Кристофер Мур

Венецианский аспид

Christopher Moore

The Serpent of Venice

Copyright © 2014 by Christopher Moore

© Немцов М., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

От окаянного переводчика

Ну что, автор опять это сделал – соткал гобелен из Шекспира, вплетя в него, правда, нить Эдгара По, а сверху раскрасил постмодернистским граффити. Получилось весьма непочтительное и вполне лихое продолжение похождений находчивого шута Кармана (который, правда, уже не шут) в условной Венеции, куда тоже хочется приехать, как в условную Англию романа «Дурак», и побродить по тем же местам. Но побывать там мы по ряду объективных причин не можем, а вот снова прикоснуться к трудам Уильяма Шекспира удастся. Зачем Кристоферу Муру понадобился для этого Эдгар По, станет ясно по ходу повествования.

Окаянному же переводчику вновь пришлось воссоздавать эту причудливую ткань повествования, пользуясь тем богатым наследием, которое нам оставили героические переводчики Шекспира (и Эдгара По) на русский. Пусть англоязычные и прочие читатели нам завидуют – у них есть лишь один Бард, у нас их гораздо больше, и все друг от друга чем-то отличаются. Сравнивая различные переводы при работе над этим романом, я обнаружил много удивительного и даже чудесного в старых и новых версиях хорошо известных текстов, читателю же остался виден только скромный результат этих изысканий. Местами это даже своего рода центон, литературная игра, известная человечеству с древнейших времен. Ну потому что жаль было оставлять за бортом такое богатство, согласитесь.

При работе над переводом этого романа я пользовался десятью переводами «Отелло», четырьмя – «Венецианского купца», двумя – «Гамлета» и еще несколькими источниками, которые вы увидите в сносках. За несравненно бо́льшие усилия хочу сказать огромное спасибо Е. Бируковой, П. Вейнбергу, М. Зенкевичу, П. Каншину, М. Кузмину, Б. Лейтину, М. Лозинскому, М. Морозову, И. Мандельштаму, Б. Пастернаку, А. Радловой, В. Рапопорту, О. Сороке, О. Холмской и Т. Щепкиной-Куперник. Без них этот гобелен был бы не таким красочным.

И если вам после этого романа захочется перечитать Шекспира, вы знаете, как и благодаря кому это можно сделать.

М. Немцов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ХОР – рассказчик

АНТОНИО – венецианский купец

БРАБАНЦИО – венецианский сенатор, отец Дездемоны и Порции

ЯГО – солдат

РОДРИГО – благородный солдат, друг Яго

КАРМАН – шут

ПОРЦИЯ – благородная дама, младшая дочь Брабанцио, сестра Дездемоны

НЕРИССА – служанка Порции

ДЕЗДЕМОНА – благородная дама, старшая дочь Брабанцио, сестра Порции

ЭМИЛИЯ – жена Яго, служанка Дездемоны

ОТЕЛЛО – мавр, генерал венецианской службы[1]

ШАЙЛОК – еврей, венецианский ростовщик, отец Джессики

ДЖЕССИКА – дочь Шайлока

БАССАНИО – друг Антонию, искатель руки Порции

ЛОРЕНЦО – друг Антонию, влюбленный в Джессику[2]

ГРАЦИАНО – молодой друг Антонию, купец

САЛАНИО – молодой друг Антонио, купец

САЛАРИНО – также молодой друг Антонио, взаимозаменяем с Саланио, вероятно рожден опечаткой

ХАРЧОК – подмастерье шута

ПИЖОН – обезьянка

КОРДЕЛИЯ – призрак. Куда ж без окаянного призрака

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Представляет собой мифическую Италию конца XIII века, где независимые города-государства торгуют и сражаются друг с другом. Венеция вот уже пятьдесят лет то и дело воюет с Генуей за владение морскими путями на Восток и в Святую Землю.

Вот уже пятьсот лет Венеция – независимая республика, управляется выборным сенатом из 480 человек, которые, в свою очередь, избирают дожа, а тот, при поддержке Малого совета из шести сенаторов, присматривает за сенатом, вооруженными силами и гражданскими чиновниками. Сенаторы, по большей части, происходят из влиятельного торгового сословия, и до недавнего времени их можно было избирать в округах из любых профессий. Однако такая система, превратившая Венецию в самую богатую и могущественную морскую державу на свете, изменилась. Не так давно привилегированные сенаторы, заинтересованные в передаче власти и богатства своей родне, проголосовали за то, чтобы свои выборные должности сделать наследуемыми.

Странное дело: хотя большинство персонажей – венецианцы, все здесь говорят по-английски и с британским выговором.

Условия тут, по большей части, – если не поясняется иначе, – можно считать влажными.

Действие I

Фатум фортунато

Пусть ночь и ад на свет мне это чудище родят.

– Яго, «Отелло», акт I, сц. 3, пер. М. Лозинского

ХОР:

Заклинание

Муза, восстань!

О фея темных вод,

И пьесу выведи

На свет в народ.

Муза, вспори

И гребнем, и хвостом,

Клыком и когтем

Вымысла хитон.

Муза, приди

Под трапы моряков,

И к спящим гаваням,

И к лампам рыбаков.

В Венецию! Излей

Всем блеском яд.

Перья писцов

Сказанье пусть творят

О горестях, измене и войне.

О Муза, взвой вдвойне любовью, ибо

Мы ныне заведем истории

Подлейшей Ебатории

Гнуснейшего пошиба…

Явление первое

Мышеловка

Они ждали у причала, эти три венецианца. Ждали дурака.

– Через час после заката, я ему велел, – сказал сенатор, сгорбленный и седобрадый, в богатой парчовой мантии, подобающей должности. – Сам отправлял за ним гондолу.

– Вестимо, явится, – сказал солдат – широкоплечий подтянутый мужлан лет сорока, весь в коже и грубом льне, на поясе боевой кинжал и длинный меч, борода черная, а через правую бровь шрам, от которого вид у солдата был неизменно вопрошающим или подозрительным. – Считает себя знатоком вин и немало этим гордится[3]. Он не сможет устоять против соблазнов вашего винного погреба. А когда дело будет сделано, отпразднуем уж не только Карнавал.

– Не знаю, право, отчего грущу я[4], – сказал купец. Это был светлокожий господин с мягкими руками, в дорогой обвислой шляпе из бархата и с золотым перстнем-печаткой размерами с небольшую мышь – им он скреплял соглашения. – Бог весть, почему.

Издали, из-за Венецианской лагуны, до них доносились звуки труб, барабанов и рогов. На берегу у пьяццы Сан-Марко плясали факелы. Позади венецианцев темнело именье сенатора – Вилла Бельмонт, – однако в верхнем окне выставили потайной фонарь – по его лучу гондольер мог править к этому уединенному островку. На воде рыбаки зажгли факелы, и те покачивались тусклыми пьяными звездами на чернильных волнах. Городу нужно есть даже во время Карнавала.

Сенатор возложил руку на плечо купца.

– Сим мы служим Господу и государству, облегчаем совесть и душу – это очищенье открывает врата нашим намереньям. Подумайте о том щедром изобилье, что отыщет вас, едва крысу уберут из амбара.

– А мне его обезьянка нравится, – сказал купец.

Солдат осклабился и почесал в бороде, скрывая веселость.

– Позаботились, что он один прибудет?

– Таково было условие приглашенья, – ответил сенатор. – Я сказал ему, что из доброго христианского милосердия всю челядь следует отпустить на Карнавал, и заверил, что свою уже отпустил.

– Дальновидно, – сказал солдат, озирая громадную неосвещенную виллу. – Стало быть, он ничего не заподозрит, когда не увидит никакой дворни.

– Но ловить обезьянок бывает до ужаса трудно, – произнес купец.

– Вы б оставили уже обезьянку в покое, – рявкнул солдат.

– Я ему сказал, что дочь моя очень боится обезьянок – даже в одной комнате с ними находиться не может.

– Тут-то ее нет, – сказал купец.

– Дураку сие не ведомо, – отозвался солдат. – А наш бравый Монтрезор свою младшую дочь приманкой готов насадить, хоть старшую у него черная гринда с самого крюка увела.

– Потеря сенатора саднит и без ваших острот, – сказал купец. – Мы разве не одно дело делаем? Ваш юмор слишком ядовит, а вовсе не умен. Лишь груб и жесток.

– Но, милый Антонио, – ответствовал солдат, – я и умен, и груб, и жесток. Сплошь преимущества для вашего предприятия. Или вы предпочтете дружество с любезным лезвием меча поучтивее? – Он возложил ладонь на рукоять.

Купец перевел взгляд на воду.

– Так я и думал, – сказал солдат.

– Сделайте лица полюбезней, оба. – Сенатор шагнул меж них и вгляделся в ночь. – Лодка дурака появилась. Вон!

Среди рыбачьих лодок плыл яркий фонарь – и вот уже медленно вышел из общего строя. Гондола приближалась. Мгновенье спустя она уже скользнула к причалу: гондольер так точно орудовал веслом, что черный корпус лодки замер своими поручнями лишь в ширине ладони от настила. Щелкнула заслонка, и из каюты шагнул жилистый человечек – он был одет арлекином, трико в черных и серебристых ромбах, на голове остроконечный колпак с бубенчиками[5]. Лицо его скрывала полумаска. С первого взгляда можно было бы решить, что это мальчик, однако громадный гульфик и щетина на щеках выдавали годы.

– Всего один фонарь? – спросил арлекин, соскакивая на помост. – Не могли, что ли, факел-другой выделить, Брабанцио? Тут темень, как в мошонке самой ночи. – Он юркнул мимо купца и солдата. – Лизоблюды, – кивнул им он. И тут же нацелился по дорожке к вилле, на ходу помахивая шутовским жезлом с кукольной головой. Сенатор заковылял следом, держа фонарь повыше.

– Ночь благоприятна, Фортунато, – произнес сенатор. – И челядь я услал до темноты, поэтому…

– Зовите меня Карман, – сказал дурак. – Только дож меня зовет Фортунато. Поди пойми, не для всех ли у него эта кличка, уж больно дьявольски нечист он в картах.

У причала солдат вновь возложил ладонь на рукоять меча.

– Всеми святыми клянусь, хоть сейчас готов вогнать ему лезвие в печенку – и поднять его тушку на клинке в придачу, лишь бы поглядеть, как он дрыгается, а эта наглая ухмылка вянет на его устах. Ох, как же я ненавижу дурака.

Купец улыбнулся и, удерживая руку солдата, а подбородком поведя в сторону гондольера, стоявшего в своей лодке, процедил сквозь зубы:

– Как и я. В сей пантомиме, что мы разыгрываем в честь Карнавала, он наш клоун-насмешник. Ха! Панчинелло в нашем маленьком кукольном представлении, все смеху ради, разве нет?

Солдат глянул на лодочника и натянул на лицо улыбку.

– Вполне. В добром расположенье духа. Я свою роль играю слишком хорошо. Минуточку, синьор. Я получу распоряженье насчет вас. – Он повернулся и крикнул вслед уходившим по дорожке: – Монтрезор! Гондольер?

– Уплатите ему и отправьте восвояси, пусть веселится и вернется в полночь.

– Слыхали сами, – сказал солдат. – Ступайте праздновать, но не слишком, а то рулить не сможете. Я нынче буду спать в своей постели. Уплатите ему, Антонио. – Солдат повернулся и тоже зашагал вверх по склону.

– Я? Почему всегда я? – Купец сунул руку в кошель. – Ну что ж, ладно. – Он швырнул монету гондольеру, тот поймал ее в воздухе и благодарно склонил голову. – Стало быть, в полночь.

– В полночь, синьор, – подтвердил гондольер и крутнул веслом. Гондола безмолвно и гладко скользнула прочь от причала, как нож в ночи.

У парадного входа в палаццо дурак помедлил.

– Что это у вас над дверью, Монтрезор? – В тенях таился гербовый щит, инкрустированный в мраморе. Сенатор воздел повыше фонарь, осветив герб – барельеф, на котором золотая человечья нога попирала нефритового аспида, а клыки последнего меж тем впивались в пяту.

– Мой семейный герб, – ответил сенатор.

– Надо думать, у них в гербовой мастерской настоящие драконы и львы закончились, раз вам пришлось удовольствоваться этой херней, а?

– Сдается мне, могли б и королевскую лилию до кучи присунуть, – молвил шутовской жезл голосом на тон выше собственно шутовского. – Монтрезор, блядь, француз же, не?

Сенатор молниеносно развернулся к кукле.

– «Монтрезор» есть титул, дарованный мне дожем. Он означает «мое сокровище» и призван обозначать, что дож ценит меня превыше прочих сенаторов в Малом совете. Это герб рода Брабанцио, старинного и плодовитого[6], мое семейство носит его с честью уже четыре сотни лет. Особо отметьте девиз, шут, – «Nemo me impune lacessit». – Читая его сквозь зубы, при каждом слоге он покачивал в такт фонарем. – Это означает: «Никто не оскорбит меня безнаказанно».

– Так это не, блядь, французский, – произнесла кукла на жезле, повернувшись к шуту.

– Нет, – подтвердил тот. – Кукан у меня довольно бегло изъясняется на, блядь, французском, – пояснил он сенатору.

– А Монтрезор – француз, правильно?

– Лягушатник, как летом на Сене, – кивнул шут.

– Так и думал, – ответствовала кукла.

– Хватит болтать с этой деревяшкой! – рявкнул сенатор.

– Сами же на него орете, – сказал шут.

– А теперь ору на вас! Вы сами дергаете рот этой кукле и за нее говорите.

– Не может быть! – сказала кукла, отвесив деревянную челюсть и воззрившись на шута, потом на сенатора, потом опять на шута. – Этот ятый обалдуй тут всем заправляет?

Шут развязно кивнул, бубенчики его зазвенели[7].

Кукла поворотилась к сенатору:

– Ну, если ты тут свинские рожи корчить будешь, так знай – твой клятый девиз потырен.

– Что? – сказал сенатор.

– Плагиат, – пояснил шут, серьезно кивая: вылитый гонец, принесший скверное известие.

Солдат и купец догнали их и увидели, что их хозяин разъярен не на шутку, а потому остановились у лестницы, наблюдая. Рука солдата вновь потянулась к мечу.

– Это ж шотландский девиз, не? – сказала кукла. – Орден Чертова Пыха.

– Недурно, – сказал шут[8]. – Хотя на самом деле – чертополоха, а не «чертова пыха», Кукан, дундуля ты кокнийская[9].

– А я что сказал, – рек ему в ответ Кукан. – Отзынь.

Шут злобно посмотрел на куклу и повернулся к сенатору.

– Тот же девиз начертан над входом в Эдинбургский замок.

– Должно быть, вы что-то не то запомнили. Это – на латыни.

– И впрямь, – сказал шут. – А меня вырастили монахини практически в лоне церкви. На латыни и греческом я разговаривал, еще когда ходил пешком под стол. Нет, Монтрезор, ваш девиз не стал бы более скотским, даже будь он написан синькой и воняй горящим торфом и вашей рыжей сестрой.

– Краден, – сказала кукла. – Умыкнут. Стащен. Подрезан, как, блядь, есть. Девиз крайне гоняемый в хвост и в гриву, измаранный и осрамленный.

– Осрамленный? – уточнил шут. – Правда?

Кукла рьяно закивала на конце своей палки. Шут пожал сенатору плечами.

– Натурально говенный герб и крайне осрамленный девиз, Монтрезор. Будем надеяться, тот амонтильядо, что вы мне сулили, утешит нас в сем разочарованье.

Купец сделал шаг и возложил руку на плечо шута.

– Так не будемте ж больше тратить времени в этой невыносимой сырости. В сенаторовы погреба – и к его бочонку амонтильядо.

– Да, – кивнул сенатор. Он шагнул в просторную залу при входе, снял с креденцы тонкие свечи, зажег их от своего фонаря и вручил каждому гостю. – Смотрите под ноги, – сказал он. – Спускаться будем по древней лестнице в нижайшие пределы палаццо. Некоторые своды там крайне низки, так что, Антонио и Яго, берегите головы.

– Он только что осрамил наш рост? – осведомилась кукла.

– Поди знай, – ответил шут. – Я не вполне уверен, что значит слово «осрамленный». А с тобой соглашался лишь потому, что решил, будто ты знаешь, что говоришь.

– Ша, блоха, – рыкнул солдат.

– Вот это и есть осрамленье, – сказала кукла.

– А, раз так – да. – Шут поднял свечу повыше, осветив толстый слой плесени на низком потолке. – Так что, Монтрезор, милая Порция ждет ли нас внизу во тьме?

– Боюсь, моя младшая дочь к нам не присоединится. Она отправилась во Флоренцию покупать себе туфельки.

Компания вступила в более поместительное подземелье[10]: по одну сторону в стены там были вмурованы бочонки, по другую тянулись стойки с пыльными бутылками. Посередине стояли длинный дубовый стол и стулья с высокими спинками. Сенатор зажег лампы, и все помещение залил теплый свет, скрывший собою сырость, пропитавшую все вокруг.

– Ну и ладно, – сказал шут. – Она бы все равно только ныла – сыро-де, Яго смердит кальмаром, так и не выпьешь-то по-настоящему…

– Что? – сказал солдат.

Шут подался к Антонио и вскинул брови так, что они всплыли над его черной маской арлекина.

– Не поймите меня неверно, Порция, спору нет, – соблазнительная ебабельная плюшка, но колюча она, что позолоченный ежик, если выходит не по ее.

Сенатор поднял взгляд, в котором полыхал огнь смертоубийства, после чего вновь опустил очи долу и содрогнулся – едва ль, можно было решить, не с наслажденьем.

– Я не смержу кальмаром, – сказал солдат, словно его на миг одолела застенчивость. Он принюхался к плечу своего плаща и, не обнаружив на нем кальмарного смердежа, все внимание свое обратил снова на сенатора.

– Если соблаговолите нацедить нам амонтильядо, Яго, – произнес тот, – мы будем вполне готовы узнать мнение о нем сего выдающегося знатока.

– Я ни разу не называл себя знатоком, Монтрезор. Я просто сказал, что как-то раз его пил, и это шавкины бейцы.

– Песьи ятра, – уточнила в порядке разъяснения кукла.

– Это когда вы были испанским королем, верно? – спросил купец с ухмылкой, саркастически поведя глазом сенатору.

– Я носил разные титулы, – ответил шут. – И только «дурак», похоже, прилип.

Солдат зажал под мышкой тяжелый бочонок, словно душил быкошеего противника, и налил янтарной жидкости в графин из тонкого муранского стекла.

Сенатор произнес:

– Виноторговцу должны еще бочонков доставить из Испании. Если вы признаете вино подлинным, я скуплю и остальные, а один отправлю вам в благодарность.

– Отведаемте ж, – сказал шут. – Хотя если его разливает не умеренно развратная оливокожая дева-прислужница, подлинным его можно счесть едва ли. Полагаю, впрочем, что и Яго сгодится.

– Ему не впервые играть эту роль, готов спорить, – подал голос Кукан. – Одинокие ночи на поле боя, что не.

Солдат ухмыльнулся, водрузил бочонок на стол и по кивку сенатора разлил херес по четырем тяжелым стеклянным кубкам с оловянными ножками, отлитыми в виде крылатых львов.

– За республику, – провозгласил сенатор, поднимая свой.

– За Успенье, – сказал купец. – За Карнавал!

– За Венецию, – произнес солдат.

– За Дездемону в дезабилье, – сказал шут.

Купец едва не поперхнулся, взглянув на сенатора, который спокойно выпил и опустил кубок на стол. Взгляда от шута при этом он не отрывал.

– Ну?

Шут поплескал вино между щек, завел глаза к потолку в раздумье, после чего проглотил жидкость, словно вынужден был тяпнуть особенно мерзкого снадобья. Передернулся и поглядел на сенатора из-за края кубка.

– Не уверен, – произнес он.

– Так сядьте ж, отведайте еще, – сказал купец. – Иногда первый глоток лишь смывает пыль дня с нёба мужчины.

Шут сел, остальные тоже. Все выпили еще. Брякнули о стол кубки. Троица воззрилась на шута.

– Ну? – спросил Яго.

– Монтрезор, вас отымели, – сказал шут. – Это не амонтильядо.

– Не оно? – переспросил сенатор.

– По мне, так вкус что надо, – сказал купец.

– Нет, не амонтильядо, – кивнул шут. – И по лицу вашему я вижу, что вы не удивлены и вовсе не разочарованы. Посему, пока мы приканчиваем этого самозванца, – а он несколько отдает смолой, коли хотите знать мое мнение, – не обратиться ль нам к вашему темному замыслу?[11] Зачем мы здесь на самом деле? – Шут допил, оперся на стол и жеманно повел глазами, не спуская их с сенатора, словно подросток-кокетка. – Приступим?

Солдат и купец посмотрели на сенатора. Тот улыбнулся.

– Наш темный замысел? – переспросил он.

– Отдает смолой? – переспросил купец.

– А по-моему, ничего так, – произнес солдат, глядя в свой кубок.

– Вы меня за дурака держите? – продолжал дурак. – Не трудитесь отвечать. Я в смысле – вы меня совсем дураком считаете? Тоже неважно сформулировано. – Он глянул на свою руку и, похоже, немало удивился, обнаружив, что она приделана к его запястью. После чего перевел взгляд на сенатора. – Вы меня сюда заманили, дабы убедить склонить к вам дожа, поддержать еще одну священную войну.

– Нет, – ответил сенатор.

– Нет? Вам не хочется клятой войны?

– Ну, то есть да, – промолвил солдат. – Но заманили мы вас сюда не поэтому.

– Стало быть, вы желаете, чтоб я просил за вас моего друга Отелло, дабы он поддержал вас в Крестовом походе, на котором вы все сможете нажиться. Я так и знал, когда получил это приглашение.

– Об этом я не подумал, – сказал сенатор. – Еще хересу?

Шут поправил на голове колпак с бубенцами, и когда те зазвякали, вперился взглядом в один так увлеченно, что едва не сверзился со стула.

Антонио укрепил шута на сиденье и в поддержку похлопал его на спине.

Шут отпрянул от его руки и уставился на купца – но не в глаза ему, а куда-то вокруг глаз, словно бы те были окнами темного дома, а он в нем искал кого-то, хотя тот прятался.

– Значит, вам не надо, чтоб я дергал за свои ниточки во Франции и Англии, дабы те поддержали войну?

Купец покачал головой и улыбнулся.

– Ох, едрить, стало быть – просто месть?

Антонио и Яго кивнули.

Шут посмотрел на сенатора – похоже, ему трудно было сосредоточиться на седой бороде.

– Всем известно, что я здесь. Многие видели, как я садился в гондолу.

– Все и увидят, как шут возвращается, – ответил сенатор.

– Я фаворит дожа, – с трудом выговорил шут. – Он меня обож-жает.

– В этом-то и загвоздка, – сказал сенатор.

Одним рывком шут вскочил со стула и прыгнул на середину стола, достал одной рукой себя до копчика и выхватил откуда-то мерзко заостренный метательный кинжал. Блеснув в руке, тот приковал к себе его взгляд. Шут покачнулся и тряхнул головой, чтобы пелена перед глазами рассеялась.

– Яд? – с некоторой тоской в голосе осведомился он. – Ох, ебать мои носки. О, я убит…[12]

Глаза его закатились, колени подогнулись, и он рухнул ниц на стол с грохотом, а кинжал его лязгнул на каменных плитах пола.

Троица пялилась на простертого Фортунато и друг на друга.

Солдат пощупал шуту шею. Пульс был.

– Живой, но я могу это исправить. – Он потянулся к боевому кинжалу.

– Нет, – сказал сенатор. – Помогите мне избавить его от одежды и оттащимте его поглубже в подвал. Потом можете идти. В последний раз вы его видели живым, а потому душой своей вольны клясться, что больше ничего не знаете.

Купец Антонио вздохнул.

– Так грустно, что нужно дурачка убить. Он хоть и дико раздражал, однако ж приносил смех и радость всем вокруг. Вместе с тем, если можно заработать дукат, дукат заработать нужно. Коль выгода цветет, купцу пристало ее срывать.

– Долг пред Богом, выгодой и республикой! – провозгласил сенатор.

– Уж много дурней отыскали свой конец в попытках передуть ветра войны, – молвил Яго. – И этот туда же.

Явление второе

Тьма

– Вы чего делаете? – спросил я.

– Замуровываю вас в сем подземелье, – ответил сенатор, съежившийся под низкой аркой входа в нишу, где я был прикован к стене.

– А вот и нет, – сказал я.

Вообще-то он, похоже, меня замуровывал, но я не намеревался делать ему такую уступку лишь потому, что был в цепях, наг, а у моих ног поднималась вода. Главное, предусмотрительно считал я, не вселять в моего противника уверенность.

– А вот и да, – ответил он. – Один камень за другим. С детства кладкой не занимался, но навык возвращается. Мне было лет десять, когда я помогал каменщику, строившему дом моему отцу. Не этот, разумеется. Этот у моей семьи уже несколько столетий. Сейчас мне кажется, что я больше мешал ему, чем помогал, но, увы, кое-чего я тогда нахватался.

– Ну, больше, чем сейчас, вы вряд ли когда-либо умели раздражать, так что не отвлекайтесь.

Сенатор сунул лопатку в ведерко известкового раствора с таким воодушевлением, точно протыкал ею мне печенку. После чего поднял повыше фонарь, и моя келья осветилась. Проем он заложил уже до высоты моих колен. При свете я разглядел, что нахожусь в проходе едва ли двух ярдов шириной – он отлого спускался к темной воде, которая уже плескалась вокруг моих лодыжек. На стене проступали отметины высокой воды – где-то на уровне моей груди.

– Вам известно, что вы здесь умрете, Фортунато?

– Карман, – поправил его я. – Вы спятили, Брабанцио. У вас помешательство, паранойя и мания раздражающего величия.

– Умрете. Один. Во тьме. – Он пристукнул по камню рукоятью своей лопатки.

– Вероятно, еще и старческий маразм. С жертвами кровосмешения или сифилиса это случается рано.

– Крабы даже не станут дожидаться, когда вы прекратите дергаться, – очистят ваши косточки сразу.

– Ха! – ответствовал я.

– Это в каком это смысле – «ха!»? – спросил Брабанцио.

– Вы сыграли мне на руку!

И я пожал плечьми, как мог, дабы указать ему на сычеблюйскую очевидность его промашки. (Пожатье плечами составляло весь мой репертуар жестов, поскольку руки мои над головой были скованы цепью, пропущенной через тяжелое кольцо в стене. Висеть я не висел, но и сесть не очень мог. Если б я натянул цепь с обеих сторон от кольца, точно рассчитав точку равновесия, наверное, смог бы похлопать в ладоши. Вот только аплодировать было особо нечему.)

Сенатор хмыкнул и продолжал накладывать слой раствора для следующего ряда камней.

– Вы под уровнем лагуны. Я б мог запытать вас до смерти, и никто б не услышал ваших криков. Но я предпочитаю отправиться в постель и сладко заснуть под покровом грез о том, как вы тут в темноте страдаете, медленно умирая.

– Ха! Вот видите. Я думал, что уже умер, когда выпил вашей отравы, поэтому, как ни вертите, вам, по-моему, уже не отыграться.

– Никто вас не травил. Вы отведали зелья из далекого Катая – его привезли сюда по суше, не считаясь с затратами. Оно уже было у вас в кубке. – Он сунул руку себе куда-то под мантию и извлек наружу крохотную шкатулку, покрытую красным лаком.

– Не травили? – переспросил я. – Жаль. Я уже было наслаждался воскрешением. Надеялся вернуться ростом повыше, но, с другой стороны, и рост, и эдакая грубоватая мужская красота – все равно что лилию золотить, нет?

– Хотите, поспорим, сколько вы тут протянете? Два-три дня, быть может? А, ну да – вы не в положении спорить, верно? У вас ничего нет.

– Это правда, – отозвался я. – Однако же в том, что для всех нас – простая правда, вы зрите свою победу, не так ли? У нас ничего нет, и сами мы ничто. – Сказать правду, я был ничем и ничего не чувствовал, кроме скорби и тоски, с тех пор, как три месяца назад до меня дошло известие: моя милая Корделия скончалась от лихорадки. Смерти я не боялся, боли тоже. Бойся я – ни за что б не поперся в палаццо к Брабанцио. В тот последний миг, сочтя, что меня отравили, я ощутил облегченье.

– Ну, вы и есть ничто. Жаль, что вы этого не сообразили перед тем, как погубить мою дочь.

– Порцию? О, да ничего она не погублена. Может, поболит у нее чуть-чуть… ну, походит день-другой без изящества от ковровых ожогов – но она отнюдь не погублена. Считайте ее просто с толком попользованной.

Брабанцио зарычал, а затем его красная рожа задергалась в незаложенном проеме, как у полоумного грязееда. (Мне уж почудилось, что от усилий у него на старческом лбу вена лопнет.) Похоже, никакого внятного ответа он сформулировать не мог – лишь пар да слюни, – и я принял это за суфлерскую подсказку продолжать:

– Как новую пару сапог. – Зелье Брабанцио не на шутку развязало мне язык. – Вот новые сапоги, знаете, – по воде в них походите, и пусть сначала в них чвакает и плюхает какое-то время, зато потом высохнут и станут точно по ноге. Лепятся, если можно так выразиться, опытом – и принимать потом будут вас и только вас. После чего их можно загибать над стулом и бурно иметь в попу.

– Нет! – рявкнул сенатор – и метнул в меня кирпич, который запросто снес бы мне коленку, не успей я подтянуться на цепях. Кирпич отскочил от стены и плюхнулся в воду где-то в темноте.

– Метафора растянутого сапога – от нее у вас, значит, шарики за бебики заскакивают? – осведомился я, легкомысленно аккомпанируя себе веселым перезвоном цепей. – Теперь вам кирпича не хватит, знаете? Испоганили все свое ятое ваянье толикой литературной вольности, чувствительный вы старый мудеглот.

– Погублена моя старшая, Дездемона, – сказал сенатор, подчеркнув довод помещением камня на возводимую стенку.

– А, ну это да, только тут нет моей заслуги, – ответил я. И насчет младшей его я, разумеется, врал. Я ни разу даже наедине с Порцией в одной комнате не оставался. – Нет, паденье Дездемоны – дело рук Отелло.

Еще один кирпич лег в стену к своим красным собратьям. Над ними теперь виднелось только сенаторово лицо.

– А если б не ваше вмешательство, его бы с нами уже не было – ну, или его бы приговорили, будь на то моя воля. Но нет – вы влезли в ухо дожу, как комар, кинулись защищать этого своего драгоценного мавра, рассказывали, чем Венеция ему обязана, целые рапсодии сочиняли, что он-де герой благородный, а не чумазый раб, возгордившийся не по чину.

– Благородство и мужество – свойства, чуждые вам, они вас пугают, мандоклоп вы обоссанный. – Сенатор раним касаемо собственного благородного происхождения либо его отсутствия. Венеция была единственным городом-государством в Италии – бери выше, на континенте, – где не существовало знатных землевладельцев. Преимущественно потому, что здесь не было земли как таковой. Венеция – республика, все власти надлежащим манером избираются, вот это-то его и терзало. Лишь за несколько последних месяцев он сумел убедить дожа и совет разрешить передачу мест в сенате по наследству. А поскольку сыновей у Брабанцио не было, его место достанется мужу его старшей дочери. Вот именно – мавру. – Говоря по всей строгости, он вообще-то ее не погубил. То есть, она замужем за генералом, который однажды станет сенатором Венеции, поэтому, честно сказать, она тем самым сделает шаг наверх от своей родословной. Которая, мне кажется, вы не можете не согласиться, заурядна, как кошачья моча.

Он зарычал в ответ и метнул в отверстие еще один кирпич. Этот попал мне в бедро – оказалось, не так больно, как должно бы. Поразмыслив, я пришел к выводу, что судьба моя могла бы меня беспокоить и посильнее. Вероятно, у меня головокружение от восточного порошка.

– Синяк останется, Монтрезор.

– Будь ты проклят, дурак. Я заткну тебе рот. – Он вернулся к своей кладке с такой яростью, что аж задыхался. Вскоре у него остался последний кирпич, а у меня – лишь маленький прямоугольник желтого света. – Моли о пощаде, дурак, – сказал сенатор.

– Вот еще.

– Утопиться ты не сможешь, я об этом позаботился. Будешь страдать, как заставлял страдать меня.

– А мне какое дело. Ни до чего мне его нет. Заканчивайте свое ятое дело уже да валите отсюда. Вы меня утомили своим скулежом. Отдайте мне мое забвенье, чтоб слиться мог я сердцем, любовью своей, с моей королевой. – Я склонил голову, закрыл глаза и стал ждать прихода тьмы и тех грез, что с нею явятся. Вероятно, мне не пришло в голову, что я могу томиться и быть мертвым одновременно.

– Твоя королева не от лихорадки загнулась, дурак, – произнес Брабанцио, ныне – всего лишь шепот во тьме.

– Что?

– Яд, Фортунато. Составленный лучшим провизором Рима так, чтобы походило на лихорадку, неспешную и смертельную. Даден был вскоре после того, как ты прибыл сюда с посольством и доложил о том, что королева твоя сильно недовольна нашим Крестовым походом. Его отправили в Нормандию на одном судне Антонио, а подсыпал его лазутчик, которого Яго завербовал в ее охране. Может, у нас и нет благородных землевладельцев, но кто правит морями – правит торговлей, а кто правит торговлей – правит миром.

– Не может быть, – произнес я. Правда этого известия прожгла насквозь дымку снадобья, и скорбь опалила огнем всю мою душу. Ненависть пробудила меня. – Нет, Монтрезор!

– Еще как да. Ступай к своей королеве, Фортунато, и когда вы с нею свидитесь, передай, что прикончили ее твои слова. – Он поскреб лопаткой в отверстии, затем пристроил последний кирпич и пристукнул по нему, чтобы встал на место поровнее. Келья погрузилась во тьму, вода плескалась уже у моих колен.

– Ради всего святого, Монтрезор![13] Ради всего святого!

Но стук стих, и последнее мое воззванье к совести сенатора потонуло в его хохоте. Затем и тот рассеялся и пропал совсем.

Явление третье

Вот незадача

Вот же незадача, а? Замурован, закован в одиноком холоде, без света, морская вода мне уже до ребер, тишина, лишь сам соплю в ней да где-то над головой что-то неумолчно капает. Затем, из-за новой стены – какой-то шорох. Вероятно, Брабанцио собирает инструменты.

– Брабанцио, вероломный ты хорек-дрочила с душою, черною, как уголь! – произнес я.

Гогот ли донесся из-за стены – или то умирающее эхо моего собственного голоса? Проход этот должен так или иначе открываться в лагуну, но даже отдаленного плеска волн я не слышал. Тьма была до того непроницаема, что перед глазами у меня плясали только призраки, населяющие изнанку век, будто масло на черной воде. «Щелочки в душе», как называла их, бывало, матушка Базиль, запирая меня в буфете монастыря в Песьих Муськах, где меня растили. «В темноте да узришь ты щели в душе своей, сквозь кои сочится нечестие, Карман». Иногда я целыми днями созерцал щели у себя в душе – до самой темноты, после чего мы мирились. Друзья все-таки.

Не так давно мне примстилось, что я могу подружиться и со Смертью – принять ее пернатое забвенье в свои мягкие объятья. Смерть моей милой Корделии очистила меня от страха, себялюбия и – после не одной недели пития – от злости и власти над большинством моих телесных жидкостей. Но вот я пробудился и от гнева, и от горя: к смерти мою королеву могли привести мои же действия.

– Жалкий ты столп ебли фазана-сифилитика! – произнес я на случай, если Монтрезор вдруг по-прежнему подслушивает.

По крайней мере, вода теплая: август, лагуна накопила в себе летнее тепло. Но я все равно дрожал. Капли холодной воды долбились мне в левую ладонь с размеренностью тикающих часов, а едва я об этом подумал – принялись жалить прямо-таки иглами льда. Я обнаружил, что, если стоять ровно, всем весом своим опираясь на ноги, руки можно класть на небольшой кирпичный карниз, тянувшийся по стене на уровне моих плеч, где стена переходила в округлый свод потолка. В такой позе можно было немного разгрузить прикованные руки, к тому же холодные капли безобидно плюхались тогда на мои оковы. Но стоило мне расслабиться, перенести вес на спину, опиравшуюся о стену, и обмякнуть руками в оковах на манер молящегося святого, капель вновь начинала меня изводить, как колючая морозная феечка, – она долбила мне в суставы и будила меня, когда я задремывал. Тогда еще я не знал, что жестокий этот дух владеет ключом от самой моей жизни.

Но задремать – через какое-то время – мне все же удалось: я висел в теплой морской воде, и грезы омывали меня – и приятные, и кошмарные. Когти прожорливого чудища вырывали меня из объятий любимой моей Корделии, я просыпался, едва переводя дух, в темной келье, желая, чтобы все это случилось взаправду, с облегчением от того, что это, однако, неправда, – пока бремя тьмы не обрушивалось на меня снова.

– Карман, – говорила мне она, – я, наверное, отправлю тебя в Венецию, передашь им, что́ я думаю насчет этого их Крестового похода.

– Но, бяша моя, они и так знают, что́ ты по этому поводу думаешь. Ты им отправила целый тюк писем, королевская печать, Королевы Британии, Уэльса, Нормандии, Шотландии, Испании – мы, кстати, по-прежнему правим Испанией?

– Нет, и мы ничем таким не правим. Правлю я.

– Я употребил королевское «мы», разве нет, любовь моя? Толика старого-доброго множественного, блядь, числа мы-с-Господом-Богом-у-нас-в-кармане, которой вы, королевские кровя, пользуетесь там, где довольно будет и единственной громадной манды. – Я склонил голову набок и ухмыльнулся, звякнул бубенцом на колпаке манером самым чарующим.

– Вот видишь – потому-то и надо послать тебя.

– Убедить их, что ты огромная манда? Я выражался образно, любимая. Ты же знаешь, я тебя обожаю, включая – и в особенности – твои конкретные дамские части, но я уважаю ту неимоверную мандоватость, с коей ты правишь своим государством. Нет, говорю я – отправь еще фунт королевских печатей и воска с зычным «Отъебись» папе римскому, на латыни. Подпись: Королева Корделия, Британии, Франции и прочая, и прочая, а после обеда я попробую осеменить тебя наследником престола.

– Нет, – ответила она, и нежная челюсть ее закаменела.

– Ну что ж тогда, прекрасно, – сказал я. – Отправим письмо, обедом пренебрежем и сразу приступим к зачатию наследника. Я чую в себе толпу крошек-принцев – так и рвутся на свет, толкаясь, чтоб тотчас начать что-то замышлять друг против друга. – Я выпятил перед ней гульфик, являя ощутимую настоятельность тотчас завести потомство.

– Нет, именно поэтому мне следует послать туда тебя, – сказала она, пренебрегши моим красноречивым жестом, знаменующим подачу принцев насосом. – Никакое письмо, никакая депеша, никакой гонец даже приблизительно не смогут им досадить так, как ты. Лишь ты способен пристыдить их за то, как бездарно они просрали последний Крестовый поход. Только ты, дорогой мой дурачок, сумеешь до них донести, до чего нелепым – и дьявольски неудобным – я полагаю их призыв к оружию.

– Moi? – рек я на идеальном, блядь, французском.

– Toi, mon amour, – ответствовала она дразнящим языком лягушек. Затем легонько поцеловала меня в лоб и протанцевала по всей королевской опочивальне к тяжелому столу, где лежали бумага, чернила и перья. – Королевство идет в жопу. Мои верные рыцари мне нужны здесь – бряцать оружьем перед теми, кто захочет отнять у меня трон. Тебе нужно будет ясно дать понять венецианцам, что у меня нет намерений вступать в новый Крестовый поход, да и ни у кого из моих земель такого намерения нет. И если мне удастся, у моих союзников его тоже не будет. Кроме того, я хочу, чтоб отправлялся ты в своем трико. Нужно, чтобы посланье от меня доставил шут.

– Но я же твой король.

– Вот и нет.

– Королевский супруг? – предположил я.

– В миг слабости, увы, я трахнула шута, – рекла в ответ она, склонив от стыда голову.

– И вышла за него же, – подсказал я.

– По-моему, не стоит на этом залипать, любимый. Езжай к ним. Передай им от меня все. Поживи в их дворцах, попей их вина, разузнай их секреты – и оставь их, смятенных, раздраженных и оскорбленных. Я знаю, только ты так умеешь.

– Но, бяша, отправлять дурака к папе…

– Ох да ебать папу!

– Мне кажется, этим уже кто-то занимается.

– Нет, о Риме тебе печься не стоит. За всем этим стоит Венеция. Генуя только что вышибла из них дерьмо девяти оттенков, им нужно денег собрать. Они считают, что священная война восстановит им военный флот и заново откроет торговые пути, которые они уступили генуэзцам, но делать они это будут отнюдь не на средства Корделии. Езжай в Венецию. И прихвати с собой Харчка и Пижона.

– Присолим землю всем манером, значит?

– Да. Забирай своего слюнявого простофилю и обезьянку свою, и не забудь едкое остроумье – и спусти это все на дожев двор. Они не осмелятся тебя отвергнуть. А вернешься – зачнем наследника.

– Я ваш покорный слуга, моя госпожа, – ответствовал я. – Но до обеда у нас еще час, и…

– Сей смуту и спускай штаны[14] с возмутительнейшей трахомундии! – рекла королева, сбрасывая перевязь своего одеянья и переступая его. – Долой мундир, дурак!

Я так обожал, когда броня королевы-воительницы спадала с нее и она, глупо хихикая, оказывалась в моих объятьях.

* * *

За свежесложенной стеной я услышал шаги – отчетливо, – а потом кто-то с грохотом уронил ведро. Значит, и меня оттуда слышно. Не знаю, сколько я пробыл в темноте, но прилив еще не схлынул – вода мне доходила до груди. Быть может, Порция вернулась из Флоренции – или слуга спустился в погреб за вином.

– Помогите! Меня тут замуровал в темноте ятый полоумный сенатор! – А если это сам Брабанцио? Совесть загрызла, и вернулся меня освободить? Я смягчил свои рацеи. – И под полоумным я разумею психа до крайности утонченного, с великолепным вкусом и…

Не успел я доорать свою лесть, как из-за стены раздался вопль – до того жалостливый и животный, что даже в своем убогом состоянии я содрогнулся. Так звучит смертоубийство, вне всяких сомнений, так отнюдь не изящное лезвие входит между ребер. Кто-то – человек – там страдает, взывает к Господу Богу и святым, перемежая воззванья свои воем боли, проникнутым ужасом, переходящим в тихий стон, а затем – тишина. Я слышал шорох и треск, будто кто-то веточки ломает, потом – лишь неумолчный бой капели в моей темной келье.

Я не осмеливался больше звать. Не хотелось бы, чтоб на меня обращал внимание тот, кто за стеной, ибо я был уверен: никакого спасения оттуда не явится. Я так настроился на звуки с той стороны, что даже капли отвлекали – докука средь разора.

Время шло. Может, час. А может, и лишь минуты.

Потом всплеск – уже у меня в келье.

Я заорал. И подпрыгнул, подтянувшись на цепях, – что-то в воде задело мою голую ногу, живое и тяжелое, извилистое и сильное. Я перестал дышать, желая обратиться в невидимку во тьме, слиться со стеной. Ноги мне омывало подводными теченьями, словно бы от чьего-то крупного хвоста или плавника. Может, слабины в цепях хватит, чтобы я перевернулся, сделал шпагат и пятками уперся в карниз? Я же акробат, я тренировался и выступал много дольше, чем был изнеженным аристократом.

Я раскинул руки, на сколько мог, и ноги мои оторвались от подводного пола – теперь я висел в позе энергично распинаемого. Ноги я завел назад, оцарапав стеной себе пятки и попу. Стопы мои уперлись в свод, я раздвинул ноги и опускал, опускал их, пока пятками не столкнулся с карнизом, который миг назад был вровень с моими плечами. Оковы впивались мне в предплечья, руки дрожали от напряженья, но я больше не был в воде – лицо мое располагалось от нее всего в нескольких дюймах. В лучшей своей форме я бы продержался в такой позе быстрый припев «Лилии пивной», но теперь лишь несколько вдохов отделяли меня от верной гибели. Я открыл глаза пошире, чтобы впивали весь свет, какой бы ни забрел случайно в эту темницу, но поймал ими лишь струйку собственного жгучего пота, стекавшего у меня по носу.

Если б только мавр дал мне утонуть в Большом канале и отсосать у собственной илистой смерти, когда я был к ней готов… меня б тут сейчас не было, я б с радостью сбросил этот бренный шум[15] и ступил бы в темное забвенье. Он тогда натурально достал меня своим благородством, а теперь вот я, скорей из отчаяния в ненависти, нежели из сожалений, желал, черт возьми, сдохнуть.

Что-то вынырнуло из воды у меня перед самым носом, я почувствовал.

– Так рви же мою главу с шеи прочь, дегтярный дьявол! Подавись!

Что б там ни было в воде – оно слизнуло каплю пота у меня с носа.

* * *

ХОР:

В Венеции наш оказался шут, ставший вдруг послом, и он, супруг королевы – принц по проникновенью, так сказать, – приглашаем был в сенат и в дома знатнейшие, и там передавал он неудовольствие госпожи своей стремлением венецианцев и папы к Крестовому походу. И, согласно пожеланьям своей госпожи, с крайним презреньем к хорошим манерам острил, шутил и издевался он над хозяевами своими к вящему развлеченью себя самого и немногих прочих. Так Карман из Песьих Мусек снискал расположенье и вниманье дожа, Герцога Венецианского, главы сената, а среди всех остальных, уязвляемых его остроумьем, ворчали враги, вскипали сговоры и на голову его сыпались смертельные угрозы. (Последняя – по случаю того, что обезьянка его Пижон укусила супругу одного сенатора за сосок.)

Так и случилось, что в тот вечер, когда шут получил известие о кончине госпожи своей Корделии, Королевы Британии, Франции, Бельгии и прочая, от лихорадки, присутствовал он на балу во дворце советника сената на Большом канале и никаких утешений от венецианцев при дворе не дождался, окромя вина и безмолвного презренья. Обуянный скорбью, шут кинулся в канал в целях собственноручного утопленья, но некий солдат выдернул его из воды за шиворот…

Он лежал на брусчатке долго, в луже канальной воды, рыдал – сперва громкими задышливыми всхлипами, затем началась немая дрожь, словно само дыханье порождалось болью, вынести кою он был не в силах. С трагедии лица его тянулась нить хрустальных соплей и мерцала в свете факелов, точно она одна удерживала его душу на сей грешной земле. Мавр в богатой блузе золотого шелка сидел подле шута на корточках и ничего не говорил.

Наконец в нем пискнуло дыханье – шепоток такой же слабый, как издыхающая на подоконнике муха.

– Она умерла. Любовь моя.

– Я знаю, – ответил мавр.

– Тебе неведома любовь. Посмотри на себя. Ты же солдат – крепкая штука для убийства, вся в шрамах, ты же оружие. Может, тебе доставалась блядь из пивняка либо вдова-другая побежденных, но любви ты не знал.

– Я знаю любовь, дурак. Любовь эта, быть может, и не моя, но мне она ведома.

– Врешь, – сказал шут.

Мавр посмотрел на блики от факелов, плясавшие на ряби канала, и сказал:

– Когда женщина с изумленьем смотрит на чьи-то шрамы и не видит славы выигранных битв, а проливает слезы по мукам от боли ран – тогда вот и рождается любовь. Когда жалеет она о прожитом мужчиной и развеивает былые страданья его нынешними утешеньями – тогда и пробуждается любовь. Когда крепость воина встречается с нежно предложенной лаской – тогда он и находит любовь.

Шут сказал:

– Она видит дальше симпатичной твоей наружности, прозревает темного, извращенного, сломленного зверя, в коего тебя превратили годы, – зрит распутную маленькую тварь, коя есть ты в душе, – когда она приемлет тебя не вопреки, но благодаря тому, что ты наглая мартышка, – вот это любовь, что ли?

– Я так не сказал…

Шут перекатился и встал на колени перед мавром, схватил его за перед блузы.

– Ты и впрямь что-то знаешь! Скажи мне, мавр, если ведома тебе любовь, настоящая любовь, чего ж ты не дал мне утонуть, прекратить боль? Если любовь у тебя отняли, я подержу меч, дабы ты бросился на него, и буду гладить тебя по голове, пока ты корчишься в крови своего сердца. Вот такой вот я добрый. Чего ж ты не ответишь мне подобной добротой?

– Потому что ты пьян.

– Ох да отъебись ты. Мусульмане, с этим вашим отвращением к выпивке. Сами устраиваете, блядь, бойню чуть ли не по всему, блядь, западному миру, а стоит кому поднять тост за ваше здоровье, как вы все такие благочестивые, давай молиться, выбрасывать свинину и кутать своих баб в занавески.

– Я не мусульманин.

– Ну, значит, тайный мусульманин. То же самое. Меч кривой, серьга в ухе, сам черный, как мошонка сатаны. Что, нет?

– Завтра, когда протрезвеешь и пойло выветрится у тебя из головы, если все равно пожелаешь утопиться, я самолично привяжу тебе к лодыжке камень и брошу в канал.

– Ты поможешь в этом несчастному дураку с разбитым сердцем?

– Помогу еще как, но не сегодня. Сегодня я доставлю тебя домой живым и здоровым, малыш.

Мавр сгреб шута в охапку, как ребенка, и закинул себе на плечо.

– И не вздумай меня обворовать, мавр. Денег у меня не осталось. Так, чтобы очень, то есть. Мне придется жить милостями дожа, а они, я опасаюсь, на исходе.

– Я знаю.

– И ты мною не воспользуешься. Я не из вашей солдатни – те готовы приходовать все, что движется, лишь бы скучно между боями не было. Не то чтоб я тебя в этом винил, сам-то я годен – я вообще-то хоть куда приз. Какое-то время королем служил.

– Будь слова богатством, – вздохнул мавр, – ты стал бы царем среди царей, пока же ты лишь мелкий, мокрый и громкий.

– Это правда, я пьян, и мелок, и мокр, но влажность мою не принимай за слабость, хоть и об этом можно бы поспорить. Я, знаешь ли, вооружен, – произнес шут, елозя на плече и стараясь заглянуть оттуда в лицо своему похитителю. – Не рассчитывай, что примешься за дело, едва мы отойдем подальше от дворца. У меня на копчике три кинжала.

– Лишь солдатам гвардии дожа в Венеции дозволяется носить оружие, – сказал мавр.

– Я вне закона, – ответил шут.

– Боюсь, что и я, – сказал мавр.

– А что ты имел в виду – дескать, знаешь любовь, но она не твоя?

– Это я завтра тебе расскажу, когда приду смотреть, как ты топишься.

– Завтра, – произнес шут. – За мостом – направо.

Мавр прошагал по ступеням Риальто, на которых даже поздно вечером толклись купцы, бродячие торговцы и бляди.

ХОР:

Так и сложилась у них дружба. Два изгоя на дворцовых задворках среди ночи обрели в своих невзгодах братство, и так вот трудности одного стали стремленьем другого.

– Это кто? – спросил шут.

– Я его не знаю, – ответил мавр. – Идет за нами?

– Нет, орет что-то очевидное никому в особенности. Псих, несомненно.

– Его я уже понести не смогу, – сказал Отелло.

Явление четвертое

Сколько за обезьянку?

Яго высился столпом кожи и стали средь шелков и роскошной парчи купцов Риальто. Те колыхались, как актинии в приливе, – торговались, собачились, лгали вежливо и безудержно, выуживали выгоду из потока товаров и услуг, текшего повсюду. На Риальто можно было купить что угодно – от граната до судоходного контракта. Среди кабинок свои столики установили нотариусы – записывать сделки, – а над ними с балконов трясли дойками с нарумяненными сосками бляди.

Яго стоял, возложив длань на рукоять меча, а вокруг бурлила торговля; кто-нибудь из торгашей то и дело вскидывал голову – и ежился под солдатским хмурым взглядом. Немного погодя на брусчатке вокруг Яго расчистился круг – водоворот в потоке.

Одна шлюха поглядела вниз и сказала:

– Этот, должно быть, сильно воняет, раз от него все так разбегаются.

Когда из сутолоки выступил Антонио в сопровождении двух молодых хлыщей, обряженных по такой жаре слишком уж плотно, Яго не протянул ему руки.

– Вы опоздали, – сказал солдат.

– Дела, дела. Вы же не предупредили заблаговременно, – ответил Антонио. – Яго, это мои друзья, Грациано и Саларино. Пытались распотешить своею доброй веселостью мою меланхолию.

Яго кивнул каждому по очереди – оба они были и выше солдата, и крепче статью. Хорошо кормят, хорошо содержат, подумал он. Но слизни, подумал он.

– Господа, соблаговолите пиздовать отсюда.

– Прошу прощения? – не понял Грациано, аж вздрогнув, и мягкая шляпа его съехала на один глаз.

– Ненадолго, – уточнил Яго.

Антонио шагнул между ним и вьюношами.

– Послушайте-ка, Яго, господа эти…

– Дело, – прервал его солдат.

– Дела Антонио – и наши дела, – сказал Саларино.

Яго пожал плечами.

– Брабанцио мертв, – сообщил он Антонио.

– Ой, – ответил Антонио. И повернулся к друзьям: – Пиздуйте-ка вы и впрямь.

– Совсем ненадолго, – поддержал его Яго, и двое растворились в толпе, по виду – скорее радуясь освобождению, чем оскорбившись.

Антонио схватил Яго за сорочку и повлек за собой в уголок между будками торговцев пряностями.

– Брабанцио умер? Когда?

– Его перезрелый труп нашли сегодня утром. Слуги спустились в погреб на вонь. Мне донес мой верный человек на острове. Он приходует одну служанку Порции по случаю.

– Стало быть, Порция уже вернулась из Флоренции?

– Только вчера. Монтрезора не видели две недели, с самого Успения. Челядь на Вилле Бельмонт думала, он поехал к Порции во Флоренцию – ну или на Корсику, отбирать у мавра Дездемону. А нашли его в таких глубинах дворца, что вонь и до винных погребов не добивала.

– В глубоких погребах? То-то я думал, что это от него ни звука не слышно. Стало быть, он там с той ночи, с дураком.

– Все всяких сомнений.

– Считаете, дурак пришел в себя и на него набросился?

– Нет. Я отправился в Бельмонт, как только узнал, едва послав вам записку о встрече. Возле тела стояло ведерко с раствором, и лопатка каменщика в нем застыла. Незадолго до смерти Монтрезор клал стену. Должно быть, давно собирался – еще до того, как посвятил нас в свой план. Сдается мне, он замуровал дурака в той глубокой келье, куда мы его втащили. И оставил его там умирать.

– А достроив стену, не выдержал и умер. Брабанцио же был очень стар и немощен телом, хоть и не рассудком.

– Его сожрали, – сказал Яго и улыбнулся: по лицу купца прокатилась волна ужаса.

– Крысы? – уточнил Антонио. – Если он так долго пролежал там мертвым, я бы не удивился…

– Да, они – но после того, как кто-то оторвал ему голову, отъел руки, схарчил печень и сердце.

– Значит, не крысы?

– Кости в руках его расщепились. Я как-то видел человека, чью руку вырвало якорной цепью. У Брабанцио кости выглядели так же. – Яго порылся у себя в поясе и вытащил длинный, причудливо изогнутый черный клык, в половину своего большого пальца. – Нет, Антонио, то были не крысы. Вот что вытащили из того, что некогда было его ягодицей.

– Ему и задницу съели?

– Понадкусывали.

– И Порция все это видела?

– Челядь ее не пустила. Побоялись того, что может таиться в темноте. Я на него взглянул первым. Обернул его в мантию, пока не спустились другие. Сказал, что он споткнулся, упал и его съели крысы. Ведро и мастерок спрятал глубже в подвале. Никто не усомнится.

– Значит, вы думаете, дурак до сих пор замурован в подвале?

– Стена была цела. Вы услали прочь того здоровенного балбеса, что прислуживал дураку, не так ли?

– Послал ему поддельную записку от дурака на следующий же день. Мой подопечный Бассанио устроил дело так, что верзилу и обезьяну погрузят на судно до Марселя, и заплатил за их переезд. Считаете, это мог сделать Самородок?[16]

Яго огладил бороду.

– Нет, он, конечно, силен, но для того, чтоб эдак поступить с сенатором, требовалось зверство, непосильное даже для разъяренного межеумка. Даже будь он вооружен зубами и костями. То было животное.

– Значит, обезьянка?

– Да, Антонио. Сенатору оторвала башку крохотная, блядь, мартышка в шутовском трико. И печенью закусила.

– Пижон, – сказал Антонио.

– Кто?

– Обезьянку зовут Пижон.

– Да пошли вы к черту с этой обезьянкой, а? Что у вас за одержимость? Оставили бы ее себе, и дело с концом.

– Мне нужно было обставить отъезд дурака достоверно, верно? – сказал Антонио. – Никто не станет уезжать без своей обезьянки. А кроме того, я уважаемый венецианский купец. Обезьянку я себе позволить не могу, будет выглядеть легкомысленно.

– Пс-с-ст, прошу прощенья, синьор. – Один торговец пряностями выглянул из своего ларька. – Но я бы мог раздобыть вам обезьянку.

– Ох, ебать-колотить, – вздохнул Яго.

– Весьма деликатно, синьор. – Торговец перешел на заговорщический шепот. – Себе ее оставите, или только на ночь можно взять, если пожелаете. Мой человек придет за нею утром.

– Нет, – сказал Антонио. – У меня нет нужды…

– Ты сколько успел расслышать? – обратился Яго к негоцианту.

– О желании Антонио выебать обезьянку мне не известно ничего. – Физиономия торговца цвела невинностью, а в глазах сияло блаженное неведенье.

– Я вовсе не… – Антонио снял обвислую шелковую шляпу и теперь обмахивался ею – весь лоб у него вдруг вспотел.

– А помимо ебли мартышек что?

– О безголовом сенаторе – ни звука, – отвечал негоциант.

– Уплатите ему, – велел Яго.

– Я вовсе не… – начал Антонио.

– Двадцать дукатов? – Яго вскинул торговцу пряностями исшрамленной бровью.

Тот пожал плечами, словно бы давая понять, что в какой-нибудь другой земле, где у него не голодают дети, где его не пилит жена, двадцати дукатов, вероятно, и хватило бы, чтоб он забыл то, чего толком-то и не расслышал, но тут, в Венеции, сейчас, ну, синьор, человек несет расходы, сами понимаете, и…

– Или я тебя убью, – произнес Яго, уронив руку на кинжал.

– Нигде и никогда еще не было цены идеальнее двадцати дукатов, – сказал торговец.

– Уплатите ему. – Яго не спускал руки с кинжала, а взгляда – с торговца пряностями, пока Антонио рылся в кошеле и выуживал оттуда монеты.

– И если хоть слово о том, что здесь происходило, сорвется с твоих уст, право на жизнь ты потеряешь. Семья твоя – тоже.

– Почем я знаю, а вдруг вы меня все равно убьете? – спросил торговец.

– Потому что Антонио дал тебе двадцать дукатов, – ответил Яго. – А Антонио человек честный.

– Я он, – подтвердил Антонио. Он отсчитал монеты в ладонь негоцианта. – Честный человек, которого совершенно не интересуют обезьянки.

Яго приобнял Антонио и повел в другой угол рынка.

– Убить все равно, возможно, потребуется.

– Если вы его намерены убить, я б лучше сберег свои двадцать дукатов.

– Двадцать дукатов – ваш штраф за то, что вы такой дерьмовый заговорщик. Глупо было встречаться на Риальто.

– Откуда мне было знать, что вы заговорите об убийстве? Почему это я всегда платить должен?

– Деньги – ваш амулет, Антонио. А он нам может понадобиться в изобилии – покупать ту власть, что мы утратили вместе с Брабанцио. Нам нужен другой сенатор в Малом совете.

– Если б я распоряжался таким богатством, чтобы покупать сенаторов, мне бы для поддержки состояния не требовалась война. А наши замыслы не поддерживает никто из оставшихся пяти членов совета. Их всех язвит наш разгром генуэзцами. Боюсь, дело у нас не выгорит.

– Выгорит, если удержим за собой место Брабанцио.

– Быть может, еще год назад мы б выдвинули своего кандидата на голосование, раздали бы взятки, но стоило дожу объявить о наследовании мест в сенате, как у нас не осталось ни единого шанса. Место Брабанцио отойдет его старшему сыну, а раз сына у него нет, то мужу старшей… ох ё-ё. – Антонио вынырнул из-под руки солдата и попятился от него.

– Оно отойдет мавру, – сказал Яго. – Место Брабанцио в сенате унаследует Отелло.

Антонио огляделся, надеясь, что друзья его появятся волшебным манером из толпы и спасут его от гнева Яго, который чувствовался в закаменевшем хмуром челе солдата.

– Если желаете, можете сходить убить торговца пряностями, хоть сейчас. Я-то не очень про убийства, но из меня получится превосходный свидетель.

Яго воздел палец, и Антонио умолк.

– Если не подойдет муж первой дочери, мы должны сделать первой дочь вторую.

– Порцию?

– Вестимо, она нас знает. Она нам доверяет и поступит, как мы велим.

– Но она же не замужем, а Отелло и Дездемона сейчас вообще на Корсике. Дож наверняка их призовет.

– Отозвать своего генерала с поля боя? Это мы посмотрим. Но весть отправят с надежным офицером. Сумеете найти для Порции пристойного ухажера, чтобы стал нашим сенатором?

– Знаю я одного – упоминал вам этого молодого человека, прозваньем Бассанио, он будет в самый раз. И так уже на Порцию глаз положил. Хорош собой и послушен. А кроме того – мне должен.

– Хорошо, вот и уладьте. А я займусь Дездемоной и мавром. Все, я к дожу, затем устрою себе командировку на Корсику.

– Но откуда вам известно, что дож пошлет вас?

– Я разве не говорил вам, Антонио? Жена моя служит камеристкой у Дездемоны.

– Нет. Это вы ее туда пристроили?

– Когда мавр предпочел мне своим заместителем Микеле Кассио, мне пришлось не спускать с них дружеского взора.

– Прекрасно спланировано, Яго. А что вы будете делать на Корсике?

– Не спрашивайте, добрый мой купец, если и дальше желаете оставаться добрым и честным человеком.

– О, желаю, желаю.

– Стало быть, тогда я в сенат, с вестями, – сказал солдат.

– Постойте, Яго.

– Ну?

– Если мой амулет – деньги, которых у вас нет, если Брабанцио предлагал власть, которой у вас тоже нет, что же вы вложите в наше предприятие, дабы оправдать треть прибылей?

– Волю, – ответил Яго.

* * *

– Ну давай, чего медлишь, говносмрадный ты карбункул! Тебя что, весь день ждать?

Если начинаешь орать на что-то в темноте, это значит, что ты, по сути, уже махнул на себя рукой, нет? Тем самым ты более-менее говоришь: «Ну что ж, я знаю, что окончательный пиздец мне настал шестью разными способами, и страшно мне до помутнения в башке, но я желаю со всем покончить как можно быстрее и безболезненней».

Однако штуковина из воды не откусила мне голову, руки у меня задрожали – и держаться дальше я больше не смог. Я испустил громогласный вопль, расслабил руки и повис на цепях, как рухнувшая марионетка, едва не вывернув себе плечи в суставах и не содрав кожу на запястьях, когда оковы мои натянулись.

Я продолжал орать, пока голос не сел окончательно, и на последнем дыханье из меня исторгался лишь какой-то животный скулеж, заполнявший собой мою келью, тьму, все углы моего воображения. Вся жизнь стянулась в миг перед укусом, ударом, ужалом неведомой твари.

Но нет.

Я висел на цепях, а вода вокруг успокаивалась, и легкие мои сочились тихим воем – то из них истекала надежда. Сейчас я умру.

Капли воды падали на карниз у моей руки и отзывали эхом, словно медленные далекие аплодисменты – то Харон у руля рукоплескал жалким стараньям своего следующего пассажира на тот свет.

Что-то – быть может, плавник – скользнуло мне по ноге, и я завопил снова, пнул эту тварь, а та обвилась вокруг моих ног, не давая мне вырваться, и стала подбираться выше, к коленям, к бедрам.

Мочевой пузырь мой не выдержал, и впервые с самого детства я взмолился:

– Боже, спаси меня, помпезный ты хуила! – (Я упоминал, что не разговариваю с Богом уже очень давно? Вежливо будет упомянуть наше взаимное презрение, не?)

Существо же, будучи медвеебически сильным, не было колюче; да и кожа не шершавая, как у акул, которых я видел на рыбном рынке у Риальто, – гладкая – даже скользкая, – и теперь она обертывалась вокруг меня, точно меня душил огромный ослизлый канат. Я начал терять сознание, рассудок мой от ужаса сонно поплыл из ума – быть может, отрава еще действовала. И я отчалил, приветствуя забвенье, а несколько шипов прокололи мне бедра, и чудище прицепилось собой к моей мужской уде.

Явление пятое

Хозяйки лагуны

На роскошной Вилле Бельмонт ныне обитала Порция Брабанцио – светловолосая свежеиспеченная сиротка, с созревшими двадцатью двумя летами в персях, язычком острым, что кинжал, и красой, превозносившейся по всем островам Венеции, особенно теми синьорами, что питали надежды проникнуть ей в панталончики. Обслуживала ее камеристка Нерисса, врановласая красотка в полтора раза умнее своей госпожи и преданная, как любой друг, которого можно купить за деньги. Двоица эта была неразлучна с детства, а потому любили и ненавидели друг друга они, как родные сестры.

– Правду сказать, Нерисса, моя маленькая особа устала от этого большого мира[17]. – На волосах своих Порция носила золотую сетку, усеянную жемчугами, которые она пощипывала, словно благоденствующих вшей.

– Ну, покупка туфель может изматывать, особенно если свертки вам носит лишь одна служанка.

– Да не от туфель. – Порция приподняла подол платья – проверить, в новых ли она туфлях, а все путешествие и кончина батюшки, пока ее не было, оказались не напрасны. – Я глаз не могу сомкнуть после того, как мы вернулись из Флоренции. Лежу без сна, и мне кажется, я слышу, как он кричит в глубинах самого нутра виллы, мучается. А сяду на кровати – и тишина.

– Быть может, если б вы чем-то занимались днем, госпожа, – шевелили б пальцем, а то и двумя, чтобы как-то позаботиться о себе, – утомленье с приятностью овладевало б вами, и сон ваш был бы исполнен сладчайших грез.

– Танцевать? – предположила Порция. – Танцы мукам я предпочитаю, а ты, Нерисса?

– Вы говорите так, словно нужно выбирать, одно или другое, но любой господин, вращавший вас по бальной зале, может засвидетельствовать, что танцы и муки легко могут идти в ногу.

– Ох, милая Нерисса, как же мне будет не хватать твоих колкостей, когда выйду замуж, а тебя надежно определят в монастырь оказывать добрые услуги попам и пиратам. Ну или в публичный дом, сносить нежные наскоки разных негодяев.

– Было б неплохо, однако опасаюсь я, что навсегда останусь тут, в Бельмонте, – смахивать пыль и сметать паутину у госпожи из-под юбок, раз уж головоломка вашего батюшки так истинно обеспечила ваше девство.

Обе, стиснув зубы, похихикали, затем Порция метнула рукоделье свое с веранды, как пирожок, начиненный проказой, и шлепнулась на мраморный табурет у стола – ноги расставлены, локти на бедрах, рукой подпирает обеспокоенный подбородок.

– Вот херовина.

– Госпожа?

– Ты, конечно же, права, – сказала Порция. И нахмурилась трем ларцам с драгоценностями, выложенным на стол. – Сама знаю, что ты права. Ни один мужчина не станет платить выкуп да еще хреновы папашины загадки отгадывать. Три тысячи дукатов? Курам на смех.

– Ваш батюшка установил такую цену выкупа и проверку для того, чтоб вы замуж вышли выгоднее Дездемоны.

– И тем не менее Бельмонт достанется ей, мавру ее – папашино место в совете сената, а мне перепадет лишь какое-нибудь убогое поместье на суше. Что ж до моей постели, ее оттяпает себе какой-нибудь богатый старый додик, который умеет отгадывать загадки.

Нерисса обошла стол кругом, ведя рукой по всем трем ларцам – золотому, серебряному и свинцовому.

– Быть может, когда ухажеры ваши докажут, что у них есть деньги на выкуп, вы сумеете выбрать того, кто вам больше понравится, и мы ему подскажем, какой ларец правильный.

– В том-то и закавыка. Я не знаю, в каком ларце мой портрет, а с ним – и право на мою руку. На всех замках папашины восковые печати, так что проверить мы не сможем. Вероятно, мне придется выходить за первого встречного, у кого найдется три тысячи дукатов, и он подберет ключ, – или же я вручу ключ тому, к кому благоволю, а он возьмет и выберет ларец, в котором ложное сокровище. Папаша меня даже из могилы злит. Вот как, по его мысли, эдакая проверка приведет меня к лучшему, нежели тот, что женился на моей сестре, если всей игрой правит случай?

– Он полагал руководить выбором вашим самолично, в то же время вроде бы не выказывая предпочтений. Я слышала, он говорил как-то: мол, Дездемона вышла за мавра не только из любви к генералу, но и чтоб ему насолить и наперечить. Назначив выкуп за невесту, он мог бы убедиться, что ухажеры его дочери – господа со средствами, а к ларцам он бы направил того, к кому душа его благоволит, к нужному, и при этом бы не возбудил в вас бунтарского духа.

– Прекрасный, наверное, план, будь папаша жив. Я бы, по крайней мере, выбор его развернула в нужную сторону.

– Стряпчие все это должным образом обстряпали.

– Папаша вечно со своими стряпчими. Кто первым сказал: «Сначала грохните всех стряпчих»?[18]

– Полагаю, тот маленький английский дурачок, к которому так расположен дож.

– Ну, все равно так и надо.

– А потом добавил: «А после стряпчих – хорошенько проредить вашу ничтожную знать».

– Какая досада.

– Однако смазливенький, хоть и дребезжит.

– Знаешь, Нерисса, этот громадный гульфик у него набит лоскутами шелка.

– А держится совсем не так.

– В смысле – ноги колесом?

– Нет, будто ничего не боится. Дурак этот стоит неколебимо средь купцов, у которых поджилки трясутся, вдруг слово невпопад лишит их состоянья. Стоял, то есть. Покуда горем его не подкосило. Ох, меня б так любили, чтобы мужчина погубил себя после моей утраты. Вот это, госпожа моя, возлюбленный что надо.

– Он наглый дурак, Нерисса, и мелок притом до крайности. Я запрещаю тебе по нему сохнуть.

– Я по нему не сохну – меня восхищает его дерзость. Ну, восхищала то есть. Говорят, он уехал среди ночи, забрал свою обезьянку и великанского своего обалдуя и уплыл назад во Францию на купце. Это колокол с причала?

Порция встала, взяла себя в руки и перегнулась через перила – куда, должно быть, уплыло ее рукоделие. Затем оборотилась и сделал вид, будто удивлена, когда вошел лакей.

– Моя госпожа, синьор Антонио Доннола, венецианский купец, с двумя компаньонами, синьорами Грациано и Бассанио, выразить госпоже свое соболезнование.

– О, а я синьора Бассанио помню, – сказал Порция, и в серо-голубых глазах ее заискрилась морщинка улыбки. – Принеси угощенье – и цветов для этого унылого стола. И еще, Нерисса, принеси те три кинжала в кожаных ножнах, что мы нашли среди батюшкиных вещей. Антонио наверняка знает, кто из отцовых друзей их оставил.

– Слушаюсь, госпожа.

* * *

ХОР:

Итак, во тьме прикованный, нагой и одержимый адской неведомой тварью, после пяти приливов и отливов, дурак окончательно сбрендил.

Я не сбрендил!

ХОР:

Страхом скрутило крохотный умишко дурака – растянуло его превыше всех пределов рассудка, пока тот не лопнул, – и дурак, весь дрожащий и бледный, рехнулся совсем.

Я не рехнулся!

ХОР:

Ополоумел, окончательно обезумел. Чокнулся. До висящих слюней, до пены изо рта, до гавканья сбесился.

Я не сбесился, мать твою налево, долбоеб!

ХОР:

Ты орешь на бестелесный голос в темноте.

Ох, ебать мои носки. Это он верно заметил. Ну, может, чутка попутал, но не сбесился же. Хотя кто меня упрекнет, если я решил прогуляться Умом за Разум – со всеми этими отравленьями, жарой и голодом, ранами, вездесущей тьмой и страшной тварью, которая ныкается в воде и только и ждет, чтоб разорвать меня, блядь, в клочья? И так далее. Такого довольно вообще-то, чтоб и самого крепкого парнягу свести с диеты, а уж я-то, изнуренный и тщедушный ремесленник розыгрышей, – у меня какие шансы удержаться за шелковую нить здравомыслия?

В отливы, как вот сейчас, я занимаю свой ум, измысливая изощренные муки и мести своему тюремщику и перемежая их всхлипами и жалкими стенаньями по навсегда утраченной Корделии, потерянной свободе и изгнанничеству из света и тепла. Между приступами душесокрушительного отчаянья схлебываю воду у себя с руки. Хоть какая-то победа – эти непрестанные капли сверху, что плюхаются на карниз у моей руки, будто часы жизни моей отсчитывают оставшееся ей время. Оказалось, что влага животворная. Да, видите ли, она оказалась пресной – вне сомнений, в какой-то цистерне наверху течь, и, если преисполниться решимости и немного выкрутить цепь, можно немного утолить жажду – вода сочится по цепи и руке. Иногда я развлекаюсь пением песен или воплями, пока не садится голос. Но когда наступает прилив и келья моя наполняется теплой морской водой – тогда приходит она, и эта беспросветная преисподняя становится чем-то иным.

Не знаю, сколько времени я здесь. Поначалу считал приливы, но отмечать их не удавалось никак, и я сбился. Похоже на целую жизнь, но на самом деле могло пройти всего несколько дней. Я пытаюсь вообразить, как в особняке надо мной ходят Брабанцио и его домочадцы, и мне кажется, я слышу голоса или перезвон колокола, но наверняка сказать невозможно. Звуки у меня в голове, голоса мертвых так же реальны для меня, как что угодно снаружи.

Я с ними беседую – с мертвыми, что приходят ко мне во тьме, и если прищуриться, их даже видно: фантомы моего прошлого, серо-синие в кромешной черноте. Возлюбленные, друзья, враги, мудачье, тупицы, лизоблюды, жополизы, сиповки, хрычовки и обалдуи. Те, кого я даже не помню, проходят мимо, приостанавливаются, смотрят на меня, глаза у них черные и пустые, как все остальное. Не знаю, снятся ли они мне, – не знаю, сплю ли я вообще. Прилив дает рукам в цепях отдохнуть, и я отплываю. Просто плыву.

Когда она приходит, я всегда кричу, а она проскальзывает в келью мимо ног моих, кружит, заползает мне под коленки. Если б я и ждал ее, предвкушал, если я даже знаю, что она со мною в келье, в тот миг, когда она меня касается, я пугаюсь, я в ужасе – и слышу, как в шее у меня боевым барабаном грохочет пульс. Цепи мои лязгают, и я падаю, распятый в оковах, пред нею.

Она не причинит мне вреда, пока не причинит мне вреда; к этому я привык. В тот первый раз, когда отрава Монтрезора и страх еще густо клубились у меня в крови, я чуял, что в келью проникла акула или громадный угорь, пред моим мысленным взором представала зубастая пасть, отрывающая от меня кусок за куском. Но когда когти или шипы вцепились в мои чресла и что-то мягкое – мягче некуда, вроде меда в воде, – обернулось вокруг моего естества, рассудок мой уже не сумел связать с этим существом никакой картинки. Что за тварь из немеряных глубин может быть мягкой и нежной, однако сильной и шипастой? Я видал живых осьминогов в ведрах морской воды на венецианском рыбном рынке, и торговец взял меня на слабо, что я-де его не потрогаю, – и да, он был мягок и отвратителен, чуть лучше злонамеренной требухи.

– Ебаные венецианцы, да вы готовы жрать все, чем море блюет, а? Это похоже на такое, что высрала такая мерзость, какую к кухне и близко подпускать нельзя, а я при этом принадлежу к роду преданных поедателей потрохов.

Рыботорговец расхохотался.

Но эта штуковина в воде, во тьме – не осьминог, точно. Много я понимал, да? Но она меня все окучивала и приходовала, а через некоторое время успокоилась и свернулась у моих ног, да так и осталась. Если ей суждено меня убить, пусть. Ноги мои были обездвижены, обернуты кольцами неумолимой силы до самых бедер. Я не мог с нею сражаться, я даже пнуть ее не мог, а всю силу легких истратил, на нее визжа. Я лишился чувств, или сдался, или сдавило меня так, что в глазах потемнело и дыханье сперло, – не знаю. Но когда я вновь пришел в себя, начался отлив, и в келье я остался один.

Когда жажда подвигла меня на переустройство цепей так, чтобы вода стекала мне по руке, я наткнулся ладонью на что-то живое – и завизжал. (Да, тут в потемках я обильно визжу. Делать больше нечего в паузах между ужасом и страданьем – так что, быть может, голос бестелесного дрочилы прав. Может, я и впрямь свихнулся. Да как тут скажешь наверняка в темноте?) Только живым оно не было – то, что лежало на карнизе. Недавно живым – быть может. Я осторожно провел по нему рукой, нащупал колючки, плавники, глаза… Рыба. Дохлая, но дохлая недавно. И длинная, как мое предплечье, и такой же толщины. К тому же – надрезанная, я нащупал зарубки в чешуе. Я принял молитвенную позу, при которой руки мои встретились, и поел рыбьего мяса, убеждая себя не торопиться, не глотать вместе с чешуей и костями. То была превосходнейшая еда, какую вообще доводилось мне вкушать в жизни, и я ощущал, как все мое существо впитывает ее в себя, делает частью меня. Словно поглощал я саму тьму.

Чудище из темноты оставило мне рыбу, разделало ее для меня, спасло от голода, если не бреда. Каким грубым тварям ведома милость? У каких это акул глаз сияет милосердием? Таких нету! Все это – человечье, но если даже человек может вести себя по-зверски, способно ли чудовище являть натуру человека? Женщины?

Со следующим приливом она ко мне вернулась, и я вякнул, пробудившись от своей дремы. Но не стал ее пинать, пока она терлась об меня снова и снова – так о ноги трутся кошки. Затем существо это вновь обернулось вокруг моих ног, и я опять ждал – укуса, что отнимет у меня всю ногу. А огромные гладкие кольца мышц стискивали меня все крепче. Вновь в ляжки мне вонзились когти. Я завизжал, но полосовать меня, как рыбу, эти когти не стали – они лишь проткнули мне кожу, затем я вновь с приятностью уплыл, а мягкие части чьего-то тела принялись за обработку моего мужского естества.

Именно в тот второй раз осознал я, что́ именно со мною в воде, сумел сопоставить свой мысленный образ с ощущениями и начал думать об этой твари как о женщине. Спокойное плаванье, в которое я отправлялся, не было ни изможденьем, ни ужасом, ни остаточным воздействием яда Монтрезора. То была отрава русалки. Не видел ли я таких сирен сотнями на вывесках пивных и носах кораблей? Русалка в Венеции так же распространена, как лев Святого Марка, и теперь, тут, в моей темной келье, открытой морю, меня она соблазняет.

Я дал яду и страстным знакам русалочьего внимания мною овладеть, пока весь не истощился, после чего обмяк в плавучей обалделости рассольного послетраха, а русалка свернулась вкруг моих ног, приняв на себя мой вес и давая рукам в цепях немного отдохнуть.

И вот так, снова, как в детстве, когда мальчишкой меня запирали в буфете, я подружился с тьмой. Наступал прилив, и с ним приплывала русалка, впускала в меня свой сонный яд, затем мы с нею в пене трахались и скользко обнимались, а потом я просыпался и завтракал сырой рыбой, иногда – двумя. Пил воду и дремал во тьме до следующего прилива.

Что за волшебное существо, что за диво дивное отыскало меня здесь в самый скорбный мой час? Почему об этом никто никогда не писал, почему эта история русалки до сих пор не рассказана? Она – они – что, приходят лишь к обреченным? Быть может, я уже на том свете? Поди проверь, вдруг я призрак, прикованный навеки этими цепями, обреченный населять сию темную келью и подвергаться пыткам растленной рыбодевки?

Сами знаете, куда ж без окаянного призрака. Так, может, я – он?

Как подумаешь о призраках, как стонут они и страдают, ты ж не считаешь, что это у них постоянно и навсегда. Верно? Чуть повоют около полуночи, полязгают цепями, дунут хладом разок-другой, цапнут за лодыжку на лестнице иногда, чтоб зрители уж наверняка обосрались, – ну и все, рабочий день закончился, нет? Дальше пари себе, ложись вздремнуть сколько влезет, может, в теннис перекинешься… заглянешь в аббатство поразвлечься за счет настоятеля, чего не? Ты ведь не думаешь, что будешь прикован к сырой стене блядскую вечность, что в уме у тебя гнилым зубом будет ныть мысль о возмездии, а паузы заполнять сожаленье, скорбь и дрожь. Ну и да – визг, коего, как я уже упоминал, я произвожу сравнительно много. Сочинишь, бывает, слова к песенке в тысячу с гаком куплетов – убедиться, что еще не окончательная мандрапапула. А будущее для призрака становится несколько беспредметным – грезы о мести, на самом деле, скорее умственная игра такая, лишь бы чем-нибудь заняться. Только мне так не кажется. Конец там все же есть. Я его чую. И он, быть может, недалек.

С каждым разом, приплывая ко мне, она все неистовее. Когти ее, или шипы, или что оно у нее там – они, похоже, вонзаются все глубже. Она положительно меня имает, а укусам теперь подвергаются и другие части тела, хотя, хвала всевышнему, не моя мужская оснастка. От забытья после яда я очнулся и почувствовал, как по ногам у меня льется кровь из ран, оставленных ее когтями на бедрах. Если она не прикончит меня сразу, боюсь, я могу зачахнуть от слабости, потери крови или нагноения. Иногда в келью ко мне вползают крабы, и я слышу, как они топочут в темноте. Если подбираются близко, я их распинываю, но что будет, когда пинать я больше не смогу? Все же, наверное, предпочтительнее то будущее, когда все умозрительно. Темно. Да, я подружился с темнотой. Больше чем подружился. Я научился ебать тьму. Мы с нею одно.

И вот – опять она. Мимо моих ног, вокруг кельи, всплеск хвоста или плавника, вода кружит и вскипает от ее тяжести. Подлезает мне под ноги – теперь она кажется мне больше, шире, и картинка у меня в голове меняется, мне трудно воображать миловидную, льняновласую деву, примостившуюся на скале. Она – сама мощь, сама тьма.

Она вздымается предо мной, гладкая, скользкая, и я весь подбираюсь, ожидая когтей. Хуже этого нет ничего, пока яд не унес меня прочь, пока у меня все болит и саднит от наших с ней скачек в прошлый прилив. Пытаюсь не кричать, но – кричу, и она вонзает в меня когти, словно рыбак наживку на крючок.

– Ебать мой вяк! Полегче, Вив!

Я назвал ее Вивиан – в честь какой-то ничтожной английской побасенки про Хозяйку Ятого Озера. А то невежливо как-то – она мне спускает каждый оборот луны, а я даже не знаю, как ее зовут.

Но теперь она не принимается, как обычно, за свои половые игрища. Она меня тянет, дергает. Рот ее – или какой там еще своей мягкой частью она меня окучивает – прицепляется ко мне, жестко, и от присоски этой больно. Меня тянут прочь от стены, цепи натягиваются. Запястья мне выкручивает в оковах, потом и плечи, кажется, вот-вот вывернутся из суставов. От стены слышится треск. Цепи скользят, еще и еще, и всякий раз, когда мне обдирает кожу с запястий, когти ее впиваются глубже. Хвостом она лупит по воде в келье так неистово, что я и воплей своих не слышу, а я воплю, и воплю, и цепи не выдерживают…

ХОР:

И так вот, с выдранными из стены цепями, безумный дурак утащен был своей адской любовницей вниз – в темные глубины Венецианской лагуны.

Явление шестое

Игроки

Антонио спешил прочь от Риальто, а колокола Святого Марка звонили к полуденной молитве. За ним следовала свита из четверых юных взысканцев, обряженных по-деловому, и в темных платьях их виделось некое однообразие, определявшее их на сторонний взгляд как представителей купецкого сословия, однакож всякий щеголял яркого колера шелковым платком, брошью или броским пером на шляпе. Сим они заявляли о своей исключительности. «Я один из вас, – говорили тем самым они, – только, может, чуточку получше». Все они гурьбой трусили за Антонио, как щеночки за гончей сукой – от них убегали ее сосцы.

– К чему такая спешка? – спросил Грациано, самый высокий из четверки и широкий в плечах, как портовый раб, когда они взошли на мост Риальто. – Если у нас важное дело, мы должны в Риальто идти, а не обедать, разве нет?

Антонио обернулся и совсем уже было собрался в очередной раз указать на талант вьюноши манкировать контекстом и, зачастую, ослепительно очевидными вещами, как тут же столкнулся с коренастым седобородым человеком в длинном кафтане. Мужчина этот, спускаясь с моста, листал фолиант документов.

– Жид, – промолвил Грациано, огибая Антонио и хватая старика за руку так, что ему пришлось привстать на цыпочки.

– Аспид! – произнес Саларино, самый старший из вьюношей; он уже толстел и никогда не отходил от друга своего Грациано. Еврея он подхватил под другую руку и тут же миг сшиб у него с головы желтую скуфью.

– Антонио, – сказал еврей, вздрогнув от неожиданности и оказавшись лицом к лицу с купцом.

– Шайлок, – сказал Антонио. Ну что еще? Придя ему на выручку, два юных остолопа вынуждали к действию. Бессмысленно. Неприбыльно.

– Прошу прощенья, – выдавил Шайлок, склоняя голову, но умоляюще подымая взгляд. Антонио он знал.

Тот сдержался и не вздохнул. Вместо этого напустил на себя гнев.

– Пес жидовский! – рявкнул он и плюнул еврею в длинную бороду, после чего оттолкнул Саларино и целеустремленно зашагал вверх по ступеням моста.

– Бросим его в канал? – осведомился Саларино.

– Нет, оставим этого пса-живодера на его вечные муки, – ответил Антонио. – Нет времени. Пойдемте.

Они выпустили еврея, и тот вновь оказался на ногах. Грациано вышиб ворох бумаг у старика из рук.

– Смотри, куда ходишь, хам, – сказал он и поспешил за Антонио, зацепив за рукав Саларино и таща его за собой.

Бассанио, самый симпатичный из клевретов Антонио, протиснулся мимо Шайлока, словно бы опасаясь подцепить что-то себе на блузу, если они вдруг соприкоснутся, и рьяно мотнул головой Лоренцо, мол, двигай и ты. Тот, самый юный в компании, сгреб бумаги Шайлока с мостовой и неловко сунул их в руки старику, затем поднял желтую скуфью (такие были обязаны носить все евреи) со ступеней, нахлобучил ее Шайлоку на голову и несколько раз прихлопнул. Старый еврей тем временем просто смотрел на него. Лоренцо отступил на шаг, поправил шапочку и прихлопнул ее еще разок. И только после этого встретился с Шайлоком взглядом.

– Жид, – сказал он, кивнув в подтверждение.

– Мальчик, – ответил Шайлок. И больше ничего.

– Ну вот и ладно, – сказал Лоренцо и поправил на старике скуфейку в последний раз.

– Лоренцо! – выдавил сквозь зубы Бассанио, шепотом настоятельным и подчеркнутым.

– Иду. – Лоренцо взбежал по ступеням на мост, и вместе с другом они перевалили за его горб.

– Зачем? – спросил Бассанио. – Жиду?

– Вы его дочь видали? – ответил Лоренцо.

* * *

Антонио держал за собой целый этаж на верху четырехэтажного здания на Рива Ка ди Диа, недалеко от Арсенала. Апартаменты эти располагались не в самой фешенебельной части города, да и от Риальто далековато, он бы предпочел поближе, но поселился он тут, когда в его делах случился некоторый спад, а из окон своего жилья он видел суда, входящие в Венецианскую лагуну и выходящие из нее, поэтому тут он и остался, даже когда дела наладились. Друзьям он говорил, что ему нравится самому присматривать за их ходом.

За столом Антонио сидел Яго с каким-то человеком помоложе.

– Меня впустила ваша служанка, – сказал солдат.

– И угостила вином, я вижу, – ответил Антонио.

– Это Родриго, – сказал Яго. – Тот, кто принес мне весть о прискорбной кончине Брабанцио.

Родриго встал и слега поклонился. Ростом он был с Грациано, но гораздо худее, а волосы и нос его – длиннее, чем было модно. Последний был вполне прям и тонок – на лице он выступал, как мясной клинок.

– Честь, сударь.

– А это Грациано, Лоренцо, Саларино и Бассанио. – Всякий в свой черед склонил голову при упоминании своего имени.

Яго поднялся и подошел к Бассанио, протянул руку.

– Стало быть, вы тот, с кем нам нужно побеседовать. – Он подвел Бассанио к столу, словно выводил даму на танец. Бросил через плечо: – А остальные – пиздуйте отсюда.

– Яго! – произнес Антонио с укором. – Эти господа – мои друзья и компаньоны, самые обещающие молодые купцы Венеции. Им не прикажешь просто так пиздовать.

– А, – промолвил Яго, приподняв руку к своему кожаному дублету. – Понимаю. – Танцевальными шажочками он подступил к троице, отвратив взор прочь: ни дать ни взять смущенная тетушка, засидевшаяся в девицах. – Тысячу извинений, господа. Надеюсь, вы сможете меня простить. – Он обошел их кругом на цыпочках, маленький танцор хоть куда, и длинный меч его в ножнах задел лодыжку Лоренцо. Обхватил всю троицу руками за плечи, лицо его возникло между ушей Лоренцо и Саларино. Яго прошептал: – Я солдат, сын портового грузчика, и на войну попал, когда был моложе любого из вас, поэтому манеры мои могут показаться грубоватыми для торгового сословья. Надеюсь, вы меня простите. – И он повел глазом, глядя на Грациано, а тот вытянул шею, заглядывая за своего друга. – Извинения, – сказал Яго. Еще раз повел глазом.

– Принимаются, разумеется, – произнес Грациано.

– Разумеется, – повторили за ним в свой черед юный Лоренцо и круглый Саларино.

Яго прервал объятье и пируэтом развернулся к Антонио.

– Извиняюсь, добрый мой Антонио. Благородный Антонио. Почтенный Антонио. Я не стану оскорблять ваших друзей.

– Пустяки, – ответил Антонио. Ему вдруг стало жарковато и как-то чесуче под воротником.

– О, превосходно, – сказал Яго. – А теперь, раз все мы тут добрые друзья, – пиздуйте отсюда.

– Что? – не понял Лоренцо.

– Ты тоже, Родриго. Ступай, пусть купцы тебя накормят обедом. Пиздуй.

– Что? – Родриго приподнялся со стула.

– Пиз, – произнес Яго и после паузы выдохнул: – …ДУЙТЕ! Все разом.

– Что? – Грациано не уловил, что произошло с его новым ласковым другом.

Яго перевел взгляд на Антонио.

– Я слишком тонко выражаюсь? Мне редко доводится бывать в обществе столь изысканных юных господ.

– Вы хотите, чтоб они отсюда сдриснули? – уточнил Антонио.

– Именно! – подтвердил Яго, повернувшись к сборищу спиной и подняв указательный палец в назидание. – Я привык, что солдаты исполняют все, как им велено, под угрозой меча, поэтому мне помстилось, будто я слишком мямлю. Милостивые господа, мне и Антонио нужно обсудить с Бассанио одно дельце, поэтому мне требуется, чтоб вы все сейчас же отсюда съебались.

– А, – произнес Родриго.

– Ну! – Рука метнулась к мечу.

Все выкатились прочь из комнаты.

– Родриго! – крикнул им вслед Яго. – Возвращайся через час.

С лестницы донеслось:

– Слушаюсь, лейтенант.

– Все прочие?

– Ну? – Голос Грациано.

– Оставайтесь упиздованными.

Яго закрыл дверь, заложил щеколду и повернулся к Антонио.

– Вы один во всем этом виноваты.

– Вы тоже привели с собою друга.

– Родриго мне не друг. Он полезное снаряжение, дополнение.

– Стало быть – орудие?

– Именно. Как и этот привлекательный юный повеса. – Яго нахлобучил шляпу обратно на голову Бассанио. – Не так ли, парнишка?

– Я думал, мы будем тут обсуждать Порцию, – сказал тут Антонио, словно Яго не было в комнате.

– Все верно, – согласился хозяин. – Но есть загвоздка.

– Какая еще загвоздка? Он из хорошей семьи, девчонка ему по нраву, сам он пригож собой и годен – на мой вкус, даже слишком. Я бы предпочел запереть его во браке, лишь бы не лез в постель к моей жене. – Яго повернулся к Бассанио и пояснил: – Она несколько блядовита, я подозреваю. Ты не виноват, что такой хорошенький.

– Загвоздка не в Бассанио, – сказал Антонио. – По лицу Порции заметно было, что он ей нравится, но старик Брабанцио поставил ее браку некие условия, кои воспретят нашим голубкам слиться в блаженстве.

– Условия?

– Дабы избегнуть еще одного бедственного мезальянса, как это случилось у Отелло и Дездемоны, старик измыслил загадку. Каждый соискатель руки Порции должен выбрать один из трех ларцов – золотой, серебряный или свинцовый. После чего ему дается ключ, и если в ларце обнаруживается портрет Порции, они могут пожениться. Если ж нет, ухажер отваливает и никогда уже не возвращается. За всем процессом надзирают стряпчие Брабанцио, у которых все его имущество на балансе – та его часть, то есть, что не завещана Дездемоне.

Яго попятился и рухнул в кресло; его правая рука выследила и захватила в плен полупустой кубок с вином.

– И как, по мысли Брабанцио, эдакое испытанье может уберечь его дочь от замужества с каким-нибудь негодяем? Выбор металлического ящика?

– Он намеревался надзирать за этим делом самолично – а ларцы-де сообщат девице иллюзию того, что он вручил выбор судьбе.

На загорелом лбу Яго забилась жилка. Когда он заговорил, голос его звучал размеренно, и он пристально следил за Бассанио – не пугает ли часом юношу.

– Стало быть, даже Порция не знает, что в ларцах?

– И никто из стряпчих. Брабанцио сам опечатал замки, личной своею печатью. Только он сам знал, в каком из них выигрыш.

– Жалкий полоумный дрочила! – проскрипел Яго. Затем – Бассанио, мягко: – Благослови его Господь и смилуйся над душою его.

– Аминь, – выдавил Бассанио, склонив голову. – Упокой, господи, душу его – и мою вместе с нею, когда я приду к нему в темные земли смерти. Лишившись любви моей Порции из нехватки трех тысяч дукатов, я пойду и лучше утоплюсь.

– Дороговато что-то, – заметил Яго, приподняв исшрамленную бровь. – Я б тебя утопил за половину… нет, за треть этой суммы.

– Он по ней довольно-таки сохнет, – пояснил Антонио. – Три тысячи дукатов – это цена, кою должен уплатить ухажер за право открыть один из ларцов.

– Лишь за возможность, – взвыл Бассанио.

– Загадку мы решим, не успеет он за нее взяться, – произнес Яго. – Даже если это будет означать, что некоторых стряпчих нужно убеждать металлом не столь драгоценным, как золото. Дайте ему денег, Антонио.

– У меня их нет. Все мои активы сейчас в море. Прибыль я получу лишь через несколько месяцев.

Сломанная бровь Яго вновь приподнялась и опала, словно крыло хищной птицы, заходящей на посадку.

– Напомните-ка мне, в чем ваша доля в нашем предприятии?

Бассанио уронил голову, отягощенную горестью, на руки.

– Порция достанется какому-нибудь старому богатею, а я пойду и немедля утоплюсь в день их свадьбы.

Яго встал и зашел Бассанио за спину, взял юношу за плечи и приподнял со стула, могуче тряхнув его.

– Ну и глупый же ты господин![19]

Оказавшись в крепкой хватке Яго, Бассанио беспомощно глядел на друга своего Антонио.

– Это жить глупо, когда жизнь стала пыткой[20].

– А что, любовь – не пытка, коли человек не умеет любить себя? Не об утопленье речь веди, а об утоленье жажды своего сердца действием. Набей кошель деньгами[21].

– Я знаю, так любить ее – каприз, мы столь мало с нею знакомы, но она сияет небесным светом, а я беспомощен.

– И, подобно беспомощным котятам и слепым кутятам, что – пойдешь и сей же час утопишься? Вот уж дудки! Набей деньгами кошелек[22]. Сдайся страстям своим – и они доведут тебя до самых нелепых последствий[23], ибо страсти рассудок оглупляют. Уж лучше пусть разум отыщет тропу к страсти: набей потуже кошелек[24].

– Но даже случай…

– Иди и сколоти монету[25], юный господин. Продавай земли, сокровища, взимай с должников – и бери свою даму, удачу свою, свое будущее, свою судьбу – за рога. Ибо фортуна, знамо дело, благоволит истинной любви – если за той охотится здравый смысл. Суй деньги в свой кошель.

– Но у меня ни сокровищ, ни земель.

– Ох, ну ебать-копать. Правда, что ли? – Паруса Яго вдруг обвисли, и он яростно глянул на Антонио. Тот грустно кивнул.

Антонио обнял Бассанио за плечи и вывел из жестких объятий Яго.

– Но у вас есть друзья, и они придут вам на выручку. Мои вложенья в морях стоят больше запрошенной за эту невесту цены. Ступайте, Бассанио, в Риальто – сами убедитесь, какой кредит откроет вам мое доброе имя. Я обеспечу вам боезапас для сватовства к прекрасной Порции.

– Но я и без того вам должен столько, что вряд ли уплачу…

– Ваше счастье, верность и любовь будут мне воздаяньем.

– Да, – подытожил Яго, изымая вьюношу из объятий Антонио и спешно препровождая его к двери. – Я разве не уточнил: набей свой кошель деньгами Антонио? Теперь ступай, отыщи удачу в Риальто – и пришли сюда Родриго, нам надо словом переброситься.

Бассанио поспешил за дверь, но на выходе обернулся.

– О, синьор Яго, и не забудьте о своих кинжалах в Бельмонте. Порция их для вас хранит.

– Ступай, суй деньги в свой кошель, – повторил Яго, закрывая за ним дверь. Затем повернулся к Антонио. – Мои кинжалы?

– Порция отыскала их в пожитках Брабанцио и спросила у меня о них. Я б забрал их себе, но лишь солдату дозволено открыто носить оружие, поэтому я сказал ей, что они ваши.

– Ну, клятый этот дурак же не носил их открыто, верно? Сунули б себе под дублет, и дело с концом. Вам их надо было на себя надеть в ту ночь, вместе с шутовским костюмом.

– Просто отправьте этого своего Родриго, пусть вам доставит – и делу конец. Сами же сказали, он бывает в Бельмонте.

– Родриго знает, что метательные ножи – оружие карманника или балаганного клоуна, а не истинного солдата. Отправлюсь сам. Будем надеяться, Брабанцио не оставил по себе иных памяток о своем возмездии. Я в пар облек бы руку, лишь бы надавать призраку старика по морде за его тупоумные планы и головоломки.

– Головоломки слишком ломают головы. Даже если Бассанио выиграет эту лотерею ларцов, почем нам знать, осуществим ли мы наш дальнейший замысел?

– Вы правы, он и впрямь, похоже, туповат – даже для сенатора.

– Я не об этом. Я о том, что даже если ему удастся жениться на Порции, она ничего не получит в наследство, коль скоро на пути его стоит муж Дездемоны. И когда мы свой план разрабатывали, вы должны были стать генералом, но раз Кассио – заместитель Отелло, даже это намерение слишком зыбко.

– Значит, Отелло должен исчезнуть – и Кассио с ним вместе. Мавр нипочем не стал бы генералом, если б не сокрушительный разгром его предшественника Дандоло. Поэтому командовать разгромом Отелло буду я.

– Вы заставите Отелло проиграть войну, чтобы занять его пост? От военного флота остались только щепки, так что еще одна потеря – и вам нечем будет командовать.

– Нет, я не прибегну к орудиям войны, чтоб свергнуть мавра. Хоть мне известно, что как солдат Кассио я превосхожу, умения Отелло превосходят мои. Нет, орудие свержения Отелло в сей же миг подымается по вашей лестнице.

С лестницы действительно доносились шаги – поднимался один человек.

– Родриго? – Антонио подошел к двери и придержал щеколду. – Но он же недоумок!

– Придержите-ка столь низкую клевету, Антонио. Я разве ваших друзей унижаю?

– Ну… – Антонио откинул задвижку и распахнул дверь перед Родриго. – Да.

– Входи, входи, добрый мой Родриго, – произнес Яго. – Я только что рассказывал Антонио о твоей привязанности к госпоже Дездемоне.

– Вы рассказали ему? Я до сих пор этого стыжусь. – И Родриго прикрыл лицо шляпой от взора Антонио.

Яго принял у него шляпу и швырнул ее в угол, затем обхватил рукой за плечи.

– Антонио наш друг. И нет стыда ни в чем, в чем нет разгрома, добрый мой Родриго. Говорю тебе – свою Дездемону ты еще получишь.

– Но она замужем за мавром, и они оба на Корсике. Как же мне ее теперь завоевать? Я потерян.

– Потерян, говорит, – бросил Яго Антонио через плечо. – А вот служанка Порции Нерисса и посейчас по нему сохнет и одаряет милостями своими, а для служанки она очень даже ничего.

– Я с нею познакомился, когда пытался ухаживать за Дездемоной, – пояснил Родриго.

– И Дездемона будет твоей. Честное слово.

– Но как?

Яго ухмыльнулся Антонио, затем притянул Родриго поближе.

– Теми же средствами, коими ты станешь хозяином своей судьбы, добрый Родриго. Теми средствами, коими разум удовлетворяет страсть, юный мой жеребчик. Если тебе потребна Дездемона, сперва нужно класть деньги в свой кошель.

– Правда? – спросил Родриго.

– В самом деле? – спросил Антонио, который задавал совершенно иной вопрос.

– Да, мальчик мой, набей потуже кошелек. Продай земли, сокровища свои, взыщи с должников, и когда кошель твой набит – отправимся на Корсику и к прелестной Дездемоне. Истинно тебе реку: деньги – в кошель.

– А вино еще осталось? – спросил Родриго.

– Я же говорил, – произнес Антонио.

Действие II

Город вод

…а эта дьявольская тварь – моя.

– Просперо, «Буря», акт V, сц. 1, пер. Т. Щепкиной-Куперник

Явление седьмое

Ла Джудекка

ХОР:

Перенесемся ж на извилистый остров к югу от центральных кварталов Венеции, называемый Ла Джудекка. От города отделен он не каналом, легко смыкаемым мостами, но широким водным трактом, называемым Транчетто – Лидо де Венеция, кой потребно пересекать гондолою либо паромом. Здесь, в виду Базилики Святого Марка, живут все евреи Венеции, и только здесь дозволено им владеть собственностью.

Сим мягким сентябрьским утром прекрасная Джессика, единственная дочь вдовствующего ростовщика Шайлока, обнаружила на своем брусчатом причале перед домом маленького, бледного и голого человека, коего лагуна отхаркнула ночным своим приливом.

– Ого! Да он дышит!

ХОР:

Втайне Джессика очень обрадовалась – не только из-за того, что вынесенный на берег парняга жив, но потому, что желала как раз такой посылочки. Собственного своего раба. Многие зажиточные венецианцы владеют рабами, однако евреям практика сия воспрещена, посему отец держит в черном теле Джессику: заставляет вести дом, готовить и выполнять иные обязанности. Не такой прижимистый предок для всего этого мог бы и нанять кого-нибудь.

Но, увы, вот и сам старый еврей.

– Вот ты где, Джессика. Я поехал в Риальто.

– До свиданья, папа.

– Девочка, зачем ты это раскорячилась эдак на причале?

– Писаю, папа.

– Прямо перед домом? Прямо вот так? Хотя я построил совершенно пригодную уборную в самом доме?

– Не хотелось тебя тревожить. Видишь, я расправила все юбки. Никто и не заметит.

– За то, что тебя в таком виде – на причале, мочишься, как собака, – не увидит твоя мать, я благодарен. Вернусь в полдень к обеду. Вымоешь посуду.

– Хорошо, папа.

ХОР:

Итак, избавившись от Шайлока, Джессика обратила все свое коварство к последующему представленью папеньке своего нового раба, для чего потребуются некоторая чистка, снятие цепей и, вероятно, приведение выброшенного на берег в сознание. Но как бы щупл ни был ее раб, Джессика поняла, что сил втащить его по скату в дом ей самой не хватит.

– Мне не хватит сил втащить его по скату.

ХОР:

…произнесла она с великой избыточностью, ибо рассказчик только что указал именно на это.

– Я с Гоббо разговаривала, дурья башка. А ты никому не нравишься, между прочим. Таишься на полях, делаешь вид, как будто все знаешь.

ХОР:

А, да – и впрямь, с необычайною украдкой и немалой исподтишкой старый слепой побирушка Гоббо простучал клюкой по дорожке и теперь медлит наверху лодочного ската, тем самым застав рассказчика врасплох, хотя тот редко остается в неведенье касаемо таких пертурбаций.

– Синьор Гоббо, помогите мне втащить этого парня в дом. Мне не хватает сил его сдвинуть.

– Какого еще парня?

– Этого вот бедолагу, который почти утоп, и его вымыло нам на лодочный причал.

– Как ты считаешь, может это быть мой сын? Мой мальчик, так давно потерянный?

– Великолепно. Ваш сын. Помогите мне втащить вашего сына в дом, Гоббо.

– Ну так а что ж ты раньше не сказала?

ХОР:

И так вот, при помощи старика Гоббо Джессика сумела переместить избитого и промокшего насквозь дурака в свое жилище; но когда тянули они его вверх по скату, она услыхала, будто мелкая рыбешка плещется, и заметила краем глаза гладкую тень за причалами гондол – та двигалась в изумрудно-нефритовых водах лагуны.

* * *

ХОР:

И вот, покуда спал дурак сном мертвых, прекрасная еврейка отчикала ему кончик краника.

– Что?! – произнес я несколько с чувством, проснувшись после своего преждевременного захоронения и подводных случек с русалкой. – Отпустите мою письку, девушка!

– Не дергайся, раб. Мне нужно только от самого кончика откусить, чтоб папа мне тебя оставил.

Милашка она была что надо: темные волосы, синие глаза, крепкие высокие скулы – и длинный прямой нос, как у принцесс пустыни, что украшают собою ворованные египетские обелиски, стоящие на пьяццах Рима. Сказать вам правду, поначалу я не слишком различил ее черт, ибо она держала кончик моей письки двумя пальчиками одной руки, а другой с великим сосредоточеньем к ней же примерялась. И в этой руке у нее был мясницкий нож размером с гребную шлюпку.

– Он нипочем не даст мне держать раба-гоя. Я видела, как мохел это делает, просто десятки раз. Раз плюнуть. Только лежи тихо.

Чтоб вы не решили, будто я невежа, позвольте сказать: я никогда не бил женщину – ну, если не считать игривых шлепков, выделенных кому-нибудь в припадке страсти, а дамы более декадентских вкусов ими прямо-таки наслаждаются… но я никогда не бил женщину с намерением причинить ей вред (если не считать ударом отравление, а мне сдается, что это не считается), но тут – странная деваха с ножом, нацеленным на мужское мое достоинство; все мои годы воинских тренировок и природных инстинктов подстегнули дух мой и повлекли меня к действию. В одно мгновение ока я захватил сосок ее правой груди меж большим и указательным пальцами и настоятельно крутнул.

– Ай! – воскликнула она, отскакивая прочь и схватившись за оскорбленную железу писькодержащею рукой. – Больно. Гадкий раб! Гадкий!

Я отступил в дальний угол койки, на которой лежал, и оборонительно съежился.

– Где я? Как я сюда попал? Ты кто? Зачем ты мне отросток хочешь отчекрыжить?

– Я не хотела. Я просто подтверждала твой завет с Б-гом твоей крайней плотью.

– Послушай, безумная деваха, у меня уже есть завет с Господом, и он таков: я не упоминаю, что он набил мир подлецами, мудачьем и прошмандовками, а он в ответ не суется своими клятыми лапами к моей письке. Отношения у нас напряженные, но рабочие, если не считать… – И тут я вскочил на ноги и двинулся на девушку, невзирая на ее мясницкий нож. – Слышь, а ты часом не русалка, снова ставшая человеком, нет? А то я всякое слыхал. – Я схватился за подол и вскинул ее юбки, чтобы выявить наличие хвоста. – Ой, – тут же сказал я. Не обнаружив хвоста, я отпустил юбку и попятился. – Ну, даже если ты не русалка, панталоны дома все равно носить надо. А то люди решат, что ты распутная.

У меня вдруг закружилась голова, и я в забытьи рухнул обратно на койку.

– Говенный из тебя раб получится, правда? – сказала она.

– Я вымотан, милочка. Убери ножик и дай дяде отдохнуть. Да и тост придется очень к месту. Я одной сырой рыбой питался… – Сколько? Я пощупал себе подбородок. На нем отросла уже далеко не щетина. Должно быть, прикованным в подземелье я провел не меньше двух недель.

Она, похоже, на меня посмотрела хорошенько впервые, и я заметил, как глаза ее в тревоге расширились. Нож она отложила на стол, отодвинула шторку, закрывавшую другой край постели, и кивнула:

– Тогда туда.

Хотя в доме было тепло, я весь дрожал, поэтому залез туда, как велели, и она подоткнула под меня еще подушек.

– Да, поесть бы тебе не помешало. Я хлеба принесу с сыром – а может, и сладкого вина, если осталось. Мне придется тебя прятать у себя в комнате, пока не поправишься, а потом можно будет с папой знакомить. Поэтому веди себя тихо.

– Тихо, – повторил я.

– Похоже, ты долго пробыл в воде. Выплыл из кораблекрушения? Сбежал с галеры через борт в отчаянье? Таких, случается, выбрасывает на берег, только они уже не дышат.

Я решил, что пока лучше не открывать ей, что я был послом королевства, которого больше нет, бывшим рабом короля Британии и супругом его царственной дочери, покойной королевы почти трети Европы.

– Я трубадур. Плыл в Англию. Наше судно наткнулось на риф и затонуло.

– Я не слышала, чтоб тут суда тонули.

– Ну, это ж далеко отсюда случилось, нет? Оттого я столько и провел в клятой воде, пока меня не выбросило – куда, кстати?

– Ты на острове Ла Джудекка, в доме ростовщика Шайлока. А я – Джессика, его дочь.

– А я – твой отец, – произнесла гора тряпья из угла комнаты.

– Ебать твою неопалимую купину! Это еще что? – Только подумаешь, что страх в тебе истощился, что тебя ничем не удивить. А вот поди ж ты.

Оно шевельнулось.

– А, это слепой нищий Гоббо, – сказала Джессика. – Он мне помог тебя сюда втащить. И занял у кузнеца зубило и молоток, чтобы снять с тебя оковы.

Я начал кое-как различать горбатую мужскую фигуру, с головы до пят, где его прикрывало тряпье, – единого цвета, а где нет, оттенок был другой, что называется – грязный.

– Я знал, что разыщу тебя, – произнес Гоббо.

– Я б тебя нипочем не спасла, если б Гоббо не признал в тебе своего сына и не помог мне. – Джессика поиграла бровями и кивнула мне, чтобы не спорил.

– Очень приятно, – сказал я. – Ты не подумал, что стоит вмешаться при обрезании, правда, па?

– Каком обрезании?

– Даже помыслить не могу, почему это сын тебя бросил, – буркнул я себе под нос. Затем повернулся к Джессике: – Хлеб с сыром, говоришь? Вино?

– Сейчас принесу. И тебе еще нужна мазь для ссадин на запястьях и царапин на попе, а то гноиться начнет.

– Отлично, только письку чур не трогать. У меня траур, со мною грубо обращались, поэтому в игрушки играть я не в настроении.

– Отлично, тогда просто скажем, что ты иудей, но тебе придется надеть штаны перед тем, как я покажу тебя папе. Да и очень мне надо возиться с твоей чахлой писькой. Я люблю чудеснейшего мужчину на свете, его зовут Лоренцо.

– Везучий еврей этот Лоренцо и впрямь.

– О, не еврей он вовсе – он христианин. Купец, учится ремеслу у синьора Антонио, одного из самых выдающихся венецианских купцов. – Она закатила глаза к потолку и обхватила себя руками при мысли о своем возлюбленном Лоренцо.

– У Антонио? Антонио Доннолы?

– Да, ты его знаешь?

– Нет. Но слыхал. – Неужто я зашел так далеко, пройдя через столько всего, чтобы очутиться в гнезде одного из моих убийц? Ибо верно для всех них я был мертв.

Я подчеркнуто зевнул и откинулся на подушки.

– Дорогая Джессика, если мне придется быть евреем, как положено, и в глазах твоего отца – рабом, мне нужно сначала поесть, потом поспать. Но давай не станем никому рассказывать, как тебе случилось меня найти или что я вообще тут. В благодарность за свое спасение я буду тебе служить, но – как новый еврей, свежевылупившийся. Договорились?

– Потрясно! Да, да, конечно, договорились, – отозвалась она. – Раз ты будешь делать за меня всю работу по дому, я смогу чаще убегать и видеться с Лоренцо.

– Лоренцо в особенности не должен знать, как ты меня нашла.

– Но это же так волнительно. Я просто обязана…

– Тогда я сообщу ему, что проснулся и понял, как ты гладишь меня по неприличным местам.

– Ну и ладно тогда, – надулась она. – А с ним как? – Она тряхнула головой в столону слепца.

– Гоббо, – позвал я.

– Что? Что? – вскинулась гора тряпья. – Кто здесь? Вы видели моего сына?

– С ним все обойдется, – сказал я.

* * *

Меня скрутило лихорадкой, и пять дней я прятался и поправлялся в спальне у Джессики перед тем, как вновь возникнуть на венецианской сцене. Когда Джессика принесла мне свое ручное зеркальце, я едва узнал себя – и почти не усомнился в том, что мне удастся пройти по улицам Венеции, и меня при этом никто не опознает. Особенно теперь, когда Брабанцио лишил меня шутовского костюма и колпака с бубенцами. Худ я был всегда, но теперь щеки у меня впали после сидения в подземелье и воспоследовавшей лихорадки, а физиономию мою клочьями обрамляла мшистая бурая борода. Но все равно замаскироваться посильней, чем это со мной сделали время и износ, не помешает – среди недругов все ж ходить. Для этого мне понадобится помощь Джессики.

Она сидела у окна напротив – чинила мне какие-то матросские штаны, которые раздобыла в порту.

– Джессика, солнышко, – произнес я. – Ты б не перестала шить на минутку?

– Херня, они почти на фут длинней, чем тебе нужно. Хочешь запутаться в штанинах, сломать ногу и ничего не делать, да?

– Отнюдь, отнюдь, – отвечал я. – Я вполне готов быть тебе верным слугой, но прежде, чем ты меня представишь своему отцу, тебе полезно будет кое-что узнать. Я не был с тобой до конца честен.

– Что, ты не свергнутый с трона король Англии, который некогда трахал святую через дырку в стене?

Я поделился с девушкой некоторыми фрагментами своей истории, преимущественно – в бреду лихорадки, но про свое пребывание в Венеции не рассказывал. Я ж ее пока плохо знаю, правда? Благородный господин не начинает беседу с юной дамой, которую только что встретил, с признания: «А, ну спутался я тут с одной рыбодевкой, когда меня погребли заживо в погребе у сенатора, а у вас как дела?»

– Нет, в этой части все правда, – ответил я. – Но я вообще-то не трубадур, потерпевший кораблекрушение на пути в Англию развлекать седьмого графа Попсекса.

– Да что ты говоришь? Потому-то на тебе и цепи эти были, что мы с тебя сбивали, да? Ну как же, это все и объясняет, не так ли? – Она почесала в затылке и посмотрела в окно, словно с небес ей явилось откровение. Милая девушка, однако сарказм был ей не очень к лицу. Но – сообразительная, и за то недолгое время, что мы с нею провели наедине, у нас установилась крепкая дружба, составленная из мелких взаимных обид и оскорблений, хотя обычно такие отношения развиваются всю жизнь. Джессика повернулась ко мне. – Карман, я безутешна в своем разочаровании.

– И в Венеции есть люди, которые причинят мне много вреда, если узнают, что я жив.

– Это потому, что ты говнюк?

– Я не говнюк.

– Тогда зачем им причинять тебе вред?

– Меня неправедно осудили.

– За что тебя неправедно судили?

– Мне это неведомо, хотя многие считают, что я очарователен и добр.

– Правда? И многие так говорят?

Я кивнул; напасти тяжко плескались по моему челу.

– Мне навязали неправедные муки и кошмарнейшие трудности, считай, ни за что ни про что.

– Я знаю, знаю. – Она похлопала меня по руке. – Прям вода подступает к моим глазам, как ты заговоришь о своей дорогой Корделии. Надеюсь, мой Лоренцо и меня когда-нибудь так же полюбит. Так за что эти ребятки хотят тебе навредить?

– Всего лишь за то, что я исполнял повеленье моей королевы.

– За то, что ты говнюк, то есть? – В голосе по-прежнему полно состраданья, все так же успокаивающе похлопывает меня по руке.

– Нет, тут… я… то зло, что творят эти люди… – Ох, ну его все нахер. – Да, это потому, что я говнюк.

– Будет, будет, Карман.

– Но я говнюк во имя короны! – добавил я, и в голосе моем подразумевались королева, держава и Святой Георгий.

– Но говнюк тем не менее.

– Единственное различье между пиратом и капером – во флаге, тебе известно?

– У тебя есть флаг?

– Не будь так буквальна, солнышко, люди решат, что ты простушка. Сам венецианский генерал Отелло был ничем не лучше капера, когда город его нанял, а теперь он герой республики.

– Да, и когда ты спасешь город от полного уничтожения, к тебе тоже относиться станут, как к герою, а для этого – и это всего лишь моя догадка, потому что я простая еврейская девушка и мало что понимаю в изощреньях правящего класса, – тебе потребуется надеть какие-никакие штаны.

– Вот на это я и намекаю, тыковка. Найдется ли у тебя пара котурнов?

Котурнами назывались деревяшки, которые венецианские дамы – и даже некоторые господа – цепляли к своей обуви, чтобы не ступать в грязь, мерзость и пакость, заполнявшие улицы во время дождя или наводнения. Попадались дамы, которые, дабы уберечь платья, сшитые из тончайших тканей, что им привозили из самых далеких и экзотических портов, от порчи уличными стоками, носили котурны выше собственных голеней, и по бокам им требовалось по особому лакею, чтобы дамы эти ходили на балы или послушно склоняли головы на воскресной мессе, не теряя равновесия. Котурны повыше сужались книзу, чтобы весить поменьше, а затем, к земле, вновь расширялись до искусственной стопы. Проворный шут и умелый акробат, наловчившийся профессионально перемещаться на ходулях, с соответственно подшитыми штанами мог бы легко сойти за человека на добрый фут выше, чем на самом деле. Нашлись бы пристойные котурны.

– У меня есть пара поменьше. Не такие роскошные, как сенаторские жены носят.

– Идеально. Тащи. – Со своими врагами в Венеции я на сей раз встречусь лицом к лицу.

– А потом можно дошить тебе штаны?

– Почти. Кроме того, мне потребуются три метательных кинжала и до офигения здоровенный гульфик.

– Ну, вот это уж дудки, пушистая ляля моя, – фыркнула она. Фыркнула! Мне!

– Сварливая нимфа. У твоего народа разве не полагается сажать вас в красную кущу, когда вы такие?

– Я не такая. А ты меня раздражаешь.

– Твое состраданье не выдерживает мышиного пука?

– Вскормленное очарованьем, оно, ляля моя, с твоим появленьем зачахло.

Явление восьмое

Фунт мяса

– По-моему, тебе не стоит быть дома, когда он вернется, – сказала Джессика. – В доме никого быть не должно.

Мы стояли на дорожке перед жилищем Шайлока. К ногам под свои новые парусиновые штаны я пристегнул котурны Джессики и теперь был несколько выше девушки. Походил по брусчатке и довольно быстро убедился, что на подставках этих могу изображать естественную походку – высотой они были всего три четверти фута.

За исключением солдат и моряков, почти все венецианцы под длинными блузами своими носили трико, по-византийски, иногда – с поясом, – но и мои парусиновые штаны внимания бы не привлекли, ибо почти не виднелись из-под длинного, поеденного молью шерстяного кафтана, который Джессика вызволила из папашиного гардероба. В обвислой желтой шляпе я теперь выглядел в точности как обтерханный еврей.

– Вот он идет, – сказала Джессика. Из-за угла в десятке зданий от нас вывернули двое и двинулись по дорожке к дому, оба – в одеяньях, сходных с моим: темные грубые кафтаны и желтые скуфьи, у обоих длинные седые бороды. – Папа будет пониже ростом, – пояснила Джессика. – А с ним – друг его Тубал. Он вон там живет.

И точно – как по ее команде, парочка остановилась и после обмена улыбками и кивками мужчина повыше зашел в дом. Шайлок двинулся дальше по дорожке, не очень-то глядя вперед. Нас он пока не заметил.

– Сынок, это ты? – раздался голос позади нас. Я обернулся. Постукивая клюкой, к нам приближался Гоббо.

– Там старый слепой шизик, – яростно прошептал я. – Скорей, спихни его в канал, пока он нам все не испортил.

– Мальчик мой? Ты ли это? – гнул свое Гоббо.

– Подыграй ему, – сказала Джессика. – Нет времени.

– Добренького утречка, па, – приветствовал его я. – Колченогая коряга смрада.

– Карман! – укоризненно воскликнула Джессика.

– Ну ебать же копать, девушка, он слепой в городе, где на улицах полно воды, – как так вышло, что он за последние полвека ни разу не споткнулся и не искупался?

– Мальчик? – упорствовал Гоббо. – Ого, похоже ты уже совсем взрослый. Дай мне пощупать твое лицо.

Он на ощупь подобрался ко мне. Клюка, привязанная шнурком, болталась у него на запястье, а руки обшаривали воздух, мотаясь, как усы заскорузлого омара.

Я шагнул в сторону – расторопно, как мне показалось, – и произнес:

– Только тронь меня, и я суну тебя в воду и подержу, пока не растворишься.

Мне было теперь гораздо лучше, и я чувствовал в себе довольно сил, чтобы утопить немощного слепца, как полагается.

Мотнувшись на хилых ногах мимо меня, левой рукой Гоббо оперся о грудь Джессики, а правая упокоилась на лице подошедшего Шайлока.

– Ну, мальчик мой, дойки у тебя материны, а вот – любит же Господь пошутить – лицо в меня.

Джессика прибрала обе руки Гоббо к его бокам и направила к стене.

– Вы пока отдохните тут, синьор Гоббо, пожалуйста, а мне надо отцовскими делами заняться.

– Что это? – произнес Шайлок, помавая руками от Джессики ко мне, потом к Гоббо. Процедура повторялась снова и снова. – Вот это вот? Они что? Перед моим домом? Это мой дом. Дочь, что это?

Гоббо благополучно разместился у стены подальше от воды, и Джессика подошла к отцу, склонив голову.

– О, папа, это – хорошие новости, вот что это. Этот юный еврей согласился стать нашим рабом. Он нам будет все чистить и носить, таскать ноши, может, мы даже сумеем купить себе лодку, и он станет возить тебя в Риальто.

– Шалом, – произнес я, истощив свои знания иврита за два слога.

Шайлок подался ко мне и заглянул мне прямо в глаза.

– Как звать тебя, мальчик?

Как-то поздновато, я бы сказал, сообразив, что надо было подумать об этом раньше, я сымпровизировал:

– Ланселот.

– Правда? – удивилась Джессика, и все лицо у нее опало, как занавес.

– Ланселот – имя не еврейское, – сказал Шайлок.

– Он не в традиции воспитывался, – придя в себя, поспешила мне на выручку Джессика. – У него только мать еврейка.

– Да ну? – подал голос Гоббо. – А вертихвостка вечно изображала, будто к мессе покандюхала. Да-да, парнишка, мамаша твоя милашка была, еще какая.

– У евреев не бывает рабов, – сказал Шайлок.

– Но в том-то и красота, папа. – Джессика сделала шаг между Шайлоком и Гоббо. – По закону только говорится, что мы не можем покупать или продавать рабов, а мы его не покупаем. Он сам к нам пришел.

Услышав, как все произносится, я сообразил, до чего дрянной это был замысел, но мне нужно было где-то жить, прятаться, больше того – я должен был вернуться в город под прикрытием и понять, что сталось с моим подручным Харчком и обезьянкой Пижоном.

– Что ж, синьор Ланселот Гоббо, Моисей вывел наш народ из рабства не для того, чтобы мы надевали путы друг на друга. Приятного дня.

– Не рабом, синьор, – поспешно сказал я. – Кто сказал «раб»? Глупая девчонка. Я стану вашим работником. Но все это я исполнять могу – и не только. Мог бы помочь вам с бухгалтерией. Числам обучен, могу читать и писать.

– Обучен числам, можешь читать и писать? Та-ак…

– Латынь, греческий и английский, плюс чутка итальяно и, блядь, французского.

– Блядь, французского, говоришь? Та-ак…

– Oui, – ответил я на чистейшем, блядь, французском.

– А сколько ты пожелаешь получать за подобные услуги, синьор Ланселот Гоббо?

– Лишь кров и стол, синьор. Крышу над головой и горячую пищу.

– За кров и стол работают рабы.

– И еще фартинг.

– Фартинг? Кров, стол и четверть пенни будут тебе платой? Та-ак…

– В неделю, – сказал я, навязывая свои условия. Я заметил, как в глазах Шайлока зажегся огонек: хоть в рабовладельцы он и не подался бы, но от выгодной сделки отказаться было сложно.

Он кивнул, как бы сложив в уме цифры и там же одобрив сумму.

– Что ж, синьор Ланселот Гоббо, тогда я воспользуюсь твоими услугами неделю, на пробу. Сегодня сопроводишь меня в Риальто – понесешь ящик с бумагами, чернилами и перьями. Еще я желаю приобрести бочонок вина. Отнесешь мне домой. За эти и подобные услуги получишь кров, стол и фартинг за всю неделю. Договорились?

– О да, синьор, – ответил я и поклонился.

– Будь здесь после обеда. – Шайлок обогнул Джессику и вошел в дом. – Обедать желаю, дочь, – крикнул он через плечо.

Джессика развернулась ко мне и яростно прошептала:

– Ланселот? Откуда ты выкопал этого клятого Ланселота?

– Я подумал, это объяснит, почему у меня английский выговор.

– У нас у всех английский выговор, тупица.

– Я знаю, – ответил я. – В итальянском-то городе. Тебе это не странно?

Ее передернуло от раздражения.

– Ну, ты хотя бы уже в нем. Спать тебе, правда, теперь придется внизу, в кухне. – Она сунула руку себе в корсаж и вынула кусок пергамента, туго сложенный и запечатанный воском, на котором была оттиснута менора. – Будешь в Риальто – удерешь и передашь вот это Лоренцо. Он будет где-то с Антонио и его компаньонами. Поспрашиваешь, его там все знают. Отдашь ему записку. Не подведи меня.

– Мне нужно годовое жалованье авансом, – сказал я. – Папе же пообедать как-то надо.

– Ах какой хороший мальчик, – сказал Гоббо. – Но придется обойтись рыбой с хлебом. Во всем этом городе приличной сосиски днем с огнем не сыщешь. Как будто вся свинина отсюда сплыла, а?

– Он же не знает, где он, верно? – прошептал я девушке.

Та покачала головой.

– Два года назад сошел с парома и с тех пор бродит по острову – думает, что в самой Венеции. Никому духу не хватает его поправить. Мы его подкармливаем.

– А тебе не приходило в голову, что его настоящий сын, может, до сих пор в Венеции по нему скучает?

– Ох еть, – ответила она. – Об этом-то я и не подумала. Ну, он же твой папаша, ты ему и помогай.

* * *

Через час я накормил старика Гоббо и на отличной брусчатке у причала худо-бедно выправил себе до бритвенной остроты старый рыбный нож, который умыкнул с кухни Шайлока. Для метания он говно говном – лезвие тонкое, дубовая рукоять тяжелая, – но меж ребер войдет с полтычка, вскроет артерию, если умело применить, а самое для меня главное – снимет с письма печать так, что перлюстрация останется незамеченной. Письмо Джессики я запечатал снова – кончиком того же ножа, раскаленным в жаровне торговца едой: оттиск на воске остался нетронут, а вот содержание записки меня встревожило. Не будет у меня времени измысливать хитроумные рацеи и сложные планы по ниспровержению врагов. Месть придется отыскивать с лету, и пусть за меня говорят мои деянья.

– Пойдем, Ланселот Гоббо, – позвал Шайлок, маня меня из полоски тени у передней стены его дома, где я развалился. – Я иду предоставить ссуду и обеспечить поручительство почтенного Антонио Доннолы, венецианского купца. Пойдем, мальчик, неси мои бумаги. Пойдем поучишься вести дела.

Прямо в гнездо аспидов, из коего я лишь недавно спасся. Что ж, так тому и быть.

Я вышел с Шайлоком на жару, таща резной деревянный ящик, в который были сложены пергаменты, чернила и перья. Как выяснилось, с годами Шайлок подрастерял близкое зрение и читать или писать собственные договоры не мог, поэтому заниматься этим приходилось Джессике дома – либо платить нотарию. Умение читать и писать придавало мне ценности. Я почел за лучшее не ставить его в известность, что на другом краю лагуны, на острове стеклодувов Мурано, уже начали изготовлять небольшие линзы, называемые очками: они покоились в оправе, сидящей на переносице, и могли улучшить зрение, потребное для чтения.

Остров мы пересекли по узкой тропе, вдоль которой дома теснились так близко, что нависали над этим переулком своими дубовыми арками верхних этажей. В переулке было прохладно, и ветерок с Адриатики сдувал всю городскую вонь, поэтому другая, солнечная сторона острова, обращенная к городу, где суетились лодочники и торговцы, положительно оскорбила все мои чувства. К тому ж, обряженный в длинный темный кафтан, я чувствовал, как по всей моей спине цветет и струится пот. От жары и духоты венецианского лета мне хотелось удрать в зеленые холмы Англии, омытые дождями и усеянные овцами. В Венеции хоть лошади не водятся, а нечистоты из жилых домов сливаются в воду и уносятся отливами, поэтому как бы просолен и изгваздан рыбой ни был этот город, он менее зловонен, чем Париж или Лондон в летний день.

Шайлок провел меня по причалу к гондоле и жестом велел сесть напротив себя. Гондольер перевез нас через широкий транчетто к устью Большого канала. Вода была сине-зелена и так прозрачна, словно подсвечивалась снизу. Я различил, как в глубине движется что-то темное – слишком глубоко, не разобрать, что; может, и тень нашей гондолы. Но не успел я осведомиться об этом у гондольера, как Шайлок потребовал моего внимания.

– Ну, – сказал он. – Ты англичанин?

– Так точно, синьор. Родился и вырос в Песьих Муськах, что на реке Уз.

– Понятно. А старик Гоббо, отец твой, – он венецианец?

– Матушка была англичанка. – Была, само собой. Утопилась, когда я был совсем младенцем, но англичанка такая, что куда там Святому Георгию, хотя я счел, что еврею про это лучше не знать: иудейский пантеон в смысле святых весь состоит из всякой сволочи.

– Стало быть, английская еврейка. Та-ак. – Он погладил бороду. – Про людей из Йорка что-нибудь знаешь? Йоркские горожане занимали деньги у евреев, а потом у них случился неурожай, и несчастье это свалили на наших. Заперли всех евреев в тюрьме замка и сожгли заживо[26].

– А, ну да, только я в тот день болел, если память меня не подводит. Прискорбно. – Я воззрился на дно гондолы с подобающим, как я надеялся, прискорбием.

– Это случилось сто лет назад, – пожал плечами Шайлок. – Нашим не дозволяют владеть собственностью, но нас ненавидят за то, что даем взаймы под проценты, чтоб хоть как-то прокормиться.

– Ну так то ж Йоркшир, край стоеросовых[27] стервецов, нет? Жопа всей Блятьки[28], по моему мнению. – Песьи Муськи, само собой, располагались ровно посередке всего Йоркшира, поэтому если Йоркшир – жопа Британии, стало быть, я, рожденный и выросший там, – ну, не вполне искренен.

Когда гондольер развернул лодку в устье Большого канала, кишевшего суденышками, что-то ударилось нам в дно, и рулевого сшибло с ног. Он успел уцепиться за весло и за борт не свалился, а когда оправился – стал озираться, что за судно нас эдаким манером оскорбило. Но вокруг никаких других лодок не было.

– Видал? – спросил меня он.

Я пожал плечами.

– Скала?

– В канале нет скал.

– Дельфин? – предположил Шайлок.

– Дельфинов мы все время видим, – ответил гондольер. – Но ни разу не слышал, чтоб дельфин таранил лодку.

– Из всех крупных рыб они самые противные, не так ли, – высказался я с огромным апломбом, проистекающим лишь из бессчетных лет изучения, блядь, всего на свете про этих ебаных рыб. Я твердо знал, что это сделал не дельфин.

– Жиды, – промолвил гондольер и сплюнул в канал, отмахиваясь от наших глупостей.

Вот пожалуйста. Приняли за одного из колена, ни жучиной лапки не пришлось с письки срезать. Когда встретимся с Джессикой лицом к лицу снова, швырну ей это в означенное лицо, так сказать.

– А жид тебе не платит, да? – осведомился Шайлок, очевидно, не так радуясь за то, что меня включили в их племя.

Гондольер вдруг очень сосредоточенно зарулил к мосту Риальто.

– И мои жидовские деньги на рынке как-то не так ходят, да? – Шайлок встал в лодке перед гондольером, стараясь перехватить его взгляд. – Ты предпочтешь, чтобы плату твою, мою жидовскую монету, я отдал нищему на причале, дабы не измарала она твоей христианской руки? Что скажешь?

– Не хотел оскорбить, Шайлок, – пробурчал гондольер, втискивая лодку меж двух причальных шестов. – Вы мой самый верный ездок, синьор.

– Тогда приятного дня, – ответил Шайлок, швырнув медную монету в лодочника и сходя на берег. – Вечером домой мы переберемся как-то иначе.

– А до вечера будем скитаться, – сказал я, выбираясь на причал с деревянным ящиком. – Просто два жида. Вечерние. – Я чувствовал, как на меня накатывает песня. – Вечные вечерние жиды. – Я подавил в себе тягу к рифме. – Развлекаемся, как я и ты. – Ну, почти подавил.

– Не отставай, мальчик, – велел Шайлок.

Я поспешил за ним следом по причалу на оживленную площадь Риальто – опустив голову, скрывая лицо под обвислыми полями желтой шляпы. Человеку, привыкшему внимание к себе привлекать бубенцами и нагло сквернословящей куклой на жезле, сохранять анонимность оказалось трудно. Я не ожидал, до чего трудно. Повсюду крылись ирония и смех, моя святая шутовская обязанность заключалась в том, чтобы тыкать в них пальцем – нет, выгонять их из углов и щекотать, пока не захихикают.

Я догнал Шайлока.

– Как-то вы слишком по-ветхозаветному с лодочником, – сказал я.

Он развернулся ко мне стремительно и принял позу, подобающую нотации. Такое я и раньше видал. Повсюду.

– С тех пор, как нас избрали, Ланселот, страданье – удел нашего народа, но все равно мы должны учиться у пророков. А чему нас может научить история о стычке Моисея с фараоном? Когда Моисей наслал семь казней египетских на египтян? Чему это нас может научить, юный Ланселот?

– Если о казнях говорить, лягушки – не так уж плохо вроде? – Меня растили в монастыре. Заветы я знаю как Старый, так и Новый.

– Нет, урок здесь в том, чтоб не ебать мозги Моисею! – Он похлопал меня по плечу. – Пойдем.

Я вдруг поймал себя на том, что старый еврей мне, пожалуй, нравится. Не по себе мне как-то было от мысли о страданиях, что выпадут на его долю, – и даже, быть может, от моей руки. Держа это в себе, предаю ли я собственное племя?

Шайлока поприветствовал молодой купец в пурпурном шарфе – помахал ему, призывая зайти в галерею, где собралась кучка мужчин.

– Бассанио, – сказал Шайлок. – Приходил ко мне порученцем от Антонио, желавшего занять денег. Ты этого Антонио знаешь, Ланселот?

– О нем – знаю.

– А. Ну да. Так вот знай. Я ненавижу его всем своим существом и подмять[29] его желаю. Тебя это не фраппирует?

– Нет, синьор, – ответил я. – Ибо уверен, он вашему гневу дал повод. – «Происходящий отчасти из того, что он большой гноящийся пиздюк!» – поспешил я не добавлять, дабы не предъявлять собственной значительной предвзятости. И все равно по всему выходило, что мы с Шайлоком на самом деле – братья по оружию, пусть он этого и не знает.

Мы зашли вслед за Бассанио под своды, где Антонио принимал компанию молодых людей. Все они казались слишком высоки или слишком светловолосы для Лоренцо Джессики. Сам купец облачен был гораздо роскошнее своих приспешников, весь в шелках и дамасте, – гораздо роскошнее, на мой вкус, нежели приличествует, если собираешься просить о займе своего врага. Очи я держал долу, а почти все лицо мне скрывали поля шляпы. Если меня разоблачат, сбежать на котурнах я не смогу – не успею удрать от свиты Антонио, но ей-божьи яйца на облачной подстилке, рыбным ножом я искромсаю бедренную артерию Антонио, если меня вдруг завалят, и он сам увидит, как тонкие колготки его испортит жизнь, стекающая ручьями на брусчатку. Но погубить требовалось троих, троим отмстить, поэтому рыбному ножу лучше покоиться в ножнах своих из тряпья, сокрытым в сапожке Джессики, – обувь я тоже у нее позаимствовал. (Да, у меня маленькие ноги. Остальное – миф. А вас умным никто не считает.)

– Антонио, – кивнул купцу Шайлок. – Вы же не занимаете. По крайней мере, я такое слышал, когда вы костерили род моих занятий.

– Взаймы я, Шайлок, денег не беру и не даю, лихвы не одобряя. Но так как в них нуждается мой друг, то правило нарушу я[30]. Уже сказал он, сколько нужно денег?[31]

– Да, знаю: три тысячи дукатов[32].

– И на три месяца[33], – вставил Антонио.

– Я и забыл. Да точно, три месяца[34]. Но по Риальто ходят слухи, что ваши средства – на зыбях. Одно судно плывет в Триполи, другое – в Индию, а третье в Мексике, как понял я на бирже, а четвертое держит путь в Англию, и прочие суда по морям разбросаны. А корабли всего лишь доски, моряки всего лишь люди, и есть крысы сухопутные и крысы водяные, воры на суше и воры на море, то бишь пираты, и есть угроза вод, ветров и скал[35]. И я должен нести ваши риски без вознагражденья? А вы перед всем купечеством поносили мой промысел и честный мой барыш, как лихоимство[36].

– Взимайте сколько пожелаете. Мои суда и состояние все вернутся через два месяца, за месяц до истечения поручительства.

– Три тысячи… Хм. Сумма немала[37], – произнес Шайлок, задумчиво поглаживая бороду.

– Да не то слово – это ж целая куча больного слона, – прошептал я. – Вы сбрендили?

– Ша, мальчик, – отвечал Шайлок.

– Извините. – Все посмотрели на меня, когда я открыл рот, даже Антонио, и в глазах их никакой искры узнавания не зажглось, да и у меня во взоре он ничего не различил. Взгляд его остановился на бреге моего одеянья, и различил он лишь одно: жид. Недостойный второго взгляда. Моя желтая шляпа начинала мне нравиться.

Шайлок произнес:

– Синьор Антонио, неоднократно меня вы на Риальто попрекали и золотом моим и барышом. Я пожимал плечами терпеливо: терпеть – удел народа моего. Безбожником, собакой обзывали, плевали на еврейский мой кафтан, и все за то, что пользу мне приносит мое добро[38]. – Старик воздел руки, словно бы ему явилось откровение, и продолжил: – Та-ак. Но теперь, как видно, стал я нужен. И что же? Вы приходите ко мне, «Нам надо денег, Шейлок», – говорите. Вы харкали на бороду мою, пинками, как приблудную собаку, с порога гнали – а теперь пришли за деньгами. Не должен ли сказать я: «А разве у собаки деньги есть? Как может пес три тысячи дукатов ссудить?» Иль вместо этого поклон отвесить низенький и, по-холопьи смиренным, слабым шепотком промолвить: «Синьор почтенный, в среду на меня вы плюнули, такого-то числа пинком попотчевали, псом назвали – и вот за все за эти ваши ласки ссужу вам деньги я»?[39]

Пока Шайлок говорил, Антонио пятился, пока его не прижало к стене, как будто старый еврей ссал все это время на его башмаки, а он уворачивался от струи. Теперь же он шагнул вперед.

– Я и теперь готов тебя назвать собакою, и точно так же плюнуть в твое лицо, и дать тебе пинка. Когда взаймы ты дать согласен деньги, так и давай – не как друзьям своим… Нет, как врагу скорее ты деньги дай, чтоб, если в срок тебе он не отдаст, ты мог, не церемонясь, с него взыскать[40].

Шайлок улыбнулся и помахал рукою, словно весь их диалог не имел никакого значения, а гнев Антонио был комаром, порожденным воображеньем.

– Смотрите, как вспылили! Хочу вам другом быть, снискать приязнь[41], мой добрый Антонио. – Еще одна улыбка, словно бы ненависть, коя только что так и летала между ними, была всего лишь паром. Я и свой гнев на миг обуздал, ибо очевидно было – хоть и мне одному, – что Шайлок сделку держит твердою рукой. – Я ссужу вам эти ваши три тысячи дукатов на три месяца, и готов забыть, как вы позорили меня, помочь в нужде вам и не взять за то с вас ни гроша[42]. Я говорю по доброте сердечной[43].

– Что ж, это доброта[44], – подтвердил Бассанио.

– Да, – сказал Шайлок. – Пойдем к нотариусу. Подпишите заемное письмо[45]. Все бумаги у моего слуги. И упомянем – просто ради шутки, – что в случае просрочки с должника взимается…[46]

– Его елдырь! – вякнул я, сам несколько удивившись от того, что вообще раскрыл рот.

– Минуточку, – произнес Шайлок, воздев палец, дабы отметить место, на коем его прервали. – На пару слов с моим слугою. – Он обхватил меня рукою и отвел в сторонку. – Ты рехнулся? – прошептал он.

– Отпилите ему отросток тупым ножом, чтоб он орал и просил пощады, – сказал я чуточку громче, нежели вежливо предполагал заговорщический тон Шайлока. Тут уже меня ничто не удивляло: коготок увяз…

– Ты, мальчик, отныне будешь молчать и носить мои бумаги, а я, уж позволь, дела вести буду сам.

– Но…

– Я знаю, кто ты, не то, кто ты сказал, – прошептал Шайлок. – Хочешь, могу им об этом сообщить?

– Продолжайте, – поклонился я и отпустил его вести переговоры дальше.

– Ха! – произнес Шайлок, вернувшись к компании. – Мальчонка иногда простак. Держу его из милосердия к его бедному слепому отцу. Итак, Антонио, о чем бишь я – да, деньги даю, беспроцентно, сроком три месяца, и, шутки ради, оговорим-ка в виде неустойки, что, если вы в такой-то срок и там-то такой-то суммы не вернете мне, в условье нашем что-либо нарушив, я…[47] – Шайлок вновь покрутил рукой в воздухе, словно бы наматывая на катушку мысль, парящую пред ним. – …Из какой угодно части тела фунт мяса вправе вырезать у вас[48]. – Улыбка.

Антонио расхохотался, закинув голову.

– Что ж, я не прочь! Под векселем таким я подпишусь и объявлю, что жид безмерно добр[49].

– Нет! – воскликнул Бассанио. – Я не хочу ручательства такого. Пусть лучше буду прозябать в нужде[50].

– Не бойся, милый друг, я не просрочу[51]. – Антонио сжал плечо Бассанио, и рука его задержалась там, пока он шептал – но так громко, что и мы слышали: – Двух месяцев не минет, как вернутся мои суда, и будут у меня наличности вдевятеро ценней, чем этот вексель[52]. Там и посмеемся над легкомыслием жида.

– Да, мальчик, – произнес Шайлок. – Что пользы мне от этой неустойки? Людского мяса фунт – от человека! – не столько стоит и не так полезен, как от быка, барана иль козла[53]. Лишь для того ему услугу эту я предложил, чтоб приобресть себе его приязнь[54]. Что скажете, Антонио мой добрый?

– Да, Шайлок, я согласен подписать[55]. Вперед.

Шайлок ухмыльнулся, но тут же напустил на физиономию вид деловой серьезности и потрюхал прочь, Антонио – следом. Свита отлепилась в свой черед от стены, и я поравнялся с самым высоким.

– Скажите, друг, не зовут ли кого-либо из вас, господа, Лоренцо?

– Нет, жид, но Лоренцо – наш друг. Он тебе зачем?

– У меня к нему записка.

– Вечером мы встречаемся у синьоры Вероники. Можешь мне сказать.

– Нет, не могу, – ответил я. – Послание я должен передать только Лоренцо лично.

– Я Грациано, близкий друг Лоренцо. Спроси любого здесь, и все тебе скажут, что мы с ним – как братья.

– Не могу, – упорствовал я.

Грациано нагнулся поближе к моему уху и прошептал:

– Я знаю про Лоренцо и жидовскую дочку.

Я чуть не споткнулся и не сверзился с котурнов.

– Ебать мои чулки, в этом ятом горшке дымящихся ссак, а не городе, хоть что-нибудь можно удержать в секрете?

Джессика будет очень недовольна своим новым рабом.

Явление девятое

Две тысячи девятьсот девяносто девять золотых дукатов

Я пошел за Шайлоком по дорожкам вдоль узких каналов к пристани у площади Святого Марка, где мы сядем на паром домой через транчетто. От нотария мы ушли с подписанным векселем Антонио, и с тех пор Шайлок не произнес ни слова о том, кто я такой на самом деле. Я нес небольшой бочонок вина, и хоть он был не ужасно тяжел, держать равновесие на котурнах Джессики оказалось непросто.

– Так что, – произнес наконец я. – У вас, евреи, стало быть, принято выкусывать у чуваков случайные куски мяса?

– Ты же сам предлагал забрать его мужское естество, Ланселот Гоббо. Ни один мужчина не согласится на такую сделку. Рука, нога, любой кусок мяса на выбор – пожалуйста. Я просто взял из твоего каприза все, что можно было спасти. Удивительно, что Антонио согласился. Нужда его превосходит заботу о приличиях.

– А зачем ему занимать у вас средства?

– Для этого юноши, Бассанио, который попросил меня об этом займе сегодня утром в Риальто. Говорит, что выкупит на них себе невесту – госпожу Порцию Бельмонтскую. И Антонио в этом намерении его поддержал. Каковы резоны Антонио, мне без разницы, да только из-за них я в выигрыше.

– Порцию? Дочь Брабанцио? Да он же один из самых богатых сенаторов Венеции, а Антонио – компаньон его почти во всех их отвратительных замыслах. Он бы ему дал три тысячи дукатов, только попроси.

– Так ты не слышал, значит? Монтрезор умер.

Я намеревался уточнить – когда? как? Но Шайлок поднес к губам палец, призывая к молчанию. Мы дошли до паромной переправы, приспособленной для перевозки узких ручных тележек. Ясно было, что с паромщиком Шайлок не знаком, как с тем гондольером, на которого мы наплевали, пройдя по жаре дальше и сев в эту плоскую помойную лоханку.

Плывя через широкий зеленый канал, я всматривался в воду, не мелькнет ли где черная тень, что я видел в глубине раньше, но там у самой поверхности лишь серебристые рыбки занимались своими рыбьими делами.

Шайлок не раскрывал рта, пока мы не перебрались на другой берег и не вошли в узкий проулок, что вел к морскому берегу Ла Джудекки.

– Так что у тебя за зуб на Антонио, малыш?

– Малыш? Да я выше вас!

– Я заметил, что на тебе сапожки и котурны Джессики, когда мы садились в гондолу.

– Ну, говенная, значит, маскировка. – Одной рукой я поправил на плече бочонок, а другой сорвал с головы дурацкую желтую шляпу и швырнул ее оземь.

Шайлок поставил ящик бумаг и перьев, подобрал ее и снова напялил мне на голову. Затем опять взял ящик и встал, перегораживая проход – переулок был чуть шире человеческих плеч. И воздел на меня матерую бровь.

– Что у тебя против Антонио, я спрашиваю.

– Вопрос неверен, – ответил я. – Это у вас что против Антонио, и как вы намерены это уладить, давая ему взаймы три тысячи дукатов?

– Я твой хозяин, и я не выдал тебя Антонио и его друзьям, – заметил Шайлок.

– Ну а у меня ваше вино и обувь вашей дочки.

– Я человек зажиточный и могу себе позволить новое вино и новую обувь, а вот если ты мне ничего не скажешь, тебе сегодня негде будет ночевать и нечего есть.

– А у меня зато есть целый хогсхед ятого бухла, – ответил я.

– Прекрасно, как сказал портной нищему и голому рыцарю, тело твое. – Он повернулся и зашагал прочь по переулку.

Так вот откуда это выражение пошло? Похоже, мне следовало бы это знать. Шайлок уходил все дальше. Когда он вознамерился уже скрыться за углом, я выпалил:

– Он убил мою жену и пытался убить меня – оставил меня подыхать прикованным в подземелье. Он не знает, что я жив.

Шайлок глянул на меня через плечо.

– Это все Антонио?

– Он и еще двое.

Старик кивнул.

– Пойдем. Вино мое не забудь.

– И вы туда же.

– Мы не говорим «хогсхед», – сказал Шайлок.

– Какая разница?

– Еврей не назовет так бочонок. Не забывай о маскировке.

– Зачем вам рисковать своими дукатами?

– Это не мои дукаты. Заем предоставит мой друг Тубал.

– Но если к делу – что у вас против Антонио?

– Если я тебе скажу просто, что Антонио заслужил мою ненависть, ты успокоишься?

– Не нужно напрягать воображение, чтоб это понять, но за три тысячи дукатов можно и целый хор головорезов нанять, и они с ним разберутся раз и навсегда.

– Антонио ненавидит меня за мою древнюю веру, однако его Папа воюет, чтобы отнять Иерусалим у сарацин. На этих священных войнах он наживается, а мой доход считает грехом. Насмехается надо мной, что беру проценты, однако закон мне запрещает владеть собственностью, с которой можно брать аренду. Смеется надо мной, что я вынужден платить за проезд до Риальто и оттуда, потому что закон разрешает мне жить только на этом острове. Унижает меня за то, что я ношу эту желтую шапку, потому что так гласит закон этого города. Его город, Венеция, который ничего не производит, ничего не растит, кроме соли, ничем не занимается, кроме торговли, и считается чудом света, потому что законы его справедливы для всех. Его Венеция. У которой нет ни царя, ни правителей, а есть республика, город законов, город народа, говорит он. Город, выстроенный на справедливости, говорит! Ну так я этой справедливости добьюсь по закону. Я сделаю так, что Антониева Венеция осудит его, приговорит, заставит пролить в каналы свою кровь за его любимые законы. Я отомщу ему по этому, такому справедливому закону.

Плечи Шайлока вздымались, он сопел от гнева. Меня тоже поколачивали бестолковые ангелы ложного правосудия – и как раба, и как правителя. Я постигал его огнь.

– Есть риск, – сказал я. – А ну как он вернет вам долг в положенное время?

– Стоит любому его судну опоздать – и судьба его в моих руках. Я отмерю мясо его на тех же весах, что воплощают правосудие, как считает Венеция. Б-г позаботится об этом.

– Ну, за эту божью ерунду я б даже бойкой банки жидовской дрочки не поставил, но четыре к одному я – за погубление Антонио.

– Значит, моему плану ты мешать не станешь?

– Ваша месть станет и моею местью, – ответил я. «Если ваша не пойдет прахом – а тогда я вылеплю Антонио свой ад», – подумал я.

– Тогда – домой и выпьем за это, – сказал Шайлок. – Но ни слова Джессике. Она у меня девушка милая и нежная. Ей ни к чему отрава злобных замыслов отца.

– Джессика вытащила меня из моря, спасла меня, – сказал я. – Она у вас – что надо цыпа. Если дело только во мне, она и шепотка недоброго никогда не услышит.

Однако услышит, уже услышала, и я, всего несколько дней как неутопший, теперь разрывался между одной своей верностью и другой.

* * *

– Коварная, двуличная ты гарпия, ты почему мне не сказала? – орал я на нежную Джессику. – Папенька твой сообщил, что Брабанцио сожрали крысы?

– Ты не спрашивал, о трубадур, потерпевший кораблекрушение на пути в Англию, а потому не интересующийся политикой Венеции, – последнюю часть она буквально пропела, чтобы позлить меня еще сильней.

Шайлок ушел к Тубалу убедиться, что сумеет раздобыть у него дукаты для ссуды Антонио, а мы с Джессикой остались в доме одни.

– Это, без сомнения, верное замечание не вернет тебе моего расположенья. – Я б сокрушил ее хилую позицию, явив, что мне известно содержание ее записки Лоренцо, хоть это отчасти подорвало бы и мою надежность.

– Это ты свою работу не сделал, раб.

– Лоренцо при Антонио не было. Или ты предпочла бы, чтоб письмо попало в руки еще какому-нибудь мерзавцу Антонио – в надежде, что дойдет до твоего возлюбленного? Грациано очень хотелось его заполучить, вопиющий он хорек. Да я бы с таким же успехом отдал его старому слепому Гоббо – и пускай кружит с ним по острову целую вечность.

– Ну, значит, тебе придется туда вернуться. Сегодня вечером. Папа с Тубалом отправят сундук с дукатами Антонио. Ты поедешь с ними и доставишь мою записку Лоренцо. И дождешься ответа.

– Сделаю, – ответил я, склонив голову. И ведь сделаю. А оттуда – к себе на старые квартиры, узнать о судьбе Пижона и Харчка. Не могу даже вообразить, как этот здоровый пентюх обходится без меня целый месяц. Правда, у него при себе ничего особо ценного, кроме габаритов и сверхъестественного дара передразнивать, но судьба к тупицам не благоволит, и я беспокоился, как он без всякой защиты бродит по городу, где улицы залиты водой. Плавает он, как камень.

– Скажи-ка мне, – рек я, – а что тебе известно об этой услуге, которую Антонио оказывает другу своему Бассанио? Ту, что потребует от него рисковать собственной жизнью за ссуду? Что-нибудь знаешь?

– О да, Лоренцо мне рассказывал. Похвалялся перед друзьями своими, мол, до того умен, что даму сердца свою окрутил, не рискуя состоянием, как Бассанио. Ты знаешь про состязание за руку Порции и стряпчих?

– Состязание?

Она объяснила мне причудливую лотерею, призом которой Брабанцио назначил свою младшую дочь: три ларца, запечатанные воском, за ними присматривают законники, а три тысячи дукатов – это цена всего-навсего шанса попросить руки этой дамы. Ох, Отелло, ну и разозлил же ты Брабанцио, женившись на Дездемоне. Я-то думал, что убийство меня – предел ненависти Брабанцио к Отелло, но он, очевидно, даже из могилы тянул свои лапы и мучил младшую дочь в наказание старшей.

Шайлок не ведал обстоятельств, предшествовавших тому, что Брабанцио сожрали крысы. Быть может, сердце надорвалось, когда уносил свое ведро раствора. Вопль в ту ночь – там хоть какая-то надежда, что последняя его мысль была обо мне. Теперь же ужас мой обуздан, и вопль его и впрямь казался мне слаще музыки, хотя Брабанцио мог бы орать и подольше. Но если ненависть сенатора прольется на Антонио сейчас – что ж, Судьбы, похоже, оказывают дураку услугу…

Греки верят, что Судьбы – это три сестры: одна – Порядок, она прядет поступательную нить жизни от начала; вторая – Ирония, она путает нить сообразно со своими странными представлениями о равновесии, вроде справедливости – только вусмерть пьяной и с весами, которые выкинули на улицу, поэтому они не сбалансированы; и третья, Неизбежность, – она просто сидит в углу, все примечает и критикует двух первых за то, что они бесстыжие шалавы, и потом чик – и перерезает нить, отчего все злятся, мол, нашла время. Мне кажется, проворный шут, обладающий смекалкой и страстно чем-то неудовлетворенный, с двумя сестрами сразу бы сладил, а там и третья подтянется – и тоже выполнит свою миссию касаемо его врагов. А уж я-то найду, как мне стать Судьбы орудьем.

– Ты о чем это? – спросила Джессика.

– А? – Я не понял, что она по-прежнему тут.

– Что-то нес про то, как завалить каких-то там сестер суровой мудью?

– Я это вслух сказал?

Она кивнула.

– Слушай, а чего ты здесь таишься, аки тать в нощи?

– Я сижу у собственного кухонного стола. Средь бела дня. Окно открыто. Смотри, вон море видно.

– Прекрасно, я просто громко размышлял. Если б тебе доводилось хоть раз мыслить, ты бы сама все поняла, извинилась и ушла.

– Я сделаю так, что ты окажешься у Антонио, Карман, и вот там ты станешь любой частью тела, какой пожелаешь. – Она хихикнула.

ХОР:

И так вот обозленный незамысловатый дурак понял, что это не очень смешно, когда монолог, на который натыкаешься, зайдя случайно, – твой собственный.

– Ради всего святого, заткнись нахуй!

– Я никуда не заходила. Я тут все время сижу.

– Тогда задерни шторы. Может, он уйдет.

ХОР:

И так вот вышло, что шторы на кухне Шайлока задернулись, и многое случиться может в доме, что останется не замеченным никем особо важным.

* * *

По настоянию Джессики Шайлок отправил меня в дом Тубала за час до заката, и там меня встретили два громадных бугая-иудея, одетые в одинаковые кафтаны и такие же желтые шляпы, как у меня. Звали их Хам и Яфет, и евреев крупнее я точно ни разу в жизни не видал.

– Хам, говоришь? И ведь не скажешь, что у наших нет чувства юмора, а? Это от слова «хамон»? Удивительно, что брата твоего не звать Бекон или там Зельц. Ха! – Иногда я развлекаю себя сам.

– Нас назвали в честь сынов Ноя, – промолвил Тот-Который-Должен-Быть-Беконом.

– Разумеется, – подхватил я. – А я о чем? Два таких мясистых парняги, как вы, – и в городе, где со всех сторон вода. Вылитые сыны Ноя.

Они были молоды, бороды только-только, судя по всему, прорезались, поэтому вздор мой они проглотили без дальнейших вопросов. Потому-то мы и отправляем нашу молодежь на войну: прыщавые юнцы, объятые страстью, но лишенные цели, дорубятся до самых скользких разновидностей херни. Из Хама и Яфета в мясорубке войны выйдет отличный фарш. Пока же они сойдут как охранники для золота.

Тубал направил нас к пристани перед своим домом, где ждала широкая бимсом лодка с гребцами на носу и корме. Он был все в том же темном кафтане, но желтую скуфейку свою снял, и на голове его могуче бушевали черные и седые курчавые волосы; прерывала это взрывное буйство лишь сияющая белая проплешинка в середине, точно во тьме глубокой шахты пряталась черепашка-альбинос.

– Эта лодка вас доставит к причалу у дома Антонио, который выходит на Лидо, поэтому в городские каналы заходить вам не придется. Ты, Ланселот, – Шайлок говорит, ты видел людей Антонио. Пускай лодочники пристают, только когда ты их узнаешь и убедишься, что они готовы принять золото. Соскочишь на пристань и удостоверишься, что путь свободен до самой лестницы к Антонио и что сам он дома. Лишь после этого Хам и Яфет выйдут из лодки и внесут сундук в квартиру Антонио. Передашь золото лично Антонио и предложишь задержаться, пока не пересчитает. Затем убедись, что он пометил расписку в получении, и только потом возвращайся. Расписка должна быть подписана, иначе закон не признает сделки.

Тубал вручил Хаму свернутый пергамент, а тот засунул его себе в кафтан.

– Езжайте, езжайте уже, – сказал Тубал. – Вас ждут.

Хам и Яфет с трудом определили тяжелый сундук в лодку, и та немедленно просела под весом золота и двух громадных евреищ.

Перевозчик погреб нас к востоку, вдоль наружного берега, вокруг острова Сан-Джорджо-Маджори (точки над «i» длинного острова Ла Джудекка) и на другую сторону, к устью Большого канала, где даже в сумерках лодки копошились стаей бестолковых уток, дерущихся за корки хлеба, что им бросают. Вода лагуны стала серебристой от заходящего солнца, и вглубь уже было не заглянуть, но какая-то мелкая рыбка выскочила на воздух ярдах в пятидесяти у нас справа по борту, и я успел заметить волну от чего-то очень крупного, что гналось за нею под водой, параллельным с нами курсом, к Арсеналу.

– Тунец, – сказал Хам, перехватив мой взгляд и, вероятно, заподозрив в нем тревогу. – Они заходят иногда в лагуну по вечерам. А может, и дельфин. – Он улыбнулся и хлопнул меня по плечу – утешил. Я ответил ему улыбкой.

Я не считал это ни тунцом, ни дельфином.

– Расслабься, Ланселот, – сказал Яфет. – Угроза нашему заданию не с моря придет, а от таких акул, что ходят по суше, и мы к ним готовы. – Он отвел в сторону полу своего кафтана, и я увидел тяжелую дубовую дубинку, прицепленную к его поясу. Посмотрел на брата его – тот ухмыльнулся, засветив подобный же инструмент.

Я пожал плечами.

– А, скажем, что скажете, просто смеху ради – не дадим-ка мы Антонио золота, а вы вдвоем его удивите, отоварите дубинками в кровавую кашу, может, и кого из приспешников заодно. А потом мы золото отвезем назад к Тубалу, выпьем и хорошенько просмеемся, а?

Ну в самом деле, что проку от парочки огромных евреищ с дубинками, если ими не перемолоть своих врагов в кровавый фарш? Признаю, это будет не то медленное ироничное воздаяние, на которое надеялся Шайлок, но я подумал, что от разочарования своего он отойдет быстро – и лучше справится с гораздо более неприятным сюрпризом, который его поджидает.

– Это будет неправильно, – ответил Яфет.

– Неправильновато, – поправил его я, изображая рукою, как перевешивает одна чаша весов. – Не в камне ж оно высечено, а?

– Вообще-то… – начал Хам.

– Ой, ладно – с вами как в ковчеге плавать, набитом ебаными стряпчими. Хорошо, хорошо, доставим это клятое золото и оставим Антонио неотоваренным.

Перед домом Антонио нас поджидали четверо. Лодочники ткнулись в причал носом, чтобы я соскочил, и тут же оттолкнулись, как и было велено. Я уже приноровился скакать на котурнах, и лишь тот, кто ко мне бы присматривался, мог бы заметить легчайшую ненатуральность моей походки – я все-таки ходил не так проворно, как мог бы на своих нежных ногах. Четверке я кивнул: троих я узнал по Риальто, Грациано был из них самым высоким. Симпатичный – Бассанио, тот, кому предназначалось золото. А двое других – парняги поприземистей, покруглей, запросто могли б оказаться одним человеком, если не братьями-близнецами, и хотя днем одного я уже видел – нипочем бы не сказал, какого именно.

– Лоренцо? – осведомился я у близстоявшего.

– Саларино, – ответил тот.

– Тогда вы Лоренцо? – спросил я у другого.

– Саланио, – ответил другой.

Я перевел взгляд с одного на другого.

– Смеетесь, да?

– Я же сказал тебе, жид, – промолвил Грациано. – С Лоренцо мы встретимся попозже.

– А, ну да, – сказал я. – Я должен проверить, нет ли на лестнице других мерзавцев, а потом вернусь и подам сигнал.

– Верхний этаж. – Грациано ухмыльнулся и показал на подъезд ближайшего здания.

Я ускакал.

– Эй, а кого он имел в виду под другими мерзавцами? – спросил Саланио, хотя, может, и тот, другой, когда я уже входил в дом.

Три этажа я проскочил на счет раз-два, но деревянные котурны так грохотали, что я переместился к краю ступеней и стал посильнее налегать на перила, когда мне остался последний пролет. А потом я услышал голос.

– Не беспокойтесь, Антонио, если ваше поручительство некому станет предъявлять, вы будете от него свободны вне зависимости от ваших активов на судах.

Яго. Тело мое отозвалось дрожью, несмотря на всю мою крепость духа. При виде Антонию я так не реагировал – но он и не казался никогда слишком уж опасен.

– Мы, значит, просто что – прикончим жида? – Антонио, судя по голосу, был шокирован. – Это же все поймут.

– Мы начинаем войну, Антонио. Ее нельзя вести на голом цинизме и выгоде. В какой-то миг неизбежно прольется кровь. И будут убийства.

– Я знаю, я просто думал, что все это будет очень далеко – неприятно, однако вдали, как отголоски слухов.

– Я позабочусь, чтобы ваши руки остались чисты, Антонио.

– Золото прибыло, – произнес хозяин.

Должно быть, он выглянул в окно и увидел нашу лодку.

– Родриго был в Бельмонте, – сказал Яго. – Нерисса говорит, что правильный ларец никак не опознать. За всем наблюдают несколько стряпчих Брабанцио и один сенатор. Соискатели прибывают из многих портов. Князья и герцоги.

– Мы отыщем способ. Госпожа Порция жаждет выйти за Бассанио. А она – дочь своего отца, я не сомневаюсь в ее хитроумии.

– Значит, все дело на вас. Мы с Родриго отправляемся на Корсику после Карнавала на Михайлов день – свергать мавра и Кассио. Когда мы встретимся в следующий раз, я буду генерал, а у вас будет свой сенатор.

Я прислушался к шагам, и паника застыла у меня в гортани, как крик. Почему Яго вселяет такой страх? В жизни у меня все время кишели какие-то негодяи, Яго ничем не черней прочих. Однако же всем корпусом своим я содрогался – то не только нервы разыгрались.

– А вот интересно, Антонио, почему вы сами не женитесь на прекрасной Порции и станете сенатором, а не просто завладеете им?

– Я слишком для нее стар, а кроме того, Бассанио мне дорог. Я не встану на пути у любящих сердец.

– Как благородна и поэтична ваша душа, Антонио, – произнес Яго. – И – без жены, с которой ее можно разделить. Насладимся Вероникой ввечеру?

И тут же – тяжелая поступь сапог по полу, а я скатился с лестницы, через три ступеньки, скользя по перилам, где можно, пока не вылетел, как из катапульты, в дверь, по брусчатке и едва не сковырнулся прямо в лагуну. Два Сала успели меня поймать, каждый за руку.

– Пошли, пошли, все чисто, – крикнул я лодочникам и огромным евреищам. – Скажете Шайлоку, у меня тут еще дела.

Я свинтил с набережной за угол, в проход под названием Фондамента Арсенале и по нему – в город, не успел Яго выйти из дома.

Вперед, на поиски моего великана и обезьянки! Как же радовался я, ожидая их ликующих криков, когда они поймут, что я их спас. Давненько не плескался я в похвалах, пристойных истинному герою, пусть и от обезьяны и огромного слюнявого недоумка. То будет бальзам на мою сильно истерзанную душу.

Явление десятое

Интрига под сводней

– Кошмарное, изворотливое существо этот Карман – негодяй низшего пошиба, вот каков он, – сообщила моя квартирная хозяйка, примерно девятисотлетняя карга с девятью зубами во рту и отвратительный знаток человеческой натуры; дож приставил ее заботиться о заезжих сановниках, которых селили не у него во дворце. Я сам попросился на отдельную квартиру после того, как Пижон укусил жену сенатора, а Харчок забрел в Собор Святого Марка по соседству sans[56] штанов во время торжественной мессы, и его огромный уд раскачивался в такт чадящему кадилу епископа. – Горластый сквернослов он был, вольнодумец и развратник, – продолжала меж тем карга.

– Вот оно что, – ответил я как мог учтиво. – А я слыхал, что в своей родной стране он был премного любим, и дети слагали песни о его доброте.

– Херня это. «Король ятой Британии или Франции», говорил. Врал, мерзавец. Но дожу нравился, бог весть почему, поэтому пришлось смириться. Но тебе я скажу, что думаю: я вот как прикидываю – в трико этом своем серебро-с-чернью, с этим своим гульфиком агромадным, я так прикидываю, извращенец этот мелкий был, вот что. Никогда с девчонкой его не видала, даже к синьоре Веронике не ходил, как другие мужчины с его средствами, а уж без «трахни то» да «впендюрь сё» и двух слов связать не мог. Я так прикидываю, он окрестных котов по ночам сношал.

– Быть может, он хранил верность своей возлюбленной госпоже, – сказал я.

– Да ветреник он, что твой бздох на горячей сковородке. Взял и сбег как-то раз, оставил своего придурка здоровенного совсем одного, а тот уж так убивался, так убивался. Когда дурачок-то этот мелкий удрал, по три-четыре раза на дню к моей двери приходил, его искал, да все просил титьки ему показать, только потом восвояси уходил. Я ему засвечивала, конечно, чисто из христианского милосердия, ну и чтоб ушел – пойдет, на дворе себя за отросток подергает, а через час опять на пороге отирается. Знаешь, женщине моих лет столько внимания обычно уже не перепадает. Ценила я его, что тут говорить. Мальчонка-то тупой, как чертова дверная ручка, а на самом деле – ягненочек большой да тупенький. Неделю так ко мне хаживал, пока не явились за ним да не забрали.

– Явились? Кто? Люди дожа? Солдаты?

– Да не, дож злодея мелкого бросил, что шипастую какашку, как только королева Британии зачахла. Купцы какие-то пришли. В шелках все тонких. Молодые господа, втроем были, два кругленьких да обтерханных, а один высокий весь, гладкий такой. Сказали, что мелкий большому билет взял до Марселя, там, дескать, и встретятся.

– Но ушел с ними он по доброй воле?

– Довольный весь был, как рыба в воде, все твердил, что лепшего кореша своего скоро увидит, Кармана тоись, а обезьянка на плече у него все верещала.

– А вещи дурака в комнате его остались?

– Не, купцы все с собой унесли, сказали – в Марсель отправят, с тупицей.

– Благодарю вас, синьора. Вы оказали помощь моему господину, который дурака разыскивает.

– Вам, жидам на Ла Джудекке в роскоши-то, и во сне не примстится, с какой швалью нам тут, в настоящей Венеции, мириться приходится.

– А сами вы на Ла Джудекке небось не были, а?

– Христианка я, как полагается, – ответила она, как будто се и был ответ. – Только слыхала я, вы там в деньгах своих катаетесь, как сыр в масле, и хохочете притом, как полоумные. И еще мне говорили, что ни крошки доброй пармской ветчины на всем острове там днем с огнем не сыщешь.

– Ну, про ветчину, пожалуй, правда. – Я бросил ей монетку. – Это от мелкого дурака. Вам за хлопоты.

И я пошел прочь.

– Но это ж золотой дукат, – сказала она мне вслед.

– Вестимо.

– Я столько и за два месяца не заработаю.

– Быть может, вы недооценивали этого Кармана.

Монету она сунула куда-то себе в юбки, после чего нырнула обратно во дворик и закрыла тяжелую калитку, пока никто не заметил, как блеснуло ее золото. (Я вор вышколенный. Не стоит ожидать, что я поплыву в лодке, полной золота, и оставлю ее непощипанной. Один дукат. Что такое один дукат?)

Неужели они убили Харчка и Пижона? Наверняка ж, утопи они их, старуха бы об этом прослышала. Тьма уже сгустилась, ночь безветренная, и Венеция, казалось, обернулась мощенной черным стеклом; случайный фонарь, факел или свеча отражались в каналах дальними окнами в преисподнюю, а месяц отбрасывал на воду серебряные серпы – там, где мог проскользнуть между зданий.

Я пробирался по булыжным дорожкам и узким мостикам от своей прежней квартиры на Большом канале, затем – по широкому променаду, шедшему вдоль него, мимо дворцов и закрытых будок Риальто, к Веронике. Ее заведение располагалось у канала поуже, на открытой рыночной площади. Синьора была куртизанкой высочайшего разбора – флорентийка, говорили, развлекает церковную и торговую знать на роскошных верхних этажах пятиэтажного особняка. Три нижних отведены были под обычный дом терпимости с роскошными портьерами, но хаживало туда богатое купечество и политическое сословие, морщившее носы от трепаных уличных прошмандовок по пути к младшим сестрам этих битых блядей, которые будут окучивать их отростки. Здесь Лоренцо Джессики должен был встретиться с друзьями из свиты Антонио.

Под мавританской аркой входа расположилась молодая рабочая блондинка, платье кроваво-красного шелка спущено до бедер, соски нарумянены и стоят по стойке «смирно», ласкаемые прохладой, коей я не ощущал в душном ночном воздухе. Лишь в Венеции бляди могут носить шелка – ткань довольно редкую, на других территориях – по карману лишь особам августейшим.

– Трахни девственницу, пять шиллингов. За шесть отправлю за край света[57], – привычно окликнула она, скучая. Арка освещалась двумя масляными факелами, но девушка помахивала еще и небольшим фонарем, как будто, чтоб отыскать ее, гондолам придется хитро рулить через ночь. – Эй, прохожий. Жидов обслуживать мне не полагается, только ночь у нас спокойная, поэтому за пять шиллингов я тебя стоймя за углом отоварю.

– По цене девственницы?

– А чего не? Сегодня за ночь уж три раза в девицах побывала.

– Ну да, старайтесь хорошенько. Лоренцо знаете? – спросил я. – Из людей Антонио Доннолы?

– Лоренцо? Низенький такой, черная бородка клинышком? Годный он, но на трах обычно шиллинга-другого не хватает, поэтому только выпить заходит. Ну да, сейчас он как раз внутри, с дружочками своими, только тебе туда в такой желтой шляпе нельзя.

– Вызовете его мне?

– Сколько дашь?

У меня от денег, выклянченных у Джессики на хлеб, осталось всего два пенни. Я протянул ей медяшки, снял шляпу и поклонился.

– Скажите ему, послание от Джессики, если будете так добры, моя госпожа.

– Буду, наверно. – Он взяла монетки и с расторопностью фокусника заставила их исчезнуть. – А ты, знаешь, не так-то плох. Бороду бы постричь да накормить тебя пару раз – и я б с тобой попробовала.

– За пять шиллингов, разумеется? – уточнил я с улыбкой.

– Ну так я ж тут не из ятой милости стою, любовничек?

– Польщен уж тем, что принят к рассмотренью, – сказал я. Еще поклон.

– Фонарь посторожи. Сейчас вернусь. И клиентов мне смотри не распугай. А если отсосешь кому в переулке, бери три шиллинга, половину мне.

– Прекрасное предложение от прекраснейшей дамы.

Она подмигнула мне, поставила фонарь на ступеньку, сделала пируэт и скрылась за двойной внутренней дверью, глубоко тронутая моим обхожденьем. Как я, бывало, говаривал Харчку:

– Относись к бляди как к даме, а к даме – как к бляди, и даже такой неуклюжий обалдуй, как ты, поплывет по скользким морям страсти.

– Так их можно будет в лодке имать, да, Карман? – уточнял олух.

– Ну, в лодке тоже получится, – отвечал я. Неизменно терпеливый наставник подающего надежды ученика.

– Но не в попу? – уточнял далее Харчок.

– Нет, не в попу, в попу – никогда, конномудный ты простак. Этой штуковиной твоей и угробить кого-нибудь недолго. Только не в попу!

– Изи-ни, – говорил обычно он и повторял в точности моим голосом: – Только не в попу! – От привычки передразнивать я отучал его колоченьем по огромной пустой башке своим шутовским жезлом.

Прождав, похоже, достаточно времени, я запихнул шляпу себе в кафтан, взял фонарь и пошел за шлюхой в бордель. За дверью дорогу мне преградила крупная рука, притороченная к не менее крупному и крепкому бандиту.

– Она фонарь забыла, – сказал я, покачивая огоньком. – Э-э, ее…

– Милость, – сообщил бандит.

– Ее милость? Правда? Да это просто шалавый шлюз акульего эякулята, – не поверил я.

– Сегодня дверь обслуживает Милость, – сказал Бандит.

– А, ну да, Милость, – исправился я. – Я про то же. Она попросила фонарь ей принести.

– Ну иди, – ответил бандит, очевидно избранный на эту должность скорее за размеры, чем за умение вести допрос. И где были все эти дрянские бандиты-охранники, когда я плел свои интриги при дворах и в замках?

– Спасибки, – молвил я, обруливая его прямиком в вакханалию купцов и курв, в муках дебоша распростершихся на подушках и диванах по всем главным залам заведения и даже на громадной мраморной лестнице. Лоренцо я нашел в гостиной на втором этаже – он стоял у окна, а Антонио и двое его приятелей развалились на широкой софе: их обслуживало трио блядей, чьи головы подскакивали у их животов, как поплавки сетей в морских зыбях. Два купца помоложе – Грациано с одной стороны и Бассанио посередке – совершенно забылись в наслажденье, головы запрокинуты, глаза закрыты, руки на спинке, в кубках плещется вино. Девушки трудились, Грациано своей ритмично подмахивал, а вот Антонио – ах, Антонио отнюдь не уплыл никуда по волнам удовольствия: взглядом он упирался в Бассанио, словно отведет взор – и связь оборвется. Левая рука его была прижата к груди молодого человека, правой он вцепился в кубок с вином, как в кузнечный молот. Над ним трудилась-то явно только рыжая работница, но всю свою страсть Антонио сосредоточил на Бассанио.

Ятая очевидность действа была до крайности смутительна. Как же я мог этого не замечать? Ну конечно же. Богатый неженатый мужчина постоянно водится с компанией юных протеже мужского же пола, которые в делах ему отнюдь не помощники, – само собой, он патикус! Почему он не затащит кого-нибудь из них к себе в квартиру да не отымеет его там до тьмы в глазах, меня бежало, но странны позывы сердца. Трагедия вообще-то, что он вынужден покупать мальчику невесту, а не брать ее самому, тем самым явив свои вкусы всей Венеции. Ну, а если выяснится, что он отпетый мерзавец, о явлении половых его предпочтений можно уже будет не беспокоиться. Готов поспорить, когда один очень сердитый еврей перед судом отрежет от него кусок мяса, никакая романтика мужику в голову уже не полезет.

Лоренцо заметил, как я наблюдаю за его наставником, и отошел от окна – надо думать, галантно спасти своим друзьям отсосы, – но тут я вынул из кармана пергамент и повернул к свету так, чтобы он разглядел менору на печати.

– От Джессики, – сказал я.

Он шагнул ко мне, повернувшись к друзьям спиной, и выхватил записку у меня из пальцев.

– Она велела мне не уходить, пока не дождусь ответа. Я буду внизу, у моста слева от входа. – И я посмотрел на него свысока – есть надежда, что надменно. Уверенности в этом у меня не было – нечасто мне доводилось поглядывать на кого-то свысока, однако на котурнах я был почти на целую голову выше Лоренцо, поэтому пережитым насладился вполне. Лоренцо смазливый был негодник – бородка аккуратно подстриженным клинышком, плечи широкие, но я, даже в своих обычных башмаках, был ниже его ростом всего на ладонь. Увижу Джессику – надо будет подразнить ее сим немилосердно. Ее карманный купчишка. Ха!

– Стало быть, снаружи, – сказал я, когда он вскрыл печать. Я повернулся и тут же заметил Милость – ее перехватила парочка древних похотливцев, и теперь они ее лапали, словно мартышки-паралитики. Понятно, отчего она не вернулась с Лоренцо. Я поймал ее взгляд и убедился, что она видит, как я поставил фонарь ее на стол, а после выбрался из борделя и отошел влево, к каменному мосту через узкий канал, лежавшему почти целиком в тени. Огни публичного дома и окон выше бросали сюда ровно столько света, что я различал пристань, врезанную обок в камень, и одну ступеньку к ней: гондолы здесь могли грузить и выгружать добро. В темноте пристани под мостом служили отличными альковами для заговоров.

Мгновение спустя под мавританской аркой борделя возник Лоренцо. Я свистнул, помахал, когда он меня заметил, и он быстро пересек дворик и спустился ко мне на пристань.

– Тебе можно доверять? – спросил он.

– Она же мне дала записку, нет?

– Но тебе неведомо ее содержимое. – Пергамент он держал в руке и помахивал им у меня перед носом.

– Вы собираетесь вдвоем сбежать, прихватив сундук папашиного золота и драгоценностей?

Его как громом поразило, но он умудрился кивнуть.

– Тогда ответ писать не стану. Передай Джессике, что в ночь Карнавала на Михайлов день я приду к ней. Отца ее вечером не будет дома – он ужинает у Антонио, об этом уже уговорились. В лагуне будет много лодок, сотни, и все люди в костюмах, поэтому в Ла Джудекке никто ничего не сообразит. Передай, чтобы подготовила все, что ей понадобится, и переоденется в мальчика. Так нам будет легче в пути. Я договорился, чтобы нас перевезли на Кипр, и судно отойдет с утренним приливом.

– Все это я ей передам, но сперва – одолженье.

– Ты слуга Джессики и делаешь, что тебе велят.

– Значит, Антонио в курсе, что вы сбегаете с дочкой Шайлока? Или мне ему сказать?

– Скажи. Он только поздравит меня с умным ходом.

– А Шайлок знает?

– Ты меня шантажируешь?

– Ну еще бы. Не зевайте, Лоренцо. Мы никогда никакой пристойной аферы не замутим, если мне придется аннотировать весь процесс.

Я определил в потемках, что он хмурится, даже под этим дробным светом луны.

– Чего тебе нужно?

– Перемолвиться словом с Бассанио – сейчас же, здесь, втайне, и мне нужно, чтоб вы подкрепили это мое приглашение. От этого только ему дальнейшая польза будет – ну и некоторая мне.

– Не могу обещать, что он согласится. С какой стати ему тебе доверять? Ты ж жид, нет?

– Как и ваша Джессика. Подите скажите ему, что встретили человека, который ему скажет, какой ларец подарит ему даму сердца.

– Про ларцы мне известно, – промолвил Лоренцо. – А ты чепуху какую-то мелешь. Я говорил ему, чтоб искал себе другую богатую девушку. – Лоренцо, очевидно, не взяли во внутренний круг Антонио, где тот плел с Яго заговоры похлеще. Про Харчка и Пижона он, может, и вообще не знает.

– Передайте Бассанио, – повторил я. – Он захочет меня увидеть. Я подожду его здесь.

– Значит, Джессике ты все скажешь, а Шайлоку ни слова? – уточнил Лоренцо, сунув руку себе в дублет и слегка вытянув ее так, чтоб у меня не осталось сомнений: у него там кинжал. Очевидно, как и для большинства купцов, которых я встречал в Венеции, для Лоренцо закон был необходимым ограничением, споспешествующим торговле, а за ее пределами в том, что касалось оружия или чести, применялся только к грузчикам в порту или торговцам на улице.

– Ни слова Шайлоку, – подтвердил я.

Лоренцо взошел по ступенькам во дворик, пересек его и скрылся в борделе, бросая на ходу взгляды через плечо туда, где остался я. Точно забыл что-то. Так оно и было – доставая кинжал, он обронил записку Джессики, очевидно, полагая, что сунул ее в дублет. Я подобрал ее с брусчатки – и тут меня врасплох застал гондольер, выплывший на своем суденышке из-под моста. Фонарь на носу гондолы распылял оранжевый шар света вокруг нее. Я кивнул лодочнику, он – мне.

– Buona sera, signor[58], – сказал он, улыбнувшись от того, что я вздрогнул.

– Buona sera, – ответил я, вытаскивая из кафтана шляпу и кланяясь. Увидев желтую шляпу, лодочник уронил улыбку с уст своих, и я сунул шляпу обратно. – Тебе разве песняка давить не полагается? – спросил я. – Крадешься по каналам, как жулик какой-то, коварная ты судовая крыса! Грызун ползучий!

– Жид! – рявкнул гондольер.

– Это даже не оскорбление – это констатация того, что у тебя перед носом, хуевеслая гребодрочка!

Я вообще не слышал, как он подплывает, хотя до Большого канала, откуда он явно свернул, было ярдов сто. Город вод этой ночью мог напугать до попятного.

– Ты спрашивал меня? – раздался у меня из-за спины голос. Я развернулся – и чуть не сверзился с котурнов, пришлось даже ухватиться за лепнину снизу моста, чтобы не рухнуть в канал. На брусчатке, наверху лестницы стоял Бассанио.

– А, ну да, – сказал я. Либо я глохну, либо этих венецианских рыбобздохов учат подкрадываться с детства.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Ты тот мелкий жиденыш, что сегодня привозил золото Антонио.

– Мелковатый, – поправил его я. – Я там был с двумя громаднейшими, блядь, евреищами, поэтому надо признать, что по размерам я несколько выше среднего. – Толку-то скакать на ходулях по всей Венеции, если тебя все равно считают крохотулей.

– Лоренцо мне сказал, тебе что-то известно о ларцах в Бельмонте?

– Я знаю – вы гоняетесь за рукою Порции, а средств у вас лишь на один бросок костей.

– Это не секрет, – кивнул Бассанио. – Лоренцо говорил, у тебя есть способ добиться преимущества.

– Есть, – ответил я.

– И какова будет твоя за него цена? Ты уже знаешь, что под жизнь моего друга с риском заняты три тысячи дукатов.

– А, но как только прекрасная Порция будет ваша вместе со всем своим приданым, дукаты эти превратятся в дождевую каплю в ливне богатств, разве нет? Только тогда взыщу расплаты я.

– Расплаты в виде?

– Тысячи дукатов.

– Очень дорого – тысяча дукатов.

– Не так уж дорого, если взять как наживку и поймать на них сотню тысяч и такую красотку, как Порция, чья ценность мерится не золотом.

– Да, тогда немного, – согласился он. – Как ты сообщишь мне это преимущество?

– Ларцы запечатаны воском, и за ними следят сенаторовы стряпчие, верно?

– Так и есть.

– Вы сами их видели?

– У меня есть товарищ, которому служанка Порции шепнула: стоят они на высокой веранде, коя запирается на ночь, с рассвета до сумерек, когда б ни отпиралась на веранду дверь. Следят за ними стряпчие Брабанцио – они подтверждают, что печати не тронуты, и они же запечатают ларец вновь, если соискатель выберет не тот. Я прямо не знаю, что и делать. Князь Марокканский совершит свою попытку в среду, а мой черед настанет лишь назавтра после него, и если выберет он верно…

– Успокойтесь, добрый Бассанио, – сказал я. – Не выберет он верно, ибо верный выбор ему не представится. Я послежу за этим.

– Как?

Я показал ему записку, оброненную Лоренцо.

– Мне это дали запечатанным, чтобы вручить Лоренцо; уверен, он засвидетельствует мою порядочность.

– Он и впрямь сказал, что тебе можно доверять.

– Мне можно доверять, если о цене сговоримся, – поправил его я. – А цена будет – тысяча дукатов после того, как вы женитесь на Порции и вступите во владенье ее состоянием.

– Уговорились. Как ты это сделаешь?

И вот – канат, по которому мне предстоит пройти, явить свои особые таланты, что я приобрел, и не выдать при сем столько, что, дойди оно до Антонио, тот заподозрит: королевский шут вполне себе еще брыкается. Хвалился ль я Антонио, что учился срезать кошельки и взламывать дома? А также подделывать что ни возьми – это меня учили так монашки в Песьих Муськах, чтобы я рукописи переписывал? Не помню. Может, пил бы меньше, пока ошивался в сем тонущем городе…

Я запросто мог сказать: «Перемахну через стены, заберусь на веранду, срежу печати, разберусь с содержимым и доложу тебе, какой ларец выбирать». Что на самом деле я и намеревался выполнить, но тут потребуется разгласить некоторые тонкости весьма маловероятного для венецианского еврея прошлого, поэтому я выбрал более прямое объяснение.

– Обезьянки, – сказал я.

– Обезьянки? – повторил он.

– Вы ж наверняка видали вороватых обезьянок Ла Джудекки – ну или, по крайней мере, слыхали о них? Мы, евреи, тренируем их со времен царя Давида. Как еще, по-вашему, нам достичь такого благосостояния?

– Обезьянки? – повторил Бассанио, как деревенский дурачок, у коего в репертуаре всего одно слово.

– Синьор, говорю вам как на духу – я всю свою жизнь натаскиваю вороватых обезьянок и прекрасно знаю: они с поставленной задачей справятся. Подымутся на веранду, бритвами в своих умненьких обезьяньих лапках вскроют печати на ларцах, потом снова все запечатают так, что комар носа не подточит, и доложат мне о содержимом ларцов. А я уже передам вам.

– Как?

– Я ж вам, блить, только что сказал, фалалей: они перелезут через ятую стенку…

– Нет, как доложат?

Ети-ить. Про это я не додумал.

– Иврит, – пояснил я.

– Ваши вороватые обезьянки говорят на иврите?

– Нет, конечно. Но, видите ли, еврейский язык в письменном его виде первоначально разработали на основе отпечатков обезьяньих лап. Весь алфавит так можно напечатать – обмакивая их лапы в чернила. Так они и докладывают. Так оно всегда было. Вы б видели внутренние стены Ла Джудекки – сплошь исписаны обезьяньими непристойностями на иврите. – Я примолк, запыхавшись от этой белиберды, и снова протянул ему записку Джессики, показывая на печать с оттиском меноры. – Видите – четыре пальца с каждой стороны и обезьяний большой палец сбоку.

– Это я вижу, – отвечал симпатичный, однако глубоко неумный юный купец. – Пусть будет так. Тебя как зовут?

– Ланселот, – сказал я, протягивая руку. – Ланселот Гоббо.

– Тысяча дукатов, Ланселот Гоббо.

– Сообщение вы получите перед тем, как отправляться в Бельмонт, и в нем – известие, в каком из ларцов портрет госпожи.

– Я буду у Антонио.

– И вот еще что, Бассанио, раз уж теперь мы компаньоны. Мне требуются кое-какие сведения.

– Я тебе сказал все, что мне известно о ларцах. Я знаю, что Порции не безразличен, чего еще…

Я воздел руку, чтоб его заткнуть.

– Месяц назад трое ваших друзей были на квартире у английского дурака и забрали оттуда здоровенного простака и его обезьянку. Вам об этом что-нибудь известно?

– Вестимо, я сам отправил Грациано и двух Салов привести великана и его зверька. Их посадили на судно до Марселя. Билет был куплен в грузовой трюм.

– И ваши друзья это выполнили? Самородок покинул Венецию в целости и сохранности?

– Ну, да – покинуть-то он ее покинул. Только судно было то самое.

– Судно было что самое?

– То самое, что в прошлом месяце у Курцолы захватили генуэзцы. Все пассажиры теперь у них в тюрьме, ждут выкупа. Об этом все Риальто говорит. На борту был один видный венецианский купец вместе с другими пассажирами.

– Так великан сейчас – в генуэзской тюрьме?

– Его внесли в выкупной список, который прибыл с вестью о захвате всего несколько дней назад.

– Ебать мои чулки! – сказал я.

Бассанио оставил меня на пристани – клясть ночь, по-прежнему сжимая в кулаке записку Джессики.

Явление одиннадцатое

Сирена восходит

ХОР:

Гондола режет ночь и ад,

И гаснут звезды умирающих лампад,

А крики отдаленных шлюх

И пенье пьяное терзают слух.

Вот под мостом мы видим дурачка —

Он мыслит, как освободить Харчка

Украдкой, кознями иль хитроумьем голым…

Но ни шиша не выйдет без гондолы.

– Ебать мои чулки, у меня нет гондолы, – сообщил я ночной тьме. Да и денег даже заплатить паромщику, чтобы вернуться на Ла Джудекку. Я надеялся истратить дукат, стыренный из сундука Тубала, на еду и прочие расходы, но в припадке ятой ятромозгой глупости отдал его хозяйке – поправить репутацию несчастного, неправедно оклеветанного дурака.

Бедный шут. Несчастный дурак с разбитым сердцем. Паденье из королей да в нищие – лишь мягкий кувырок в сравненье с утратой моей любви. Теперь что, раз у меня нет ни пенни, и причина жить и мстить у меня увянут?

Вот уж дудки! За грязные делишки под заказ монету мне мог бы спроворить Бассанио. Я поднялся по ступеням от причала и пересек дворик к арке, под коей Милости еще только предстояло появиться вновь. Кивнул бандиту за дверью – мы ж теперь дружбаны не разлей вода – и внутри тут же засек Бассанио: он собрал вокруг себя компанию приятелей, Лоренцо и два Сала среди них.

– Бассанио на пару слов нужен, – сказал я привратнику.

Но не успел я и в залу войти, как Саларино – а то и Саланио, в общем, кто-то из этих двух жирных ебучек – громыхнул:

– Ну что, Лоренцо, значит, на Михайлов день мы с тобой увидимся в последний раз? На Кипр поедешь полужидят своих зачинать?

– Не-е, я наслажусь ее жидовским приятствием и состоянием ее папаши, а в ваше общество вернусь, не минет и двух недель.

– Вы ее видали? – осведомился у общества Бассанио. – Она лишь рожденьем не вышла, а так Лоренцова Джессика – сама по себе сокровище. И общим очерком, и фигурой годна, как любая венецианка.

– Она – как рыба-меч, блистательно сверкающая на конце рыболовного уда, – сказал Лоренцо, плеща вином из кубка, ибо в тот миг показывал рукою в общем направлении, по его мысли, моря. – Дорожить ею нужно лишь до того, как ею насладились, а потом выбросить в море снова, лишь клюв да кости. А состояние, с коим я останусь, позволит мне раздобыть себе жену должного христианского происхожденья – да и сотню блядей в придачу. – Лоренцо вновь поднял кубок, чествуя собственное везенье, – и тут заметил у дверей меня.

– Бассанио, похоже, занят, – сообщил я привратнику. Быть может, раздобуду себе на паром иным способом. Я крутнулся на одной ноге – этот маневр на котурнах Джессики производить гораздо легче – и направился вон. Протрусил по дворику как мог быстро на своих ходулях, и деревяшки звонко отщелкивали по брусчатке ритм, эхом отдававшийся от стен.

На полпути к мосту я услышал за спиной чьи-то тяжелые шаги. Глянув через плечо, увидел, что за мной бегут Лоренцо и один из дородных Салов. По привычке рука моя потянулась к метательным кинжалам на копчике, но увы – тех там не было. Я проклял пожранную крысами душу Брабанцио еще разок.

На котурнах я был достаточно проворен, но удрать от двух плутов все ж не вышло. У самых арок моста они подхватили меня под руки, и земля ушла из-под моих ног. Сал швырнул меня о балюстраду. На вид-то я, может, и стал повыше, но щуплость моя никуда не делась – я по-прежнему весил вполовину меньше плотного венецианца, который меня скрутил.

– Что ты успел услышать, жид? – спросил Лоренцо.

– Вы как-то превозносили красоту Джессики, сравнивая ее с меч-рыбой, – или еще какую-то белиберду.

– Лжешь, – сказал Лоренцо. Посмотрел на своего друга. – Подержи-ка его, Саланио.

– Ну, хорошо, хоть это мы выяснили, – произнес я, имея в виду, что приятно знать, кто из Салов на меня напал. Быть может, за меня Бассанио вступится – я ж единственный истинный повелитель воображаемых еврейских вороватых обезьян, которые обеспечат ему помолвку. Я огляделся, но из борделя помочь мне больше никого не выходило. Никого оттуда не выходило вообще.

Саланио вцепился одной своей ручищей мне в горло и перегнул через каменные перила моста, а другой поднес к моей щеке боевой кинжал.

– Вам не положено носить оружие, – выдавил я.

– Однако все мы его носим, – ответил Саланио.

– Джессика не должна знать о моем плане, – сказал Лоренцо своего жирному дружку.

– Так и не узнает, – сказал Саланио. – Умри, еврей! – Он чуть ослабил хватку у меня на горле, чтоб отвести для удара руку, и сунул мне в грудь кинжал. Поперек ребер моих полыхнуло пламенем, но толстый кафтан меня спас. Котурны делали меня выше, и кафтан точно так же добавлял мне стати, к тому же Джессика подложила мне плечи, чтоб лучше сидел. Саланио поэтому убил лишь мою желтую шляпу, упрятанную за пазуху, и лишь скользом задел ребра. Однако я завопил, точно меня и впрямь зарезали, и согнулся пополам, как бы ловя свои вываливающиеся кишки. Мерзавцы отступили на шаг, любуясь своим смертоубийством, – и тут я подпрыгнул, сделал обратное сальто над перилами моста и ногами вперед рухнул в черную воду канала.

Та еще была тепла от летней жары, да и не слишком глубоко там оказалось, но я знал, что, если вынырну прямо под мостом – наверняка вновь попаду в руки своих врагов и те нанесут мне свой удар милосердия. В обстоятельствах получше я плаваю хорошо – настоятельница Песьих Мусек мать Базиль неплохо меня выдрессировала: швыряла меня в реку Уз еженедельно, дабы удостовериться, что меня не постигнет та же судьба, что и мою несчастную матушку, в означенной реке утопившуюся.

Я забил ногами, чтобы оторваться от дна и поплыть под водой – достаточно далеко, я надеялся, где можно будет вынырнуть у какой-нибудь каменной стены канала, отдышаться и сбежать. Но даже бия ногами, я не двигался с места. Котурны прочно застряли в донном иле. Едва я пытался приподнять одну ногу, как другая уходила глубже в грязь, а громадный мой кафтан, задравшийся на голову, когда я нырнул, теперь промок насквозь и мешал шевелить руками. Я нагнулся и вцепился в ремешки, удерживавшие котурны на сапожках Джессики, но те затянули туго, и грудь мне уже сдавило – она старалась набрать воздуху, которого здесь не было. Может, удастся вытянуть ноги из сапожек? Я опять задергал ногами, а горло мне уже стиснуло паникой и три раза меня всего скрутило быстрыми судорогами. Изо рта выскочило несколько пузырьков, но усилием воли я заставил себя не вдыхать – уж лучше самому не всасывать свой рок. Силы в членах моих все равно таяли, и я уже чувствовал, как разум мой смыкается наподобие зрака. Где-то над водой я успел заметить одинокий факел или лампу – лишь дрожкую оранжевую точку. Но и она погасла. Я лишился чувств.

И тут в бока мои впились когти, и последний воздух жизни, соплей тянувшийся у меня вверх изо рта, взорвался воплем. Я в воде точно весь вспыхнул, бока мне ободрало болью – и я сдвинулся с места. Меня тащило с такой скоростью под водой, что уши закладывало. «В Преисподнюю», – было моей последней мыслью, когда вопль мой захлебнулся безвоздушным вяком, и тут меня катапультировало вон из воды и прибило к каменной стене, по которой я и съехал вниз, растекшись человечьей лужицей на площадке под мостом. Почти в пятидесяти ярдах от того места, где меня зарезали.

Хватая ртом воздух – он жег меня, как ледяная вода в брюхе перегревшегося на солнце моряка, – я ощущал, как все члены мои обволакивает приятным дурманом, едва ль не пьяной эйфорией. До меня доносились голоса – словно дальние отзвуки эхо, – и я поглядел вдоль канала. На горбу моста стоял Саланио, он кричал Лоренцо на пристань:

– Ты его видишь?

– Нет.

– За пузырями следи. Там пузыри должны быть, если он утоп.

У меня на глазах черное зеркало канала вдруг пошло рябью – волну гнало нечто, перемещавшееся под самой поверхностью, что-то крупное, быстрое и очень в себе уверенное. Никаких бурлений, никакой кильватерной струи – лишь неотразимая стрела воды, за которой разбегались лучи волн и оставались плескаться о стены канала. Я улыбнулся, голова моя сама собой поникла, и я начал куда-то отплывать. Такую ленивую немоту я ощущал и раньше, в темнице, когда когти ее впивались мне в ляжки.

И тут что-то вырвалось из-под воды прямо под мостом – воронкой, огромным фонтаном, какой вздымается, если с высокой кормы сбросить в воду полную бочку. Такое впечатление, что все море вдруг решило оторваться от ложа своего. Перед моими глазами промелькнул лишь мазок серебристо-черного и мокрого движенья – и Лоренцо тут же пропал с пристани, а канал уже успокаивался на том месте, где родилось и куда возвратилось насилие.

– Лоренцо, – позвал Саланио. – Лоренцо! – Он перегнулся за перила как мог дальше, но друга своего разглядеть никак не мог. Сбежал вниз по мосту, обогнул выступ перил и выскочил к причалу для гондол. – Лоренцо?

Он заметил, что вода у пристани беспокойна, – вообще-то и слышал тоже, но все произошло так быстро, что он ничего не увидел. Так быстро, что Лоренцо даже не успел закричать.

Саланио опустился на колени и вгляделся в темную воду.

Лицо его оказалось всего в футе над поверхностью, когда из канала стремительно высунулся коготь и оттяпал ему башку. Очень быстро. Обезглавленное тело скатилось в воду, вяло плюясь струями крови из шеи, и что-то быстро утащило его вглубь.

Мне вдруг помстилось, что гораздо благоразумнее будет встать, уйти с площадки над водой и оказаться на мощеной улочке – а вообще-то второй или даже третий этаж над уровнем канала сейчас будут в самый раз. Я попробовал приподняться, но едва сумел дотащиться до лестницы. Все это время я не мог отвести глаз от того места, куда утащили Саланио. И тут оно вернулось.

Безголовый человек – мясная туша, некогда бывшая Лоренцо, как я сумел определить по дублету, – протащился вдоль канала, по пояс высунувшись из воды и гоня перед собой большую волну. Я на четвереньках вскарабкался по лестнице, подальше от жидкой тьмы, чуть не ползком, шажочками. Жжение в ребрах, задетых кинжалом, вернулось. Наверху я рухнул навзничь, ожидая… ну, я даже не знаю, чего. Смерти, видимо. Безумно, лихорадочно цепляясь за то, что мне хотелось видеть своими последними мыслями, потому что надвигалось оно на меня быстро, слишком быстро – и вдруг тело остановилось, точно передумав бросаться на меня, и медленно затонуло. Вода вновь сплющилась, успокоилась. Сегодня я не умру. Тут. По крайней мере.

Ох, Вив. Ядовитая ты дева морская. Сила удивительная и ужасная. Ох, Вив.

Я чувствовал ее, мою русалку, ее присутствие под водой, как ощущал ее в темнице – все сильней, как я теперь понимал, со временем все отчетливей. Те странные синие виденья, как фантомы в моем уме, – то была она. Она не станет меня убивать. Она выкинула меня на эту площадку, как вынесла меня к дому Шайлока, чтоб я не утонул.

Ох, Вив, коварная, коварная. Благодарю тебя, русалка.

Котурнов на моих ногах больше не было – по-прежнему застряли в грязи под мостом, без сомнения, и к ним по-прежнему пристегнуты сапожки Джессики. Я попробовал закатать парусиновые штаны, но в итоге просто обрезал их кинжалом Саланио, застрявшим в толстом кафтане. Как только смог идти, я босиком пошлепал через двор к Большому каналу. Не доходя моста Риальто, остановился и снова посмотрел в воду.

Их не должны найти никогда, – подумал я. – Никогда.

По черной воде промелькнули сине-белые образы костей в глубине, словно их рисовали по стеклу перед моими глазами. А смежив веки, я рассмотрел их яснее – два человеческих скелета, глубоко, глубоко под водой, их дочиста обсасывают миноги и миксины.

Нет, Лоренцо и Саланио никто и никогда больше не увидит.

ХОР:

И так вот наш промокший и раненый негодник,

Ныне вновь лишенный стати так же, как и острого своего ума,

Без друзей и с разбитым сердцем,

Бедный и кошельком, и натурой,

Предав доброту прекрасной Джессики

И ликующе совокупившись

С отвратительной тварью из бездн морских,

Наш дурак Карман, малодушный рыбоеб…

– У меня с собой по-прежнему кинжал Саланио, – сказал я. – Очень острый, если дальнейшее ты предпочтешь излагать кастратом.

ХОР:

И так вот благородный шут Карман

Обдумал план проникновенья в Виллу Бельмонт

И разрушенья замыслов Антонио насчет его протеже,

После чего вознамерился спасти из узилища

Компаньонов своих, достопочтенных Харчка и Пижона…

– А теперь ты просто пресмыкаешься, пагубный лизоблюд, – произнес я, выбираясь на площадь у Святого Марка. Слишком поздно было искать переправу на Ла Джудекку, а проситься в лодку к рыбакам – слишком рано, поэтому я свернулся калачиком в алькове у великого собора и задремал, колыхаясь в сонных волнах отравы Вив у себя в крови, пока на заре не зазвонили колокола, призывая к мессе.

К причалам у Святого Марка начали приставать гондолы, и я заметил того лодочника, что вчера возил нас с Шайлоком на Риальто.

– Эгей, перевозчик, – окликнул его я. – Помнишь меня? Секретарь Шайлока. – Чтобы помочь его памяти, я напялил свою раненую желтую шляпу, несколько заляпанную кровью и гордо несущую теперь собственную ножевую рану.

– Знамо дело, – ответил гондольер, потирая весло неприглядным манером. – Но ты, кажись, вчера повыше был?

– Бурная ночь, – сказал я. – Скажи-ка, друже, не подбросишь ли до Ла Джудекки за так? Мне что-то не те кости выпали. Ни монеты на счету не осталось. – И я приподнял ногу показать ему, что остался не только нищ, но и бос. Зрелище жалкое до прискорбия. Жалкое. У меня даже слезы на глаза навернулись.

– Меня же твой хозяин уволил, нет? – отвечал упрямый лодочник. – Сдается мне, никаких услуг теперь никто никому не должен.

Я бы поспорил с ним, посулил оплату потом, а равно и возвращенье доброго расположения Шайлока, но ни сил на козни, ни убедительности мне теперь недоставало.

– Смотри, я отдам тебе этот вот потрясный кинжал. В нем есть фальшивый драгоценный камень.

Лодочник впился в кинжал взглядом. У оружья сего имелась широкая гарда с каменьями, вероятно – цветным стеклом – на концах, а один был вправлен в навершие эфеса. Довольно кричащий с учетом того, что носить оружие в городе разрешалось только солдатам. Но Саланио сам сказал, что ножи тут все носят, – незадолго до того, как его говорящие детали отделились от всего остального его.

– У дяди неприятности могут быть, если у него жандармы такую игрушку найдут, – сказал гондольер.

– Ну, продашь его какому-нибудь головорезу в порту, делов-то. Ты погляди только на ятую штуковину. Как новенький. Таким еще дерковать да дергать, с десяток тычков в нем осталось. Это не считая в яблоки или сироток.

– Едрена вша, ну и языкастый ты для жида.

– Вышеупомянутая бурная ночь, нет? В общем, кинжал в оплату за переезд на Ла Джудекку – ну или в залог, пока не получу от хозяина жалованье, а еще у меня для тебя будет работенка на вечер, за кою перепадет тебе в десять раз больше твоей обычной ставки.

Лодочник навалился на весло, и лопасть его вынырнула из воды и закапала.

– В десять раз больше? Куда?

– На Виллу Бельмонт. Знаешь такую?

– Ее все знают. И тебя туда любой гондольер отвезет. Чего ж переплачивать?

– Мы не к пристани подойдем, а с тыла. В полночь. На гондоле никаких факелов или фонарей. Высадишь меня, подождешь час и привезешь обратно. Вот и все.

– Час? Обокрасть, что ль, их собрался? Я не могу в такое ввязываться. Как ни плыву под Мостом Вздохов, слышу, как узники там воют. Нет-нет, я на такое не согласен. У меня жена, знаешь ли.

– Да нет, ничего подобного. Слышал, дочка покойного сенатора замуж собралась?

– За нею князья со всего света ухлестывают, я слышал.

– Ну а в аккурат перед свадьбой ей хочется еврея поимать – просто убедиться, как это. Ибо слыхала она, что обрезанный член дает такое половое наслаждение, что даму оно способно довести до безумных высот блаженства.

– Что, правда?

– Нет, конечно, черпак черепашьего дрочева, но только не мне ее от этой причуди отговаривать.

– Это что, такая благородная дама, как Порция, хочет трахнуть такого шелудивого жиденыша, как ты?

– Ставка твоя десятикратно, – пропел я восходящей гаммой.

– И кинжал себе оставлю?

– Прижмешь к груди, как младенчика, и не выпустишь, – заверил я.

– Договорились! – сказал гондольер. – Прыгай на борт.

Поразительно, сколько белиберды способен проглотить венецианец, если посулить ему монету. Алчность – гноящийся шанкр на купеческой душе.

Гондольер ворочал веслом, а морской бриз развеивал туман у меня в уме. Сделаю, что полагается, в Бельмонте, потом как-нибудь проберусь в Геную и выкуплю Харчка, а меж тем надо еще позаботиться о кознях Яго. Не попробует ли солдат прикончить Шайлока в доме Антонио на Михайлов день перед тем, как ехать на Корсику? Намереньем его явно было убрать еврея, освободить тем самым Антонио от обязательств по ссуде, но желает ли он этого в самом начале интриги – или же сперва дождется, каким исходом завершится попытка Бассанио жениться на Порции и войти в совет дожа? Если тот преуспеет и получит доступ к семейному состоянию Брабанцио, три тысячи дукатов будут что одинокая звездочка на запыленном ночном небосводе в сравнении с тем, чего ими добились, но тут все дело в выборе момента. И не позабочусь ли я сам о неудаче Бассанио? Не приближаю ль я жестокую кончину Шайлока исполненьем своего личного замысла?

Ясно, что вначале мне требовался завтрак, затем отдых, если я в полночь пойду на штурм Виллы Бельмонт.

У пристани Ла Джудекки парома ждала группа евреев. Средь них я заприметил Тубала и понадеялся, что удастся проскользнуть мимо незамеченным, однако гондольер подвел лодку прямо к тому причалу, на котором расположился старый еврей.

– Ланселот Гоббо, – крикнул Тубал. – На пару слов, а?

– Секундочку, синьор, – ответил я и посмотрел на своего лодочника. – Встречаемся здесь в полночь, как зазвонят колокола Святого Марка. – Гондольер кивнул и похлопал по кинжалу, спрятанному под рубахой.

Я выскочил на пристань рядом с Тубалом.

– Слушаюсь, сударь! – Я вытянулся по стойке «смирно», бойкое и шустрое воплощенье, ять, самой веселости, хоть прежестоко третированное и до сих пор несколько одурманенное.

– Вчера ты сбежал, не дождавшись передачи золота, а в сундуке не хватило одного золотого.

– Когда я уходил, все было на месте. Вы у тех двух громадных евреищ спрашивали, что со мною были?

Тубал сделал шаг назад и оглядел меня от обшлагов неровно обрезанных штанов, через теперь не по росту длинный кафтан, до моей раненой и окровавленной желтой шляпы.

– Ты вроде вчера повыше был, нет? – произнес он.

– Да ветчины поел сдуру, а проснулся весь избитый и на фут короче, – ответил я. – Ятая Тора про это мозги не ебет – от свиней надо держаться подальше, если свою пользу понимаешь.

– Похоже на то. Но, быть может, ты так поистаскался, тратя мое золото?

– Ох да еть ваш дукат в орел и решку, Тубал. Если эдак за свое золотишко волновались, так не нужно было и отпускать его от себя. Сами б доставляли, а не доверяли мне и этим еврейским братьям-бычарам. Поглядите на меня: да я б не выглядел ненадежней и в пиратской шляпе в сопровождении хора с негодяйскими песнями. А эти двое…

– Хам и Яфет сильны и рискуют собой – как я рискую своим состояньем. Я видел, как соплеменников моих убивают из-за простого слуха, что они чуму разносят, лишь за то, что они не на том берегу реки после заката оказались. Еврей не доживет до старости, если назначит три тысячи дукатов награды за свою голову.

– А не то же самое вы только что с Шайлоком проделали, снабдив его деньгами на ссуду Антонио?

– Нет, его закон защитит. Если Шайлок умрет, расписка перейдет его наследнику, а раз у него нет сыновей, то его дочери.

Похоже, Яго по солдатскому своему обыкновенью не вник в такую тонкость закона. Как только он об этом узнает, опасность будет грозить не только Шайлоку, но и Джессике.

– Это я умыкнул у вас дукат, Тубал, истратил его на доброе дело и теперь сделаю все, чтобы он вам вернулся с процентами, а пока же будьте добры, отъебитесь, меня дела ждут.

– Ты… – Тубал воздел палец и затряс им, подкрепляя грядущую нотацию, но я поднырнул ему под локоть и был уже в узком переулке на полпути на другую сторону острова, когда старый еврей взревел.

Надо найти Джессику. Грозит еще одно бедствие, снова надо спасать… ну и распутная же сука судьба, если лучшая часть дня у парня – парочка кровавых убийств, которые совершила русалка.

Явление двенадцатое

В Бельмонт и далее

– Стой тихо, вертлявая крыса, – сказала Джессика, жестоко меня уколов.

– Хватит тыкать в меня иголкой, порочная гарпия, – ответил я.

Яду Вив у меня в организме уже поубавилось, и я чувствовал, как саднит ножевая рана у меня поперек ребер, болят дырки от когтей в боках, а также как входит в тело мое игла, загоняемая туда садистской безумицей.

– Хватит уже трусить. Еще стежок, и рана стянется.

– Трус, вот как? Да я претерпел великие телесные увечья, доставляя твое посланье и возвращаясь с радостными вестями, – и после этого я трус?

– Я обдумала твои радостные вести – и потому обрабатываю тебе раны, а не даю тебе помереть от лихорадки, когда они загноятся.

Как я мог ей сказать, что ей не только не суждено сбежать с возлюбленным, а и сам ее возлюбленный лежит без головы на дне моря? Никакого утешенья не принесет ей знание, что он был мерзавец и намеревался воровски воспользоваться ее милостями и состоянием ее отца. Поэтому я рассказал ей иную байку, и она теперь готова была ринуться прямиком в объятья своего яркого и надежного будущего. Но когда я ей все только изложил, радости это вызвало немного.

– Корсика? Он говорил о Кипре. Почему на Корсику?

– Лоренцо это весьма подчеркивал, – сказал я. – А также настоял на том, чтобы тебя сопровождал я – для содействия и защиты.

– Но мне раб вообще был нужен лишь для того, чтоб мы с Лоренцо могли вместе убежать и не мучиться совестью от того, что некому позаботиться о папе. А если ты поедешь со мной…

– Совесть твою мы возьмем с собой. Ты б от нее все равно никуда не сбежала. Это родительский дар. Я вот осиротел во младенчестве, однако ношу проклятье родительской совести, как дятла на шее.

– Хочешь сказать – альбатроса. Проклятью полагается быть альбатросом на шее[59].

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Альбатрос.

– Я был очень нищим ребенком. Монашкам, что меня воспитывали, альбатрос был не по карману, поэтому они привязали веревочку к дятлу, которого кошка принесла.

– Ну, это ж не одно и то же, правда?

– Альбатрос – до офигения здоровенная птица, нет? А мелкую детку нельзя придушить ею за здорово живешь, это слишком отвратительно даже для монашек.

– Но как метафора мук совести…

– Ты права, конечно, для метафоры размер птицы на самом деле значения не имеет, видимо.

– Раз ты все равно возмутительно врешь, – дополнила она.

– Ну, себе ты можешь на шею вешать любую птицу совести, какую пожелаешь, а моя – офигительно здоровый лебедь. С повязкой на глазу.

– Отлично. Тебе придется билеты покупать. Я дам тебе денег.

– И еще Лоренцо сказал, что ты должна переодеться мальчиком, – сказал я. – Покрой себе волосы и, эти, знаешь… детали. – Я показал на те ее детали, что лучше бросались в глаза.

– Ах, если мой Лоренцо будет на Корсике, там же буду и я. – Джессика закатила глаза и обхватила себя руками эдак мечтательно, девически, отчего ее бросающиеся в глаза детали восстали и бросились в глаза еще сильней. А я вдруг ощутил всю тяжесть одноглазого лебедя совести от того, что приходится ее обманывать. – Поди сюда, сядь, – сказала она. – Эта ножевая рана не затянется, если ее так оставить. Нужно вычистить и наложить стежков.

– А ты умеешь?

– Ну да.

И впрямь умела.

Затягивая последний узелок на шве, она сказала:

– С проколами у тебя на боках у меня получится немного. Только промыть и забинтовать.

– Так и не стоит тогда утруждаться, – сказал я. – Вероятно, они всего-навсего заразят мне кровь безумьем, и я скончаюсь в муках.

– Они ведь похожи на те, что были у тебя на попе, когда я тебя нашла, верно?

– Тьфу на тебя, вовсе нет, с чего ты взяла, совсем спятила, что ли, – залепетал я, одновременно пытаясь сформулировать какое-нибудь достоверное объяснение следам когтей. Но, увы, я был спасен…

– Джессика! – раздался из-за двери голос Шайлока, и задвижка задребезжала.

– Тебе на этом свете все равно недолго, наверное, – прошептала мне Джессика, идя открывать дверь. Иглу она оставила болтаться у меня с ребер.

Шайлок вступил в комнату с напором и воодушевлением, слишком большим для человека его лет. С огромным прямо-таки напором и воодушевлением.

– Что? Что? Что? Что? Что? – произнес он, я честно полагаю, скорее с гневом, нежели с этим самым воодушевленьем.

– Чую, это будет вопрос, – сказал я.

– Ты! Ты! Ты! Ты! Ты! – произнес еврей, тряся пальцем у меня перед носом.

– А вот и ответ, – ответил я.

– Ты что? Что ты за тварь? Что за мерзкий мерзавец? Ешь с моего стола, спишь под моей крышей – и еще и крадешь у меня? Ты-ты-ты-ты…

– Ну, завелся.

– Филистимлянин! – Шайлок умолк, задрожал, а палец его паралитично корежило по-прежнему у меня перед лицом.

– Это хорошо? – осведомился я у Джессики, которая вернулась ко мне на лавку и завязывала последний стежок. Девушка покачала головой и вернулась к работе.

– Стало быть, нет, – подытожил я.

– Ты-ты-ты… Филистимляне – древние враги еврейского народа. Голиаф был филистимлянин!

– О, значит, они видны ростом? – сказал я. – Зашибись!

– Нет! Нечему тут «зашибаться». Голиаф был враг, бич народа еврейского, злонамеренный великан!

– Но наверняка же вы этого не знаете?

– Знаю. Это все знают. Так говорится в Книге Царств.

– А если он был парнем нормального размера, а Давид – героем более миниатюрным, ну вроде меня? Небольшой такой паренек – с огромным болтом, разумеется. – Я кивнул на ятую очевидность последнего утверждения.

– Не то слово, – поддакнула Джессика, кивая.

Шайлок перенаправил дергающийся обличительный палец на дочь.

– Ты таких слов у меня в доме не произносишь? Ты-ты-ты-ты…

– Беги играй, солнышко, похоже, с папой приключился удар второго лица.

– Я закончила, – сказала прелестная еврейка.

Шайлок снова повернулся ко мне.

– Что…

Я встал и вытянул руку к лицу Шайлока, чтобы он умолк.

– Я заподозрил измену в рядах Антонио, поэтому, зная, что верность они будут хранить лишь выгоде, взял дукат, дабы подкупить одного из его людей. Тот условился встретиться со мной в уединенном месте и сообщил, что Антонио намерен покуситься завтра ночью на вашу жизнь, когда вы придете к нему на ужин, дабы освободиться от своих перед вами обязательств. Едва он мне все это изложил, на меня бросились два человека Антонио с ножами, вне всяческих сомнений полагая, будто у меня с собой есть еще золото, но не только – с явным намерением, чтобы я не вернулся к вам с этими сведениями. И вот я пролил кровь за вас и ваше золото, Шайлок. – Я раскинул руки, чтобы он хорошенько рассмотрел ножевые раны, следы когтей на боках, синяки на спине и плечах, оставшиеся после того, как Вив швырнула меня о стену.

Ярость стекла с лица Шайлока вместе с оставшимся румянцем.

– Но вексель не отменится с моею смертью.

– Да, но он этого не знает. Плохо законы учил. Поэтому домой к нему вам надо идти с двумя громадными евреищами, Хамом и Яфетом. Пусть вам прислуживают. Поешьте с ним, а перед тем, как отправить служек восвояси, поделитесь с ним обстоятельствами сделки – измыслите какое-нибудь оголтелое наследие, что тянется дальше Джессики. Пусть знает, что убийством он ничего не добьется. Долговое обязательство Антонио перед вами – единственная причина, почему он пойдет на убийство. Он рискнет нарушить закон, только чтобы не сталкиваться с ними потом, когда вы потребуете обязательство выполнить.

– Но его люди же наверняка доложили ему, что ты ускользнул. Он не станет рассчитывать, что я попадусь в его капкан.

– Его люди больше ничего никому не расскажут. Не одни они носят в Венеции оружие вопреки закону. Я стащил у вас на кухне до жути острый рыбный нож – теперь вы его там не найдете. Скажем так: этот сюрприз – что я тоже вооружен – стал для них последним. Их больше не найдут. – Ложь была годная. Рыбный нож лежал на дне канала вместе с сапожками Джессики, куда я его сунул. Годная, годная ложь.

– Ты их убил?

– С лезвиями я выучился обращаться еще до того, как меня вымыло к вам на порог. Я разве не говорил, что ваша месть станет и моею?

Он взял меня за руку и похлопал по ней, затем пожал.

– Извиняюсь, Ланселот, – и за твою боль, и за то, что в тебе усомнился. Помяну тебя в молитвах – и в сердце своем, когда столкнусь с Антонио.

– Не сталкивайтесь с ним, друг мой, разоружите его. Антонио свое предательство замышляет с компанией пособников, как вы убедитесь. Разоружите их своим дыханьем, тем, что бесстрашны будете на вид средь них. Антонио знает, что вы проницательны и не станете подвергать себя и близких своих опасности, если обязательства его можно отменить взмахом клинка. Намекните, что обмыслили его намеренье и наплевали на него, зная, что и он слишком проницателен решить, будто ваша хватка окажется столь хлипка.

– Разоружу.

– Хорошо. Так, подписывая вексель, Антонио сообщил вам о диспозиции каждого своего судна, грузах, назначениях и расписании приходов, верно?

– Я знал все это прежде, чем он спросил. Это мое дело – знать о состоянии всех торговцев в Риальто. Я плачу солидные деньги грузчикам и морякам в порту за это знание.

– Тогда, прошу вас, запишите мне все, что вам известно о его судах и расписаньях их.

– Запишу. И что ты будешь делать с этим знаньем, добрый Ланселот?

– Верьте мне, – ответил я: вера – кратчайшая нить в плетенье врак, что я бы мог ему навешать. – Использую с толком. А теперь, добрый Шайлок, я ранен и утомлен. Мне нужно отдохнуть.

А в полночь – к Бельмонту.

* * *

– У них собаки? – спросил гондольер.

Мы скользили с ним по темной лагуне, нежные волны плескали в нос нашей лодки – будто псы лакали. Собаки? Не помнил я там никаких собак. Но, опять же, прибыв в Бельмонт в ночь моего убийства, я был сильно пьян.

Собаки?

Почто собаки?

Какие такие собаки?

Ятые ябливые брехливые слюнявые кусучие сучии собаки?

– Когда пристанем, сойдешь на берег, проверишь, все ли чисто, и если собак не будет, я высажусь.

– Нет, – ответил бесполезный изворотливый гондольер, упрямый и несгибаемый, как его весло.

– Прекрасно, тогда я сам высажу своих собак. – Но еще не договорив, у себя под скальпом я ощутил, как что-то дернулось, – и внутренним взором своим увидел, что нет, никаких псов на острове нет. Она была там, под масляными железными волнами, под гондолой – и она мне показывала, что собак нет.

Я перегнулся через борт и вперился в воду, стараясь разглядеть что-нибудь под чернильной поверхностью.

– Ну, и это помощь, конечно, Вив, но до истинного утешенья, мать его, тебе еще очень и очень далеко. Сообщение о том, что они вкусные, было лишним. – После чего я отпрянул от поручней, чтобы сирена ненароком не отхватила мне голову с плеч, как это было вчера ночью с двумя моими неприятелями. – Но все равно большое спасибо, любовь моя. – И я содрогнулся.

– Брешут, бля, – задумчиво произнес гондольер.

– Нет, собак там нету, – сказал я.

– Да я не про собак – я про пассажиров своих. На луну брешут, с рыбами беседуют, малахольные.

– Ладно, просто найди место, где пристать, и я сойду, – сказал я. – Вплавь до берега я не намерен.

На мне были черные шерстяные трико и черная льняная рубаха, которую Джессика выкроила мне из сундука Шайлока с обносками. Поверх я надел широкий пояс, стибренный из чулана самой госпожи. С пары ее ботинок из мягкой кожи я сшиб каблуки, и обувка подошла в самый раз – и по стенам карабкаться можно, и красться по каменным полам.

Еще мне удалось спроворить себе и тонкий разделочный нож, который я наточил до бритвенной остроты, чтобы среза́ть восковые печати, а вдобавок к нему – моток веревки и обитую тканью кошку, которую смастерил из багра, купленного у рыбака на деньги Джессики. В юности, пока меня не выбрали королевским шутом, я выступал в бродячем цирке, где главарь труппы, подлейшее бельгийское существо прозваньем Белетт, меня выучил – сперва срезать кошельки у публики, а затем лазить в окна: он оценил, что я достаточно проворен и могу взобраться по стене, скользнуть в дом сквозь слуховое окно и отпереть изнутри дверь моим собратьям по воровскому делу, ожидающим снаружи. Джессика водила знакомство с одним золотых дел мастером на острове, и тот был только рад одолжить ей несколько своих инструментов. Так у меня появились отмычки – такие тонкие, что можно справиться с любым замком. Запертая веранда, где стояли ларцы ухажеров, да и сами их замки трудностей представить не должны.

Я заставил гондольера дважды обойти вокруг островка и убедился, единственный сторож там – слуга на главной пристани. Потом лодочник отыскал узкую полоску песка – гондола едва смогла протиснуться к ней между камней.

– Подожди тут. Не знаю, сколько, но если забрезжит заря – отчаливай без меня.

– Ты же сам говорил – час.

– Колокола Святого Марка не звонят по ночам. Притворись, что это час.

– Ты здесь не Порцию имать, правда? – спросил тусклоумый гондольер.

Я выложил столбик монет на банку, где стоял лодочник.

– Половина твоего гонорара. Вторая будет, когда доставишь меня на Ла Джудекку.

– Подожду, – ответил гондольер.

Я выскочил из лодки, проскакал по камням и широкой полосе гальки в сад. Он, конечно, у Брабанцио был ухоженный: земля в Венеции дорога, и он не мог не хвастать своими декоративными кустами, когда бедняки гребли к своим унылейшим огородам среди болот копать корнеплоды или собирать чахлую ягоду.

По архитектуре своей Вилла Бельмонт была готической: заостренные мавританские арки над дверями и окнами и почти никаких признаков того, что ее хоть когда-то приходилось оборонять. Таковы почти все роскошные особняки, что мне довелось тут видеть. За исключением Арсенала, конечно, – то была солидная крепость. Но в целом венецианцы, похоже, всегда считали, что лучшей заградой им будет море – и барьер наружных островов. Как ось обоссать даже для давно не разминавшегося вора с толикой воображения.

Башня с запертой галереей на вершине выдавалась в сад своими резными мраморными балюстрадами, которые так и просили бархатных объятий моего обшитого крюка. Даже не лязгнув, я зацепил веревку за столбики и в два счета поднялся на пару этажей к галерее. Посередине стоял мраморный стол, на нем расставлены три ларца: свинцовый, серебряный и золотой. Все таких размеров, что поместилась бы голова свергнутого короля.

Хотя под ногтем луны можно было прекрасно красться и карабкаться, для тонкой работы света было маловато. Сначала я отыскал на веранде двойные двери, ведшие в палаццо, и при помощи ваги и отмычек ювелира вскоре оказался внутри. У еще не погасшего очага в большой зале нашел маленькую латунную лампу со свечкой. Зажегши ее, я увидел герб Брабанцио, вырезанный в камне над дверями, что вели в центральную галерею, и ярость вскипела во мне так, что меня аж затрясло. Этот напыщенный мудак и его прихвостни отняли у меня сердце – ладно еще, что они попытались сделать со мною лично или сколько жизней вознамерились погубить своей войной. Но они убили мою Корделию.

Подохнуть в погребе и сожраться крысами – слабоватое наказание для Брабанцио. Впервые я понадеялся, что после смерти есть еще какая-то жизнь, и он вглядывается сейчас сквозь сернистые тучи преисподней и видит, как я плету свои козни, сливаю его власть и гашу огонек его наследия. К чему вся эта трихомудия с ларцами и печатями – я могу разрушить весь их заговор, просто-напросто чиркнув лезвием по снежно-белому горлу его спящей дочери, нет?

Тише кошки пересек я большую залу и поднялся по огромной мраморной лестнице. В бельэтаж выходил ряд тяжелых дубовых дверей – вне сомнения, в покои, смотревшие на сад и город в отдаленье. Поставив лампу под стенку, чтоб не так ярко отсвечивала, я вынул из пояса рыбный нож и зажал его в зубах. А потом прижал ладонью тяжелую бронзовую ручку, чтобы дверь открылась и при этом не громыхнула.

Женщин я никогда прежде не убивал – ну, если не считать случайного отравления. Я и не считаю. Не думал, что окажусь на такое способен, пока не потерял свою Корделию, но если принять смерть, душа сложится во много слоев и закалится, как дамасская сталь. После того как я бросился в канал, откуда меня выловил мавр, я стал холодней, прочнее. И опять же, когда русалка затащила меня в непроглядную глубь из темницы, я приготовился к смерти – и пришел в себя потом прочней и острей. Даже вчера, когда жизнь булькала из меня пузырьками, и я считал, что когти Вив – адские крюки, а потом легкие мне вновь ожгло воздухом, – даже вчера кромка моя заточилась еще чуть-чуть и стала такой тонкой и гибкой, что за жизнь прекрасной Порции я сейчас не отдал бы и двух мохнатых пиздюлей. Я мог зажимать ей рот рукой и спокойно смотреть, как жизнь ее красно струится на простыни и каплет на голову ее мертвого отца. И улыбаться справедливости этого зрелища.

Вот какой тварью стал я теперь. Мы с Вивиан в убийстве были едины.

Я толкнул дверь и никого не увидел – людей в комнате не оказалось, только бумаги и карты, переписанные от руки книги, подобные коим я видел лишь в скриптории монастыря, где учился писать. Лампу я внес в эту комнату и в тусклом ее свете приметил на письменном столе три своих метательных кинжала. Я-то думал, Антонио прихватил их с собой, обрядившись в мой шутовской костюм перед тем, как вернуться в город той давней ночью, когда меня замуровали живьем, но нет – сенатор, как видно, приберег их для себя. Кто же, подумал я, принес их сюда, если он умер в подземельях в ту же самую ночь, если верить слухам? Быть может, Кукан, мой шутовской жезл с куклой, тоже выжил? Я влез в кожаную сбрую с тремя ножнами, пристегнул ее поверх рубашки. Но Кукана, увы, не нашел. Здесь его не было.

Кинжалы на месте, я перешел к другой двери, приоткрыл ее. В щель устремился поток желтоватого света моей лампы – и упал на лик красоты, но задрапированный атласом. Порция лежала под пологом, вся укутанная в роскошные шелка и парчу. Я скользнул внутрь и притворил за собой дверь.

– Вижу, ты нашел свои кинжалы, – раздался у меня из-за спины женский голос. Я подскочил на месте, в воздух, футов на шестьдесят, а приземлился уже лицом к голосу и с рыбным ножом в руке.

Она возлегала на кушетке в тени – просто силуэт у стены. Через плечо я бросил взгляд на Порцию – та похрапывала себе дальше.

– Ой, насчет нее не беспокойся, – произнесла женщина в темноте. – Она уши себе воском затыкает и надевает маску для сна. Тут хоть в клятый барабан бей, не проснется.

– Вы кто? – спросил я женщину.

– Зовут Нериссой, – ответила она. – Это я твои кинжалы нашла и принесла в кабинет Монтрезора. Ты же дурак, да? Англичанин?

– Быть может, – уклончиво ответил я, все время думая, что ей бы полагалось бояться чуточку больше, коли я – само виденье смертоносного кошмара, крадущееся в ночи перерезать глотку ее хозяйке и чего не.

– Не ты ли в подземелье был и с ним это проделал?

– Что – это? Его крысы слопали, я слыхал.

– Его разорвали на части – и не крысы. В нем многого не хватало, огромных ятых кусков – жопы, например, сама видела. Меня вниз позвал кухонный служка – сам побоялся разбираться, откуда такая вонь. Так это ты?

Я снова посмотрел на спящую Порцию, затем – на даму в темноте.

– Если вы думаете, что я на такое способен, чего ж не зовете на помощь?

Тень пожала плечами.

– Монтрезор жестокая сволочь был, нет? Так ему и надо, мне кажется.

– А как тогда быть с тем, что я сейчас тут?

– Ты же не навредишь мне?

– Нет. – Теперь я ее припомнил – в дымке пьяных ночей до того, как лишился всех милостей. Темноволосая служанка Порции. Изящна вся была, остра умом и на язык, вспомнил я.

– Тогда делай что делал, – сказала она, сбросив покрывало и поднявшись с кушетки. Подошла к двери, высунулась в бельэтаж, обернулась. – А свой офигенски здоровый гульфик, значит, больше не носишь?

– Сперли гульфик, – ответил я, несколько ошеломленный. Я тут нож в руке держу, между прочим.

– Жаль, – сказала она. – Ну, ступай, милок. Давай-ка. Делай что нужно. – И она выскользнула за дверь.

И так вот я – темная крадучая тварь, которой стал, – сделал, что нужно, после чего ускользнул с Виллы Бельмонт в ночь, а оттуда – по спокойной Венецианской лагуне, гладкой и безмолвной, как нож в молоке.

* * *

На заре следующего дня Джессика встретила меня у пристани, одетая мальчиком. Она подпрыгивала на цыпочках, как нетерпеливый ребенок перед прилавком со сластями. На плече у нее висел ранец, под мышкой она держала деревянный сундучок, набитый, как я предположил, отцовским сокровищем.

– Нет, так не годится, – сказал я, стаскивая с нее желтую шляпу. Темные кудри рассыпались ей по плечам.

– Что? Ты же сам сказал, волосы убрать под шляпу.

– Да, но не под еврейскую, тупица. Мы должны быть неузнаваемы.

– Я и была неузнаваема. Не всякий увидит, что я девочка.

Я швырнул ее желтую шляпу в воду и нахлобучил на Джессику свою обвислую венецианскую, из бурого шелка.

– Заправь под нее волосы. И выдай несколько медяшек, я новую куплю.

– Отъебись от меня, мерзавец, ты кинул мою шляпу в воду. Сам себе все покупай.

Я отпрянул от нее в некотором изумленье, а она ухмыльнулась. Сунула руку в сундучок и вынула несколько монет, протянула мне.

– Разыгрываю тебя, – сказала она. – Как моя маскировка просоленного морского пса, а? – И она закачалась с пятки на носок, ожидая одобрения.

– Годится, – сказал я. – Только тебе надо немножко успокоиться. Дорога нам предстоит долгая.

– Но я так волнуюсь. Никогда не выходила в море.

– Ну, тогда в тесной каюте с тобой на неспокойном море и впрямь будет в радость.

– Ты уверен, что о папе позаботятся?

– Конечно. Я ему оставил пару новых очков с Мурано, чтоб он свои счета мог сам разглядеть, и нанял двух громадных евреищ Тубала за ним приглядывать. Они дали клятву. Погоди-ка тут, я себе новую шляпу куплю.

Никакой клятвы с Хама и Яфета, конечно, я не брал, да и Шайлок устроит трагедию с воем, когда узнает, что у него теперь нет ни дочери, ни сундука с богатством, но, как сказал философ: «Если тебя раздирают непримиримые противоречия, лучше всего съебаться на какой-нибудь остров».

Через час я, уже в новой шляпе, стоял с Джессикой на задней палубе судна и глядел, как на горизонте тает Венеция.

– Почему это называют полуют? А полный уют где? – поинтересовалась Джессика.

– Я тебе потом покажу, – пообещал я.

– Мы будем очень счастливы – Лоренцо и я. – Она обняла себя и мечтательно закатила глаза.

– Не делай так, солнышко, это не по-мужски.

Сердце у меня болело на нее глядеть – столько в ней надежды, столько радости, столько возможного будущего, которое с ней никогда не случится. Ну как мне было ей сказать?

– А что мы станем делать на Корсике? Жить в таверне для моряков? Пить горькую и таскаться по бабам?

– У меня на Корсике есть друг. Он нас пристроит.

– Это кого ты на Корсике знаешь?

– Мавра. Отелло. Он друг.

– Генерала? Вы друзья с генералом всего венецианского флота? Откуда ты знаешь Отелло?

– Как-то раз оказал ему услугу, и он с тех пор у меня в неоплатном долгу.

– Ты скандалезный враль, Карман. – Она снова подпрыгнула на месте, а потом оперлась о перила и закачалась на поручнях так, что я побоялся, не свалилась бы в рассол. – А что мы станем делать, пока Лоренцо не приехал?

И тут я подумал, что неплохо хотя бы наметить тропку там, где у нее отняли будущее.

– Мы пустимся в приключение. Соберем на Корсике силы, а затем отправимся в Геную – освобождать еще одного моего друга. Моего подручного.

Ей же нужно хоть что-то, цель какая-то, когда она узнает о своем Лоренцо. Вот совет, который некогда мне дал один знакомый, великий матерый воин по фамилии Кент: когда его лишили земель, семьи и доброго имени, он доблестно сражался за спасение Британского королевства. «Карман, – сказал он мне, – если перестанешь двигаться, саван горя тебя окутает, и ты зачахнешь и умрешь. Поэтому нужно найти себе цель и, что б ни случилось, пиздовать к ней». Я мстил не потому, что лишен был милосердия, сострадания, благодарности или радости, – мстил я для того, чтобы жить дальше. Я воздавал за утраченную любовь. Мстил за свою милую Корделию, которая отправила меня в Венецию явить ее презренье к их войне, и я, клянусь кровью Господней, эту их войну остановлю. А если потребуется – и город их раскисший для этого утоплю вместе с ними.

Бедная Джессика – у нее-то какая цель?

– Ты плачешь? – спросила она.

– Ветер, – ответил я. – Воздух соленый, – ответил я.

– Ты плачешь. Жалкая маленькая девчонка.

Она ткнула меня локтем, и я поморщился.

– Ох, мамочки, там же у тебя ребра, да? – Она по-настоящему расстроилась. – Я забыла о твоей ране. Хочешь, повязку сменю? Прости меня, Карман.

– Все в порядке, солнышко. Рана в норме, – сказал я. – Мне просто ветром в глаза надуло.

Судно повернулось курсом к солнцу, и нас накрыло тенью парусов, а за кормой слепила глаза неспокойная поверхность моря. И я увидел, как под волнами движется ее тень. Следом за нами.

Ох, Вив.

Ты пугала меня.

Ты свежевала меня.

Ты брала мою боль.

Ты мной пользовалась.

Ты меня кормила.

Ты выталкивала меня из темноты.

Ты затаскивала меня в глубины.

Ты бросала меня к надежным берегам света.

Ты преследовала меня.

Ты ради меня убивала.

Ты дарила мне жизнь.

Ох, Вив.

Вперед, на Корсику.

Действие III

Венецианский мавр

Встань, мщенье черное, из адской бездны!

– «Отелло», акт III, сц. 3, пер. Б. Лейтина

Явление тринадцатое

Наглецы и подлецы[60]

Она явилась ко мне во сне. После того как мавр не дал мне утопиться, я на неделю слег, и Харчок с Пижоном подносили мне вино, а с постели, насквозь мокрой от пота, я кое-как подымался лишь доковылять до горшка, – и снова тонул в своей скорби.

– Доброе утро, любимый, – сказала моя Корделия.

На ней был надраенный черный с золотом нагрудник от лат и панталоны с рюшечками. Это сразу наводило на мысль – что-то тут не так.

– Ты сон или призрак? – спросил я, потянувшись к ней, но вовремя опомнился и с кровати не свалился.

– А тебя что больше устроит?

– Сон, наверное. Не так хлопотно рифмовать.

– Но с другой стороны – куда ж без окаянного призрака…

У Корделии и мать возвращалась таким же духом, а упокоилась лишь после того, как всех мучителей ее одолели, а дочь угомонилась в моих объятьях.

– Но ты полностью одета, – заметил я. Мамаша ее призраком была довольно блядовитым. – В некотором смысле.

– Я тут не дрочить тебе, любовь моя. Утешенье и вразумленье, немного духовного наставничества, если учесть, что твой нравственный компас клал на все с прибором.

– Это и впрямь ты, – всхлипнул тут я – знаю, сопли распустил, но, мать вашу, горе меня совсем одолело, нет? – Я без тебя поломался.

– Ох, миленький Карманчик. – Она взяла мою щеку себе в ладонь, только я этого не почувствовал. – Ты всегда был поломанный, любимый, в этом соль твоего характера. Что б я делала с каким-нибудь хрупким принцем, для которых меня родили, у кого гордость нежная, как хрусталь? А ты был все равно что такая милая сломанная кукла, которую девочка с лестницы кидает – посмотреть, что у нее еще отвалится, просто смеху ради, просто ради приключения.

– Или из окна высокой башни.

– Так то всего один раз было, и ты сам тогда прыгнул.

– Будучи до хрена галантен в твою честь, нет? – Я правда сам прыгнул. Спасти котенка. Корделии.

– Да, ты всегда таким был – и должен быть им снова.

– Мне что – в окно прыгнуть, забрызгать собой всю брусчатку и прийти к тебе в Неоткрытую Страну? Я вполне готов, если поможешь мне доползти до подоконника.

– Нет, ты должен помочь мавру.

– Отелло? Помочь ему что? Он же силен, как боевой конь, богат, командует ятым флотом, раздражающе высок, а его…

– А его дама?

– Он не женат.

– Значит, его любовь? – уточнила Корделия. – Дездемона.

– Это которая дочка сенатора? Она ему не… ну… он же мавр, нет?

– Проследи за этим.

– За чем мне проследить?

– Ты же умный, Карман. Вот и будь умный. Помоги мавру.

– Брабанцио этого нипочем не дозволит. А я всего-навсего пух от бывшего шута, пьяный и слабый, а также наоборот, и воли к жизни у меня нет никакой.

– Однако ты покорил королевство и вручил его мне.

– Знамо дело, но то было как на сисю насикать, разве нет? Мне нужно было только вывернуть его из хватки слабоумного семейства кровосмешенных извращенцев.

– Ты это мое семейство в виду имеешь, да?

– Ну, не тебя же, очевидно. Всех остальных. В общем, суть в том, что я мелок и скорблю.

– Это правда. Помоги мавру.

– В Венеции я растерял весь вес.

– Не весь. Дож к тебе еще остаточно благосклонен. Еще какое-то время ты можешь повращаться в высших кругах. Помоги мавру.

– Хватить твердить одно и то же.

– Дай слово.

– На. Помогу этому клятому мавру.

– И дай слово, что себя не кончишь.

– В смысле – покончу с собой?

– Да.

– Даю.

– И не трахай еврейку.

– Какую еще еврейку? Не знаю я никакой еврейки.

– Какой ты милый, Карман. Теперь просыпайся, ты сейчас в кроватку написаешь.

Я проснулся. Слишком поздно.

* * *

Через два дня после этого сна я принялся выполнять задание, которое мне дала моя Корделия: Помогать Мавру.

Священник удивился, что Отелло сам открывает двери. Обезьянка и огромный кретин рассчитывали, что будут сласти. На мавре был подпоясанный домашний халат из белого льна, а в одной руке он держал саблю в ножнах.

– Да он же не умирает, – сказал священник.

– Оне черные, – сказал Харчок.

– Мавры обычно черны, – объяснил я придурку.

– Вы сказали, что он умирает, – произнес священник.

– Прошу прощенья, генерал, – сказал я мавру. – Но только залучить сюда его удалось, только сказав, что тебя требуется соборовать.

– Карман? – ответствовал мавр. – Что-то неважно ты выглядишь. – Он удивился, что я пришел к его порогу в час ужина, да еще и со свитой, но не рассердился.

– Влатайся во что-нибудь поприличнее, – сказал я. – С золотым позументом и зрелищной шляпой, если получится. Мы идем тебя женить. Сарацинский шлем – такой, с острием – будет в самый раз, если у тебя есть. – Я прошмыгнул мимо него в дом, который, хоть и располагался вблизи от Арсенала, все ж убран был скорее так, как это подобало герцогскому жилью, нежели спартанской обстановке солдатского. – А вы трое – тут подождите.

Священник попробовал докричаться до меня из-за мавра:

– Не собираюсь я женить никого. Ты же говорил – соборовать.

– Сделаешь, как велят, или я всем расскажу, что твоя братия сперла кости Святого Марка из храма в Египте.

– Это четыреста лет назад было. На это всем плевать. Валяй, рассказывай. А я пошел домой. – И священник развернулся и сделал шаг прочь.

– Останови его, Харчок, – попросил я.

Громадный дуболом цапнул попа за капюшон сутаны и приподнял его было, как котенка за шиворот, – но сутана лишь задралась, а почтенный клерик остался стоять голый ниже пояса.

– Положь его на место, на место клади. Просто сядь на него.

Харчок выпустил из лапы сутану, толкнул священника наземь и послушно сел сверху.

– Так нельзя! Епископу все…

Священник внезапно захлопнул рот – на его лицо присела обезьянка.

– Отлично, Пижон. Смотри, чтобы Харчок его не придушил. А тебе, поп, надо панталоны носить, когда на улицу выходишь. Не то люди подумают, что ты распутный… Пойдем, Отелло, устроим военный совет. – Я протянул руку и закрыл дверь перед носом своей свиты.

– Ты что это лепечешь такое про свадьбу? На ком, по-твоему, я должен жениться?

– Так на прекрасной же Дездемоне, само собой. Ты ее любишь и уверен, что дама отвечает тебе взаимностью, верно?

– Это мне известно лучше, нежели все, что я знал допрежь. Но отнять ее у отца, без дозволенья или благословенья – не могу я поступать, аки тать в нощи.

– Во-первых, ты ее никуда не крадешь – она идет с тобой сама, по собственной воле, а во-вторых, не принижай татей в нощи. Сам разве не был пиратом, пока не возглавил вооруженные силы Венеции?

Отелло и его двадцать пиратских судов были в свое время наняты помогать венецианскому военному флоту сражаться с генуэзцами – топить их корабли в Черном море. Но когда пришла весть, что адмирал Дандоло сокрушительно разбит в морском бою у острова Курцола и потерял сотню кораблей, на Отелло возложили задачу – защитить венецианское отечество от нападенья генуэзцев, предотвратить осаду и сдачу. И мавр справился с нею блестяще – обратил в бегство всю генуэзскую рать и дал Венеции возможность восстановить флот. Его и передали потом под командование мавра.

– Но я больше не пират.

– Это почему, Отелло? Зачем паскудить хорошую профессию – даже ради Венеции?

– Мне нравится, что здесь требуется далеко не одно пиратство. Служба. Потопить судно, разграбить груз – сие дела на службе самому себе, а наградой там – богатство и власть. А вот спасти город, пощадить детей – это дела покрупней. Они служат душе.

– Но, спасая город, ты снискал богатства и власти больше, чем когда-либо прежде.

– В моей философии могут быть недочеты, Карман.

– Все эти люди, как ни поверни, – самолюбивые, неискренние, алчные пиздюки, которых не заботит совершенно ничего, кроме собственного удобства, разве нет?

– Мне сдается, несчастья потемнили тебе взгляд на венецианцев. Не все они так уж плохи.

– Я имел в виду человечество вообще; за них всех я б не дал и тухлого туеска хуевротства.

– Однако ж ты сейчас тут, со священником – зачем? – Мавр сверкнул мне улыбкой так, словно отразил выпад в фехтовании.

– В моей философии могут быть недочеты, Отелло, – сказал я. – К тому же клятый призрак моей жены умолял меня тебе помочь.

– А, я часто слыхал, что без окаянного призрака – никуда.

– Отелло! – раздался с лестницы женский голос. – Кто там, дорогой мой?

Из-за балюстрады возникла Дездемона и спорхнула в вестибюль. Платье вилось вокруг ее голых ног, длинные волосы были распущены и трепетали по ее плечам и спине. Она была зеленоглаза и так же прекрасна, как сестра ее Порция, только чуть полнее щекой, а в глазах играли искорки, предупреждавшие об улыбке, что может вспыхнуть в любой миг. Она мне напоминала мою Корделию – не столько выраженьем лица, сколько всею осанкой. Крепкая, но нежная. Прелестная.

– Ах, мацабельная распутница, – рек Кукан, неизменно со мною, как обычно – на посту, в дозоре, вдруг где банальность мелькнет, а то и низковисящий плод охальной комедии под руку подвернется.

– О, это королевский шут, – сказала она, сжав руку Отелло. Мы с нею встречались на балу во дворце у дожа, и я дважды бывал гостем на ужинах у ее отца в Бельмонте. Она меня знала. Я ее веселил. – Сударь, я была столь опечалена известием о вашей королеве. Мои глубочайшие соболезнования, и если мое семейство может вас как-то утешить – только попросите об этом. – Она повернула голову – в ней было столько печали, столько доброты, столько жалости ко мне, что я тотчас понял, как доблестный Отелло, пират и солдат, эта прочная, исшрамленная машина убийства – как он потерял свое сердце. И превыше всяких сомнений я знал, что именно мне нужно сделать.

– Отелло, ты просто обязан – с устрашающим рвением и крайней расторопностью – жениться на этой девке.

– Что? – не поняла Дездемона.

– Они привели с собой священника, – пояснил Отелло. – Его держат в заложниках за дверью.

– Я собирался привезти Отелло в Бельмонт, умыкнуть вас в садик, заставить попа совершить его ужасное деянье, пока семейство не сообразило, но сделать это надо здесь, сейчас же.

– Но мой отец…

– Но что ваш отец сделает? Вы будете замужем, и ваш союз освящен церковью. Вы станете женою человека, спасшего Венецию. Осмелится ли ваш отец, со всею его властью, бросить вызов церкви? Дожу? Ваша любовь враз станет вашим господином, а по ходу вы навсегда прогневите отца. Двух птиц одним махом, детка. Что скажете, госпожа?

И вот улыбка расцвела, и Дездемона схватила Отелло за руку. Он заглянул в ее глаза и опустился на одно колено.

– Я недостоин, – произнес он. – Но если вы меня почтите…

– Да! – отвечала она. – Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! О мой милый Отелло, да!

– Блядь-французы зовут это «маленькая обаудиция», – заметил Кукан.

– «Маленький амбец», кокнийский остолоп, – поправил его я. – И мне кажется, что дакает она так громко не по этому поводу.

– А по мне – так прям кончает. Ладно, давай вытащим викария из-под нашего простофили, тут скоро неизбежно муськаться будут до тошноты.

Я схватился за дверную ручку, но повернулся к ним.

– Госпожа, а ваш отец думает, вы сейчас где?

– Он считает, что я уехала во Флоренцию за туфельками.

– Умно. Стало быть, золото есть? Подкупить священника за службу – как-то недостойно принуждать его к этому кинжалом. Хоть я и не против.

– У меня есть золото, – сказал Отелло.

– Неси, – велел я. – Я оживлю попа. На вид он слабак. Скорее всего, уже лишился чувств.

– И сильные духом не выдерживали, когда обезьянка так долго сношала их в ноздрю, – заметил Кукан.

– Прошу прощения? – осведомился Отелло.

– Он шутит, – сказал я, пряча жезл с куклой за спину.

– Сбегаю, панталончики надену, – сказала Дездемона.

– Я как раз вам собирался это предложить, – крикнул я ей вслед. – Она мила, – шепнул я мавру.

И распахнул дверь.

– Говорил тебе, – промолвил Кукан.

– Пижон! Слезай с него сейчас же. Плохая обезьянка! Скверная и гадкая!

– Пижон тут с попиком забавлялся, – пояснил Харчок.

И вскоре после, при свидетельстве благородного шута, полудурка, обезьянки и куклы на палке, Отелло и прекрасная Дездемона стали мужем и женой.

* * *

ХОР:

Два дня миновало – мавр и Дездемона наслаждались своими брачными радостями, и лишь тогда весть об их свадьбе распространилась от священника к солдату, от него к слуге, а от того достигла слуха Родриго. И он с тяжелым сердцем от того, что сам Дездемону потерял, пришел за утешеньем к другу своему Яго.

– Стало быть, мавр погубил дочь Брабанцио? – произнес Яго, расхаживая по офицерским квартирам с головокружительным напором вдохновенья. – Ха! Теперь его совет наверняка повесит. Это и впрямь добрые вести! Свидетели у тебя, конечно, есть? Если нет, придется вылепить таковых из самых выдающихся мерзавцев, кто только по карману будет нам. Деньги есть?

– Нет, это не поможет, – проскулил Родриго. – Ведь он не против воли даму взял, он на ней женился. Да, она погублена, но по своему разуменью и согласию, и погублена она лишь для меня. В глазах Господа и государства она принадлежит теперь мавру.

– Ох ять. – Яго замер на месте. – Женаты?

– Священником.

– Мавр и Дездемона женаты?

– Перед свидетелями. Внесено в городские книги.

– Женаты? Перед свидетелями?

– Свидетельствовали дурак, великан и обезьянка.

– Ять!

– Вы уже это говорили.

Яго вновь заметался по жилплощади, затем выхватил кинжал и принялся чертить им в воздухе планы. Родриго меж тем вжался в стену.

– Еще не поздно этой свадьбой мавра погубить. Когда сие действо поимело место?

– Двух дней не прошло как. Но и посейчас Дездемона скрывается у мавра в доме.

– А Монтрезор о сем не ведает?

– Нет, он у себя на квартире, возле дожева дворца.

– Не в Бельмонте?

– В Бельмонте вести я и узнал. От Нериссы, служанки Порции.

– Служанка знает, но не знает господин? Истинно говорю тебе, Родриго, женщины – коварное племя. Тащи их в койку, если очень нужно, но клятвам их не верь – они всего лишь паутина, кой затканы ворота в конюшню. Она порвется от малейшего усилья, стоит пройти в них очередному жеребцу.

– Но, добрый Яго мой, разве у вас своей жены нет? А прекрасная Эмилия?

– Я потому и знаю, что говорю. Пук обмана в приятной глазу обертке – вот что она, да и все они таковы. Горе мужчине, кто подумает иначе и вверится им своим расположеньем. – Яго сунул кинжал в ножны, словно Цезаря закалывал. – Пойдем, Родриго, пробудим сенатора Брабанцио и поглядим, не спустит ли он смертоносный гнев свой на мавра, прежде чем до него дойдет вся история. Приготовь мужей вооруженных. Брабанцио стар, и убивать ему пойдут другие.

* * *

От нежной моей дремы на полу вестибюля в доме Отелло, где я приземлился, скатившись с лестницы… приводнился, если быть точнее, похоже, в лужицу своей же рвоты, – меня, короче, пробудили, и я направился к дверям обратиться с речью к какой-то банде подлецов, что орала, и колотила в створки, и вообще усугубляла шероховатой остротой своей мой только народившийся бодун.

– Чего? – Я распахнул двери, ожидая, что солнце сейчас вобьет колья сожаления мне в лоб, однако снаружи была ночь и передо мной стоял Брабанцио, а за ним – десятка два мужей с факелами. Некоторые обнажили мечи. – Монтрезор? – молвил я.

– Фортунато? – молвил Монтрезор. – А вы что тут делаете?

– Стою лицом к лицу с ятой толпой, очевидно. А вы что тут делаете?

– Пришли арестовать мавра, который похитил дочь мою Дездемону и держит ее под своими языческими чарами!

Из глубин толпы донесся крик:

– Сейчас, пока вы медлите, вот в это мгновенье, черный матерой баран белую вашу ярочку таранит![61]

– Мавр и ваша дочь уже играют где-то в скотинку о двух спинках![62] – раздался еще один вопль.

– Прямщаз он виноват перед вами в нахальном и дерзком поведении![63] – крикнул кто-то еще.

– Нет никаких чар, – сказал я. – Мавр и ваша дочь женаты. А у толпы вашей вил нету. Я повидал на своем веку не один блядский бушель бунта, где кого-то на улицу вытаскивают, и для такого потребны вилы.

– Но у нас же нет лошадей, – ответил мне менее рьяный голос.

– Да и коров нету, – сказал другой.

– Ни сено не надо ворочать, ни навоз, – пронял третий.

– Могу багор принести, – предложил еще один негодяй.

– Мавра мне сюда! – скомандовал Брабанцио.

– Монтрезор, ваша толпа – говно, – сказал я. – Возвращайтесь, когда разживетесь пристойными вилами и какими-нибудь внятными лозунгами. «Скотинка о двух спинках»? Вы чего это, по домам ходили клянчили, чтоб вам помогли вытащить на улицу главнокомандующего самых мощных в этих краях вооруженных сил – и даже острой палкой не обзавелись? Небрежно, блядь, вы все как-то спланировали, Монтрезор. – И я захлопнул дверь у него перед носом и накинул на нее засов.

– Что там было? – спросил Отелло, спускаясь по лестнице в халате, в руках – сабля и ножны.

– Толпа тупиц, – ответил я. И вздел палец закладкой в диалоге, а сам повернулся и стравил в ведро с растопкой у камина. Вытер рот рукавом и продолжил: – Пришли тебя вешать, сдается мне. А, и еще – их привел Брабанцио.

– Папа? – переспросила Дездемона, спускаясь по лестнице следом за супругом.

Грохот в двери и крики с улицы возобновились, хотя теперь орали преимущественно «Вздернуть его!» и «Черный сатана!». После моего нагоняя больше никто, похоже, не грыз себе заусенцы, изобретая метафоры.

– Я этого не потерплю, – промолвил мавр, запахнул халат потуже и направился к двери.

– Пропускай в двери только по очереди, – посоветовал я. – Не позволяй им наступать широким фронтом. А кто увернется от твоих замахов – тех я достану своими кинжалами. – Я вынул один из ножен на копчике, подбросил и поймал за острие. – Если судьбе угодно, в два счета мы тут будем по колено в трупах, так что можешь вызывать уже своих матросов драить палубу от крови и выносить отсеченные члены корытами.

Отелло помедлил у тяжелой двери. Я держал кинжал наготове к броску, а второй доставал из-за спины свободной рукой. Дездемона замерла на лестнице, зажав руками рот, точно душила в себе вопль.

– Быть может, лучше обратиться к ним с балкона, – решил Отелло.

– Прекрасно, – одобрил я. – Обеспечь тактическое преимущество, нет? Дездемона, поставьте масло на огонь кипятиться, будьте ласковы. Сперва ошпарим плюгавый сброд, а потом обрушим на них сверху град смерти и тяжелой мебели.

Я повернулся и проскочил вверх по лестнице мимо Дездемоны – но мне вдруг поплохело, затошнило, я выронил кинжалы и уцепился за перила.

– Ебать мои чулки, я бесполезен…

– Или, быть может, стоит выслушать их жалобы, понять их и тем самым всех успокоить, – предложила Дездемона, поддерживая меня за плечи и прислоняя к столбику, чтобы я снова не скатился в вестибюль.

– Быть может, – отозвался Отелло.

Он уже обогнал меня на лестнице и, не успел я подобрать кинжалы, вышел на балкон.

– Подлый вор! – вскричал при виде его Брабанцио. – Куда, куда ты дочь мою упрятал?[64]

– Ничего с вашей дочкой не стало.

– Проклятый, ты околдовал ее! – не унимался Брабанцио. – Я вопрошаю здравый смысл: возможно ль, – когда здесь нет магических цепей, – чтоб нежная, красивая девица, что, из вражды к замужеству, чуждалась богатых баловней своей отчизны, покинув дом, на посмеянье людям, бежала в черномазые объятья страшилища, в котором мерзко все? Мир мне судья: не явно ли рассудку, что ты к ней применил дурные чары, смутил незрелый возраст ядом зелий, мрачащих чувства?[65]

– Ничего я к ней не применял, – ответил мавр – гораздо спокойней, нежели я мыслил надлежащим.

– А ну назад, собачья свора! – крикнул я, высовываясь на балкон. – Пока мавр все ваши бошки на колья не понасажал. – Я потянул себя за воротник на спине – извлечь Кукана, наглядный пример того, какая судьба ждет голову, посаженную на палку, только миниатюрный и симпатичнее прочих; но Дездемона за ужином попросила меня прибрать его куда подальше, ибо сочла его немигающий взгляд и поразительное сходство с моей изумительной физиономией «жутким до жутиков». Ну что ж, ладно. – Мавр кишки вам на подвязки пустит, точно вам говорю!

– Ничего никуда он не пустит, – раздался из-за моей спины голос Дездемоны.

– Не пущу, – кивнул Отелло.

– Он прольет ливень смерти на вас и все ваши семьи, надругается над вашими женщинами, а детей водрузит на колы с пугающей действенностью!

– Подальше руки, отойди-ка прочь[66], – произнес мавр. – Когда бы драться я намеренье имел, давно бы начал, без подсказки[67].

– Ох, ну ебать же копать…

Мавр оттолкнул меня от перил балкона.

– Сейчас я спущусь. Давайте явимся пред дожем и советом, и я отвечу там на обвиненья по закону.

– Бесполезный окаянный сажегрудый дрочкоклещ, вот ты кто такой, – сказал я. Отелло воззвал к закону, а Венеция у нас – город законов, нет?

– Марш в тюрьму, – возразил Брабанцио. – Пока тебя не призовут к ответу в свой час закон и суд[68].

Но тут снизу раздался новый голос:

– Приветствую, генерал, здесь Кассио!

Я подполз к перилам. С краю толпы стоял офицер, весь в коже и легких латах, а с ним – отряд из шести вооруженных солдат. Капитан Отелло по имени Микеле Кассио, с которым мы еще не познакомились.

– Положенье таково, – произнес он. – У дожа чрезвычайное собранье. Вас тоже ждут туда наверняка[69]. Важный стратегический вопрос, и весь совет не спит и ждет. На Корсику двинулись генуэзцы.

– Смотри, – сказал я. – Твой капитан привел подмогу. Можем перебить этих мерзавцев и все равно за час успеть к совету.

– Хватит, Карман, – сказала Дездемона. – Вы просто ищете новые способы кончить себя, дабы облегчить горе.

– Это в смысле – покончить с собой, верно?

– Да.

– Возможно…

– Я спускаюсь, – объявил мавр.

– Ебать мои чулки! – На площади перед домом, за спинами Кассио и его людей я заметил Яго – тот съежился в дверном проеме, стараясь, чтобы его не заметили другие солдаты. Откуда мне было знать, что уже тогда он вынашивал свой жуткий замысел против мавра?

* * *

На судне курсом к Корсике смысл сна с Корделией стал мне ясен…

– Так ты – та клятая еврейка! – воскликнул я, пробуждаясь от мертвого сна и сражаясь с гамаком, чтобы в нем сесть. Нам их подвесили в укромном уголке грузового трюма. Плыли мы уже два дня; почти все время я проводил в трюме, изнемогая.

– Если намерен орать об этом во всю глотку, Карман, вся наша маскировка псу под хвост, – заметила Джессика.

– Точно, извини, – сказал я. – Но мне только сейчас пришло в голову, что ты – та еврейка, которую я не должен трахать.

– Попробуй только – я тебе яйца вырву и рыбам скормлю. Так что, наверное, хорошо, что вспомнил.

– Ты это опять пиратствуешь?

– Мне кажется, у меня бы это очень хорошо получилось, как считаешь? Может, мы с Лоренцо отправимся пиратствовать.

– Ну, да, только пиратство, знаешь, – не одни крутые базары и соленые шуточки. Там не только стараются не красить палубу завтраком каждое утро. Там еще нужно резать глотки и знать что-то про мореходство, могу спорить. Больше того, ты – ятая девчонка. – Мне показалось, что сейчас не лучший миг упоминать, что Лоренцо не очень сможет стать пиратом по причине того, что вполне мертв.

– Я могу мальчишкой одеться. У меня это так умно выходит. Я на палубе тут с парочкой солдат разговорилась, пока ты спал, и ни один не заподозрил, что я девчонка. Один там даже целый офицер – тоже едет к твоему другу Отелло. Яго звать. Сам на пирата немного смахивает. Я как звать второго, я не уловила.

– Яго? Яго на борту?

– Он сам так назвался.

– А ты сказала, что едешь со мной? Со спутником, то есть? Или что мне знаком Отелло?

– Его все это не очень интересовало. Он больше другу своему нотации читал – про деньги, о том, как лживы женщины. Как раз это я подслушала ненароком и так вот встряла в их беседу. Пришлось с ним согласиться – с учетом обстоятельств. Потом пристойно удалилась, когда эта парочка решила совместно отлить за борт. Чтоб не сверкать своими мужскими недостатками.

– Но ни о себе, ни обо мне ты ничего им не рассказывала.

– Не просили.

– Дай-ка мне котомку.

– Золота тебе больше не нужно. Тут его не на что тратить.

– Мне нужно переделать маскировку, – сказал я. – Если Яго меня узнает, нам кранты.

Явление четырнадцатое

Мир вздохов[70]

А в Бельмонте прекрасная Нерисса и впрямь прокляла английского дурака, когда наутро проснулась и обнаружила свою Порцию отнюдь не убитой, нежное горло ее отнюдь не перерезанным, а музыкальный ее голосок вполне способным гавкать приказы челяди, чередуя их с нытьем о прискорбном пути, проторенном для нее покойным папашей с его сожранной жопой.

– Ебаный дурак, – произнесла Нерисса себе под нос, прикрыв кислую хмурость свою ладошкой, точно у нее внутри вскипала изжога от куска лимонного пирожного.

– Ох, Нерисса, я сама не своя от беспокойства, – сказала Порция. – Бассанио не подал заявку вовремя, а потому соискать моей руки с ларцами станет только завтра после обеда. А утром до него – герцог Арагонский, а сегодня – князь Марокканский, а ему везет, как немногим. Боюсь я его.

– Знамо дело, госпожа, да только я слыхала, что справедлив он и прещедр.

– Да какая разница, если он духом святой, а телом дьявол?[71] Заставишь меня сдать мою прелесть его смуглейшим ласкам, хоть сестра моя уже на панели с этим Отелло?

– Спокойней, госпожа, не важен его выбор – князя постигнет неудача, я уверена.

– Уверена?

– Абсолютно. – И Нерисса продолжила заплетать ей волосы, чтобы поместились в тиару, когда Порция явится перед князем. За работой же рассуждала: – Конечно, если б дурак совершил смертоубийство, тело, вне всяких сомнений, пришлось бы обмывать мне, да еще и кровь отстирывать с постельного белья, потому как домочадцы тут сплошь трусы и пердоловы, так что дурак, быть может, и услугу мне оказал тем, что оставил дух в твоих тщедушных мехах.

Нерисса отлично знала, что пока Порция беспокоится за собственную судьбу, а это происходит почти все время, слышит она лишь интонации своей служанки, но не слова, поэтому Нериссе нравилось при таких возможностях напевать о своем презрении манером самым что ни есть мелодичным.

Порция же сказала на это:

– Быть может, волосы мне стоит закрепить как-то набекрень, измарать платье, запятнать дыханье чесноком, дабы князь нашел меня неприятной и убрался восвояси, не испытав судьбы с ларцами.

– Дорогая Порция, не глупите – храните себе верность. Князь прозрит вашу неприятность и без чесночного духа.

Не успела Порция сформулировать острый ответ, с пристани донеслись фанфары[72], и женщины переглянулись, вздев от удивленья брови.

– Он странствует с собственным трубачом? – спросила Нерисса. – Быть может, лучше все хорошенько еще раз обдумать, госпожа моя.

Порция двинулась первой по большой лестнице вниз, в вестибюль, где ее встречали два стряпчих Брабанцио, скрюченных и седобрадых, в черных мантиях и академических шапочках. Они сопровождали князя Марокканского и его свиту из шести солдат, все в белях одеяньях с ног до головы, а лица черные, как надраенное эбеновое дерево. У каждого на перевязи по ятагану, у князя ножны изукрашены самоцветами. Князь поклонился – и задержался в поклоне, дабы Порция успела скользнуть ниже по лестнице, словно бы выходя пред ним на сцену, и ответила на его поклон. Нерисса, уже не раз эту мизансцену разыгрывавшая, вприпрыжку сбежала по ступеням следом за госпожой – с таким рвеньем, что груди ее чуть не выскакивали из платья. Эфиопы были покорены.

Князь с трудом отклеил взор от декольте Нериссы и обратился к Порции:

– Госпожа, вы прекрасней всей молвы, что вам предшествует. Неудивительно, что в морях толпятся корабли, везущие к вам воздыхателей со всех краев света.

– Благодарю вас, добрый господин, – ответила Порция. И не смогла утаить презрительной усмешки, коя не осталась князем незамеченной.

– Не погнушайтесь мной за темный цвет, – произнес мавр, – ливрею солнца жгучего, с которым в соседстве самом близком я возрос[73]. Расстаться с этим цветом решился бы я только для того, чтобы у вас похитить чувства, прекрасная владычица моя[74].

– В оценках не следую я лишь подсказке глаз, – ответила Порция, – и в выборе я не вольна к тому же. Но не свяжи, не ограничь меня разумное отцово завещанье, то и тогда б стояли, славный князь, вровень с любым светлейшим претендентом[75].

Вперед выступил один стряпчий – повыше ростом и побелее бородой.

– Условия ему известны, и цену заплатил он за свой шанс. – Стряпчий подошел к двери на террасу и отпер ее ключом, который носил на шее, на цепочке.

– Мои соболезнования в связи с утратой батюшки, – сказал князь. – О кончине его я услыхал, лишь прибыв уже в Венецию, иначе не осмелился б наваливать бремя своих ухаживаний на вашу скорбь, госпожа.

А это значит, решила про себя Нерисса, что интерес его к Порции сводится к политическому союзу с ее отцом в совете, а легендарная ее красота и сильно преувеличенный ум здесь вовсе ни при чем.

Порция тоже уловила подтекст княжьего замечания, проворно подошла к дверям и отдернула полог.

– Вы должны идти на риск, – сказала она, – иль вовсе отказаться от выбора, иль – прежде чем начать – присягу дать, что если ошибетесь, то этой самой даме никогда не будете вы говорить о браке. Поэтому подумайте[76].

– Коль таково будет мое проклятье, – отвечал князь, – утешусь остальными девятнадцатью своими женами.

Нерисса прикрыла рот ладошкой, дабы не расхихикаться, но увы – не сдержалась и чуть фыркнула, чем заслужила положительно драконий взгляд Порции.

Князь обошел вокруг стола, разглядывая таблички на каждом ларце. На свинцовом он прочел:

– «Со мной ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь». Дать – за свинец? Рискнуть – из-за свинца? Ларец грозит[77]. – Затем перешел к серебряному. – «Избрав меня, найдешь все то, чего ты стоишь». Чего ты стоишь? Что ж, Мароккский князь, взвесь на ладони стоимость свою. С твоей оценкой если согласиться, то стоишь ты немало[78]. – Наконец князь шагнул к золотому ларцу. – «Выбрав меня, найдешь то, что желанно многим». То есть ее[79]. Здесь же ангел покоится на ложе золотом. Я выбрал. Дайте ключ – и будь что будет![80]

Стряпчий выдвинулся вперед, волоча ноги, вынул ключ из кошеля и вручил его князю.

– Вот ключ, – сказала Порция. – И если здесь меня найдете, тогда я ваша[81].

Эфиоп взял ключ, отпер ларец и откинул крышку.

– О ад! – воскликнул он. – Что здесь такое?[82] – Из ларца он извлек миниатюрную мертвую голову. Из глазницы черепа торчал свиток. Князь вернул череп в ларец, развернул пергамент и прочел:

Не все то злато, что блестит, —

Вот что мудрость говорит.

Жизнь продать иной спешит,

Чтобы лицезреть мой вид.

Червь в злаченом гробе скрыт.

Будь твой ум с отвагой слит,

Разум зрел, – хоть юн твой вид, —

Ты б не был холодом убит.

Так прощай, твой путь открыт[83].

Князь воззрился на пергамент, а тот, отпущенный на волю, вновь свернулся в свою первоначальную форму.

– И все, значит? Прахом все пошло?[84]

– А теперь окончательно увенчайте случаем все мои надежды[85], – промолвила Порция с нарочитым разочарованьем, а сама отвернулась и посмотрела в сад, чтобы скрыть ухмылку торжества.

Князь развернулся, взметнув полы одежд, и сошел с террасы. Свита гуськом потянулась следом.

– Спустить завесу[86], Нерисса.

– Жестковато вы с ним как-то, нет? – промолвила служанка. – Три тысячи дукатов за пустую черепушку?

– Так же метки пусть будут все стрелки его расцветки[87].

От главного входа в дом вновь донеслась роговая музыка[88]. Князь вышел на пристань.

– Бегу за ним сейчас же, – сказала Нерисса и кинулась к двери.

– Нерисса! Я запрещаю тебе строить ему глазки.

Служанка меж тем знала: едва Порция обретет объятья своего Бассанио, сама она окажется предоставлена себе. Слишком уж долго служила она мягкой и удобной подушкой для всех прихехешников обеих сестер Брабанцио (вроде Родриго, который, очевидно, съебался на Корсику, по-прежнему взыскуя Дездемоны), а к Бассанио свою более уступчивую служанку Порция бы нипочем и близко не подпустила. Нериссе самой эдакая подушка потребуется, когда назавтра Бассанио угадает нужный ларец. Одна из двадцати княжьих жен – вполне удобная подушка, судя по всему, на которой можно приземлиться.

– Какие, нахер, глазки, я просто хочу глянуть на этот его рог, возросший в самом близком соседстве со жгучим солнцем.

– Ты безнадежная прошмандовка, Нерисса.

– Неправда, надежды во мне хоть отбавляй.

* * *

Мы с Джессикой спустились с корабля по сходням, чуть не сопя в затылки Яго и Родриго. Я даже учуял дух предательства, исходивший от них.

Джессика уже научилась ходить, не покачивая бедрами, я же, напротив, семенил, как более подобает кроткой монашке – ибо так я и был одет, включая плат и вуаль. Только такой наряд удалось смастерить из одежды в котомке Джессики. Бороду я себе сбрил, а еврейское обмундирование меня бы выдало, поэтому вуаль оказалась необходимым аксессуаром моего одеянья. Между прокаженным и монахиней я выбрал последнее.

Мы прошли следом за двумя солдатами по порту, среди толкучки моряков и грузчиков, подтаскивавших к судам в гавани припасы. Почти весь генуэзский флот на подходах к Корсике разметало штормом. Отелло легко сумел обратить оставшихся на плаву в бегство и укрепил гавань, расставив на молу лучников, баллисты и катапульты в состоянии повышенной боеготовности.

Яго остановился посреди улицы и окликнул конного военного.

– Эгей, сержант, где мне найти генерала Отелло? Я привез ему вести из Венеции.

– Он в Цитадели, лейтенант, – ответил солдат, распознав звание Яго по гербовому щиту на рукояти кинжала. – А заместитель генерала капитан Кассио – так рядом, за углом. Хотите, приведу его к вам, и он доставит вас в генералу?

Конный отъехал, и минуту спустя из белого здания с лепниной через дорогу вышел Микеле Кассио. По раскаленным от солнца булыжникам мостовой высокие сапоги принесли его к Яго. Военные отдали друг другу честь. Кассио был выше ростом, моложе Яго, симпатичнее и ясней глазом – образцовый благородный солдат. Он прямо-таки весь лучился простодушием и открытостью души[89], и я содрогнулся: пред Яго он стоял бесхитростно и незащищенно, а тот, вскинув исшрамленную бровь, улыбался и являл вращенье внутренних жерновов, перемалывающих козни и каверзы.

– Добрый Яго, есть ли вести из Венеции? Город опять в осаде?

– Ничего серьезного, – ответил Яго. – Но совет поручил мне доставить сообщенье Отелло и госпоже его лично.

– Дездемона! – вздохнул Родриго, возводя тоскливый взгляд к облакам.

– И госпоже? – переспросил Кассио. – Стало быть, весть не о войне?

– Отелло сам вам сообщит, коль сочтет нужным, капитан, меня же связывает приказ.

– И то верно. – Кассио мотнул головой в сторону огромной крепости из оштукатуренного камня, высившейся над городом. – До Цитадели недалеко пешком. Я сам вас провожу. А за вещами вашими пришлю повозку.

– Прошу прощенья, добрый капитан, – вмешалась Джессика, напустив на себя свой лучший мальчишечий тон. – Не могли б уделить толику времени и перемолвиться словом вот с этой святой сестрой милосердия?

Я отступил к краю пристани и остановился у огромного кнехтового столба. Пристально рассматривая гавань, я не глядел ни на суда, ни на птиц, кувыркавшихся над водой, – я искал глазами тень под бирюзовыми водами. И там, футах в трехстах от берега, она и была. Я закрыл глаза и присмотрелся к голубым узорам ее мыслей, но не увидел их. «Пощади этого. Оставь его с головой, – подумал я. – Этого не трогай». Слышит ли она меня? Ради Кассио я надеялся, что да.

– Слушаю вас, сестра, – произнес Кассио, подойдя ко мне сзади.

– Ведите себя так, будто все идет по плану. Яго не должен заметить вашей реакции. Я лишь прошу у вас убежища для себя и мальчика, – сказал я своим собственным голосом, никак его не пряча.

– Что?

Я отошел от края пристани так, чтоб только Кассио увидел мое лицо, после чего поднял вуаль, подмигнул, ухмыльнулся и прижал к губам палец.

– Вы меня знаете, – промолвил я. – Я шут Карман.

– Ты защищал Отелло перед советом.

– И здесь я для того, чтоб мавру вновь помочь. Мне нужно его увидеть, но жизни наши зависят от того, узнают меня Яго и его приятель или нет. Вы мне верите?

Он кивнул – едва-едва.

– Прекрасно, матушка! – громко произнес он – громче, нежели требовалось, на мой вкус. И направился обратно к Яго. – Ступайте со своим мальчиком за нами в Цитадель. Благословите госпожу и свиту, и они вам что-нибудь пожертвуют.

* * *

По дороге я вспоминал ту ночь, когда мы познакомились с Кассио. Брабанцио повел нас по улицам Венеции ко дворцу дожа – обвинять Отелло в том, что мавр околдовал его дочь.

– Все, заныриваю и начинаю убивать, – сказал я Кассио. – А если я паду, пусть все каналы покраснеют от их крови, а город сотрясется от плача их вдов и сирот.

– Либо, – сказал офицер, – если уберешь этот свой ножик, можно будет опереться на меня, и мы пойдем за ними к дожу, как распорядился Отелло.

– Либо так, – согласился я. – Так тоже можно, если предпочитаете хлюздить. Но если мне выпадет остановиться и стошнить, с убийствами и вдовами продолжайте без меня.

Когда мы достигли дворца, половина толпы Брабанцио разбрелась – они осознали, что мавра на месте вешать не будут, а с ними идут полдюжины до зубов вооруженных солдат и один шут со слабым желудком и колчаном кинжалов, а эта публика предпочтет видеть мавра неповешенным.

Мы вступили в главную залу дожева дворца. Сам дож сидел на подиуме в центре Совета шести. Одно кресло не занято – Брабанцио.

– Отелло доблестный, – промолвил дож, вставая и раскрывая объятья мавру. – Сейчас должны мы употребить вас в дело против[90] генуэзцев, покушающихся на Корсику. – После этого дож заметил Брабанцио – тот ворвался в залу в развевающейся мантии, грохоча посохом своим по плитам пола, точно рассчитывал, что земля тотчас разверзнется и спустит на мавра всю ярость Венеции. – А, вот и вы, Брабанцио, – проговорил правитель. – Мне отрадно вас видеть[91]. Нам этой ночью совет и помощь ваша будут кстати[92].

– А ваши – мне[93]. Скорбь душевная моя бежит таким потоком неудержным, что скорби все другие поглощает, не становясь слабее ни на миг[94].

– Но что случилось?[95] – спросил дож.

– Моя дочь! О моя дочь!

– Скончалась?[96]

– Профура, – ответил я. – Хоть аппетитна и небесталанна, это как пить дать.

– И вовсе нет! – возмутился Брабанцио. – Похищена, испорчена она волшбой и снадобьями знахарей[97].

– Профурсетка, – уступил я.

– Фортунато, а ты какое отношенье к этому имеешь? – спросил дож.

– Я говорю за мавра, – ответил я.

– Ничего подобного, – сказал мавр.

– Что можете вы отвечать на это?[98] – спросил Отелло дож.

Мавр повернулся ко всему собранию:

– Почтенные, вельможные синьоры, достойнейшие господа мои![99] Что я у старца этого взял дочь, то правда. Правда, я на ней женился[100].

– Так и есть, – подтвердил я. – Я свидетельствовал церемонии.

– Да ни за что! – вскричал Брабанцио. – Девушка, такая робкая, столь тихая и спокойная, что собственные душевные порывы заставляли ее краснеть от стыда, – и чтоб она, наперекор природе, возрасту, отечеству, молве, наперекор всему, влюбилась в то, на что боялась смотреть. Лишь больной и несовершенный разум может утверждать, что совершенство может до такой степени заблуждаться наперекор всем законам природы. Разум вынужден здесь искать лукавых козней ада, чтобы найти объяснение. Я поэтому снова утверждаю, что он действовал на нее снадобьями, воспламеняющими кровь, или напитком, заговоренным с этой же целью[101].

– Или до охуения громадною елдой! – предложил свою версию Кукан, коего я все ж достал, выходя от Отелло.

Дож произнес:

– Ну, обвинять, не предъявив улик, немного стоит. А вы, помимо шатких рассуждений, не привели нам ничего, синьор[102].

– Нет-нет, я сам видал, – вмешался я. – Из-под халата выпросталась, чуть не зашибла песика квартирной хозяйки насмерть.

Тут поднялся и заговорил другой сенатор:

– Скажите нам, Отелло, запретным и насильственным путем вы душу отравили юной девы иль просьбами ее завоевали, склонивши сердце к сердцу?[103]

– Пошлите в Арсенал. Пускай она сама даст показанье[104]. Чтоб при отце она вам все сказала, и, если очернит она меня, пускай не только званья и доверья лишит меня ваш суд – на жизнь мою его обрушьте[105].

– Послать за Дездемоной[106], – распорядился дож.

Отелло кивнул Кассио, и тот отрядил горстку солдат за женой мавра.

– А до ее прихода я, как перед Богом, – произнес Отелло, – открою вам свои пороки крови и расскажу, как я девицу эту полюбил и как она в меня влюбилась. Ее отец любил меня и часто приглашал к себе, всегда расспрашивал меня он с интересом про все, что в моей жизни приключилось: про те опасности, которым я подвергся, про битвы и осады крепостей. Я начал с лет, когда я был мальчишкой, и свой рассказ довел до наших дней. Я говорил им о пугающих несчастьях, через которые прошел на суше и на море, как много раз я был на волосок от смерти, как был безжалостным врагом запродан в рабство и как сумел вернуть себе свободу. Они узнали про пещеры и пустыни, про скалы, что взмывают к небесам, про людоедов, что друг другу уши отгрызают, и про народы с головой пониже плеч. Ко мне садилась ближе Дездемона, чтоб из рассказа ничего не пропустить. И если даже по делам домашним порой случалось отлучиться ей, она скорей спешила возвратиться, чтоб жадным ухом все услышать. Я это видел и сумел добиться, что стала умолять меня она ей все подробно рассказать про то, про что пока она слыхала лишь в отрывках. Я дал согласие, и мой рассказ правдивый про все, что в юности пришлось мне пережить, ее нередко доводил до слез. Когда историю свою я завершил, ее ответом было море вздохов. Потом она сказала убежденно, как это странно все и как достойно это сожаленья. Как лучше б ей про то совсем не слышать и в то же время как бы ей хотелось, чтоб Бог ее создал таким мужчиной. Еще она сказала: если я имею друга, что в нее влюблен, то стоит только научить его, как излагать историю мою, и тотчас же она его полюбит. Как день, тогда мне стало ясно: она свою любовь мне отдала за то, что довелось мне пережить, а я от всей души ее люблю за эту силу состраданья. И только это колдовство я применил[107].

– Наверно, и мою пленил бы дочь такой рассказ, – задумчиво сказал дож. – Достойнейший Брабанцио, раз дела не поправить, примиритесь…[108]

– Что, правда? Дело в байках, а не в огромном елдаке? – И я посмотрел на собственный гульфик, чьи размеры в нынешних обстоятельствах казались несколько завышены. – Вот и она. – Я увидел, как в залу вплыла Дездемона. – Пускай сама даст показанья[109].

Брабанцио подозвал ее мановеньем руки.

– Дочь расскажет, шла ли она навстречу страсти мавра, и если шла, пусть я погибну раньше, чем стану укорять его. Скажи нам, кому из всех собравшихся должна ты повиноваться первому?[110]

– Отец мой благородный! – отвечала Дездемона. – Раздвоилась обязанность моя. Вы дали жизнь, взрастили вы меня и воспитали, и я обязана вас почитать, как дочери послушной подобает. Но вот мой муж, – и я повиноваться обязана ему, как мать моя повиновалась вам отца превыше. И в этом полагаю я свой долг пред мужем[111].

Почти такую же речь я слышал и от Корделии – она сказала это своему отцу, чем привела в движенье полдюжины царств. От огня и страсти Дездемоны у меня комок к горлу подкатил.

– Стало быть, все правда. Ты вышла замуж за него?

– И по законам церкви и республики, и в сердце своем.

– Не может быть, чтоб по закону! – обратился Брабанцио к сенату. – Он не венецианец, а стало быть, по закону не может наследовать мое место в сенате. Он должен родиться в Венеции, иначе свадьба эта незаконна.

Сенаторы запереглядывались. Наконец дож откашлялся.

– Нам придется рассмотреть вашу жалобу, Брабанцио, – произнес он. – В городской хартии ничего не говорится о том, что сенатор должен быть венецианцем по рождению – только то, что он должен быть избран гражданами своего округа. Это же вы, самолично, выдвинули закон, по которому место в сенате может передаваться по наследству. И в нем тоже не сказано, что сенатор должен здесь рождаться.

– Но когда закон приняли, все сенаторы были по рождению венецианцами, законом это подразумевалось. Когда иду я к мяснику и покупаю утку, неужто надо еще пояснять ему, что мне нужна птица? Мы знаем, что коль скоро это утка, то, что она птица, – подразумевается.

– Дело говорит, – произнес сенатор, сидевший к дожу ближе всех.

– Ой, херня какая. – Это уже я вывалился на середину залы. – Полнейшая ятейшая херня. Если утки птицы, то Отелло по тому же правилу – венецианец. Ибо известен как таковой.

– Фортунато… – Дож встал, как будто намеревался вывести меня из класса за ухо.

– Погодьте, Ваша светлость. Вы все знаете, как я приехал в Венецию. Не как сломленный паяц-карапуз, коего вы ныне зрите пред собою, но – как дипломат, посланник повелительницы шести стран. Делегат империи.

– Королева его скончалась… – вставил Брабанцио.

– Заткнитесь нахуй, полированный собачий набалдашник, – рявкнул я, быть может, суровей, нежели требовалось. – Трибуна – у меня.

Дож злобно зыркнул на Брабанцио, и сенатор умолк.

– Я проехал всю Европу, чтобы добраться до Венеции и донести до нее волю моей королевы, из-за одного человека – Отелло. По всему свету легенда о мавре, который спас ваш город, – пролог к могуществу вашей империи. Кто станет перевозить свои товары венецианскими судами, отправлять своих солдат воевать за Венецию, если Венеция не может сама защитить свои суда? Весь мир знает, что хребет могущественного военного флота Венеции – этот блистательный адмирал, мавр, Отелло, кто спас жителей от генуэзцев при пятикратном численном преимуществе последних. Во всех известных нам краях князья произносят имя Отелло безотрывно от имени Венеции и видят честь города в его мече. Брабанцио вам говорит, что Отелло – не венецианец, а я вам скажу, что без Отелло Венеции бы не было. Мавр – венецианец потому, что он отец Венеции. Он подарил ей жизнь. И даже сейчас, когда ветры бед дуют в иных морях, вы призываете мавра защитить ваш город. Неужто вы подлы настолько, что станете хвалиться своим городом законности, своей республикой, справедливой ко всем, где все могут быть равны в торговле, – и не принимать этого храброго генерала как равного? Говорю вам, сенаторы, для всего света, для всех, с кем вы намерены торговать, для всех, кого намерены звать в военные союзники, Отелло – это Венеция.

В зале повисла тишь, сенаторы заерзали. В глазах Брабанцио пылала ненависть. Ко мне. Я разыграл против него его же карту – войну. Этот блядский Крестовый поход, который он так настойчиво лоббировал, но так и не смог протащить через совет. Я швырнул это ему в лицо: твоя дочь – или твоя война, Монтрезор.

– А дурак дело говорит, – сказал Брабанцио дож.

Монтрезор, казалось, весь усох, неистовая ярость в нем уступила место изможденности. Пред нами теперь стоял побежденный. Шаркая ногами, он доволокся до Отелло и Дездемоны, вложил руки одного в руки другой и придержал их в этом союзе.

– Ну, бог с вами![112] У меня есть еще одна дочка, а эта – ваша, так уж и быть, а мне она больше не дочь.

Из глаз Дездемоны хлынули слезы, и она уткнулась лицом в плечо мавру.

Дож спустился со своего помоста и обнял новобрачных.

– Венеция благословляет ваше бракосочетанье и объявляет Отелло венецианцем – отныне управляют им и его защищают все законы республики. – Затем отпустил пару и сделал шаг назад. – Но празднованье вашей свадьбы мы отложим, храбрый наш Отелло, ибо сейчас вам надлежит быстро переместить наши силы на Корсику. Нам поступили сведенья, что генуэзцы намерены двигаться на Бастию, наш тамошний порт, и вы должны их отвратить.

– Я отправлюсь туда, ваша светлость, но прошу отвесть жене удобное жилище, дать содержанье и назначить штат, приличные ее происхожденью[113].

– Так нельзя ль ей жить у своего отца? – спросил дож.

– Я не согласен[114]. Под моей крышей ей теперь не рады, – пробурчал Брабанцио.

– Тогда, быть может, ваша светлость найдет ей комнату в своем дворце? – сказал Отелло.

Дездемона отклеилась от мавра, сердито глянула на отца и обратилась ко всему собранию:

– Светлейший дож, склоните благосклонный слух к моей искренней речи, и пусть ваш голос окажет поддержку моей простоте[115], – произнесла она. – Я тоже имею право голоса в решении моей судьбы. Ибо я тоже венецианка. Я полюбила мавра, чтоб везде быть вместе с ним. Стремительностью шага я это протрубила на весь мир. Я отдаю себя его призванью, и храбрости, и славе. Для меня краса Отелло – в подвигах Отелло. Мой жребий посвящен его судьбе, и мне нельзя в разгар его похода остаться мирной мошкою в тылу. Опасности милей мне, чем разлука[116]. Я еду на Корсику с ним.

– Но, любовь моя, – возразил Отелло. – Мне придется отправиться скоростной галерой – отплытье в эту ночь[117], – а галера – корабль военный, где нет помещенья для жены. Кроме того, мы времени покорствовать должны[118], и нужда в спешке не даст тебе достаточно времени, дабы собрать вещи.

– Я провожу ее на Корсику, – раздался голос из толпы. Вперед вышел Яго.

– Но будут и другие битвы, Яго, – ответил мавр. – Ты понадобишься здесь, в Арсенале – распределять экипажи по кораблям.

– Я свою жену отправлю, чтобы служила Дездемоне, – и так прослежу, чтобы она вернулась в ваши объятья на Корсику. Вы ее знаете, Дездемона.

Дездемона сжала руку Отелло.

– С Эмилией встречались мы, это правда. Она природой обладает доброй и будет мне хорошей компаньонкой.

– Быть по сему[119], – сказал мавр. – Кассио, готовь пять быстрых кораблей. Отплываем на Корсику с приливом. – После чего мавр повернулся к совету. – Синьоры, я вас благодарю за вашу веру и за эту даму. За то и за другое отвечаю жизнью.

Он предложил руку Дездемоне, и та, поворачиваясь идти за ним вон, одними губами промолвила мне: «Спасибо», – и улыбнулась.

Я остался стоять посреди залы – как бы не при делах больше, мне показалось, поэтому я изящно взмахнул Куканом – отметить свой сход со сцены – и направился к дверям.

– Неблагодарные ебучки! – заорал я. – Если б не Отелло, ваш город осадили б генуэзцы, вы бы все говорили сейчас на ятом итальянском.

– Но мы и так говорим на итальянском, – заметил Брабанцио.

Я опрометью развернулся к нему.

– А представляете, как рьяно Отелло на прощанье пежит вашу дочку, Монтрезор? Спорить готов, ее стоны слышны аж до моста Риальто.

Оглядываясь на прошедшие событья, с учетом замуровки и прочего, может, я и был с Монтрезором опрометчиво жесток.

* * *

Поэтому, само собой, Дездемона рада была меня видеть, когда мы с Джессикой добрались до Цитадели. Ну, не совсем так уж прямо «когда». Вошли мы следом за Яго и его другом.

– Ваш отец мертв, – сказал Яго.

– О боже мой! – И Дездемона принялась лишаться чувств. Отелло успел ее поймать и прижать к груди покрепче.

– Когда? – только и спросил он.

– Месяц назад, быть может, чуть больше. Он умер в винном погребе – сердце, – пока сестра госпожи была во Флоренции. Слуги нашли его лишь несколько недель спустя.

Дездемона всхлипывала в плечо Отелло.

Комната была большой, и множество столов в ней были завалены картами и схемами. Отсюда Отелло руководил своей армией. Вошедший с нами Кассио подтолкнул вперед Джессику и меня.

– Госпожа, вот сестра милосердия пришла дать вам успокоенье.

Я склонил голову и произнес sotto voce[120]:

– Уйдемте в тихий уголок, дитя мое, помолимся.

Отелло кивнул и вручил Дездемону Кассио. Тот приобнял нас обеих и вывел из комнаты. Дездемона душила скорбь в моем монашеском бюсте, Джессика следовала за нами по пятам. Едва мы вышли из командного пункта, и Кассио покинул нас и закрыл за собой дверь, отрезав нас от Яго, я откинул вуаль и сказал:

– Не лейте столько слез. Папаша ваш был ебожаба и убийца, сами же знаете, нет?

– Карман? – Скорбь ее сменилась смятеньем.

– Плюгавый паразит, вот точно, – произнесла Джессика. – Даже на корм акулам не пойдет.

– Не обращайте на нее внимания, дитя мое, это она просто пиратничает.

– Она?

– Знамо дело, – отозвалась Джессика. – Раздвоенный я хвост, мать его, только под маскировкой, нет? Девичьи прелести от киля до клотика. – И она обвела рукой означенные прелести, таившиеся под маскировкой на ее девичьем теле.

Дездемона медленно кивнула, словно все поняла, хотя было ясно, что от скорби шарики у нее запрыгнули за бебики.

– А вы, значит, теперь лилово-зеленая монахиня?

– Облачение сама ему шила, – похвасталась Джессика. – Только лиловая и зеленая материи нашлись. Мы всем говорим, что это орден Святого Зажария, покровителя быстрой закуси.

– Мы слышали, вы вернулись во Францию, – сказала Дездемона.

– А, это? То слух, распространенный псоебучим негодяем Яго, – ответил я. – Нет, госпожа, благодаря вашему папаше я ныне вполне мертв. Каковыми станете и вы с мавром, если не прислушаетесь к моим предостереженьям.

– А я и не знала, что Яго нравятся собаки, – сказала Дездемона, обратив вниманье несколько не на то.

Явление пятнадцатое

Те темные тенета

ХОР:

А козни в злом уме кого-то

Плетутся, аки темные тенета.

Во взгляде всяком Яго видит двести

Насмешек – целей для его кипучей мести.

И ковы, явные под прибывающей луной,

Нам говорят, что этот псих – совсем больной:

Клянется он, зачав, что Ночь и Ад

На свет приплод чудовищный родят[121].

Едва вселившись на выделенные им квартиры в местной таверне, Яго принялся расхаживать перед Родриго, а трактирщик, вполне глухой, подметал вокруг них пол.

– Ты видал? Видал? Нет, ты видал? Великий арифметик, сгубить готовый душу за красотку, вовеки взвода в поле не водивший и смыслящий в баталиях не больше, чем пряха; начитавшийся теорий, которые любой советник в тоге изложит вам; он – не служилый воин, а пустослов[122].

– Отелло? – осмелился уточнить Родриго: общий пафос тирады он несомненно разделял, но был не очень уверен в ее предмете.

– Нет, не Отелло – хоть видят духи, его я презираю не меньше, – Микеле Кассио, некий флорентиец[123]. Ты ж видел сам, как Дездемону он облапил, словно тварь морская щупальцами?

– Он утешал госпожу. Вы же сами ей только что сообщили о кончине ее батюшки.

– О, со мною спорит самый отвергнутый из ухажеров. Говорю тебе, Родриго, – Кассио подлый оппортунист, удобства – лишь вход в его владенья, а они суть похоть. Даже теперь, поспорить я могу, он, как говорится, «дышит порывистым дыханием любви в объятиях Дездемоны»[124]. Он так устроен, знаешь? Есть слух, что он промеж моих простынь мою нес службу. Так ли, я не знаю; но с подозреньем я готов считаться, как с достоверностью[125]. Ты заметил, как она смотрела на него?

– Правда? Кассио? И с Эмилией? Это поэтому вы здесь сейчас, в трактире, а не дома, с нею?

– О, я не чахну по своей неверной жене. А ты заметил, как она дозволила ему к руке своей склониться, точно сучка в течке? Из всех зубов, что я заточил против него, ни один не призван мстить за его влажные делишки с Эмилией, ибо она – вероломная распаляйка, как и весь ее пол. Этот Кассио перехватил мое назначенье, и вот за это ненавижу я его; а что украл он у меня жену и теперь вот забирает Дездемону – за эту слабость я ему, пожалуй, благодарен, ибо ею мы и воспользуемся в своих целях. Она и приведет его к паденью.

– Это как? – спросил Родриго. – Неужто не видели, как сегодня Дездемона отнеслась ко мне, как будто я чужой, еще и не узнав о смерти своего отца? И после всех сокровищ, что вы ей передавали в знак моих к ней чувств? Ныне и Кассио, значит, стоит у меня на пути, не только мавр?

– Не ной, Родриго. Дездемона нипочем тебе не даст, коль будешь ныть.

– Простите. Но все сокровища… и она меня ведь знает – мне выдавалось навещать ее в отцовском доме несколько раз.

– Несколько, а? Несколько раз – еще до того, как ты начал харить ее служанку?

– Ну-у… да, но у Нериссы такие прелестные груди и… Вы правы, Яго, женщины – существа коварные. Или я опять ною?

– Не беспокойся, добрый мой Родриго. Дездемона юна – и к тому же она, ручаюсь, полна задора[126], так что вскоре Отелло ей наскучит, и Кассио станет той тяпкою, коей мы выкорчуем ее из объятий мавра.

– А что это даст? Ну сбежит она от Отелло к Кассио, а я по-прежнему останусь на морозе – без Дездемоны и без денег.

– Ну как же – потом мы просто устраним Кассио, и дама – с разрушенной семьей, опозоренная, все ее сторонятся – отыщет утешенье в твоих объятьях. Мавру, огорченному предательством пробляди-жены, потребуется заместитель, и я наконец займу тот пост, что предназначался мне по праву, пока его не украл флорентиец.

– Я не очень понимаю, что вы имеете в виду под устранением Кассио?

– Мы его дискредитируем. Организуем инцидент, в котором он опозорится. Драку, например. Проведя с ним какое-то время в поле и в море, я знаю – пить он не умеет вовсе. Я уговорю его выпить со мной, братом по оружию, дабы отпраздновать недавнюю победу над генуэзцами и свадьбу Отелло, а там несложно будет подтолкнуть его и к неразумным деяньям. Ступай, отыщи Кассио, но сделай так, чтоб он тебя не видел. Последи за ним. Выясни, чем занимается по вечерам, а там уж и заметишь мышеловку, которую с тобой ему расставим.

– Найти? Где ж мне его искать?

– Он прикомандирован к порту. Отелло всегда размещает в порту старшего офицера, чтобы моряки и суда были готовы к отходу вмиг по команде. Помнишь тот дом, откуда вышел он нас приветствовать? Найди его там, а когда стража его окончится, ступай за ним.

Родриго встал, застегнул перевязь с мечом и приготовился уйти. Но помедлил.

– Денег бы на ужин?

– А что, у тебя нет?

– Я все, что было, отдал вам для Дездемоны.

– Ну, хорошо. – Яго швырнул ему серебряную монету. – И вот еще, Родриго?

– Слушаю? – ответил тот, пряча монету в пояс.

– Она твоею будет. Прощай.

– Прощайте, – с улыбкой ответил Родриго, выходя за дверь.

Яго повернулся к старому трактирщику, который уже занялся размешиваньем содержимого в большом закопченном котелке, висевшем над огнем.

– Вот так всегда из дураков таких я кошелек свой делаю; а тратить из-за одной пустой забавы время с болванами подобными?[127] Уж дудки! Из всего состоянья Родриго от продажи его земель и взысканья по всем его векселям Дездемона не видела ни пенни, зато мои сундуки набиты туго – для тех времен, когда мне потребуется убранство, приличествующее моему положенью – командующего вооруженными силами Венеции… О, мавр будет сокрушен, мое ж восхожденье к власти отнюдь не гарантировано, покуда Кассио стоит у меня на пути. Родриго уберет его с моей дороги, опозорив его пьяной дракой, – так и начнется его паденье, а вскоре и мавр последует за ним – его утянет на дно его дорогая Дездемона. Хотя Родриго – остолоп, фехтовальщик он знатный, а Кассио – натуры постоянной и не полезет в драку, если не напьется, а стало быть – не преуменьшится. Нет, перед схваткой я дам Родриго замедлительного зелья, что Брабанцио подлил английскому дураку – ровно столько, чтобы он медлил и грезил. И если Кассио его убьет, что ж – он свою задачу выполнит… Дело зачато[128]. Чудовищнейшей из затей дан ход[129].

ХОР:

И так вот Яго одержимо лепетал в нощи, не ведая о глухоте кабатчика и совершенном отсутствии у него интереса.

* * *

– Мне нужен корабль, – сказал я Отелло. Мы стояли на крепостной стене и смотрели на гавань: я – само виденье чистой сестры Святого Зажария, продуваемой ветрами, он – в трепещущих белых одеждах своей родины. Волны белой ткани обтекали его, словно он лицом поймал выстрел из катапульты, заряженной свежепостиранным бельем.

– Корабль тебе нельзя, – ответил мавр.

Со стен Цитадели мы видели галеры Отелло – за волноломом они отрабатывали атаки на крупный плот, который отбуксировали в открытое море. На каждой маленькой скоростной галере была установлена катапульта – она располагалась на рамбате, боевом помосте на баке. Гребло каждое судно с самой большой скоростью, громадный барабан отбивал гребцам такт, а затем, когда они подходили на дальность выстрела, к снаряду подносили огонь. Снаряд часто был туго сплетенным ивовым шаром, пропитанным маслом и смолой. Катапульта стреляла. Гребцы на том или ином борту вставали, налегая на весла, и судно разворачивалось, а шеренга стрелков по всему борту выпускала град стрел по мишени. Судно же опрометью возвращалось на исходную позицию перезарядить катапульту. Одна за другой, как танцоры в некоей морской кадрили, они нападали, стреляли и отступали. В бою лучники ныряли за щиты, пока снаряд не разрывался на палубе вражеского судна, разметывая команду, и тогда они вновь вставали во весь рост и сбивали любого, кто выскакивал из укрытия тушить пожар или отстреливаться. Такова была тактика, позволявшая Отелло обращать в бегство превосходящие силы противника. По большинству же морские битвы того времени сводились к тому, что одно судно цеплялось к другому, и начиналась сеча на залитых кровью палубах, пока в живых не оставался кто-то один. Отелло усовершенствовал такие выпады и финты: вражеское судно практически полностью уничтожалось, и экипаж барахтался в воде, не успевало дело дойти до рубилова и рукопашной. Сегодня суда наступали и на веслах, и под парусом. При развороте паруса спускались.

– Это как тыкать в медведя палкой и убегать, не? – сказал я.

– Когда я был пиратом, огневой мощи у нас было меньше, – ответил мавр. – Катапульты заряжались камнями. Чтобы не портить груз.

– А что ты будешь делать, если там целая стая кораблей?

– Флот, не стая.

– Тогда что? Какие-то же в погоню бросятся, я прикидываю…

– У меня четыре высоких купца, вроде того, на котором ты приплыл, только вооруженные. Мы их отбуксировали сейчас подальше. Они слишком высокие, чтоб их на абордаж брать, и слишком медленные для атак. Зато на широкие палубы помещается много лучников и катапульт. Если враг пускается в погоню, смерть на него обрушивается сверху. А если нападут на купцов, наши галеры вернутся их защищать.

– Значит, секрет твой – в учениях?

– Мы их устраиваем, да, а кроме того, я хорошо кормлю своих людей. Солдат лучше гребет, когда накормлен и когда ему платят. На моих судах нет рабов.

– Я был рабом, – сказал я.

– Я тоже, – кивнул мавр. – Три года был прикован к веслу как миленький, пока судно мое не потопили пираты. Меня отнесло от места крушения. Спас обломок весла, к которому я и был прикован.

– Не, греблю мне не предлагать. До ебени матери жонглировать и корки мочить – это запросто, а вот с навигацией – увольте.

– Сдается мне, море тебе и противопоказано, друг Карман. Экипажу в море деваться некуда, придется слушать твою болтовню. Возникнет соблазн тебя убить. Про килевание слыхал?

– Ха! Соли нюхнул и выжил. Кроме того, почти все время сидел тихо – только блевал иногда и немного жаловался.

– Зачем тебе корабль?

– Помнишь обезьянку мою, Пижона?

– Еще бы. Кошмарная тварь…

– Его нужно спасти. Из Генуи. И моего здоровенного подмастерья до кучи, но я просто подумал, что обезьянка вызовет больше сочувствия.

– А куклу твою? Ее спасать не надо?

– Кукана-то? Ты же знаешь, что его на самом деле не существует, правда? Это я его голосом разговариваю. Он – не живое существо, но это тебе, наверное, известно?

– Да, это я в курсе. – И мавр сверкнул ослепительной улыбкой, в которой, истинно реку я вам, сквозило самодовольство. – Это я шутил.

– Отлично подмечено. Мне нужен корабль, лоцман и команда.

– Что это я подметил?

– После твоей шутки я увидел всю пагубность своих заблуждений. Необученный моряк не сможет в одиночку доплыть до Генуи.

– Хорошая была шутка, – заметил мавр.

– В изготовленье хохм ты – истинный солдат.

– Ты считаешь, что, коли я военный, а ты шутник, можно надо мной насмехаться. Но я, Карман из Песьих Мусек, еще и стратег – и понимаю, когда кто-то делает выпад, а затем пытается обойти меня с фланга.

– Если б не я, ты б не добился Дездемоны.

– Если б не я, ты бы утоп, – парировал мавр.

– Это нечестный обмен. Я всего лишь хиленький дурак, пользованный и сломленный притом, и цели в жизни моей нет – одна лишь месть. Дездемона стоит сотни таких, как я.

– Она радость для моей души[130], – промолвил Отелло.

– Тысячи мень… меней.

– Корабль ты получишь.

– А лоцмана и команду?

– Да, да, только в гавань Генуи так просто войти не получится. Мы с ними воюем, знаешь. Судну придется высадить тебя на баркас дальше по побережью, чтобы не заметили, и ты догребешь уже сам. Ты хоть знаешь, где они там?

– Да. Ну, несколько. Генуэзцы ждут за них выкупа. В тюрьме, наверное.

– С попутным ветром доплывешь за четыре дня, и еще полдня – на греблю. Корабль будет ждать тебя два дня, потом отплывут, и добираться тебе тогда придется самостоятельно. Я не смогу прийти к тебе на выручку, Карман. Генуэзская гавань – одна из самых укрепленных на свете.

– Вернусь через неделю с гаком. – Я хлопнул мавра по плечу в порядке благодарности. Он мне нахмурился. Вот честно, я предпочел ухмылку, несмотря на кошмарную шутку, что ей предшествовала.

– А с девушкой что? – спросил Отелло.

– Она ждет своего суженого.

– Который уже мертв, ты говорил.

Я рассказал Отелло о кончине Лоренцо, хотя сообщил, что погиб он от моего клинка в драке, а не что его прикончила Вивиан. Довольно было в контексте всей моей истории – от того места, где меня замуровали в подвалах Брабанцио, до сговора Яго и Антонио оттяпать себе место в сенате, чтобы начать ятый Крестовый поход ради наживы. Только, блядь, русалки тут и не хватало, которая мне спускала в застенках и прикончила суженого Джессики.

– Этого она не знает. Возьму ее с собой, чтоб отвлеклась.

– Придется ей сказать, знаешь.

– А я думал просто поволноваться с нею вместе, когда он не явится.

– Возьми ее – но ей скажи.

– Она бросила дом и отца – и я ей вдобавок сообщу, что убил ее возлюбленного, хоть он и был до омерзения коварным гадом? Это будет жестоко. Я все, что у нее есть.

– Чтоб добрым быть, ты должен быть жестоким[131]. Кроме тебя, у нее нет никого.

– Это пылающий фиал драконьей дрочки, я узнаю его. Да все в порядке с нею будет, пусть ждет. Если ждешь, весь мир полон надежды.

– Скажи – или не будет тебе корабля.

– Скажу, когда спасем Харчка. Мне может потребоваться ее золото, чтоб заплатить выкуп.

– Дай слово, что скажешь. Раскрась, как пожелаешь, Карман, но – скажи.

– Дам, что скажу, если ты дашь, что забьешь Яго в колодки.

– Яго я буду остерегаться, но он сражался бок о бок со мной во многих битвах и был верен. Я должен своими глазами видеть улики его измены – и лишь потом стану действовать.

– Он убил мою Корделию – завербовал того лазутчика, который ее отравил.

– Это ты говоришь.

– Это Брабанцио сказал. Яго – предатель, черноликая ты рохля. Ему нельзя доверять.

– В его присутствии буду стоять спиной к стене – и искать доказательств твоим словам. Но Яго жонглировать словами такой же мастак, как и ты, искусный мой дурак, и если я предъявлю ему только твои слова, он увернется, а я буду похож на тирана. Моя же сила – в том, что я основателен, а не порывист.

– Стало быть, я не обязан рассказывать Джессике о том, что Лоренцо мертв.

– Обязан, – сказал Отелло. – Тебе известны названия и курсы тех судов, что у Антонио в море? Тех, которыми он обеспечивает свое поручительство отцу Джессики?

Я вытащил из складок монашеского платья пергамент, который мне списал Шайлок, и отдал мавру.

– Вот все, и расписание – когда они должны вернуться в Венецию. Но не это поручительство обеспечивает. В обеспечение Антонио пообещал фунт своего мяса.

– Но это в шутку было ж, нет?

– Входит в сделку. Нет.

– А ты почему до сих пор в монашеском прикиде? Без трико и куклы на палке я все время забываю, что ты по сути – глупый человечек. Это нервирует.

– Из меня же годная монашка получится? В том-то и закавыка, правда? Я нравлюсь тебе в этом монашеском костюме, верно ведь, жеребец ты ятый?

– Тебе побриться надо, – промолвил мавр.

– А коль побреюсь, а? А? – Я подмигнул и захлопал глазами, ни дать ни взять кокетливая кокотка, коя я и есть.

– Ты глупый, а монашка из тебя неказистая! Пойду распоряжусь насчет твоего корабля. А ты пока понаблюдай за маневрами – может, чему и научишься, дурак ты раздражающего действия.

И я наблюдал. Видел, как до горизонта предо мной расстилается аквамариновый шифер Лигурийского моря, испещренного волнами и следами дюжины судов, но не дым, не боевые корабли влекли мой взор. А тень под самой поверхностью, за волноломом, тень, ждавшая, когда я вернусь в море.

* * *

– Ох, дорогая Нерисса, – сказала Порция. – Я так обеспокоена, что о туфлях даже подумать не было времени.

– А они, без сомнений, завянут от вашего небреженья, госпожа, однако ж герцог Арагонский ждет. Не выйти ль нам?

– Я не слишком прекрасной смотрюсь, нет? – Порция прихорашивалась, словно б Нерисса была ей зеркалом и она понимала бы, что не так с ее лицом, лишь глянув на служанку.

Та гадко ухмыльнулась. «Три тысячи дукатов – лишь замахнуться? Да тебе до прекрасности не хватает виллы в деревне и целой жизни минетов, дорогая моя», – подумала она, а вслух произнесла:

– Вы совершенство.

Они спустились по лестнице – Порция плыла впереди, Нерисса подпрыгивала следом, как у них вошло в привычку. Внизу их ждал герцог Арагонский – умопомрачительно симпатичный молодой человек с навощенными усами и начерненными веками. Рядом с ним переминались двое лакеев.

Стряпчие огласили свои заявленья, и Арагон величественно склонился над рукою Порции.

– Нерисса, проводи герцога к ларцам, будь так добра.

Проходя мимо, служанка шепнула:

– Не опасайтесь, госпожа, он может выбрать тот же ларец, что и марокканец. Шансы в его пользу не настолько, как вы предполагаете.

Если б герцог угадал ларец с портретом Порции, Нериссе б удалось обеспечить себе будущность тем, что она осталась бы в услуженье у своей госпожи, а то и освободила бы ее от части супружеских обязанностей. Арагон – это вам не жалкая республика и не исламский калифат, где из всех дыр лезут жены-конкурентки, Арагон – настоящее феодальное королевство, с аристократией, и сметливая дева, располагающая королевским выблядком, способна тут себе найти услад на всю жизнь.

Стряпчий отпер двери на террасу, поклонился и отступил с дороги.

Герцог медленно обошел стол, читая надписи и щурясь на ларцы, как будто обещанное в них могло просочиться через швы наружу. Наконец, свершив эдаким манером несколько оборотов, когда стряпчие уж начали нетерпеливо, но вежливо покашливать, герцог остановился пред серебряным ларцом.

– «Избрав меня, найдешь все то, чего ты стоишь», – прочел он вслух. – Дайте ключ, и пусть моя откроется удача![132]

Стряпчий вышел вперед и вручил Арагону ключ.

Тот отомкнул ларец – и отпрянул.

– Что вижу я?[133] Да это же говно!

– Там есть стишок, толкующий значенье, – подсказала Нерисса.

– Нет, это натуральное говно, – ответил герцог.

– Но посмотрите, все блестками усыпано оно, – сказала Порция.

– Не зря говаривали в старину: дает судьба и петлю, и жену[134], – не смогла сдержаться Нерисса. – Не стоил этот клад таких раздумий[135]. Символ, а? Монтрезору символы очень нравились.

Порция чуть слышно зарычала – хоть и не могла сдержать ухмылки над невезеньем Арагона.

Стряпчие захихикали: проделка совсем в духе старого Брабанцио – выжулить у аристократа три тысячи золотых и подсунуть ему фекалию.

– Это какашка. Три тысячи дукатов за какашку? – Герцог неистово помавал рукою в направленье оскорбительного предмета. При этом он ненароком надломил один свой великолепный ус. – Три тысячи…

– В определеньи собственных заслуг не судьи мы[136], – сказала Порция. – Вы дали слово, а теперь ступайте прочь, любезный сударь, и больше к нам не сватайтесь.

Униженный собственным обетом, герцог развернулся на каблуках, взметнул плащом и вышел вон, не произнесши более ни звука.

– А ты за ним разве не побежишь? – осведомилась у Нериссы Порция. – Бюстом колыхать пред ним не будешь?

– Я б и колыхнула, да только мне крайне любопытно, что за стих ваш папенька к этому призу присовокупил.

Порция заглянула в ларец с его зловонным бурым насельником, но никакого пергамента, сходного с тем, что в золотом ларце нашел марокканец, не обнаружила. Посмотрела на стряпчих – те пожали плечами.

– Стишка тут нет.

– С серебром ничего не рифмуется, а? – заметила Нерисса.

Явление шестнадцатое

Мерзавец каких мало

– Что-то я не уверен, Яго, – сказал Родриго. – Кассио, похоже, очень мил.

– Он не мил. Когда напьется – сущий дьявол, как вскоре сам ты убедишься. Я презираю его, он мне отвратителен, я не люблю его до крайности. Ненависть моя к нему в сравненье с ненавистью – все равно что ненависть в сравнении с любовью. Так что не стоит говорить: он мил.

– Ну, я не в смысле мил, а в смысле – держится, как благородный.

– Настолько благороден, что отхарит твою Дездемону – и глазом не моргнет. Какие шансы будут у тебя, нескладного ежа, после того, как побывает она с таким привлекательным негодяем? Пей давай, укрепляйся перед боем.

– Варом отдает.

– Пей. Согреешься в ночи, пока к тебе я Кассио не доставлю.

– А это будет – где?

– У стен Цитадели, в узком переулке – увидишь в окне красный фонарь, там живет куртизанка Бьянка, что прелести свои распродает за тряпки и прокорм, но в этом франте души не чает[137]. Подождешь в темноте, в трех дверях оттуда. Когда напьется – а это произойдет довольно скоро, – я вложу ему в голову мысль, что она за ним посылала. Он, слыша про нее, не в состоянье сдержать веселый смех[138], и на зов пойдет как миленький. Я двинусь следом, не попадаясь на глаза. Держи свой меч на изготовку – и рысью в драку. Как только схватитесь вы с ним, я подыму тревогу и привлеку стражу, чтоб засвидетельствовала негодяйство Кассио и то, что напал он на тебя облыжно.

– Так мне его убить?

– Коль случится, так случится, тем радостней всем нам, но надо вам подраться. Пред тем, как нанести убийственный удар, советую претерпеть легкое раненье.

– Легкое раненье?

– А коли не удастся, ну что ж – как друг твой я обязан буду нанести тебе его сам. Для виду.

Родриго раскрыл было рот что-то возразить, но смолк, не начав, посмотрел на старого трактирщика, что как раз проковылял мимо с охапкой дров для очага.

– Говори без страха, – молвил Яго. – Он глух.

– Сдается мне, прилично будет не доверять тому, что он так глух, каким представляется.

– А, здравая мысль. Походка немощна его, но вот в глазах я примечаю какой-то очень похотливый блеск. Подозреваю, он в мое отсутствие творит делишки темные с моей женой.

– Правда? И трактирщик тоже? Друг Яго, прошу простить, если превышаю полномочия, но вам нужно серьезно с ней поговорить.

– Потом. Теперь же ступай отыщи себе место у дома Бьянки. Я уже видел, как он пьет: одного кубка с него довольно, чтоб его штормило. Тогда он пустится на поиски скользких ночных приключений. Ступай, будь там, а я пойду в караулку к портовым офицерам со свежим кувшином вина. Давай, давай, Родриго, вслед иди за Кассио[139].

– Иду, – сказал Родриго, направляясь к двери и возложив руку на рукоять меча. Затем повернулся и сделал два шага назад, словно бы по инерции. – Я опрометью в бой, Яго. Я словно бы во сне.

– Иди!

– Иду!

Пошел.

Яго опрометью взбежал по лестнице – спрятать крохотную лакированную шкатулку, которую стянул с трупа Брабанцио. Тогда в ней еще оставалось замедляющее зелье. Крохотный комок, даже меньше, чем они подкинули в амонтильядо дураку, но Яго его сберег. Для мавра, быть может, а еще лучше – для Дездемоны. На Кассио его жаль тратить – ибо то была единственная правда, которую он сообщил Родриго: после кубка-другого Кассио будет практически беспомощен.

Яго потер шкатулку о рукав, и черный аспид под красным лаком сверкнул под лампою зеленым глазом. Примечательная восточная штукенция. Яго хранил ее под парой перчаток у себя в дорожном сундуке. Очень, очень любопытная штуковина.

ХОР:

Под прибывающим полумесяцем два темных существа таились так у края гавани: одно вступило в круг теплого света от ламп караулки под маской дружбы и радушия, второе чернильной тенью лежало средь камней на берегу. Наблюдало.

Яго поставил кувшин на стол, за которым с пером в руке над амбарной книгой сидел Кассио.

– Давайте, капитан, несите кубки, у меня есть жбанчик вина[140], а мы еще не отпраздновали нашу победу штормом над генуэзцами и не выпили за здоровье доблестного Отелло и его новенькой жены.

– Не в этот вечер, добрый Яго, – ответил Кассио. – Бедная голова моя, к несчастью, плохо переносит вино. Я бы желал, чтобы для выражения взаимной любезности придумали бы другой обычай развлечения[141].

– О, ведь это наши друзья![142] И нам пристойно отпраздновать жизнь – а с нею и наших врагов, чья гибель спасает наших друзей от опасности. За жизнь, всего один кубок?

– Я уже выпил один кубок сегодня вечером; он был искусно разбавлен, и все же – как здесь все переменилось![143] Цифирь танцует на странице, что разбегающиеся мураши.

– Всего кубок? Один, и я расскажу вам хорошие новости, весть только для вас, что сотрет с вашего чела все морщины и натянет их у глаз улыбками. Один кубок, за неожиданность.

– Ну, так и быть – вон кубки на камине. Только один.

Яго снял кубки с полки над очагом – тяжелые цилиндры зеленого муранского стекла, грохнул ими о стол и плеснул в оба вина, брызнув и на угол реестра Кассио.

– Ну, пейте же со мной. За Венецию! За Отелло! За Дездемону! Да благоденствует их постель![144]

– Что?

– Вы знай, блядь, пейте.

Выпили до дна. Яго наблюдал за капитаном из-за обода своего, а Кассио пил и морщился. Стукнув кубком о стол, он весь передернулся.

– Ну, выкладывайте добрую весть, – сказал он.

– Еще один!

– Нет, еще один – и глядите, в голове какая пертурбация. Я в этом слаб, к несчастью, и добавлять не смею больше[145].

– Но я вам расскажу – и будете рады. Честное слово.

Кассио сощурился и пристально посмотрел на Яго, словно пытаясь разглядеть истину в мареве, подымавшемся вокруг него, – и вдруг его увлек пурпур, которым вино окрасило его амбарную книгу, смешавшись на странице с чернилами.

– Ладно, еще один. Начисляйте, добрый Яго!

Яго начислил.

Кассио встал и широким жестом – с немалым расплеском притом – поднял тост:

– За Отелло, за Дездемону, за Венецию, за Яго, за сиськи! – за сиськи выпить непременно надо, уж коли пьете вы за счастье – за…

– Венецию! – подхватил Яго.

– Венецию? А как же сиськи?

– Вы знай, блядь, пейте.

– Ну.

Выпили, и кубки грохнули о стол, как молотки-близнецы на аукционе.

– Еще разок! – объявил Кассио.

– Но ваш сюрприз. Я должен передать известье вам.

– Божий кровоспуск, Яго, вы болтать намерены или бухать? Разливайте! – И Кассио протянул свой кубок, словно требовательный побирушка.

– Куртизанка Бьянка послала меня вас привести. Она вас хочет видеть сегодня. Сейчас.

– О, Бьянка. – Кассио взял кубок на грудь. – Она ко мне сюда порой заходит. Кокетливая потаскушка. Сдается мне, я ей небезразличен. Годная женщина.

– Знамо дело. Красотка.

– Ну тогда что ж. Пошли! Вперед! Пойдемте, Яго. К прекрасной Бьянке. – Кассио ринулся в открытую дверь. Меч в ножнах зацепился за косяк, и он крутнулся три раза на месте – и только потом обрел верный курс, более-менее в море.

– Вы неизбывно жалкий выпивоха, – сказал Яго, высовываясь за ним следом в дверь.

Преувеличенно широким шагом Кассио вернулся к Яго и остановился, едва ли не нос к носу.

– Нет, вы!

– Бьянка, – напомнил Яго.

– Точно. Бьянка. Аххх! – И капитан ринулся во тьму.

– Кассио!

– Чего? – Тот остановился, обернулся. – Чего вам, негодяй?

– Вы знаете, куда идете?

– Ни, блядь, малейшего понятья.

– Вдоль гавани, третий переулок направо, там до конца, до самой стены Цитадели. В ее окне увидите красный фонарь.

– Точно. Третий поворот. Ну да.

– Если свернете влево, упадете в воду и утонете.

– Не утону, я прекрасно плаваю. А вы мерзавец!

– Все равно ступайте лучше направо. Она вас ожидает.

– А вы разве не идете?

– Меня другой долг призывает.

– А, ну да. Жена. Эмилия. Аппетитный у нее талант, скажите?

– Ступайте! – Яго отвернулся, с трудом сдерживаясь, чтоб не прикончить флорентийца. – Отсюда послежу за вами, чтоб не перепутали поворот.

– Вы лучший боевой товарищ для солдата, добрый Яго. Прощайте!

Спотыкаясь, Кассио побрел вдоль порта. Яго дождался, пока он свернет в третий переулок, затем тронулся следом – быстро, поближе к стенам, в тенях. Узкий проход вился вверх по склону, чтобы смягчить крутизну подъема, но трехэтажные каменные дома все равно стояли по обе его стороны так тесно, что переулок освещала лишь узкая полоска синего неба, залитого лунным светом. Идти по улочке было все равно что на ощупь брести в пещере. А за несколько кварталов до Цитадели тьма сгустилась до того, что Яго потерял Кассио из виду – однако слышал, как он врезается в стены и матерится, вновь ложась на курс. Свернув за один крутой поворот, переулок стал пошире, и Яго увидел над собою высокие стены Цитадели, а внизу под ними – красный огонек в доме куртизанки. В кругу тусклого света размещалась очень высокая и худая фигура – мужчина ссал прямо на улицу и повернулся, когда Кассио подковылял к нему.

– Меня окружает сплошь благоматное мудачье, – прошептал себе под нос Яго. – Будь я их генералом, неужто сам я был бы таким? Хочу ль я стать тем, чем хочу?

За спиной у него что-то зашелестело, но в темноте он ничего не видел. Может, кошка. Потом что-то зашебуршало сверху – но балкона над ним не было. Еще одна кошка, на крыше. Морем здесь пахло сильнее, чем на берегу. Может, рыбак развесил сети из окна, а по ним карабкается кошка? Но чу – спереди донесся звон стали: то Родриго выхватил свой меч.

– Стой за себя, ничтожный ты фигляр![146] – вскричал Родриго, наступая на шаткого Кассио.

– Чего? – спросил тот.

– En garde! – повторил Родриго, поднимая меч.

Кассио было попробовал вытащить свой меч, но оступился и с лязгом рухнул куда-то в темноту.

– Я тебе тоже немедля крикну что-нибудь по-французски. Погоди-ка!

Родриго меж тем наступал. «Нет, драка должна состояться, – думал Яго. – Стража обязана найти Кассио позорно пьяным». Он сделал шаг из тени, выхватил меч и уже совсем было собрался поднять тревогу, как вдруг у него в голове щелкнула мысль: ЭТОГО ПОЩАДИ. Мысль мерзкая и чуждая, как вспышка грезы в лихорадке: ЭТОГО НЕ ТРОГАЙ. Пред мысленным взором его молнией сверкнул бело-голубой образ Микеле Кассио – и тут же ослепительно заболела голова.

– Проснитесь! Караул! – завопил Яго. – Воры! Грабеж![147] Гнуснейшее убийство[148].

– Где? – спросил Кассио, по-прежнему пытаясь достать меч, но клинок не поддавался. Капитан изо всех сил крутнулся на месте и снова упал.

– Вставайте![149] – не унимался Яго. – Убивают! Стража! Стража!

Родриго меж тем надвигался на простертого Кассио.

И тут с крыши, словно сами тени стали жидки, черный мазок кинулся за спину Родриго, и тот не удержался на ногах. Упал, заорал, свернулся калачиком и обеими руками схватился за рваную рану в том месте где раньше была его икроножная мышца.

Яго замер, рука с мечом ослабла, а крик о помощи застыл у него в горле. Вопль Родриго осекся, надломился, но все равно звучал, жалко и пронзительно.

Тьма бросилась к нему еще раз, и голос его смолк. Обезглавленное тело Родриго миг-другой посидело на булыжной мостовой – два фонтанчика крови били из шеи, поблескивая черным в красном свете. Тень снова сгустилась, свернулась вокруг комка мяса, который прежде был Родриго, и Яго заметил глаза – зеленые, как смарагды, они поймали отблеск лунного света, качнулись и остановились на нем.

Справа от него лязгнул запор, открылась дверь и появился старик со свечою в руке.

– Что здесь?

Яго нырнул в дверной проем, сшибив старика с ног. Захлопнул тяжелую дверь, и накинул засов, и прижал дверь спиной, – а снаружи что-то могуче ударилось в нее, с такой силой, что Яго не устоял и оказался в объятьях старика. Меч его лязгнул о плиты пола. Засов выдержал, но что-то не отходило от двери снаружи – неистово скребло дуб зазубренными лезвиями, словно тысяча крыс пыталась выбраться из горящей бочки. Звук этот вселил в Яго такой ужас, что он некоторое время полежал на старике парализованный, пока не сообразил, что смотрит на дверь, освещенную пламенем его горящего рукава, который подожгло от свечки старика.

– Нет, сам защищайся! – раздался из-за двери голос Кассио. – Я научу тебя хорошим манерам, подлец! Как только вытащу клинок из ебаных этих ножен – научу. Чего разлегся просто так, мерзавец, вставай и защищайся! Хватит притворяться. Что у тебя нет головы, тебе не поможет! В бой, я сказал!

* * *

– Я был не очень хороший ребенок, – сообщил Бассанио другу своему Грациано, сидевшему напротив в гондоле по пути в Бельмонт. – Когда говорю, что был нехорошим ребенком, я отнюдь не имею в виду, что был непослушен или капризен. Мне не очень хорошо удавалось быть ребенком. Меня не интересовало ничто детское, и я всегда был не того размера. В одежде зачастую бывал слишком крупен, в играх – слишком мелок. Ну и скорость всегда какая-то не та.

– Медленный? – уточнил Грациано, поворачивая голову, чтобы яркое перо на шляпе не сломалось от ветра.

– А порой слишком быстрый. А как только начал детством овладевать – бац, и уже юность, и в ней я тоже был ничем не примечателен, за исключеньем роста волос. Став мужчиной, я разочаровал как сын, не преуспел как купец, не выполнял обязательств как должник и вообще позорил всячески друзей и родственников.

– Это неправда, – заметил Грациано. – Наши ожиданья очень низки.

– И все равно, сегодня, в этой лодке, с этим сундуком заемного злата – я уверен в одном, так, словно только что взломал печать на самой уверенности: я стану Порции отличным мужем! А став им, мой превосходный друг, я погашу свой долг Антонио, не успеют вернуться его суда, и отплачу всем вам. И впредь буду отличным купцом, умудренным опытом, выкованным из мириад потерь, а в поведении своем и мудрости – от пяток до макушки прекрасным человеком, искупленным любовью прелестной Порции.

– Если выберете правильный ларец.

– Это практически предрешено, мой добрый Грациано. Ибо послание от Саланио, переданное с гондольером, в этом уверяет.

– Если гондольера и впрямь отправлял Саланио, – а то он что-то ненадежен в последнее время. Взять и съебаться без предупрежденья с Лоренцо на Кипр…

– О, записка от него, сомнений быть не может. У гондольера был с собой кинжал Саланио с самоцветной рукоятью – и даден для того, чтоб я удостоверил подлинность посланья.

– У того кинжала братьев нет, он лишь один такой на свете.

– О чем и речь, – сказал Бассанио. – А вот и пристань. – Охранявшим причал слугам он крикнул: – Эй вы, зовите челядь помогать нам. У нас сундук золота, его нам без усилий не поднять, а кряхтеть и потеть – не по-господски.

– Ну еб твою мать, – буркнул Грациано себе под нос.

Когда стряпчие подтвердили, что сумма верна, сундук унесли, а Бассанио с Грациано проводили в вестибюль.

Порция разыграла свой обычный парадный сход по лестнице в сопровождении Нериссы, только на сей раз не остановилась поодаль в ожидании похвал, а кинулась вперед, когда Бассанио поклонился, и сделала перед ним книксен с большим воодушевленьем, приподняв юбки так высоко, чтобы продемонстрировать новейшие и сказочнейшие свои туфельки, чьи подошвы были гладки и не сношены, как и сама их хозяйка. Подошвы сии незамедлительно разъехались по мраморному полу, как по льду, разместивши даму в положенье, именуемом «полный шпагат», из коего подняться сразу ей не удалось.

– О, Бассанио, – произнесла она.

– Милая Порция, – ответил он.

– День, час и миг настал для нас – я ничего с такою силой не желала, как оказаться с вами рядом.

– А я – с вами. Прошу вас, встаньте, госпожа.

Она не встала.

Нерисса, еще не сошедшая с нижней ступеньки лестницы, посмотрела через головы влюбленных на Грациано – она и не помнила, что он такой симпатичный. Тот улыбнулся и в ответ тоже повел глазами.

– Я могла бы вам подсказать, – произнесла Порция, – но клятву бы тогда нарушила. А клятвы не нарушу[150]. Но вас утратив, грешница, я пожалею, что соблюла обет. О ваши взоры! Я ими пополам разделена. Одна часть – ваша, а другая – ваша… То бишь, моя; но, значит, ваша тоже. Итак, я ваша вся. О, что за время, лишающее собственника прав! Я ваша, да не ваша[151].

– И я ваш, милая Порция. Подымитесь же.

Нерисса уже хихикнула и кокетливо прикрыла рот ладошкой, обмениваясь взглядами с Грациано. Его глаза не отрывались от сиянья лун-близнецов в ее декольте, а ее – озирали великолепную арку пера у него на шляпе и опускались к рукояти украшенного драгоценностями кинжала, который он носил на поясе. Игра началась и свеч стоила.

– Помедлите, день-два хоть подождите вы рисковать; ведь если ошибетесь – я потеряю вас; так потерпите. Мне что-то говорит (хоть не любовь), что не хочу терять вас; вам же ясно, что ненависть не даст подобной мысли. Но, если вам не все еще понятно (хоть девушке пристойней мысль, чем слово), – я б месяц-два хотела задержать вас, пока рискнете[152], – сказала Порция. – Коль так судьбе угодно, то в ад идет пускай она – не я. Я говорю, однако, слишком много, но цель моя – чтоб время протянуть подолее и выбор ваш замедлить[153].

– Позвольте выбрать, – прервал ее Бассанио. – В этом ожиданье я как на дыбе[154].

– Итак, вперед![155] Господа проводят вас к ларцам. – И Порция дала стряпчим знак вести Бассанио на террасу.

– А вы, моя госпожа?

– Я догоню. Ступайте.

Стряпчие отперли дверь и вывели двух молодых купцов наружу.

Нерисса остановилась над своею госпожой, стараясь не ржать.

– Застряли никак?

– Эта флорентийская обувь – страшное говно, – ответила Порция.

– И вы панталончики не надели?

– Еще как надела я панталончики. Ты меня распущенной считаешь? Я застряла потому, что у меня нет сил подняться из этой позиции. Ну, помоги же мне.

Нерисса подцепила госпожу под мышки и утвердила на ногах. Так они постояли в неловком объятье.

– Хоть и сквозь шелк, но мрамор хладен для некоторых дамских чар, – изрекла Порция.

– Но их согреет вскоре приятственный супруг купеческого убежденья, – ответила Нерисса с ноткой надежды в голосе, коя не была совсем уж фальшива. Если ей удастся завлечь высокого друга Бассанио, Порция, может, и не уволит ее из соображений ревности.

– Ох, Бассанио такой привлекательный.

– И друг его.

– Тебе он мил?

– Вы шутите? Мне повезло, что я не прокатилась по мрамору подле вас.

– Я не потому оскользнулась.

– Пойдемте к ним, моя госпожа. Ходит слух, что ему выдали секрет ларца, в котором ваш портрет. Тогда вы будете невеста уж ввечеру.

Они выскользнули на террасу рука об руку, как танцовщицы – и мужские улыбки засияли им навстречу. Ну, если не считать стряпчих, кои не улыбались никогда, если активно не ебли при этом никого, как велело им кредо их ремесла. Бассанио уже держал в руках черный ключ и стоял перед свинцовым ларцом.

– Как, уже выбрали? – удивилась Порция – однако довольная, однако встревоженная.

– Да, госпожа, личина правды, под которой наш хитрый век и самых мудрых ловит, – то золото блестящее! Мидаса то жесткий корм! Я не хотел его! И не сребро, посредник тусклый, пошлый между людьми! Но вот простой свинец, скорей грозящий, чем сулящий блага, – он бледностью своей красноречив: я взял его – будь выбор мой счастлив![156]

– Он что, мегерой вас назвал? – прошептала Нерисса.

– Я чувствую, уж слишком сильно в сердце твое благословение; уменьши его скорей – оно меня задавит[157], – ответила Порция.

Бассанио отпер ларец и заглянул в него. Откинутая крышка не давала никому увидеть, что внутри, – кроме Грациано, стоявшего рядом с соискателем.

– Что вижу здесь?[158] – Общее смятенье.

– Портрет несовершенен, – сказала Порция. – Художник пил, когда творил его, я уверена. Я говорила папеньке, надо заказать другой…

– Дурацкая голова, – произнес Бассанио. – Кукла. – Он вынул ее из ларца обеими руками, бережно, словно птенца.

– Вот свиток[159], – сказал Грациано, выхватил кусок пергамента из ларца и прочел вслух:

Урок свинцового ларца —

Алчность покойного отца:

Ты стал орудием купца —

Не благодетеля, а подлеца —

И обратился сам в глупца.

– Ох, отлично разыграно, дурак, – прошептала Нерисса. – Как же прекрасно разыграно. – И она оставила Порцию рыдать, а сама пошла провожать гостей к пристани – убедиться, что Грациано понял: ему конкретно путь в Бельмонт не заказан.

* * *

– Госпожа, я забыл передать вам вот это, – сказал я, отдавая Дездемоне крохотный портрет ее сестры, написанный на мраморном брелоке. Мы стояли у пристани, готовясь взойти на борт корабля, что доставит нас к Генуе, – небольшого торгового судна, оснащенного лишь восемью веслами, с командой в двенадцать человек. То было быстрейшее, легчайшее судно, которое Отелло мог вверить нашему походу.

– Ой как это мило, – отозвалась Дездемона. – Я буду им дорожить. Как же я скучаю по сестрице. Должно быть, ей очень грустно после кончины батюшки.

– Хоть он и был старый злонамеренный прохвост, э? – произнесла Джессика. Еврейка неким образом обзавелась парой высоких кожаных сапог, отвернутых у бедер, и широким поясом с латунной бляхой.

– Хватить пиратствовать, – сказал я.

– Рррык, – рррыкнула она.

– Объятия отцов и дочерей подчас колючи, – сказала Дездемона, – а любовь верна, хотя нежна бывает не всегда.

Джессика слышимо сглотнула.

– Это правда, госпожа. Мои извиненья.

– Пустяк, – ответила Дездемона, похлопав Джессику по руке. – И у нас есть для вас подарок, Карман. – Дездемона шагнула вбок, а вперед вышла Эмилия с тряпичным узелком, перевязанным бечевкой. Я положил его на доски настила и распустил узел. Внутри были свернуты черный шелковый шутовской колпак с серебряными бубенцами, а под ним – дублет и трико с ромбами черного атласа и бархата. Давненько не приходилось мне видеть совсем черного шутовского наряда.

– Все так, как было, когда ты только прибыл в Венецию, – сказал Отелло. – Сам говорил, тебя прежде звали «Черным Шутом». Вот мы и заказали. Наряда этого хватит всем напоминать о твоем неизлечимом слабоумии.

– Ну, чтоб соответствовать форме, еще мне требуется до офигения здоровый гульфик.

– Про это я забыл, но пару мягких сапог с загнутыми носами и колокольцами тачают. К твоему возвращению будут готовы. Прости, но мастера-кукольника на этом острове мы не нашли.

– Кукан свое еще послужит, добрый мой Отелло. Ну а гульфик могу позаимствовать у тебя – его, правда, придется несколько надставить. Как бы то ни было – мои благодарности тебе и прелестнейшей Дездемоне. – Я склонился к ее руке. – Вам в Цитадели я оставил еще один подарок, госпожа. Эмилия вам принесет его с наших квартир, надеюсь.

– А тебе, Джессика, к возвращенью я приготовлю красивое платье, – сказала Дездемона.

– Ох, госпожа, как это щедро. Я чаю, мне не стоит являться моему Лоренцо эдак преображенной – не то сам Купидон бы покраснел, меня увидев мальчиком одетой[160].

– Не беспокойся – любовь слепа, влюбленные не видят, какими сумасбродствами грешат[161]. Твой Лоренцо будет горд, видя тебя облаченной в мужество и спешащей на выручку другу.

– Благодарю вас. – И Джессика обняла Дездемону манером, пиратам весьма не подобающим.

– Спокойного плавания, черный шут, – сказал Отелло. – Мой самый умелый штурман поведет ваше судно и послужит лоцманом. – Мавр показал на офицера, с которым раньше мы не встречались, – высокого, рыжебородого. Тот щелкнул каблуками. – Лейтенант Монтано.

– Но где же Кассио? – спросил я.

– Печальное известье… – Дездемона поглядела себе на туфли.

– Кассио на губе, – ответил Отелло. – Еще не просох после вчерашнего. Подняли тревогу из-за пьяной драки, и Кассио нашли стоящим над телом заместителя Яго Родриго. Того обезглавили и изуродовали.

– И Кассио – убийца? – спросил я.

– Думаю, нет. Меч его был чист, а убийство свершено не сталью. Но он по-прежнему слишком пьян, чтоб что-то излагать, хотя сомнений нет – он участвовал в потасовке.

– Обезглавили? Изувечили? Стало быть, где-то в порту?

– Нет, под самой южной стеной Цитадели.

Мне не хотелось больше ничего слышать. О том, что случилось с Родриго, у меня сомнений почти не было, – пока я не узнал, что случилось это далеко от воды. У моей русалки что – ноги отросли? Я содрогнулся от такой мысли.

– Уверен, протрезвеет – и убедишься, что он невиновен, к тому же сер, как прах. Пора отправляться. Пойдем, Джессика. Прощайте, друзья мои.

Я взбежал по сходням, и Джессика вместе со мной подошла к поручням. Лоцман взошел на судно и дал команду отдавать концы.

– Зачем столько подарков и добрых пожеланий? – спросила Джессика.

– Затем, что они думают, будто мы не вернемся, солнышко.

– Еть, – кратко выразилась ужасная пиратка Джесс.

– К краю не подходи пока, дружище, будь так добр? – И я вперился в воду, не явится ли в глубине смертоносная тень.

Явление семнадцатое

Дурацкий выкуп

– Генуя, – произнес Монтано, показывая на точку оранжевого света в далекой тьме. Запросто могло быть тонущей звездой или ятым дельфином, несущим свечку. – Ближе мы подойти не можем. На мысу, у прохода в волноломе – маяк. Правь на этот огонь. Сразу за ним – гавань. Но лодку в гавань не заводи, если не сможешь за нею присматривать.

– Есть, капитан! – отвечала Джессика. – Пусть цинготные трюмные крысы грабят – будет им пожива грогом и харчем, а, салажата? Рррык.

– Знаешь, это совершеннейшая белиберда, – заметил я. Она несла такую околесицу все четыре дня рейса до Генуи.

– И вовсе нет. Это по-пиратски, – ответила она.

– На самом деле мы так не говорим, – сказал один матрос, помогавший нам перегружать скарб в шлюпку.

– А вы обычные заморы, вот, – сказала Джессика. – И никакие не пираты.

– Были пиратами с Отелло, пока он не поступил на венецианский флот, – сказал другой. – Работа та же, только флаг другой.

– Парнишка новые языки учит, – вступился за нее я. Вообще-то ее пиратскую болтовню я предпочитал полным несбыточных надежд сказкам о ее будущей жизни с Лоренцо. – Скажи им что-нибудь на иврите, Джесс.

– Шаббат шалом, соленые подонки.

– Посмотри за спину, Карман, – сказал Монтано перед тем, как я спустился в шлюпку. – Видишь три яркие звезды? Запомни их. В сумерках отойдешь от маяка через две ночи – и мы будем здесь же. Правь на эти звезды, маяк держи за кормой. В шлюпке есть фонарь, кресало и кремень. Как только маяк будет того же размера, что сейчас, фонарь зажжешь. Мы вас найдем.

– А если туман?

– Ну, тогда тебе натуральный пиздец, что тут скажешь? Подойдем тогда еще через двое суток. Валяйте, а то как доплывете, уже рассветет.

– До зари еще добрых шесть часов, – сказала Джесс.

– Ну да – навались-ка на весла, парнишка, – ответил ей один матрос.

Я слез в шлюпку, нам передали последнее из необходимого, в том числе – тяжелый кожаный мешок, куда мы сложили сокровища Шайлока, – и мы оттолкнулись от борта. С Джессикой мы расположились бедро к бедру на банке, у каждого по веслу – и тянули их на себя, и жаловались, пока руки наши не стерлись до мозолей, а голоса не охрипли, а потом гребли и стенали еще немного, но успокоился я, только когда шлюпка ткнулась носом в берег под маяком, и мы поднялись на узкую тропу, шедшую по волнорезу, и встали. Над горами за Генуей всходило солнце.

Ни разу за все наше путешествие не замечал я проворной русалочьей тени, однако чуял ее присутствие – так волоски на руках встают дыбом перед грозой. Почему Родриго? Почему не Кассио, который явно там был, когда случилась эта бойня, хоть и не помнил ничего, кроме своего позора? А если Вив могла перемещаться и посуху – такое, надо сказать, я мало подозревал после того, как облыжно обвинил Джессику в том, что она русалочий подменыш, – то чего ж ей не ворваться в город, словно изголодавшемуся сиротке в неохраняемую кладовку? Я-то предполагал, что Брабанцио, которого нашли изуродованным в погребах, забрел в такой же проход, как тот, в котором замуровал меня, подошел слишком близко к воде – тут-то она и нанесла удар. Но теперь вполне возможно, что она зашла с парадного входа.

– Вон тюрьма. – Я показал на офигенски здоровенную каменную крепость, что раскорячилась над портом. Отелло мне показывал ее на картах, но и живьем не заметить ее было трудно.

– Роскошная она что-то для тюрьмы, тебе не кажется? – отозвалась Джессика.

– Раньше, несомненно, служила королевским дворцом, – сказал я. – Так оно всегда бывает. Чутка революции, августейших особ сажают в замок на хлеб и воду, появляются другие августейшие особы, в клятой тюрьме жить не хотят, строят себе рядышком замок пограндиознее, старый оставляют тюрьмой – и так далее.

Так оно случилось с Белой башней, где меня впервые сделали королевским шутом Лира, а затем я стал королевским супругом и как-бы-королем для Корделии. Но Генуя – не Лондон. Это морской порт, как Венеция, если б Венецию построили на горных склонах, а не на ебаном болоте. Мачты судов в гавани торчали густо, будто щетина на кабаньем загривке. И, как и говорил Отелло, порт был укреплен: катапульты и баллисты у выхода из гавани, бойницы в башке маяка и под линией огней – укрепленная зубчатая стена. Кроме того, створ выхода из гавани перегораживала цепь со звеньями толщиной в мою ногу, опускаемая массивными лебедками: ни одно деревянное судно через такую бы не прорвалось. Нет, тюрьма здесь раньше была не дворцом – это была крепость, и по зову трубы ее тоже можно было бы использовать для защиты города. Насколько я знал, на крышу могли втаскивать фрондиболы, и те поражали любое судно, приближавшееся ко входу в гавань. На другой стороне бухты располагались верфи – столь же крупные, как Арсенал в Венеции. Даже теперь, на самой заре, по-над водой неистовой дробью разносились удары молотов, и дюжина боевых галер вырастала в высоких деревянных коробах, из которых они скоро соскользнут в море. Так вот какова другая сторона войны за моря, которую Венеция ведет уже полвека?

– И Отелло разгромил эту публику? – спросила Джессика, озирая эту панораму.

– Ну, не совсем – но раны они до сих пор зализывают.

– Неудивительно, что Дездемона отвергла всех баловней Венеции ради него. Герой же, ну!

– Ага, обычный пират, которому свезло в кои-то веки, нет? И до раздражения нелегкомысленный.

– Кстати – он мне сказал, что ты мне должен что-то сообщить.

– Ну да… только теперь нам нужно настроиться и освободить Харчка.

Мы уже почти достигли крепости; главные ворота ее выходили на гору, не на порт. Я предпочел подойти к охраннику небольшого въезда сбоку – стражник клевал носом, едва не съезжая наземь по копью, но когда мы подошли ближе, в носы нам шибануло вонью кислого вина, точно солдата раскрасили кровью виноградников.

– Может, лучше офицера найти? – спросила Джессика.

– Всегда подкупай нижайшего по инстанции – и давай столько, сколько не жалко. Когда за верность торг идет, обиды тоже идут в ход.

Не успели мы приблизиться к стражнику, обитая железом дверь, которую он охранял, со скрипом распахнулась, и вышла дюжина людей, вооруженных копьями и луками. Задрипанный похмельный часовой как мог вытянулся по стойке «смирно», пока они шли мимо, а затем снова обмяк на своем копье. Патруль обошел крепость кругом и выдвинулся на волнолом, с которого мы только что пришли. Ятую гавань они патрулировали пешком.

– Ебать мои чулки, там наша лодка… – прошептал я.

– Лодка им не угроза. Ее они могут и не заметить. Давай заберем твою клятую мартышку и двинем отсюда.

Я кивнул и подошел к часовому.

– Прощенья просим, йомен, вы случаем не знаете, не держат ли тут где здоровенного дурилу с обезьянкой?

– Мож, и держат. А те-то чё?

– Придурок этот, так уж вышло, – отец вот этого самого мальца, мы его домой забрать надеялись.

– А бизьяна чё, брат евойный?

– Полу. У нас бедная семья, и…

– Четыре дуката, – сказал стражник.

Джессика пихнула меня, кивнула и ухмыльнулась одновременно – и сунула руку в кожаный мешок с золотом. Мы рассчитывали на более упорное сопротивление и на более существенный выкуп.

– Тока бизьяны там больше нету. Сменял ее на кувшин у Джотто, он вином торгует на пьяцце. Еще месяц тому.

– Ты сменял Пижона на кувшин вина? – Я уже полез на копчик за кинжалом. Да, надо признать, существо он невыносимое, но ей-яйца Святого Кориция, он же семья!

Джессика перехватила мою руку и удержала ее в полузамахе у меня за спиной.

– Сударь, очень вас прошу – если вы хоть папулю приведете, я вам буду так благодарен, – сказала она своим лучшим мальчуковым голосом.

Она разжала ладонь, и в ней блеснули золотые монеты, но едва охранник потянул к ним лапу, быстро прижала руку к груди.

– Будьте добры, сударь.

– Ну ладно, – сказал часовой. – Только никому нельзя говорить, что я вам его выдал. А капитану скажу – подох он, оттого и не видно.

Он вошел в железную дверь и закрыл ее за собой.

– Ты совсем спятил? – спросила Джессика, с отвращением отпуская мою руку.

– Он ятого Пижона сменял на кувшин пойла. Довольно унижений претерпел уж мой народ.

– Вот тебе совет, о премудрый дурак, – не вспарывай брюхо тому, кто готов освободить твоего подмастерья за сотую долю того, что ты готов был заплатить. Пусть местью твоей станет торг.

– Да ты и впрямь Шайлокова дочка.

– А ты просто не будь дураком – ой, прости, – не будь глупым, – сказала она. – Мы знаем, кому он продал твою обезьянку, и мы знаем, где его найти. Поэтому отправимся к целовальнику Джотто на пьяццу, выкупим твоего Пижона обратно, потом найдем таверну и заляжем в ней на дно до завтрашней ночи, а там и сбежим отсюда.

– Залегать на дно в Генуе с Харчком может оказаться не так легко, как тебе кажется.

И тут дверь в стене открылась.

– Ебать мой зрелый святый сыр! – сказала еврейка, напрочь забыв о мальчуковом голосе, когда Харчок выдавился из двери, и попятилась. С тех пор, как нас с нею свело, она выучилась пристойно ругаться. Я этим несколько гордился.

– Мальчик рад видеть папу, – пояснил я стражнику.

– Карман! Друг мой! Друг мой! – Огромный обалдуй сгреб меня в объятья и выжал из меня весь дух, оделяя своими слюнявыми нежностями.

– Хватит лизаться, Харчок. Поставь меня на место и обними сыночка своего.

– А?

Я услышал, как в ладони стражника звякнули монетки, а Джессика сказала:

– Ну, мы тогда пошли. Привет!

Я взял Харчка за лапу и быстро повел его вдоль крепостной стены и за угол.

– Мог бы меня предупредить, – вымолвила Джессика.

– Я говорил, он крупный.

– Я говорил, он крупный, – повторил Харчок моим голосом, нота в ноту.

Джессика развернулась.

– Что это? Что это?

– Так он тоже умеет, – объяснил я. – Это его дар – так природа возместила то, что он здоровенный детка с бараньим фаршем вместо мозгов. Он умеет запоминать целые разговоры, по многу часов, и повторять их дословно, теми же голосами, которыми все произносилось. И при этом – без малейшего понятия, что все это значит.

– Какая блядская жуть, – сказала Джессика и отошла от Харчка чуть подальше.

– Карман, они забрали Пижона, – сообщил тот.

– Я знаю, парнишка, мы его вернем. Джесс, ступай на пьяццу и выкупи его у целовальника. А я с Харчком и золотом пойду к лодке, там будем ждать.

– С золотом? С сокровищами моего отца ты никуда не пойдешь.

– Нельзя, чтоб девушка одна бегала по чужому городу с мешком золота и драгоценностей, правда же? Ну или ты оставайся с Харчком, а за Пижоном я сам схожу.

Она оглядела гигантского дурилу с ног до головы и отдала мне кожаный мешок.

– Лодку отгони чутка, если патруль появится. Я помашу тебе с мола – подгребешь и заберешь.

– Значит, парень – девка? – спросил Харчок.

– Джесс – это Джессика, – пояснил я. – Поклонись даме как следует.

– Моя госпожа. – Харчок послушно склонился. – Значит, не мой сын, да?

– Нет, сам же видишь, раз она ятая девчонка и всего лет на десять моложе тебя, то она не твой, блядь, сын. – По временам я забываю, до чего непробиваемо туп мой подмастерье. Но снова орать на него после такого долгого перерыва было приятно.

– А тогда можно, я хоть одним глазком тебе на дойки гляну?

– Нет, я не обязана тебе ничего доказывать.

– Ох, да он не доказательств просит. Он это у всех девчонок спрашивает.

– Дай мне десять дукатов из мешка, – сказала Джессика. – Пойду снова покупать твою макаку.

– Пижону нравится кусать дам за бюст, – сообщил Харчок. – Иногда за попу.

Я кивнул, отдавая ей монеты.

– Будь, пожалуйста, осторожней. Держи на поводке и не подпускай к шляпе. У него к ним слабость. Встретимся у лодки, а потом Харчок догребет нас до какого-нибудь места на побережье, там и заночуем на берегу или где-нибудь. До завтрашней ночи продержимся. Мне сдается, в Генуе с обезьяной и этим слюнявым битюгом нам будет ненадежно.

– Не дождусь, когда приедет Лоренцо и спасет меня от вас, жалких мерзавцев, – сказала Джессика, повернулась на каблуках и зашагала к городу.

– Кто такие Лоренцы? – просил Харчок.

* * *

ХОР:

А на острове Корсика, в портовом городе Бастия некогда капитан Микеле Кассио, ныне лишенный звания, должности и расположения своего генерала, оплакивал свою судьбу и куксился за столом у себя на квартире. Но тут его навестил Яго – под предлогом утешенья.

– Я вина принес, – объявил Яго, входя в двери и даже не постучав.

Кассио застонал.

– Нет, дьяволу опьянения заблагорассудилось уступить место дьяволу ярости. Один порок повлек за собой другой, чтобы тем сильней я мог себя презирать[162]. Никогда! Ни за что не стану я больше пить. Доброе имя, доброе имя, доброе имя! О, я утратил мое доброе имя! Я утратил бессмертную часть самого себя, а то, что осталось, – звериное. Мое доброе имя, Яго, мое доброе имя![163]

– Я знаю, – ответил Яго. – Я вам мозги имал. Я не принес вина. Ей-богу, я думал, что вы ранены! Вот это была бы история. А то – доброе имя! Подумаешь, какая важность! Доброе имя – выдумка, чаще всего ложная. Не с чего ему быть, не с чего пропадать. Ничего вы не потеряли, если сами себе этого не вдолбите[164].

– Нет, раны нет. Сказать вам правду, я помню множество всяких вещей, но ничего не помню ясно[165]. Я опечален тем, что ваш заместитель, добрый Родриго, убит, но сие деянье совершил не я. В этом я уверен. Но сам тот факт, что я не помню, – оскорбленье моего доброго командира. Я скорее попрошу, чтобы он презирал меня, чем обману такого отличного начальника, явившись таким легкомысленным, пьяным и бесстыдным офицером! Напиться и заболтать, как попугай, и затеять ссору, бушевать, ругаться и высокопарно разговаривать со своею собственною тенью…[166]

– Добрый Кассио, вы слишком уж суровый моралист. Грех случился с вами не ко времени, не к месту, не к условьям здешним, но раз уж, к сожалению моему великому, так вышло, то надо вам исправлять положение[167]. Родриго вы не убивали, так что полно, полно! Хорошее вино – славный, близкий друг, если им пользоваться разумно; не поносите его больше[168]. Подумаешь, побуйствовали ночь и все забыли. Ступайте к мавру, попросите – и он вас восстановит в должности.

– Ходил, просил, но он мне отказал.

– Так сходите еще раз. Жар гнева его уж наверняка остынет, подлинного убийцу Родриго найдут – Отелло примет вас. Кто скажет, что вы не защищали Родриго, когда на него напали? Вообще-то так возьмите и скажите. Мавр – истинный солдат, ему известно, что победа – не всегда награда за доблесть. Ступайте к нему.

– Он меня не примет.

– Понятно. – Яго почесал в бороде, словно бы раздумывая, и походил по комнате, затем вскинулся, будто его поразило всем значеньем крайне веского решенья. – Полноте, дорогой мой! Ведь есть же способы задобрить генерала. Сейчас он вас отставил, рассердясь, но это – наказание скорее по высшим соображениям, чем по недоброжелательству; совершенно так же, как если бы кто прибил свою безобидную собаку, чтобы устрашить грозного льва. Походатайствуйте перед ним, и он – ваш[169]. Вот что вам надо сделать. Настоящий генерал сейчас у нас генеральша[170]. Я в этом убежден, потому что он весь отдался созерцанию ее прелестей… Эта женщина так любезна, и у нее такой благословенный богом нрав, что она сочтет грехом не сделать больше того, о чем ее попросишь[171].

– Она меня знает – и всегда была ко мне добра.

– Так и ступайте к ней. Расскажите ей все без утайки, просите ее, и она вам поможет вернуться на должность… Молите ее наложить лубки на разлом между вами и мужем ее, и – готов поставить все свое против любой пустячной суммы – вы с ним еще сильнее сдружитесь, чем прежде[172]. Встретьтесь с нею наедине, подальше с глаз Отелло, дабы ваш случай она ему представила как бы без подсказок. Будьте честны и правдивы, прямы и сокрушенны, однакож украдчивы и осмотрительны – и мавр наверняка вас снова примет в свою паству.

Пока Яго излагал это, Кассио кивал.

– Вы даете мне добрый совет[173]. Советуете от искренней любви ко мне и честного доброжелательства[174], хотя только что потеряли близкого друга. Благодарю вас, добрый Яго.

– Пустяки, я сделал только что, что на моем месте сделал бы любой для доброго своего командира – как поступили б вы ради Отелло. Но мне пора к столяру – платить ему за домовину к похоронам несчастного Родриго. Прощайте!

– Покойной ночи, честный Яго[175].

ХОР:

И Яго в ночь ушел, а меж ушей его скрежетали шестерни предательства, механизмы сатанинской машины со сломанными тормозами, с испорченным двигателем, работающим абы как…

– Ну, кто теперь сказать посмеет, что я играю роль злодея? Совет мой искренний и честный, и очевидно должен он помочь вернуть назад расположенье мавра. Склонить совсем нетрудно Дездемону на помощь в честном предприятии любом: ведь по натуре так она щедра и людям помогать готова. При этом ею мавр порабощен, он так зависим от ее любви, что выполнит ее любую просьбу – вплоть до того, чтоб отказаться от крещенья. Итак, какой же я злодей, когда я Кассио направил у Дездемоны помощи искать? О, это богословье ада![176] Пойду схожу к жене, пусть и она спроворит успех Кассио. Я, что ли, злодей? Да у меня только что какой-то демон ночи украл ближайшего друга! Бедный безутешный Яго – злодей?

ХОР:

Ты сам сказал «злодей», не я. Я лишь стираю с внутреннего взора дымку простыми описательными штрихами, не более того.

– Коль ты меня злодеем честишь, сходил бы в темноту, бойкий Хор. Послушай, как у меня до сих пор кости дребезжат. О духи тьмы, когда чернейший грех из всех грехов вы совершить хотите[177], вы насылаете ту темную природу, что я своими грехами сотворил. И теперь они обрели плоть, и плоть эта обратилась против меня, забрав Родриго, – это она едва не разнесла дубовую дверь, чтоб до меня добраться. Если и дальше будешь звать меня злодеем, сходи пообщайся с той темной тварью, что рождена моею ненавистью и моим честолюбием.

ХОР:

Так ты считаешь – тварь ночная рождена твоим честолюбием? И это после того, как я только сконструировал совершенно чарующую метафору твоего рассудка, похожего на самоходную повозку? Не знаю, как насчет злодея, но полоумный ты совершенно определенно.

– Пойдем со мной во мрак, Хор. Не отставай. Утешай меня.

ХОР:

И так вот негодяй подумал наш, что скромный ваш рассказчик достаточно тупоголов, чтобы служить приманкой для той твари. Увы, как это часто бывает, Яго по всем намереньям своим, замыслам, а также исполненью их был полный, блядь, кретин, и оным отправился он искать прелестную Эмилию.

* * *

Шлюпка наша, казавшаяся такой просторной, когда гребли мы с Джессикой, вдруг стала утла и недостаточна, когда на веслах устроилась грузная туша Харчка. Не способствовало и то, что обалдуй не умел плавать и ежился от каждой волны. Я заставил его выгрести на несколько сот ярдов за волнолом, чтоб не привлекать внимания патруля, и мы расположились там, делая вид, что рыбачим, наверное, – то есть просто сидели и пялились на воду, ждали, когда что-нибудь нарушит нашу ятую скуку.

– Джессики годные штучки, ну? – произнес Харчок.

– Полчаса назад ты считал ее мальчишкой, а теперь она годная?

– Ты ее дрючил, Карман?

– Нет, я по-прежнему безутешен после Корделии, а Джессика все равно помолвлена, хоть с обещанием ее могут и подвести. Но нет, я ее не дрючил.

– Потому что Лоренцо на тебя рассердится?

– Нет, потому что я дал слово призраку Корделии.

– Я однажды дрючил призрака. Нормально было, пока я не испугался. Ты ее дрючил?

– Нет, я ее не дрючил. Я был мертвый. Ну, не совсем мертвый, но нездоров. Ранен. Предан, унижен, сильно надруган, несколько обуреваем черной меланхолией[178].

– Да, похоже, годна. А ты дрючил черный мел до колик?

– Нет, обормот, я не дрю… – И я вывалил на него всю свою историю – от того момента, когда отправился к Брабанцио, до замурования в подземелье и сенаторова признания в том, что это он убил мою Корделию, рассказал о страхе и своей покорности Вивиан, о том, сколько времени провел в темноте, и в живых меня держала только жажда мести да беспокойство о благополучии тупоумного великана. И хоть я понимал, что он не за всем успевает, я знал – он все запомнит, как с ним это бывало обычно, а мне нужно было ему это рассказать. И я рассказал – и о побеге из темницы, о том, как меня спасла и выходила Джессика. Рассказал о нашем сговоре отомстить за все несправедливости, о том, как переоделся евреем, хотя Харчок был знаком всего с одной еврейкой в жизни – Филлис Терр, хозяйкой ссудной кассы в Лондоне: она ему давала задувать свечки на меноре каждое Рождество – тем самым они отмечали рождение младенца Иисуса, – поэтому пришлось заодно пояснить, что евреи – это люди в желтых шляпах. Рассказал о нападении на Лоренцо и Саланио, о том, как Вив меня спасла и, несомненно, прикончила Родриго.

И когда я не умолкал уже час, и мы описали в шлюпке круг и вернулись ко входу в гавань Генуи, Харчок сказал:

– Потрясно, Карман! Ты дрючил русалку.

Отчего я немедленно пожалел, что оставил Кукана sans палки в ларце в Бельмонте, – им я мог бы отдубасить крупного обалдуя по голове и плечам за то, что упустил ятую суть. Подумал было, не пустить ли мне в ход мешок сокровищ Джессики – но тут под нашей лодкой проскользила черная тень.

– Ох нет, – сказал я.

Харчок проследил за моим взглядом за борт, посмотрел, как русалка с одного борта передвинулась к другому, отчего лодка опасно закачалась.

– Карман?.. – начал Харчок.

Я перегнулся через борт, стараясь не упустить ее из виду, а она выплыла из-под лодки ярдов на пятьдесят, развернулась и двинулась обратно к нам.

– Нет… – сказал я воде, стараясь отправить Вив команду картинкой у себя в уме. – Только не этот. Не ешь его.

– Карман, – сказал Харчок. Голос его уже звенел тремоло ужаса. Он привстал, и я схватил его за рубаху и вновь усадил на банку. – Карман?..

– Нет, этого не надо. Нет! – рявкнул я воде, напрягая все свои мысли, чтобы до твари дошло. – Это друг. Друг. – Понимает ли вообще ядовитое существо, что это значит? Но я почуял нечто вроде ответа, непонимание, смятение, быть может – вопрос, образ в ослепительной голубизне, которую я наблюдал во тьме и раньше.

Что бы оно там ни получило, но существо остановилось ярдах в пяти от шлюпки – после чего вынырнуло и поднялось над водой, высотой с высокого человека и такое черное, что едва не впитывало свет. Толстое змеиное тело – ибо Вивиан была змеем, гадом, аспидом, – голова – челюсти – широкие и квадратные, по обе стороны – длинные усы, ноздри хлопали, раскрываясь и втягивая воздух, слышимо, но по сторонам шеи у нее виднелись еще и жабры. У нее были короткие ручки – передние лапы с перепонками меж пальцев, а на кончике каждого черного отростка, длиной с лезвие моего кинжала, торчало по тонкому полупрозрачному когтю, похожему на иглу. И с них капал млечный яд. Она зависла поодаль от нашей лодки – стоймя ее удерживали нижние лапы, которыми она гребла, и огромный хвост, которым болтала под водой, – и разглядывала нас изумрудными глазами, вправленными по бокам ей в голову, блестевшую на солнце, в кожу, не чешуйчатую, а гладкую, как у маленьких китов, которых венецианцы зовут черными гриндами. Она поворачивала голову из стороны в сторону, дабы получше нас рассмотреть, а потом скользнула обратно в море и нырнула в глубину. И больше мы ее не видели.

– Карман? – произнес Харчок, и тревоги в голосе у него больше не звучало.

– Что, парнишка? Не бойся. Она тебя не обидит.

– Карман, это никакая не русалка.

– Нет, парнишка, не она. Я не знаю, что это было. – Но я, конечно, знал. Я ж англичанин, нет? Я воспитан в лоне церкви, правда? А во всей Блятьке и полудюжины церквей не наберется, где на витражах, гобеленах или запрестольных образах нет портрета Святого Георгия и его ебаного дракона.

И тут Харчок заговорил таким голосом, которого я не узнал:

– Хан не велел мне – под страхом смерти – рассказывать кому-то из чужих о черных драконах, кои людям были богами и чей яд можно возгонять до черной смолы, от которой людские головы идут кругом, точно в самой приятной грезе. Однако стоило нашему каравану покинуть царство Хана, как я уплатил деревенскому рыбаку за то, чтоб он выловил мне очень маленького, может, только что вылупившегося змееныша, коего мне удалось тайком провезти в Венецию в котомке, в мокром тряпье, пока мы пересекали пустыню.

– Что это, Харчок? Чья это повесть?

– Со мной в камере мужик сидел. И на судне он был, когда его потопили. Он весь был песьи ятра, Карман, такие байки травил хорошие, почти как ты.

– Греби, Харчок. На маяк.

– Мы Пижона заберем и эту девчонку, которая как пацан?

– Нет, дурацкий ты дурак, мы вытащим из тюрьмы твоего сокамерника.

– Потрясно! Ты ему тогда расскажешь, как дрючил дракона.

Действие IV

Чудовище с зелеными глазами[179]

И если гад какой его внушил вам,

Пусть небо проклянет его, как змея!

– Эмилия, «Отелло», акт IV, сц. 2, пер. А. Радловой

Явление восемнадцатое

Плащ, кинжал, плат и вуаль

Антонио Доннола, венецианский купец, выглянул со своего балкона на Венецианскую гавань и на миг задумался, сразу ли прикончит его падение с четвертого этажа на брусчатку или он еще подержится за жизнь немного, сломанный и весь в крови, а издохнет только потом. Он размышлял не о самоубийстве, а о том, как отреагирует Яго, вернувшись с Корсики и обнаружив, что эта часть их сговора по замещению вакантного места Брабанцио в сенате пошла до жути наперекосяк. Перед насилием однозначно возникнут вопросы, и хотя мужеством своим Антонио был отнюдь не знаменит, он позволит гневу Яго обрушиться прежде, чем пожертвовать своим прекрасным мальчиком Бассанио.

– Дурацкая голова, значит?

– Так точно, – ответил Бассанио. – Вроде той, что бывают на конце арлекинского жезла на Карнавале, только вот палки не было. Прошу вашего прощения, Антонио. Меня уверили, что ларец – тот самый. Саланио это выяснил и послал мне весточку с гондольером.

– С гондольером?

– Тот показал мне кинжал Сала в доказательство того, что сообщение подлинное. Они, должно быть, подменили ларцы после того, как Сал и Лоренцо отправились на Кипр. – Бассанио вышел к Антонио на балкон и сжал ему плечо. – Я отплачу вам, честное слово. Я вам все верну.

Не вернет, само собой. Три тысячи дукатов? Бассанио не увидит такой суммы, как своих ушей без зеркала, если на ней не женится. Крепкий симпатичный молодой человек, не вполне малоумный, но купец из него говенный. Если б не покровительство Антонио, мальчонка бы давно побирался на улицах. Может, Яго был прав – стоило самому уплатить за сватовство к Порции, самому забрать место в сенате, а не так кардинально просрать весь процесс. Пригрозить стряпчему-другому, как и предлагал солдат. Но теперь слишком поздно. На собственное сватовство у него больше нет средств. О, до выполнения обязательства перед Шайлоком у него еще несколько недель – хотя бы одно судно успеет вернуться. Дохода с него хватит покрыть долг, но вот еще трех тысяч дукатов плюс денег на устрашение стряпчих ему уже не собрать. А Яго, он был уверен, порекомендовал бы именно это. Отправить весточку на Корсику? Объявить, что их Крестовый поход проигран, не начавшись, смириться с потерей трех тысяч дукатов и прекратить интригу Яго, пока та не зашла слишком далеко?

Он снова посмотрел на брусчатку. Быть может, все окажется быстро и безболезненно. Наверное, стоит сходить к мессе, привести в порядок душу, потому что, когда Яго вернется и узнает, какое бедствие их постигло, кто-то непременно умрет.

– Гондольер, значит? А вы сможете его опознать?

– В ту же секунду, как увижу, – ответил Бассанио. – Я счел его вестником моего счастливого будущего, а потому лицо запомнил твердо.

– Тогда отыщите его. Как зовут, где живет. Приведите сюда. Предложите подкуп, если нужно.

– Так и сделаю, добрый Антонио. Так и сделаю.

Примет ли Яго в жертву гондольера?

– Значит, дурацкая голова? Сохранили?

– Нет, я был так расстроен и обуян сердечной болью, что выбросил ее через перила в сад.

– А что-нибудь еще вы про нее помните?

– Шутовская голова из раскрашенного дерева, как любая другая. Вот только краски были неярки – на ней был черный колпак с серебряными бубенцами на кончиках.

– Ступайте, разыщите гондольера. Возьмите с собой Грациано или Саларино.

– Уже иду, Антонио. Благодарю вас. Я все исправлю, клянусь.

– Конечно, исправите, – ответил купец.

Он еще раз глянул на брусчатку и вообразил кляксу крови, расползающуюся на камнях.

* * *

Несмотря на исключительную красоту, подобно множеству девушек из рабочего сословия, Эмилия вышла замуж за первого же состоятельного встречного, что проявил к ней интерес. Ну и, как множество бедных девушек, оказалась связана по рукам и ногам человеком, который был, невзирая на привлекательную внешность и живейшее обаянье, злостным негодяем. Она поначалу надеялась, что, когда война с Генуей наберет обороты, она благополучно овдовеет, но Яго, вместо того, чтобы совершить благое дело и, как большинство венецианских вооруженных сил, погибнуть у Курцолы, поимел досадную удачу служить под началом Отелло и защищать город, а потому не только выжил, но и, когда на него нападал стих мании величия (что бывало частенько), имел наглость утверждать, что честь спасения города у него украдена «этой вороной-выскочкой», Отелло. Затем она было решила, что фортуна ей улыбнулась: Яго вызвался служить жене Отелло Дездемоне на Корсике, и между мужем и женой отныне раскинется море, да поди ж ты – вот он собственной персоной, у нее в покоях, и ему нужна услуга.

– Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы просить меня опять заниматься непристойными делами – у мартышки носом кровь идет, а цирк, сударь мой, закрылся.

– Как это было три последних года, э, глупая жена[180], – ответил Яго.

– Прекрасно, как вам будет угодно – уверена, вы будете из всех блаженны до того, что краник ваш не почернеет и не отпадет после заигрываний с алой напастью. А я, коль вы не против, помолюсь, пока вы будете свершать свое отвратное деянье.

– Нет, я здесь не для того. Хочу просить вас убедить Дездемону поговорить с Микеле Кассио – и устроить им эту встречу наедине. На балконе Дездемоны, быть может.

– А вам это от меня зачем?

– Потому что Кассио прекрасный офицер, совершивший простую ошибку. Однако в аудиенции генерал ему отказывает, и он не может попросить прощенья.

– Вы желаете, дабы я убедила мою госпожу что-то сделать ради прекрасного офицера, о коем ранее вы отзывались как о «туполысом счетоводе», «жопоглавом бухгалтере» и «резвом, блядь, флорентийце».

– Он по временам резвился, это правда, но я нынче гляжу на него добрее – на всех людей вообще-то, после смерти моего друга Родриго. – И Яго перевел взгляд в угол, как подобает, мстилось ему, сильным мужчинам, если они тщатся скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– Мне жаль, что все так вышло с вашим другом, Яго. Нам его будет не хватать.

– Ох ну еще бы вам его хватало. – Яго пожал плечами, спустив тем самым скорбь, как незастегнутую накидку. – Его и в спальне вашей не хватало.

– Вы безумны. – Эмилия вздохнула и отвернулась идти прочь.

Но Яго схватил ее за руку и развернул лицом к себе.

– Я помню, вы ему благорасположенье выказывали, строили ему глазки, когда с ним встречались.

– Благорасположенье? Да я просто сказала, что он, похоже, не круглый тупица. Это не благорасположенье, это лишь сравнение со всеми остальными, с кем вы якшаетесь. Что б вы там ни подумали, Яго, я не имаюсь со всеми, с кем встречаюсь, лишь потому, что не имаю вас. А вас я не имаю потому, что это вы, их же не имаю потому, что они мне не муж. Никакого, блядь, имания тут вообще не происходит.

– Это вы так говорите.

– Это так и есть. Так чего вы хотите, Яго?

– Мне нужно, чтоб вы убедили Дездемону поговорить с Кассио.

– А вам-то с этого что?

– Ничего. Брат по оружью.

– Херня. Мне что с этого?

– Заменит все иное, что вы мне задолжали как супруга.

– На сколько?

– Месяц.

– Навсегда.

– Нечестно.

– Тогда ступайте нахуй.

– Ладно, навсегда.

– Пусть явится ко мне через час. Я проведу его на балкон к госпоже.

– Будет сделано. Прощайте, мерзкая мегера.

– До свиданья, муженек.

* * *

Солнце давно отвалилось от зенита, прошло много часов после того, как Джессика нас покинула – и вот наконец она возникла на молу и замахала красным шарфом, чтоб мы подгребли и забрали ее. Мы снова делали вид, что рыбачим в нескольких сотнях ярдах от берега, чтоб не приставали генуэзские патрули. Через плечо у нее был перекинут здоровенный мешок из-под муки, а волосы распущены длинными локонами.

– Где Пижон? – спросил я, не успела лодка ткнуться носом в берег.

– В мешке, ет мою шляпу.

В мешке и впрямь, казалось, происходит больше движенья и визга, чем обычно производится обезьянками созерцательного склада.

– Ну, в общем, маскировка твоя совершенно бесполезна без шляпы. Даже в пиратских сапогах и шикарной рубашке ясно, что ты не мальчик.

– В Генуе мне маскировка не нужна – тут всем лениво надристать, девушка я или нет. А кроме того, вопрос был в том, дать ему еть шляпу в мешке – или при этом иметь ее на голове. Ебля шляпы случилась бы при любом раскладе. Так мне показалось незаметнее.

– Да, у Пижона всегда был вкус к отменным дамским шляпкам.

– Пижон! – воскликнул Харчок. – Мой мелкий дружбан! Эгей, Пижон!

– То была моя шляпа, – заметил я. – Быть может, он просто вне себя от радости, учуяв мой дух.

– Он положительно ком счастья, – сказала Джессика, протягивая мне мешок, который по-прежнему дергался вполне ритмично. – Еще я принесла хлеба, сыра и вина, раз ты сказал, что сегодня заночуем на берегу. Поэтому, надеюсь, ты не будешь против, если Пижон от радости выйдет из себя на твой ужин. И уместно намечет на него резус-фекалий.

– Ну тогда забирайся на борт. Сядешь тут, со мной, чтоб уравновесить лодку.

Харчок медленно подгреб, пока Джессике не удалось схватиться за нос. Дергающийся мешок из-под муки она вручила мне, оттолкнула нас, запрыгнула в лодку и села на банку рядом со мной.

– Отсюда как бы сам собой напрашивается вопрос, – произнесла она, – о том, что это за хуй сидит у нас в шлюпке на корме?

– Соленые яйца Нептуна! Да у нас чужой в лодке! – вскричал я, после чего явил улыбку, коя повсеместно считается моей самой очаровательной и расслабляющей женские души. – Увы, я шучу. Это, моя прекрасная пиратка, сокамерник Харчка. Венецианец, как и ты. Джессика… – Я намеренно накладывал мазки погуще перед тем, как перейти к той части, в которой за него пришлось платить выкуп. – Позволь тебе представить выдающегося купца и путешественника Марко Поло.

* * *

Через час после ухода от Эмилии Яго прогуливался по крепостным стенам с Отелло под предлогом того, что нужно выяснить особенности конструкции укреплений, если ему придется занять место, опустевшее с опалой Кассио.

– А это кто там на балконе? – спросил вдруг он. Женщина и мужчина, она – спиной к ним, он – лицом.

– Похоже, Микеле Кассио, – ответил Отелло. – Распоряжусь, чтобы его убрали. В моих желаньях не было экивоков. Его освободили с гауптвахты лишь при условии, чтоб не попадался мне на глаза.

– Но господин мой, он послушный офицер, хоть и опозорен. Ибо вы требовали его отсутствия в вашем присутствии, а сие, как и его присутствие на месте гибели Родриго, всего лишь случайность. Смотрите, он там с вашею женой.

– Это не моя жена. У Дездемоны нет такого платья. Это Эмилия.

– Шлюха! – И Яго сплюнул с такой яростью, точно в рот ему залетела пчела.

– Прошу прощенья?

– Хотел сказать, что с моей женою Кассио незнаком, а это апартаменты вашей.

– Ну, похоже, теперь-то Эмилия его знает. Смотрите, как хихикает она и трогает его рукав. Положительно кокетливая горничная.

В виске Яго набухла вена – и запульсировала от напряженья всего его замысла.

– Эмилия лишь принимает капитана по порученью своей госпожи, я уверен, – сказал он. И подумал: «Подстилка! Падла! Потаскуха! Отвратнейшая волочиха за гульфиками».

– Должно быть, так и есть – вон и искра моей души, Дездемона.

«Наконец-то».

– Не думал я, что он знаком был с ней[181], – лишь пресмыкался перед нею на причале.

– Знаком. Он очень часто был связным меж нами, ходатаем моим[182]. Когда любовь наша в Венеции еще была тайной.

– А, она и впрямь его знает. Смотрите, дружеские объятья. Он целует воздух у ее щеки, как это водится за флорентийцами. Целует кончики пальцев, отдавая дань ее совершенству. А, он ее знает.

– Я же сказал – да, они знакомы.

– И у него наверняка веские причины искать нынче ее совета.

– Считаете, намеренья его не честны?

– Честны?

– Ну да, честны. Открыты, прямы. Честны. Не повторяйте за мною попугаем. Говорите начистоту, Яго.

– Повиноваться старшим, генерал, – долг воина, но оглашать догадки не входит и в обязанность раба[183]. А Кассио, я думаю, – он честен[184], но я вас прошу, – ведь, может быть, мой домысел порочен, а у меня несчастная привычка во всем искать дурное и напрасно подозревать других[185]. Однако все мужчины подвержены слабостям порой: Кассио утверждал, что он не пьет, – и он почти никогда и впрямь не пьет. А один раз оступился. Позволил себе. Может, и тут тот же случай.

– Чего случай, Яго? Клянусь, если я выясню, что вам что-то известно, и мне вы не сообщили, я скину вас вот с этой самой крепостной стены.

– Жена моя, Эмилия, – она сказала: Кассио пришел к ней и умолял, чтобы она вступилась за него пред Дездемоной или устроила им встречу наедине. В отношении Микеле Кассио я готов поклясться, что считаю его честным человеком[186], но у меня в крови: везде искать обман, и часто вину я вижу там, где вовсе нет ее[187].

– Но с ними Эмилия, как видите.

– Как скажете. Она была там, это правда. Мое усердье нередко видит грех, где нет его, и потому прошу я вашу мудрость, презрев мои убогие сужденья, им веры не давать и не смущаться случайным и неточным наблюденьем. Ни ваш покой, ни благо, ни мой опыт, ни честь моя, ни честность не дают открыть вам мысль мою[188]. Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин нет клада драгоценней доброй славы. Укравший мой кошель украл пустое: он был моим, теперь – его, раб тысяч; но добрую мою крадущий славу ворует то, чем сам богат не станет, но без чего я нищий[189].

– Кассио нашли в дымину пьяного. Он блевал на изувеченный труп вашего офицера, Яго, и совершенно не помнил, как все это произошло. Его доброй славе и так кирдык. Говорите.

– Ну, он же симпатичен, в нем есть некое гладкое обаянье, а супруга ваша, ну, молода – да и прекрасна, как и он…

– Прекрасен?

– Я не утверждаю, что намеренья его бесчестны, да и что супруга ваша подвержена его флорентийской смазливости, но лучше уж знать наверняка, разве нет? Так же лучше, правда? Послушайте ж, что я считаю долгом вам объявить, хоть ясных доказательств нет у меня: смотрите, генерал, за вашею женою хорошенько, внимательно следите вы за нею и Кассио; глаз не спускайте с них, ни ревностью себя не ослепляя, ни верою в их честность – не хотел бы я ни за что, чтоб добротой своей обманута была душа такая открытая и честная – за всем внимательно следите. Мне знакомы характеры венецианских жен[190]. Взять мою – какой солдат за много месяцев на полях сражений не испытывал подозрений? А главное, не надо углубляться в вопросы эти дальше, генерал. Все предоставьте времени[191]. Дабы не сокрушить такого нежного доверья обвиненьем. Однако глаз с них не спускайте.

– Добрый совет вы мне даете, Яго. Так и поступлю. Давайте же покончим с инспекцией, и я отправлюсь к ней. Пригляжусь.

– О, берегитесь ревности, синьор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей[192]. Но лучше знать уж, чем подозревать.

– Чудище? А![193] Вы так дьявольски плетете словеса, что они придают сил врагам, кои суть призраки воображенья, Яго. Давайте ж довершим инспекцию, и я пойду придушу это самое чудище с зелеными глазами единственным поцелуем моей милой Дездемоны. – С этими словами мавр взобрался на самую высокую стену и даже не оглянулся, следует ли за ним младший по званию.

– Да нет, не врагам, – прошептал Яго. Чего это Эмилия смеялась шуткам флорентийца? И с какой стати он шутил – разве не ведомо ему, что ему хана? Ну, не прямо сейчас, так скоро.

* * *

Я раздумывал над дерзким налетом на тюрьму, с использованием множества обличий, обильным кровопролитием и резкой некоторого количества голов, но я мелок, и у меня с собой ни куклы моей, ни обезьянки, а вместо них – до офигения здоровый мешок золота, поэтому я решил подойти к вопросу об освобождении сокамерника Харчка сугубо практически. Посредством подкупа.

Насчет денег, кстати. Как выяснилось, большинство королевств никогда не доверяют ключей от сокровищниц королевским шутам не просто так. Причина здесь в том, конечно, что мы по природе своей и образованию – дураки, а потому деньги нам противопоказаны. Этот урок Джессика б нипочем не усвоила, если б не бухой пентюх, охранявший боковые ворота Генуэзской крепости, и не пылкий пиздодуй, его командир.

Охранник, похоже, немного протрезвел после того, как мы освободили Харчка, но менее жалок не стал.

– Не могу, – сказал он, держа копье так, словно прятался за ним. При этом он озирался. Харчок остался за углом большой крепости, поскольку я не сумел убедить его посидеть в лодке: он боялся Вив и воды вообще. – Даже за двойную цену. Этот – узник настоящий, купец и господин благородный, а требование о выкупе уже отправили его родне. Громадина ему только прислуживал. Если этого хотите, надо разговаривать с капитаном.

– Я дам тебе двадцать дукатов, а ты скажешь, что громадина упал на него, когда сам помер, и задавил насмерть. Или чума? С чумой ничего не сравнится, если надо объяснить необъяснимую кончину.

– Я капитана приведу, – сказал стражник. Он пропал за воротами и чуть погодя вернулся с елейным и до крайности отполированным молодым офицером. У него обещали вырасти усики, на лице содержался пушистый намек на бородку, а весь он выглядел изящно-изможденно, как мальчик, ни дня в своей жизни не поработавший. Такой и никогда работать не станет. Слишком молод, чтоб заслужить командирскую должность, – без сомнений, ее он унаследовал или же купил. И вот это вот Генуя выставляет на поле брани? Неудивительно, что Отелло размолотил их, как спелое зерно.

– Мне сказали, вы желаете выкупить пленника Марко Поло?

– Так и есть, – кивнул я.

– Пройдемте в командирские квартиры – обсудим условия его освобождения. Monsieur Поло – заключенный значительный.

– Месье? Это вы со мной по-блядь-французски, что ли?

– Oui, – ответил капитан Пухощек. И щелкнул при этом каблуками.

– О, trés претенциозно, синьор. Предполагаю, вы меня теперь проводите к надлежащему офицеру, дабы мне не пришлось торговаться из-за условий с мелким мудозвоном, у которого мох на подбородке, а должность вертухая ему купил папочка, чтоб он не еб челядь в жопу.

Как выяснилось, мне пришлось иметь дело с вышеупомянутым мудозвоном, который, надо полагать, счел своим долгом вытрясти из меня все золото до последнего грана перед тем, как выпускать Марко Поло на мое попечение. Оскорблять его вышло мне на руку. Он думал, что выиграл торг, конечно, но поскольку золото было не мое, я его обставил. Ха!

Путешественник этот собрал свои пожитки, и мы отвели Харчка обратно к лодке дожидаться возвращения Джессики. Я согласился грести, потому что Харчок желал сидеть на носу и высматривать Вив, а Марко Поло устроился на корме – несколько задравшейся в воздух плотностью моего подмастерья, сосредоточившейся впереди.

– Для человека, два месяца просидевшего в тюрьме, вы смотритесь вполне пристойно, – сказал я. Это был подтянутый востролицый венецианец лет сорока, борода у него уже седела, а в лице – гораздо больше черт и цвета, чем у его собратьев по купечеству. Уж этот-то явно не только ел жирное и торговался на Риальто.

– Все было не так уж неприятно, если б не дети. Они играли в порту и весь день звали меня по имени. Генуэзцам известно, что у моей семьи есть средства. Держали меня в камере, где раньше томился в заключении герцог. Я просто наружу выйти не мог. Вот и решил, что пока сижу – напишу-ка воспоминания.

– Марко! – крикнул Харчок голосом маленького мальчика. – Поло! – последовал отзыв голосом другого ребенка, как будто вообще с другого места[194].

– Да, вроде того. – Путешественник поморщился. – Я обнаружил невероятный дар вашего друга еще до того, как наше судно захватили, а поскольку наши тюремщики не пожелали снабдить меня пергаментом и чернилами, чтобы я записал свою историю, я сказал генуэзцам, что это мой камердинер. Его подселили ко мне в камеру, и я начал ему все рассказывать.

– Поэтому его и не приковали к веслу на военной галере?

– Поскольку из Венеции ничего не ответили насчет выкупа для него, охрана говорила, что да, такова его судьба, – ответил Поло.

– Благодарю вас за это, – сказал я. Я и впрямь очень переживал за огромного придурка, а доброта в наши темные века так редка.

– Это возмещено стократ тем, что вы меня выкупили. Мне в странствиях моих выпало повидать чудес, и я чувствовал, что обязан попытаться сохранить их для потомков.

– Да, Харчок, блядь, чудо каких мало, нет? Вы знали, что он способен пердеть припев к «Зеленым рукавам»?

– Могу засандалить, Карман, хочешь? – произнес Харчок у меня за спиной.

– Нет! Это совсем не обязательно, парнишка. – Три раза из четырех Харчку удавалось выдуть мелодию, но на четвертый он гармонично весь уделывался в той же тональности. – Я бы хотел узнать об одном чуде, которое вам встречалось в странствиях. Харчок упоминал, что вы привезли с собой змея. Дракона?

Глаза Поло расширились.

– Вот уж не думал, я полагаю, как это прозвучит, когда мою историю услышат. Не стану вас винить, если вы решите, что я полоумный. Они существа редкие, даже в Катае. Но мне хотелось показать его Венеции – и люди бы увидели, что чудеса Востока подлинны. Не имеет значения. Существо выскользнуло из моей котомки в канал, когда я сходил с судна на пристань у Арсенала. Даже переход через пустыню выдержало. Совсем крохотное, с мой локоть длиной. Уверен, оно погибло в зловонной воде каналов. В Катае они живут в великих реках. Я пытался подманить его обратно к пристани бальзамом, который их притягивает, а делается из их же яда, но все тщетно. Существо пропало.

– Быть может, нет, – ответил я.

– Карман дрючил дракона, – как бы между прочим сообщил Харчок.

– Я ее не дрючил. Мною прежестоко пользовались, когда я был весь скован в подземелье.

Марко Поло приподнял бровь.

– Синьор?

– Меня тоже захватили в плен, правда, не в таких удобных обстоятельствах, как вас. – И так, вторично за тот день, я изложил свою историю: как меня опоили, приковали в темнице, как во тьме ко мне приходила тварь и вершила надо мной свои темные деянья, какие затем воспоследовали убийства и расчлененья. Про то, что способен отправлять змею свои мысли, я упоминать не стал – равно как и о том, что, похоже, умею получать ответные посланья прямо на изнанку собственных век. Да и про планы мести умолчал.

Когда я закончил свой рассказ, Марко Поло не произнес ни слова, а залез в одну из двух котомок, которые ему оставили генуэзские тюремщики, и вытащил маленькую шкатулку, покрытую красным лаком. Сдвинул крышку и поднес ее к моему носу. В ней было какое-то темное смолистое вещество.

– Понюхайте. Таково на вкус было ваше амонтильядо?

– Так точно, – ответил я. – Я хорошо это помню. И когда Вив вонзала в меня свои когти, этот же вкус возникал у меня в гортани – и не исчезал потом много часов.

Поло закрыл шкатулку и убрал в котомку.

– Это и есть вещество, к которому тянутся драконы. На того, кто его поест, вещество нагоняет сон – это утолитель боли посильней макового молочка.

– Мне действие его знакомо, – сказал я. – Это мне известно очень даже хорошо.

Поло перевел взгляд на дно нашей лодки.

– Другую такую шкатулку я продал одному купцу в Риальто.

– Антонио Донноле?

– Он сказал мне, что отец его умирает от опухоли и ему очень больно.

– Его отец скончался много лет назад.

– Простите меня, – сказал Поло. – Я не знал.

– Не стоит беспокойства, – ответил я. – Вы и не могли знать. Как и того, что теперь ваше существо сильно подросло. Рассчитываю, вскоре мы ее увидим.

Поло содрогнулся.

– А вы себя не спрашивали, почему она вас не убила? – И не успел я ответить, взор его скользнул куда-то мне за спину. Я услышал с бака ритмичные шлепки, посмотрел через плечо – Харчок стоял в шлюпке во весь рост, спиною к нам, подергивался и басовито-одышливо хихикал.

– Харчок! Что ты делаешь?

– Спускаю помаленьку.

– Пока тебя, блядь, спасают?

– Ну немножечко, – ответил этот дебил.

– Так происходило постоянно, пока мы пребывали в заключении, – сказал Марко Поло.

– Ты дрочил целых три месяца?

– Так читать же нечего было.

– Ты не умеешь читать.

– Ну… – вздохнул Харчок.

Я повернулся к Поло.

– А почему вы не велели ему прекратить?

– В странствиях своих я научился уважать культуру других людей.

– Какую еще культуру?

– Ну он же англичанин, правда?

– Безостановочная дрочка не есть часть английской культуры.

– Помогает, если рассказать ему историю, – сказал Поло. – Так он отвлекается.

– Помогает, если настучать ему по здоровенной пустой тыкве палкой с дурацкой башкой на конце, – сказал я. – Харчок, прекрати и сядь. А то свалишься в воду, и тебя сожрет Вив.

Встревоженно содрогнувшись, Харчок сел.

– Подобающие угрозы тоже действуют, – сказал я Поло.

– Вы также англичанин, нет? – спросил путешественник.

– Полнокровный, высокородный ублюдок всея Блятьки, к вашим услугам.

– А то трудно определить – у всех тут выговор одинаковый. Могу немного погрести, если вам требуется передохнуть. – И Поло вновь вздел вопросительную бровь. – Какое-то время наедине с собой…

– Это не входит в английскую культуру!

– Ну разумеется.

– Ох, ладно, это часть национального здравоохранения. «Вот вам пиявка и две дрочки в день. И ятая королева благодарит вас за верность трону».

– Мои извинения, – произнес венецианец. – Прежде я был знаком лишь с вашим подручным, а он…

– Смотрите, вон Джессика на молу, – сказал я. – Харчок, спрячь это подальше и садись на весла.

* * *

ХОР:

И вот мавр, с рассудком, обуянным бурей подозрений, посеянных в него Яго, ворвался в опочивальню супруги своей, дабы лицом к лицу столкнуться со своим врагом – страхом. Страхом уступить любовь свою другому. Ведь только Дездемона, единственная, кто способна была облечь его воинское чело слабым мягким покоем любви, могла доставить ему утешенье.

– Госпожа! Дездемона! – крикнул мавр, с грохотом распахивая дверь. – На пару слов позвольте!

ХОР:

И тут узрел он смутную фигуру, раскинувшуюся на ложе, – и завопил, и взвизгнул крайне по-мужски, а вовсе и не так, как то бы сделала левретка, попавшая под чью-нибудь стопу. И в тот же миг наш бравый генерал отпрыгнул в дверь, и меч его лязгнул, собою зацепившись за косяк, а сам он стал примерным образцом того, кто сейчас же пустится в бегство.

– Ты кто?

– О, наглый генерал, я лишь беспомощная монахиня, вся во власти ваших грубых варварских ухваток.

– Дездемона?

Она откинула лиловую вуаль.

– Ну а кто это еще может быть, глупыш?

– Что это на тебе надето?

– Костюм монахини Кармана. Он мне сказал, что ты его сочтешь пикантным. – Она поднесла руку ко лбу и откинулась на подушки в притворном беспокойстве. – О нет, ах грубый пират, прошу тебя – не надругайся надо мною, не получи своих кошмарных и отвратительных наслаждений от моего аппетитного тела. – И она в страхе прищурилась, и замотала головой в отрицанье, а меж тем подглядывала из-под ладошки, как действует ее монахиня.

– Я не считаю его пикантным. Дурак этот ничего не понимает в моих желаньях.

– А без панталончиков?.. – Она чуть поддернула подол хламиды. – Беспомощная монашка, без панталончиков?..

– Лилово-зеленых монашек не бывает. Дурак это сочинил.

– А без панталончиков – бывают.

– Нет. – Полный упорства Отелло скрестил на груди руки.

– Совершенно голая монашка?.. – И парой умелых движений ею она и стала – ну, если не считать плата и вуали.

– Нет.

– Отлично, тогда о чем ты хотел пару слов? – Она села, скрестив ноги, на ложе, локоть уперт в колено, подбородок упирается в ладонь. – Ну?

– Не помню, – сказал мавр.

– Тогда закрой дверь и приходи ко мне в кровать, любимый, а то у тебя халат спереди топорщится, челядь будет скандализована. А Эмилия приревнует.

– Ревность! – сказал мавр. – Вот о чем! Зеленоглазое чудище!

– О нет, безумственный ты псих, я лишь кроткая монашенка, – отвечала ему Дездемона, непритворно трепеща в своей обнаженнейшей тревоге, ибо очевидно, что именно в ту сторону Отелло хотелось продолжать клятую игру.

Обведенный вокруг пальца, Отелло пожал плечами, закрыл дверь, накинул на нее щеколду и подошел к ложу.

– Как там?.. Зеленоглазое чудовище, которое издевается над своей жертвой?..[195] – пробормотал Отелло.

– А чего б нет? – сказала на это Дездемона, в свой черед пожав плечами. – И так можем.

Явление девятнадцатое

Примите наш привет на почве Корсики[196]

Джессика стояла у поручней на полуюте в своей белой блузе и матросских парусиновых штанах, заправленных в высокие сапоги. На голове ее был повязан красный шелковый шарф, который она купила в Генуе, а темные кудри рассыпались по плечам. Должен признать, из нее получился самый симпатичный и годный пират, что мне когда-либо доводилось видеть, хотя настроение у нее было мрачное. Через два дня мы уже пристанем к Корсике, а она не заговорила со мной ни разу после того, как мы забрали ее в Генуе и она узнала, что я истратил все золото ее отца.

Подошел к ней я осторожно, но не так тихо, чтоб испугать. Сказать правду, не очень мне нравилось, что она стоит так близко к борту: хоть я и не видел дракониху после того, как она показалась нам с Харчком, но чувствовал – она тут, рядом, следует за нами. Харчку я поручил присматривать за Джессикой, и он таскался за ней по всему судну, как гигантский слюнявый щенок. И теперь сидел спиной к леерам, наблюдая за нею, взгляд пустой, как безоблачное небо над головой.

– То было мое единственное средство, Джесс. Поло спас Харчка, не дал умереть, вне всяких сомнений. А его семья отплатит тебе за выкуп, когда мы вернемся в Венецию. Это же всего-навсего заем.

– А он отплатит мне за материно кольцо, которое мне пришлось отдать за твою ебаную мартышку? Отцово обручальное кольцо с бирюзой.

– Если уж совсем честно, и ты не безупречна. Ты же сначала украла сокровище.

– А что я скажу Лоренцо, когда он прибудет на Корсику? Может, он уже меня там ждет. То были деньги на нашу с ним совместную жизнь.

– Его Вив слопала, – сказал Харчок.

– Что? – переспросила Джессика.

– Ничего, – ответил я.

– Вив слопала Лоренцо, – повторил Харчок. И не успел я заткнуть ему рот, в точности моим голосом самородок изложил всю историю о том, как Вив забрала Лоренцо и Саларино, слово в слово, ровно то, что я рассказал Марко Поло.

Джессика повернулась ко мне со слезами на глазах.

– Что все это значит?

– Ну, обалдуй все перепутал. Пока я рассказывал, он дрочил все время.

Она взяла меня за плечи и потрясла.

– Что это? Где Лоренцо?

По щекам ее струились слезы, и сердце мое вновь надорвалось, ибо в глазах ее была та надежда, коей я так страшился, и она эту надежду накидывала мне на шею, как свинцовое ярмо одноглазого лебедя совести. Виновата ль девушка, озаренная ярким светом романтической любви, что влюбилась она в подонка? Менее ли чиста от этого ее любовь? Не так прочувствованна? Не так болезненна, когда ее теряешь? Не было толку в том, чтоб выставлять Лоренцо негодяем, чему я сам был свидетель.

– Эту часть Харчок перепутал, солнышко. Лоренцо больше нет, но убил его его же приспешник Саларино, когда он пытался спасти от убийства меня.

– Лоренцо умер?

Я кивнул и открыл ей свои объятья.

– Почему ты мне раньше не сказал?

– Из-за вот этого, – ответил я, смахивая слезинку у нее со щеки. Я рассказал ей свою историю снова, уже в третий раз за последние четыре дня; только в нынешней версии Лоренцо был героем, и его любовь к прекрасной Джессике благородно и отважно подхлестывала его заступить дорогу вооруженному наймиту-убийце, дабы спасти безымянного вестника просто потому, что он нес слова от его любимой. И после того, как пал он, сраженный, змей восстал из вод канала и обрушился на Саларино, чиня возмездие. В существовании змея Джессика не усомнилась – и моем рассудке тоже: в конце концов, она сама залечивала раны, оставленные тварью на моем теле. Так что все совпадало, как куски головоломки. Она поверила.

Я сидел на корме судна, обнимая ее, пока она плакала. Пока солнце хорошенько не вскипятило собой закатные воды.

* * *

Вскоре после, на Корсике, Яго отыскал свою жену в портомойне Цитадели – Эмилия раскладывала белье Дездемоны на столе у огромного главного котла, в котором парился гигантский дуболом, а не обычный груз рубах и штанов.

– Мне казалось, у меня с вами все, – сказала Эмилия. – Или у вас со мной. Условились.

– Мне нужно, чтобы Дездемона встретилась с Микеле Кассио у него на квартире.

– Вот уж, блядь, дудки. Но я могу встретиться с Микеле Кассио у себя на квартире – когда вам будет угодно.

– Женщина! Вы здесь моим соизволеньем и по моему приказу. Я могу вас удалить – из мира живых, если пожелаю, – и никто вас не хватится, никчемная марамойка.

– Мудила какой-то, не? – подал голос гигант из котла.

– Это еще кто? – спросил Яго. В Венеции он никогда не встречался с Харчком и не знал, что он подмастерье шута.

– На конюшне работает. Главный конюший сказал, что от него смердит навозом, и отправил сюда, чтобы хорошенько помылся. Встань, дитятко.

Великан выпростался из котла на постаменте, и потоки мыльной воды хлынули с него, а громадный возбужденный пыжик закачался влево-право прямо перед глазами Яго, как незакрепленный гик парусного шлюпа.

Яго попятился от опасного рангоута к жене.

– Это вы его в такое состояние привели?

Эмилия кокетливо захлопала ресницами.

– Быть может.

– У Эмилии потрясные дойки, как пить дать, – сообщил Харчок.

Яго поднял было руку, чтобы заехать супруге по физиономии, но вдруг сам оказался поднят в воздух – за ту же руку. Он задергался, стараясь выхватить меч, а Харчок развернул его лицом к себе так, что они посмотрели друг другу в глаза.

– Мне каэцца, вам счас лучше съебацца, судырь. – И он выронил Яго, который приземлился кучкой на скользкий камень, на котором перевернуться и достать из ножен меч можно было только с немалым трудом.

Тою же лапой, которой подымал Яго, великан схватил весло от шлюпки, которым прачки мешали в котле стирку.

– Хочешь солдатика выеть, кукленыш? – осведомилась Эмилия.

– Да, пожалста, мадам.

Она присела, и с супругом они теперь оказались лицом к лицу.

– Возможно, мальчик дело говорит, и вам действительно лучше съебаться, муженек.

Яго не сразу воздвигся на ноги, а когда ему это удалось, схватил со стола платок и выбежал из портомойни, ревя на ходу от ярости.

– Рассердился, – заметил Харчок.

– Это с ним часто, – ответила Эмилия. – Внушительно ты писькой машешь.

– Спысиб. Хоть одним глазком тогда?

– Ну, ты ж заслужил, нет? Только сперва сядь, детка, а то кошек распугаешь.

* * *

Шайлок провел два беспокойных месяца – от дочери ни слова, но вот сегодня, зябким зимним утром два крупных еврейских брата, Хам и Яфет, пришли к его порогу с известием от его друга Тубала. Им надлежало встретиться в Риальто в полдень. Ростовщик надел теплый плащ, подбитый мехом, нанял гондолу с закрытой каютой и на встречу явился на час раньше. А потому топал ногами и дул на руки, пока не заприметил друга, который волокся по мосту Риальто. Шайлок бросился ему навстречу и запыхался, пока взбирался по ступеням на середину моста, где они и встретились.

– Что нового, Тубал? Нашел ты мою дочь?[197]

– Шайлок, ты слишком суетишься, может, зайдем куда-то внутрь, где тепло, там сядешь, отдохнешь.

– Я должен знать немедля. Что с Джессикой? Ты нашел ее на Кипре, как рассчитывал?

– Новости нехороши. Слыхать слыхал о ней во многих местах, но разыскать не удается[198]. Я раскинул щупальца своих доносчиков по гавани во все стороны, за вести сулил им серебро, но пришли известия не по морю, не с Кипра, как мы думали, а от сухопутных путешественников, из Генуи.

– Из Генуи? Она там пленница?

– Нет, но пленника она там повидала – и пленника она купила там. Идет слух, что выкупом она отдала все твои сокровища – там драгоценностей и золота на две тысячи дукатов, все, что забрала с собой. И на тамошней площади еще выменяла обезьянку за сине-золотое кольцо.

– Мое сокровище? Моя дочь? Мои дукаты? Две тысячи дукатов? Ты терзаешь меня, Тубал. Это моя бирюза. Мне подарила ее Лия, когда я еще был холостой. Я не отдал бы этого кольца за целый лес обезьян[199]. Это просто буря невзгод. Моя дочь! Мои дукаты!

– И одевается она пиратом.

– Моя дочь – пират! Ты вонзаешь в меня кинжал. Значит, я никогда уже не увижу моего золота[200]. И дукатов нет, и дочь моя – пират.

– Но есть и хорошие новости. И у других людей бывают несчастья[201].

– Да, да, что, что? Несчастье, несчастье?[202] Чье это несчастье добрая весть для меня – коли не скажешь, что арестовали этих мерзавцев, дружков Антонио, что похитили мою дочь?

– Принес я вести о несчастиях Антонио. Он, как я слыхал в порту, потерял корабль, шедший на Александрию. Кораблекрушение, груз затонул. Его потери больше наших. Кредиторы Антонио клянутся, что ему не избежать банкротства[203].

– Благодарю тебя, добрый Тубал! Добрые вести! Добрые вести! Ха-ха! Очень рад этому! Я его истерзаю! Я его замучаю! Я рад этому![204] А нечего было забирать у меня Джессику и делать из нее пиратку, мою родную дочь, а ведь против нее никакого удовольствия, никакого мщения[205], так пусть же молот справедливости обрушится на Антонио. Это мне радость[206].

– Но, увы, еще скверные новости.

– Сквернее?

– То золото, что ты ссудил Антонио, было моим. Оно тоже причитается.

– А, я вижу, и тебе подфартило, Тубал, – произнес Шайлок, протыкая пальцем дыру в небе. – Сколько сочувствия прольет на тебя жена, когда ты ей расскажешь, с каким трудом пришлось тебе сдерживать улыбку, когда ты говорил мне, что мне шандец. У меня были друзья получше, Тубал.

* * *

– Ты был прав, – произнес мавр. – Они и впрямь хотят начать священную войну. Крестовый поход, на коем наживутся.

– Так ты заковал Яго в цепи и пытал его, пока он не сознался? – Я стоял на стуле в комнате военных советов, а портной размечал обмылком мой новый шутовской костюм. Тот оказался слишком для меня велик. – Отлично поработал, Отелло.

– У меня нет доказательства, что Яго к этому причастен.

– Кроме того, что он, блядь, мне сам рассказал, только потому, что думал, будто меня сейчас убьют.

– Ты не всегда надежен, малыш. Питье и горе могут затуманить рассудок человека.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Мой флот на юге остановил одно судно Антонио, шедшее курсом на Александрию. Оно по самые леера было загружено громадными брусьями французского и английского дуба. Лоцман признался, что груз предназначен генералу мамелюков.

– Растопка? Подмостки? Офигенски огромный деревянный сфинкс? Египтяне любят своих клятых сфинксов – это львы с девчонскими мордашками и сиськами. Вкусы дегенеративные, если тебе интересно мое мнение, но… – Я мысленно обозрел собственный опыт совокуплений с мифическими существами и пересмотрел скоропалительное осуждение египетских сфинксоебов. – Так лес этот для?..

– Дуб – для строительства осадных машин – катапульт, баллист и фрондибол. Для таких крепких устройств в Египте нет подходящего дерева – да и у мусульман леса вообще не очень водятся. Антонио продает стройматериалы мусульманам для создания оружия к войне, в которую венецианцы надеются втянуть христиан. Чтоб христиане ее и начали.

Я посмотрел сверху на лысину портного, затем на мавра.

– А не стоит ли нам, быть может, чуть затруднить работу лазутчиков под твоим командованием?

– Он не говорит на этом языке.

– Понятно. – Портному же я сказал: – Оставь, портной, побольше припуска вокруг гульфика, мне нужно там больше места для расширенья, когда твоя дочка начнет полировать коренья всему полку.

Портной быстро глянул на меня снизу вверх и вернулся к работе – чиркал мылом и закалывал булавками. Мавр вздел бровь, словно бы говоря: «Ну?»

– Он либо не понимает, либо смирился с тем, что его дочь потаскуха.

Похоже, тут портной закончил. Улыбнулся, отступил и подал мне знак, чтоб я снимал костюм, – теперь он заберет его с собой и приступит к ушивке. Сложил его и вышел из залы, поклонившись Отелло и ухмыльнувшись мне.

– Значит, священная война начнется все равно, только твой тесть сбросил этот бренный шум[207], да симпатичный шут уцелел в их подлейшей ебатории гнуснейшего пошиба. Война, которая натравит церковь на твой народ, Отелло.

– Я не мусульманин, Карман.

– Ну, ты и не христианин, ешкин дрын, правда же? А все мои знакомые друиды бледней снежинок, поэтому я бы сказал, что ты чуть более засмолен для такого убежденья. И ты ж не иудей, верно? Нет, конечно, у тебя нет желтого колпака. Если только… – Я уставил в мавра стальной, однако любопытствующий взгляд. – Отелло, у тебя есть секретный желтый колпак?

Мавр расхохотался – скорее хриплым кашлем, – потом ответил:

– Нет, шут, в моей философии богам нет места. Смотреть на мир я научился у старого раба, рядом с которым был прикован на галерах. Он с отдаленнейшего Востока был. И научил меня, что коли я страдаю, так и все страдают, а если страдает кто-либо один, то с ним страдаю и я. Мы все – части единого, и в любой миг темная кожа моя соединяет меня со всем на свете, и светлым, и темным, и всё на свете, светлое и темное, – части меня. Поэтому вредить человеку, вообще какому-то существу – это невежество к собственной своей природе, это вред себе и всему остальному. Вот во что я верю.

– Правда? А как это помогало в пиратстве?

– Реальность часто неуступчива. – Он пожал плечами.

– Дык, отлично сказано, мавр! – Тут рассмеялся и я. Видимо, его философия служила ему так же верно, как мне моя, коя до Корделии и после сильно скверного обращения со мной в моем церковном детстве сводилась к тому, что меня безвольно и спотыкуче тащило по жизни свирепым хером. И лишь время от времени я останавливался отвратить несправедливость, спасти терпящего бедствие или пожрать.

– Так твои матросы, значит, потопили корабль Антонио? – уточнил я.

– Нет, сообщили, что очень трудно утопить судно, по мачты груженное высушенным лесом. – Мавр опять сверкнул своей пиратской ухмылкой. – Но говорили, что оно два дня горело до ватерлинии – и еще дымилось на горизонте, когда мои корабли оттуда ушли.

– А ты не думаешь, что дожев совет все трусики на себе в клочья порвет из-за того, что ты потопил венецианское торговое судно?

– А что они скажут? Папа запретил христианским государствам торговать с мамелюками – под угрозой отлучения. Мои корабли выполняли папскую буллу. Спасали души.

– Ну, если это не целая гора утиных мудей, то – пиратство по христианской булле? Джессика будет в восторге.

– Так, теперь что касается твоей части нашей сделки, шут. Ты рассказал девушке о ее суженом, как обещал?

– В некотором смысле – да. Она знает.

– И тебя теперь ненавидит, я полагаю.

– Я не говорил ей, что он был мерзавец, или что убит моей рукой, а вместо этого рассказал, что погиб он, доблестно защищая меня от своих дружков-убийц.

Мавр поразмыслил, искоса глядя на меня, словно в дверь совались своею эспаньолкою сомненья.

– Сдается мне, ты к ней больше расположен, чем готов признать.

– Для этого нет места. Сердце мое полно скорбью по Корделии и жаждой мести. А она – досадное напоминанье о надеждах.

Отелло подошел к креслу у стола и сел. Похоже, чело его вмиг отяготилось бременем гораздо тяжче, нежели командование военным флотом. Он сказал:

– Не понимаю я женщин, Карман. За столько лет на полях брани я научился понимать природу мужчин, но женщина для меня – все та же головоломка. Дездемона загоняет меня в тупик.

– А, стало быть, она марает мавра, так сказать. Я как-то куролесил с одной шлюшкой, так она меня не только в тупик ставила, но разок привязала в подземелье на два дня, голышом, без пищи и питья. В следующий раз, когда она тебя загонит в тупик, попроси веревки не так затягивать.

– Загнать в тупик – это не в угол ставить. Я имел в виду, она меня сбивает с толку.

– А. Ну, это совсем другое дело, не? Но знавал я многих женщин – великое их множество, если уж на то пошло, – и могу сказать, что загонять нас в тупик – это у них, Отелло, в натуре. Они по самой сущности своей прелестные полоумницы. Но из них всех Дездемона прелестней многих и далеко не так полоумна.

– Прелестна ли она, коль неверна?

– Дездемона?

– Да.

– Неверна тебе? Обманывает тебя с другим?

– Да.

– Херня на постном масле!

– Однако есть у меня подозренья.

– А доказательств нету?

– Другие говорили.

– Если ты про монашкин костюм, то это я придумал, целиком и полностью.

– Да не монашкин костюм. Монашкин костюм просто…

– Потря́сен! Я знал, тебе понравится. Надо было заставить ее загнать тебя в тупик прямо в монашкином костюме – и чтоб отчитывала тебя по-латыни, а сама тем временем имала тебя до потери мозга.

– Загонять в тупик не это значит!

– Ну ладно. Так ты готов обвинить свою жену в неверности – твою жену, кто ради тебя отринула всю Венецию, не уступила самым могущественным мужам республики, и все – ради тебя, мавра. Это ее ты хочешь обвинить, без всяких доказательств и улик, поверив чьему-то замечанью, однако ж Яго – известный тебе как мерзавец, головорез и предатель, – для его обвиненья моих слов тебе мало? Уважь хотя б мое сужденье в этом, Отелло, если не что-то большее, иначе будешь ты дурак.

– Я видел, как на балконе она беседовала с Микеле Кассио. А потом пришла ко мне и просила за него. Чтоб я его простил.

– Это оттого, что она добра, и справедлива, и милосердна, и ее саму облыжно осуждали за одну видимость, и потому что она тебя любит и хочет, чтоб ты тоже был добр, справедлив и милосерден. А кличку тебе придется подбирать свою, Отелло, «Черный Дурак» занята мной. Хоть ты и черен, и дурак.

Мавр дал голове своей соскользнуть с рук и стукнулся лбом о стол.

– Я дурак, – послушно сказал он.

– Не выйдет переметнуться на другую сторону, раз я сейчас выигрываю.

– Нет, ты прав, я точно дурак. Я обидел любовь своими подозреньями. Даже не знаю, что мне делать теперь. Я ж воин, речь моя груба и не так гладка, как у тебя.

– Ты всегда это говоришь, но мне кажется, мы оба знаем, что отговорить ты способен и сиськи у кабацкой потаскухи.

– Я к тому, что у меня нет опыта просить прощенья. Вот ты что делал, когда обидел свою еврейку?

– Для начала она не моя еврейка, она просто еврейка, и я, говоря строго, ее не обижал, хотя она и впрямь на меня сердится за то, что я затянул и сообщил ей о Лоренцо не сразу.

– А ты, меж тем, просто не хотел ей делать больно.

– Именно! И кроме того, она отчасти недовольна, что я спустил все золото ее отца.

– За которое генуэзцы освободили очень важного пленника.

– Что, очевидно, для нее не имеет такого значения, как для тебя и меня. Кстати, об оном. Позволь-ка я схожу за спасенным мною венецианцем. – И я направился к двойным дверям залы.

– А прощенье? – не унимался мавр.

– Лучше все свалить на обезьянку. Если получится. Давай я приведу венецианца.

– А штаны сначала не наденешь? – спросил мавр.

– Да он тут рядом сидит, с Харчком.

– Он ждал все это время?

– Ну, три месяца он просидел с Харчком в тюрьме, еще несколько минут в его компании не сведут его с глузда. – Я выглянул в щель между створками и позвал: – Эй, вы двое, заходите. Генералу нужно с вами повидаться.

Первым вошел Марко Поло, за ним – Харчок, и оба грубо проигнорировали присутствие венецианского главнокомандующего. Похоже, их отвлек тот факт, что я совершенно голый.

– Ох, ебать мои чулки. Ладно, надену каких-нибудь штанов. Хотя я же в кинжалах, нет? – (Я был в них, да. Нет смысла в примерках шутовского наряда, если под ним я не могу спрятать кинжалы.) – Благородному господину даже про ебаную философию не поговорить – вы, пуританские пиздюки, непременно будете осуждающе пялиться на его уду d’amore.

– Это, блядь, французский, – пояснил мавру Харчок. Затем, словно видя Отелло впервые, добавил: – Дракон, которого Карман дрючил, тоже был черный.

Мавр поднял голову от стола.

– Что? – И встал навстречу путешественнику.

– Не обращай внимания, у него водобоязнь. Отелло – Марко Поло. Марко Поло – Отелло, – поспешно вмешался я, натягивая парусиновые штаны, которые снимал ради портного.

Путешественник и генерал обменялись любезностями и наговорили взаимных комплиментов репутациям друг друга, после чего принялись рассказывать байки о тех местах, где каждый побывал, и людях, которых встречали. Я сказал:

– Поло, а дайте-ка мне шкатулку из вашей котомки? Отелло, ты должен это видеть. Я тут подумал о требушетах, что ты хотел поставить себе на корабли.

Марко Поло извлек красную лакированную шкатулку, украшенную черным драконом, и я от нее отмахнулся.

– Да не эту, другую. Вы с ума сошли? – Он протянул мне черную шкатулку, крупнее предыдущей, размерами со стопу взрослого человека. Я отколупал с нее крышку и из обитого мягким отсека вытащил четыре круглых бумажных кулька, не больше ногтя каждый. Один кинул на пол и отскочил, когда он разорвался у моих ног. Поднялось облачко дыма. Другой я кинул под ноги Харчку, и он съежился от хлопка и дыма. После чего я сделал обратное сальто и шваркнул два оставшихся в тот миг, когда приземлился на ноги. В ушах зазвенело от грохота.

– Катайцы это называют «драконьей пудрой», – сказал Марко Поло. Посмотрел на меня. – Хотя к драконам никакого отношения не имеет.

Отелло посмотрел на все это, подождал. Он не говорил ни слова. Я поднес ему шкатулку и взял щепоть порошка из другого ее отделения.

– Не впечатляет, я знаю. Лишь несколько ее крупинок в пакете и мелкий щебень. Когда камешки бьют по крупинкам, те с хлопком загораются. Трюк фокусника, верно? Но вообрази, что будет, если пудры будет побольше и в сосуде.

Я вытащил из шкатулки небольшой цилиндрик бумаги – с мой большой палец толщиной, на бумажке – катайские знаки. Из цилиндра торчал навощенный шнурок, пропитанный черной пудрой.

– Пока вот столько, смотри.

Я отыскал глазами в углу залы турецкую вазу высотой мне по грудь, а из миски на столе схватил дыню. Раскрутив ее на пальце, я поджег фитиль бумажной гильзы – он зашипел и заплевался искрами. Я подбежал к вазе, бросил туда гильзу и быстро пристроил дыню в горловине сосуда. И поскорей отбежал в сторону.

– Не тревожьтесь, – сказал я. – будет громко. Когда Поло нам показал, я тоже вздрогнул.

– А я описялся, – сообщил Харчок.

Через секунду оглушительно громыхнуло, и ваза разлетелась на мелкие осколки, усеявшие собой всю залу, включая нас. Дыня спокойно обрушилась на то место, где раньше стояла ваза, а теперь в пространстве размещались клякса фаянсовой пыли да помятая с одного боку дыня.

Отелло покачал головой, стараясь унять звон в ушах. Мы все как-то пытались справиться с этим высоким протяжным нытьем после взрыва.

– В общем, – сказал наконец я, – мне казалось, что это не совсем так должно сработать, но возможности сам видишь. Там была едва ль чайная ложка пудры, и содержалась она лишь в бумаге. А если упаковать ее в крепкую сталь или каменное ядро и метнуть в противника из какой-нибудь твоей военной машины, полагаю, изумление сотрется с их физиономий очень не сразу.

– Катайцы отправляют самолетные трубки с этой пудрой, сделанные из бамбука, на сотни ярдов в воздух, – сказал Марко Поло. – Устрашающее орудие войны может получиться.

– Это я вижу, – сказал Отелло. – Не хотел бы я сражаться с неприятелем, который первым овладеет этой пудрой.

– Именно поэтому ни один другой солдат на Западе этого пока не видел, – сказал я.

– А генуэзцы не вынудили вас об этом рассказать? – спросил у Марко Поло Отелло.

– Они не знали, о чем спрашивать. В Венеции лишь несколько моих друзей это видели – да и для них то было развлечение за ужином. Генуэзцам было интересно, есть ли у моей семьи деньги и отдадут ли их родственники за меня. А остальное, что я мог им рассказать, слышал только Харчок.

– Очень было мило, – подтвердил тот.

– Ты в тюрьме сидел, недоумок, – сказал я.

– Так точно, – ответил Харчок, и глаза его мечтательно затуманились.

Отелло подошел к столу и оглядел лакированную шкатулку, все ее отделения, задвинул крышку и в задумчивости провел по ребрам ее пальцем.

– Ни единый город не выстоит, если осаждать его таким оружием.

– Нет, – кивнул я. – Продержатся недолго.

– Генерал, у которого это есть, располагает дланью-молнией. А если цели его неправедны, он – сам сатана.

– Знамо дело, – опять кивнул я. – Генерал, ведущий войну за республику, чьи цели неправедны, превратит в бесов своих солдат, а честь свою – во зло.

– Сдается мне, ты не такой дурак, как я думал.

– Да и ты, мой господин.

– Я думаю, тебе пора вернуться в Венецию, Карман.

– Так точно, – ответил я.

– Я распоряжусь насчет корабля для тебя.

– Синьор Поло, вы не сходите за Джессикой? Скажите ей, чтоб собиралась. Если необходимо, сгребите ее в охапку. Подозреваю, отплывем мы с первым же приливом. Харчок, ступай к нам на квартиру и тоже все подготовь.

Отелло кивнул, попрощался с ними и поблагодарил Марко Поло, пожелал им счастливого пути, а я пока топтался рядом.

– Я вас догоню, – крикнул я им вслед. – Отелло, я не рассказывал тебе, как епископ Йоркский приказал меня повесить, еще когда я совсем молодым парнишкой был, даже борода не прорезалась?

– Нет. Епископ, говоришь? И как же ты сбежал?

– Я не сбегал. Меня и повесили. А потом я освободился – и стал делать все, что душа моя пожелает, и обрел удачу, и стал шутом и королем.

– И все это – потому, что тебя повесили?

– Настоятельница монастыря, где я рос, знал, что мне нипочем не избежать судьбы, уготованной мне епископом, поэтому он надел на меня крепкий пояс, прицепил к нему петлю так, чтобы вроде как обхватывала мою шею. Только вес мой весь приходился на веревку, привязанную к поясу под пастушьей рубахой. Затем, наутро, перед всей деревней он повесил меня в сарае, а попы засвидетельствовали, что казнь свершилась. Когда все разошлись, Базиль обрезал веревку, дал мне монету и отправил в мир свободным духом. Честно, вся эта херь про воскрешение имеет под собой, блядь, крепкие основания, в конце концов.

– Твоя настоятельница была мужчиной?

– Матушка Базиль, крепкая, что твой синебрадый мужик, какого ни возьми. Но он сообразил, что в наряде монашки-командирши проводить эти темные века гораздо приятнее. А мне рассказывал, что и сам примерно так же умер. Это и его освободило для призвания.

– А рассказываешь ты мне сейчас все это – зачем?

– Потому что в сей миг я так же мертв для всей Венеции, а оттого – свободен. Я нашел и вызволил своего подмастерья и отомщу за Корделию. Истинных врагов своих узнаешь, Отелло, лишь когда они тебя убьют. А ты – мой друг, и я бы предпочел, чтоб ты сам выбрал время и обстоятельства своего разгрома. Если ж я ошибаюсь, посмеешься потом за мой счет.

Мавр взял меня за плечо и шлепнул по спине, как это делают братья-воины.

– До свиданья, глупый шут.

– Прощай, сажегрудый сатана, – сказал я.

Явление двадцатое

Искусство убежденья

ХОР:

Слова шута еще звучали у него в ушах, и Отелло призвал к себе на командный пункт Яго, который решил, что настал миг для того, чтобы он принял чин и должность опозоренного Микеле Кассио. Но вместо повышения его ждал гнев Отелло.

– Яго, докажи, несчастный, что моя любовь – блудница! Представь улики, докажи воочью! Или, клянусь бессмертною душой, тебе бы лучше было псом родиться, чем встретить гнев мой! Увидеть дай! Иль докажи мне так, чтоб ни одной зацепки не осталось сомнению. Не то беда тебе![208] Я достаточно ясно излагаю?

Яго пошатнулся – оба-на, а он-то думал, что эта битва уже выиграна.

– Вот до чего дошло, о ваша честь?[209] Я же не бабьи забобоны вам плету, а перечисляю факты, как арифметик. – И он стал отгибать пальцы. – Своего она отца обманывала, притворяясь, будто ваш вид ее бросает в дрожь и страх, а между тем любила вас[210] – это раз. Она отвергла многих женихов своей страны и звания и цвета[211] – это два. Вы сами видели, как втайне она встречалась с Кассио, скажете, нет? Это три. Да тут всякий заподозрит – тьфу! – лишь похоть, лишь мерзость извращенных мыслей[212], фу, это пахнет нездоровой волей, больным уродством[213] в спальне. Она при юности своей сумела так провести отца, что он, бедняга, решил, что это было колдовство[214]. Учтите, я отнюдь не утверждаю, что она всегда была выродившейся потаскухой, да только все, кто являет такие наклонности, оными постоянно считаются. Мне лично сдается, что она блядь лишь изредка. Родное тянется к родному во всей природе[215]. А потому я все-таки боюсь, чтоб чувств ее не покорил рассудок и чтоб она, сравнив наружность вашу с наружностью соотчичей своих, не вздумала раскаиваться после[216] и не вернулась к этой самой изредкой природе.

– Ты меня на дыбу вздернул! Лучше стократно быть обманутым, не зная, чем хоть один обман открыть![217] Дай мне причину твердую, чтоб ей неверной быть[218].

– Вы убедиться хотели бы? И можете. Но как? Как убедиться? Прийти глазеть, разинув рот, как этот ее покрыл?[219] Я думаю, что трудно показать их в этом виде. Чорт их подери, когда дадут глазам чужим увидеть в постели их. Как быть? Что делать нам? Что мне сказать? Как убедиться вам? Вам можно ль видеть, – хоть они бесстыжи, будто козлы, как обезьяны жарки, как волки в течке, грубы как глупцы, когда напьются вдребезги? Но если вас может убедить намек прямой и указания, что к двери правды вас приведут, – узнаете вы все. – Яго решил, что сыграть в такой ситуации обиженного будет в самый раз. И продолжил: – Недавно я ночевал рядом с Кассио. Страдая от зубной боли, он не мог заснуть, и я дал ему средство, прописанное мне аптекарем. Есть люди, которые столь распущенны и так мало владеют своей душой, что во сне выбалтывают все свои дела. К таким людям принадлежит Кассио. Я услышал, как он говорит во сне: «Сладостная Дездемона, будем осторожны, будем скрывать нашу любовь». И затем, сударь, он схватил мою руку, сжал ее, воскликнув: «О сладостное создание!» – и стал крепко целовать меня, как будто с корнем вырывал поцелуи, росшие на моих губах. Затем он положил ногу мне на бедро, и вздохнул, и поцеловал меня, а затем воскликнул: «Пусть будет проклята судьба, отдавшая тебя мавру!»[220]

– Да, но ведь это сон[221]. А Кассио болтает ерунду от первой чарки эля, что там говорить о снадобье от зубной боли.

– Скажите, видали ль вы когда-нибудь платок, клубникой вышитый, в руках жены?[222]

– Я ей его на свадьбу подарил[223]. А мне он достался от матушки.

– Платок тот иль другой ее платок – не знаю, но таким платком сегодня, – уверен я, платком супруги вашей, – ваш Кассио вытер бороду[224].

Отелло развернулся на каблуках и заговорил так, будто добивался внимания от равнодушного божества:

– О, если бы раб этот не одну имел, а сорок тысяч жизней! Мало будет одной для мщенья моего. Все. Убедился я. Гляди же, Яго, как с глупым ослепленьем расстаюсь. Прочь. Кончено. Встань, черное возмездье, из логова глухого твоего и, ненавистью вытеснив из сердца любовь, ты посели в нем лютых змей![225]

– Та же чернота встает и во мне, мой добрый генерал, ибо муж, обманутый женой, не может чувствовать иначе. Свидетельствуйте, звездные огни, стихии, окружающие нас, свидетельствуйте: Яго отдает здесь всю силу рук своих, ума и сердца на службу оскорбленному Отелло! И, сколько б крови ни пришлось пролить, я не раскаюсь[226].

– Приветствую не звуками пустыми твою любовь, а радостным принятьем, и сей же час воспользуюсь я ею. Через три дня ты должен мне сказать, что Кассио не существует больше[227].

– Мой друг уж мертв: раз вы сказали – мертв! Но ей оставьте жизнь[228].

– Прочь! Прочь подлюгу![229] О нет, проклятье ей, гулящей твари![230] Проклятье грязной сучке! Пойдем со мной! Составить план мне нужно, чтоб дьяволу прекрасному найти смерть скорую. Теперь ты – капитан мой[231].

– Я ваш собственный навеки[232]. Сначала доказательство отыщем, а затем да исполнится ваша воля.

ХОР:

Так Яго превратился из трусливого подозреваемого в злорадствующего триумфатора, а величайший враг его обратился в смешок, который приходилось давить в себе, пока интриган спешил прочь из зала военных советов. С огромным облегченьем покинул он Цитадель – дабы тут же, со шляпою в руке, явить свой галантнейший и фальшивейший лик на пороге у куртизанки Бьянки.

Она открыла дверь в простом льняном неглиже, волосы распущены, и бесстыдно зевнула: персоны, спящие днем, с большой неохотой вынуждены общаться с теми полоумными, что необъяснимо предпочитают утро началом своего дня, а не, как полагается, окончанием. Она была высока ростом, темна власом и глазом, очерк скул ее был тонок, а уста демонстрировали предрасположенность к напученности – даже если она ими улыбалась. Ну и тонкий изящный носик.

– Чё? – спросила она еще одним зевком.

– Добрый день, госпожа, мне жаль, что приходится поднимать вас в самый разгар полудня, но я здесь по порученью друга моего, Микеле Кассио.

При звуке этого имени Бьянка стряхнула дремоту и оправила неглиже.

– Кассио? Его я не видала уж неделю. Слыхала, у него неприятности были – как раз, когда ко мне шел. Люди баяли.

– Вот да, вот да. И, боюсь, ему не хотелось, чтоб вы его видели в миг его позора, но говорит он о вас постоянно, а также мне известно, что он приобрел вам небольшой подарок – в знак своей привязанности к вам. Но, как я уже сказал, ныне он подвержен меланхолии, коя не позволяет ему явиться к вам самолично.

– Ох ё ж. Мой бедный Кассио. Под ж ты.

– Я знаю, госпожа, сегодня ввечеру он будет у себя на квартире. Быть может, вы его там навестите, подарите ему эту радость вручить вам дар его любви – а то и пустите в ход свои чары, дабы помочь ему сломать засов его отчаянья. Иными словами, госпожа, и по всей правде, вы ему нужны.

Дыханье ее прервалось, а пальцы прижались кончиками к груди – словно бы проверяя, не остановилось ли сердце.

– Я ему нужна? – Ее хотели, часто, постоянно, еще с тех пор, как она была совсем соплячкой, и красот в ней имелось хоть отбавляй. Но нуждались?

– Да, госпожа. Только вы не должны упоминать, что я вас навещал. Ступайте туда, словно по зову собственной привязанности.

– Ступлю. Ой, пойду, конечно.

– В восемь, – сказал ей Яго на прощанье.

* * *

– Увы, я вновь как бы над бездною стою, на самом краю, почти, почти, почти и да – чихаю, – промолвил мавр. – Апчхик.

Когда он вошел, Дездемона расчесывала волосы у зеркала. Она повернулась к мавру, посмотрела внимательно.

– Мой господин, я не знала мужчины храбрей, мужественней и телом, и манерой, однако ваш чих меня тревожит. Когда я такой слыхала последний раз, это случилось в саду Бельмонта, и там его испускала ослабшая и вскоре покойная белочка.

– То крепкий чих, – ответил мавр.

– О да, могучий, героический чих, мой господин. Буря, разметывающая корабли, краснеет от стыда при буйном разрушенье, что несет твой великолепный и совсем не хилый белочкин чих.

– Да ты смеешься надо мною?

Она закинула копну волос за плечо.

– Знамо дело, мой господин.

Мавр прикрыл нос ладонью.

– Не стану оскорблять тебя едкой и мерзкой беличьей слизью, стало быть. Позволь мне твой платок[233].

Дездемона быстро вынула платок из комода у кровати и протянула мавру, но тот взял его, словно что-то гадкое и сдохшее.

– Не этот. Ты знаешь, тот[234], – сказал он.

– Но он же чистый.

– Тот, что тебе я подарил когда-то[235]. Он где? Ну, тот, с клубничкой?

– Он не при мне[236]. Понятья не имею, где он, мой господин.

– А мне так хотелось с клубничкой. Как жаль! Напрасно! Платок ведь не простой: он матери моей подарен был волшебницей-цыганкой, что умела читать в сердцах людей. Она сулила, что будет мать, пока платок при ней, красивой и желанною для мужа. Но стоит потерять иль уступить чудесный дар, – и муж к ней охладеет. И матушка перед своей кончиной платок вручила мне и наказала отдать жене. Я так и поступил. Храни ж подарок, как зеницу ока: отдав иль потеряв его, накличешь беду неслыханную![237]

– Неужто?[238] У тебя полна горсть соплей и совершенно годный носовой платок, а тебе подавай непременно с клубничкой?

– Да, правда; в этой ткани колдовство. Сивилла, видевшая двести раз, как солнце обернулось вокруг света, платок в провидческом экстазе сшила. Для шелка развели червей священных, из девичьих сердец застылых мумий искусно краску извлекли[239]. Мне подавай непременно его. И если ты верна мне, госпожа, а вовсе не распутная профура, мне подавай сейчас же тот платок.

– Ну, едрить твою налево, раз он так священен, мой господин, не надо было его пачкать. Ей-богу же, неправ ты[240].

– Что?

– Я его в стирку отправила, потому что ты им подтерся, когда брал меня монахиней.

– Я солдат, Дездемона, мне изящества неведомы. Сама меня к нему ты побудила.

– Я тебе просто сказала, чтоб елду свою об занавески не вытирал. Я не велела тебе брать для этого ятый мистический сопливчик, а потом врываться сюда и закатывать мне сцену из-за того, якобы, что я блудница, лишь потому, что он затерялся в стирке.

– Все правда, – сказала Эмилия, появляясь из-за ширмы для переодеваний. – Я тому свидетель.

– А! – произнес Отелло, несколько удивившись тому, что с ними в комнате кто-то еще. – Ты видела, как я вытирал елду носовым платком?

– Ой, смотри, Эмилия, – сказала Дездемона. – Ты вогнала его в краску. В монашеском костюме в тот раз был он. Мавр у меня такой чаровник, такой бесстрастник. Милый, милый.

– Нет, генерал, – отвечала Эмилия. – Я отнесла платок в стирку, где ваш подручный, Яго, с ним сбежал, когда перепугался, завидя громадного подмастерья дурака.

– Яго? – переспросил Отелло, уронив руки, будто его кукловод обрезал нити.

– Так точно, добрый господин, – подтвердила Эмилия. – Он самый.

Дездемона подошла к мужу и сжала его плечо, чтоб он не рухнул на пол в смятенье.

– Займись-ка своим насморком, дорогой. Не годится, если главнокомандующий Венеции станет расхаживать по замку, а из пещер благородного носа его будут торчать засохшие драконы.

* * *

– Даже сильные мира сего покоряются моей воле, – сообщил Яго никому в особенности. – Не насилием или угрозами, но смекалкой и коварством. Отелло не столько запутался в моей сети, сколько сам ее на себя набросил и думает, что он рыбак. А злые помыслы мои ожили темной убийственной тварью, и вот я с хитростью обращу мавра из беса ночеликого в рогатого мужа, чудовище и зверя[241], пожирающего собственный хвост… Я подучил Отелло сказать жене, что не вернется допоздна – его инспекция судов в порту затянется до глубокой ночи. За бутылью вина в таверне волью ему в рассудок виденья преступлений и предательств, пока не станет он как тигр в клетке, подстрекаемый острою палкой. А затем отведу его в дом Кассио, заставлю послушать под окном, как флорентиец свершает свое ужасное деянье с Бьянкой, коя известна всем и каждому своими похотливыми стенаньями. А какой муж, сим разъяренный, отличит стоны другой женщины, если ожидает услышать свою? И как увижу я, что мавр уже вскипает, – призову Кассио к дверям и отойду в сторонку, а разъяренный мавр его пусть убивает. Кассио, хоть и флорентиец, но Венецией сильно любим, и совет, ведомый новым сенатором Антонио, сместит Отелло и назначит меня главнокомандующим венецианских сил. Первой придет власть, а за нею, с нашим Крестовым походом, – и богатство.

ХОР:

И так вот безумный Яго, с виденьями мелкими, как сам интеллект его, стратегиями слабыми, как сам его характер, составлял планы к собственному своему краху.

– Но увы, – продолжал Яго, – быть может, есть в моих планах слабина, кою силой своей воли и размахом устремлений мне еще только предстоит открыть…

ХОР:

Так опутан ненавистью солдат этот, что не осознает – венецианцы ни за что не предъявят иск Отелло, зятю сенатора, наследному члену Малого совета, за то, что выглядит убийством при смягчающих обстоятельствах – человека, который гнусно воспользовался его женой. Даже портовому грузчику не грозит наказанье за такое деянье, поэтому генерал и национальный герой даже пред судом не предстанет.

– Ох, ёбть, – произнес Яго. – А ведь и впрямь же, нет?

ХОР:

Ослепительно очевидно всем, кроме основательно тупых.

– Конечно, Кассио уже как офицер не состоялся, его убийство не послужит моим целям – лишь чистому удовольствию. Пасть должен Отелло – и от меча флорентийца. Однако Кассио – умелый фехтовальщик, хоть и не в битвах он учился, а упорной и дисциплинированной тренировкой, мавр же опасен с ятаганом. Придется руку ему замедлить, как Родриго, восточным снадобьем. И если зверь из тьмы и тени сгустится и убьет Отелло тоже… Что ж, не стоило ему шутить с моей преданностью. А ты, Хор, ничего не говори об этом. Сегодня ночью варварийский жеребец[242] встретит свою кончину, и я не потерплю твоих вмешательств.

ХОР:

Скромный рассказчик – лишь росчерк пейзажа, а вовсе не инструмент Судеб. На колокольне уж пробило семь, и всех мерзавцев и героев тот колокол призывает запустить свои интриги в ход.

– Я вижу справедливость в том, что своей последней ночи генерал ждет в обычном пивняке. Сие знак того, что не судьба ему была стать командиром. Я ушел.

* * *

Марко Поло стоял подле меня у лееров на одном борту, а Джессика смотрела на море с другого.

– Она, стало быть, с вами по-прежнему не разговаривает?

– Крепко держится за свой гнев, – ответил я. – Не то чтобы сказать ей про Лоренцо раньше что-то изменило бы в лучшую сторону. Она повидала мир, завела себе новых друзей и научилась ругаться, как пират. А если б уехала с Лоренцо, золота у нее все равно бы уже не было, а трупом ее, вероятно, кормились бы рыбки у какого-нибудь ничтожного греческого островка.

– А ваша другая госпожа, Карман? Та, что потемней? – Путешественник поиграл бровями, словно знал некий непристойный секретик, тыц-тыц, мырг-мырг[243].

– После Корсики я ее не видел, ну и ладно. А вы снадобье свое держите под крышкой, Поло. Может, в последний раз она и была мила и игрива, как котенок, да только теперь редко показывается так, чтоб за нею не тянулся след отвратительных кишок и скорбящих уцелевших.

– За исключеньем вас. Вам она вреда не причиняет?

– Я лишь нежносердый дурак, поэтому у меня только все чувства в синяках после того, как она грубо мной воспользовалась и оставила болтаться в темноте. Но не смертельно, нет.

– И почему, как вы считаете, так вышло?

– Мое нахальное обаяние и острый ум, несомненно.

– Нет, не поэтому. Может, вы просто на вкус гадкий. Английская еда, знаете…

– Марко! – вскричал я, уставя в путешественника критический взор.

– Поло! – ответил откуда-то с палубы Харчок.

– Марко! – укоризненно повторил я.

– Поло! – крикнул в ответ Харчок детским голоском.

Так оно сколько-то и длилось, пока путешественник не признал того, что признано всеми чудовищами и великанами всех мастей: англичане восхитительно съедобны.

* * *

Яго немало озаботило, что снадобье Брабанцио не распалило ярость мавра и не замедлило его движенья в драке, как оно планировалось, а напротив: Отелло стал покладист, сентиментален и весьма неряшлив. Яго сидел на корточках под окном Микеле Кассио с главнокомандующим Венеции и через ставни слушал сочащиеся звуки влюбленных.

– Изверг! – сказал Яго. – Он ею пользуется, как гиеродулой какой-то, вы только послушайте.

– Знавал я одного помощника конопатчика в Барселоне, который так дул в гиеру, когда мы ужинать садились, – мечтательно произнес Отелло, – что заслушаешься. Баллады играл грустные – как теля мычало, маму звало.

– Гиеродула – это не музыкальный инструмент, мой генерал. Кассио пользуется вашей женой, как обычной блядью.

– И кто его за это осудит? – промолвил Отелло, склоняя голову набок, точно в уши ему лилась сладкая мелодия. – Она сама душа красы, само сердце доброты, мягкие перси ласкают касанье – а попа… за такую попу флот на воду спустишь, на войну пойдешь.

«Так, действуй, действуй, снадобье мое!»[244] – в раздражении подумал Яго. Хотя лучше было б выполнить план, просто перерезав мавру глотку в темноте и свалив все на Кассио. А такое непредсказуемое зелье не брать.

Из окна ночь оглашалась ритмичным женским повизгиваньем. Контрапунктом звучали низкие мужские стоны.

Глаза у мавра закатились, он отвалился от окна на брусчатку и невидяще уставился в небо.

– Столь прекрасная попа, что луна влюбленных от стыда прячет серебристый лик свой и никогда сиять больше не осмеливается.

Мавр закрыл глаза и обмяк на мостовой.

– Ох еб тебя ж, – рек Яго. – Зелье подействовало слишком хорошо.

– Помер? – спросил рыбак, ставивший сети при свете фонарей; теперь он шел по улице домой с раздражающей крадучестью.

Двумя этажами выше скрипнула ставня, и в ночь пролился свет лампы. Высунулась мальчишечья голова.

– Хой, эт ты мавройского енерала грохнул? Хой! Вон тут чувак черненького потемнил, а я тока на него позырить хотел!

Вдруг ставни застучали по всему околотку, позажигались лампы, и Яго поймал себя на том, что сидит на корточках над своим командиром, а на него пялится десяток зрителей.

– Он мавра убил! – произнесла из своего окна какая-то женщина.

– Я его не убивал.

В доме Кассио открылась дверь, и бывший капитан в халате шагнул на улицу.

– Яго? Что здесь случилось?[245] Вы убили Отелло?

– Да видите, падучая опять. Второй припадок в продолженье суток[246].

– Никакая это не падучая – он скалится, как идиот.

– Глаза сверкают так, что все созвездья посыплются с небес, лишь бы попасться ей на глаза, – прошептал мавр небу.

– О чем это он? – спросил Кассио.

– Понятия не имею. Помогите мне доставить его к врачу, – сказал Яго.

* * *

Придя в себя, Отелло понял, что лежит на маленькой кровати в маленькой комнате, а рядом с ним сидит Яго.

– Где я? – спросил мавр. – Как я здесь очутился?

– Вы у меня на квартире, мой господин, на постоялом дворе. Я принес вас сюда сам с врачом, когда вас подкосил удар после измены вашей жены.

Раз заставить Кассио убить Отелло совершенно не удалось, Яго усовершенствовал свой план: теперь следовало подучить мавра совершить что-нибудь настолько возмутительное, что у Венеции не останется другого выхода – только отвергнуть его, что б там ни болтал Хор.

– Удар? Измена? Я помню только, что мы шли к дому Кассио за моим платком. А потом все в тумане.

– О, до дома Кассио вы дошли – и отыскали свой платок под двумя любовниками. Кассио творил всякие животные ужасы с вашей женой, а она вопила, как кошка в течке, и орала, чтобы он… Но нет, я не могу сказать такого.

– Нет, говори уж. Отлично выйдет, если ты все это скажешь.

– Она призывала его выеть из нее все воспоминания о касаньях этого черного чудища.

– Чудища, вот как?

– Да. А потом Кассио назвал вас пиздюком.

– Правда? Кассио? Пока лежал верхом на Дездемоне?

– Даже с ритма не сбился. Сплошь «ик, ик, ик, ах ты пиздюк, ик, ик ик».

– Так и сказал? «Ик, ик, ик»?

– Нет, мой господин, это у него кровать скрипучая, а произнес я это для того, чтобы наглядно было, как он харил вашу жену, будто она потаскуха, коей и является.

– Что ж, должно быть, это ввергло меня в ярость?

– Еще как ввергло. Ярость вас так обуревала – ну и боль сердечная, разумеется, – что вас тут же хватил апоплексический припадок, и вы стали дергаться на полу, как обезглавленный цыпленок.

– Как цыпленок? Даже не помню, чтоб когда-либо так сердился. Так ты, значит, обрушил гнев мой на Кассио.

– Как только прибыл врач – да. Он глубоко мертв, если не брать в расчет собственно убийства.

– Я знаю, ты умен[247], Яго.

– Я – меч ваш, господин. Но не мне суждено прикончить распутную сучку, вашу жену. Это ваше право – обманутого мужа.

– Так и поступим.

Казалось, мавр еще не стряхнул обалделость, и, хотя слова, что он произносил, вписывались в планы Яго, чувствовалась в нем некая безжизненность. И опять же, снова подумал Яго, лучше было бы для всех, пырни он мавра ножом где-нибудь в потемках и заори «Убивают!» у Кассио под дверью.

– Ступайте же, мой господин. Пока не собрала она вещички да не удрала из Цитадели.

– Я к ней уже спешу – обречена она ровно в той же мере, что и проклята. Где мой меч?

– Он здесь, мой господин. Ступайте и не дайте ей ни слова произнести в свое оправданье. Заткните слух свой от ее молений о пощаде, ибо она червем вгрызется в сердце вам, и волю к действию вы наверняка утратите. Придушите в глотке ее все лживые слова – как саму ее во лживом ее теле.

– Все будет сделано! – И мавр сел и развернулся на кровати, пока ноги его не уперлись в пол, после чего встал, выхватил у Яго свой меч и ножны и, слегка качнувшись, выбежал за дверь.

Яго, себе не веря от того, как удачно у него все получилось, подумал, что от Цитадели, пожалуй, сейчас лучше держаться подальше: пусть мавр себе спокойно убивает Дездемону. В замок он явится чуть погодя, сделает вид, что бойня потрясла его до глубин души, а потом, в общей панике и отчаянье станет воплощенным спокойствием командования, призовет стражу и арестует мавра – явив при сем массу сострадания и справедливости. После чего генеральские сапоги придутся ему как нельзя более впору. Подтверждение из Венеции и согласие совета будут простой формальностью. А если мавр станет сопротивляться, если будет неистовствовать у опочивальни своей супруги – что ж, шестеро стражников с копьями справятся и с самым искусным мавританским фехтовальщиком.

Теперь же он пойдет в гавань и там сделает вид, будто инспектирует какие-нибудь суда, – порасспрашивает про оснастку, вооружение, досадит собою всем, чтобы покрепче запомнили, где он был, когда мавр совершал свое убийство.

Он вышел с постоялого двора и не миновал и четырех дверей по переулку, когда лицом к лицу столкнулся с небольшим отрядом венецианцев. Самый представительный облачен был в пурпурные шелка и шляпу с длинным страусовым пером, что влеклось за ним, когда он решительно шагал вперед.

– Так, солдат, – окликнул он Яго. – Я видел, как ты вышел с постоялого двора. Нам сказали, что там мы найдем генерала Отелло. Ты его видел?

Кто-то из сената, без сомненья – в таком-то наряде и с такими речами. Но в эдакой дали от Венеции стильное чванство это выглядит вполне клоунски, подумал Яго.

– Я лейтенант Отелло, синьор. Яго Дифуретто к вашим услугам. Отелло был здесь раньше, но ушел. Я бы искал его в порту. Сам туда направляюсь. Могу вас проводить, если пожелаете.

– Мы только что из порта, – ответил венецианец. – Я – Ловичио, сенатор пятого округа, двоюродный брат генеральской жены. Отелло приказано вернуться в Венецию, а я должен назначить Микеле Кассио временным губернатором Корсики.

– Кассио? Губернатором?

– Да, им самым. А его где найти, тебе известно?

– Сдается мне, синьоры, вам лучше последовать за мной в Цитадель.

* * *

Ведя венецианцев в Цитадель, Яго размышлял, что, быть может, это и есть лучший способ возглавить армию: постоять с сенатором и его свитой, посмотреть на мавра, у коего с рук еще не выветрились женины духи, а из глаз бешеного пса – безумная ревность. Яго примет командование на себя, произведет арест в присутствии сенатора, и заберет приз. Не придется даже просить перед советом. Разве сам мавр не занял свой пост, просто обратив генуэзский флот в бегство? Так и он, Яго, обратит человека, обратившего флот.

Но едва вступили они в то крыло замка, где Отелло устроил себе личную квартиру, из громадных двойных дверей выскочила собственная супруга Яго Эмилия – она визжала, а руки и весь перед ее платья были в крови.

– Ах ты окаянный пагубный сатана! Это все ты, мерзавец и подлец! Это все твоя ложь! – И она простерла окровавленные руки, и сунула их ему под нос, словно паралитичные когти. – Это ты пролил благородную кровь своим враньем!

– Ступай домой, жена, – ответил Яго.

– Никуда я не пойду. Сам иди – посмотри, что ты натворил. Вон госпожа моя лежит, задушенная супругом своим, Отелло, кой зарезал себя кинжалом в самое сердце, так и не встав с колен у ее тела. В крови этой виновны оба, ты виновен! – Она подскочила к мужу и вытерла кровавые руки о перед его рубашки. Яго перехватил ее запястья, отшвырнул ее в сторону и выхватил кинжал.

– Ты нож на женщину подымешь? – Сенатор и его свита отпрянули от визжащей женщины и сбились в кучку. Сия фаланга ужаса теперь наблюдала за происходящим. – Это жена твоя?

– Ну а кто еще? – ответила Эмилия. – Но какое зло я совершила, чтоб мне достался такой супруг, одним небесам известно. Проклята я!

– Синьоры, – произнес Яго, неловко стараясь сделать вид, что не заносил кинжал над бюстом своей супруги, а, напротив, нечаянно обнаружил у себя в руке, где вдруг возникло что-то инородное. – Отелло был обижен прежестоко, и хотя удача ему сопутствовала на поле брани, своему нраву он не хозяин.

– Он, твою мать, умер, сквернавец! – сказала Эмилия. – И волоска б на голове моей госпожи не тронул, и слова б недоброго ей не сказал, если б ты его враньем своим не подстрекал.

– А в чем тут дело? – поинтересовался сенатор, и сам осмелев от полного отсутствия страха у Эмилии перед кинжалом ее супруга.

– Мой добрый господин, эта женщина, кою я взял себе в жены из жалости, ибо она проста умом была, а потому одаряла милостями своими множество распутных мальчишек по соседству, – так вот, хоть товар подпорчен был, я взял ее из милосердия, но умом своим она так и не поправилась.

– Ах ты, лживый ебохорек! – Эмилия почти выплюнула это, скорее в отвращении, нежели в истерике.

– Сдается мне, дама слишком много возмущается, – сказал Яго.

– А мне сдается, дама возмущается ровно столько, сколько нужно, – ответила Эмилия. – Мне сдается, дама только начала, блядь, возмущаться.

Яго сверкнул глазами, презрев ее реплику.

– Так вот, вчерашним вечером, в моем обществе Отелло отправился к дому Кассио и услышал, как молодой капитан там покрывает Дездемону.

– То была я, – сказала Эмилия.

– Что? – Яго потерял мысль и глянул на венецианцев, как будто они могли ему подсказать, что говорить дальше. – Тогда… – Он умолк, стараясь отыскать способ сметать это бедствие на живую нитку так, чтобы крой вышел выигрышный. – …Там мавр лишился рассудка, заслышав, как его любимая жена воет, изображая из себя двуспинное животное[248]…

– Тоже я, – сказала Эмилия, и уста ее пересекла ухмылка, точно в зубах она зажимала хвост победы.

– Она безумна. Она не издает в постели таких звуков.

– Издаю, коли мною правильно вертят. Спроси любого мальчишку у меня в околотке, придурок.

– Я старался мавра успокоить, но предательство Кассио, измена жены – все это было слишком для… – Он повернулся к Эмилии. – А Бьянка что ж? Она разве не должна была… то есть…

– Она приходила. Я отдала ей тот чертов платок, что ты ей обещал, и отправила восвояси.

– Так и было, – раздался из залы мужской голос. Оттуда вышел Микеле Кассио – и обнаженным мечом своим разделил Эмилию и Яго. – Синьоры, – поклонился он венецианцам. – Спрячьте кинжал, Яго, не то потеряете его вместе с рукой, его держащей.

Яго подумал секунду – всего одну, – что стоит посражаться, но он знал флорентийца: собранный и трезвый, он бы его разделал, как ястреб паутину.

– Признаюсь, синьоры, – сказал Яго, выронив кинжал и поднимая руки, сдаваясь Кассио. – Я орудье заговора, сплетенного великим и могущественным венецианцем. Я выполнял его лишь наставленья. Я следовал указаньям совета. Никто не мог предполагать, что мавр поступит столь необдуманно и трагически. – «Мы еще сражнемся, – подумал он. – Свалю все на Антонио и Брабанцио – и пусть они там разбираются со своими». – А больше я ничего не скажу.

– Вам представится возможность оправдаться перед советом, – произнес Ловичио.

Кассио подвел кончик меча к подбородку Яго, вынимая оружие из ножен предателя.

– В цепи его, в трюм следующего судна на Венецию.

Действие V

Фунт мяса

Не суйся меж драконом и яростью его.

– «Король Лир», акт I, сц. 1, пер. Б. Пастернака

Явление двадцать первое

Свирепые куклы

Грациано и Саларино неспешно шли по площади Святого Марка, направляясь к Риальто, – и тут заметили еврея: тот брел, повесив голову, весь нахохлившись от ветра, и под одной рукой нес ящик с бумагами, а другой придерживал свою желтую скуфью. Хотя едва пробило полдень, оба молодых купца были полупьяны и полностью очарованы чистою сказочностью бытия собой, а потому холода не замечали.

– Гляди-ка – жид! – крикнул Грациано. – Шайлок, мы слыхали, ты в Риальто оплакиваешь свое невезенье.

– О моя дочка! О мои дукаты! – передразнил старика Саларино. – Ни дочки у меня теперь и ни дукатов! И я не знаю, что тут хуже!

Шайлок остановился и прищурился поверх своих новых очков.

– Не дочь она мне. Она для меня умерла.

– А для нашего друга Лоренцо – нет, – ответил Грациано. – И он сейчас на Кипре наслаждается и ею, и твоими дукатами.

– Если уже с ней не покончил и не отдал моему брату, – сказал Саларино.

– А потом они кинули ее в море и теперь живут на твои дукаты. – Грациано расхохотался. – О твои дукаты, о твоя дочка!

– Смейтесь над моим несчастьем, молодой человек, но не только меня настигли сокрушительные потери.

– Ха! – отвечал Саларино. – Нам известно, что ты подослал жиденка в Бельмонт подменить ларцы для Бассанио, когда он будет просить руки Порции. Мы говорили с твоим гондольером, он тебе верность не хранил. Его же мой брат и нанял – и ему отдал кинжал свой.

– Ах вам известно, вот как? – Шайлок покивал. – И братнин кинжал у него, вот как? Понимаю. Странно, что вам такое известно, когда я об этом ничего не ведаю. Нет у меня никакого гондольера, и мне совсем не интересно, за кого выйдет замуж дочь Брабанцио. Вы знаете все это, хоть сие неправда и не имеет значения, но не знаете, какие вести на Риальто[249] сегодня утром, потому что были вы в пивной, где употребляли за свою удачу и мои несчастья, разве нет?

– А ну рассказывай, жид.

– А до Риальто дошли сведенья, что и второе судно Антонио погибло. Захвачено пиратами у Гибралтара. Команду выбросили на мавританский берег, а судно затопили у них прямо на глазах. Одного моряка подобрало проходившее испанское судно, и он прибыл сегодня утром. Скажите мне, и это я устроил? Это я повелеваю бурями и пиратами, что несут Антонио несчастья, потому что я еврей? Неделя осталась, бандиты с большой дороги. Передайте своему хозяину – пусть думает, как будет расплачиваться.

Два молодых человека внезапно протрезвели, и спесь слетела с них. Они переглянулись, не понимая толком, что им делать, как ответить. Вместе с состоянием Антонио на дно пойдут и их средства.

– Ступайте, ступайте, – сказал Шайлок. – В Риальто, сами убедитесь в моих словах. Вы же знаете, как евреи умеют врать.

Как наказанные щенки, двое поспешили в Риальто, отчаянно надеясь, что жид и впрямь солгал.

* * *

Это правда. Правда. Они действительно поговорили с моряком затонувшего судна. Но теперь – как сообщить Антонио? Они застали купца дома – он сидел с Бассанио, и оба пили вино, подогретое у очага, а на столе были разбросаны остатки простого обеда: хлеб, сыр и тонкие ломтики пармской ветчины.

– Заходите, садитесь к нам, – пригласил Антонио. – Тут хватит вам поесть, а я поспорить готов, сегодня вы еще ничего не ели.

Грациано и Саларино поспешили к столу, но садиться не стали.

– Друг Антонио, – сказал Грациано – тот, что повыше.

– Добрый Антонио, – сказал Саларино – тот, что покруглей.

– Добрый друг Антонио, – сказал Грациано.

– Вы петь, что ли, собрались? – спросил Бассанио – тот, что посмазливей. – Нет у меня настроения для ваших арий.

– Благородный, щедрейший Антонио, – продолжал Грациано.

– Что?! – не выдержал Антонио. – Что? Что? Что такое?

– Пропало еще одно ваше судно, – выпалил Саларино. – Извините.

Антонио поставил кубок на стол и откинулся на спинку кресла: глаза закрыты, он словно бы обарывал в себе приступ тошноты, охватившей все его тело. И только потом произнес:

– Где вы об этом услышали?

Грациано посмотрел на Саларино, который в ответ посмотрел на него. Стоит ли говорить, что впервые они услыхали про это от жида? Нет.

– По Риальто ходит весть, – сказал Грациано. – Но мы нашли матроса с пропавшего судна.

И двое по очереди принялись излагать трагедию мелкими порциями, поэтому в любой миг, когда на челе Антонио начинала собираться тень ненависти или гнева, за следующую серию брался второй – чтобы отвлечь его внимание.

Когда они договорили, Антонио отвалился на спинку еще раз и заговорил, закинув голову, закрыв глаза:

– У меня есть еще один купец, который должен доставить товар и вернуться в порт в целости и сохранности. С него я и выплачу свой долг жиду.

– Но осталась всего неделя, – сказал Бассанио.

– Да – неделя, и судно уже на две недели задерживается, поэтому вы должны сходить к своей Порции, у которой никто еще не прошел испытания ее отца, и спросить, не поможет ли она вам. Я прошу вас это сделать, Бассанио, как ваш дражайший друг, который любит вас больше всех на свете. Вы должны.

– И сделаю, Антонио. Мне кажется, она не может тронуть семейное состояние, если на это не согласится ее сестра, коя сейчас на Корсике, но я попрошу ее проявить жалость к вам, как ко мне, ибо в сердце у меня мы едины.

– А вы двое… – Антонио по-прежнему не поднимал головы. – Вам надо найти Шайлока – в городе, не на еврейском острове – и упросить его со мною встретиться. Не здесь и не в Риальто. Где-то наедине, на какой-нибудь улочке, куда не выходят никакие окна.

– И что вы ему скажете? – спросил Саларино.

– Ничего. Меня на этой встрече не будет. Я буду у синьоры Вероники, где меня увидит множество свидетелей. А вы попро́сите жида проявить милосердие ко мне, отсрочить выплату займа. Два месяца, месяц – даже неделю.

– А если он откажется?

– Тогда вы его убьете и труп сбросите в канал. Это надо сделать быстро, тихо – и мигом разойтись в разные стороны. Ко мне придете не сразу, а на следующий день, – и убедитесь, что я напился, устроил дебош и отключился в борделе.

Саларино посмотрел на Грациано, который посмотрел на Бассанио, который пожал плечами, словно говоря: «У меня своя роль, а вы играйте вашу». Парочка ничего не ответила, не запрыгала в восторге и ажитации от возможности помочь другу. Да, они наглецы, они красуются по всей Венеции и то и дело кого-нибудь запугивают, да, им случалось обнажать оружье в драках – и даже пускать кому-то кровь. Но они не убийцы, нет. Из всей их компании самыми жестокими были Саланио и Лоренцо.

Антонио обрушил передние ножки кресла на пол и в тот же миг грохнул кулаком по столу, отчего хлеб подпрыгнул, а вино расплескалось.

– Вопросы есть? Друзья мои?

– Э… – промолвил Грациано, – мы с большой радостью и готовностью выполним то, чего вы просите, однако разве такое не полагается делать настоящим подонкам? Мы все-таки господа благородные и не очень подходим для подобных темных дел.

– Если нанимать подонков, то потом придется подонков убивать, чтобы от подонков избавиться. Как видите, истинно благородный господин для таких дел вполне работоспособен. Вы что предпочитаете – встречаться с парочкой опытных головорезов или прикончить одну немощную еврейскую собаку?

– Еврейскую собаку, – надулся Саларино.

– Но если Шайлок умрет, обязательство унаследует его дочь, а там и прочая родня подтянется, – сказал Грациано. – Жид нам сам это сказал.

Антонио вздохнул.

– А для этого сперва им придется найти его дочь, что даст мне время, и если ее отыщут, вы сможете запрятать ее снова. На дне канала.

– А еврейские собаки бывают? – спросил Бассанио. – Я бы решил, трудновато им было бы придерживаться кошерной диеты, нет? Не знал ни одной собаки, которая бы отказалась от свиных ребрышек.

– Ах, прекрасный мой Бассанио, – ответил Антонио, качая головой. – Ступайте к своей даме сердца. А мне нужно полежать немного в темноте.

* * *

Два дня Грациано и Саларино наблюдали издали за Шайлоком и запоминали все его шаркающие перемещенья. Двигался он, как заведенный. Два дня надеялись они, что в порт прибудут вести о третьем торговом корабле Антонио – теперь спасительном. И точно: через два дня сим известием им как ладонями по ушам хлопнуло – ибо точно так же стало больно, они сбились с шага, а звон в голове не стихал очень долго. Обломки корабля обнаружили в водах Черного моря. От команды не осталось и следа. Им все же придется идти к еврею и просить о милосердии, если им откажут – отказать ему в ответ и прикончить на месте.

– Я что-то не уверен, – сказал Грациано, когда они под вечер шли в Риальто, – что нам не нужно быть какими-нибудь слишком дружелюбными. Быть может, стоит подойти к жиду со всею душой, с хохотом – похлопать его по спине, как это делают все отличные парни – мы же они, правда? Заверить его, что все отлично? Сказать: «Ну что там пара-другая недель для добрых друзей?» – и он уступит. Может, пирожок ему принести. Жиды едят пирожки, интересно?

– Если не со свининой, – ответил Саларино. – Или креветками. Кроме того, у них там какие-то правила про молоко и говядину в одном пирожке. Ох, ебись оно все конем, не знаю я, что жиды в пирожки кладут, давай, блядь, просто его прикончим. Не поверит он, что мы ему друзья, – мы с ним жутко себя вели.

– Ну, мы ж себя жутко вели от имени Антонио, не сами по себе, – попробовал оправдаться Грациано. – Нас дружба обязывала жутко себя вести.

– И то верно, – согласился Саларино. – Верность – добродетель, и мы были добродетельны и впрямь.

– И впрямь. А он – точно жидовский дьявол.

– Ну да. Убил нашего господа и спасителя.

– Так на самом деле, – продолжил свою мысль Грациано, – дружба и вера обязывают нас быть жуткими грубиянами, спровоцировать Шайлока на то, чтобы он нам отказал и никаких поблажек Антонио не предоставил, а после этого просто отомстить ему за нашего господа и спасителя. Прикончить жида и скинуть в канал.

– Ну, мне уже лучше, – сказал Саларино. – То время, что мы его выслеживали, не прошло даром. И кинжал себе я наточил.

– Я его тогда подержу, а ты пырнешь. Я выше и могу перехватить ему горло, чтоб не орал.

И тут они увидели его – Шайлок целеустремленно брел к узкому переулку, коим сокращал себе каждый день путь домой: из него он выходил к каналу, у которого дорожка бежала лишь по одному берегу, миновал несколько мостиков и оказывался на улице пошире, что вела к пристани у пьяццы Сан-Марко. Грациано и Саларино этот короткий путь короче не казался, но тут не так дуло – именно поэтому, быть может, Шайлок его и предпочитал. И еще – он был идеален для их целей, ибо ходили этой дорогой немногие. В него открывались только две двери, да и те задние, поэтому, если никто не откроет окно – а кому это надо холодным зимним вечером? – у них будет несколько мгновений наедине. А больше им и не нужно. Они все обсудили.

– Что нового, Шайлок? – произнес Саларино, ступая на дорожку из одного дверного проема. – Что слышно среди купцов?[250]

Шайлок от неожиданности остановился.

– Если вам новости нужны, ступайте работать в Риальто, как все честные люди. Может, тогда узнаете о своем хозяине столько же, сколько о моей дочери.

– Мы тут насчет Антонио, – сказал Саларино. – С предложением.

– Мы? – переспросил Шайлок, пятясь от дородного парняги.

– Да, мы, – произнес Грациано, выходя из-за угла в нескольких ярдах за спиной у Шайлока.

– Чего вам надо?

– Время, еврей. Лишь немного времени. Антонио – добрейший человек в Венеции, щедрейший, нежнейший, – просит лишь малую толику времени по своему обязательству.

– Вас Антонио подослал? Банкрот и транжир, не смеющий почти и носа казать на Риальто, – нищеброд, а бывало таким гоголем похаживал по бирже[251]. Передайте, что у него еще четыре дня, чтоб все уладить по векселю.

– Да если и просрочит, – сказал Саларино, – ты же не станешь живорезом. На что тебе его мясо?[252]

– Чтобы рыбу на него ловить! Пусть никто не насытится им, – оно насытит месть мою. Он меня опозорил, помешал мне заработать по крайней мере полмиллиона, насмехался над моими убытками, издевался над моими барышами, поносил мой народ, препятствовал моим делам, охлаждал моих друзей, разгорячал моих врагов; а какая у него для этого была причина? Та, что я жид[253].

– Ну а чего ты ждал? Ты же и есть жид, – сказал Саларино.

– Да разве у жида нет глаз? – спросил Шайлок, показывая на свои глаза на манер турок. – Разве у жида нет рук, органов, членов, чувств, привязанностей, страстей? Разве он не ест ту же пищу, что и христианин?[254]

– А пирожки ты ешь? – спросил Грациано. – Мы думали тебе пирожка принести.

– Разве он ранит себя не тем же оружием и подвержен не тем же болезням? – продолжал Шайлок. – Лечится не теми же средствами? Согревается и мерзнет не тем же летом и не тою же зимою?[255]

– Насчет оружья я бы согласился, – сказал Саларино.

– А я б только на него и полагался, поскольку с пирожками мы так и не разобрались, – добавил Грациано.

– Я не знал, что тут у нас будет клятая викторина, – произнес Саларино. – Мы прискорбно к ней не подготовлены.

– Когда нас колют, разве из нас не течет кровь? Когда нас щекочут, разве мы не смеемся? Когда нас отравляют, разве мы не умираем? А когда нас оскорбляют, разве мы не должны мстить? Если мы во всем похожи на вас, то мы хотим походить и в этом. Если еврей оскорбит христианина, что внушает тому его христианское смирение? Месть! А если христианин оскорбит еврея, каково должно быть его терпение по христианскому примеру? Тоже месть! Гнусность, которой вы меня учите, я покажу вам на деле. И уж поверьте, я превзойду своих учителей![256] Месть!

– Ну, если ты так к этому относишься, – сказал Грациано, – наша уловка с пирожками, наверное, все равно б не удалась.

– Могли б и ветчиной его набить да сами съесть, – промолвил Саларино, озираясь и вытаскивая свой длинный кинжал. – А это еще что?

Из-за спины Грациано, откуда-то с канала донесся тихий перезвон, и верзила развернулся – как раз вовремя. По дорожке у него за спиной скакала обезьянка, одетая в черное, а перезванивали бубенцы у нее на крохотном шутовском колпаке. Она подпрыгнула, опустилась ему на плечо, шлепнула его по физиономии обезьяньей своей лапкой, сдернула шляпу и спрыгнула на мостовую. После чего направилась к Саларино, на ходу швырнув Шайлоку туго скрученный пергамент, и старик прижал его к груди.

Саларино выхватил кинжал, дабы оборониться от обезьянки, если та вздумает прыгнуть на него, как на Грациано, но та прыгать не стала – она пробежала мимо на задних лапах, а одну лапу, не останавливаясь, вытерла о сапог Саларино. И поскакала вдоль канала дальше, а достигши первой дождевой трубы, опрометью взобралась по ней и пропала где-то на крыше.

– Обезьянка? – произнес Грациано, ошеломленный и обесшело́мленный.

– Ха! – сказал Саларино. – Она вам по роже говно размазала.

– Ну а вам по сапогам.

– А мне письмо дала, – произнес Шайлок.

Грациано провел рукою по лицу, на котором осталась темно-бурая полоса. Понюхал пальцы.

– Это не говно. Оно липкое и пахнет смолой.

Шайлок сломал печать на свитке – и не заметил, что на воске была оттиснута менора.

– У меня очков нет, – сказал Шайлок. – Я не могу этого прочесть. Что здесь сказано?

Саларино выхватил пергамент у него из рук и повернул к остаткам света сумерек.

– Тут написано: «Не бойтесь. Вы в безопасности». – Он швырнул записку в канал. – Ну, это кучка мартышачьих чресл, потому что ты совершенно точно не в ней. Хватайте его, Граци.

Грациано сделал к еврею лишь один шаг, когда прямо из-под ног Саларино, из канала, взметнулась громадная змея – и встала стоймя, будто вскарабкалась сквозь воду. Передними когтистыми лапами она сдернула мышцы с обеих рук Саларино, будто перчатки, а задними располосовала ему бедра до кости. Он даже не успел упасть. Тот крик, что Саларино сочинял, прервался – змеиный хвост распорол ему горло до шейных позвонков. Без малейшего промедленья она прыгнула вместе с фонтаном воды из канала на пятнадцать футов по стене дома, описала по ней дугу над головой Шайлока и рухнула, широко раскрыв пасть, на Грациано, который только поворачивался бежать. Ртом она поймала голову его целиком и крутнулась в воздухе, как огромная рыба на крючке, – и грянулась обратно в канал, утаскивая под воду и Грациано. Саларино расплылся по брусчатке комковатой кляксой мяса, крови и костей и медленно потек с дорожки в канал. Секунду спустя поверхность вспорола когтистая лапа и уволокла труп с собой.

Шайлок стоял, весь дрожа, весь в крови и ледяной воде, и смотрел, как успокаиваются воды, а у другого берега расплывается кровавое пятно.

– Пирожок бы пришелся кстати, – заметил он окружающей пустоте.

Он пнул кинжал Саларино в воду и поспешил своей дорогой, держа глаза широко раскрытыми. Они сохли на пронизывающем ветру, но он боялся даже моргнуть, чтобы в краткий миг тьмы снова не увидеть эту тварь из канала.

* * *

Для Антонио утро растянулось далеко за полдень – все это время он пытался стряхнуть с себя похмелье после ночи разгула и алиби у синьоры Вероники. Бассанио изъял его из борделя наутро и приволок к себе на квартиру, но свет, звук, воздух и сожаленья по-прежнему были слишком болезненны, а от Грациано и Саларино никаких известий о том, что им ответил жид, пока не поступило.

Бассанио не переставал топить очаг и вываривал все надежды из курицы – обещая некий целебный бульон по рецепту, сварганенному для него нянюшкой в детстве, – но, несмотря на всю его суету и покаянное бормотанье, неудача его в призыве Порции на выручку только раздражала еще больше.

При встрече она ему сказала:

– Шесть тысяч заплатила б я ему – и вексель уничтожила; эту сумму удвойте иль утройте, чтоб такой прекрасный друг из-за вины Бассанио не потерял и волоса[257]. Но пока не выйду я замуж за того, кого мне изберут проклятые ларцы, у меня в распоряженье лишь то, что мне выделяют на поддержание Бельмонта. Если только я не обращусь к сестре, а она на Корсике, но раз вам нужны дукаты через неделю, боюсь, мое прошенье даже не успеет до нее дойти. Для вас, для друга вашего я готова сделать все – но я не могу предложить вам состояние, коим не располагаю.

Бассанио поднял взгляд от котелка, в котором помешивал бульон.

– Может, жид смягчится. Может, он научился доброте с тех пор, как его дочь пропала.

– Милосердие его было б радушнее, не сбеги его дочка с нашим Лоренцо, – ответил из-под одеяла Антонио. Он сидел, закутавшись с головой, на диване, прячась так от света и прочей жестокой действительности.

В дверь легонько постучали.

– Ну вот, – сказал Бассанио. – Должно быть, это Грациано с Салом.

– Потому что они известны тем, что робко стучат в дверь, прежде чем войти, – промолвил Антонио, однако на протеже сарказм его пропал втуне.

Бассанио открыл дверь.

– Пришла обезьянка со шляпой Грациано.

– Обезьянка?

– Говорит, его зовут Пижон.

– Говорит? – Антонио обезьянки нравились. Он чуть было не взглянул сам. – Обезьянка так сказала?

– Ну, не совсем, но на ней ошейник, а на нем медная табличка, и там сказано «Пижон». О, глядите, у него в шляпе записка. Не в обезьяньей шляпе. Грациано.

– И что в ней?

– И что в ней? – Бассанио переправил вопрос обезьянке.

– Нет, Бассанио, прочтите записку, а обезьянку спрашивать не нужно.

– А, ну да. Она, должно быть, читает только на иврите.

Антонио стащил одеяло с головы и спросил:

– Во имя святого, блядь, Марка, что это вы несете?

Обезьянка заверещала и ускакала вниз по лестнице.

Бассанио закрыл дверь и медленно повернулся к другу с запиской в руке.

– Не хотел вам рассказывать, раз они так жалко провалились… но я нанял вороватых обезьянок Ла Джудекки, чтобы они подстроили с ларцами мне все так, чтоб я женился на Порции. Видите, менора тут на воске – это их знак. Забавно, что у обезьянки не было желтой еврейской шапочки – только такой черненький колпак шутовской. Может, евреи такие по праздникам носят.

Антонио не думал, что голова может болеть сильнее. Оказалось – может.

– Вскройте записку, Бассанио. Что там говорится?

Бассанио развернул пергамент и прочел:

Уж четверо друзей навечно

У Смерти в кожистых руках,

А фунтом тухлой человечины

Не утолить обиды дурака.

Мои соболезнования.

Бассанио глянул поверх пергамента на своего жалкого друга – глаза того вдруг расширились.

– Ха! Последняя строчка даже не в рифму. А что это значит?

– Это значит, – медленно проговорил Антонио, – что гондольер с кинжалом Саланио солгал. Он не от Сала получил кинжал, чтобы доставить вам записку, и не мелкого жиденыша возил он ночью в Бельмонт. А Саларино и Грациано уж больше не войдут в эту дверь с добрыми вестями.

Явление двадцать второе

Без булды, Шайлок

Шайлок не увидел нас у себя в доме, когда вошел, – так сосредоточенно закрывал он за собою дверь и запирал ее, отгораживаясь массивным дубовым брусом от того, что может оказаться в мире снаружи. Затем старик прислонился лбом к двери и остался так стоять, дрожа и отдуваясь. Когда к нему сзади подошла Джессика и набросила ему на плечи полотенце, он заорал, а она отскочила.

– Папа, – произнесла она.

– Смотрите! – сказал я. – Я вернул вам блудную дочь. Давайте же, потискайте девушку как следует.

– Нет у меня дочери, – ответил Шайлок, вжимаясь спиной в дверь так крепко, что я впервые увидел его не сгорбленным. Джессика стиснула полотенце у груди и отступила, глотая слезы. – Вор! – сказал он мне. – Где мои дукаты?

– Смотрите, я привел Марко Поло!

– Где моя бирюза?

– И еще вот эту обезьянку по имени Пижон. Посмотрите, какой у него маленький шутовской нарядик.

– А остальные мои ценности?

– И поглядите только на этого огромного слюнявого балбеса. Даже больше двух здоровенных евреищ Тубала.

– Очарован, – произнес дебил.

– Я уже видел эту обезьянку, – сказал Шайлок.

– Пижона, – подсказал Харчок.

– Он передал мне записку – и часа не прошло с тех пор.

– Я знаю, – ответил я. – Это я его с ней послал.

– «Не бойтесь», – говорится там. «Вы в безопасности», – там говорится. А потом вот это… эта тварь, это чудовище…

– Это был дракон, которого дрючил Карман.

– Никакого драконьего дрючества не было.

– Прошу прощенья, милостивый государь, – произнес Харчок, заговорщицки прикрывшись громадной ладошкой со всем изяществом боевого молота. – Господин благородный не станет болтать о своих соитьях с драконом, дабы не компрометировать честь дамы.

– Я тебя не этому учил.

– Изи-ни.

– Она была русалкой, когда меня трахала, – то есть, я думал, что она русалка. И я был в цепях, так что даже не знаю, считается это соитьем или нет. Может выглядеть и так, и эдак, но, познакомившись с ее зубастым концом, скажу – она не лишена амурного шарма…

– «И даже простушка может быть прекрасна, ежели делится щедростью своею в темноте», – процитировал меня Харчок моим же голосом.

– Извращенец, – сплюнула Джессика. – Дракоебарь!

Глаза Шайлока распахнулись во всю ширь.

– Что это? Что это? Что это? Иматься с чудищами, что сдирают плоть с костей человека, будто носки снимают? Что ты такое?

– Всего лишь бойкий и проворный дух веселья, к вашим услугам, – ответил я, изобразив танцевальное па и слегка тряхнув бубенцами у себя на колпаке: Шайлок еще не видел меня в официальном наряде.

– Он правда спас тебя, папа, – сказала Джессика. – Они действительно собирались тебя убить. – Первое, что она сказала мне или обо мне, – без раздраженья, не ворча, – с тех пор, как узнала о Лоренцо. – Но он и впрямь и вор, и плут, и совершенно точно дурак.

– Смотрите, – промолвил я, вновь пытаясь сыграть на отвлеченье. – Марко Поло. Знаменитый венецианский путешественник – под вашим кровом.

– Синьор. – Марко Поло отвесил легкий поклон. – Ваша дочь и Карман доблестно спасли меня из генуэзской тюрьмы, когда и всей моей родне не удалось договориться об условиях моего освобожденья. Я сожалею, что для этого им пришлось воспользоваться вашими сокровищами, но семейство мое с радостью вам их вернет – с процентами, замечу, – как только мне удастся все уладить. – Он в самом деле умел своими манерами разлить масло по бурным водам сердитого нрава. «С процентами» – эти простые слова успокоили Шайлока, не потому, что он был алчен, а потому, что был убежден: лишь это позволяет ему, еврею, участвовать в делах сей ох какой изощренной республики купцов. А Поло как-то это понимал. Быть может, многие годы, что он провел в судах безумных и смертельно опасных восточных деспотов, научили его, как лучше удерживать голову на плечах.

– Добро вам пожаловать в мой дом, Марко Поло, – сказал на это Шайлок. И мы все тут же оказались где-то не тут. – Дочь моя принесет вам вина. – Он повернулся к Джессике.

– Нет у тебя дочери, – ответила та. – Сам и неси свое вино.

– Уважения! Дщерь! Ты забираешь у меня золото, сбегаешь с этим христианином, с этим мерзавцем Лоренцо…

– Я сбежала вот с этим мерзавцем, – ответила она, махнув куда-то в общем направлении меня.

– Его Вив схряпала, – сообщил Харчок.

– Хватит так говорить, – сказал я. – Это неправильно.

– Изи-ни. – Огромный пентюх повесил голову. – Вив его скушала.

– Он так уже говорил, Карман, – сказала Джессика. – Может, он и не найдет у бочонка круглой стороны, но помнит все, что говорится, до жутиков отлично.

– Ну, я в общем рад, что тебя не было с этим Лоренцо, даже если в итоге ты возвращаешься домой в брюках вот с этим… этой… ходячей мерзостью. – И Шайлок тоже махнул в общем направлении меня.

– Мерзостью? Я вашу дочку беру немного по морю покататься, по ходу спасаю национального героя, обучаю ее говорить по-пиратски и уберегаю ее от, блядь, убийственного заговора, потом возвращаю лучше новенькой, и после всего этого я – мерзость? Ну дела – а уважение, Шайлок? Где ж уважение?

– Какой еще убийственный заговор? – спросила Джессика.

– Лоренцо собирался тобой воспользоваться, забрать золото, а тебя бросить в море, – сказал Шайлок.

– Нет, не этот, – вмешался я. – Я про тот, чья кульминация случилась не так давно, когда Вив несколько распотрошила других прихвостней Антонио. Они намеревались тебя прикончить следом за отцом, чтоб Антонио долг отдавать не пришлось. – Челом я изобразил свою «суровую морщину правды», как мне нравится ее называть, но бубенцы мои при этом звякнули, несколько подорвав строгую искренность моих врак.

– Это мыкающаяся мажара марранской молофьи, – сказала она, довольно крупно для девушки ее габаритов нависая надо мной.

– Тебе известно, что чрезмерное использование аллитерации – признак безумия?

– Прихвостни Антонио похвалялись этим несколько дней назад, – вмешался Шайлок. – Я думал, ты для меня потеряна.

Джессика кинулась ко мне, скрипя зубами, и нос ее остановился лишь в одном дыхании от моего.

– Ты знал про Лоренцо все время, а мне ничего не сказал?

– Я боялся, ты станешь сердиться. Шайлоку-то легко, на него ты все время сердишься.

– Ну а теперь я, блядь, на тебя сержусь.

– Красная куща? – спросил Шайлок.

– Я в ней будто последние несколько месяцев живу, – ответил я, переводя дух.

– Это не красная, блядь, куща!

– Как сказать, – произнес я.

Тут она завизжала – громко и несколько продолжительно, напугав некоторых из нас больше, чем других.

– Если ты закончила, – сказал я из своего гнездышка на руках у Харчка, куда я мигом вспрыгнул, – мне нужно идти кое-какими делами заниматься.

– Ну, дракон накормлен, можешь галочку поставить, – сказала Джессика, и на уста ее нашла дорогу сварливая улыбка. Иногда, сдается мне, девице просто необходимо хорошенько повизжать от ярости.

– Мне нужно поймать лодку в Бельмонт, Шайлок, если позволено будет обратиться к вам за монетой на проезд.

Старик пожал плечами и полез в кошель.

– Ты ему еще денег давать собрался? – спросила Джессика.

Шайлок опять пожал плечами.

– Он спас тебя – и спас меня, и я ему процент начислю. Я все учту, дурак.

– Ах, опять он займы свои записывает. Как вам очки? – Он уже сходил за ними к столу и нацепил на нос.

– Службу свою несут. – И он выдал крохотную улыбку – редкую жемчужинку на кислом еврейском лике. – Но ты не сделаешь такого, что лишит меня моей мести.

– Мой добрый Шайлок, я вам разве не говорил раньше, я – лишь орудье вашей мести?

– Ну да, коварный и опасный грабитель, забился, как испуганный барашек, на ручки этого громадного колдыря, – сказала Джессика. Слегка дернула меня за нос и картинно развернулась на каблуке. – Я принесу нам вина, синьор Поло, – сказала она. – А потом мы с папой отведем вас домой, к вашим близким.

– Нельзя в таком виде на улицу выходить, – произнес Шайлок. – Хорошая еврейская девочка не носит пиратских…

Джессика крутнулась к нему с той же свирепостью во взоре, кой явила за миг до того, как завизжала.

Шайлок отвернулся и сделал вид, что ему нужно сделать что-то важное в противоположном направлении.

– Хорошо, хорошо, одевайся пиратом. Я просто рад, что мать тебя не видит…

* * *

– Говорю вам, Яго, дурак жив. Если б даже в записке он не упоминался, обезьянку звали Пижоном. Сколько обезьянок по имени Пижон, одетых в шутовской наряд, вы знаете в Венеции?

Антонио мерил шагами свою квартиру, а Яго спокойно сидел за его столом и кинжалом чистил ногти. Оковы с него сняли еще в море, всего через два дня пути. Тех моряков, кому поручили его сторожить, убедили, что пленник их вообще-то запросто может стать их новым командующим. Отелло и Дездемона мертвы, на Кассио – бремя обязанностей на Корсике: никто не мог даже отдаленно представить, как совет станет выдвигать обвинения. Когда доплыли до Венеции, Яго сошел на берег при оружии, лишь дав слово, что в назначенный день предстанет перед советом.

– Не верю. Успокойтесь, Антонио, я управляю вращеньем сфер судьбы. Отелло мертв, мы еще можем увидеть вашего подопечного сенатором, и наш план осуществится.

Антонио всегда опасался Яго – его грубая уверенность и готовность к насилию были неуместны в благовоспитанном мире торговли, где битвы были метафорами, а победы мерились прибылью, – но теперь, после Корсики, Антонио также боялся, что солдат рехнулся окончательно.

– Сегодня в каналах нашли части Саларино и Грациано, – сказал купец. – Кусками. И через день после того, как они должны были убрать Шайлока, пришла повестка. Завтра мне отвечать перед судом по его обязательству. Он вырежет у меня фунт мяса.

– Милый мой Антонио, Совет Венеции ни за что не позволит жиду взыскать с вас долг. Жиду? Да они с таким же успехом могут вчинить мне иск за действия против мавра. Мы – венецианцы, они – чужаки. Правосудие благоволит к любимым сыновьям. Если до этого дойдет, у меня есть план, чтобы ваш процесс был на руку и вам, и мне. Вы себе не представляете, что за сила пришла мне на помощь, – существо, порожденное моей ненавистью к мавру.

– Да-да, вы упоминали, – произнес Антонио довольно рассеянно. Пока они беседовали, он неуклонно перемещался подальше от солдата, пока не оказался едва ль не спиной к собственной двери. Дальше можно было только на лестницу – ну или выпрыгнуть в окно. – Но еще вы говорили, что Брабанцио будто бы сожрало какое-то существо, и еще та… тварь – эта штука из тьмы, что убила вашего Родриго. Вы ее видели.

– Я все равно намеревался прикончить Родриго. Моя ненависть просто предвосхитила мои желанья. А, да, может, и с Брабанцио так же вышло… бесенок моей ярости предчувствовал нужду в том, чтоб старик не путался под ногами, еще до того, как я сам это осознал.

Антонио положил руку на дверную задвижку и только потом ответил.

– Это потому, что «бесенок вашей ярости» не мог придумать способа получше, чтобы просрать все наше предприятье, прикончив главного партнера, да? Говорю вам, Яго, мелкий дурак жив и работает он – даже сейчас – против нас. Сметка подсказывает мне, что ваши россказни про неведомое существо – ложное виденье, галлюцинация после того, как вы повозились с этим адским липким снадобьем Брабанцио. Но ложное виденье не могло разбросать по каналу куски моих друзей. Не галлюцинация положила дурацкую башку в бельмонтский ларец, чтоб Бассанио не смог жениться на Порции. Не ваша роскошная могучая ненависть прислала записку, в которой мои друзья вычеркнуты, как сардельки из списка покупок. Говорю вам, Яго, дурак жив – и он нам мстит.

Яго вздохнул.

– Ну что ж, значит, нам придется убить его снова.

– Все уже по воле его. Завтра мне стоять перед судом и отвечать на обязательство Шайлоку фунтом моего мяса.

– Значит, и Шайлока надо убрать.

– Но у вас ни людей, ни сил. У меня тоже. Я не могу отправить Бассанио на такое жуткое дело. Это не в его натуре. Он и без того расстроен смертью друзей.

– Успокойтесь, купец. Это моя забота. В Арсенале у меня по-прежнему припрятано кое-что из состояния Родриго – и с его золотом и моей волей еще до утра нам на выручку придут силы.

* * *

– Ох, Нерисса, я вся сама не своя от беспокойства. – Порция колготилась за своим туалетным столиком, а Нерисса в чулане расставляла ее туфли несочетающимися парами. – Я отправила отцова стряпчего Бальтазара, сколько хватит сил у человека, мчать в Падую[258] неделю назад с письмом нашему кузену Белларио, он доктор права, но опасаюсь, до утра с ответом он не вернется. А коль так, я даже не знаю, как нам помочь Бассанио спасти его друга Антонио.

– А как бы мы помогли? Средства наследства вам недоступны, госпожа. И даже от ухажеров они перестали поступать, когда пошли слухи, что из игроков не выиграет никто.

– Мы им поможем тем, что сами поведем дело, Нерисса. Как доктор права и секретарь суда.

– Но, госпожа моя, только мужчины могут быть законниками.

– Да, но мы будем в платьях таких, что предположат, будто мы имеем то, чего нам не хватает, – в пустых гульфиках. Когда в одежды молодых людей мы нарядимся, то из нас обеих, ручаюсь, бо́льшим франтом буду я, и шпагу буду я ловчей носить, не семеня, а по-мужски шагая, ломающимся голосом подростка о драках говорить, как хвастунишка, и мило врать, как много важных дам томились по моей любви, зачахли и умерли, отвергнутые мной[259]. – Она хихикнула.

– Несомненно, милая Порция, и наглость вашей натуры, а также ничем не подкрепленная самоуверенность еще пуще убедят их, что вы – лучший из нас мужчина.

Тут в дверях возник лакей и откашлялся.

– Госпожа, там посетитель к вам. Просит встретиться с ним у входа для челяди.

– Господин благородный? – уточнила Порция. – Ну так введите тогда его в вестибюль, и я к нему шикарно спущусь.

– Нет, госпожа, не господин, а явился он к госпоже Нериссе. Он клоун.

– Клоун?

– Да, госпожа. В клоунском костюме. Имя не говорит.

– Сейчас буду, – сказала Нерисса.

Не было ее где-то с полчаса. За это время Порция обнаружила, что ей как-то особенно трудно подобрать себе туфли к ужину.

А когда Нерисса вернулась, по лицу ее струились слезы.

– Порция, о госпожа моя, мне так жаль. Ваша сестра.

– Что? Что с ней, Нерисса?

– Дездемона умерла.

* * *

Когда гондола с Бельмонта уже скользила к пристани у дома Шайлока, я заметил одного из громадных евреищ Тубала, не знаю, какого именно, – он заслонял собой дверной проем. Само по себе зрелище отнюдь не тревожное, вот только с его лапищи свисала на шнурке дубинка, а подплывали мы под таким углом, что я увидел и второго громилу – он стоял у боковой двери Шайлока в такой позе, словно готов ее вышибить.

– Ни слова, – сказал я гондольеру. – Узел мой кинешь на пристань. – Я метнул монету ему под ноги и пробежал по всей лодке, прыгнул и приземлился на брусчатку, перекатился и вскочил, один кинжал уже у меня в руке. Джессика только успела приотворить дверь.

Кинжал я послал под колено громиле, а когда его скрючило от боли, я ногами вперед пролетел над его спиной прямо в дом, мимо Джессики, испуганно отшатнувшейся. Попал бедром на стол, проскользил по нему, выхватывая второй кинжал, и уже твердо встал на ноги.

– Харчок! Боковая дверь! – скомандовал я, как раз в тот миг, когда та взорвалась снаружи и разлетелась на своих петлях. Кинжал я метнул в мякоть ноги второму громиле, и он ввалился в дом, выставив перед собой длинный мясницкий нож. Харчок, сидевший у очага, теперь стоял над громадным евреищем с таким удивлением, точно обнаружил живую змею у себя в миске овсянки на завтрак.

Я развернулся к тому, который пытался войти через парадную дверь. Меня этому научил друг мой Кент: как правило, людей таких размеров гораздо важнее сперва остановить, а не пытаться их убивать с первого удара.

Третий свой кинжал я держал за лезвие, изготовя его к броску.

– Этот будет тебе в глаз, мальчонка, – сказал я. – Валяй, дернись – и я тебя отправлю в ваш кошерный рай с поразительным проворством.

Он перестал ерзать, дабы встать на ноги, и замер на месте; что кстати, ибо я не был уверен, что попаду в цель, так давно я не разминался. Промахнись я, он бы забил всех нас до смерти. Я услышал, как Джессика тихонько ахнула, глядя мне за плечо, – там другой громадный евреище уже подымался на ноги.

– Харчок, стукни его, – крикнул я.

Взгляд от моего евреища я оторвал ровно настолько, чтоб заметить, как Харчок разбил тяжелую трехногую табуретку о голову братца с ножиком. По комнате разлетелись щепа, растопка и мелкие брызги крови. Поверженный брат обмяк на полу, вполне без сознания, а то и вполне мертвый.

За оставшийся кинжал я держался крепко.

– Харчок, подай-ка мне кинжал из ноги того парня. И у этого из-под колена вытащи.

– Кукан! – произнес Харчок, заметив, что я вновь воссоединился со своим жезлом. Куклу на палке я сунул себе под камзол, пока мы плыли. – Мой маленький дружочек.

– Тащи кинжалы, слюнявый ты дредноут, – сказал ему Кукан, несколько запыхавшийся от всех этих кувырков и прочего.

Харчок обошел стол с окровавленным ножом в одной руке и посмотрел на евреище, громоздившееся в дверях.

– Я ножик вытащу – будет больно, – сказал ему мой огромный олух без всякой угрозы. – Изи-ни.

Громадного евреища, похоже, вид существа в форме человека, превышавшего его габаритами, тревожил почти так же, как кинжал у себя под коленкой.

– И он, и я – мы оба тебя убьем, если твоя рука с дубинкой дернется, Хам, поэтому будь храбр, дабы не оказаться убитым дважды.

– Я Яфет, – промолвил здоровенный иудей.

– Мне наспускать йеровоам еврейской спермы, желтошляпый фигляр. Дернешься – помрешь.

Яфет ахнул, когда Харчок выдернул кинжал у него из-под колена. А стоило ему отойти, как на Яфета сбоку налетела Джессика с полупустой винной бутылкой, и та завершила свою дугу в воздухе, отскочив от лба громадного евреища. Не разбилась, но громила попятился на несколько шагов на улицу.

– Отличная попытка, солнышко, – сказал я. – Не могу ничего сказать о толщине его шляпы или плотности его тыквы, но у нормального парняги мозги бы точно разлетелись.

Она улыбнулась и сделала книксен, хотя от последних нескольких минут приключения ее еще потряхивало.

– Забирай своего брата и вали домой, – сказал я Яфету. – Расскажешь Тубалу, что́ тут случилось. И передай, что между ним и увечьями больше нет никаких слоев. Если через два часа он еще на Ла Джудекке, и он, и вся его семья к утру будут плавать мертвыми по каналу. Вы оба в том числе.

Жалко хромая, Яфет обошел дом и выволок брата за ноги из боковой двери. Хам при этом постанывал – очевидно, Харчок его все-таки не прикончил.

– Спысиб, – сказал Харчок, когда Яфет понес брата прочь.

– Харчок, на пристани лежит узел с одеждой, будь добр – притащи, пока его себе не забрал прилив.

– Это потрясно было, Карман.

– Ступай, парнишка. Нам этот узел очень нужен.

Шайлок стоял посреди комнаты, не шевелясь. Ровно где и был, когда я вплыл в дом.

– Так что, – спросил я, – Марко Поло отыскал путь домой?

– Да, – ответил старик. – Дукаты он мне вернул с процентом.

– Вот и славно. А шкатулки мне оставил?

– Да, – ответила Джессика. – Как ты просил.

– Тубал был мне другом много лет. И теперь прислал этих мальчиков меня убить? Он бы не стал так поступать из злобы. Должно быть, ему заплатили.

– Без булды, Шайлок, – сказал я. – Чистый расчет.

– А ты проворней, чем я думал, – промолвил Шайлок, печально сам себе кивая.

– Его колдун подлечил «кошачьим сиропом», точно, потому и быстрота у него волшебная, – рек Кукан.

– Правда? – спросила Джессика, распахнув глаза.

– Не-а, я вам головы морочу. Я ж просто деревянный лоботряс, – сказала кукла, пристукнув еврейку по попе и звякнув при этом бубенцами.

Явление двадцать третье

Процесс

ХОР:

Когда война порождает торговлю, а торговля есть закон, прибыль правит благоразумьем, а правосудие хромает. И вот узрите – Венецианский суд, внушительное строение на Большом канале, и среди юристов, сенаторов, граждан и взыскующих правосудия стоят чужеземные купцы и сановники – они здесь наблюдают нормы права в действии, сам хребет республики, гарантии для их честной торговли с городом-государством вод. И тут же, среди разряженных дураков и переодетых в мужское дев Шайлок жаждет своей сладкой мести – клинком, выкованным из иронии.

– Это кто такие будут? – спросил Харчок. Мы стояли с Джессикой в пиратском костюме у задней стены залы суда.

– Один помпезный псих, который никак не может не ломиться сквозь четвертую стену, наподобие огромного тупоумного тарана, – ответил я. – Не обращай внимания.

Судебный пристав всех призвал к порядку. Над ним, на помосте, восседал Малый совет, в центре – сам дож в роскошной мантии золото-с-серебром и в шляпе, больше всего похожей на белый перевернутый гульфик с золотой каймой.

– Здесь ли купец Антонио Доннола? – спросил дож.

– Я, ваша светлость, здесь[260], – произнес Антонио, выходя из-под большой арки у нас за спинами. С одного боку его сопровождал Бассанио, с другого – Яго. Яго? А он почему это на свободе, расхаживает тут, как бродячая чума в сапогах? Да еще и вооруженный, мать его ети?

– Мне очень жаль тебя, – сказал дож. – Имеешь дело ты с каменным врагом, бесчеловечным, на жалость не способным; нету в нем ни капли милосердия[261].

М-да, Шайлока он тут изобразил несколько предвзято – будь я каким-нибудь иностранным купцом, желающим вкусить хваленой венецианской юриспруденции, я б точно задумался: «Желтый колпак в суд надевать мне явно не стоит, а то эти ебучки как пить дать швырнут на растерзанье псам». Кукан дернулся у меня под камзолом, прося дозволенья выступить перед судом с этим заявлением.

– Я слышал, – отвечал Антонио, – что вы весьма старались, ваша светлость, его смягчить. Но так как он уперся и оградить от подлости его меня законные не могут средства, то я смиренье противопоставлю его свирепости и претерплю спокойно ярость моего тирана[262].

– Кто-нибудь подите и еврея призовите[263], – скомандовал дож.

– Шайлок! – крикнул судебный пристав, и старый еврей проковылял вперед в своем обычном темном кафтане и желтой скуфье. Сегодня единственное отличье в облике его состояло в том, что на поясе он рядом с кошелем нес длинный разделочный нож в кожаных ножнах.

– Очистить место. Пусть он стоит пред нами[264], – распорядился дож.

Шайлок миновал одну из множества бронзовых жаровен, зажженных по всей зале для тепла в этот морозный день, и остановился перед помостом.

– Все думают, – и я со всеми, Шайлок, – заговорил дож, – что видимость злодейства сохранишь ты лишь до развязки дела, а потом проявишь милость, поразив сильнее, чем мнимою жестокостью своей; и хоть сейчас ты требуешь в уплату фунт мяса у несчастного купца – не только не возьмешь ты неустойки, но, движим человечною любовью, ему простишь ты половину долга, взглянувши с состраданьем на потери, что на него обрушились: их хватит, чтоб царственный купец был разорен и возбудил участье в медных душах, и в каменных сердцах, и в непреклонных татарах или турках, не привыкших к делам любви и жалости. Итак, мы все ждем доброго ответа, жид[265].

Шайлок откашлялся и выпрямился – с прямой спиной я видел его прежде всего раз.

– Ответ мой вашей милости известен: я поклялся святой субботой нашей, что неустойку полностью взыщу, а ваш отказ явился бы отменой венецианских вольностей и прав. Вы спросите, зачем предпочитаю фунт падали трем тысячам дукатов? Я не отвечу. Ну, пускай мне так взбрело на ум. Достаточный ответ? Что, если дом мой беспокоит крыса и мне за яд не жаль и десять тысяч дукатов дать? Достаточный ответ? Один не любит чавканья свиньи, другие бесятся при виде кошки, а третьи, чуть волынка загнусит, сдержать мочи не могут[266]. Почему, я вас спрошу взамен?

– Обалденный нон-секвитур, – шепнул я Джессике. – Тут дож волей-неволей пойдет у себя под гульфиком в затылке чесать.

– Херовый ответ! Не оправданье жестокости бесчувственной твоей[267], – крикнул Бассанио.

– Угождать ответами тебе я не обязан[268], – ответил Шайлок.

– Да можно ль всех убить, кого не любишь?[269] – не унимался Бассанио.

– По-твоему, ужалила змея – и надо подставлять себя вторично?[270] – парировал Шайлок.

На это отреагировал уже не Бассанио – и даже не Антонио, – но Яго. До сего момента он зримо скучал на процессе, но тут вдруг вперился в Шайлока упорным взглядом, а черты его исказились от отвращения, словно Горгона их так заморозила.

Я ухмыльнулся. «Молодец, еврей». Они – по крайней мере, Яго – знали, что случилось с приспешниками Антонио. Сам купец, похоже, оцепенел, словно его в ошеломленье повергло зрелище бойни – или собственное спасение из оной.

– Очень хорошо, – сказал Бассанио. – Не три – шесть тысяч дам тебе дукатов[271].

Откуда-то из-за наших спин двое слуг вынесли сундук с монетами – здоровенный, как багаж благородного господина, – и с тяжким стуком опустили его на пол перед Шайлоком.

«Бери, бери, бери же, Шайлок», – завел про себя, как мне показалось, я, но кто-то на меня шикнул, поэтому, надо полагать, подумал я это вслух.

– Когда б во всех дукатах этих каждый, – ответил Шайлок, – на шесть частей делился по дукату, – я б не взял их, а взял бы неустойку[272].

– Как можешь ожидать ты милости, коль сам ее не знаешь?[273] – поинтересовался дож.

«Да и здравый смысл тебе неведом», – прибавил я, теперь уж точно про себя.

– Какой мне страшен суд, когда я прав? – сказал Шайлок. – У вас есть много купленных рабов; на них, как на своих собак и мулов, вы гадкую и рабскую работу взвалили, оттого что их купили. Что, если б я сказал вам: «Дайте им свободу и наследниц ваших – в жены, они кряхтят под ношей, а должны бы, как вы, и мягко спать, и сладко есть». Вы мне б ответили: «Рабы ведь наши». Так я отвечу: дорого купил фунт мяса я, которого хочу. Он – мой, и я иметь его желаю! Откажете – позор законам вашим! Тогда в Венеции бессильно право! Так отвечайте: будет он моим?[274]

Я склонился вправо и прошептал Джессике – ее мужской пиратский костюм несколько скрадывался длинным простым плащом:

– Папаша твой так несгибаемо упрям, что в сравненье с ним и камни станут гордиться своими танцевальными способностями.

– А ты думаешь, почему я хотела сбежать? – прошептала в ответ мне она. – Но от тебя с твоею местью он не так уж и отличается. Только его возмездию вся Венеция свидетель.

– Своею властью суд отсрочу, – провозгласил дож, – если Белларио, ученый доктор прав, за кем послал я, не прибудет нынче из Падуи[275].

Голос подал судебный пристав:

– Ваша светлость, ждет здесь посланный от доктора с письмом, из Падуи прибывший[276].

– Позвать его; письмо же принесть сюда[277], – распорядился дож. – А суд пока… заслушает, что нам прислал Белларио[278].

Пристав развернул пергамент и прочел:

– «Да будет известно Вашей светлости, что письмо Ваше застало меня тяжело больным. Но в момент прибытия Вашего гонца у меня находился дружески навестивший меня молодой законовед из Рима по имени Бальтазар. Я познакомил его с иском еврея к купцу Антонио. Мы просмотрели вместе множество книг. Ему известно мое мнение, и, подкрепив его своей собственной ученостью, обширность которой я не в силах достаточно восхвалить, он везет его Вам по моему настоянию, чтобы ответить на запрос Вашей светлости вместо меня. Умоляю Вас не счесть его молодость основанием для того, чтобы оказать ему недостаточное уважение, ибо мне еще не приходилось видеть на столь юном теле столь старую голову. Поручаю его Вашей благосклонности; но испытание его на деле лучше всего оправдает эту рекомендацию»[279]. Подписано – Белларио. – Пристав сложил послание.

– Белларио пишет, что молодой ученый правовед на суд сюда им прислан, – произнес дож, неизменно мастер провозглашать очевидное. – Где же он?[280]

Позади я услышал шаги, обернулся и увидел Порцию – во всем черном, в мантии стряпчего, накладной бороде и приклеенных к лицу усах. За нею шла Нерисса, одетая сходным образом, только в шляпе писца и с секретарским ящиком, похожим на тот, что я некогда носил за Шайлоком.

Дож протянул Порции руку, и та склонилась на нею солидно, как подобает любому юноше. Когда Нерисса поделилась со мною их планом, я решил, что дело нипочем не выгорит, но тут надо было признать – не ведай я правды, Порцию бы счел молодым человеком. Черты слишком нежны, правда, а девичьи изгибы ее Нерисса замаскировала складками мантии и заставила хозяйку надеть высокие сапоги, чтобы не так были заметны изгибы икр.

– Скажите, вы уже знакомы с тяжбой, которую здесь разбирает суд?[281] – спросил дож.

– Да, ваша светлость, – ответила Порция. – Я с делом ознакомился подробно. Который здесь купец? Который жид?[282]

– Ну, я даже не знаю, солнышко, – прошептал я Джессике. – Быть может, тот, кто в ятой желтой шапке и зачем-то так усердно свой точит нож[283] о сапог?

Джессика хихикнула – слишком девчонски для своего маскарада, и мне пришлось пихнуть ее локтем в бок, от чего она лишь еще сильней расхихикалась, только уже безмолвно, и тоже пихнула меня локтем.

Не успел я ей ответить тем же, как между мною и Харчком протиснулась Нерисса.

– Выглядишь любо, – произнесла она, даже не пытаясь звучать по-мужски.

– Да и ты, – прошептал я. – Потрясная борода. Так перетягивать себе этот бюст – просто грех, как таланты в землю зарывать, нет?

– Шшшш, – шикнула она.

– Вас Шайлоком звать?[284] – спросила Порция у еврея.

– Меня зовут Шайлоком[285], – подтвердил Шайлок. – Мёрри Шайлок.

– Мёрри? Клятого Шайлока крестили Мёрри? – вопросил я у Джессики, коя в свой черед на меня шикнула с другой стороны.

– Ну, не вполне крестили, – поправила меня Нерисса.

Джессика шикнула на нас обоих.

– Иск необычайный предъявлен вами в суд, но он по форме таков, что вам закон венецианский в нем отказать не может. – Порция повернулась к Антонио. – И теперь во власти кредитора вы, не так ли?[286]

– Да, так он утверждает[287], – ответил Антонио.

– Ну, так должен жид быть милосердным[288], – сказала Порция.

– А кто принудит к этому меня?[289] – сварливо осведомился Шайлок.

– Не знает милосердье принужденья, – ответила Порция, расхаживая перед помостом, словно читала нотацию школярам. – Двойная благодать его струится с небес, как тихий дождь: благословен как пощадивший, так и пощаженный. Оно всего сильнее в самых сильных, князей венчая лучше, чем венец. Их скипетры – эмблема светской власти, величества священный атрибут, который подданным внушает трепет. Но милосердье – скипетров превыше. Оно царит в сердцах у венценосцев, являясь атрибутом божества. Земная власть тогда подобна божьей, когда с законом милость сочетает. Хоть за тебя закон, подумай только, что, если б был без милости закон, никто б из нас не спасся. Мы в молитвах о милости взываем, и молитвы нас учат милости к другим. Пусть это смягчит суровость иска твоего, а иначе наш правый суд не сможет отвесть удар от этого купца[290].

– На голову мою деянья пускай падут, – ответил Шайлок. – Свершится пусть закон. Я неустойку требую[291]. – И вжикнул ножом два раза по кожаным его ножнам.

Порция кивнула.

– Да разве деньги он внести не в состоянье?[292]

– О да! – крикнул Бассанио. – Я пред судом здесь предлагаю удвоить сумму; если это мало, я обязуюсь удесятерить. Ручаюсь головой, рукой и сердцем, – коль мало этого, так, значит, зло попрало истину. Я вас молю, закон хоть раз своей склоните властью; для высшей правды малый грех свершите и обуздайте дьявольскую волю[293].

– Шайлоку, должно быть, это ужас как нравится, – сказал я Джессике. – Как же вы, публика, любите своими частями тела разбрасываться. – А потом наклонился к Нериссе: – Как это Бассанио вдруг удалось разжиться шестью тысячами дукатов?

– Девятью, – ответила Нерисса. – Когда сообщили о смерти Дездемоны, стряпчие передали Порции то золото, что женихи платили за участие в лотерее. Вчера вечером она тайно вышла замуж за Бассанио.

– Ну, вот и кранты трем ларцам.

– Это ты в один насрал?

– Муа? – рек я на чистейшем, блядь, французском.

– Ты в одном же какашку оставил, разве нет?

Я пожал плечами.

– Я же позолотил. Соскреб ножиком краску с ножки стола и посыпал.

– Ты ужасно злонамеренный мерзавец, Карман.

– Я? Ты же хотела, чтоб я ей глотку перерезал.

– Меня меланхолия обуяла.

– Красная куща?

– Что?

– Это еврейское.

– Я пырну тебя в жалкое ухо, Карман, – прошипела Джессика.

– Шшш, – шикнул на них обеих я. Злобные гарпии. Хотя нож у Джессики имелся.

– Никак нельзя! – сказала меж тем Порция Бассанио. – В Венеции нет власти, способной власть закона отменить. Так был бы создан грозный прецедент – он породил бы злоупотребленья к ущербу правосудия. Нет, нельзя[294].

– Нас Даниил-пророк пришел судить![295] – вскричал Шайлок. – О, юный мудрец-судья, как сильно и высоко я чту тебя![296]

– Прошу вас, дайте мне взглянуть на вексель[297], – обратилась Порция к судебному приставу. Тот передал ей свиток, она развернула и прочла. – Шайлок, тебе тройную сумму предлагают[298]. Возьми себе тройную сумму долга и прикажи мне вексель разорвать[299].

– А клятва? Клятва? Небу дал я клятву! Так неужель мне душу погубить? Нет, нет, за всю Венецию…[300]

– Платеж просрочен, – подытожила Порция. – Еврей законное имеет право фунт мяса вырезать у должника близ сердца[301]. Сжалься, Шайлок. Возьми тройную плату и позволь мне вексель разорвать[302].

– Да забирай уже, ослиная твоя башка! – раздался крик из тревожной ко мне близости. За ним последовала волна сходных воплей, прокатившаяся по всей зале.

Я посмотрел на Джессику – она прикрыла рот руками, а глаза ее в смятении расширились.

– Вырвалось, – пояснила она.

– «Почитай отца своего и мать свою» – разве не так у вас в книжке написано? – сказал я.

– Само собой – целая глава, сразу после первого урока Библии, который гласит: «Не имай, блядь, никаких аспидов», – ответила она.

– Справедливо замечено – и неплохо сказано, – отметил я.

– А это кто? – спросила Нерисса.

– Они Шайлокова дочка, – ответил ей Харчок.

– Похожа на мальчика.

– Ну да, – подтвердил мой дебил. – Она пиратова подмастерье[303].

– А ты кто?

– Подмастерье дурака.

– Она будет твой голос, Харчок, – шепнул я.

Тем временем в зале суда Шайлок гнул свое:

– Как видно, вы достойный судия: вы знаете закон; решенье ваше прекрасно. Именем того закона, которому вы служите опорой, прошу – кончайте суд. Клянусь душою, ничей язык меня разубедить не в силах; я за вексель мой стою[304].

– Идиот, – прошептал я меня окружавшим.

Антонио выступил вперед. Челюсти его были крепко сжаты.

– От всей души я умоляю суд произнести свой приговор[305], – промолвил он.

– Что ж, приговор мой сводится к тому, – сказала Порция, – что вам придется грудь ножу подставить[306].

– О, юноша прекрасный! – воскликнул Шайлок. – О, судия правдивый![307]

– Грудь надо обнажить[308], – заключила Порция.

Тут Антонио, похоже, утратил всю решимость, что у него еще оставалась, потому что взялся лишаться чувств. Яго и Бассанио успели его подхватить. Судебные приставы подволокли кресло, поставили его перед помостом. По толпе пронеслись крики – от «Милосердия!» до «Будь проклят ты, жидовский дьявол!»

– Весы тут есть, чтобы отвесить фунт мяса?[309] – спросила Порция.

– Как же! – ответил Шайлок. – Я их принес[310].

– А нанял ты врача – перевязать, чтобы не изошел ответчик кровью, чтобы не скончался?[311]

– А я думал – ножиком ткну и посмотрю, как оно дальше пойдет, – ответил Шайлок. – У меня дочка – она б выйти за лекаря могла, тогда и был бы сейчас под рукой. Но нет, она ж у нас своим умом живет, как кулаком мне по сердцу. Поэтому нет врача.

– Так это я буду виновата, если Антонио до смерти кровью изойдет? – возмутилась Джессика. – Это жирный жбан спрутьего спуска.

– Я тебя обожаю, – сказал я.

– Ну да, отъебись, – рявкнула пиратка Джесс.

– Что медлит жид? Бери же неустойку![312] – постановила Порция.

Приставы схватили Антонио и привязали его к креслу, а он лепетал про то, как любит Бассанио и чтобы мальчик не огорчался, что из-за него Антонио гибнет[313], и не винил себя, ибо всему виной иные силы и, в первую очередь, – он сам. Если честно, я не особо его слушал.

– Что это Порция затеяла? – спросила Нерисса.

– Думаю, она так рассчитывала отговорить Шайлока от мести.

– Я бы сказала, ее план в таком случае уже всплыл пузом вверх.

– А мне кажется, она переоценила свои способности к убежденью, отточенные с торговцами обувью. Хотя, сказать правду, она талантлива и впрямь. Склонись процесс в обувную сторону, все бы остались без сапог.

Шайлок вжикнул ножом по кожаным ножнам еще пару раз и подступил к Антонию. Вот он коснулся лезвием его обнаженной груди.

– Минуточку![314] – сказала Порция.

– Минуточку! – сказал Бассанио.

– Минуточку! – сказал Яго.

– Минуточку! – сказал я.

– Давайте вы, – сказала Порция Бассанио.

– После вас, – сказал Яго Порции.

– Валяйте, – сказал я. Вообще-то я собирался потребовать, чтобы Шайлок немного притупил нож – так оно будет болезненней. Со всей своею благородною учтивостью, Антонио все же был замешал в убийстве моей Корделии и меня – не говоря уже о том, что дал распоряжение убить самого Шайлока. Да и Джессику, выпади ему на это случай. Однако прочие, похоже, только хотели дело затянуть.

– Антонио, – сказал Бассанио. – Женился я на женщине такой, которая дороже мне всей жизни; но жизнь мою, жену мою, весь мир я не ценю дороже вашей жизни. Все потерять, все в жертву принести вот этому чудовищу готов я, чтоб вас спасти[315].

Порция подбоченилась, выдав тем самым женские свои формы под сугубо мужским нарядом.

– Я правильно вас понял – вместо своего друга Антонио вы хотите отдать Шайлоку свою жену? Услышь жена такое, она спасибо не сказала б вам[316].

– Ну, не в смысле фунта мяса, а просто на ночь, я думал.

Даже Шайлок посмотрел на Бассанио так, точно юноша окончательно сбрендил.

– А что? Она очень прекрасна и пахнет розами, – добавил Бассанио.

– Мы теряем время[317], – сказал Шайлок. – Режу.

– Постой, еще не все, – вмешалась Порция. – Тут в векселе ни слова нет о крови, «фунт мяса» – просто сказано и ясно. Возьми же неустойку – мяса фунт, но если, вырезая фунт, прольешь хоть каплю христианской крови, – все твое именье, по венецианским законам, конфискует государство[318].

– Таков закон?[319] – уточнил Шайлок.

– Его ты можешь видеть[320], – кивнула Порция.

– Так я согласен: пусть тройную сумму заплатят мне – и может уходить христианин[321].

– Нет, пока еще не все, – сказала Порция. – Узнает правосудье жид до конца. Не надобно спешить. Получит он одну лишь неустойку – не более[322].

– Ладно, – сказал на это Шайлок. – Тогда я беру на ночь жену вот этого парня.

– Она в сделку не входила. Даже Бассанио теперь не сможет взять жену на ночь. На несколько ночей.

– Так – по закону?[323] – спросил Бассанио.

– По нему, – ответила Порция и повернулась к Шайлоку. – Итак, готовься мясо вырезать, но крови не пролей. Смотри, отрежь не больше и не меньше ты, чем фунт: хотя б превысил иль уменьшил вес на часть двадцатую двадцатой доли ничтожнейшего скрупула, хотя бы на волосок ты отклонил иглу твоих весов, – то смерть тебя постигнет, имущество ж твое пойдет в казну[324].

– В точности? – Шайлок беспомощно посмотрел на дожа. – Со всем должным уважением, молодой судья сочиняет это на ходу. Верните долг и дайте мне уйти[325].

– Я приготовил их тебе – возьми[326], – сказал Бассанио.

– Он пред судом от денег отказался[327], – сказала Порция. – Одну лишь неустойку взять ты вправе, и ту – под страхом гибели, еврей[328].

Нож выпал из руки Шайлока, и лязг его эхом разнесся по всей мраморной зале.

– Так пусть с нее берет уплату дьявол; мне нечего здесь больше толковать[329].

– Жид, постой, – сказала Порция. – Претензию к тебе имеет суд. В Венеции таков закон, что если доказано, что чужестранец прямо иль косвенно посмеет покуситься на жизнь кого-либо из здешних граждан, – получит потерпевший половину его имущества, причем другая идет в казну республики, а жизнь преступника от милосердья дожа зависит: он один решает это. Вот ныне положение твое: улики ясные нам подтверждают, что посягал ты косвенно и прямо на жизнь ответчика и тем навлек опасность на себя, как я сказал. Пади же ниц – и милости проси![330]

Шайлок покорно опустился на одно колено, переводя дух. Его оглушило таким приговором. Джессика вцепилась мне в бицепс ногтями.

– А что, – заорал я, – если тот, против кого сплетен заговор, сам изменник отечества? Убил королеву союзника Венеции, привел к смерти главнокомандующего ее флота и его жену и намеревался убить и сместить самого дожа? Что тогда?

Порция… нет, все – все посмотрели в толпу, среди которой я стоял. Меня они, конечно, не увидели, потому что я такой собакоебски маленький, зато они увидели Харчка. И ахнули.

– Ну, тогда совсем другое дело, – ответила Порция.

– Кто там заговорил? – поинтересовался дож. – Я бы его послушал.

– Минуточку! – возопил Яго.

Явление двадцать четвертое

Приговор

Я семенил, я ступал на цыпочках, краснел, хихикал и похмыкивал, прикрыв рот веером, пробираясь к помосту суда – ни дать ни взять робкая девица. На мне было одно из платьев Порции, что пороскошнее. За мною ковылял Харчок – его наряд сшили из трех платьев Нериссы. Он тоже семенил, ступал на цыпочках, заливался румянцем и хихикал, а голос его – тон в тон, нота в ноту – был точной копией голоса Нериссы.

– Кто это? – спросил дож.

– Се я, – ответил я. – Порция Бельмонтская, дочь Брабанцио.

И цвет, и всякое выраженье стекли с лица Порции, точно кто-то открыл кран под ее накладной бородой.

– С моей служанкою Нериссой.

Харчок сделал книксен – вылитый нежный цветок женственности с ослиною елдой. Только огромный.

В толпе раздались различные восклицанья трепета и смятенья – публику поразили уже сами размеры Харчка в женском наряде.

– Да я в жизни бабы громадней не видал, – раздался чей-то голос.

– И страшней на рожу, – добавил сопутствующий.

– Я б такую склеил, – произнес третий.

– Сколько за телку? – донесся женский голос откуда-то из глубин залы.

То была синьора Вероника, управительница борделя, – по опыту своему она знала, что на всем белом свете не бывает до того уродливых существ, чтоб какой-нибудь лох не заплатил за то, чтоб их отпежить.

Хотя мы немало потрудились над маскировкою Харчка, из него все равно вышла до изумления непривлекательная женщина, хоть детей ею пугай. Я же, напротив, в прикиде симпатичной и легкой сильфиды мог вызывать натяженье трико и разбиенье сердца у мужчин по всей земле. Если не забывал гладко побриться.

– До крайности необычайно, – промолвил дож. – Женщинам не дозволяется выступать перед судом.

– Да, ваша светлость, но я – единственный голос своей семьи из оставшихся на этом свете, потому послабленье сделать можно, как считаете?

– С прискорбием мы вынуждены были услышать о вашей сестре, госпожа, и я полагаю…

– Да не будет так! – рявкнула Порция. – Не может баба выступать в суде, если ей не предъявлено обвиненье.

– Благодарю за соболезнования, ваша светлость. Мы с сестрою были весьма близки. Кажется, вчера еще мы обе, девочки, только расцветали первым женским цветом, делили ванну, касались друг друга в самых трепетных местах…

– Эта женщина – самозванец! – крикнул Яго.

– Да. – Я повернулся к солдату, отстранил веер и похлопал глазами ему и Порции, поочередно. – Не умолкайте, симпатичный негодяй.

Порция повернулась к Яго и, мотая головой, попробовала украдкой просигнализировать ему, чтобы заткнулся нахуй, но все глаза в зале суда, кои не поразило слепотой ужасающее величие Харчка в юбках, этот ее жест отметили.

Яго сделал шаг назад и сомкнул ряды с Бассанио.

– Прошу прощенья, ваша милость, обознался.

– Попался, блядь, в ту яму войны, нет? – рек Кукан у меня из-под подола.

– Туман войны[331], тупоголовый ты кокни, – сказал я и вновь обратился к дожу: – Если позволите, ваша светлость. Прежде чем вы отвяжете Антонио от кресла, сдается мне, дилемма, повергшая в смятенье нашего юного судью, решаема. Шайлоку необходимо лишь возложить этот нож на одну из жаровен, расставленных здесь, пока лезвие не раскалится докрасна. А затем – сделать надрез этим сияющим клинком. Тем самым рана, им производимая, будет прижигаться, и так ни капли крови не прольется. Как только лезвие остынет, его можно будет накалить снова – и сделать следующий надрез. Так он получит свой фунт мяса, Антонио же не потеряет ни капли крови. Может возникнуть, как выражаются хирурги, некоторое неудобство, но закон будет удовлетворен. Метод сей часто используется на полях сражений при быстром лечении ран, не так ли, Яго?

Выглядывая из-за Бассанио, тот выглядел так, словно предпочел бы не высказывать своего мнения.

Антонио же сидел обалдевший: он пережил смертельную опасность и спасенье от нее, а теперь опасность вернулась снова. При этом от кресла его так и не отвязали.

– Яго, – произнес дож. – А вы почему здесь? Вам полагается предстать пред нами лишь через два дня.

– Да, Яго, – подхватил я. – Объясните, пожалуйста, что вы здесь делаете. Почему, практически убив своего командира и мою королеву, а также сплетя заговор против Венеции, вы явились на суд пораньше?

Шайлок поднял нож свой с пола и, сделав несколько мелких шажков, сунул его клинком в уголья той жаровни, что располагалась ближе. В этот миг Антонио, судя по виду, лишился чувств.

Яго подскочил ко мне и навис над моею беззащитной женскою фигуркой.

– Это… это не дочь Брабанцио, ваша милость.

– Он прав, ваша светлость, – проговорила Порция, уже, я полагаю, сообразив, что тут и как. – Эта женщина – самозванка. – Она подошла ко мне и выхватила у меня из рук веер. – Узрите!

Я сорвал с ее верхней губы усы.

– Узрите!

Она схватилась за перед моего платья обеими руками и сдернула его. Под разорвавшейся тканью обнаружился мой черный шутовской наряд.

– Узрите! – воскликнула она.

Я взялся за манишку ее поэтической рубахи и тоже рванул вниз. Под разорвавшейся тканью обнаружилось, что на ней больше ничего не надето.

– Узрите! – сказал я.

– Потрясные какие, – вымолвил Харчок и потянулся лапою к себе под юбки.

Порция, вдруг ощутив бюстом сквозняк, прижала к себе лоскутья и с криком побежала вон из залы манером до крайности немужским. К чести ее, галерку ее выход вдохновил на восторженные вопли.

Я стащил с головы вуаль и переступил через остатки платья Порции под хор изумленных ахов и восклицаний. Из горки юбок извлек своего Кукана.

– Харчок, сбегай-ка проверь, чтоб Порцию не постигли никакие неприятности.

– Порцию? – переспросил Бассанио.

– Да, это твоя жена, недоумок ты жатый. Ты и сам, впрочем, ступай.

– Фортунато, – проворчал Яго. Обратной дороги с пятачка перед судейским помостом у него теперь не было.

– Фортунато? – спросил дож – удивленный, однако, я надеялся, довольный. Остальные сенаторы, впрочем, похоже, не обрадовались совсем.

– Меня никто так не зовет, – сказал я.

– Мы думали, ты вернулся во Францию, – произнес дож.

– Знамо дело – эти два мерзавца и хотели, чтобы вы так думали. И подельник их Брабанцио заодно.

– Он обезумел, – произнес Яго. – Знаете же, сколько пьет дурак!

– Я был безумен, ваша светлость, но недолго. Когда эта парочка вместе с Брабанцио замуровала меня у него в подвале, оставив меня там подыхать, – а все из-за того, что меня прислала сюда моя королева, дабы противостоять зачину нового Крестового похода. Да, вот тогда безумье сколько-то меня не оставляло.

– Это нелепица, – сказал Яго. – Я простой солдат, я не решаю ничего в политике войны.

– Но решал бы, став командующим, правда? Назначенным Брабанцио.

Дож встал с места.

– Что ты мелешь, Фортунато? Брабанцио был моим любимым соратником, членом этого совета.

– А дожем не был, правда? – ответил я.

Но тут пришел в себя Антонио – и, стряхнув дурноту, увидел, что перед дожем стою я.

– Я знал, что он еще живой! – слабо вскричал он. – Я вам говорил!

Яго скривился и линзу своей ярости обратил на купца.

– Конечно, он живой, – стиснув зубы, проскрипел он. – С какой стати ему быть каким-то другим?

– Ваша светлость? Мой вексель? – подал голос Шайлок. Он как раз вытаскивал из огня раскаленный докрасна нож.

– Жди, жид. – Дож посовещался с пятеркой сенаторов-советников и, после обильных кивков со всех сторон, повернулся к зале и произнес: – По венецианскому закону обязательство Антонио признано недействительным, он может идти. Но, как юный доктор права постановил, ты, Шайлок, – чужеземец и, желая выплаты по векселю, нарушил закон Венеции. Потому-то он и недействителен.

– Знаете, – вмешался я, – ваша светлость, юный доктор права все ж никакой не доктор права, а и вовсе юная особа женского полу. И, кстати сказать, тот громадный пентюх, что выбежал со стояком за нею следом, тоже отнюдь не такая особа. Это я проясняю во избежанье дальнейшего недопонимания.

– Мне правосудья бы, – не унимался Шайлок. – Если не неустойку, так золота.

– От золота ты тоже отказался, – напомнил дож. – Так постановил совет.

– Секундочку, – сказал я. – Где вы родились, Шайлок?

– Здесь, на Ла Джудекке. Там и прожил всю свою жизнь.

– А на жизнь эту самую зарабатываете где?

– В Риальто, как любой купец. На жизнь я зарабатываю там, где все дела в Венеции ведутся.

– Так как же, ваша светлость, Шайлок, рожденный и выросший в Венеции, – чужеземец? Венеция определяет чужеземцев так, как ей удобно, чтобы купцы из других земель не чувствовали себя надежно в таком капризном городе?

На галерее поднялся ропот – полагаю, средь чужеземных купцов, собравшихся поглядеть, как здесь отправляют правосудие.

Дож перевел взгляд на собратьев своих по совету, затем откашлялся.

– Шайлок – чужеземец в том, что он еврей и не поклоняется Господу нашему и его церкви. Сие показано его отказом проявить милосердие к Антонио. А прощение и милосердие являть нам предписано Господом нашим.

– Ну, это да, – сказал я. – Иудейский бог – великий мстительный мудила, так и есть. Стирает с лица земли целые народы, если его левая пятка того пожелает, носится повсюду в громовой своей ярости, а ваш христианский боженька вокруг приплясывает с этим своим «Ах, если позволите, любезный господин, я другую щечку подставлю да ножки ваши отвратительные омою. Хлебушка к рыбке дать?» Скандал всего разок закатил – с менялами во храме, а они, чтоб ятую метафору в таком развитии сюжета до грыжи не затаскивать, – вы, ебучки, и есть. И за это вы, блядь, итальяшки, приколотили его гвоздями к дереву. Шайлок – еврей, а вы, паписты, своего Иисуса погоняете в хвост и в гриву, как я свою куклу на клятой палке. – И я потряс перед ними Куканом. – Начинаете-то с «Пустите детей приходить ко Мне»[332], когда вам это удобно, да только все время за спиной у вас этот ваш мстительный ветхозаветный бог, что кинжал коварный на копчике, готовый покарать первого же мудака, кто покусится на ваши интересы. – И для наглядности я, проворный, как кошка, выхватил один свой кинжал и сделал вид, будто пронзаю им какого-то незримого противника.

– Ты только что сравнил себя со святой троицей? – возмущенно осведомился один из членов совета.

– Не будьте так буквальны, сенатор, люди решат, что вы тупица. Но если одним словом, то – да. И послушайтесь доброго совета – не ищите в моей троице духа святого, потому что у нее всего две стороны, и одна из них – мокрый кошмар темного разрушенья, в сравнении с коим ваш Отелло, блядь, – принцесса на горошине.

И только теперь, перед всем советом, с Яго и Антонио под надежным призором, мне пришло в голову, почему, вообще-то, Вивиан никогда не нападала на меня, как на всех остальных.

– Поэтому Шайлок, быть может, – действительно мстительная и алчная сволочь, – сказал я. И ухмыльнулся – показать старому еврею, что я все-таки за него. – Но это не потому, что он еврей, как вы все – алчные рохли и хуеплеты не потому, что христиане. У вас один бог на всех – золото. Ваша вера идет за богатством, а ему за его веру в нем же откажет.

– Да! Да! – Шайлок выступил вперед. Антонио остался сидеть привязанный к креслу и крутить головой, тщась увидеть, как события развиваются дальше. – Я правосудия лишен из-за того, что жид? А глаз у жида нет? А рук у жида нет?

– А бот у жида нет? – подхватил Кукан. – Их тоже надо посчитать, а то жид без бот сир. И залатать, чтоб жид без дыр жил. И смазать не забудь, не то жир без баб стух, а жид без дур бог.

– Я вовсе не это хотел сказать! – закричал Шайлок.

– Я думал, мы просто всем жидовским комплектом интересуемся. Продолжай, – рек Кукан.

– Нас уколешь, кровь разве не пойдет? – продолжил Шайлок. – Ай!

– Это считается за да, – сказал я.

– Ты зачем в меня ткнул? – Шайлок вытянул руку, куда я легонько кольнул его кинжалом.

– Едва ли стоит таскать с собой целых три кинжала, если они не пригодятся в час вопросов, нет? Но – к делу, ваша светлость: вы свою веру применяете, чтоб исключить вот этого еврея, ровно так же, как эти два мерзавца с Брабанцио хотели ею же разжечь войну. Крестовый поход. Они отравили мою королеву, – а о плане своем мне рассказали только потому, что полагали, я не выживу и никому больше не расскажу.

– У него нет доказательств, – сказал Яго. – У тебя улик нету.

– Улика, – ответил я, – уже то, что Антонио сидит здесь привязанный к креслу. Три тысячи дукатов он занял у Шайлока, чтобы профинансировать женитьбу своего любимчика Бассанио на Порции. Чтобы через него воздействовать на совет.

Советники тревожно зашептались.

– Купец, что вы имеете сказать?[333] – спросил дож.

Пока я толкал речугу, Антонио полностью вернулся к нам, хотя сейчас был бледен и, казалось, снова готов грохнуться в обморок.

– Правда то, что я занял деньги, чтобы отдать их Бассанио, но лишь из-за того, что Порцию он любит, а я хотел, чтоб он был счастлив.

– Стало быть, из доброты своей подвергли вы себя опасности ради друга, – произнес дож, тонко улыбнувшись. – «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[334], – процитировал он мне. – Освободите Антонио от уз его.

Приставы опрометью развязали купца и запахнули на нем рубашку.

– Понимаю, – сказал я, кивая. Антонио растирал запястья, восстанавливая кровообращение. – У вас и впрямь обаятельные друзья, Антонио. Я рекомендовал их одной своей знакомой темной госпоже, и мне известно, что их добрым нравом насладилась она сполна. О, и вашего друга тоже, Яго, – сдается мне, вы сами видели, как она кокетничала с Родриго на Корсике.

Что бы Антонио ни намеревался сказать, он придавил слова в зобу, чтоб не выпорхнули. А на Яго посмотрел при этом так, словно солдату полагалось перед ним объясниться.

– Дурак спятил от горя, – сказал Яго. – Кому ведомо, в какие пьяные глубины опустился он после того, как мы видели его в последний раз? Прошу вас, покончимте ж с этими его бреднями, распустимте суд и отправимте доброго Антонио восвояси.

– Знамо дело, – сказал я. – Да взыграет справедливость – и пойдем заниматься своими делами дальше. Пусть Яго предает своего командира, пусть Антонио изменяет отечеству и церкви – мы это все простим, как у вас принято, и пускай они ввергают вас в кровавую войну, которую народ Венеции ни хочет, ни может себе позволить.

– Какую войну? – спросил дож. – Даже если б какой-то заговор и был, как ты его нам описал, один член совета не способен был бы ввергнуть нас в войну – да и генерал бы не смог.

– Но они-то этого не знают, ваша светлость. Эти два полудурка во всех своих кознях и каверзах не знали той единственной части плана, что была известна их покойному компаньону. – Я вытащил из рукава камзола свиток и протянул судебному приставу. – Я обнаружил это в кабинете Брабанцио в Бельмонте.

– Что это?

– Очень подробная квитанция заказа на шляпу, ваша светлость.

Пристав взглянул на пергамент и кивнул, передал писцу, который тоже кивнул.

– Скажите мне, ваша светлость, кто-нибудь еще носит на голове огромный гульфик, отороченный золотом, как у вас?

– Corno ducale[335] может носить только дож, и каждую такую шапку хоронят вместе с дожем, когда он умирает.

– Тогда зачем Брабанцио ее заказывал?

Дож посмотрел на членов совета.

– Вы об этом знали?

Все оказались невинными младенцами – вывалились из камышей, удивленно хлопая глазами.

– Ваш писец может подтвердить – это рука Брабанцио, уверяю вас. В кабинете его вы также отыщете коносамент на груз с недавно потерянных Антонио судов. Дуб из Франции и Англии, рабы с севера Черного моря, сталь и заготовки клинков из Толедо. Все предназначено Александрии и Дамаску. Прямо в руки мусульман.

– Не существует таких коносаментов, – сказал Антонио. – Брабанцио не имел никакого отношения к моим грузам.

Их, естественно, и не было, но случись такая нужда, я б мог быстро их подделать – квитанция на шляпу у меня же была. На корону, то есть, – ее должен был делать один еврейский ювелир, который с большим удовольствием поведал нам с Джессикой, каковы ее спецификации.

– Всю Венецию как-то раз чуть не отлучили от церкви за то, что продавала оружие мамелюкам в одном из крестовых походов, разве нет?

Встал один сенатор.

– Антонио, куда направлялись ваши торговые суда и каков был их груз?

– Не забудьте спросить Яго про убийство мавра – это охрененно здоровая часть их плана.

На галерее все очень стихло – про дело Шайлока все уже забыли.

– Это все Брабанцио, ваша светлость, – ответил Антонио. – Мы действовали по его наставленью, полагали, что такова ваша и совета воля.

Яго поморщился – чуть-чуть, когда Антонио сказал «мы».

– Стало быть, вы и впрямь пытались втянуть христианский мир в войну с мусульманами? – спросил дож; теперь его больше волновало, что частью этого плана могло оказаться покушение на него.

– Уверен, они б вас отравили таким манером, что смахивало бы на лихорадку. Как они поступили с моей королевой Корделией, ваша светлость.

– Дурак прав, – сказал Яго. – Мы действительно пытались развязать войну. И Антонио прав – мы ничего не знали о попытках отнять у вас власть или покуситься на вашу милость. Мы виновны.

– Я – нет, – подал голос Антонио.

Яго подошел к купцу и приобнял его за плечи.

– Мы с вами – братья по оружию, – сказал он. – Ради Венеции мы старались начать войну, которая покончит со всеми войнами, ибо генуэзцы не осмелятся нападать на нас, если корабли наши будут плавать под папским флагом. Настанет мир с генуэзцами, и деньги от всех европейских баронов потекут рекой в сундуки Венеции, как это было при последнем Крестовом походе. А в конце того похода, когда на их средства мы построили сотню кораблей, суда эти остались у Венеции.

– Пока все их сын последнего дожа не потерял при Курцоле, – сказал я.

Яго рассмеялся и отмахнулся от меня. Как от назойливой мошки.

– Не было для Венеции более великих времен, нежели когда весь христианский мир сплотился против общего врага. Нам хотелось вернуть эту славу Венеции. Война – сама кровь жизни нашей торговой республики. Всякое построенное нами судно упрочивает распространение наших идеалов, мысль о нашем способе правления и свободе торговли разносит по языческим краям. Всякий выкованный нами меч кормит детей оружейника, лучше готовит его подмастерье, церкви дает ее десятину, а та кормит бедного, платит пекарю, рыбаку, крестьянину. От этого они не погружаются в пучину голода, в их жизни появляются цель и слава, души их облагораживаются, а вся нация и рынки ее благословляются. Нет деянья доброты превыше, чем война. Нет деянья любви к Республике превыше, чем воевать. Вот в этом мы с Антонио и повинны. Mea culpa, mea culpa, mea culpa[336]. На вашу милость, господа. – Яго опустился на одно колено и склонил голову, Антонио, припоздав на секунду, сделал то же самое.

– Ну чего, охрененно здоровый пук хряковой херотени! – сказал я. – Вы свои войны любите из-за сундуков, а вот за воина и вдову, за сироту и подневольного и двух суходрочек не дадите.

– Цыц, Фортунато, – сказал дож. – Мы будем совещаться.

Дож и члены его совета сбились в кучку. Было там много шепота и кивков, пока не прошло несколько минут. Шайлок уже приуныл, а нож его остыл и потускнел.

Совет вновь расселся по местам. Судебному приставу дали знак записывать.

– Сим постановляем: эти люди действовали хоть и неразумно, однакож в интересах Венеции. Следовательно, обвинения с Антонио снимаются, и республика присуждает ему девять тысяч дукатов для восстановления его дел. Неудача купца с таким положением, как Антонио, есть неудача всей нашей нации, а поэтому непозволительна. Поскольку нет никаких улик тому, что Антонио торговал с мусульманами, что запрещено святым отцом, он волен вновь приобретать суда и вести торговлю под полной опекой венецианского государства. Можете идти, Антонио.

Антонио поблагодарил их и улизнул быстрее, чем я бы счел возможным, хотя пришлось нанять кого-то, чтобы помог ему унести золото.

– Яго, – продолжал дож. – Сим признается, что и вы действовали во упроченье интересов государства, и нет никаких свидетельств, что вы не подчинялись своему генералу, даже когда он погрузился в безумие. Свое решение касаемо вашего положения у нас на службе в будущем мы отложим, но все обвинения с вас снимаются и вы свободны. Фортунато и Шайлока – арестовать за ношение оружия и публичное размахивание им. Страже надлежит препроводить их в тюрьму, соседствующую с нашим дворцом.

– Ох, ну ебать же копать, – сказал я. Четверо стражников с копьями направились ко мне из задних дверей. Еще пара двинулась от боковых. Шайлок упал на колени, выронил нож и недоуменно затряс головой.

Я ринулся к одной паре стражников, затем обманным маневром кинулся к другой, а когда они выставили копья – разбежался и прыгнул на стол перед дожем, где кинул себе под ноги два бумажных пакетика. Они взорвались с громким чпоком, и двое членов совета опрокинулись назад вместе с креслами. Стража приостановилась, но когда дым рассеялся, возобновила наступление. Им под ноги я бросил еще две бумажные бомбы, и стражники отскочили. Четверо от задних дверей уже подступили к помосту, и я метнул еще две бомбы прямо в нагрудники кирас первой паре. Взрывы привели одного в такой ужас, что он выронил оружие и удрал; второй же, ослепленный вспышкой и дымом, заорал дурным голосом и заколотил рукавицами себе в грудь.

– Минуточку внимания, блядь, если можно! – закричал я залу. Публика с галерки старалась побыстрее разбежаться, а потому у всех выходов возникли заторы. – Волшебный порошок с Востока, – объяснил я дожу. Соскочил со стола, приземлился в нескольких шагах от Яго, ухмыльнулся ему и поджег фитили еще двух бумажных цилиндров. После чего побежал прямо на двух оставшихся стражников – они передвинулись несколько вбок – и гавкнул на них. Стражники отскочили, а я сунул по бомбе в горлышка двух огромных винных амфор, поставленных у стены для красоты. Опять проскочил мимо Яго, мимо совета, мимо пары уже очень неуверенных стражников, зажег еще два фитиля и запихнул по бомбе в амфоры, стоявшие в другом углу.

– Драконья пудра, как ее называют, – объявил затем я. – Привезена в Венецию Марко Поло, спасенным и выкупленным не кем-нибудь, а чужестранцем Шайлоком. Прошу простить. – И я воздел палец, отмечая место в своей речи воздушной закладкой, после чего заткнул себе уши – тут-то две первые амфоры и бабахнули, засыпав всю залу глиняными осколками. Два серебристых гриба дыма поднялись к сводам потолка. В зале зазвенели вопли ужаса, зеваки в дверях уже лезли друг на друга, лишь бы скорее выбраться отсюда. Члены совета вскочили на ноги, хотя, похоже, кроме этого, у них не было ни малейшего представления о дальнейших действиях. – Всего наперсток порошка, – сказал я. – И еще два. – Грохнули еще две амфоры – с той же яростью, что и первые. Даже Яго, вцепившийся в рукоять своего меча, вздрогнул. – Полные наперстки, ваша светлость. И вот в сей же час в катапульты и требушеты всего флота военных кораблей заряжены целые квинталы драконьей пудры, упакованные в огромные стальные и каменные ядра. И все их Отелло готов выпустить по вашему городу.

– Отелло мертв! – заорал Яго.

– Неужели, Яго? Вы видели, как он погиб? Вы тело его видели?

Глаза Яго заметались по краям глазниц – он лихорадочно обшаривал свою память.

– Кровь! – выкрикнул он. – Моя жена…

Снаружи донеслись фанфары, их трубный зов подхватили рога порта и Арсенала. Зазвонили колокола Святого Марка.

– К молитве? – спросил я. – В такой час?

– Это сигнал о прибытии нашего флота, – ответил дож.

– Как вы сами сказали, ваша светлость, Яго действовал во имя республики. Предавая Отелло, он выступал от имени города – и вот теперь храбрый Отелло, мстительный Отелло, чужак, мавр, с сотней кораблей, вооруженных драконьей пудрой, прольет на ваш любимый город смертоносный ливень адского пламени, пока от Венеции не останутся кучи догорающего мусора и стирающиеся воспоминания. Венеции, ваша светлость, более не существует. Это был экзамен. И вы его не сдали.

– Фортунато, – взмолился дож. – Мы ничего не знали о твоей королеве.

– Зато теперь знаете, а я пошел в вашу тюрьму. Давайте скорей, пока у вас тут еще есть стены. Наперсток. – И я показал всем бумажную гильзу, вытащив ее из своего пояса.

– Попроси мавра о милосердии. Мы не знали. Мы его сделали своим генералом.

– Арестуйте Яго, – ответил я.

– Арестовать его! – немедленно рявкнул дож. Стража надвинулась на солдата, и он потянулся к мечу, но я держал свой метательный кинжал наготове.

– Я прикончу тебя на месте, мерзопакостный подонок, – сообщил ему я. Он тут же сдался страже.

Зеваки уже успокоились, отхлынули от дверей и смотрели на происходящее дальше.

– Помилуйте Шайлока и верните ему состояние.

– Сим постановляем, – поспешно произнес дож под кивки совета – сенаторы больше всего походили теперь на клюющих кур. – Девять тысяч дукатов присуждаются Шайлоку, все обвинения с него снимаются. Прошу тебя, Фортунато, ступай теперь к Отелло, заступись перед ним за Венецию.

– Не зовите меня Фортунато.

– Карман, прошу тебя! Помилосердствуй!

– Золото уже Антонио забрал, – сказал Шайлок.

– Мы его сейчас же обратно призовем, – сказал дож. – Он сговаривался с Яго, он будет арестован, теперь иди. Спасай город.

Я только повернулся бежать к дверям, как с галереи громыхнул знакомый голос:

– Ваша светлость! Сенаторы!

Толпа расступилась, и вперед прошел Отелло – весь задрапирован в полосатые шелка, золото с белым, а за ним по воздуху трепетала огромная накидка из золотого шелка, закрепленная на бронзовом сарацинском шлеме. За перевязь из желтого шелка на поясе у него был заткнут ятаган в изукрашенных самоцветами ножнах.

Дож обошел вокруг стола и упал на колени.

– О прошу вас, Отелло, генерал, умоляю – пощадите город. Венеция и есть, и будет вам верна. Не уничтожайте нас. Мы не знали. – И дож склонился так низко, что его дурацкая шапка уперлась рогом в пол.

Отелло глянул на меня.

– Дурак?

– Мавр, – ответил я. – Потрясный у тебя прикид.

– Ты чего это здесь затеял?

– Остановите драконью пудру, Отелло, – проныл дож. – Пощадите, пожалуйста, город.

– А, вот вы о чем? – сказал я и сунул кинжал себе в сбрую. – Это я вам мозги полоскал. У нас только то, что при мне сегодня было. Ну, мне еще Антонио ловить. Па-ка!

Явление двадцать пятое

Восстань из бездны, ужас черной мести! [337]

Я выскочил за дверь под взглядами множества смятенных зевак. Харчка заметил сразу – он высился над всею причальной суматохой. Рядом Бассанио помогал Антонио грузить сундук с золотом в гондолу.

– Харчок, останови их! – крикнул я, но долбоеб слишком долго разбирался, на кого направлена моя инструкция. Бассанио оттолкнул гондолу от пристани, Порция потянула его обратно к зданию суда, а лодка отплыла. Антонио стоял в ней и ухмылялся мне.

Я протолкался сквозь толпу, извлекая с копчика кинжал, – и на ходу сунул рукоятью его себе в кошель. Добежав до края пристани, где народ не так толпился, я размахнулся и метнул его.

Он просвистел над водой и вонзился в банку, на которой стоял Антонио.

– Промазал, – сказал купец.

– Да, – подтвердил я. – Смерть и проклятье!.. О!..[338] Киньте его обратно, старина, будьте добры?

Антонио нагнулся и с трудом вытянул клинок из дерева. И довольно нагло улыбнулся, засовывая его себе за пояс: далеко, мол, не докинет совершенно точно. Но потом глянул на свою руку.

– Липкий он какой-то.

– Ну да, еще какой, – снова подтвердил я. – Па-ка!

По середине студеного Большого канала острым углом прошла волна.

– Эт чо? – сказал один зевака, показывая на темную торпеду, гнавшую эту волну.

Остальные сгрудились ближе. Антонио проследил за их взглядами – и увидел, что́ к нему приближается. Заозирался, посмотрел на гондольера – и понял, что деваться ему некуда.

Надо отдать купцу должное – оказалось, он не хлюздя и не плакса, каким я его доселе считал. Он выхватил из-за пояса мой кинжал, развернулся лицом к наступавшей волне и пригнулся.

Она взметнулась из воды колонной шелковистого дегтя. Кожа ее сияла там, где на нее падали солнечные лучи. Его руку с кинжалом она челюстями прихватила в плече и перекатила его спиной в воду – кости Антонио слышимо хрустнули, когда она вспорола его передними лапами, не успели они оба рухнуть в воду с другого борта гондолы. В расцветшем красном пятне его утащило в зеленые глубины – и больше его не видели. Ни единого промедленья, ни задоринки в ее плавном стремительном движенье – она перепрыгнула гондолу, утащив с собой Антонио, так же легко, как могла бы вынырнуть снова в нескольких ярдах оттуда и забрать какого-нибудь другого купца, за ним еще одного, и еще, текучая, естественная и неотразимая, как само море. Элегантный ужас. Прекрасное чудовище.

Гондольер присел на корточки у себя на корме, когда гондолу бросило вбок от встречи с драконом. Едва лодка выправилась, он встал и уставился на красную кляксу в воде. Как и зеваки на берегу, он не верил своим глазам.

– Греби-ка лучше сюда, старина! – крикнул ему я. – Пока она не вернулась. – Гондольер налег на весло, и лодка устремилась к нам.

Я огляделся, перехватил взгляд Шайлока.

– Харчок поможет вам смыть кровь с вашего золота и отнести его домой.

Потом я поискал глазами Джессику – и увидел Бассанио: он зарылся лицом в плечо Порции, а та обнимала его. Проходя мимо, я пожал ему плечо:

– Он тебя любил, парнишка. По-настоящему. Мерзавец-то он мерзавец, но вот это, блядь, в нем было настоящее.

Толпа отчего-то шарахалась от меня прочь, и я шел сквозь нее беспрепятственно, пока не заметил Джессику. Она ухмылялась мне из-под мальчуковой шляпы, под которой прятала свою гриву волос.

– Безвкусная она все-таки, не? Наверное, вот этот вот стиль – мокрое и блестит – как-то притягивает своей мишурностью некоторых подонков.

Джессика улыбнулась еще шире.

* * *

Яго услышал, как где-то дальше по коридору стонет другой узник, и заорал, чтоб тот заткнулся.

Его посадили в камеру Моста Вздохов, который из дворца дожа вел в тюрьму, в трех этажах над каналом. Приковали к стене, но кандальный браслет – лишь на одной ноге, а цепь такой длины, что позволяла ходить по всей камере. «Хотя цепь-то зачем?» – думал он. Окошко у него над головой всего одно и такое узкое, что не протиснешься, а в центре сводчатого потолка – купол с четырьмя бойницами для притока воздуха; в них, конечно, пленнику протиснуться можно, однако слишком высоко – даже если без цепи встать на плечи другого узника, все равно не достанешь.

Когда на третий день заключения тюремщик объявил, что к нему пришли, Яго полунадеялся, что это его навестил Отелло – проклясть в лицо; а то и кто-нибудь из казарменных сослуживцев заглянул в гости. Но снаружи у камеры появилась хорошенькая темноволосая женщина, зеленое шелковое платье ее – отрада для взора, измученного тесным и серым каменным мирком. Яго опешил.

Она принесла с собой корзинку. Из гнездышка в столовом белье высовывалось горлышко винной бутылки. По камере поплыл аромат свежего хлеба.

– Я вас знаю, – сказал Яго. – Вы были в Бельмонте, когда Брабанцио нашли в погребе.

– Вспомнили. – Женщина улыбнулась. – Я встречалась с вашим другом. Родриго.

– Ах да, конечно. Нерисса. – Рассудок у Яго запылал, хотя топлива ему не хватало. Как использовать ее на собственное благо?

– С вами, синьор, я не знакома, – сказала Нерисса. – Но Родриго всегда о вас высоко отзывался – вы помогали и советовали ему.

– Ах, Родриго, добрый мой приятель. Мне его недостает.

– Ну вот, я подумала – принесу вам немного еды, толику утешенья с воли. Дож Порции благоволит, вот мне и разрешили.

Она взглянула на тюремщика, стоявшего рядом. Тот отомкнул решетку и позволил Нериссе протянуть узнику корзинку.

– Ты особо не надейся, – сказал караульный. – Клинков там не спрятано, а как вино допьешь – тару сдашь обратно. Даже открывать тебе не будем. Если б дож не скомандовал, нипочем бы таких глупостей не допустили.

– Вы очень добры, госпожа, – произнес Яго. – Родриго был счастливец, что добился ваших милостей.

– Мне он очень нравился, – сказала Нерисса.

Тюремщик резко кивнул: свидание окончено, – и она улыбнулась.

– Я очень надеюсь, что вам понравится. Торговец сказал – вино пить в последнюю очередь. Оно, дескать, так как-то по-особому оттеняет сыры и колбасы.

– Я так и поступлю, госпожа. Еще раз – благодарю вас.

Яго отошел к каменному выступу, служившему ему кроватью, и зарылся в корзинку. Как и сказал тюремщик, ножа там не было – только деревянная лопаточка, намазывать на хлеб мягкий сыр. Хлеб и соль, колбаски и сыр, сушеные фрукты и рыба на вкус были волей, пахли свободой, которой он никогда прежде не жаждал, даже не зная, что наслаждается ею. Пища напомнила ему о собственном пораженье, о позоре, стыде – и все это от рук раздражающего маленького дурака.

Когда свет за окном порозовел от заката, Яго вытащил винную пробку. Она была конической – легко можно извлечь рукой, – однако запечатана была свинцовой фольгой, и вот ее-то пришлось сдирать ногтями. Но все равно немного свинца осталось на горлышке – его приклеили чем-то липким, пахло смолой. Не важно; Яго вытер руки о штаны, пробку швырнул в угол камеры и присосался к горлышку. Вино оказалось крепленым, крепким, стекая в пищевод, оно его согрело, притупило зазубренное острие гнева – но от него же Яго впал в угрюмую жалость к себе, когда бутылка опустела.

Когда на крыше что-то зашелестело, он дремал. Голова болела, во рту не исчезал привкус вара, в камере было холодно, и он потянулся к шерстяному одеялу, что ему оставили. Холодный голубой свет луны, лившийся с купола, перебивали какие-то тени, и он вгляделся: что же там может шелестеть…

Смолистый привкус во рту. Смолой пахла и бутылка…

Не в силах шевельнуться, Яго смотрел, как окно его камеры наполнила жидкая ночь – и скользнула внутрь.

ХОР:

Тут жалкие вопли ужаса наполнили ночь – они летели из окон, по-над каналами, ибо вместе с корзинкой Яго не была дарована быстрая и легкая смерть. На вопли не обращали внимания – так оно обычно и бывало, ведь крики страха и тоски и дали Мосту Вздохов его имя. Она задержалась в камере почти на всю ночь – играла с ним, как кошка с мышкой, старалась не пригасить в нем жизнь своим сновидческим ядом, поедая то одну часть мерзавца, то другую, медленно, пока перед самой зарею, набив себе живот, не выскользнула из окна в куполе, вниз по стене, в канал. Где и пропала.

Наутро, когда сменилась тюремная стража, охранник нашел в камере лишь сапог Яго, прикованный к стене. Внутри по-прежнему оставались стопа и нога до колена. И больше ничего – лишь огромная кровавая клякса на полу да змеиные мазки крови по стене, к высокому окну.

* * *

Мы с Харчком спали на полу в большой комнате Шайлока, перед огнем, когда она ко мне пришла. На сей раз у меня уже не было сомнений, кто она, сон или призрак, – щекою я ощутил ее касанье. Моя Корделия. Волосы она распустила, надела серебряно-черную рубаху от моего шутовского костюма. И больше ничего.

– Это ты?

– Отлично постарался, дурак, – сказала она.

– Это же ты с самого начала Вив за ниточки дергала, да? Управляла ею, чтобы со мной ничего не случилось.

– Сам же знаешь, как говорят: «Куда ж без окаянного призрака».

– На тебе моя рубашка.

– Символизм этого, блядь, довольно очевиден, нет? – Она ухмыльнулась, хихикнула.

– А панталончики не надела.

– Подумать только. Ты считаешь меня распутной?

– Не мне судить, но надежда всегда есть.

– А. Ну да, ты ж никогда призрака не имал, правда?

– Ну, парочка попадалась, кто потом ими стали, но говоря строго – нет.

– Тогда скидывай портки, дурак. Королева Корделия насладится тобой по-своему, по-иномирски.

– Если настаиваешь, но нам придется потише, чтобы Харчка не разбудить. Его расстраивает, если харят призраков.

– Значит, это будет прощанье, кукленыш. Я в своем списке духовных дел уже все позачеркивала.

– Я скучал по тебе. Мне тебя не хватает. Я безутешен.

– Тем лучше, значит, что меня тут нет. Я не утешать тебя буду, а дрючить до звона бубенцов.

– Мне всегда будет тебя не хватать.

– Я по тебе тоже скучаю, любимый, но ты уж дальше можешь без меня. У тебя есть Джессика.

– Ты же сама сказала, еврейку не трахать.

– Не хотела, чтобы она тебя отвлекала, пока ты за меня мстишь. Она прелестна. Заботься о ней хорошенько.

– Так ты, значит, не против?

– Гульфик долой, мерзавец, пора одерживаться призраком с чваком и хлюпом!

Явление двадцать шестое

Роджер дает веселья

Мы стояли на причале, набитые котомки у ног, а баркас с матросами на веслах должен был доставить нас на корабль.

– Моя дочь не может выйти за христианина, – сказал Шайлок.

– Я не он, – ответил я. – В худшем случае – еретик к собственной выгоде.

– Я не собираюсь за него замуж, – сказала Джессика. – Мы просто отплываем творить жуткие деянья и предаваться пьяным дебошам под бизань-мачтой. Не собираюсь я выходить за такого мелкого и достачливого паразита.

– Несмотря на весь мой проказливый шарм и охрененный хрен? – уточнил я.

– И то и другое основательно воображаемы, – сказала Джессика.

– Ты сама вынуждена была признать – перед лицом вот этого самого твоего папаши, – что у меня охрененный хрен.

Шайлок застонал и обхватил руками голову, словно она могла в любой миг взорваться.

– Мне казалось, я признавала, что ты сам – охрененный хрен, – сказала она.

– Ох, раз так, ты меня очень обидела. Я буду на баркасе, дуться, пока ты тут собираешься. До свиданья, Шайлок. Я буду хорошо о ней заботиться, невзирая на ее кислый нрав.

– Кулаком мне по сердцу, – ответил Шайлок вместо прощанья.

– Ну, я тут ни при чем, это ж вы ее вырастили. Могли б добавить толику человеческой доброты ко всем своим попрекам и нытью, если и впрямь не хотели, чтоб она сбежала в пираты.

– Ты, ты, ты, ты, ты – не смей так говорить о моей дочери. Дукаты мои мне дал, а дочь отобрал.

– Я не отбираю у вас дочь. Ваша дочь сама отправляется искать себе на попу приключений.

– Карман, – сказала Джессика. – Подожди меня, пожалуйста, в лодке. Я скоро приду.

– Прощайте, Шайлок. – Я подхватил котомку, дошел до конца причала и отдал ее матросам в баркасе.

Потом было много слез и объятий, и когда Джессика наконец спустилась ко мне в лодку, Шайлок остался стоять и смотреть, пока мы не отплыли на середину гавани. Его темная фигура, увенчанная желтой скуфьей, еще виднелась на причале, даже когда мы снялись с якоря и подняли паруса.

Харчок высился на баке – свежий морской ветер сдувал вонь с его громадной туши, – а Пижон резвился в оснастке, щебеча и визжа от злорадства. Ему казалось, что он своим коварством вынудил нас построить этот плавучий дом с таким потрясным оборудованием специально для обезьянок. Нерисса тоже решила отправиться с нами в странствия – она теперь стояла у руля вместе с Монтано, которого Отелло назначил нам капитаном и лоцманом.

Заняв свое место в совете, мавр подарил нам это судно вместе с экипажем в благодарность за нашу службу ему и Венеции. Дездемона, как главная наследница, отменила отцовское завещание и удостоверилась, что половина состояния Брабанцио – вместе с Виллой Бельмонт – отошла ее сестре Порции. При одном условии – та никогда не позволит своему симпатичному, однако весьма недалекому супругу Бассанио этими деньгами управлять. На Корсике, узнав о том, что она теперь вдова, после уместного получаса скорби Эмилия вышла замуж за Микеле Кассио и ныне воцарилась – со всеми удобствами – в Цитадели Бастии как новая баронесса Корсики.

– Я за папу волнуюсь, – произнесла Джессика.

– Все у него будет отлично. У него есть очки, бухгалтерию свою он теперь может вести сам, а эта вдова Эсфирь правит ему дом и о нем заботится. У нее здоровый смех, и с его херней она мириться не станет. Шайлок чуть не улыбнулся, когда с ней познакомился. Возможности тут открываются ослепительные ровно в той же мере, в какой они отвратительны. – Женщину эту приглядывать за другом нанял Тубал. Выяснилось, что двух здоровенных евреищ убить нас нанимал Яго, а не он, поэтому два старых ростовщика возобновили свою дружбу. Им открывались новые горизонты взаимной неприязни и зависти.

– А в Катай вообще можно доехать морем? – спросила Джессика, когда мы стояли у лееров на корме судна. На горизонте плющилась далекая Венеция, за нами под самой поверхностью воды тянулась тень черного дракона.

– Понятия не имею. Мне казалось, мы же договорились – отправляемся пиратствовать, чтоб ты выучилась навигацкому делу, а я сочинял скабрезные песенки о наших легендарных приключениях. Марко Поло говорит, это возможно, но также он сказал, что нам ее, наверное, придется возвращать домой по суше.

– Монтано считает, что в Катай от Черного моря может течь река.

– А если нет, поплывем наоборот.

– На юг, – подсказала она.

– Как скажешь. Мы вернем ее родичам, если хоть кто-то из них еще остался, даже если нам придется вести «Венецианского аспида» по всем семи морям сразу. Морей же всего семь, верно?

– Паршивое все-таки имя для корабля, – сказала она.

Я распорядился вывести имя нашего судна по корме огромными золотыми буквами, а нос его украшало резное изваяние Вивиан из черного дерева.

– Ну, называть его «Ужасный пират Джессика» мы точно уж не станем. Вот это, моя дорогая, паршивое имя для корабля.

– Рррык, – рррыкнула она в ответ.

Послесловие

Я уверен – добравшись досюда, вы подумали: «Мы читали «Отелло» и «Венецианского купца», но что-то не помним там ничего про перепихоны с драконами. Может, надо еще разок перечесть». Если вы решите двинуться в этом направлении, – а совершенно определенно, есть и похуже способы проводить время, – вас может постигнуть некоторое разочарование: именно эту часть Шекспир как-то упустил. Источниками – и вдохновения в том числе – для «Венецианского аспида» послужили три литературных произведения: рассказ Эдгара Аллана По «Бочонок амонтильядо» и две пьесы Уильяма Шекспира – «Венецианский купец» и «Отелло – венецианский мавр». Кроме того, немалую толику внес «Король Лир» того же Шекспира, который вдохновил меня на предыдущий роман «Дурак», в котором впервые появляются Карман, Харчок и Пижон. Кроме того, я цитировал или пересказывал фразы еще из десятка или около того пьес Шекспира; сейчас я уже даже не скажу, каких и где. Пытаться свести воедино сюжет, скроенный из такого количества разнообразного материала, а также не грешить против истории – это, я уверен, способно запутать по-крупному, поэтому я надеюсь, что ниже мне удастся прояснить некоторые вопросы об истории, персонажах и нравах этого романа…

История

Как говорится в предуведомлении, действие «Венецианского аспида» происходит в конце мифического тринадцатого века. Это было необходимо для того, чтобы продолжить рассказ о Кармане, который в «Дураке» заканчивается где-то в это время. Поэтому действие «Аспида» пришлось сдвинуть на несколько сот лет раньше, чем в первоисточниках. Действие «Отелло» происходит в те времена, когда Венецианская республика воевала с Оттоманской империей, – а это происходило прочти весь XVI век. В пьесе Отелло отправляют на Кипр отражать нападение турок (оттоманов). Турки отобрали Кипр у венецианцев в 1570 году, поэтому я предполагаю, что Шекспир тут работает со своей современностью. Считается, что «Отелло» был им написан в 1600–1601 году. «Венецианский купец» (около 1596–1598 годов) также описывает современность Шекспира, и можно предположить, что условности и нравы его времени, по крайней мере, как-то созвучны для его лондонских зрителей. (Подробнее об этом ниже.)

Действие же «Венецианского аспида» происходит около 1299 года, когда торговое господство Венеции по всему Средиземноморью еще только устанавливалось, и этот город-государство почти весь уходящий век воевал с Генуей. Эта война за владение морями продлится и большую часть XIV века. Часть сцен, взятых из «Отелло», я переместил с Кипра – острова, стратегически ценного для турок в 1500-х годах, – на Корсику, практически на задний двор генуэзцев, чтобы облегчить поездки в Геную и обратно за то время, которое не выбивалось бы из ткани повествования. Здесь рассказ мой приводился в действие историей, равно как и литературой или драматургией. В «Бочонке амонтильядо» конкретное время действия не оговаривается, но можно заключить, что это где-то XVIII век. Примирить рассказ По с моим романом было легко – традиция и время проведения венецианских Карнавалов не менялась сотни лет.

Венеция была основана на архипелаге среди соленых болот Адриатического моря беженцами из Тосканы, спасавшимися от вторгшихся к ним ломбардцев, а позднее – войск гунна Аттиллы. Со стороны суши поселение защищал естественный ров, со стороны моря – островной барьер под названием Лидо. Венеция постепенно превратилась в могущественный торговый город с формой правления в виде представительской республики. Сенаторов выбирали округа, а дожа (герцога) – сенаторы; советники дожа составляли Малый совет, в который сенаторы попадали по старшинству и выбору своих коллег. (В различных источниках, с которыми я сверялся, количество членов совета в разные времена варьировалось от шести до двенадцати, поэтому шесть я выбрал в романе для того, чтобы у этой должности было больше власти.) Такая представительская республика существовала в различных видах до 1287 года, когда дож Джованни Дандоло предложил ограничить выбор в совет только теми, чьи отцы были членами совета. К 1299 году это уже стало законом, и республика превратилась скорее в наследственную олигархию. Вот этот закон Яго и Антонио и пытаются подладить под собственные нужды, стараясь устроить брак Бассанио и Порции и устранить Отелло, который, волею обстоятельств, которые я создал в этом романе, получает кресло Брабанцио в совете. Несмотря на попытки превратить ее в олигархию в XIII веке, Венеция оставалась в том или ином виде независимым городом-государством до взятия ее Наполеоном в 1797 году.

Следует, вероятно, отметить, что Венеция действительно довольно сильно нажилась, когда стала крупным транспортным узлом при переброске войск и снабжения во время крестовых походов, в особенности – Четвертого. Венецианцам выплатили сто тысяч дукатов за строительство кораблей и перевозку рыцарей, лошадей и припасов в Святую землю – для захвата города Акра и, впоследствии, Иерусалима у мамелюка Саладина, который несколькими годами ранее вышиб всю срань девяти оттенков из крестоносцев-оккупантов, по сути, изгнав их из священного города. Венецианцы применили свое влияние – и солдат-крестоносцев – для того, чтобы потеснить своих торговых конкурентов на побережье Далмации (ныне Сербия) и захватить христианский город Константинополь, за что Папа Римский немного погодя пригрозил отлучить всю Венецию от церкви. (Кроме того, Венеция поддерживала кое-какие торговые связи с мамелюками, а это Папа также запрещал: как и Антонио в «Венецианском аспиде», тамошние купцы продавали неприятелю материалы для строительства военных машин.) Во всех случаях Венеция строила суда, за которые платила европейская аристократия, участвовавшая в крестовых походах, но корабли эти имела возможность оставить себе – как и плату, которую они взимали за провоз и проезд. Крестовые походы, несмотря на войну с Генуей, были для венецианцев славной эпохой: Венеция превратилась в мировую державу, несмотря на бойню, страданья, смерть и разрушения, которым способствовала ее деятельность.

Если говорить конкретно о битве с генуэзцами при Курцоле (1298 год), Венеция потеряла почти все свои галеры – общим числом 95 (у них осталось всего 12 судов). Адмирал Дандоло (сын дожа) от стыда покончил с собой. Среди пленников оказался венецианский купец по имени Марко Поло – он попал в генуэзскую тюрьму. В «Аспиде» это та битва, от которой Венеция еле оправилась, – из-за нее наемник Отелло становится спасителем города.

В тюрьме Марко Поло диктовал рассказы о своих приключениях другому пленнику, по имени Рустичелло. Довольно легко было превратить его в огромного недоумка с абсолютной памятью: так Харчок и стал автором «Путешествий Марко Поло». В книге Поло описывает злобных человекоядных рептилий, живущих в китайских реках. Нам теперь довольно очевидно, что он говорит о крокодилах, но в те времена он не употреблял такое слово; кроме того, он упоминает птиц, до того огромных, что могут «схватить когтями слона и поднять его в воздух». Поэтому кто осмелится точно утверждать, что он не провез контрабандой в своей котомке драконьего детеныша?

Персонажи

В «Венецианском купце» и «Отелло» фигурирует более тридцати четырех персонажей, называемых по именам, а также здесь появляется четверо героев из «Дурака» и парочка из «Бочонка амонтильядо». У большинства имена звучат примерно по-итальянски, а у некоторых они совпадают (например, Грациано присутствует в обеих пьесах Шекспира). Героев, в общем, слишком много, чтобы вставить их всех в один комический роман и не потерять при этом нить повествования, которая и без того уже несколько запуталась, когда я переженил друг на друге три его первоисточника. Более того, раздражает и тот факт, что Шекспир назвал двух компаньонов Антонио Саларино и Саланио. Современный романист так ни за что не поступит – глаз путает похожие имена почти что по привычке. (Этому учат в первый день занятий в школе писателей.) А в «Венецианском купце» они оба выполняют одну и ту же функцию и, похоже, черты характеров у них тоже одинаковые. Я видел одну версию пьесы, в которой к ним добавляется еще и третий персонаж – по имени Соланио; полагаю, только потому, что путаницы у нас и без него было мало. Посему я постарался прикончить одного Сала как можно раньше. Следует, однако, отметить, что Шекспир писал пьесы для того, чтобы их играли, а не читали, а потому каждый Сал бы все равно отличался исполняющим его роль актером, и одинаково звучащие имена для театра никакой загвоздки бы не представили.

«Купца» и «Отелло» я выбрал потому, очевидно, что и там и там действие происходит в Венеции. В самом начале я их препарировал, дабы посмотреть, какие части можно потом заново сшить воедино, чтобы получилось то чудовище, которому впоследствии суждено будет стать «Венецианским аспидом». И уже тогда я начал подмечать, что персонажи каждой пьесы выполняют одинаковые функции. Хотя в историю вопроса я не углублялся, у меня возникло подозрение, что писались эти роли для одних и тех же актеров. Порция и Дездемона, очевидно, одинаковы – умны и красивы, судя по тем описаниям, что им дают другие действующие лица, обе высокородны, у обеих строгий отец (у Порции, однако, покойный). Бассанио и Кассио тоже могли бы оказаться одним человеком, равно как Родриго и Грациано, Ланчелот Гоббо и Простофиля[339] в «Отелло», хотя у Ланчелота роль намного больше. Венецианский дож появляется в обеих пьесах, равно как и члены совета; Шайлок и Отелло, сильно отличаясь друг от друга нравом, в то же время оба – чужаки в венецианском обществе. Яго и Антонио – противники этих чужаков. Эмилия и Нерисса – служанки своих хозяек, и хотя Нерисса скорее «компаньонка», а не горничная, функции у них похожи: Эмилия помогает запуститься механизму трагедии в «Отелло», Нерисса – комедии в «Купце». Обе они с жадностью выслушивают беды и замыслы своих хозяек, главных героинь.

Джессика[340] в «Купце» и Бьянка в «Отелло» – более-менее девчонки «из-за железной дороги», из сомнительных районов города, и обе верны в своей любви к их соответственным избранникам. Где было можно, я сливал каких-то персонажей воедино или вообще их устранял. Так Карман становится Ланчелотом Гоббо, слугой Шайлока. Мстительный Монтрезор из «Бочонка амонтильядо» становится Брабанцио, а Карман также обращается в хвастливого паяца По – Фортунато: оба они носят клички, данные им дожем. Свиту Антонио можно было бы и сократить немного, но мне показалось справедливым оставить среди действующих лиц достаточно «краснорубашечников», чтобы удовлетворить аппетиты Вив.

Хор присутствует в нескольких пьесах Шекспира, заметнее прочего – в «Генрихе V» и «Ромео и Джульетте», где обоим этим присутствиям достаются некоторые лучшие реплики и мои любимые монологи, хотя и сами пьесы весьма поэтичны целиком. В других пьесах (на ум сразу приходит «Перикл», одна из менее известных пьес Шекспира) автор использует в качестве рассказчиков на сцене поименованных героев. Но ни в «Отелло», ни в «Венецианском купце» Хора нет. Мне же нравится голос поэта на сцене – как он ходит, описывает действие и вроде бы невидим для прочих персонажей; вот мне и показалось, что забавно будет немножко подсветить его прожектором. «Отелло» более-менее целиком излагается Яго, который огромное количество времени занят тем, что произносит монологи – рассказывает зрителям, какую еще злобную срань он затевает, – поэтому мне только вот теперь, когда рассказ окончен, пришло в голову, что нужно было заставить его обвинить Хор в том, что тот спит с Эмилией.

Нравы

Давайте я сразу проясню здесь, что, говоря о «нравах», я в первую очередь имею в виду расизм и антисемитизм. Если опираться на критику «Венецианского купца» и критику этой критики, представляется, что где-то под конец ХХ века академики постановили считать «Венецианского купца» не антисемитской пьесой, а пьесой с персонажами-антисемитами. «Следует рассматривать ее в контексте того времени, когда она писалась», – говорят нам. После Гамлета Шайлок, вероятно, – самый проанализированный Шекспиров герой. Он красноречив, хотя говорит в тональности и манере, отличных от таковых у всех остальных в пьесе, а также алчен и клиширован ровно так, как выписана его роль; но кроме того, он еще и продукт сильного угнетения и предубеждений, и свою жажду мести обосновывает весьма убедительно.

Действие пьесы разворачивается в то же время, когда она была написана (мы это знаем из того, что по тексту ее одно торговое судно Антонио возвращается из Мексики, стало быть, это происходит уже после 1492 года), вскоре после начала Инквизиции (также 1492-й), когда Фердинанд и Изабелла изгнали евреев из Испании. Их примеру последовали и многие другие европейские страны. Венеция, однако, как государство Инквизиции, не поддалось, и хотя евреев в городе преследовали, но – гораздо меньше, нежели в других католических странах. В этом проявлялась еще одна разновидность сопротивления венецианцев господству церкви – как и их предприимчивость в крестовых походах. В Венецию бежали евреи из Испании, Франции и других районов Италии. Именно поэтому, быть может, Шайлок разговаривает странно и, согласно Порции, цитирующей закон, считается «чужаком». В пьесе не сказано, что он откуда-то приехал в Венецию. Шекспир мог знать о его статусе беженца, а мог и не знать.

Полагаю, следует также отметить, что в шекспировской Англии антисемитизм в театре применялся на потеху толпе – начиная с пьесы Кристофера Марлоу «Мальтийский жид»[341] (1590), где ненависть к евреям выражена недвусмысленно: там персонаж Варавва служит более-менее образцом клишированного трусливого стяжателя и мерзавца. (В английской литературе этот образ отыскивается даже у Диккенса – Фейджин в «Оливере Твисте» постоянно называется «жидом».) Через несколько лет после того, как «Мальтийский жид» появился в 1594 году на театральных подмостках, королевский врач и еврей Родриго Лопес был судим и обезглавлен королевой Елизаветой за то, что замышлял ее убить. Елизавета была очень популярным монархом (что происходило, считайте, по умолчанию – она не очень церемонилась с теми, кому не нравилась, и рубила им головы без разбору), поэтому театральная публика счастлива была получить новую толику антисемитизма и в «Венецианском купце». По сравнению с Вараввой Шайлок, как говорится, – менш. (Шекспир не сколько задавал моду, сколько следовал ей. Его «Король Лир» написан по мотивам «Короля Леира», другой пьесы другого драматурга, сочиненной четырьмя годами ранее. Этот труд его стал бессмертным не потому, что Шекспир был силен в перипетиях сюжета, а потому, что он был силен в языке.)

Поэтому да, в контексте пьеса Шекспира, конечно, меньше антисемитская, чем у Марлоу, но в «Купце» ведущий персонаж – Антонио, главный герой, можно сказать, и, если не считать его щедрости, выказанной к Бассанио, которая выглядит несколько безрассудно, на протяжении всей пьесы он выступает ярым антисемитом; Шекспир дает понять, что это неспроста, ибо Шайлок практикует «ростовщичество», то есть взимает проценты с тех денег, которые дает взаймы. Талантливые режиссеры и актеры, тем не менее, в последнее время изображают Шайлока симпатичным главным героем, не меняя в тексте Шекспира ни слова, и возможность так поступать делает честь актерскому и режиссерскому мастерству. Шайлок Ала Пачино в киноверсии 2006 года – хороший пример такого положительного Шайлока; кроме того, снимался фильм в самой Венеции, и его просто приятно смотреть.

Раз с этим разобрались, напомню: действие «Венецианского аспида» происходит в Средневековье, за триста лет до действия пьесы Шекспира, когда условия были довольно-таки иными. Евреям в Венеции полагалось носить желтые колпаки или шляпы, и существовали более строгие правила того, что они могли делать с собственностью. По всей Европе их преследовали: упомянутое сожжение евреев в Йорке – правда. Из Англии всех евреев изгнали в 1290 году, из Франции – в 1306-м. Евреям часто приписывались моры того времени, а также неурожаи; их обвиняли в том, что они отравляют колодцы, – несомненно, это первое в истории применение медицинской статистики, где холера связывалась с водой. Евреи, в общем, были универсальным козлом отпущения. Быть евреем в Средневековье очень трудно, и Шайлок у меня неизбежно должен был оказаться крут, вынослив и изобретателен. Ну или иметь такого защитника.

Кроме того, мне показалось интересным вставить еврея в контекст священной войны между христианами и мусульманами – по сути, из-за того, кто из них оккупирует Иерусалим. По старшинству, конечно, Иерусалим полагался евреям, однако Шайлок в этот диалог ни разу не встревает. Он просто пытается выжить и прокормиться, не изменить своей вере. Контраст мести и милосердия в сцене суда «Венецианского купца», очевидно, – штришок Шекспира, который сравнивает и противопоставляет друг другу ветхозаветного Бога и новозаветного Христа, но подныривает под религиозный вопрос своего времени, а именно: вопрос о католиках и протестантах. (Елизавета была несгибаемой протестанткой, а ее преемник, двоюродный брат Иаков I, – католиком, поэтому Шекспиру приходилось писать так, чтобы угодить обоим, ибо Елизавета скончалась, когда карьера Шекспира была в самом разгаре.)

Так что, был ли сам Шекспир антисемитом? Не думаю. Мне кажется, он писал для публики так же, как я пишу для своих читателей. (Интересно, мне кажется, также, что Шайлока в пьесе двадцать восемь раз называют «жидом» или «евреем», и лишь три раза – по имени.) Не думаю я, что был он и расистом, хотя в «Отелло» расовая проблема явна.

Больше всего упоминает цвет кожи Отелло он сам: несколько раз говорит о себе «черный» и неоднократно весьма поэтичным языком признается, насколько грубы его манеры и речь. Брабанцио совершенно свихнулся на расовой принадлежности Отелло, а Яго и Родриго в начале пьесы доводят сенатора до полного неистовства, говоря про то, как «вашу белую овечку там кроет черный матерой баран»[342], и пользуясь также другими расистскими образами того, как черный парень харит его дочку. Но когда действие пьесы перемещается из Венеции на Кипр, расизм успокаивается, и Яго уже ненавидит Отелло просто потому, что он ненавидит всех. Очень трудно было не вложить в уста Кармана слово «социопат», когда он говорит о Яго, но я все же вынужден был удовольствоваться «психом». Для Яго цвет кожи Отелло бледнеет в сравнении с другими причинами ненавидеть мавра и желать ему зла.

Да, расистские элементы в «Отелло» присутствуют, но он все равно – герой пьесы, нравственно высокий и чистый, мужественный, превосходный командир. (Даже Яго признает это по ходу пьесы, а он не склонен никого особо хвалить.) В «Купце» же самые расистские высказывания принадлежат Порции. Когда князь Марокканский является испытать судьбу с тремя ларцами, она говорит, что у него «наружность чорта»[343], и когда мы видим его в первый раз, он извиняется за свой цвет кожи и просит ее не обращать на него внимания. Когда же он уходит, Порция вздыхает с облегчением и говорит: «Вот так бы всем, кто с ним по виду схож!»[344] Хотя у Порции впоследствии есть совершенно блистательные речи, особенно о милосердии, в сцене суда, она все же здесь и в других сценах с ларцами выступает капризной негодницей, поэтому такой я ее и вывел на протяжении почти всей моей истории.

Интереснее расовых вопросов для меня, однако, было то, что, если сюжет развивается в контексте крестовых походов, мавр же наверняка должен быть из Северной Африки – культуры преимущественно мусульманской, – а теперь командует силами, которые могут пойти против мусульман в наступление. Отелло, как сообщает нам Яго, не мусульманин, а христианин, но, знаете, он же может оказаться и тайным мусульманином. То есть вид у него такой африканский, да и имя прикольное…

Да, вот сюда-то я и забрел.

В общем, не думаю, что Шекспир был и расистом тоже, а его сонеты 127–151 – о той знаменитой любовнице, которую он зовет «темной госпожой»: она, судя по описанию, африканского происхождения.

Смысл всех этих рацей, наверное, в том, что я не собирался делать «Венецианского аспида» историей о дискриминации, хотя дискриминация среди персонажей романа явно присутствует. Для меня это история о лицемерии и алчности, мужестве и скорби, гневе и возмездии. Но самое важное: я хотел, чтобы рассказ мой в первую очередь показывал, как это клево – иметь собственного дракона. Мне самому такого хотелось с пяти лет[345].

Кристофер Мур

Сан-Франциско, Калифорния

Январь 2013 г.

Примечания

1

Пер. А. Радловой. – Здесь и далее прим. окаянного переводчика. Если не поясняется иначе.

2

Так Лоренцо и Бассанио обозначены в пер. И. Мандельштама.

3

Парафраз строки из рассказа Эдгара По «Бочонок амонтильядо», пер. О. Холмской.

4

Реплика Антонио, «Венецианский купец», акт I, сц. 1, пер. И. Мандельштама.

5

Парафраз строки из рассказа Эдгара По «Бочонок амонтильядо», пер. О. Холмской.

6

Парафраз реплики Монтрезора, «Бочонок амонтильядо», пер. О. Холмской.

7

Там же, пер. О. Холмской.

8

Парафраз, там же.

9

Древнейший и благороднейший орден Чертополоха – шотландский рыцарский орден, в современном виде учрежден Яковом VII в 1687 г., хотя легенда гласит, что впервые учредил его король скоттов Ахей в 787 г.

10

Парафраз, там же.

11

Уильям Шекспир, «Король Лир», акт I, сц. 1.

12

Реплика первого слуги, «Король Лир», акт III, сц. 7, пер. М. Кузмина.

13

Пер. О. Холмской.

14

Парафраз строки из «Юлия Цезаря», акт III, сц. 1, пер. М. Зенкевича.

15

Фраза из монолога Гамлета, «Гамлет», акт III, сц. 1, пер. М. Лозинского.

16

Самородок – самородным шутом считался человек с каким-либо физическим уродством либо аномалией: карлик, великан, даун и т. д. Верили, что Самородков коснулся Бог. – Примеч. авт.

17

«Венецианский купец», акт I, сц. 2, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

18

Имеется в виду фраза мясника Дика («Первым делом мы перебьем всех законников») из «Генриха VI», часть 2, акт IV, сц. 2, пер. Е. Бируковой.

19

«Отелло», акт I, сц. 3, пер. М. Лозинского.

20

Там же, пер. О. Сороки.

21

Там же, пер. О. Сороки.

22

Там же, пер. М. Лозинского.

23

Парафраз, там же, пер. М. Морозова.

24

Там же, пер. Б. Пастернака.

25

Там же, пер. Б. Лейтина.

26

Это действительно случилось в Йорке в 1190 году. – Примеч. авт.

27

Стоеросовый – бестолковый. – Примеч. авт.

28

Блятька – Великобритания. – Примеч. авт.

29

«Венецианский купец», акт I, сц. 3, парафраз, пер. О. Сороки.

30

Там же, пер. И. Мандельштама.

31

Парафраз, там же, пер. О. Сороки.

32

Там же, пер. П. Вейнберга.

33

Там же, пер. И. Мандельштама, Т. Щепкиной-Куперник, О. Сороки.

34

Там же, пер. П. Вейнберга.

35

Там же, пер. О. Сороки.

36

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

37

Там же, пер. О. Сороки.

38

Там же, пер. И. Мандельштама.

39

Там же, пер. О. Сороки.

40

Там же, пер. П. Вейнберга.

41

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

42

Там же, пер. И. Мандельштама.

43

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

44

Там же, пер. О. Сороки.

45

Там же, пер. И. Мандельштама.

46

Там же, пер. О. Сороки.

47

Там же, пер. И. Мандельштама.

48

Там же, пер. И. Мандельштама.

49

Там же, пер. П. Вейнберга.

50

Там же, пер. О. Сороки.

51

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

52

Там же, пер. О. Сороки.

53

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

54

Там же, пер. П. Вейнберга.

55

Там же, пер. О. Сороки.

56

Без (бл., фр.).

57

Это 1299 год от Р.Х. «Вокруг света» еще не изобрели. – Примеч. авт.

58

Добрый вечер, синьор (ит.).

59

Привет «Сказанию о старом мореходе» (1798) английского поэта Сэмюэла Тейлора Коулериджа (1772–1834).

60

Выражение из монолога Родриго, «Отелло», акт I, сц. 1, пер. О. Сороки.

61

Фраза Яго, «Отелло», акт I, сц. 1, пер. О. Сороки.

62

То же, там же, пер. Б. Лейтина.

63

Парафраз реплики Родриго, там же, пер. М. Морозова.

64

«Отелло», акт I, сц. 2, пер. П. Вейнберга.

65

Там же, пер. М. Лозинского.

66

Парафраз, там же, пер. Б. Пастернака.

67

Там же, пер. В. Рапопорта.

68

Там же, пер. Б. Лейтина.

69

Реплика первого военного, там же, пер. Б. Пастернака.

70

«Отелло», акт I, сц. 3.

71

«Венецианский купец», акт I, сц. 2, пер. И. Мандельштама.

72

Там же, акт II, сц. 7, пер. О. Сороки.

73

Там же, акт II, сц. 1, пер. И. Мандельштама.

74

Там же, парафраз, пер. П. Вейнберга.

75

Там же, парафраз, пер. О. Сороки.

76

Парафраз, там же, пер. П. Вейнберга.

77

Там же, акт II, сц. 7, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

78

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

79

Там же, пер. О. Сороки.

80

Там же, пер. И. Мандельштама.

81

Там же, пер. О. Сороки.

82

Там же, пер. И. Мандельштама.

83

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

84

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

85

Парафраз, там же, пер. П. Вейнберга.

86

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

87

Там же, пер. И. Мандельштама.

88

Там же, пер. И. Мандельштама и Т. Щепкиной-Куперник.

89

Парафраз реплики Яго, «Отелло», акт I, сц. 3, пер. Б. Пастернака.

90

«Отелло», акт I, сц. 3, пер. П. Вейнберга.

91

Там же, пер. О. Сороки.

92

Там же, пер. Б. Лейтина.

93

Там же, пер. М. Лозинского.

94

Там же, пер. П. Вейнберга.

95

Там же, пер. Б. Пастернака.

96

Обе реплики – там же, пер. М. Морозова.

97

Там же, пер. А. Радловой.

98

Там же, пер. П. Вейнберга.

99

Там же, пер. О. Сороки.

100

Там же, пер. М. Лозинского.

101

Там же, пер. М. Морозова.

102

Там же, пер. Б. Лейтина.

103

Там же, пер. А. Радловой.

104

Там же, пер. Б. Пастернака.

105

Там же, пер. Б. Лейтина.

106

Там же, пер. М. Лозинского.

107

Там же, пер. В. Рапопорта.

108

Там же, пер. М. Лозинского.

109

Там же, пер. В. Рапопорта.

110

Там же, пер. Б. Лейтина.

111

Там же, пер. О. Сороки.

112

Там же, пер. А. Радловой.

113

Там же, пер. Б. Пастернака.

114

Обе реплики – там же, пер. М. Лозинского.

115

Там же, пер. М. Морозова.

116

Там же, пер. Б. Пастернака.

117

Реплика первого сенатора, там же, пер. Б. Лейтина.

118

Там же, пер. П. Вейнберга.

119

Реплика дожа, там же, пер. В. Рапопорта.

120

Вполголоса (ят. ит.).

121

Парафраз реплики Яго, «Отелло», акт I, сц. 3, пер. А. Радловой.

122

Парафраз, «Отелло», акт I, сц. 1, пер. М. Лозинского.

123

Там же, пер. М. Лозинского и А. Радловой.

124

Реплика Кассио, «Отелло», акт II, сц. 1, пер. М. Морозова.

125

«Отелло», акт I, сц. 3, пер. М. Лозинского.

126

«Отелло», акт II, сц. 3, пер. Б. Лейтина.

127

«Отелло», акт I, сц. 3, пер. П. Вейнберга.

128

Там же, пер. М. Лозинского.

129

Парафраз, там же, пер. О. Сороки.

130

Парафраз, «Отелло», акт II, сц. 1, пер. В. Рапопорта.

131

Парафраз реплики Гамлета, «Гамлет», акт III, сц. 4, пер. В. Рапопорта.

132

«Венецианский купец», акт II, сц. 9, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

133

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

134

Там же, пер. О. Сороки.

135

Реплика Порции, там же, пер. О. Сороки.

136

Там же, пер. О. Сороки.

137

«Отелло», акт IV, сц. 1, пер. Б. Лейтина.

138

Там же, пер. М. Лозинского.

139

Там же, акт II, сц. 3, пер. О. Сороки.

140

Там же, пер. М. Лозинского.

141

Там же, пер. М. Морозова.

142

Там же, пер. Б. Лейтина.

143

Там же, пер. А. Радловой.

144

Там же, пер. М. Лозинского.

145

Там же, пер. О. Сороки.

146

«Буря», акт III, сц. 2.

147

Парафраз, «Отелло», акт I, сц. 1, пер. Б. Пастернака.

148

«Отелло», акт V, сц. 2, пер. П. Вейнберга.

149

Там же, пер. Б. Лейтина.

150

«Венецианский купец», акт III, сц. 2, пер. О. Сороки.

151

Там же, пер. И. Мандельштама.

152

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

153

Там же, пер. П. Вейнберга.

154

Там же, пер. О. Сороки.

155

Там же, пер. И. Мандельштама и П. Вейнберга.

156

Парафраз, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

157

Там же, пер. П. Вейнберга.

158

Там же, пер. О. Сороки.

159

Там же, пер. И. Мандельштама и Т. Щепкиной-Куперник.

160

Там же, акт II, сц. 6, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

161

Реплика Джессики, там же, пер. О. Сороки.

162

«Отелло», акт II, сц. 3, пер. Б. Лейтина.

163

Там же, пер. М. Лозинского.

164

Там же, пер. Б. Пастернака.

165

Там же, пер. А. Радловой.

166

Там же, пер. П. Вейнберга.

167

Там же, пер. О. Сороки.

168

Там же, пер. А. Радловой.

169

Там же, пер. М. Лозинского.

170

Там же, пер. Б. Пастернака.

171

Там же, пер. Б. Лейтина.

172

Там же, пер. О. Сороки.

173

Там же, пер. А. Радловой.

174

Парафраз реплики Яго, там же, пер. М. Морозова.

175

Там же, пер. Б. Лейтина, М. Лозинского, А. Радловой.

176

Там же, пер. В. Рапопорта.

177

Там же, пер. П. Вейнберга.

178

«Бесплодные усилия любви», акт I, сц. 1, пер. М. Кузмина.

179

«Отелло», акт III, сц. 3, пер. Б. Лейтина, А. Радловой, В. Рапопорта, П. Вейнберга.

180

Там же, пер. Б. Лейтина.

181

Там же, пер. П. Вейнберга.

182

Там же, пер. О. Сороки.

183

Там же, пер. Б. Пастернака.

184

Там же, пер. О. Сороки.

185

Там же, пер. М. Лозинского.

186

Там же, пер. М. Морозова.

187

Там же, пер. В. Рапопорта.

188

Там же, пер. А. Радловой.

189

Там же, пер. М. Лозинского.

190

Там же, пер. П. Вейнберга.

191

Там же, пер. Б. Пастернака.

192

Там же, пер. М. Лозинского.

193

Там же, пер. Б. Лейтина, М. Лозинского, А. Радловой.

194

«Марко Поло» – детская игра, жмурки на воде.

195

Там же, пер. М. Морозова.

196

Там же, парафраз, акт II, сц. 1, пер. П. Каншина.

197

«Венецианский купец», акт III, сц. 1, пер. И. Мандельштама.

198

Там же, пер. О. Сороки.

199

Там же, пер. П. Вейнберга.

200

Там же, пер. П. Вейнберга.

201

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

202

Там же, пер. О. Сороки.

203

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

204

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

205

Там же, пер. П. Вейнберга.

206

Там же, пер. О. Сороки.

207

«Гамлет», акт III, сц. 2, пер. М. Лозинского.

208

«Отелло», акт III, сц. 1, пер. М. Лозинского.

209

Парафраз, там же, пер. Б. Лейтина.

210

Там же, пер. О. Сороки.

211

Там же, пер. А. Радловой.

212

Там же, пер. Б. Лейтина.

213

Там же, пер. М. Лозинского.

214

Там же, пер. В. Рапопорта.

215

Там же, пер. О. Сороки.

216

Там же, пер. П. Вейнберга.

217

Там же, пер. Б. Лейтина.

218

Там же, пер. В. Рапопорта.

219

Там же, пер. М. Лозинского.

220

Парафраз, там же, пер. М. Морозова.

221

Реплика Яго, там же, пер. М. Лозинского.

222

Там же, пер. А. Радловой.

223

Там же, пер. Б. Пастернака.

224

Там же, пер. А. Радловой.

225

Там же, пер. О. Сороки.

226

Там же, пер. Б. Лейтина.

227

Там же, пер. П. Вейнберга.

228

Там же, пер. Б. Лейтина.

229

Там же, пер. М. Лозинского.

230

Там же, пер. Б. Пастернака.

231

Парафраз, там же, пер. А. Радловой.

232

Там же, пер. М. Морозова.

233

Там же, акт III, сц. 4, пер. М. Лозинского.

234

Там же, пер. Б. Пастернака.

235

Там же, пер. М. Лозинского.

236

Там же, пер. П. Вейнберга.

237

Там же, пер. Б. Лейтина.

238

Там же, пер. Б. Пастернака.

239

Там же, пер. А. Радловой.

240

Там же, пер. О. Сороки.

241

Парафраз реплики Отелло, там же, акт IV, сц. 1, пер. М. Лозинского.

242

Там же, акт I, сц. 1, пер. П. Вейнберга.

243

Один из нескольких приветов автора группе английских комиков «Воздушный цирк Монти Питона» (1969–1983) – скетчу «Откровенная фотография» (1971).

244

Там же, акт IV, сц. 1, пер. М. Лозинского.

245

Там же, пер. П. Вейнберга.

246

Там же пер. Б. Пастернака.

247

Там же, пер. А. Радловой.

248

Парафраз, акт I, сц. 1, пер. П. Каншина.

249

Парафраз, «Венецианский купец», акт III, сц. 1, пер. О. Сороки.

250

Реплика Саланио, там же, акт III, сц. 1, пер. И. Мандельштама.

251

Там же, пер. О. Сороки.

252

Там же, пер. О. Сороки.

253

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

254

Там же, пер. П. Вейнберга.

255

Там же, пер. П. Вейнберга.

256

Там же, пер. И. Мандельштама.

257

Парафраз, там же, акт III, сц. 2, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

258

Парафраз, там же, акт III, сц. 4, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

259

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

260

Там же, акт IV, сц. 1, пер. И. Мандельштама.

261

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

262

Там же, пер. И. Мандельштама.

263

Там же, пер. О. Сороки.

264

Там же, пер. П. Вейнберга.

265

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

266

Там же, пер. И. Мандельштама.

267

Там же, пер. О. Сороки.

268

Там же, пер. П. Вейнберга.

269

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

270

Там же, пер. О. Сороки.

271

Там же, пер. И. Мандельштама.

272

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

273

Там же, пер. П. Вейнберга.

274

Там же, пер. И. Мандельштама.

275

Там же, пер. О. Сороки.

276

Реплика Салерио, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

277

Там же, пер. П. Вейнберга.

278

Там же, пер. О. Сороки.

279

Там же, пер. И. Мандельштама.

280

Там же, пер. О. Сороки.

281

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

282

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

283

Парафраз реплики Грациано, там же, пер. П. Вейнберга.

284

Там же, пер. О. Сороки.

285

Там же, пер. П. Вейнберга.

286

Там же, пер. И. Мандельштама.

287

Там же, пер. П. Вейнберга.

288

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

289

Там же, пер. О. Сороки.

290

Там же, пер. И. Мандельштама.

291

Там же, пер. О. Сороки.

292

Там же, пер. П. Вейнберга.

293

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

294

Там же, пер. И. Мандельштама.

295

Там же, пер. О. Сороки.

296

Там же, пер. П. Вейнберга.

297

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

298

Там же, пер. И. Мандельштама.

299

Там же, пер. П. Вейнберга.

300

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

301

Там же, пер. И. Мандельштама.

302

Там же, пер. О. Сороки.

303

Кивок в сторону оперетты «Пираты Пензанса» (1879) английских композитора Артура Салливана и либреттиста Уильяма Гилберта.

304

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

305

Там же, пер. П. Вейнберга и Т. Щепкиной-Куперник.

306

Там же, пер. О. Сороки.

307

Там же, пер. П. Вейнберга.

308

Там же, пер. О. Сороки.

309

Там же, пер. И. Мандельштама.

310

Там же, пер. П. Вейнберга.

311

Там же, пер. О. Сороки.

312

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

313

Парафраз, там же, пер. И. Мандельштама.

314

Там же, пер. О. Сороки.

315

Там же, пер. П. Вейнберга.

316

Там же, пер. О. Сороки.

317

Там же, пер. О. Сороки.

318

Там же, пер. И. Мандельштама.

319

Там же, пер. П. Вейнберга.

320

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

321

Там же, пер. И. Мандельштама.

322

Там же, пер. П. Вейнберга.

323

Реплика Шайлока, там же, пер. О. Сороки.

324

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

325

Там же, пер. И. Мандельштама.

326

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

327

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

328

Там же, пер. И. Мандельштама.

329

Там же, пер. П. Вейнберга.

330

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

331

Понятие, введенное прусским военным теоретиком Карлом фон Клаузевицем в трактате «О войне» (опубл. 1832): по сути, туман неизвестности в боевой обстановке, порождаемый недостоверностью известий и постоянным вмешательством случайности.

332

Марк, 10:14.

333

Реплика Порции, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

334

Иоанн, 15:13.

335

«Герцогский рог» (ит.) – головной убор и символ власти венецианских дожей.

336

«По моей вине» (лат.) – формула покаяния в католических обрядах.

337

«Отелло», акт III, сц. 3, пер. М. Лозинского.

338

Реплика Отелло, там же, пер. П. Каншина.

339

По версии М. Морозова. У В. Рапопорта этот персонаж называется «Клоуном», во всех прочих версиях – «Шутом».

340

Я обнаружил один занимательный факт: впервые имя «Джессика» появляется в напечатанном виде где бы то ни было и на каком бы то ни было языке в «Венецианском купце», хотя может производиться от еврейского имени Иска. – Примеч. авт. Окаянный переводчик может добавить, что в Библии Иска возникает всего один раз – как дочь Арана, брата Авраамова, и сестра Лота (Быт. 11:29). Есть версия, что это имя равно имени «Сарра», хотя текстуальных подтверждений этому нет.

341

Пер. М. Шелгунова, 1882. Версия В. Рождественского (1961) в духе пролетарского интернационализма называется «Мальтийский еврей».

342

«Отелло», акт I, сц. 1, пер. М. Лозинского.

343

«Венецианский купец», акт I, сц. 2, пер. О. Сороки.

344

Там же, акт II, сц. 7, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

345

Нет, ни тогда, ни теперь я не хотел и не хочу заниматься с драконом сексом. Я просто думал, что это будет смешно. – Примеч. авт.

Content

Кристофер Мур
Венецианский аспид

От окаянного переводчика

Действие I Фатум фортунато

Явление первое Мышеловка

Явление второе Тьма

Явление третье Вот незадача

Явление четвертое Сколько за обезьянку?

Явление пятое Хозяйки лагуны

Явление шестое Игроки

Действие II Город вод

Явление седьмое Ла Джудекка

Явление восьмое Фунт мяса

Явление девятое Две тысячи девятьсот девяносто девять золотых дукатов

Явление десятое Интрига под сводней

Явление одиннадцатое Сирена восходит

Явление двенадцатое В Бельмонт и далее

Действие III Венецианский мавр

Явление тринадцатое Наглецы и подлецы

Явление четырнадцатое Мир вздохов

Явление пятнадцатое Те темные тенета

Явление шестнадцатое Мерзавец каких мало

Явление семнадцатое Дурацкий выкуп

Действие IV Чудовище с зелеными глазами

Явление восемнадцатое Плащ, кинжал, плат и вуаль

Явление девятнадцатое Примите наш привет на почве Корсики

Явление двадцатое Искусство убежденья

Действие V Фунт мяса

Явление двадцать первое Свирепые куклы

Явление двадцать второе Без булды, Шайлок

Явление двадцать третье Процесс

Явление двадцать четвертое Приговор

Явление двадцать пятое Восстань из бездны, ужас черной мести!

Явление двадцать шестое Роджер дает веселья

Послесловие

История

Персонажи

Нравы

Примечания