

— Ладно, — согласилась она. — Ты собираешься подрисовать мне морщинки и наложить тени?

— И еще многое другое, — сказал Лерокс.

— Он заснимет твое лицо в движении, — сказал Файетт. — Потом тщательно изучит и вылепит лазерно-пенную модель — это гораздо лучше, чем маска. В прошлом году он сделал маску, когда гримировал меня под Горбуна из Нотр-Дама. И получилось совсем не смешно.

— Да, так будет намного лучше, — согласился Лерокс, осторожно прикасаясь к ее коже, проводя по щекам и подбородку, откидывая назад волосы, чтобы получше рассмотреть виски. — Я могу вылепить две или три скульптуры, изображающие твое лицо и шею в разных положениях. А потом сделаю литейные формы для мягкого материала.

— Когда он закончит работать с тобой, ты сама себя не узнаешь, пообещал Файетт.

— Рина говорит, ты носишь с собой фотографию прабабушки. Позволь мне взглянуть, — попросил Лерокс.

Легация протянула ему портмоне, и он долго рассматривал фотографию, прищурившись.

— Какое прекрасное лицо, — сказал он наконец. — А я вот никогда не видел своей прабабушки. Бабушке моей на вид столько же лет, сколько и маме. Их можно принять за сестер.

— Когда он закончит, — воскликнул Файетт, уже несколько начиная раздражать Летицию своей восторженностью, — вас с прабабушкой тоже можно будет принять за сестер!

Летиция вернулась домой вечером, заплатив в метро за поздний проезд. Она сама себе удивлялась. Все годы в колледже она держалась на отшибе, почти ни с кем не общалась, если не считать беззлобного пикирования с Джоном Локвудом. А теперь ей по-настоящему нравились и Файетт, и странный Лерокс с тонкими, бледными, сильными и чуть холодными руками. Лерокс — ПР, но совершенно очевидно, что его родители разошлись во вкусах. Кто он вундеркинд? Никто этого не утверждал. Все ПД делали вид, что их вовсе не интересует их классификация — возможно, для них это был слишком болезненный вопрос, задевающий их гордость.

Рина вела себя с ней доброжелательно, во всем помогала, но все-таки сохраняла некоторую дистанцию.

Еще с крыльца Летиция услышала обрывки новостей, транслировавшихся в гостиной. Войдя, она никого там не застала — видимо, родители ушли на кухню.

Пока она смотрела на ведущую издалека и под углом, та была полупрозрачной, голубоватого оттенка и напоминала призрак. По мере того как Петиция приближалась, ведущая обретала плоть, постепенно превращаясь в подлинную богиню с восточно-негроидными чертами лица, прямыми золотистыми волосами и бронзовой кожей. Но Летицию сейчас занимала не столько ее внешность, сколько то, что она говорила.

— …как установлено сегодня, примерно четверть ПД, зачатых пятнадцать-шестнадцать лет назад, могут оказаться носителями набора дефективных хромосом, известных как T56-WA5659. T56-WA5659, который первоначально был макроэлементом, используемым для наращивания интеллекта, резкого повышения творческих и математических способностей, впоследствии прошла очистку и вошла в стандартный набор при конструировании практически всех плановых детей. Пока невозможно сказать наверняка, какое воздействие на организм окажет эта цепь дефективных хромосом. Однако в нашем городе уже умерло двадцать детей. У всех них началась болезнь, по симптомам схожая с эпилепсией. О несчастных случаях в общенациональном масштабе пока ничего не известно. Общество Рифкина обязало все правительственные агентства подробно освещать эти события.

Администрация советует родителям ПД, зачатых в указанное время, немедленно обратиться к медикам и проектировщикам за рекомендациями по поводу лечения. Детям более младшего возраста, возможно, придется пройти курс ретровирусной терапии. За более подробной информацией, пожалуйста, обращайтесь в студию Лит/вид, которая в этот момент уже вышла в эфир, или звоните по телефону…

Обернувшись, Летиция увидела, что мама разглядывает ее с какой-то мрачной удовлетворенностью. Но, увидев, как потрясена ее дочь, она вдруг опечалилась.

— Какое несчастье, — сказала она. — Кто знает, как далеко все это зайдет?

За обедом Летиция съела совсем немного. А ночью проспала не больше двух часов. Уик-энд тянулся бесконечно долго.

Стоя перед зеркалом в зеленой комнате, Лерокс примеривал лазерно-пенные модели к ее лицу, осторожно поворачивая ее подбородок в разные стороны. Пока Лерокс работал, пробуя различные формы на Летиции и что-то бормоча себе под нос, остальные члены труппы репетировали сцену, не требующую ее участия. Когда репетиция закончилась, Рина подошла к зеленой комнате и, встав позади них, стала наблюдать за работой Лерокса. На лице Летиции, сквозь слой наспех налепленного розового пластика, проступила напряженная улыбка.

— Ты будешь выглядеть просто потрясно, — заявила Рина.

— Я буду потрясной старухой, — отшутилась Летиция.

— Надеюсь, ты не комплексуешь по этому поводу, — сказала Рина. Поверь, ты всем очень нравишься. Даже Эдне.

— Я не комплексую, — сказала Летиция.

Лерокс по кусочку снял с нее пластик и осторожно сложил в коробку.

— Ну вот, я, кажется, ухватил суть, — сказал он. — Я уже так поднаторел в этом деле, что и Рину мог бы сделать старше на вид, если бы она мне позволила.

Летиция почувствовала себя неловко. Скрытый смысл этой фразы легко угадывался. Рина залилась краской и бросила на Лерокса взгляд, полный гнева. А он, оглядев обеих, добавил:

— Да, мне бы это ничего не стоило.

Рина понимала, что, начав спорить, она будет выглядеть по-дурацки. Легация какое-то время стояла в полной растерянности, а потом решила хоть как-то спасти положение:

— Все равно она не будет похожа на свою бабушку. Так что из меня старушка получится гораздо лучше.

— Да, конечно, — согласился Лерокс, беря в охапку коробку и скульптуры и направляясь к двери. — Ты — вылитая бабушка.

Оставшись вдвоем в зеленой комнате, Рина и Летиция какое-то время молча разглядывали друг друга. Свет старинной лампочки накаливания отражался от надтреснутого зеркала, окрашивая стены гримерной в перламутровые тона.

— Ты — хорошая актриса, — сказала Рина. — А внешность и вправду не имеет никакого значения.

— Спасибо.

— Иногда я начинаю жалеть, что не похожа ни на кого из нашей семьи.

— Но ведь ты очень красивая, — сказала Летиция, не задумываясь.

Она не кривила душой. Рина действительно была прекрасна. По-левантински смуглая кожа, длинные черные волосы, маленький заостренный подбородок, большие карие глаза-миндалины, тонкий, чуточку вздернутый носик. Женщинам предшествующих поколений такое хорошенькое личико, ум и умение себя преподнести либо обеспечивали достойное место в шоу-бизнесе, либо позволяли войти в избранный круг богачей и знаменитостей. Помимо физической красоты, Рина обладала острым умом и какой-то особой мягкостью. ПД были здоровее, увереннее себя чувствовали, и ум их, если брать в целом, был более утонченный и устойчивый. Но Петиция совершенно не страдала из-за этого, по крайней мере сейчас.

Это было какое-то волшебство. Испытанное только что чувство неловкости после ее хитрого хода улетучилось, и вот они уже непринужденно беседовали, буквально очарованные друг другом.

— Мои родители тоже красивые, — сказала Рина. — Я ведь ПР второго поколения.

— Неужели ты хочешь выглядеть как-то по-другому?

— Нет, пожалуй, нет. С такой внешностью я вполне счастлива. Но я очень мало похожа на маму и папу. Я имею в виду цвет кожи, волосы, глаза и все такое… Впрочем, моя мама была не очень довольна своим лицом. Знаешь, она не особенно ладила с моей бабушкой… И винила бабушку в том, что та не подобрала для нее лица, соответствующего ее характеру. — Рина улыбнулась. — Наверное, все это звучит глупо.

— Есть люди, которые никогда не бывают счастливы, — заметила Летиция.

Рина подошла к зеркалу.

— А что ты чувствуешь, когда видишь сходство между собой и твоей бабушкой?

Летиция закусила губу.

— До тех пор пока ты не предложила мне присоединиться к труппе, я толком не знала. — Она рассказала про то, как мама принесла ей альбом, как она разглядывала себя в зеркале — правда, не упомянув при этом про свою наготу, — про то, как сравнивала себя с людьми на старинных фотографиях.

— По-моему, это то, что называется прозрением, — сказала Рина. Наверное, это прекрасное чувство. Ну что же, тогда я рада, что попросила тебя, даже если все это и выглядело по-дурацки.

— А ты… — Летиция запнулась. Очарование этого момента помимо ее воли постепенно проходило, и она не знала, уместно ли прозвучит ее вопрос. — Ты попросила меня тогда, чтобы дать мне шанс? Чтобы я не выглядела дурочкой и букой?

— Нет, — не задумываясь сказала Рина. — Я попросила, потому что ты была нужна нам на роль старушки.

Переглянувшись, они вдруг захохотал и, и очарование пропало окончательно, уступив место чему-то более устойчивому и долгому: дружбе. Летиция взяла руку Рины и слегка сжала в своей ладони.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Пожалуйста. Уж тебе-то по крайней мере не стоит волноваться.

Летиция пытливо посмотрела на нее, чуть приоткрыв рот.

— Ну а сейчас мне пора домой, — сказала Рина. Она сдавила ей плечо — с силой и в то же время мягко, и Летиция почувствовала: этот жест — нечто большее, чем отголосок недавнего гнева или ревности. А потом Рина повернулась и вышла из зеленой комнаты, предоставив своей подруге в одиночку собирать крошки латекса и клея.

Масштабы катастрофы все разрастались. Петиция, сидя в своей комнате, допоздна слушала новости, которые ей нашептывали призрачные ведущие, доктора и ученые, пляшущие перед глазами и сообщающие вещи, которые она, не в силах понять разумом, постигала душой. Какой-то ужасный монстр выкашивал ее поколение, не трогая при этом ее саму.

В следующий понедельник, придя в колледж, она увидела студентов, сгрудившихся в коридоре в ожидании звонка и мрачно обсуждающих что-то вполголоса, провожая ее взглядами. На второй паре из обрывков разговора она узнала, что в минувший уик-энд умер Лерокс.

— Он был вундеркиндом, — сообщила своему соседу высокая, стройная девочка. — Обычно они не умирают, хотя замыкания у всех случаются. А он вот взял да и умер.

Дождавшись перерыва на ленч, Летиция поспешила в старую уборную. Никого там не застав, она все-таки не стала подходить к зеркалу. Летиция и так знала, как она выглядит, и принимала это теперь как должное.

Гораздо труднее было свыкнуться с новым ощущением, зреющим внутри. От юной Летиции не осталось и следа. Оказавшись на поле боя, она не могла и дальше оставаться ребенком. Из головы у нее никак не шел Лерокс, который буквально преображал ее лицо, который так бережно к нему прикасался, восторгаясь им, как это может делать только настоящий профессионал. Летиция вспомнила его сильные, холодные пальцы и не смогла сдержать слез. На ленч она пришла опустошенная и напуганная.

Однако к консультанту не обратилась. Она понимала — такое нужно пережить без посторонней помощи.

В последующие несколько дней ничего из ряда вон выходящего не произошло. Вечерние репетиции проходили гладко. Близился день премьеры. Летиция довольно легко выучила свои реплики. Героиня ее была меланхоличной, что вполне соответствовало и ее собственному настроению. В четверг вечером, после репетиции, она вместе с Риной и Файеттом зашла в ближайший супермаркет, чтобы перекусить сандвичами. Летиция не предупредила родителей, что она задержится, сейчас ей не хотелось чувствовать ответственность перед кем-то, кроме своих товарищей. Она знала: Джейн расстроится, но ненадолго. Ей было необходимо поступить именно так.

Ни Рина, ни Файетт не говорили впрямую об обрушившихся на них несчастьях. Они, как всегда, излучали оптимизм. Оба шутя предлагали Летиции сыграть без грима, и все это звучало весело, несмотря на их затаенную печаль. Они поедали сандвичи, запивали их фруктовой водой и рассуждали о том, кем станут, когда вырастут.

— Раньше все было не так просто, — сказал Файетт. — Выбор у детей был небольшой. Школы не очень-то умели готовить людей к жизни в реальном мире. Обучение носило академический характер.

— И проходило медленнее, — добавила Петиция.

— Да и сами дети медленнее соображали, — сказала Рина, невольно улыбаясь.

— Ну с этим я не согласна, — сказала Летиция.

А потом они сказали хором:

— Я, конечно, не отрицаю этого. Я просто с этим не согласна!

Их смех привлек внимание парочки постарше, сидящей в углу. И на тот случай, если мужчина и женщина еще не очень разозлились, Летиция решила добить их окончательно. Она наклонила голову и резко дунула в соломинку, так что в стакане забурлило. Рина бросила на нее укоризненный взгляд, а Файетт прикрыл рот ладонью, давясь от смеха.

— Ты могла бы заклеить все лицо резиной, — предложил Файетт.

— Тогда я стану похожа на франкенштейнского монстра, а не на старушку, — возразила Летиция.

— Ну и что, какая разница? — спросила Рина.

— Хорошо вам, ребята, — сказала Летиция. — Ведь вы играете своих сверстников.

— Мне играть не нужно, — сказал Файетт. — Я просто живу на сцене.

— Очень хотелось бы подольше играть людей своего возраста, — сказала Рина.

Никто не упомянул имя Лерокса, но у них было такое чувство, что все это время он сидел возле них, участвуя во всех шалостях.

Вот так они его помянули.

— А ты сходила к своему проектировщику, к доктору? — спросила Летиция Рину, пока они стояли, скрытые от зрителей занавесом.

Свет в зале уже погасили. Рабочие сцены — тоже из студентов перевозили на тележках стены, обтянутые муслином. В воздухе стоял густой запах свежей краски.

— Нет, — сказала Рина. — Я пока не волнуюсь. Меня зачали в другой период.

— Правда?

Она кивнула.

— Все в порядке. Если бы возникли какие-то проблемы, я бы сейчас не стояла рядом с тобой. Не беспокойся.

Больше они к этой теме не возвращались.

И вот настал день генеральной репетиции. Петиция наложила свой собственный грим, подрисовала карандашом морщины, навела румянец и тени. До этого она долго тренировалась и теперь стала настоящим специалистом по старости. Держа перед собой бабушкину фотографию, она подрисовала морщинки вокруг рта, потом постаралась придать лицу такое же усталое выражение. Законченность облику придал старый, пропахший нафталином парик, извлеченный из бабушкиного сундука.

Перед генеральной репетицией актеров придирчиво осмотрела мисс Дарси. В костюмах той далекой эпохи юноши и девушки как-то сразу повзрослели. Летиция вовсе не страдала оттого, что выделяется среди всех. Напротив, роль старушки придавала ей какой-то особый статус.

— Во время спектакля не нервничай, старайся делать все плавно и естественно, — напутствовала ее мисс Дарси. — Никто не требует, чтобы ты отбарабанила свои реплики без малейшей запинки. Да, ты будешь играть перед зрителями, но они здесь не для того, чтобы хихикать над нашими ошибками. Сегодняшнее выступление — в честь Лерокса.

Все дружно закивали.

— А завтрашняя премьера — в честь вас всех.

После этого все заняли свои места за кулисами. Рина улыбалась, но видно было, что она очень нервничает.

— Эй, тебя не тошнит? — прошептала она.

— А что, ты мне пакет дашь? — спросила Летиция, в шутку засовывая в рот два пальца.

— Атавизм, — беззлобно бросила Рина.

— Пробирочная, — ответила Летиция и крепко пожала ей руку.

Поднялся занавес. Добрую половину зрителей составляли их родители, друзья и родственники. В том числе и родители Летиции. Темное пространство, начинающееся за освещенной сценой, казалось бездонным, скрывающим в себе мириады созвездий и туманностей. Неужели ее слабый голосок услышат в такой дали?

Музыка, предваряющая первый акт, постепенно стихла. Настал выход Рины. Она направилась к сцене, а потом вдруг остановилась в нерешительности.

— Ну, давай же, — легонько подтолкнула ее Летиция.

Рина обернулась и посмотрела на нее, склонив голову набок, и потрясенная Летиция увидела, что глаза ее блестят от слез. Крупная слезинка медленно скатилась по щеке Рины и расплылась по сатиновой ткани.

— Прости, — прошептала Рина дрожащими губами. — Я не могу… Скажи, скажи им…

Перепуганная Летиция хотела подхватить ее на руки, но Рина оказалась слишком тяжела для нее. Летиция сумела лишь смягчить удар от падения. Распластавшись на полу, Рина забилась в судорогах. Слова застряли у нее в горле, глаза стали пустыми, с закатившимися белками.

Летиция склонилась над ней, не решаясь дотронуться, не зная, как ей помочь.

А позади нее стояли Файетт и Эдна Корман; такие же беспомощные и растерянные.

Рина лежала, повернувшись лицом к колосникам, напоминая своими движениями марионетку. Она медленно поводила глазами, дергалась всем телом и беззвучно открывала рот.

— Нет, только не ее! — закричала Летиция, не обращая внимания на тревожный ропот, пробежавший по залу. — Прошу тебя. Господи, не отнимай ее у меня!

Файетт испуганно попятился, а в освещенный круг ступила мисс Дарси. Она обхватила Летицию за плечи, но девочка тут же вырвалась.

— Только не она… — рыдала Летиция.

Подоспевшие медики обступили Рину со всех сторон, заслонив от посторонних глаз. Мисс Дарси твердо, даже чуть грубовато выпроводила студентов со сцены, а потом собрала их в зеленой комнате. Ее застывшее лицо напоминало маску, горящие глаза еще сильнее подчеркивали бледность.

— Мы обязаны что-то предпринять! — воскликнула Летиция, умоляюще посмотрев на остальных.

— Вначале возьми себя в руки, — резко сказала мисс Дарси. — Мы делаем все, что в наших силах.

— А как же спектакль? — спросил Файетт.

Все повернулись к нему в немом изумлении.

— Простите, — произнес он, и губы его дрогнули, — я просто идиот.

Джейн, Дональд и Роалд тоже пришли в зеленую комнату. Летиция порывисто обняла Джейн, а потом закрыла глаза и уткнулась ей в плечо. Чуть позже родители вывели Летицию на воздух. Вечер только наступил, по двору прохаживались студенты с родителями.

— Ну, нам пора домой, — сказала Джейн.

— Нет, мы должны остаться. А вдруг ей станет лучше? — Летиция вырвалась из ее объятий и стала вглядываться в толпу. — Все так напугались. Я это чувствую. Она тоже напугалась. Я вижу ее. Она мне сказала… — Летиция осеклась, — она мне сказала…

— Да, побудем здесь еще немного, — согласился отец.

Он подошел к какому-то мужчине и перебросился с ним несколькими фразами, потом его собеседник покачал головой, и они разошлись. Роалд стоял в некотором удалении от них, засунув руки в карманы, унылый и подавленный.

— Ну все, — заявил Дональд пару минут спустя. — Ничего нового мы здесь сегодня не узнаем. Так что пойдемте-ка домой.

На этот раз Летиция не стала противиться. Вернувшись домой, она тут же заперлась в спальне. Слушать новости не хотелось. Зачем — она и так все видела собственными глазами.

Спустя час отец подошел к ее двери и деликатно постучал. Очнувшись от тревожного, неглубокого сна, Летиция встала, чтобы впустить его.

— Нам очень жаль, — сказал отец.

— Спасибо, — промямлила Летиция, снова ложась в постель.

Дональд уселся возле нее, как в детстве, когда ей было лет восемь-девять, а она стала оглядывать комнату, задерживаясь взглядом на игрушках, книгах, безделушках.

— Звонила твоя учительница, мисс Дарси. Просила передать тебе, что Рина Кэткарт умерла по дороге в госпиталь. Мы с мамой все это время смотрели новости. Сейчас много ребятишек заболело. И много умерло. — Он ласково потрепал ее за волосы. — Думаю, теперь ты понимаешь, почему мы хотели иметь натуральных детей. Иначе был риск…

— Нет, неправда! — воскликнула Летиция, захлебываясь словами. — Ты сделал это не потому, что боялся риска. Ты просто считал, что… что с этими людьми что-то неладно.

— А разве это не так? — спросил Дональд, и взгляд его внезапно посуровел. — Они — дефективные.

— Они — мои друзья! — закричала Летиция, так что Дональд вздрогнул.

— Прошу тебя…

Она привстала на кровати, снова заливаясь слезами.

— Они люди! Нормальные люди, которые заболели.

— Звучит не очень убедительно.

— Я разговаривала с ней, — сказала Петиция. — Она, наверное, тогда уже все знала. Просто сказать, что с ними что-то неладно, недостаточно. Это не вся правда.

— Просто их родителям нужно было заранее обо всем подумать, — настаивал Дональд. — Летиция…

— Оставь меня в покое!

Дональд ушел сконфуженный. А она снова улеглась в постель, снова и снова размышляя, о чем Рина хотела сказать ей перед смертью.

— Теперь я знаю, что делать, — прошептала Летиция.

Завтрак на следующее утро прошел в тягостном молчании. Роалд без всякого аппетита поглощал свою кашу, не сводя с родителей тревожного взгляда. Летиция вообще почти ничего не съела. Отставив полную тарелку, она резко поднялась и сказала:

— Я иду на ее похороны.

— Ну, я не знаю… — начала было Джейн.

— Я иду на ее похороны, — упрямо повторила она.

Летиция сходила только на одни похороны — Рины. Там, встав возле свежевырытой могилы, она украдкой наблюдала за родителями Рины, мысленно сравнивая их с Джейн и Дональдом. А вернувшись домой, записала свои впечатления.

Год выдался тяжелый. Сто двенадцать студентов из ее колледжа умерли. Еще двести тяжело заболели.

Не стало Джона Файетта.

Занятия драмкружка продолжались, но спектаклей они больше не давали. В школе наступила какая-то мертвенная тишина. Общий психоз все нарастал, поползли слухи, что высокая смертность вызвана не ошибкой в конструировании ПД, а эпидемией чумы.

Нет, это была не чума.

Два миллиона ее соотечественников заболели. Один миллион умер.

Из специальной литературы Летиция узнала, что обрушившееся на них бедствие — самое ужасное за всю историю Соединенных Штатов. По всей стране начались беспорядки. Разъяренные толпы смели центры подготовки ПД. Женщины, беременные ПД, требовали легализации абортов. Общество Рифкина снова превратилось в весомую политическую силу.

Каждый день, слушая новости после занятий, Летиция поражалась, насколько банальное благополучие ее семьи не вяжется с общей обстановкой в стране. В их семье никто не болеет. Дети растут нормальными.

За две недели перед выпуском к ней подошла Эдна Корман.

— Могу я с тобой поговорить? — спросила она. — Давай найдем место поспокойнее.

— Да, конечно, — тут же согласилась Летиция.

Близкими подругами они так и не стали, но Летиция находила Эдну Корман вполне сносной. Она увела ее в старую ванную комнату, с белыми плитками на стенах, где каждое слово отдавалось гулким эхом.

— Ты знаешь, все, особенно старшие, смотрят на меня так, словно ждут, что у меня вот-вот ноги подкосятся, — сказала Эдна. — Я больше не могу этого вынести. Мне кажется, я не заболею. Но у меня такое чувство, что люди боятся ко мне прикоснуться.

— Да, я знаю, — сказала Летиция.

— Но почему? — спросила Эдна дрожащим голосом.

— Я и сама не могу понять.

Эдна стояла перед ней, безвольно опустив руки.

— Неужели мы в чем-то виноваты? — спросила она.

— Нет. И ты это знаешь.

— Тогда объясни мне, пожалуйста.

— Объяснить что?

— Объясни, как нам выбраться из этого положения.

Летиция какое-то время молча смотрела на нее, а потом обняла за плечи и прижала к себе.

— Кажется, я знаю, — сказала она.

За пять дней до выпускного вечера Летиция попросила Рутгера предоставить ей слово на церемонии. Рутгер слушал ее, сидя за письменным столом и скрестив руки на груди.

— А зачем тебе это? — поинтересовался он.

— Есть вещи, о которых никто не говорит, но сказать о которых необходимо. И если никто другой не может этого сделать, то… — она сглотнула подступивший к горлу комок, — то… доверьте это мне.

Он посмотрел на нее с сомнением:

— Ты действительно считаешь, что способна сказать что-то важное?

Летиция кивнула.

— Тогда покажи мне текст речи.

Она достала из кармана листок бумаги. Рутгер прочитал внимательно, покачал головой — неодобрительно, как вначале показалось, — и вернул ей листок.

Стоя за кулисами в ожидании своего выхода, Летиция Блейкли прислушивалась к возбужденному гомону в зале.

Руководил церемонией Рутгер. На этот раз все проходило довольно уныло. Летицию не покидало чувство, что она совершает ужасную ошибку. Не слишком ли она молода, чтобы говорить такие вещи? Все это может прозвучать неуклюже, почти по-детски.

После короткого вступительного слова Рутгер пригласил на сцену Летицию. Проходя мимо того места, где упала Рина, она зажмурилась и сделала глубокий вдох, как бы вбирая в себя то, что осталось от ее лучшей подруги. Мисс Дарси проводила ее долгим взглядом.

От волнения к горлу подступил комок. Глаза слепило от ярких прожекторов. Она встала посреди сцены, стараясь разглядеть знакомые лица в бескрайнем темном пространстве, простирающемся за сценой. Но видела лишь размытые силуэты. Краем глаза она заметила, как мисс Дарси кивает ей:

— Можно начинать.

— Для всех нас настали тяжелые времена, — начала Летиция высоким, пронзительным голосом. — Друзья уходят от нас, один за другим Люди теряют сыновей, дочерей. Наверное, даже с такого расстояния вам видно, что я не… не сконструирована. Я — натуральный человек. Впрочем, мы тоже болеем и тоже смертны. Но речь сейчас не об этом… — Летиция откашлялась. Нелегко ей давались эти слова. — Я решила, что имею право сказать вам кое-что очень важное. Да, люди допустили ошибку, страшную ошибку. Но сами вы — не ошибка. Я хочу сказать… то, что вас создали, — не ошибка. Мне остается лишь мечтать о некоторых вещах, которые вы воспринимаете как должное. Одни из вас могут долго находиться в открытом космосе, другие понимать сложнейшие формулы, недоступные моему разуму. Третьим суждено долететь до самых далеких звезд и увидеть места, которые я никогда не увижу. Мы во многом разные, но для меня очень важно сказать вам… Летиция, повинуясь чувству, напрочь забыла про написанную речь…сказать вам, что я вас люблю. И мне все равно, что скажут другие. Мы любим вас. Вы очень важны для нас. Пожалуйста, не забывайте об этом. И не забывайте о той высокой цене, которую мы все заплатили.

А потом наступила полная тишина. Летиции очень хотелось тихонько уйти со сцены. Но, переборов себя, она бросила в безмолвный, темный, как ночное небо, зал короткое «спасибо» и только потом, поклонившись, исчезла из сияния прожекторов.

Когда Летиция проходила мимо мисс Дарси, та, всегда чопорная и строгая, крепко пожала ей руку. И в первый раз Летиция почувствовала, что мисс Дарси относится к ней как к равной.

Пока длилось торжество, Летиция оставалась на сцене, рассматривая старую деревянную дверь, занавесы, противовесы, колосники, подвесные леса для осветителей.

И вдруг она почувствовала, что тот давний сон, так поразивший ее, становится явью. Вот оно, то самое, ни с чем не сравнимое чувство — любовь не к домашним и не к самой себе. Любовь ко всем сразу.

К своим братьям.

К сестрам.

К семье.

На пути в никуда

Длинный черный «Мерседес», урча мотором, выехал из тумана, что плотно окутал дорогу, ведущую на юг от Дижона. Влажные капельки на лобовом стекле машины незаметно срастались в ручейки. Хорст фон Ранке подвинул вализу в сторону и вперился взглядом в расстеленную на коленях карту, его очки съехали на кончик носа. Обер-лейтенант Waffen-SS Альберт Фишер спокойно вел автомобиль. — Тридцать пять километров, — пробормотал фон Ранке себе под нос. — Не больше.

— Мы все-таки заблудились, — ответил Фишер. — Мы уже проехали тридцать шесть.

— Нет, не думаю, вряд ли столько. Мы должны приехать с минуты на минуту.

Фишер согласно кивнул и в задумчивости покачал головой. Его лицо с высокими скулами, длинным тонким носом на редкость изящно гармонировало с черной формой и серебряными черепами на высоком жестком воротнике-стоечке. На фон Ранке был серый в полоску костюм — вообще-то он служил помощником министра в Министерстве пропаганды, но сегодня ему пришлось исполнять роль курьера. Фишер и фон Ранке вполне могли быть братьями — однако один родился и вырос в Чехословакии, а второй в Руре, сын шахтера и сын пивовара. Они встретились в Париже два года назад и крепко подружились.

— Погоди, — сказал фон Ранке, подавшись вперёд и вглядываясь сквозь капли тумана на стекле. — Ну-ка, останови.

Фишер нажал на тормоз и глянул туда, куда указывал фон Ранке. У обочины дороги, полускрытая зарослями кустарника и почти невидимая за туманом, стояла хижина: низкий дом с грязно-серыми стенами и крышей, крытой соломой.

— Похоже, пустая, — сказал фон Ранке.

— Нет, там кто-то есть, смотри, идёт дым, — ответил Фишер. — Может кто-нибудь из обитателей скажет нам, наконец, где мы находимся.

Они вышли из машины и направились к дому по глинистой тропинке, забросанной мокрой соломой; фон Ранке шёл впереди. Вблизи хижина выглядела еще более запущенной. Из дырки в кровле в небо поднимался серо-бурый дым. Фишер сделал другу знак «будь осторожнее» и они аккуратно подошли к строению. Над грубо сработанной дверью были коряво начертаны буквы какого-то неведомого им обоим алфавита — а, между тем, на двоих приятели знали девять языков. — Может это ромы? — нахмурившись, спросил фон Ранке. — Выглядит как-то знакомо — ромы-славяне?

— Цыгане? Да нет, они в таких домах не живут, да и потом, я полагал, что с ними уже давным-давно разобрались.

— И всё-таки, очень похоже, — сказал фон Ранке. — Ладно, я думаю, что хоть как-то, но мы сможем объясниться, путь даже и по-французски.

Он постучал в дверь. Выждав долгую паузу, он постучал ещё раз, и уже был готов забарабанить в неё, как дверь приоткрылась. Невообразимого возраста старуха, с длинным носом цвета старого дерева, уставилась на них единственным глазом. Второй был затянут ввалившейся плотью. Ладонь, державшаяся за ручку двери, была чудовищно грязной, а ногти — длинными и чёрными.

— Добрый вечер, — произнесла она на безупречном, пожалуй, даже элегантном немецком. — Чем я могу вам помочь?

— Мы хотим знать, ведет ли эта дорога в Доль? — ответил фон Ранке, едва сдерживая отвращение.

— Тогда вы спрашиваете не того проводника, — ответила старуха. Её рука убралась и дверь начала закрываться. Фишер пнул ногой дверь — та распахнулась и закачалась на изношенных кожаных петлях.

— Я не наблюдаю должного уважения, — угрожающе сказал он. — Что значит «не того проводника»? Что ты вообще за проводник?

— О, какой сильный, — протянула старуха. Она сложила руки на своей высохшей груди и отступила назад, в полумрак комнаты. На ней было какое-то блёклое, Бог знает, какое древнее, бесцветное тряпье. Вязаные рукава доходили до самых пальцев.

— Отвечай! — приказал Фишер, делая шаг вперед, несмотря на сильный запах мочи и гниения, стоявший в хижине.

— Карты, ведомые мне — не для этой земли, — пропела она, остановившись у пустого и остывшего очага.

— Да она чокнутая, — сказал фон Ранке. — Пусть с ней местные власти разбираются. Пошли отсюда. — Но Фишер уже закусил удила. Такое сочетание полнейшей грязи, чудовищного беспорядка и бесстыдства в обращении вызвало гнев его педантичной натуры.

— Какие карты ты умеешь читать, ты, безумная страуха? — потребовал он.

— Карты времени, — ответила она. Старуха опустила руки и склонила голову, как бы смиренно подчеркивая, что гордости за своё умение не испытывает.

— Ну, тогда скажи мне, где мы находимся? — фыркнул Фишер.

— Да ладно, поехали, у нас важные дела, — фон Ранке потянул друга за рукав, внутренне понимая, что это бесполезно. Конец этой беседе, конечно, наступит, но, похоже, какой именно конец — это будет зависеть от его приятеля, и не факт, что всё окончится хорошо.

— Вы находитесь на проходной дороге в никуда, — ответила старуха.

— Что? — Фишер возвышался над ней, а она смотрела на него, как на блудного сына, вернувшегося домой, ее оскаленные десны блестели от слюны.

— Если желаете толкования, то садитесь, — сказала она, указывая на низкий столик и три разваливающихся стула. Фишер глянул на неё, затем на мебель.

— Хорошо, — нарочито подобострастно ответил он. Так, ещё одна игра, понял фон Ранке. Кошки-мышки.

Фишер подвинул стул для друга и расположился напротив старухи. — Положите свои руки на стол, оба, ладонями вниз, — сказала она. Они повиновались. Она прислонилась ухом к столешнице, как будто вслушиваясь. Её глаз следил за лучиками света, прибивавшимися сквозь щели. — Самонадеянность, — пробормотала она. Фишер промолчал.

— Дорога, ведущая в огонь и смерть, — начала она. — Ваши города объяты пламенем, ваши женщины и дети ссыхаются в огне, превращаясь в маленьких черных куколок, запертых в горящих домах. Лагеря смерти найдены, и вас обвинят в чудовищных преступлениях. Многих будут судить и повесят. Ваша нация опозорена, ваше дело проклято навечно. — В её глазу вспыхнул странный огонь. — А много-много лет спустя, лицедей будет расхаживать с важным видом по сцене, в кино, распевая дурацкую песенку — превратив вашего фюрера в клоуна. Вас почитать будут только психопаты, сквернейшие из скверных. Вашу нацию разделят ваши враги. Всё будет потеряно.

Улыбка Фишера не дрогнула ни на йоту. Вытащив из кармана монетку, он кинул её старухе, затем отодвинул стул и поднялся. — Твои карты, карга ты старая, такие же кривые, как и твой подбородок. Поехали, — обратился он к приятелю.

— Я, между прочим, давно на этом настаивал, — заметил фон Ранке. Фишер, однако, не двигался. Фон Ранке взял его за рукав, но обер-лейтенант СС стряхнул его руку.

— Знаешь, ведьма, цыган осталось мало, — прищурившись, сказал он. — А очень скоро станет одним меньше.

Фон Ранке чуть ли не силой вытолкал друга за дверь. Старуха вышла за ними и уставилась на туманный свет своим единственным глазом.

— Я не цыганка, — сказала она. — Разве ты не узнал эти буквы? — она протянула руку к надписи над порогом.

Фишер покосился на письмена, и в его глазах мелькнуло узнавание. — О, да, — сказал он. — Теперь я узнал. Мертвый язык.

— Что это значит? — спросил фон Ранке, поёжившись.

— Иврит, я подозреваю, — ответил Фишер. — Она же еврейка.

— О, нет, — захихикала старуха. — Я не еврейка.

Фон Ранке поймал себя на мысли, что при свете женщина почему-то выглядела моложе, во всяком случае, сильнее, и его тревога усилилась.

— Да мне плевать, кто ты такая, — холодно ответил Фишер. — Об одном я мечтаю — оказаться во времени своего отца. — Он шагнул к ней, но она даже не пошевелилась. Её лицо стало юношески мягким, а глаз вспыхнул. — Тогда не было никаких правил, никаких предписаний — и я мог вытащить вот этот пистолет, — он похлопал по кобуре, висевшей на поясе, — приставить его к твоей вонючей жидовской голове, и пристрелить, возможно, последнюю еврейку в Европе. — Он расстегнул кобуру. Женщина распрямилась, казалось, она черпает силу из оскорблений, которыми ее осыпал Фишер. Фон Ранке испугался за своего друга; его опрометчивость могла легко причинять им неприятности.

— Сейчас иные времена, годы наших отцов миновали, — напомнил он Фишеру.

Фишер медлил, его ладонь сжимала рукоять пистолета, наполовину вытащенного из кобуры, а палец лежал на спусковом крючке. — Знаешь, старая ведьма, — сказал он, хотя женщина уже никак не выглядела старой, и уж точно не скрюченной и покалеченной, — сегодня ты чудом избежала гибели.

— Ты понятия не имеешь, кто я, — пропела она.

— Scheisse! — Фишер плюнул в раздражении. — Сейчас мы уедем, но обязательно доложим властям о тебе и твоей хибаре.

— Я — кара, посланная провидением, — дохнула она, и в её дыхании, даже на расстоянии нескольких шагов, явственно ощущался запах горящих камней. Она отступила назад, в хижину, но голос звучал так же чётко. — Я — зримая рука, я — столп облачный днём и столп огненный ночью.

Лицо Фишера затвердело; внезапно он рассмеялся. — Ты прав, — сказал он, обращаясь к фон Ранке, — не стоит она того, чтобы с ней возиться. — Он повернулся и пошёл к машине. Фон Ранке поспешил за ним. Один раз он обернулся, чтобы посмотреть на эту мрачную хибару, полную мерзости запустения. В ней же годами никто не жил, неожиданно подумал он. Женщина превратилась в тень, в бесформенную фигуру у древнего каменного очага, рядом со старым столом, покрытым пылью.

Усевшись на сиденье, фон Ранке облегченно вздохнул: — Всё-таки ты склонен к самонадеянности, не так ли?

Фишер осклабился и покачал головой: — Знаешь, старина, давай-ка ты сядешь за руль, а я буду читать карты. — Фон Ранке завел мотор «Мерседеса» и подождал, пока его урчание стало ровным. За машиной в тумане от выхлопа образовался небольшой вихрь.

— Неудивительно, что мы заблудились, — скривился Фишер. Он в раздражении расправил Пан-Германскую карту. — Ты погляди, она же издана пять лет назад, в 1979!

— Да найдем мы дорогу, — ответил фон Ранке. — Я очень хочу посмотреть на реакцию старика Крумнагеля, когда мы привезем ему планы. Он так долго и страстно выступал против антиподных рикошетирующих планирующих бомбардировщиков… А ты зачем-то ввязался в разговор с этой старухой, и мы сейчас рискуем задержаться.

— Я не мог поступить иначе, — ответил Фишер. — Ты же знаешь, я ненавижу беспорядок. Как думаешь, он всё-таки попытается наложить вето на план Северо-Западного Тихоокеанского штурма?

— Не посмеет. После того, как он увидит заявления, он быстро поймёт свое место, — сказал фон Ранке. «Мерседес» тронулся в сторону Доля.

Стоя в дверях, старуха смотрела ему вслед и качала головой. — Я не еврейка, — тихо сказала она, — но их я тоже любила, о, да. Я любила всех своих детей. — Она подняла руку вслед стремительно удаляющейся машине.

— Я предаю вас правосудию, какую бы дорогу вы не избрали, и всех детей ваших, и внуков детей ваших, — прошептала она. Она стряхнула со своего локтя на земляной пол клуб дыма и погрозила пальцем. Дым закружился и прочертил черные фигуры на грязном полу. — Как вы и желали — ступайте во времена отцов ваших.

Туман начал рассеиваться. Она устало махнула рукой и сорок лет растворились в никуда вместе с уходящей дымкой.

Высоко над ней возник рёв мощных моторов. Ширококрылая тень промелькнула над хижиной, на крыльях с широкими черными и белыми полосами были ясно видны звезды, пушки самолёта обрушили свой огонь на дорогу.

— Птичка голодная, — глухо сказала бесформенная фигура. — Птичку надо покормить.

Биографическая справка

Грег Бир (Greg Bear)

Страна: США

Родился: 20 августа 1951 г.

Грегори Дейл Бир, американский писатель-фантаст, виднейший представитель «твердой» НФ, родился в Сан-Диего (штат Калифорния) 20 августа 1951 г в семье Дэйла и Вильмы Бир. Отец его был моряком, и к двенадцати годам Бир побывал и в Японии, и на Филлипинах, и на Аляске. В 1973 году Бир окончил государственный университет Сан-Диего со степенью бакалавра английской словесности.

Бир начал писать в возрасте 10 лет и уже пытался продавать свои сочинения, посылая их в различные журналы. И его упорство было вознаграждено — когда ему было 15 лет (!!!), журнал «Famous Science Fiction» купил его первый рассказ! Назывался он незамысловато — «Destroyers» (Разрушители). Следующего опубликованного рассказа пришлось ждать долгих 8 лет, но зато потом публикации уже пошли регулярно. Первый же роман Грега Бира «Hegira» вышел в 1979 г., когда ему было 28 лет, хотя написан был намного раньше. С 1975 года — профессиональный писатель.

Помимо писания книг Бир достаточно активно работал и в других областях: как внештатный журналист в местном планетарии Сан-Диего и газете «San Diego Union», где кроме всего прочего вел и колонку рецензий. Многочисленные его статьи, посвященные проблематике кино и не только, публиковались в «Los Angeles Times» и «Newsday». Он также продавал книги и читал лекции по древней истории, истории науки и научной фантастики и фэнтези в Городской Школе Сан-Диего. А в 1988–1990 гг. Грег Бир был даже избран президентом Ассоциации американских писателей-фантастов.

Грег Бир был также учредителем ASFA (Ассоциация Художников Научной фантастики), его иллюстрации выходили в таких журналах как «Galaxy», «Magazine of Fantasy and Science Fiction» и «Vertex». Он также был иллюстратором и к переизданию своего же романа «Psychlone», (1988), вышедшего в издательстве «Tor». Грег Бир входит в состав «Национального Гражданского Совета по Космической Политике» (National Citizens Advisory Council on Space Policy), это частная организация, основанная Джерри Пурнеллом, и Ларри Нивеном, состоящая из известных ученых, военных специалистов, космических инженеров и астронавтов, а также писателей, и занимающаяся проблематикой мирного освоения космоса. Еще Грег Бир является консультантом и советником при разработке программного обеспечения в корпорации «Microsoft», а также научным консультантом на киностудии «Amblin/Universal». После сентября 2001 года Бир был приглашен в консультационный совет ЦРУ по делам национальной безопасности. В 2000 году в Академии ФБР в Квантико, штат Вирджиния, Бир читал серию лекций по природе преступления и будущего правосудия.

Как видно, и помимо литературы Грег Бир ведет довольно активную деятельность, что, впрочем, не мешает ему быть и довольно плодовитым писателем. Первые его опубликованные произведения были довольно стандартными, занимательными, но и только. Прорыв произошел после опубликования «Музыки, звучащей в крови» (1983) и «Смертельной схватки» (1983). Технократизм и жесткая научная основа этих рассказов не только принесли ему высшие фантастические премии, но и привели писателя в ряды киберпанков. Наверное, масла в огонь подлило еще и то обстоятельство, что повесть Бира «Petra» (1982) была опубликована в знаменитой киберпанковской антологии «Mirrorshades: The Cyberpunk Anthology» (1986) под редакцией Брюса Стерлинга. Впрочем, многие продолжают считать его просто одним из ярких представителей «твердой» НФ, тем более, что сам писатель открещивается от родства с киберпанками. Грег Бир также получил дубль, «Хьюго» и «Небьюлу» за рассказ «Касательные» (1986) и «Небьюлу» за романы «Darwin's Radio» (1999) и «Moving Mars» (1993), тогда как авторский сборник «Bear's Fantasies» (1992) номинировался в 1993 на «World Fantasy Award». Романы «Эон» (1985) и его продолжение «Бессмертие» (1988) охарактеризованы как «вероятно, лучший когда-либо написанный космологический эпос» (Энциклопедия научной фантастики под ред. Дж. Клюта и П. Николса). В 1995 году Бир издал третий роман «Legacy», события которого разворачиваются за 500 лет до «Эона». Достаточно большую известность и положительные отзывы критиков приобрели такие романы, как «Божья кузница» (1987) и «Queen of Angels» (1990).

Кроме серьезной НФ, писатель не гнушался и разработкой популярных серий: его роман «Планета-бродяга» (2000) входит в сверхпопулярную вселенную «Star Wars», а книга «Академия и Хаос» (1998) — воздаяние творчеству Айзека Азимова.

В 1983 году Бир женился на Астрид Андерсон, дочке знаменитого Пола Андерсона. Они с Астрид имеют двух детей (в сентябре 1986 года родился сын Эрик, а в январе 1990 года дочка Александра) и по словам Бира — очень счастливы в браке. В настоящее время Бир со своей семьей проживает в Сиэтле, штат Вашингтон.

Примечания

1

Хитатаре — деталь одежды сегуна эпохи Токугава, внешне напоминающая шаровары, сшитые из очень плотной ткани (прим. пер.)

2

Ками — духи земли, стихии, духи умерших предков, почитающиеся, как божества.

3

Сеппуку — харакири, ритуальное самоубийство.

4

Йемму Тенно — легендарный первый император Японии, потомок богини Солнца Аматерасу, основатель императорской династии.

5

Катакана — одна из двух систем японского слогово-иероглифического письма.

6

Солери Паоло — известный американский архитектор и дизайнер, автор ряда проектов «городов будущего».

7

Седзи — раздвижные ширмы, заменявшие двери в японском доме.

8

Татами — плетеный соломенный мат.

9

Ча — традиционный зеленый чай.

10

Самадхи — состояние религиозного экстаза, вызываемое интенсивной йогической практикой.

11

1. Мандала (древнеиндийское «mandala» — «круг», «диск», «круглый», «круговой») — сакральный символ в буддийской мифологии. Принадлежит к числу геометрических знаков сложной структуры. Самая распространенная интерпретации М. — как модели Вселенной, «карты космоса». Наиболее характерная схема представляет собой внешний круг со вписанным, в него квадратом, в квадрате — внутренний круг, периферия которого обычно обозначается в виде восьмилепесткового лотоса, и так далее… (Прим. ред.)

12

2. Семьдесят (лат.).

13

3. Вывод, не соответствующий посылкам; нелогичное заключение (лат.).

14

Людвиг Виттгенштейн (1889–1951) — австрийский философ. — Примеч. пер.

15

1. Пух Чертополоха — искусственно созданный астероид, построенный в далеком будущем. После создания Пути переместился в пространстве-времени и в итоге вернулся к Земле, на двенадцать столетий углубившись в прошлое. Гекзамон — объединение граждан астероида Пух Чертополоха, эквивалент государства. (Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, прим. ред.).

16

2. Коридор, который начинается в Седьмом Зале астероида и выводит в иные вселенные; причем те, кто путешествует по нему, перемещаются как в пространстве, так и во времени. В иные миры можно попасть через боковые ответвления Пути — так называемые «колодцы», или Врата. Создание Пути в свое время выбросило астероид из родной Вселенной. Он сумел возвратиться, но попал в прошлое по отношению к своему субъективному времени, к разрушенной войной Земле.

17

3. Искусственные дубликаты человека, почти полностью воспроизводящие личность. Могут иметь телесное обличье (телепреды, или телесные представители), выступать в качестве голографической проекции («призраки») или быть психической копией.

18

4. Гоморфы — обитатели астероида, чей облик почти полностью напоминает человеческий. Кроме них, существуют неоморфы, которые радикально изменили свои тела. Надериты — политическое движение, получившее название по имени социолога Надера (он же — Добрый Человек); призывали к поискам в космосе планет с земными условиями. Их противники гешели являлись сторонниками исследования Пути. Нексус — главный законодательный орган Гекзамона.

19

5. Взрыв северного полюса астероида, после которого Пух Чертополоха оторвался от Пути и, подобно космической станции, вернулся к Земле.

20

6. Наркотик, который сглаживает память, блокируя в подсознании доступ к беспокоящим воспоминаниям.

21

7. Чуждая землянам раса, с которой они встретились в момент Пути.

22

8. Греч., искаж. — мудрая, наставница. (Прим. перев.).

23

9. Греч. — букв, сосуд, ваза. (Прим. перев.).

24

10. Тальзитцы — древняя раса, боковая ветвь объединенного биомеханического разума, союзники надеритов.

25

11. Авторская транскрипция слова асасин, т. е. член средневековой мусульманской секты (Прим. перев.).

26

12. Ошибка автора: Гиберния — латинское название Ирландии, а греки ее называли Иерн (Прим. перев.).

27

28

14. Парса. — историческая область на юге Ирана, земной Фарс. (Прим. перев.).

29

15. Земной Геллеспонт — древнегреческое название Дарданелл.

30

16. Род зеленых водорослей: около 20 видов, обитают подвижными колониями.

31

17. Лат. — общественное мнение. Здесь: электорат Бесконечного Гекзамона, действующий в городской памяти.

32

18. Австрийский логик и математик (1906–1978), выдвинул и обосновал, в частности, теоремы о неполноте и непротиворечивости формальных систем.

33

19. Математическое понятие, обобщающее понятие евклидова пространства для n-мерных случаев. Выведено немецким ученым Д. Гильбертом (1862–1943).

34

Игра слов. Английское слово «allthing» можно приблизительно перевести как «Охватывающий все сущее». — Примеч. пер.

35

Note1

апвеллинг — подъем глубинных вод на поверхность

36

Пер. Н. Кудрявцева.

37

Моя вина велика (лат.).

Content

Грег Бир
ЗА НЕБЕСНОЙ РЕКОЙ

За небесной рекой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Мандала

Все имена Можжевельника

Судебная машина

Эон («Вечность») Цикл «Путь» — 1

Пролог Четыре начала

1. Канун Рождества 2000 года, Нью-Йорк

2. Aвгуст 2001 года, аэродром Подлипки под Москвой

3. Канун Рождества 2004 года, Санта-Барбара, Калифорния

4. 1174 год Путешествия, Аксис Надер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ПРОХОД И ПРОЕЗД ЗАКРЫТЫ ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ И.ЯКОБА, ДИРЕКТОРА АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ГРУППЫ

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Внутри Камня

Эпилог Четыре начала

1. Шестой год после Гибели

2. Год Путешествия 1181

3. Павел Мирский: личные записи

4. Айгиптос, Год Александра 2323

Бессмертие Цикл «Путь» — 2

Возрожденная Земля, новозеландская независимая территория, 2046-й от р.x

Земной Гекзамон, орбита Земли, Ось Евклида

Гея, остров Родос, Великая Александрейская Ойкумена, Год Александроса 2331 — 2342-й

Земля

Пух Чертополоха

Гея; Под Александрейей; Год Александроса 2345-й

Земля

Пух Чертополоха

Земля

Гея

Пух Чертополоха

Гея

Пух Чертополоха

Гея

Пух Чертополоха

Гея, Александрейя, мыс Лохиас

Пух Чертополоха, пятый зал

Гея, Александрейя, мыс Лохиас

Пух Чертополоха, пятый зал

Гея, Александрейя

Пух Чертополоха

Гея

Город Пух Чертополоха

Гея

Пух Чертополоха, пятый зал

Земля

Пух Чертополоха

Гея

Гея

Город Пух Чертополоха

Город Пух Чертополоха

Городская память Пуха Чертополоха

Рита

Пух Чертополоха

Путь

Город Пух Чертополоха

Путь

Гавайские острова

Пух Чертополоха

Земной Гекзамон, Ось Евклида

Гавайи

Путь, преображенная Гея

Город Пух Чертополоха

Пух Чертополоха, орбитальные объекты и Земля

Пух Чертополоха

Земля

Пух Чертополоха

Земля

Пух Чертополоха

Пух Чертополоха

Преображенная Гея

Земля; Пух Чертополоха

Земля

Пух Чертополоха

Земля

На полпути

Пух Чертополоха

Город Пух Чертополоха

Земля, Крайстчерч

Город Пух Чертополоха

Пух Чертополоха

Земля

Путь

Город Пух Чертополоха

Седьмой зал

Путь

В промежутке

Начало пути

Путь

Пух Чертополоха

Начало пути

Пух Чертополоха

Путь

Ось Евклида

Земля

Пух Чертополоха

Путь

Ось Евклида

Путь

Дом

Щель

Тимбл

Эпилог

Путь всех призраков Цикл «Путь» — 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Головы

Смертельная схватка

Музыка, звучащая в крови

Чума Шредингера

Камень

Касательные

Сестры

На пути в никуда

Биографическая справка

Примечания