J.M.

Шёпот сумеречной феи

Шёпот сумеречной феи. Сборник рассказов

Самые точные часы

- Вот так-то, дружище Раджи. Такие дела.

- Неужто так прямо и приказал? - вытаращился на старого мастера бродяга-оборванец.

- Ну да, взаправду. Я-то, признаться честно, вообще грешным делом думал, чего похуже будет. Может, гнев государев незнамо чем на себя навлёк... Среди ночи забрали-то, из кровати вытащили да во дворец и поволокли! Решил уж, казнить прикажет царь, не иначе. А он - делай часы, и всё тут. А не сделаешь - голову тебе долой снесу.

- И как же ты? Чего?

- Чего-чего... Ясно дело: царёву волю буду выполнять. Куда деваться?

- Неужто получится? - прищурил оборванец недоверчиво свои блеклые, как полинялые, глаза. - Такая мудрёная штука... Получится, а, Хивин?

- Да вроде должно. Я в своём деле получше многих соображаю - не в похвальбу. Только вот потом чего будет - как подумаю... Потом, после меня-то? Сам-то ведь восьмой десяток уж разменял. Ну да ладно... С меня много ли возьмёшь? Я - холоп, Авшрада - царь. Предстану вот перед Господом нашим, так и доложу, в случае чего: мол, невластен был, приказ выполнял. Ему, царю-то, против не скажешь, верно, Раджи?

- А то-о...

- Ну, так! Голову с плеч - кому ж охота? Хоть молодому, хоть старому. - Покивал мастер своим мыслям в подтверждение, перехватил поудобнее кипу свитков, которые с собой тащил, вздохнул: - Ну, пойду я, брат Раджи, чего зря болтать. Государев-то приказ - через неделю вынь да положь часы. За работу надо браться.

Заковылял Хивин-часовщик своей дорогой. А бродяга Раджи с сомнением смотрел ему вслед и, крепко вцепившись в глиняную бутыль с горячительным, которой накануне вечером разжился у знакомого торговца, качал головой:

- Ни-и чё-то у тя не выйдет, дед... Полетит твоя башка с плеч по царёвой прихоти. - Сказал - и тут же оглянулся опасливо. Хотя и успел за разговором глотнуть прилично, а сообразил, что если услышит кто такие речи, следом за дедовой, а то и вперёд, полетит его собственная башка.

Но, слава Господу Всевышнему, улица оказалась пуста. Только ветер гнал вдоль домов сор, да топталась в грязи у обочины пегая свинья, худющая, в пору на охоту вместо борзой собаки брать. Час ранний, предутренний - лавки да мастерские ещё не открылись, а праздные гуляки в такое время по городу не шатаются.

Постоял-постоял Раджи, приложился раз-другой к глиняному горлышку, да и плюхнулся обратно на кучу сухих листьев, с которой подняло его появление часовщика. Сделалось любопытно, откуда и куда старик чуть свет спешит. Ну вот, узнал, теперь и поспать ещё часок можно. Только в лохмотья получше закутаться - прошли тёплые летние денёчки, осень как всегда некстати явилась. И бутылку листьями прикрыть, мало ли кто позарится...

Да, такие дела. Правитель Града-на-Древе царь Авшрада самолично приказал часовых дел мастеру Хивину разбирать чертежи премудрейшего Авада-строителя. Жил сей учёный муж во времена давние (правил тогда прадед прадеда нынешнего царя), много оставил после себя поучений, и книжек всяких, и пророчеств, и чертежей, конечно. Недаром же Строитель. А самый знаменитый из всех чертежей - Точные Часы. Авад тех часов построить не успел, помер от хвори неведомой. Однако же перед смертью рассказал, что часы его станут показывать Истинное Время. Не то, значит, которое людьми для собственного удобства установлено, а которое на самом деле есть. Только до сих пор всё не находилось такого мудреца, который бы за разгадку чертежей Строителя взяться решил.

А вот Хивин - сколько уж раз проклял себя за дурость! - по пьяной лавочке начал в харчевне бахвалиться: мол, мне море по колено, могу хитрый Авадов чертёж разобрать и часы построить. И орал-то громко так, чурбан дубовый...

Ну, странно даже было бы, если бы царский соглядатай не прослышал. А после, той же ночью - к Авшраде-царю, и вся недолга.

Чертежи старинные давно уж в государевой казне упрятаны были, потому как представляли великую ценность. Авад предрёк: кто Точными Часами владеть станет, у того и власть будет всемирная. А всемирная власть - это вам не просто так.

Чуть узнал Авшрада про хивиновы похвальбы - смекнул, что да как. Подавай, старик, часы в назначенный срок. А не то...

Нет, не боялся Хивин царского гнева. Ведь не врал. Был он не простым часовщиком, а воистину великим мастером. Стоило ему поглядеть на чертёж, понял: сделать часы сможет. Но знал Хивин об Авадовом предостережении. Говорил мудрец: нужно Точные Часы заводить регулярно. Поймаешь однажды Истинное Время - отпускать его уж никак нельзя. А не то случится великая беда. Остановятся часы - что там власть, сама жизнь закончится. В смысле, Жизнь. Вся, вообще. Любая, то есть. Падёт тьма непроглядная, бедствия многие придут... А за ними следом, как полагается, и конец света. Лопнет Земля, что твой перезрелый арбуз. Такие дела. Заводить же часы сможет только тот, кто по уму равен самому Аваду. Ну или мастеру, который часы собрать сумеет. Ему, Хивину, значит.

Как на грех ученики у часовщика подобрались все как один глупые, точно винные пробки, и ленивые. Учиться не желают, только и норовят пораньше в кабак умотать. Да пусть их, в кабак, пусть к самому чёрту в логово - ты потом воротись, мастерство перенимай. Так нет, не хотят, сукины дети, хоть их раздери! Им горшок печной без опаски не доверишь, не то что часы. Тем более - Точные. Нельзя с такими приёмниками к Авадову изобретению подступаться. Ох, нельзя... Молчать надо было, молчать, старому дураку!

Ну да теперь уж не отвертишься. Принялся Хивин за работу, со списками-копиями, которые со старинных чертежей снял, сообразуясь. Трудился дни и ночи напролёт, и немногим даже раньше отведённого срока явил часы пред очи государевы. Дивится Авшрада: что за ерунда такая, незначительная? Вроде, коробочка - не более кирпича строительного размером, серенькая такая, и два на ней циферблата. На правом всего одна стрелка, и цифр нету. На левом и вовсе ничего, только какая-то сверху чёрточка.

- Ну, - говорит, - ежели обмануть меня вздумал, часовщик...

А Хивин кланяется, едва лбом об пол не бьёт:

- Как же я, холоп ничтожный, тебя, государь, обманывать посмею!

Так и кланялся, пока стража царёва его силой не выпрямила.

Завёл Хивин часы в доказательство слов своих ключиком малым... И началось Время Истинное. Побежало, закапало, как вода с дырявого потолка в дождь. Забрал царь часы себе, а вместе с ними - власть громадную, безраздельную. Стал всем царям царь, всем владыкам владыка: властвуй от пуза!

Доволен остался, конечно. Наградил часовщика щедро, при дворе оставил - часы заводить.

И шло время, шло-шло... Хивину хорошо: работать теперь не надо, разве так, для развлечения. Слуги свои появились - приказывай, чего желаешь. Только знай себе, часы каждое утро заводи. Ну, и учеников поучай. Здесь-то и беда: хошь расшибись, хошь повесься, а ученики - тупые-раступые. Все без разбору: и богатые, и не очень, и знатные, и не знатные, и всякие. Нету умного ни одного. Такие дела.

Идёт время, идёт. Капает. Хоть и Истинное, а людей-то старит. Вот и Хивин - дряхлеет и дряхлеет. Предупреждал Авшраду-царя: не на кого часы оставлять. А тому всё нипочём. Совсем зажрался своей всемирной властью, уж и выше самого Господа себя возомнил. Ничего, говорит, не стрясётся. Цыц, старик, каркать. Говори, да не заговаривайся! Твоя голова мудрая, но топору-то - ему всё равно.

Ну как тут быть? Плюнул Хивин: после нас, как говорится... Старость в довольстве, в сытости. Чего ещё надо?

Дряхлел-дряхлел, да и помер однажды утром.

Царю - хоть бы что. Мол, устройте, слуги мои, Хивину похороны богатые. А после и нового часовщика подыскать можно будет. Слуги ему: "Государь, чего-то небо потемнело... непорядок какой-то! День на дворе!" А царь одно своё: топор да топор.

Но уже к вечеру и до Авшрады доходить стало: плохи дела. Ветер льдом среди лета дует, воздух горло жжёт, словно огнём... Часы-то сегодня не заводили. Некому.

Часовщиков в царский дворец! Без промедления! Со всего мира чтоб!..

Стали сгонять часовщиков. И хивиновых учеников, и других разных. Нагнали целый полк - неужели ни одного толкового не сыщется?

Столпились мастера кучей посреди тронного зала, часы из рук в руки передают, и так и сяк вертят. Жмут плечами, сообразить не могут ничегошеньки. Разгневался царь - полетели направо-налево головы: маши, палач, топором усерднее! Глядишь, десяток-другой часовщиков казним, остальные со страху поумнеют. Их ведь много, со всего мира аж... Но и десяток казнили, и второй, и третий - толку нет.

А темно тем временем сделалось - глаз коли, ночь от дня не разберёшь. Людей страх берёт: вроде как весь мир сжиматься начал, воздух тяжестью давит, дышать трудно...

Авшраду уж и самого поприжало. Жуть, да и только. Мастерам башки порубил, придворные со слугами и того глупее. И сам не сообразит: гладкие часы со всех сторон, нигде ни зацепочки. Чего этот дед бесовский с ними делал?! Ходили ведь, гады, дёргалась треклятая стрелка...

Худо царю. Слуги носятся по дворцу, совсем ошалели. Орут. На улице народ бесится. Какая уж тут власть? Тут не до жиру, быть бы... Да не будешь, пожалуй.

- А-а, проклятый старик! Наворотил, поганец!

Шарахнул царь со злости Точные Часы о стену, и разлетелись они на тыщу осколков.

Вот и всё. И ничего больше.

Профессия: демон

"Интересно, кому пришло в голову переименовать этот городишко в Паучий?" - размышлял я, миновав дорожный указатель, который оповещал путешественников, что они пересекли черту, вообще-то, Снайдерсвилля, но сейчас - Спайдерсвилля. "Н" было исправлено на жирно намалёванное "п". Наверное, подростки постарались. Им вечно некуда лишнюю энергию девать.

Прежде я в Снайдерсвилле не бывал. Но зимой туда переехали мои хорошие друзья, Кимберли и Джон Коулмены, и теперь вот пригласили погостить. Первую половину своего отпуска я потратил на ремонт собственной квартиры, а вторую решил провести у них. Надо же и отдыхать когда-нибудь!

Кимберли и Джон придерживались такого же мнения. В честь моего приезда приготовили потрясающий итальянский обед из четырёх блюд - и это не считая ананасового пирога. А на вечер, как выяснилось, уже предусмотрели "культурную программу".

- Если ты думаешь, что Снайдерсвилль - захолустная дыра, то сильно ошибаешься, - заявила Ким. - У нас полно мест, где можно развлечься.

- Кино, боулинг и ближайший бар? - поддразнил я. Но Кимберли пропустила провокацию мимо ушей.

- Если потянет на высокие материи, есть театр. Небольшой, но там каждый месяц новые спектакли, и концерты часто бывают. Но сегодня я предлагаю пойти в "Тауэрс".

- Что за "Тауэрс"? - поинтересовался я.

- Клуб. Именно клуб, а не просто бар, прошу заметить, - Кимберли со значением подняла указательный палец. - И вечером там выступает Пэдж. Будет весело.

- Уж извини, я не в курсе насчёт ваших местных знаменитостей, - продолжал я подкалывать Кимберли. Но она опять не поддалась:

- Ну да, можно сказать, у нас он знаменитость. А может, будет и не только у нас.

Для меня это мало что прояснило. На помощь пришёл Джон:

- Пэдж Дэнисон. Пробует себя в комическом амплуа и, надо сказать, удачно. Над его шутками третий месяц смеётся весь город. Ну, или большая его часть. В общем, сам узнаешь. На будущий год Пэдж собирается поступать в театральный институт, поэтому Ким и говорит, что он не только у нас может стать знаменитостью. А пока - на снайдерсвилльской сцене, в клубах и в театре. Да, забыл сказать: мы с ним знакомы немного. Как переехали сюда, подружились с одной семьёй, Пауэллами. Пэдж им приходится племянником, и живёт у них.

- Ясно, - коротко отозвался я. Слишком уж много сведений про чужие планы на будущее и родственные связи Джон вылил мне на голову, чтобы ещё больше вдаваться в детали и о чём-то расспрашивать.

Но в "Тауэрс" мы вечером всё-таки отправились.

Сперва публику развлекала девица в костюме из перьев и блесток, распевая латиноамериканские песенки. Большинство посетителей танцевали, остальные пили за столиками или у стойки. Потом ди-джей начал играть электронную музыку, и сидеть не остался почти никто. Кимберли и Джон пошли на танцпол. Звали меня, но я отказался, предпочёл коротать время в компании коктейля "мохито". Почему-то танцевать не хотелось. Возможно, из-за того что я был один. Коулмены могли бы предвидеть ситуацию и пригласить какую-нибудь свою знакомую, чтобы мы составили друг другу компанию. Но не позаботились об этом.

Когда музыка стихла и сообщили, что будет выступать Пэдж, все разом, как по команде, уселись за столы и стали смотреть на сцену. А едва он вышел из-за кулис, раздались дружные аплодисменты и приветственные возгласы.

Надо же, какой этот доморощенный юморист пользуется популярностью! Я по-настоящему заинтересовался, хотя шел в "Тауэрс" с довольно скептическим настроением.

Пэдж оказался молодым человеком лет двадцати с небольшим, худым и маленького роста. Парень как парень, с виду ничего особенного. Разве что осветлённая и намеренно растрёпанная шевелюра резко контрастирует с довольно смуглым цветом кожи. Одет он был в линялую футболку и непомерно широкие штаны, которые держались на нем, кажется, только чудом, болтаясь ниже, чем им положено. Ну, клоун ведь так и должен выглядеть - по-дурацки.

Он вразвалку прошелся туда-сюда по сцене, при этом выражение его лица было ужасно высокомерным. Уже одно это вызвало смех. А потом начались шутки, и я вынужден был признать: моё предвзятое отношение к "провинциальному юмористу" оказалось более чем напрасным. В тот вечер я чуть не до колик в животе хохотал вместе со всеми. То есть... почти со всеми. Джон сказал правду: остроты Дэнисона вызывали смех не у всех, а почти у всех. Время от времени комические монологи на отвлечённые темы прерывались, и Пэдж принимался действовать по плану "охотник и жертва".

Выбирая кого-нибудь из присутствующих, он начинал откровенно издеваться над этим человеком. Первой от его словесных атак пострадала девушка с, мягко говоря, избыточным весом. Пэдж прошелся по всем ее предкам до десятого колена, после взялся за гардероб, меню и, когда она уже не знала, куда себя девать, завершил свою импровизацию, поведав, как "очаровательная малышка" ходит купаться на море: при этом цунами сметает с лица земли не менее десяти японских городов.

Я прекрасно видел, что толстушка сгорает от стыда, на её щеках так и полыхали багровые пятна. И все видели. Но если бы она встала и ушла, это только усилило бы общее веселье. Девушка понимала ситуацию, и мужественно пыталась изобразить, что ей тоже смешно. Но удавалось ей это плохо, кривившая губы гримаса мало походила на улыбку. Наверное, больше всего на свете девушке хотелось высказать Пэджу всё, что она о нём думает, не стесняясь в выражениях. А может, и запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но для зрителей такая выходка только добавила бы в спектакль комичности: как же серьёзно всё воспринимает эта дурочка, не понимает юмора!.. И девушка вытерпела пытку молча.

Пэдж на этом не успокоился. В тот вечер его мишенями стали ещё двое: человек, лицом и комплекцией похожий на бульдога, и долговязый рыжий очкарик. Сыпля потоками колкостей, Дэнисон не переставал забавно паясничать и кривляться. Завершилось выступление за полночь. После этого мы пробыли в "Тауэрсе" еще немного, и поехали домой.

- Ну как тебе? - спросила меня Кимберли по дороге.

- Клуб или этот ваш юморист? - уточнил я.

- И то и другое.

- Клуб - не хуже других, а Пэдж... ну да, в таланте ему не откажешь. Но всё-таки как-то это жестоко.

- Люди вообще жестокие существа, - философски изрёк Джон. - Но в жизни Пэдж не такой. Обычный парень. Хочешь, как-нибудь сходим вместе в гости к Пауэллам, познакомишься с ним.

- Не уверен, что хочу, - осторожно заметил я, припомнив, как корчились на стульях, мечтая на время исчезнуть с лица земли, Пэджевы "жертвы".

- Да ладно, Макс, не будь таким трусом, - не удержалась, поддела меня Кимберли, отомстив за мои недавние подковырки.

Но так уж получилось, что со снайдерсвилльским юмористом меня познакомили не Коулмены. В жизни бывают странные совпадения.

На второй день моего прибивания в городе Кимберли и Джон умудрились ужасно повздорить. Началось, как часто бывает, с ерунды - одна захотела украсить стену гостиной классическим пейзажем, другой считал единственно возможным вариантом модернистскую живопись. Продолжилось взаимными упрёками, и я испугался, что дойдёт до оскорблений и битья посуды. Не дожидаясь финала, сбежал осматривать Снайдерсвилль в одиночку. В конце концов, и в маленьких городках бывает, на что поглядеть... А если даже и не на что, гулять всё лучше, чем наблюдать за ссорящимися мужем и женой.

Часа два я бродил без всякой цели по улицам, паркам и площадям, выпил капучино в летней кафешке и, наконец, добрался до набережной речки Снайдер. Миновав пару скамеек, решил, что на третью присяду отдохнуть. Но меня опередили. Из двери под вывеской "Бар "Причал" нетвёрдой походкой выплыл парень и плюхнулся на "мою" скамейку. Одежда на нём сегодня была более приличная, и волосы не торчали в разные стороны, но их ненатурально светлый цвет в сочетании со смуглым лицом не оставлял сомнения, что передо мной звезда снайдерсвилльской сцены Пэжд Дэнисон.

Похоже, я слишком долго проторчал на месте, думая сначала про занятую скамейку, потом про то, почему он здесь в таком непрезентабельном виде - Пэдж заметил меня, и мгновение-другое мы по-дурацки таращились один на другого. Но если ему в его состоянии это простительно, то мне...

- Извините, - пробормотал я. - Я просто вас узнал, был вчера на вашем выступлении в "Тауэрсе".

Я не рассчитывал, что мои слова до него дойдут - пьян он был порядочно. Но я-то был трезвый, поэтому мне обязательно нужно было сказать что-то более-менее рациональное. К моему удивлению, Пэдж расслышал, понял меня и, больше того, ответил:

- И что? Смеялись?

- Смеялся, - честно признался я.

- Дрянь, - брезгливо скривившись, выплюнул он.

- Простите?..

Я ожидал чего угодно. В том числе и того, что это нелесное определение он применил ко мне. Если он трезвым привык говорить людям в лицо гадости, чего ждать от пьяного... Но Пэдж, запустив пятерню в свои соломенные волосы и помотав головой, со вздохом продолжил:

- Ещё одно дерьмовое шоу... как же я устал, ч-чёрт!.. Он никогда не оставит меня в покое. Никогда... - слова прозвучали довольно внятно. Может, Дэнисон не так сильно набрался, как мне показалось? Только вот кого он имеет в виду, кто не оставит его в покое?

Молодой человек, будто угадав, что у меня возникли вопросы, поднял голову и пристально глянул мне в лицо. Это был странный взгляд. Так смотрят люди, измученные какой-нибудь навязчивой мыслью или хронической болезнью.

- Сколько раз вы были на моих шоу?

- Один. Я только вчера приехал в Снайдерсвилль.

- А-а, вон что. Больше не ходите. А ещё лучше - собирайте вещи и уезжайте из этого поганого города. Пока не поздно.

- Почему? В каком смысле - пока не поздно?

Но он только махнул рукой, ничего не ответив. Встал со скамейки и поплёлся прочь. Я озадаченно смотрел ему вслед.

В семье Коулменов на следующий день воцарился мир, как будто вчерашней бури и не было. Пейзажи и модернистские картины были позабыты. Мой рассказ о встрече с Пэджем Джона и Кимберли удивил. Но не слишком.

- Никогда не слышала от Пауэллов, что он перебарщивает с выпивкой, - сказала Ким. - Но все эти творческие натуры... с них станется.

- Можно подумать, пьют только творческие натуры, - хмыкнул Джон. - А Пэдж, может, совсем и не перебарщивает - ну, напился парень раз в жизни, мало ли, какие причины...

При слове "причины" мне вспомнились странные слова Дэнисона про то, что его кто-то не оставляет в покое. Но об этом Коулменам я почему-то не сказал.

Раз уж снова речь зашла о Пауэллах, Кимберли решила, что надо их навестить.

- Не беспокойся, если и заскучаешь, то не сильно, - постаралась она развеять мои сомнения. - Маргарита и Дэвид, конечно, постарше нас, но это не значит, что с ними поговорить не о чем. Они много ездят по разным странам, так что рассказов о путешествиях будет хоть отбавляй. И ещё у них всегда отличное французское вино.

Ну, если даже вино... В общем, на поход к Пауэллам я согласился с условием, что Кимберли предупредит их насчёт меня.

- Если не предупрежу, они, наверное, не пустят тебя на порог, - съехидничала Ким.

- Причём здесь - пустят или нет... Есть же элементарные правила вежливости, являться в дом к незнакомым людям без предупреждения - не вежливо.

- Макс, ты зануда, - констатировала Кимберли.

Ближе к вечеру мы отправились в гости. "Предупреждение", на котором я настаивал, было сделано. Единственное, что меня смущало - вчерашнее странноватое знакомство с племянником Пауэллов.

Но, как оказалось, напрасно. Дэвид с Маргаритой встретили нас вдвоем.

- Патрик занят, репетирует новый номер, - извиняющимся голосом сообщила Маргарита.

Так он, оказывается, Патрик. Почему, интересно, его называют не обычным сокращённым именем - Пэт, а этим прозвищем?

- Ну или он просто не в духе, вот и сидит безвылазно в своей комнате, - добавил Дэвид, махнув рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж дома. - Знаете ведь, как это бывает, особенно в молодости: обидишься вдруг на весь мир, аж видеть никого неохота...

Мы понимающе закивали. Но про себя я думал - действительно ли Пэдж всего-навсего обижается на мир, или с ним происходит что-то посерьёзнее?

Но от этих мыслей меня быстро отвлекли разговоры. Как и предсказывала Кимберли, начались воспоминания о Париже и Праге, об итальянских городах, о Египте и Скандинавии. Не обошлось и без показа фотоальбомов. Что ж, это не так плохо. Я ничего не имел против туристических баек, тем более что в исполнении Пауэллов они звучали довольно интересно и не вертелись вокруг местоимения "мы". Да и перебарщивать с ничем не приправленными рассказами Дэвид и Маргарита не стали. Довольно скоро пригласили нас в сад, где всё было приготовлено для барбекю на свежем воздухе.

Так вечер и шёл в непринуждённой приятной обстановке. Вдвойне приятнее она стала, когда сбылось еще одно пророчество Кимберли - насчёт французского вина.

В садовой беседке мы просидели довольно долго. Решив посмотреть, который час, я обнаружил, что забыл в гостиной Пауэллов свой телефон. Виновата моя вечная привычка по рассеянности бросать его где ни попадя. Так я уже лишился пары сотовых.

Извинившись, я пошёл его забрать, и в комнате сразу увидел, что телефон лежит на журнальном столике возле вазы с цветами. Я проверил, нет ли пропущенных звонков, и водворил его на положенное место, в карман.

И тут мое внимание привлекли странные звуки. В глубине дома кто-то монотонным голосом словно бы твердил молитву. Прислушавшись, я сообразил, что голос доносится со стороны кухни. Я точно знал, где она находится, потому что заходил туда выпить воды.

Что здесь происходит?.. Воображение мигом нарисовало зловещую картину: безумная звезда снайдерсвилльской сцены творит сатанинский ритуал в миниатюре, принося в жертву какую-нибудь крысу или ворону. Но это же полный бред! Я двинулся по коридору и через пару шагов разобрал, что звучат вовсе не заклинания на латыни, а самые обычные слова.

- Теперь-то ты от меня отстанешь, проклятая тварь! Я всё-таки оказался похитрее тебя... И больше никто, никто не посмеет указывать мне, что делать! Свобода...

С небольшими вариациями эти фразы повторялись и повторялись. За мгновения, которые понадобились, чтобы преодолеть путь до кухни, фантазия представила мне новый сюжет: пока мы мирно ели и пили в саду, в дом проник наркокурьер, с которым у Дэнисона тёмные делишки, и который шантажирует Пэджа, грозя всем рассказать правду об его увлечении "дурью". И вот наш юморист приканчивает злоумышленника кухонным ножом. С одного удара, так что тот даже не пикнул. И... что дальше? Стоит над телом и произносит речь о свободе? А если он примет меня за пособника бандита и нападёт?.. Последнюю малодушную мысль я постарался отогнать, но на всякий случай приготовился защищаться.

Только, как это часто бывает, воображение меня обмануло. Распахнув кухонную дверь, я не увидел никого кроме самого Пэджа. Который опустошал аптечный шкафчик, вытрясая в горсть таблетки из коробочек и баночек.

Это занятие и монолог настолько поглотили его внимание, что моих шагов по гостиной и коридору он не услышал. Но теперь постороннего присутствия не заметил бы разве что слепо-глухой. Дэнисон вздрогнул, таблетки посыпались с его ладони на пол и раскатились по всей кухне.

Секунду-другую казалось, что он бросится на меня с кулаками. Да уж, нельзя было появиться в более неподходящий момент... или, наоборот, подходящий. Так или иначе, я помешал Пэджу в серьёзном деле. Наверное, даже если человек не в своём уме, ему не так-то легко прийти к решению наглотаться снотворного.

Но если Дэнисон поначалу и хотел съездить мне по физиономии, то передумал. Выдохнул устало:

- Твою мать...

Шлёпнулся на табуретку и застыл, ссутулив плечи.

Я топтался на пороге, не зная, что сказать. Так ничего и не придумав, стал собирать с пола таблетки. Ведь это по моей вине они оказались там... Пэдж, не говоря ни слова, сполз со стула и принялся мне помогать.

Когда с этим было покончено, мы молча уставились друг на друга, зажав в кулаках каждый по десятку или больше разномастных пилюль. В более идиотской ситуации я не бывал ни разу за всю мою жизнь. Ну разве что на своём первом свидании... Но об этом лучше не вспоминать.

Ладно. Надо постараться мыслить здраво. У парня серьёзные проблемы, это очевидно. Возможно, он псих. Но, вроде бы, не буйный. А я все-таки старше, предполагается, что должен больше знать о жизни и... не то чтобы имею право кого-то поучать, но...

Прервав ненужные рассуждения, я протянул свободную руку ладонью вверх:

- По-моему, тебе лучше отдать мне всё это.

Может, Пэдж сейчас начнёт орать, ругаться, или всё-таки попытается полезть в драку... Но он просто высыпал таблетки мне на ладонь. Он выглядел так, будто сил протестовать у него не было.

- Так это вы тот самый Макс, друг Коулменов? Ну и совпадение... Я вас помню. Вчера, на набережной. Я был не настолько пьяный, как вы, наверное, подумали. А про это, - он кивнул на мои руки, полные таблеток, дяде с тётей не говорите, ладно?

- Хорошо, не скажу, - пообещал я. - Слушай... - я изо всех сил старался продолжать быть "старшим", решил даже и дальше обращаться к нему на "ты", хотя впервые это вышло случайно. - Понимаю, это не моё дело, но... Я просто зашёл взять телефон... - зачем сказал про телефон, сам не знаю, - но раз уж получилось так...

- Я тоже понимаю, - перебил он меня, кисло усмехнувшись. - Невольно чувствуется ответственность за чужую жизнь, да?

Его улыбка стала шире, из горла вырвался смешок.

- Ну, вы же отобрали таблетки, так что можете вернуться в сад. Не беспокойтесь, смелости повеситься или зарезаться у меня не хватит, честно. - Он закрыл лицо руками и истерически расхохотался. - Нет, правда, идите обратно, иначе они начнут искать, где вы застряли. А я не хочу...

Я тоже не хотел. Может, это неправильно, может, я должен немедленно поднять тревогу и сообщить Пауэллам, что их племянник намеревался покончить с собой. Но я не представлял, как смогу сказать такое. И - я же дал ему слово, что не проболтаюсь... Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и направиться к двери. Но когда я уже собирался перешагнуть порог кухни, Пэдж меня окликнул:

- Хотите, завтра поболтаем? Я вечером буду в театре. Приходите... к концу выступления.

- Приду, - не раздумывая, согласился я. Почему-то появилась уверенность, что увидеться с ним нужно обязательно. - До завтра.

Я снова занёс ногу, чтобы переступить порог. И тут Дэнисон голосом, в котором не было и намёка на смех, спросил:

- Вы в демонов верите?

- Что? - оглянулся я, гадая, не ослышался ли.

- Да так, - пожал он плечами, - просто любопытно. Голос его не выражал никаких эмоций, но в глазах опять появилось выражение невыносимой усталости, которого у молодого человека вроде и быть-то не должно. Мне сделалось еще сильнее не по себе - хотя, казалось бы, куда уж.

С таблетками в карманах я вернулся в сад продолжать непринуждённую беседу за барбекю с французским вином. Интересно, что подумают Пауэллы, когда обнаружат пустую аптечку?..

- Чего-то ты долго, Макс, - сказал Джон.

Я изобразил неловкую улыбку. Понадеялся, всем в голову придёт то, что обычно приходит в таких ситуациях: что, например, я засел в туалете, а вовсе не помешал самоубийце сделать своё дело.

В театр я пришёл всё-таки к началу представления. Ухватил один из последних билетов. Коулменов со мной не было. У Кимберли разболелась голова, а Дэвида, который, вообще-то, как и я, был в отпуске, неожиданно во второй половине дня выдернули по какому-то неотложному делу на работу. Он изругался, но идти пришлось. Я, конечно, не желал моим друзьям ни головной боли, ни испорченных каникул, но в какой-то мере дело обернулось удачно. Иначе надо было бы объяснять им, с чего вдруг я собрался вести с Дэнисоном конфиденциальные разговоры? А поговорить с ним я действительно собирался. Со вчерашнего дня моя уверенность в том, что он нуждается в помощи, только окрепла.

Снайдерсвилльский театр был небольшой, мест на двести пятьдесят. Но для провинциального города это неплохо. Представление сегодня ожидалось сборное, в первой половине - песни и танцы в исполнении местных артистов, во второй - "вечер юмора", как значилось в афише. Думаю, в основном из-за этой второй половины большинство народу и пришло. Когда конферансье объявил, что сейчас появится Пэдж, аплодисменты не стихали так же долго, как в "Тауэрсе".

То, что я увидел дальше, меня потрясло. Хотя по логике вещей на сцену должен был выйти именно Пэдж из "Тауэрса", а не тот, который сидел посреди заваленной таблетками кухни. Но слишком уж этот контраст резанул по глазам. Даже разница между юмористом из клуба и самоубийцей не так на меня подействовала, как обратное превращение. Да, это был Пэдж из "Тауэрса", но в квадрате, а то и в третьей степени. С новыми шутками (неужели вчера, перед тем как отправиться в кухню, он действительно разучивал их?), более нахальный, более язвительный, более смешной... и более злой. Четырём или пяти зрителям, которых он "выцепил" взглядом, расхаживая по залу между рядами, от него здорово досталось.

Зачем люди приходят на его выступления? - размышлял я. Ведь всегда есть риск стать объектом всеобщих насмешек. Может, в этом, в риске, всё и дело? Он притягивает, как быстрая езда, прыжки в воду с высоких скал или азартные игры. Или причина не в этом? Каждый надеется, что целью острот выберут другого? Хочет почувствовать это облегчение: "нет, не я..." Как будто миновала смертельная угроза. А потом - злорадное торжество: вот она, жертва! Несколько минут над ней будут безнаказанно издеваться. В жизни редко представляется шанс стать свидетелем подобного зрелища... Обычно в ответ на насмешки человек рискует схлопотать если не настоящую, моральную оплеуху. А здесь такой угрозы нет. Это же просто вечер юмора...

Возможно, это вчера и имел в виду Дэнисон, говоря о демонах? Демонов внутри каждого из нас?..

Но для чего он это делает, для чего лишний раз пробуждает демонов к жизни?

Похоже, поездка в Снайдерсвилль рискует стать переполненной совпадениями. После того как представление закончилось, и зрители стали выходить из зала, я заметил в толпе знакомое лицо.

- Кэтрин! - окликнул я.

Она обернулась. Пробившись друг к другу, мы поздоровались. Народу вокруг стало поменьше, потом и вовсе не осталось никого, кроме подруги Кэтрин, с которой она пришла в театр - зрители переместились к выходу. А мы с Кэтрин болтали обо всём и ни о чём, как бывает между старыми знакомыми, которые не виделись много лет.

Ну, может, и не совсем "знакомыми"... Мы вместе учились в университете и встречались почти полгода. А потом на моём горизонте появилась другая девушка, Полина. И не просто появилась, а вспыхнула, как звезда, и я на время ослеп. Да так серьёзно, что даже толком не объяснил Кэтрин ситуацию. Ограничился одной фразой: "Извини, но между нами всё кончено". Мне это казалось совершенно естественным, ведь рядом со мной была Полина. Мнения Кэт по этому поводу я узнать не удосужился. Теперь считаю, мог бы вести себя помягче, и думать не только о собственных чувствах. Но прошлого не изменить. А если бы Кэтрин до сих пор сердилась, сделала бы вид, что не замечает меня или не узнаёт. Но она же ответила на приветствие и разговаривает со мной...

Оказывается, после института она уехала в Снайдерсвилль. Уже пять лет как замужем и растит двоих детей.

И вот обычные вопросы, которые задают в такие моменты, заданы, подруга Кэтрин нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Прошлое ненадолго всплыло в памяти, но теперь снова возвращалось на своё место, в глубину. Я уже думал о том, как у входа в театр мы с Кэтрин разойдёмся, чтобы, возможно, не увидеться больше никогда. Но вовремя вспомнил, что у меня тут ещё есть дело. Пришлось попрощаться даже раньше, прямо в вестибюле.

Под затихающий цокот каблуков двух женщин я прошёлся туда-сюда мимо ряда дверей, соображая, в какую из них зайти, чтобы попасть к гримёркам, или уборным, или как там называются комнаты для артистов. Пожалуй, меня ещё и выставят из театра, если заметят, что лезу, куда зрителям не положено. А Дэнисон, наверное, уже уверен, что я не приду...

Но тут одна дверь отворилась, и из-за неё показался Пэдж собственной персоной.

- Всё-таки были на представлении? Я видел вас в зале... И потом, когда вы заговорили с той женщиной. Не стал прерывать. Идёмте.

Он, видно, решил, что раз уж я здесь, мной можно распоряжаться. Исчез за дверью, явно ожидая, что я последую за ним. И я, хотя и малость недовольный его хозяйским тоном, последовал.

Коридорчик, ещё двери. Пэдж открыл одну из них, и мы оказались в небольшой комнатке, наполовину заваленной костюмами, париками, шляпами и прочим пыльным театральным реквизитам. Другую половину занимали стол с зеркалом и стул. На него-то Дэнисон и указал:

- Садитесь.

А сам устроился в углу на перевёрнутом ящике.

О причине его развязного поведения я догадался ещё до того, как увидел на столе полупустую бутылку коньяка. И когда Пэдж успел вылить в себя столько выпивки? На сцене он не сделал ни одного неверного жеста, не произнёс ни единого невнятного слова - в общем, ничто не выдавало, что он пьян. Неужели ополовинил бутылку за те пять минут, которые я потратил на разговор с Кэтрин?

- Выпьете?

Стаканов на столе было два. Дэнисон заранее подготовился к встрече.

Отказываться я не стал, и он разлил коньяк по стаканам. Не то чтобы я всерьёз собирался пить, но не хотелось строить из себя ханжу, который явился с намерением читать мораль. Поэтому пару глотков я сделал.

Пэдж выпил коньяк, как воду, словно не замечая крепости. С такими темпами он раньше, чем поведает мне то, что собирается, придёт в состояние, когда невозможно связать два слова.

- Что бы вы ни думали, сейчас это необходимо, - с неопределённой улыбкой указал Дэнисон на бутылку. - Ни один человек в трезвом уме не станет рассказывать такие истории. Это... слишком похоже на бред сумасшедшего. Но мне просто необходимо это кому-то сказать. Или... - улыбка на его лице сменилась болезненной гримасой. - Или у меня действительно поедет крыша. С малознакомым человеком говорить легче... - Пэдж замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я начал уже думать, что на этом его откровенность иссякла, но после бесконечно долгой паузы он всё-таки продолжил:

- Поспорить готов, вы размышляете, зачем я, стоя на сцене, измываюсь над людьми? Наверное, кому-то это кажется нормальным, но кому-то и нет. Вы ведь из этих, вторых, да? Я правильно догадался?

- Пожалуй...

- Штука в том, что я всегда хотел смешить людей, а не издеваться над ними. И у меня неплохо получалось. Я решил, что буду заниматься этим по-настоящему - выучусь на артиста разговорного жанра и всё такое. Но, видите ли, меня дёрнуло приехать на лето погостить к дяде и тёте... - он снова улыбнулся, но так недобро, что у меня мурашки побежали по спине. - В этот дрянной городишко... Сам-то я из Снолтона. Ладно, ближе к делу. Иначе исповедь затянется, и коньяк выветрится из головы. Немного спустя после приезда я встретился с руководителем вот этого театра, где мы сейчас сидим. Попросился выступать без всякой платы, для собственной практики. Он послушал несколько импровизаций и согласился. Я пару раз вышел на сцену с небольшими номерами. Знаете, если бы вы их видели, наверное, удивились бы. Они были совсем другие, не то что теперь. Просто смешные. Правда. А потом... случилось то несчастье. Не со мной. Или... как сказать. Я шёл по улице, и рядом автомобиль сбил пешехода, который перебегал дорогу. На красный свет... будто нарочно под колёса бросился. Тут же начало твориться чёрт знает что, пробка на дороге, люди собрались... Но я подбежал к нему первым. Первым, понимаете? Только он был ужё мёртв, потом говорили, от удара произошёл перелом позвоночника. Ещё дядя с тётей рассказали мне, что этот человек был журналистом, работал в местной газете. Писал неплохие статьи. Раньше. Так они и сказали - "раньше". А в последнее время всё кого-то в чём-то обвинял, постоянно судился, одним словом, не по делу разводил на страницах газеты склоки.

Вы до сих пор не сообразите, к чему всё это? Ну да... вы же нормальный человек. - Пэдж хлебнул ещё коньяку. - В общем, дальше появился он. Этот проклятый голос в моей голове. Он стал диктовать, что мне делать. Велел во время выступлений смеяться над людьми как можно злее, унижать их. Я, конечно, решил, что это... ну, просто глюки. Я тогда вообще не пил, и наркотой не баловался, но подумал... может, это от нервов, что ли. И выступил, как прежде, с обычным смешным шоу. Директор театра как раз разрешил мне сделать не пятиминутный номер, а целую получасовую программу - неплохой успех, да? И даже заплатил кое-что. А ещё меня впервые пригласили в клуб... В общем, все пошло отлично, только вот наутро в городских новостях сообщили, что в одной квартире случился пожар и сгорели два человека. Вы опять не понимаете? - он уставился на меня так, будто хотел насквозь просверлить взглядом, и произнёс, понизив голос: - после этого он снова появился. И заявил, что так будет всегда. Если я не выполню, что он требует, станут погибать люди. Раз за разом... "Ты будешь убивать их, - так он сказал. - Так что выбирай: или насмешки, или убийства". Но я, конечно, всё ещё не верил. Продолжал работать, как мне хотелось. И началось... Вооружённое ограбление с человеческими жертвами, несчастный случай на производстве, автокатастрофа - каждый раз на следующий день после моего выступления. Тогда я перестать бросить выходить на сцену. Но стоило мне отказаться от очередного приглашения в клуб, повторилось то же самое: на автобусной остановке женщина умерла от сердечного приступа. Ну и... я не выдержал. Сдался. Понял, что он не остановится, будет уничтожать людей десятками. И нельзя от этого просто отмахнуться. Не важно, что люди незнакомые. Я стал делать, что он велит. И несчастья прекратились. По крайней мере, я о них не слышу... Но я не в состоянии дальше так жить. Я возненавидел себя и свою работу. Потому что не хочу никого унижать, а бросить заниматься этим не могу... Всё, история закончена, Макс. Думайте теперь, что хотите. Позвоните в психушку. Только если меня запрут там, не удивляйтесь, когда количество населения в Снайдерсвилле резко пойдёт на спад.

Я долго молчал, не зная, как реагировать. Но в конце концов сказал единственное, что мог в такой ситуации сказать "нормальный человек":

- Патрик, ну это ведь обычные совпадения. И нервы, ты правильно предположил. Даже в таком маленьком городе как Снайдерсвилль люди умирают чуть не каждый день. А если взять целый мир?.. Нельзя же взваливать на себя ответственность за все беды и несчастья. Ты к ним никакого отношения не имеешь.

- Ну да... - его губы опять растянулись в мрачной улыбке. - Я и не ждал, что вы поверите. И рассказывал не для этого. Просто... чтобы рассказать. Он не услышит... Он не может слышать. Если бы мог, он бы не дал мне говорить, да?

- Не вернуться ли тебе в Снолтон?

- С месяц назад я ездил туда на неделю, - тусклым голосом отозвался Дэнисон. - Думаете, он заткнулся? Ничего подобного. Начал требовать, чтобы я выступал в тамошних клубах. Я решил, чем начинать заново, лучше возвратиться сюда, где нужные контакты уже налажены. Всё равно собирался пробыть здесь до конца лета.

- Но сейчас-то уже август заканчивается.

- Не знаю, как дальше... Может, останусь. Дядя с тётей не против. Может, уеду. И он со мной. Вы не представляете, как меня это достало...

Я покрутил в руках свой стакан и всё-таки допил его содержимое.

- Пэдж, а зачем это ему? В смысле... тому, кто говорит с тобой? Зачем ему эти насмешки?

Дэнисон посмотрел на меня, нахмурившись. Словно сквозь алкогольный туман пытался сообразить, всерьёз ли я спрашиваю. Ведь вопрос звучал так, будто я верю в его рассказ... или только притворяюсь, что верю?

Видимо, в итоге Пэдж решил, что это не столь важно.

- Для него это вроде пищи. Человеческие неприятности. Он... тоже шутник. В своём роде. И питается тем, что кажется ему смешным. Так я думаю. Хотя сам он говорит, что это... его работа. Его профессия. Делать гадости чужими руками. Но в действительности никакая это не работа, это удовольствие для него, вот и всё.

По дороге домой я думал, как доказать Пэджу, что он напридумывал себе фантазий и поверил в них. Конечно же, я считал это фантазиями, а вопрос про "зачем" задал только чтобы лучше вникнуть в ситуацию, понять, почему разум Дэнисона сыграл с ним такую злую шутку.

"Творческая натура", как выразилась Кимберли. А такие натуры больше других подвержены стрессам, неврозам и прочим радостям. Ну, и есть ведь общеизвестное мнение - профессиональные юмористы в жизни люди совсем не весёлые. Похоже, это правда. Вот вам и причины появления таинственного "голоса". А попытки заглушить его выпивкой всё только усугубляют.

Но причины причинами, а как же его разубедить?.. Прежде всего, обсудить всё на трезвую голову, решил я. Завтра же. Номер телефона Дэнисона я записал, и взял с него слово, что фокусов с таблетками он повторять не будет. Завтра мы увидимся и поговорим.

Следующим вечером я соврал Кимберли и Джону, что иду в кино на новый боевик, который мечтаю посмотреть с тех пор как впервые увидел рекламу. Заранее знал, они со мной не соберутся, потому что оба терпеть не могут боевики, считая "низким" и ширпотребным жанром. Почему я так и не рассказал им, что общаюсь с Пэджем? Сам не знаю. Наверное, свою роль сыграли странные обстоятельства нашего знакомства, я опасался, как бы ненароком не выдать чужую тайну.

Мы договорились встретиться на том самом месте на набережной, возле бара "Причал".

- Только не заходи внутрь, о'кей? - попросил я Дэнисона по телефону, давая понять, что рассчитываю застать его в ясном уме.

Он согласился, хотя и без большого энтузиазма.

До набережной я доехал на такси.

- Раз уж в бар мы не заглянем, уйдёмте от него подальше, - сказал Пэдж, ответив на моё приветствие. - А то я буду отвлекаться. Похоже, уже превращаюсь в алкоголика... Знаете, меня иногда узнают и наливают бесплатно. А я совсем не боюсь испортить свою репутацию. - Он усмехнулся так, как делал это часто, без всякого веселья. - Но сейчас мне надо будет слушать вас внимательно, да? Вы ведь собираетесь произнести долгую вразумляющую речь?

Я не ответил на провокацию. Вместо того начал эту самую "речь", стараясь не быть по-занудному настойчивым, но приводить как можно больше разумных доводов. И в конце концов мне всё-таки удалось "достучаться" до Пэджа. Думаю, в душе он и сам склонялся к тому, чтобы признать свои выдумки выдумками, и освободиться от них. Просто ему нужно, чтобы кто-то его к этому подтолкнул. Иногда так бывает.

За разговором мы дошли до конца набережной. Тут начиналась окраина города, дикий берег, неблагоустроенный и безлюдный. Городской пляж, куда снайдерсвилльцы выбирались искупаться, находился в противоположной стороне. А здесь узкая каменистая полоса сменялась зарослями, желание лезть в которые могло возникнуть разве у мальчишек, жаждущих исследовать мир, или у бродяг, что ищут укрытие поукромнее.

- Пойдём обратно, - предложил я. Пэдж кивнул.

Но тут чуть поодаль я увидел возвышающееся над деревьями сооружение. Это была водонапорная башня. Заметив, куда я смотрю, Дэнисон сказал:

- Заброшенная. Её давно не используют по назначению.

Сбоку на башне виднелись ступени-скобы.

- Наверное, сверху обзор на большую часть города. Можно сделать интересную фотографию.

Я прикинул, что ради этого можно и продраться через заросли. А то получится, что зря привёз с собой фотоаппарат. Он так и лежит в моей дорожной сумке, я до сих пор не сделал ни одного снимка.

- Фотографировать Снайдерсвилль? - скривился Пэдж. - Сдался он вам... Знаете, какое у него прозвище? Спайдерсвилль, Паучий город. И не зря, Паучий и есть. Вляпаешься в него, как в паутину - не отвяжешься. Мне кажется почему-то, в Снолтоне или в любом другом месте я не натолкнулся бы на это... этого... - он не договорил.

Но распрощались мы всё-таки на более позитивной ноте. Дэнисон пообещал выкинуть из головы ерунду и очередное вечернее шоу сделать таким, как ему хочется.

Оно прошло через два дня в клубе под названием "Кристалл". Пэдж держался молодцом. Остроумия, раскованной весёлости, метких шуток - хоть отбавляй. Но никаких нападок на зрителей, никаких издевательств. Я аплодировал ему дольше обычного. Да и другие зрители, по-моему, остались довольны. По крайней мере, большинство. Но несколько недоумённых фраз я разобрал.

- Что-то Пэдж сегодня изменил своему стилю...

- О, - Кимберли тоже расслышала это замечание. - Да, я уж и забыла, когда он последний раз выступал, не переходя на личности. Кажется, в самом начале, когда только приехал в Снайдерсвилль.

Видимо, Кимберли задалась целью разнообразить мой отпуск в кулинарном смысле, каждый день готовя на обед что-то необыкновенное. Или я себе льщу, и они с Джоном постоянно питаются изысками кухни народов мира?

Так или иначе, на обед были артишоки по-гречески и какая-то рыба, названия которой я прежде даже не слышал. Только вот съесть всё это горячим и свежеприготовленным нам не удалось.

За стол мы сели под аккомпанемент болтающего радио. По местному каналу как раз начались новости. И первым стало сообщение, что утром на одной из городских автозаправок произошёл взрыв. Погибли три человека.

Джон и Кимберли обменялись парой фраз, какие говорят, когда беда случилась неподалёку, но все-таки не с тобой и не с твоими близкими. А я, ковыряя вилкой кусок рыбы, заставлял себя поверить, что несчастье на другой день после шоу в "Кристалле" - простое совпадение.

Через минуту зазвонил мой телефон. Мне даже не нужно было смотреть на экран, чтобы узнать, кто это. Я извинился и вышел из кухни.

- Читали, да? - голос Пэджа звучал спокойно. Почему-то я подумал, что лучше бы Дэнисон орал и психовал. Это было бы как-то... естественнее.

- Что?

- Новости в Интернете. Про взрыв.

- Нет. Но только что услышал по радио.

- А я с утра все заглядывал в новостную ленту. И вот, пожалуйста. Что скажете?

- Это случайность, Пэдж. Обычная случайность.

А что ещё я мог сказать?..

- Как думаете, откуда он проявился? Имею в виду, вообще, в самом начале? По-моему, не из какой не из преисподней, сказки всё это. А просто жил когда-нибудь один человек... злой человек. Может, его кто-то чем-то сильно обидел, или еще что... и он стал злым. Злым шутником. И начал мстить людям с помощью своей профессии, понимаете? Может, он был поваром, и вместо говядины клал в суп дохлых крыс. Или писал про людей гадости в газетах, или издевался над ними, делая вид, что это шутки.

- Патрик...

Он не слушал.

- А когда этот человек умер, зло как-то, уж не знаю как, перешло от него к другому. А после к третьему, и дальше, дальше. - Тут он всё-таки сорвался на крик. - И оно превратилось в отдельную личность, в грёбаную демонскую личность, которая залазит к тебе в голову и говорит с тобой, и указывает, что делать! И убивает людей, если ты не подчиняешься! Это его работа! Его проклятая долбаная работа! Почему этот демон может творить с нами такое, Макс?

- Пэдж, успокойся...

- Потому что в каждом есть то, к чему он способен прицепиться, - уже тише продолжил Дэнисон. - Жестокость. Хотя бы немного, но в каждом. Кто говорит, что это не так, или врёт, или верит в святых. Господи, да я вспомню за собой кучу мерзких поступков... А вы? Разве не было ситуации, когда вы без всякой жалости причинили кому-то боль? Не важно, что потом раскаялись, какой от этого прок? Да... Раскаяние. Больная совесть. Это в нас тоже есть. Поэтому убийцами быть мы не хотим.

- Пэдж, я...

- Как думаете, если человека найдут не сразу... В смысле, человека, который был заражён этой дрянью, и умер. Если другие люди приблизятся к нему не сразу, а через какое-то время - может, это проклятье уйдёт? Если рядом не окажется никого, в кого оно могло бы переселиться... может, оно не способно ждать слишком долго? Я и тогда, с таблетками, хотел убраться из дома куда-нибудь...

- Пэдж, послушай меня! Где ты?

Он не ответил.

- Скажи, где ты? Дома? Я приеду, мы поговорим...

- До свидания, - попрощался он и положил трубку.

Я вбежал в кухню. Вид у меня был, наверное, довольно безумный. Да и окликал Дэнисона я громко, Коулмены не могли не слышать. Поэтому уставились на меня с тревогой и недоумением.

- Если мы ничего не предпримем, с Пэджем случится несчастье, - выдохнул я.

Сразу полился целый дождь расспросов - почему, и откуда мне это известно, и каким образом я вообще лично знаю Пэджа, и какое несчастье...

- Всё потом объясню, - пообещал им я, - сейчас надо действовать, иначе будет поздно...

- Хорошо, - успокаивающе кивнул Джон. - Говори, что мы должны сделать.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Но я чувствовал, что ответ где-то близко. Только нервозная обстановка мешает ясно увидеть его.

Позвонить Пауэллам Кимберли догадалась и без меня. Конечно, дома Пэджа не было.

- Что мне им сказать? - прошипела Ким, прижав телефон к ладони. - Они спрашивают, что случилось.

Я беспомощно развёл руками. Не хотел пугать людей. С другой стороны, был убеждён, что причина для страха есть.

- Мы... мы волнуемся за него. Думаем, есть повод волноваться, но точно не знаем ничего... даже где он. Если узнаем, сразу позвоним, - Ким выдохнула и закончила разговор.

"Где он, где он, где он, не знаем, где он", - крутилась в моей голове одна и та же фраза.

- Макс, может, ты что-то перепутал или просто сгущаешь краски, - попытался призвать меня к здравомыслию Джон.

Но тут мою голову словно осветила изнутри яркая вспышка.

- Знаем! Мы знаем, где он. Надо ехать к этой башне, к старой водонапорной башне у реки.

- Почему ты так уверен?

Растолковывать им про нашу прогулку, про те слова Дэнисона - "если человека не найдут сразу...", про догадки и озарения было слишком долго.

- Пэдж... он сказал, где находится, но я плохо расслышал... а потом всё-таки сообразил.

Кимберли и Джон озадаченно переглянулись. Ну да, они мало понимали во всей этой ситуации. Но решили действовать. Уже через пять минут мы в их "Тойоте" мчались к окраине Снайдерсвилля.

Но опоздали. Пробившись сквозь кусты, мы оказались на краю почти свободной от зарослей площадки, посреди которой высилась башня. Может, из-за того, что когда-то строители тут всё перекопали, на ней росла только редкая трава, а кусты и деревья не приживались. Поэтому мы сразу увидели, что Пэжд неподвижно лежит на земле.

Кимберли вскрикнула и закрыла руками лицо. Джон смотрел на Дэнисона, не в силах вымолвить ни слова. Для них всё это было абсолютной неожиданностью, несмотря на моё волнение и слова о "несчастье". Такого несчастья они не предполагали, поэтому и застыли, как громом поражённые. А я подошёл ближе.

Пэдж упал на спину. Его невидящий взгляд был устремлён в небо. Из-под головы растекалась темно-багровая лужа, медленно впитывалась в сухую серую почву.

Я заставил себя пощупать его пульс. И, хотя не почувствовал ничего, всё-таки набрал на номер скорой. А потом полиции.

Остаток дня превратился в долгий кошмар. Бесконечные расспросы полицейских, слёзы Маргариты Пауэлл, попытки Дэвида своих слёз не показать, звонки родственникам...

Попытка Пэджа скрыть свой поступок на более-менее длительное время не увенчалась бы успехом, даже если бы я не догадался насчёт башни. Его прыжок видели люди на противоположном берегу Снайдера, которых сам он, вероятно, не заметил.

Домой мы вернулись поздно вечером, совершенно вымотанные. Оставалось только принять душ, через силу затолкать в себя немного еды и разойтись по спальням.

Заснул я вопреки ожиданиям быстро. Но среди ночи что-то разбудило меня, и я несколько секунд лежал, не понимая, где нахожусь. Возникла уверенность, что должен быть у себя дома - но я не там... Потом пришло осознание: это же гостевая комната Коулменов. Я в Снайдерсвилле.

"Знаете, какое у него прозвище? - некстати всплыло в мыслях. - Спайдерсвилль, Паучий город".

Слова Пэджа.

Пэдж у подножия башни.

Я у подножия башни.

Я подошёл первым.

Что же меня всё-таки разбудило? И почему обязательно - разбудило? Почему я не думаю об этом как обычно: "я проснулся"?

Когда ложился, температура в комнате было самая что ни на есть комфортная. А теперь сделалось так холодно, словно вместо постели я очутился в снежном сугробе. Но при этом тело почему-то покрылось липкой испариной.

Я сел на кровати, уставившись в темноту. По мере того как глаза привыкали к ней, вокруг проступали силуэты мебели. Больше ничего.

Я оглянулся. Как будто рассчитывал увидеть позади что-то кроме спинки кровати и стены. Конечно, не увидел.

Но ощущение чужеродного присутствия, возникнув, не оставляло меня. Вот только источником этого присутствия была не комната.

"В каждом есть то, к чему он может прицепиться. Жестокость. Я вспомню за собой кучу мерзких поступков. А вы?.."

- Привет, - сказал голос в моей голове. Холодный, монотонный, но в то же время как бы насмешливый.

Так вот, значит, как это происходит...

- Ты уже всё понял, да?

Я почувствовал, как по лбу стекла капля пота и замерла над бровью.

- Ты работаешь фармацевтом в аптеке? - он скорее утверждал, чем спрашивал. - У меня тоже своя работа. Теперь она у нас общая. Ты готовишь лекарства. Я скажу тебе, как ты должен будешь это делать, когда закончится твой отпуск. Нет, не пугайся, никого травить не заставлю. А то тебя упекут за решётку, и веселье закончится. Просто у пациентов от твоих микстур будут болеть животы, кружиться головы, их станет рвать в неподходящее время... Спишешь это на побочные эффекты. Понял? А вот если не послушаешься, всё будет гораздо хуже. Люди начнут умирать из-за твоей несговорчивости. Думаешь, я шучу? Нет, вот это как раз не шутка. Совсем не шутка.

И он замолчал. Пока ему больше не о чем было со мной говорить. Ведь мой отпуск ещё не закончился.

Ошибка

-- Это были ракеты. Чёртовы проклятые ракеты. Чёртовы правительства всё-таки устроили ядерный апокалипсис, а мы про это даже не узнали! Никто не удосужился сообщить нам в новостях! Мы просто дрыхли в своих кроватях, храпели и пускали слюни во сне, ч-чёрт!..

Их было трое. И теперь один из них то орал, то смеялся как сумасшедший, выходил из себя и стучал кулаком в полуразрушенную стену дома. Через минуту-другую вспышка бесцельного гнева поглотила последние силы, и человек, цепляясь за выщербленные кирпичи, медленно сполз на землю и замер без движения.

Двое других стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу.

- Если бы это были ядерные ракеты, - сказал второй, - мы, наверное, видели бы яркий свет, и слышали грохот, и... ну, в общем, всё такое.

- А я и слышал грохот, - откликнулся третий.

- Да, но... это было, по-моему, не так, как если бы на город упала бомба или ракета. По крайней мере, мне кажется, что не так... Давайте сравним, что произошло с каждым из нас.

- Давайте, - согласился третий. Первый, истратив всю энергию на крик, только безучастно пожал плечами.

После обмена впечатлениями стало ясно, что все помнят одно и то же. Вечером они легли спать, а ранним утром под этот самый грохот их прямо с постелей через окна швырнуло на улицу. А дома - их собственные и все остальные - начали рассыпаться, как сложенные из детских кубиков пирамидки. Первого человека завалило обломками, и он на время лишился чувств. Двое других так и оставались в сознании, но лежали, распластавшись на земле, пока мир вокруг рушился. И, вроде бы, действительно видели какие-то вспышки - когда отваживались приподнять голову. Но второй продолжал настаивать, что это было не так, как если бы произошёл ядерный взрыв. Хотя он, конечно, не знает на своём опыте, как именно происходят ядерные взрывы.

Сколько длилась катастрофа? Второй был уверен, что не меньше часа, третий считал, что дольше. Первый не высказал никаких предположений.

Когда всё, наконец, закончилось, и в мире снова настала тишина, каждый из трёх поднялся и увидел кругом безжизненные развалины, а над головой - низко нависшее хмурое небо. И ничего больше. Ничего и никого. Не в силах поверить, что это не кошмарный сон, а действительность, они блуждали по тому, что раньше было улицами города. Обходили стороной особенно огромные груды руин, полыхающие пожары и ямы, в глубине которых виднелись развороченные водопроводные трубы. Спотыкались о битые кирпичи, искореженные автомобильные дверцы, обломанные ветки деревьев, а иногда об чьи-то руки или ноги, торчащие из-под завалов. День дважды сменился ночью, пока случай не столкнул сначала первого со вторым, потом этих двоих - с третьим. И вот теперь, остановившись около наполовину уцелевшей стены три человека с безумными глазами, одетые в грязные рваные пижамы, обсуждали, что же произошло с ними и с миром.

- У меня там остались жена и дочь, - с трудом, сквозь зубы процедил первый. - Там, в нашем доме. В этом проклятом доме...

Перед глазами пронеслось воспоминание: вот он приходит в себя, ошалело оглядывается по сторонам и бросается к нагромождению бетонно-кирпичных обломков, в которое превратилось здание. Выкрикивает попеременно то одно, то другое имя, разбрасывает камни... Всё равно как если бы муравей в одиночку попробовал расшвырять муравейник высотой в человеческий рост. На зов отвечает только тишина. Тишина и лёгкий свист ветра, гоняющего пыль над руинами.

Помочь, кто-то обязательно должен ему помочь, помочь спасти их... хоть кто-нибудь... И он несётся куда-то, не разбирая дороги, вопя во всё горло. Хоть кто-нибудь... Полиция, пожарные, служба спасения... Почему нигде не ведут спасательные работы? Почему другие выжившие не пытаются вызволить своих близких?

Пустота. Всюду была только пустота. Никого. Даже раненые не стонали под развалинами.

Боль потери сменилась ужасом. Нет, так не бывает. Не может в катастрофе, пусть и глобальной, выжить всего один человек...

Он понял, что дороги назад, к своему разрушенному дому, уже не найдет, так изменился город. Можно сказать, перестал быть городом.

И что же теперь? Куда идти? Что делать?.. Лучше бы его убило там, в квартире, вместе с его близкими. Он лёг на землю и решил, что не поднимется больше. Однако ставший бессмысленным, но не исчезнувший инстинкт самосохранения все-таки поднял его и погнал куда-то без всякой цели.

Как оказалось, выжил он действительно не один. По пути встретились ещё двое. У третьего тоже погибли жена и дети, у второго только дальние родственники, своей семьи у него не имелось. Но если ему сейчас и было легче, чем другим, то не намного.

- Что же это, если не военная атака? - вслух подумал третий.

- Какое-то природное бедствие, - предположил второй. - Точно не землетрясение, подземных толчков ведь не чувствовалось. Может... метеорит? Хотя от него эффект был бы похож на взрыв бомбы, а на бомбу похоже не было.

- Ты, гляжу, эксперт и в бомбах, и в метеоритах, - хрипло процедил первый.

- Да я не говорю, что эксперт, - второй человек безразличием постарался замаскировать появившееся раздражение. - Ладно, всё эти разговоры не имеют смысла. Нам надо поискать что-нибудь поесть. И одежду. А потом пойти...

- Чего? - перебил первый. - Какую одежду, куда пойти? Зачем?!

- Как - зачем? - с искренним непониманием уставился на первого второй. - Ты что, хочешь до конца жизни оставаться среди этих развалин? Мы доберёмся до ближайшего города...

Окончание фразы утонуло во взрыве истерического смеха. Первый человек, запрокинув голову, расхохотался - со всхлипами, со слезами из глаз, безудержно.

- До конца жизни!.. Нет, вы слышали, этот идиот говорит про какую-то жизнь! - выдыхал он между приступами хохота. - Какая ещё жизнь?!

- А вот оскорблять меня тебе никто права не давал, - обиделся второй человек. - Давайте оставаться разумными. Да, может, неправильно будет сразу бежать прочь - сначала поищем немного здесь, возможно, встретим кого-то ещё. Вряд ли мы единственные, кто уцелел...

Едва эти слова прозвучали, первый человек перестал смеяться, и второй осёкся. На лице третьего появилось отстранённое выражение.

- Единственные... - эхом повторил он.

- Вы находили среди всей этой помойки сотовые телефоны? - изменившимся, чуть ли не беспечным голосом спросил первый. - Не раздолбанные и не разряженные? Я находил. Вот только позвонить ни по одному из них было нельзя. И в Интернет выйти тоже. Связи нет. - Человек сгрёб с земли горсть пыли, раскрыл ладонь и дунул на неё. В воздух взлетело сероватое облачко. - Нету, испарилась...

- Ну и о чём это, по-твоему, говорит? - скептически осведомился второй. - Думаешь, беда случилась не только с нашим городом?

- А о чём, по-твоему, говорит то, что на помощь к нам из соседних городов никто не торопится?

- Не знаю, - неприязненно бросил второй. - В любом случае, глупо сидеть здесь и ничего не предпринимать.

- Ага, иди, предпринимай, - устало отозвался первый.

- Со всем миром... - раздался вдруг хриплый шёпот.

Это произнёс третий человек, о котором двое остальных за своей дискуссией как-то позабыли.

- Чего ты там бормочешь? - прищурившись, спросил первый.

Третий сел на землю и возвел глаза к лиловым тучам, плотно окутавшим небосвод. Его лицо было похоже на маску, застывшую в потрясённом благоговении.

- Беда... со всем миром. Я знаю, что это такое. Знаю...

- Эй, парень, - похлопал его по плечу второй, - приди в себя. Не хватало, чтобы мы тут все съехали с катушек.

- Мы все, аж трое, - не сдержался, съязвил первый.

Но третий, кажется, не слышал ни одного своего попутчика, ни другого.

- Я знаю, - убеждённо закивал он. - Гнев божий, вот что это! Наказание человечеству за грехи. Всему миру...

- За грехи!.. - снова закатился хохотом первый. - А может, лучше выберем версию с инопланетянами? Пускай это они испепелили старушку Землю, а?.. Или, ладно, пусть будет божий гнев. А мы - три выживших праведника. - На этих словах он так зашёлся от смеха, что даже начал икать.

- Да, да, - словно не замечая издевательской интонации, закивал третий человек. - Настал день апокалипсиса...

- Апокалипсис - это заглавие религиозной книги, - с неуместной педантичностью поправил второй. - Означает "Откровение". Саму катастрофу так назвать нельзя.

- Вот ведь что ты будешь делать, - продолжал хохотать первый. - И армагеддоном её назвать тоже нельзя, Армагеддон - это имя древнего города в Израиле. Давайте, что ли, будем проще: конец света, вот вам и всё.

Как и в первый раз, его смех резко оборвался.

- Что за идиотизм, - покачал головой второй человек. Но энтузиазма у него явно поубавилось. Вместо того чтобы идти на поиски выживших, одежды и еды он опустился в пыль рядом с другими двумя.

- Мы не праведники, - опять зашептал третий. - Мы выжили по ошибке. Апокалипсис ошибся...

- Вот заладил, апокалипсис да апокалипсис, - недовольно поморщился первый.

После этих слов никто не добавил ничего, и наступила тишина. Такая явственная, густая, ощутимая, какую никто из этих людей не чувствовал за всю свою прежнюю жизнь. Липкая тишина. Она обволакивала разрушенный город и... разрушенный мир? Неужели это правда?

Едва уловимый свист ветра не тревожил тишину, наоборот, только усиливал. Вместе с ветром мимо пролетали пустые пластиковые пакеты, хлопья жирной гари, которые доносило с пожаров, мятые бумажки. Одна из них приземлилась на изборождённый трещинами асфальт. Оказалось, это денежная купюра. Потом, подхваченная восходящим потоком воздуха, она снова взлетела, а следом за ней взметнулась пыль, которая была когда-то цементом, скреплявшим человеческие жилища.

И три человека возле кирпичной стены вдруг ощутили, каждый по-своему, но все одинаково сильно, что значит бессмысленность. Бессмысленность, бесцельность и тщетность их теперешнего существования. Его ненужность. Ошибочность.

Зачем всё это? Почему все погибли, а они остались мучаться? Может, скоро они почувствуют, что больны если не лучевой болезнью, то чем-то не менее ужасным - мёртвый город превратится в скопище заразы. Или ещё раньше их убьет голод, если не найдётся никакой пищи. За что это им? Если бы в случившемся был хоть малейший смысл... Если бы они поняли свою цель и что-то могли сделать...

Для чего думать о том, как существовать дальше? Да и беспокоиться о собственном здоровье, о пище тоже незачем. Вместо целей и смыслов осталась одна пустота, неживая пепельная пустота.

Честное слово, проще было бы всё это прекратить. Вот ты был - и вот тебя нет уже. Исчез, как горсть пыли, которую сдули с ладони. Но проклятый инстинкт самосохранения и теперь делает этот шаг не таким-то простым... Ничего глупее и придумать нельзя.

Трое. Да, трое - это не один, но что они значат друг для друга, посторонние люди, которые даже именами друг друга не поинтересовались? Даже и не рассмотрели друг друга толком. Так, скользили взглядами по лицам, перебрасываясь словами, не больше того. Случайные попутчики на дороге к небытию.

- Ч-чёрт, какой же всё это идиотизм!.. - не выдержал, вскочил на ноги второй человек. - Проклятый бессмысленный идиотизм!

В сердцах взмахнув руками, он нечаянно задел по плечу сидевшего рядом первого.

- Эй! - вскинулся тот. - Грабли свои придержи. Без тебя тошно!

- Да я не нарочно, - попытался оправдаться второй.

- Не нарочно он! - передразнил первый. - Придурок ты, вот и всё.

- Чего?..

- А того.

Первый человек поднялся на ноги и впервые пристально посмотрел в лицо своему спутнику. И лицо это, перемазанное кровью из порезов и копотью, ему не понравилось. Не понравились беспокойно бегающие и какие-то тусклые глаза...

Он не знал, что его собственное лицо сейчас почти такое же грязное, и взгляд не более ясный. И узнать это ему было не суждено.

"Вот ведь мерзкий тип", - мелькнула у первого мысль. В душе его шевельнулось что-то - не тупое отчаяние, не истерическое веселье. Что-то более сильное, более... настоящее. Более связанное с жизнью. Образовавшаяся было пустота начала заполняться. Заполняться злостью. В глазах первого человека зажегся недобрый огонек.

Смысл. Он увидел вдруг смысл. Если не всего произошедшего, то - вот этого настоящего момента. Смысл - отвращение к грязнолицему типу, который воображает, что много знает про бомбы и метеориты.

Может, все еще и обошлось бы. Но второй, заметив, как черты первого человека исказились агрессивной гримасой, не замедлил отреагировать:

- Сам ты полоумный, ржёшь, как псих! Ну, чего уставился?

Этого оказалось достаточно, чтобы тлеющие угли ненависти вспыхнули ярким костром.

Смысл. Цель. Рядом - враг.

И двое одинаково изможденных, ослабевших людей, собрав остатки воли, с остервенением бросились друг на друга. Никто не ударил первым, они сделали это одновременно.

Третий постоял немного, глядя на них. Мысли разнять дерущихся у него не возникло. Пламя чужой вражды перекинулось и на него. Как будто это даже прибавило ему энергии.

И он тоже увидел смысл.

Мгновение спустя все трое, сплетясь в ощерившийся клубок, катались по покрытой слоем пыли и пепла земле. Задыхались, били кулаками и грызли зубами, всем сердцем желая причинить врагу побольше боли.

Апокалипсис, а может быть армагеддон или конец света исправлял свою ошибку.

Канатные плясуньи

- Цирк-цирк, помешались, что ли, все на этом цирке? Чего всем до него дела-то?

В таком духе княгиня Софья Михайловна Зорницкая ворчала уже полчаса, не меньше. Почти всё время, пока сидела на террасе за чаем вместе с семейством и небольшой собравшейся у них в доме компанией. Ворчала скорее по привычке, чем всерьёз - такая охота возникала у неё нередко. Всё равно, по какой причине: из-за плохой погоды, из-за дурного по её мнению поведения прислуги или почему ещё.

На сей раз виноват оказался передвижной цирк, явившийся в городок N*** на юге Франции, куда княгиня тремя неделями раньше приехала со своей взрослой дочерью, сыном-подростком и двоюродной племянницей, которая годами была едва ли не старше неё самой и считалась кем-то вроде компаньонки. Кроме них на террасе расположились граф Лацкий с супругой, Пётр Николаевич Нерящев, бывший государственный деятель, теперь одряхлевший до того, что поговаривали, будто из ума выживать начал, и Заряжнев, молодой офицер знатного рода. Софья Михайловна за недолгое время знакомства уже успела оценить его как перспективную партию для дочери Натали.

Все эти гости, как сами Зорницкие, были отдыхающие из России. Присутствовали и французские знакомые (семейство Зорницких приезжало в N*** не в первый раз, приятельских связей успели завести немало): мадам Марсье с дочерью Шарлотт и какой-то их друг, имени которого княгиня никак не могла запомнить.

В тот вечер разговор сразу зашёл о цирке, и общий тон почему-то был восторженный. Софья Михайловна из одной природной склонности к упрямству тут же начала высказываться против цирка, в том смысле что развлечение это низкое и недостойное, и "уж наверное, сплошь одни мошенники, и когда уедут, оставят после себя беспорядок".

- Нет, Софья Михайловна, это вы зря! - возразил Нерящев. - Люди там благородные, можно сказать, высокого происхождения.

- То есть как - высокого? Это в цирке-то? - удивилась княгиня.

- Истинная правда, истинная правда, - закивал старик. - То-то и дело, что в цирке, и очень это приличный цирк. Не смотрите, что, так сказать, бродячие комедианты. На представления их не какой-нибудь сброд ходит, а самый свет, самый свет...

- Что-то с трудом мне верится. Вы сами-то видали, Пётр Николаевич?

- Имел честь. И непременно, непременно ещё пойду, - с коротким смешком заверил тот.

По всему было заметно, что княгиня сомневается. Недаром, может, про Нерящева болтают, что малость не в себе... Вот, взялся цирк хвалить. А сам при этом так хмыкает двусмысленно, к чему бы?..

Но, к удивлению Софьи Михайловны, слова Нерящева подтвердила мадам Марсье, дама вполне уважаемая:

- Право, напрасно вы, Софи. Я сама не видела, но слышала почти это же самое. И даже то ещё, что кое-кого из циркачей принимают в обществе.

- Да неужели? - всё больше дивилась княгиня.

- Точно так, точно так, - подхватил Нерящев, и обратился к Анастаси Марсье: - А не слыхали, мадам, о сёстрах Блохиных? О канатоходках?

- Блохины? Что-то, кажется, мельком.

- Расскажите-ка нам, Пётр Николаевич, что за канатоходки? - вступил в разговор безымянный господин.

Долго упрашивать Нерящева было не надо, он, казалось, только и ждал момента поделиться известными ему сведениями.

- Три сестры, сироты. С детства в этом цирке. Танцовщицы, пляшут на канате - без всякой страховки, хотя опасно весьма. И уж если кого действительно станут в обществе принимать, то как раз их. Покойный их отец как будто был графского роду. Теперь вот, рассказывают, половина, если не больше, молодых людей в округе в них влюблены... - при этом Нерящев глянул в сторону Заряжнева и снова тонко хихикнул, чем ещё усилил недоверие княгини.

- Насчёт меня вы, Пётр Николаич, предположения не стройте, - поспешил возразить молодой человек. - Я в цирке не был и никого там не знаю.

- Да я... так, не про вас, вы не подумайте, - принялся оправдываться старик.

- Влюблены, стало быть... - протянула Софья Михайловна. - Неужто такие раскрасавицы канатаходки эти?

- А вот это вы совершенно, совершенно точно. Раскрасавицы, не то слово!

- На молодых наговариваете, а сами-то, небось, туда же, - поддела Нерящева престарелая племянница княгини. Тот залился визгливым смехом, но приличия ради принялся её разубеждать.

- Позвольте, - вмешался опять безымянный господин, - цирк ведь из Восточной Европы... из Венгрии, если не ошибаюсь? А эти сёстры, судя по имени, родом из России?

- Точно так, но каким это всё образом, какое там родство - не знаю, уж не знаю, - развёл руками старик.

Разговор так и вертелся вокруг слухов да предположений. Кроме Нерящева никто из собравшихся цирка не видел. Наконец Натали Зорницкая с плохо скрываемой досадой воскликнула:

- Что же мы, маменька! Давайте сходим взглянуть на этот цирк. Когда ближайшее представление?

- Да завтра же вечером должно, - услужливо подсказал Нерящев. - Через день бывают.

Княгиня хотела решительно отказаться - потому уже, что "все пускай идут, а мы не пойдём нарочно". Но общество горячо стало поддерживать предложение Натали, и Софья Михайловна вынуждена была сдаться. К семейству Зорницких решили присоединиться и остальные гости.

За разговором время прошло незаметно, солнце опустилось за горизонт. Хотя днём погода стояла душная, в сумерки сделалось прохладно, подул сырой ветерок.

***

Заходить в цирковой шатёр княгиня поначалу отказалась наотрез, объявив, что "в такую-то грязь ни за что не полезет". Только после долгих уговоров и заверений в отсутствии всякой грязи она всё-таки решилась.

Оказалось, старик Нерящев сказал правду: почти вся публика действительно была "самый свет". Княгиня увидела много знакомых, и настроение её немедленно улучшилось.

А вот Натали Зорницкая, сама не понимая отчего, вдруг почувствовала себя неуютно. Особенно когда разговоры закончились, погас свет, и зрители стали ждать начала представления. Несколько минут в тишине и полумраке показались ей полными тревоги и какой-то неизъяснимой тоски. Натали даже оглянулась по сторонам, желая узнать, не испытывают ли её родные и друзья того же самого. Но ничего рассмотреть не смогла. На мгновение девушка ощутила себя как будто совсем в одиночестве, среди тёмной холодной пустоты. И единственное, что было в этой пустоте - полупрозрачные занавеси со всех сторон, трепещущие белёсые паутины.

Натали вздрогнула и словно бы очнулась - на арене стало светло, начался первый номер программы.

Все похвалы цирку тоже оказались чистая правда. Представление захватывало, не позволяя отвлечься ни на минуту. Фокусники в костюмах восточных магов и средневековых алхимиков творили чудеса как настоящие волшебники. Дрессированные леопарды, черные и пятнистые, прыгали сквозь огненные кольца, медведи неуклюже плясали под музыку, а после вышел заклинатель змей. Пёстрые клоуны выделывали уморительные трюки, жонглёры подбрасывали сразу по десятку горящих факелов и хрустальных бокалов. Акробаты представляли такие номера, которые, кажется, человеку и не выполнить, силачи шутя поднимали огромные гири и гнули подковы.

Публика после каждого выступления громко аплодировала, но все точно ждали чего-то. И вот, наконец, последним номером объявили воздушных гимнасток сестёр Блохиных.

И здесь тоже восхищённые отзывы были не напрасны. Артистки в нарядах неземной красоты порхали по канату, натянутому под самым куполом. Издали казались они созданиями совершенно невесомыми. Танцевали с такой грацией и изяществом, какие восхитили бы и в бальном зале, не то что на тонкой проволоке. Публика была решительно очарована, и аплодисменты не смолкали целую вечность.

Княгиня, позабыв свои прежние настроения, выразила намерение немедленно познакомиться с Блохиными. Таких желающих набралось немало, но за кулисы пускали не всех. Зорницких и всю явившуюся с ними компанию пропустили.

К своим посетителям все три танцовщицы вышли, переменив костюмы на простые платья, и сняв украшения, которые во время выступления обвивали их руки и лбы - подобные носят индийские или персидские принцессы. Кто-то тут же предложил пешую прогулку - цирковой шатёр был очень удачно раскинут на площади рядом с большим тенистым парком, а вечер в смысле погоды выдался приятный. Сёстры благосклонно согласились.

Манеры их говорили об аристократическом происхождении, что не могло не удивлять. Но завязавшаяся беседа многое прояснила.

Отец Блохиных действительно был русский граф, который по делам часто ездил в Венгрию, где и женился на их матери, бедной крестьянке. Воспитание и образование девочки получили хорошее, но когда старшей сравнялось пятнадцать, случилась трагедия. Отец и мать погибли. Сестёр приняла семья брата матери. Он много лет назад оставил дом и крестьянский труд, и ушёл с бродячим цирком. Во время "трагедии" цирк как раз стоял в городе, возле которого семейство Блохиных имело поместье. За несколько дней до того мать с тремя дочерьми ездила в город повидать близких.

С тех пор минуло уже десять лет. Девушки так и путешествовали вместе с цирком, сначала по родной стране, а потом и по остальной Европе.

Обо всех этих вещах, характера довольно личного, артистки рассказывали легко и спокойно. Но бросалось в глаза, что существуют предметы, о которых они никогда не скажут ни слова - например, что за "трагедия" произошла с их родителями.

Звали сестёр Мари, Александра и Ирина. Они очень походили друг на друга формой лиц, чёрными глазами и волосами. Но в каждой проглядывали и свои собственные черты, которые, казалось, придавали им особую красоту. А красивы они были несказанно - здесь уж не поспоришь.

Беседу поддерживала всё больше средняя сестра, Александра. В младшей была какая-то молчаливая задумчивость, слегка грустная. Старшая, напротив, как бы желала сказать сразу слишком много, но молчала из-за некоторой угрюмости, присущей её натуре. Но даже эту особенность общество позже признало "очаровательной".

Расстались с канатными танцовщицами как с давними знакомыми. По дороге домой не переставали ими восхищаться и решили непременно встретиться как-нибудь ещё.

Правда, полного единодушия не было. Натали Зорницкая общих восторгов не разделяла и не могла понять, чем эти сёстры всем так понравились. Особенно удивляло её отношение Шарлотт Марсье, с которой они были подруги. Шарлотт, обычно такая сдержанная и осмотрительная в суждениях, всю дорогу без умолку болтала о Блохиных. Уж такая у них жизнь - и необыкновенная, и трагическая, и сами они такие замечательные...

Чтобы не огорчать подругу, Натали пока своего мнения напрямую не говорила. Но впечатление от знакомства у неё осталось тяжёлое, смутное. Из головы всё не шли глаза старшей сестры - бездонные, чернее самой тёмной ночи. Взгляд быстрый, жадный, полный какой-то недоброй страсти. В средней, вроде бы, ничего особенного... А Ирина, младшая? Что за невыносимая тоска съедает душу этой девушки? Что за печаль тяжёлым грузом давит её поникшие плечи?

Их улыбки, любезность, учтивость - всё одна только маска, насквозь лживая. Натали была в этом уверена, и удивлялась, как остальные ничего не замечают.

Даже княгиня, когда уже дома дочь высказала ей свои предположения, отмахнулась:

- Небось завидуешь, Наталья, что у самой-то глаза да волосы не черны?

Натали в ответ рассердилась:

- Было бы чему завидовать, маменька! Если моё мнение хотите - на этих сестёр и смотреть-то страшно. Уж такие бледные, будто вот-вот чувств лишатся!

Благоразумием княгиня Софья Михайловна отличалась всегда, здесь её не упрекнуть. Хотя своей симпатии к цирковым артисткам она не отрицала, в доме, который на курорте занимало семейство Зорницких, принимать их не спешила пока. А вот Анастаси Марсье, напротив, уже несколько раз звала к себе сестёр Блохиных.

Они, как рассказывала потом Шарлотт, приглашения на вечера принимали с радостью, в те дни, когда не выступали. Много беседовали, шутили и смеялись, особенно Александра. Но ни разу почему-то не остались на ужин, как их ни упрашивали. Всё говорили, питаться им, танцовщицам, нужно как-то по-особому.

Софье Михайловне вторую неделю подряд за вечерними чаепитиями казалось, что чего-то в её окружении не хватает, а чего - понять не могла. Какую-то мебель, что ли, прислуга без её ведома убрала с террасы?.. Потом княгиня сообразила всё-таки: не в мебели дело. Перестал заглядывать в гости Пётр Николаевич Нерящев, после похода в цирк как сквозь землю провалился. Софья Михайловна осведомилась о нём кое у кого из общих знакомых, но никто положительно ничего не слышал. "Не помер ли старик? - Думала княгиня. - Ну нет, если б помер, уж наверняка стало бы известно. Поди, уехать решил, никому не сказавшись - с него станется".

Офицер Заряжнев ещё недавно действительно всерьёз собирался сделать предложение Натали Зорницкой. Но стоило ему увидеть сестёр-канатоходок - точнее, старшую, Мари, как он тут же думать забыл об этом намерении. Один раз мелькнула мысль: вот ведь, не зря в тот вечер у Зорницких, когда впервые заговорили про цирк, хихикал многозначительно старикашка Нерящев, как в воду глядел... Мелькнула - и исчезла. Остались только мечтания, как бы встретиться с Мари с глазу на глаз, без остального "общества". Заряжнев долго раздумывал, сочтёт ли она за дерзость, если после представления явиться за кулисы и пригласить на свидание? Виделись-то всего однажды... Но в глубине души он был почти уверен, что артистка приглашение примет благосклонно. Об этом сказали как будто сами её глаза в ту, единственную встречу. Среди болтающей и галдящей толпы знакомых Мари, кажется, всех чаще смотрела на него... И этого взгляда никогда не забыть.

Наконец, офицер решился. Пожалел об одном: что проболтался о своём плане Серёже Зорницкому, брату Натали, который был ему вроде младшего приятеля. Или, лучше сказать, Серёжа гордо считал Заряжнева своим приятелем, тот же к нему относился как немного снисходительный покровитель.

Серёжа тут же пристал к офицеру, чтобы он взял его с собой. Заряжнев сообразил: наверняка дело не обошлось без младшей Блохиной. Неспроста мальчишка после похода в цирк сам не свой стал, и имя Ирины в его речи слишком уж часто проскальзывает.

Офицер решил было изобрести какой-нибудь оправдательный предлог и отвязаться от попутчика. Но потом подумал - почему бы и вместе не пойти? Так и отправились к началу очередного представления вдвоём.

Площадь перед цирком оказалась пуста. Точнее - безлюдна, пустоты же здесь было мало, повсюду фургоны, повозки, домики на колёсах, а посреди всего этого купол шапито.

Заряжневу такая обстановка показалась странной. Когда посещали цирк с Зорницкими, Марсье и остальными, не было такого хаоса. Перед входом в шатёр было свободно, фургоны, наверное, аккуратно стояли с противоположной стороны. Теперь же всё, на чём передвигались циркачи, как нарочно расставили на пути молодых людей каким-то лабиринтом.

Почему зрители не собираются на представление? Самое бы время... И так быстро темнеет - а ведь вечер ещё ранний. Грозы, что ли, ждать?

Рядом зарычал какой-то хищник, может, цирковой леопард. Громко заржала лошадь.

- Они уезжать собрались? - неуверенно спросил Серёжа.

Уезжать? Эта мысль обожгла офицера как удар хлыста.

- Нет, нет, - забормотал он. - Нам было бы известно, обязательно было бы!

Нет, цирк не может уехать вот так. Уехать - и увезти её... Какое ему, Заряжневу, дело до всех этих фургонов и до предгрозовой темноты? Он пришёл встретиться с Мари.

- Ты ведь тоже здесь из-за танцовщиц, верно? - напрямую обратился он к Серёже. - Из-за младшей?

- Ну-у... - запнулся тот.

- Да не заикайся, не дурак я, всё вижу. Давай вот как: чтобы отыскать их побыстрее, пойдём раздельно. Ты в ту сторону, а я - туда.

- Думаете, они в фургонах, в своих гримёрных? А если в самом цирке, за кулисами?- предположил Серёжа.

- Не-ет... - взгляд Заряжнева блуждал, как у безумного. - Уж точно здесь, среди повозок да палаток этих, точно...

- Пожалуй, - сам не зная почему, согласился мальчик.

И они разошлись каждый в свою сторону.

"Лабиринт, проклятый лабиринт", - твердил про себя Заряжнев, шагая мимо цирковых фургонов, пытаясь открыть то одну, то другую дверь. Но все двери оказывались заперты. Чувство у офицера было такое, что если вот прямо сейчас он не увидит Мари, случится какая-нибудь ужасная вещь. Ни один человек не встретился ему на пути, спросить о сёстрах-танцовщицах было не у кого. Тишина стояла неестественная, неподвижная - точно и внутри повозок нет ни единой живой души. Но Заряжнев не задумывался, отчего всё окружающее стало вдруг так невероятно. Он задыхался, голова шла кругом, в глазах темнело. Потом появилась какая-то белая пелена, сначала показавшаяся туманом. Но нет, это белые портьеры... Полупрозрачные занавеси из рваного кружева. Они повсюду. Он побежал, уворачиваясь от этих раздуваемых несуществующим ветром полотен, от их прикосновений, похожих на касания крыльев призрачных птиц.

Однажды среди неверных, дрожащих материй Заряжневу померещились знакомые фигуры. Две девушки шли вместе, взявшись за руки, и весело смеялись чему-то, как давние подруги.

Та, что в белом - средняя из сестёр, Александра. Те же прекрасные чёрные глаза, глаза Мари. Нет, не совсем те же... У Мари во взгляде особенная, ей одной свойственная глубина и... тайна. Тёмная, недобрая тайна. Только вот этого, последнего, недоброты, Заряжнев в первую их встречу разглядеть не сумел.

А кто же вторая девушка, в светло-зелёном платье? Белокурые волосы, капризно вздёрнутый носик, приподнятые как бы в лёгком удивлении брови... Шарлотт Марсье! Ну конечно, она...

Другой раз Заряжневу почудилось лицо старика Нерящева. Да так близко, что он даже отпрянул. А Нерящев, обрадовавшись его испугу, рассмеялся визгливо и пронзительно. И тут же лицо его пропало в белых складках занавесей.

Третье видение - цирковой клоун с ярко раскрашенной физиономией, покрытой толстым слоем белого грима, с намазанными кроваво-красными губами и глазами, жирно обведёнными чёрным.

"Почему, - мелькнуло в голове офицера, - он и здесь, на улице, не смывает своей краски?"

Видение, словно угадав его мысли, без тени улыбки провело ладонью по щеке и губам - и "краска" не стёрлась.

А потом везде Заряжнев стал видеть одну только Мари и слышать её смех. Она показывалась и тут же исчезала, смеялась, являясь сразу с нескольких сторон... И звала, звала куда-то за собой.

В конце концов офицер понял, что безнадёжно заблудился среди непонятных сооружений, нагромождений, бесконечных коридоров и невесомых белых портьер. Он начал спотыкаться, бродил кругами, разворачивался и шёл туда, где уже побывал.

Но вдруг всё закончилось. Лабиринт, бег, метанья... Отодвинулась занавеска, и явилась она.

Мари не смеялась больше, стала серьёзна. Произнесла одно лишь слово: "Пойдём!" Заряжнев двинулся за ней следом. Он и думать забыл про все заранее заготовленные извинения и объяснения. Ничего этого не нужно. Она знала, что он придёт, она ждала его. Так и должно быть...

Алое платье Мари мелькало пожаром. Заряжнев спешил со всех ног, желая нагнать её и пойти рядом. Но... не мог. Иногда она оборачивалась, и взгляд её обжигал, впивался в самое сердце, в душу. Испепелял, пожирал...

Где-то совсем близко раздался грозный рык, мелькнула в воздухе чёрная молния, и дорогу им преградила огромная чёрный пантера.

"Из клетки вырвалась!" - пронеслась в голове офицера мысль. Он уже было бросился вперёд, чтобы закрыть собой Мари, спасти её от страшных когтей хищника. Но она не нуждалась в помощи. Грозно взглянула на пантеру, и та, поскуливая, убралась прочь, за трепещущие портьеры.

Они прошли ещё немного, и Мари властным жестом остановила Заряжнева. Не глядя на него, сказала по-венгерски:

- Вот, гляди.

Офицер, конечно, её слов не понял, но увидел, к кому они обращены. Перед старой кибиткой сидел взлохмаченный сгорбленный старик. Его маленькие колючие глазки остро впились в Заряжнева.

- Ещё один? - хриплым голосом осведомился горбун. Во рту его, который давно должен был быть беззубым, неожиданно блеснул ровный ряд белых зубов.

- Да, - откликнулась Мари, и уже на русском обратилась к офицеру: - Это мой дядя. Они с тётушкой воспитали нас с сёстрами. Только вот теперь он остался один...

- Один, один, - на ломаном русском языке прокаркал старик. - Не поднимется моя жёнушка... Злые, злые люди пришли с серебряными топорами, с крестами, с деревянными кольями...

- Не печальтесь так, дядя, - снова по-венгерски успокоила Мари, - мы не вернёмся туда, где те злые люди. Да ведь уже и нет многих из них... А нас всё больше.

- Да, больше, больше, - осклабился старик. - Ты становишься сильнее, Марица. Не тратишь время на обольщения, как прежде, притянешь - так не отпустишь. Жаль, твоя сестра пока не умеет так. А уж младшенькая-то и вовсе... - он не договорил, только недовольно поморщился.

- Да, время тратить ни к чему, - кивнула Мари. - И сейчас - тоже. Нам сегодня ещё нужно на сцену.

Офицера поразило, как отвратительный горбун мог быть воспитателем Мари и её сестёр. Он уже почти сказал об этом вслух, но опомнился: ведь такие слова оскорбят её!

Оглянувшись, Заряжнев увидел, как с разных сторон приближаются Александра, Шарлотт и Нерящев.

- Мари, а что здесь делают... они все?

Ответа не последовало. Старик тоже поднялся с места и пошёл прямиком к офицеру. Но оказалось вдруг, что это уже и не старик, а человек совсем молодой, огромного роста и силы. Исчезли лохмотья, вместо них появился щегольской, но очень уж старомодный костюм. И странное лицо у этого человека... Бледное, с тонкими чертами, будто и красивое, но хищное не по-человечески. Чёрные как смоль волосы сменили недавние седые космы. А вот взгляд остался всё тот же, острый. Глаза не просто блестят - светятся изнутри. Всё ближе... ближе...

И тут Мари опять стала смеяться. Она смеялась, смеялась, и безумный хохот летел к небу, низко нависшему над площадью свинцовыми тучами.

Серёжу искали до позднего вечера, помогали и друзья семейства Зорницких, и прислуга. Софья Михайловна и Натали крепились до последнего, но когда наконец Серёжа нашёлся, рыданий сдержать уже не могли. Отыскали его в парке у цирковой площади, в полуобморочном состоянии, бормочущего в бреду про какие-то белые занавески и про грозу. Вызвали доктора. Тот заключил, что с мальчиком от перемены климата приключилась лихорадка, прописал холодные примочки на лоб и полный покой.

Только несколько дней спустя, когда достаточно поправился, смог Серёжа рассказать о случившемся. Прежде всего, честно признался, что сопровождал Заряжнева в цирк. Почему вызвался сопровождать, умолчал, хотя все и так поняли.

По словам Серёжи, помогая Заряжневу найти среди "циркового лагеря" сестёр Блохиных, он пошёл между рядами кибиток и фургонов. Никого из циркачей видно не было. Вокруг сделалось необыкновенно темно, тишину нарушало тревожное лошадиное ржание. О странных видениях призрачных занавесей Серёжа говорить не стал. Сам уже отнёс это на счёт лихорадки, которая, видно, тогда уже начала его одолевать. Впрочем, и из того, что мальчик считал действительными событиями, кое-что осталось недосказанным.

Блуждал Серёжа долго. Вдруг неизвестно откуда появилась перед ним младшая из артисток, Ирина. Она была так ужасно бледна, что лицо её, казалось, распространяло вокруг себя белое сияние. И голубое платье тоже словно светилось, отчего девушка была похожа на бестелесный мираж. Длинные чёрные волосы её были распущены и струились по плечам, спадая до самого пояса, а глаза... В глазах Ирины скрывалась глубокая печаль, тёмная, страшная, неизбывная тоска переполняла их...

Серёжа, и до того не имевший представления, что сказать Ирине при встрече, теперь вовсе онемел. Поймал её взгляд - и будто нож вонзился в сердце, так поразила его печать тяжкого горя на юном лице.

- Уходи отсюда! Уходи сейчас же, слышишь? Беги, беги! - быстро зашептала девушка.

Голос её шелестел в тишине как листы старой пожелтевшей бумаги, как сухие осенние листья на ветру.

- Н-но... - с трудом выдавил из себя Серёжа, - я ведь пришёл ради вас... - он ещё не успел испугаться произнесённых слов, как Ирина закричала:

- Беги! Умоляю тебя! Я хочу избавить тебя от ужасной участи, от этой вечной не-смерти! Хочу спасти твою жизнь, но у меня нет сил! Нет сил... Я ничего не могу одна против них всех...

Крик девушки словно бы разрушил окружающий их нереальный мир. Она протянула к Серёже худые руки, голос её вновь упал до шёпота:

- Если не хочешь быть погубленным, проклятым навеки, сейчас же уходи.

Слова Ирины, и как она их говорила, и каким невыносимо горестным был её взгляд - всё это потрясло Серёжу до глубины души. Ему стало до того страшно, что он бросился бежать прочь.

Ирина за его спиной с криком отчаяния упала на колени.

Земля под Серёжиными ногами ходила ходуном, сердце колотилось как сумасшедшее. Налетевший внезапно ураганный ветер трепал одежду и волосы.

"Найти выход, выход из этого фантастического лабиринта", - металась в голове единственная мысль. И лишь один раз Серёжа обернулся, и тут ему померещилось совсем уж невероятное. Видимо, к тому времени лихорадочный бред сделался очень сильным.

К рыдающей и бьющейся в истерике Ирине будто бы подходили обе её сестры, а с ними два старика, у одного из которых лицо отдалённо знакомое. И офицер Заряжнев, и ещё какая-то девушка, а следом другие люди в цирковых костюмах. Но на некоторых эти костюмы были старые и рваные.

Завёрнутые в чёрные плащи фокусники держали в руках куски разбитых зеркал, жонглёры - горящие факелы, силачи - тяжёлые чугунные снаряды. Размалёванные клоуны щерили красные рты, в которых сверкало белое, острое...

И все как один, вся толпа, кричали: "Предательница! Ты опять предала нас! Предала наш род!" Следом за людьми, рыча, крались леопарды, неуклюже переваливались медведи, с громким шипением ползли змеи и, взбрыкивая в воздухе копытами, скакали лошади.

Картина эта представилась Серёже в один момент, а отвернулся он как раз когда надвигающаяся грозная лавина циркачей сомкнулась вокруг Ирины. Больше он не оглядывался, но слышал за спиной чей-то властный окрик:

- Нет! Достаточно! Представление заканчивается. Скоро наш выход.

После этих слов землю и небо сотряс оглушительный громовой раскат. Мальчика охватил такой ужас, что он не помнил, как нашёл дорогу в парк.

- Как вы думаете, маменька, - спросила Натали, когда они с княгиней, выслушав сбивчивый Сережин рассказ, вышли из его комнаты, - что случилось на самом деле?

Софья Михайловна покачала головой:

- Думаю, он к этой девушке, Ирине, вздумал с признаниями подступиться, и она прогнала его от себя прочь, дерзким мальчишкой посчитала. А он уже был болен, да ещё расстроился - вот и напридумывал невесть чего... Нет ведь перед цирковым шатром никаких фургонов. А для чего циркачам на свою же артистку нападать? И а что это за "ужасная участь", что за "не-смерть" такая, прости господи? Ну а гроза? Откуда он грозу взял, когда и в помине никакой грозы не было? В бреду-то, Наталья, чего себе в голову не вобьёшь. Вот мне Марфа Кузьминична рассказывала...

- А Заряжнев?

Тут княгиня только пожала плечами - ответить было нечего.

А офицера Заряжнева после того случая больше никто не видел, по крайней мере, в местечке N*** на юге Франции.

***

Когда Серёжа выздоровел окончательно, к Зорницким опять стали приходить гости.

Как-то вечером все снова собрались за чаем на террасе. Из знакомых, с которыми в первый раз обсуждали цирк, были только граф и графиня Лацкие да господин с незапоминающимся именем. Зато явились старая приятельница Софьи Михайловны, очень немолодая и очень знатная дама по фамилии Неверова, недавно прибывшая на курорт, и её племянник. А ещё князь Щепкин, приходившийся Зорницким дальним родственником.

Беседа опять обратилась к цирку. Любопытствовали всё больше новые гости. Сами Зорницкие говорить на эту тему были мало расположены, Серёжа и вовсе сидел молчаливый и хмурый. Но остальные этого словно не замечали.

- Знаете, - заметил безымянный господин, - меня очень заинтересовал этот... х-мм... цирк. Давно коллекционирую сведения о таких вот странных феноменах.

- Чего же в нём странного, в цирке? - капризным голосом осведомилась Неверова.

- А вот если бы вы там побывали, мадам, может, поняли бы. Здесь словами не объяснишь. Здесь - как бы сказать - ощущение...

Неверова проворчала что-то неразборчивое. А Натали Зорницкая тут же догадалась: наверное, господин этот (как же его имя?) почувствовал во время представления то же самое, что и она.

- Что за "ощущение" такое, мсье? - спросил князь Щепкин. - Расскажите-ка нам, будьте любезны.

- Извольте, - согласился господин. - Но только начать придётся издалека.

Возражать никто не стал.

- Путешествую я много, имею знакомства в разных странах. Бывал и в Венгрии. Один тамошний мой друг от какого-то своего не то двоюродного дедушки, не то троюродного дяди унаследовал дом. Осматривать наследство поехали мы вместе. Прежде мой приятель дома этого не видел никогда, как, впрочем, и своего покойного родственника. Наследство оказалось неожиданным.

Сопровождал нас поверенный, занимавшийся дядюшкиными или дедушкиными делами. Путь лежал из Будапешта на восток. И заехали мы там в ужасную глушь, в городишко такой захолустный, что правильнее назвать деревней.

Поверенный в тех краях ориентировался плохо, "дела" они с дедушкой всегда обсуждали в столице, куда тот изредка выбирался. Поэтому решили мы взять проводника из местных. Постучались в первый попавшийся дом. Поверенный попросил показать дорогу к усадьбе помещика такого-то. "Не знаем", - ответили нам и захлопнули дверь. Так повторилось несколько раз. Только в пятом или шестом по счёту доме сказали, что нужная нам усадьба находится рядом со старым особняком русского графа. Но мы не знали и этого особняка. Долго уговаривали нас проводить - не задаром, конечно. Кое-как хозяин всё же согласился. Видно, сильно нуждался в деньгах.

Нам такое отношение показалось странным. Хозяйка провожала мужа, точно видела в последний раз.

Но вот мы тронулись в путь. Он оказался не близкий. Вскоре дорога надоела нам ужасно. Приятель от такого "наследства" готов был уже и вовсе отказаться.

Тут я, чтобы немного развеять скуку, возьми да и спроси нашего проводника:

- Что это, - говорю, - за русский граф здесь жил?

- Давние дела, прошлые... - замялся тот, - к чему оно вам, господин?

Но теперь уж стало интересно и моему другу. Вдвоём мы так привязались к проводнику, что он, наконец, сдался.

- Как звали того графа, не знаю. Но вот что я вам, господин (это он моему приятелю), скажу. Если это поместье, куда мы едем, как вы говорите, досталось вам в наследство, продайте его. А не найдётся покупателя - пусть себе стоит пустое. Но жить там не надо. Такой мой совет.

Друг мой, человек любопытный, не мог не поинтересоваться:

- Это почему же?

Проводник отозвался с неохотой:

- Недобрые места. Давно, правда, не случалось ничего... а всё-таки недобрые.

- Но, позволь, уважаемый, покойный мой родственник прожил там всю жизнь, и ничего. До глубокой старости, дай Бог каждому.

- Верно, - согласился проводник, - с ним-то ничего. А вот один из предков его ума лишился, руки на себя наложил.

- Бывают во многих семействах свои странности, - попытался возразить мой знакомый.

- Не о том я вам, господин, толкую. Ведь от горя он это... от великого горя.

- Что за история? Расскажи-ка всё толком! - уже не попросил, а потребовал мой друг. Сам он подробностей никогда не слышал. Зачастую прошлое собственной семьи - тайна для нас.

Ну, тут уж проводник разговорился.

Началось всё это около двух веков тому назад. Молодой граф из России, роду очень знатного, волею судьбы встретился с бедной венгерской крестьянкой и полюбил её. Дошло до свадьбы. Родственники графа такой поступок сочли недостойным и от него отреклись, поэтому новобрачные остались в Венгрии. Да и жена не пожелала покидать родную землю.

Капитал у графа был немалый. Выстроил он не дом, а настоящий дворец. Зажили счастливо. А когда родились дети, три дочери, отец ничего для них не жалел - выписывал лучших гувернанток и учителей, наряжал как принцесс.

Да только пришла однажды беда... Проклятые циркачи вернулись. Так наш проводник и сказал - "проклятые циркачи". Мы, трое его слушателей, ничего не поняли. Но он совершенно и наотрез отказался объяснять. Добавил лишь, что один из "циркачей" графовой жене приходился роднёй. И она пошла в этот цирк, и детей с собой повела. "Уж если с ними ты повязан как, пойдёшь непременно... И против души, страшась пойдёшь, коли позовут", - как-то вроде бы случайно вырвалось у проводника. Разъяснять эти свои слова он тоже не стал.

Через несколько дней и графа, и графиню слуги нашли в их постели мёртвыми, зарезанными. "Видно, отказалась она по доброй воле дочерей им отдать", - ещё одно странное замечание, и снова без объяснений.

А три графские дочери пропали с циркачами...

- Наверное, "уехали с циркачами", вы хотели сказать, - поправил я проводника.

- Нет, - покачал он головой. - Не уехали. Пропали.

И спустя много лет вернулись в родные места вместе с цирком.

- Ту историю, про возвращение, - сказал проводник, - помнил уже мой дед, на его веку случилось. Он мне и передавал.

- Да как же, - удивились мы, - твой дед мог помнить? То есть, как графские дочери могли тогда быть живы?

- Живы, ещё как живы, дьявольское отродье! - в сердцах воскликнул проводник, а осталось только гадать, о чём он.

Дальше он рассказал ещё вот что. Русский граф построил свой особняк рядом с усадьбой, в которой с незапамятных времён жили родичи моего венгерского знакомого. До несчастья с графом и графиней, два эти семейства были очень дружны.

И вот, по прошествии долгого времени - какого именно, проводник не уточнил, если не считать уточнением упоминание про деда - этот самый непонятный цирк, о котором он нам толковал, вернулся в те края, в их городок. Выражение у проводника при этих словах было такое, будто пришла чума, а не цирк.

"Так уж, видать, устроены они... Обязательно возвращаются на родину, к местам, где переродились. Что-то покоя им не даёт. Прошлая жизнь, что ли... Люди, которых знали прежде, потомки этих людей... Потом опять уходят до поры", - очередное таинственное отступление. Мысль, невольно высказанная вслух.

Закончил же свою историю проводник сухо и коротко.

Три сестры из цирка быстро сдружились с обитателями поместья, соседнего с их бывшим домом. Их там помнили уже очень плохо, слишком много прошло времени. Настолько плохо, что поверили в придуманную ими историю - они назвались дальними потомками русского графа.

А совсем скоро молодой хозяин поместья исчез. И все циркачи исчезли тоже.

У молодого барина остался малолетний ребёнок, мать которого умерла при родах. Престарелый помещик, отец исчезнувшего, каким-то образом узнал о "циркачах" "всю правду". Не вынеся потери сына, старик сошёл с ума от отчаяния и покончил с собой. Тогда же род мог бы и прекратиться - не известно, как бы сложилась судьба ребёнка-сироты, не окажись его бабка женщиной волевой и сильной. Лишившись сына и похоронив своего супруга, она мужественно пережила все обрушившиеся на их семейство несчастья и воспитала внука. Внук этот впоследствии стал отцом того самого родственника, который оставил усадьбу в наследство моему знакомому.

Остаток пути мы проделали в молчании, размышляя, сколько в рассказе проводника правды и сколько легенды, созданной простонародным воображением.

Вскоре подъехали к усадьбе. Дом оказался в состоянии намного лучшем, чем мы ожидали, и чем обещала ведущая к нему разбитая, ухабистая дорога, заросшая по обочинам неухоженными кустами и деревьями. Но друг мой говорил, его дядюшка под конец жизни стал почти затворником в этой глуши, не мудрено, что не заботился о дороге.

- А где же особняк русского графа? - спросили мы у проводника больше в шутку, чем всерьёз.

Но тот шутить был не расположен, ответил сурово:

- Обойдите дом, там и увидите.

И точно: с заднего двора усадьбы открывался обзор на холмистую долину. Совсем близко, на соседнем пригорке, возвышался этот особняк.

Только слово это здесь мало подходит, равно как и "дворец". Скорее - замок, крепость, производящая впечатление довольно мрачное. От неё прямо-таки веяло древностью и разрушением. Стены во многих местах осыпались, обвалились. Сразу ясно - жилище это давно покинуто людьми, слишком давно, чтобы сохранить первозданный вид.

Удивило нас вот что: почему унаследованная усадьба, судя по архитектурным особенностям, относится ко времени не столь давнему. Ведь, по словам проводника, она должна бы быть старее, чем графский замок.

- По приказу того барина, что был воспитан своей бабкой, прежнюю усадьбу снесли, прямо с землёй сравняли, - объяснил проводник. - А этот дом выстроили рядом, немного в стороне.

Здесь первую часть моего рассказа можно и закончить.

Господин с незапоминающимся именем замолчал.

- Так что же, вы думаете, это тот самый цирк и... те самые сёстры? - нарушила тишину Софья Михайловна. В вопросе прозвучали требовательные интонации.

- Не могу утверждать наверняка. Прямых доказательств нет. Но, согласитесь, столько совпадений...

- Постойте! - воскликнула графиня Лацкая. - Ваши слова, мсье, одно сплошное противоречие. Вы же сами говорили, какой ветхий был замок, и что всё это дело давних дней. А цирк-то приехал к нам сейчас, и я сама видела этих канатоходок... - графиня осеклась и замолчала. Её громкий возглас всем показался каким-то неуместным.

Рассказчик, посмотрев на Лацкую долгим, пристальным взглядом, произнёс:

- Бесспорно, мадам, история невероятная. Странный, как я говорил, феномен. Научного и логического объяснения тут не найти. Признаюсь, тогда, слушая нашего проводника, я про себя посмеивался над малообразованным человеком из глубинки. Но с тех пор минуло немало лет, я много где побывал... И много разных происшествий случалось со мной. Теперь думаю, что некоторые давние истории могут повторяться снова... Особенно такие, которые уже однажды повторились.

- Что же вы, мсье, верите во все подряд слухи? - немного свысока осведомился племянник Неверовой.

- Не во все, друг мой. А верить ли вам - ваше личное дело. - Господин говорил без намёка на вызов или высокомерие, спокойно и даже несколько устало.

- Ну, господа, зачем же обо всём этом так серьёзно, того и гляди ссориться начнём! - попытался разрядить обстановку граф Лацкий. - Мсье просто хотел развлечь нас своим рассказом, верно? - обратился он к безымянному господину.

- Может, и так, - неопределённо и как бы неохотно откликнулся тот.

- Давайте продолжим, - голосом, не терпящим возражений, заявила Софья Михайловна. - Что там ещё за вторая часть?

- Продолжайте, продолжайте, пожалуйста! Повествование прелюбопытное! - наперебой поддержали княгиню все собравшиеся.

- Ну что ж...

Мы осмотрели наследство, то есть дом. Он действительно был неплох. Но товарищ мой сказал, что жить здесь не станет. Подозреваю, решение это он принял ещё по дороге. Наверное, несмотря на кажущееся шутливое настроение, не обошлось без влияния нашего проводника, хотя сам мой друг ни за что бы в этом не признался. И напрасно: мне его чувства были вполне понятны. Я - другое дело, я-то мог отнестись ко всему этому легкомысленно, ведь речь шла не о моих родственниках.

Во второй половине дня дом нам уже успел порядком наскучить, и мы отправились побродить по окрестностям. Приказчик с проводником остались. Первый - по причине усталости с дороги, а второй напрочь отказался шататься по "недобрым" местам.

Довольно скоро мы наткнулись на полуразрушенный фундамент, из которого местами росли колючие кусты. Конечно, сразу догадались, что это остатки старой усадьбы.

Походив среди них, мы отыскали кое-что кроме камней. Так, ничего особенного - попорченные погодой осколки прежней жизни, протекавшей в этих стенах. Видно, не все вещи вынесли, разрушая дом. О чём-то позабыли, что-то оставили за ненадобностью.

Мой друг нашёл раму от картины. Одну раму - холст истлел и давно рассыпался в прах. Ещё были обломки какой-то мебели, обрывки ковров, в общем, всякая рухлядь.

Я обнаружил фарфоровый подсвечник, цветные стёкла от витражей и часть какого-то лепного украшения. Всё это не представляло никакой ценности. Но была среди прочих находка, которая нас всё-таки заинтересовала. Небольшой медный ларчик, потемневший от времени, но когда-то, кажется, довольно красивый.

Такая вещь всегда представляет собой тайну. А к тайне редкий останется равнодушным. Но вот беда: ларец оказался заперт. Поэтому мы просто взяли находку с собой.

Покинув развалины, походили ещё вокруг усадьбы. Раза два-три останавливались позади неё и молча смотрели на графский замок. Он притягивал нас, точно магнит.

Не обменявшись о том и словом, мы откуда-то знали друг о друге, что каждому ужасно хочется туда пойти. Одно дело слушать днём суеверные рассказы о минувших временах - можно и посмеяться, и мимо ушей пропустить. И совсем другое - своими глазами видеть один из предметов этого рассказа: вот он, зловещий замок, уставился на тебя пустыми провалами окон. До него рукой подать.

Думаю, мы так и пошли бы, не сговариваясь. Сказать по правде, уже пошли, сделали несколько шагов. Но тут нас из дома крикнул проводник, и мы словно опомнились, пробудились от грёзы наяву. И вот за это я тому человеку очень благодарен...

Он звал нас ехать. Непременно хотел убраться из этих мест до темноты. О том чтобы ему заночевать в доме, и речи быть не могло. У нас такой охоты тоже не возникло, поэтому мы не настаивали.

На обратном пути проводник заметил ларец в руках моего товарища. На его вопрос мы ответили, что нашли эту безделушку в развалинах старой усадьбы.

- Выбросили бы, господа, - проворчал проводник. - Вы не глядите, что тут так пусто теперь. Где они свои дела творили - там навечно всё как отравлено, и земля, и вещи.

Но здесь мы с ним не согласились: чего может быть опасного в шкатулке?

В Будапеште мы отнесли находку к мастеру, который открыл замок, не повредив старинной работы.

Внутри оказались разные бумаги. Они неплохо сохранились - ларец защитил их от разрушительного воздействия погоды. Правда, в основном всё это были какие-то счета, книги учёта семейных расходов, записи о необходимых покупках и прочее в том же духе.

Только на самом дне лежали другие листы, похожие на часть личного дневника. Казалось, его пытались сжечь, но в последний миг остатки выхватили из огня. Мы прочли их, после чего товарищ мой хотел последовать совету проводника и выбросить все бумаги вместе с ларцом.

Возможно, с ларцом и счетами позднее он так и поступил. Но дневниковые листы, которые сделались ему особенно неприятны, я попросил не уничтожать, а отдать мне. Он согласился.

Разные таинственные вещи уже тогда начали меня интересовать, и этот обгоревший дневник стал, можно сказать, началом моей коллекции. Со временем к ней прибавилось немало других экспонатов, которые казались мне на тот момент более любопытными, и я куда-то забросил те страницы. Наткнулся на них недавно, разбираясь в старых бумагах. И на фоне небезызвестного нам события по-новому взглянул на эти записи...

- И этот дневник, мсье, до сих пор находится у вас? - задал вопрос князь Щепкин.

- Именно. Более того - он здесь, со мной, - и господин с незапоминающимся именем извлёк из кармана какие-то бумаги. - Вот оригинал, - он положил на стол рядом с собой пожелтевшие, обгорелые в нескольких местах листки, - а вот перевод с венгерского языка.

- И вы нам прочтёте?

- Если мои слушатели...

- Мы обязательно должны узнать всё до конца! Только объясните, о чём записки.

- Прежде надо сказать, что принадлежат они, как я предполагаю, перу молодого помещика, в чьём внезапном исчезновении обвиняют таинственных циркачей. И написано это как раз в то самое время... думаю, накануне исчезновения. А о чём - судите сами. Многое тут непонятно и запутано. Можно даже подумать, автор не вполне здоров умственно. Начало отсутствует... Но приступим к чтению.

"...явилась вновь. Ранним вечером, как гостья нашего дома. Одна. Принимали её с радостью. А я, глядя в её глаза, уже ждал другого визита. Под покровом ночи.

Как я проклинал в мыслях и её, и весь их род! И себя за свою слабость. А потом не мог дождаться темноты...

Она пришла за мной. Мы вместе тайно покинули дом. Как и в прошлый раз, меня переполняло чувство невероятной, дикой свободы. Мы не бежали - летели по холмам, что окружают дом. Она всё хохотала своим безумным смехом. Как она прекрасна, как идёт ей алое... Она выглядит такой живой... переполненной жизнью.

Теперь, утром, я понимаю, чьей жизнью. Всё один обман. Злобный бледный дух, жадный демон... Но мчась за ней сквозь тьму, я забываю всё, всё на свете.

Она решила отвести меня туда, к своим. На какой-то миг я всё-таки остановился, заколебался. Но она начала прельщать обещаниями, прекрасной долей вечной жизни..."

- Что-то не пойму, мсье, о чём это вы читаете, - вмешалась Неверова. - То ли стара стала, то ли глупа...

- Нет-нет, - поддержала её племянница Софьи Михайловны, - и я не понимаю. Какая-то мистика.

- Я предупреждал: всё довольно необычно, - туманно ответил господин, недовольный, что его прервали.

На Натали Зорницкую вся история, и особенно чтение, произвели сильное впечатление. Почему-то вспомнился рассказ брата, и как Серёжа передавал слова Ирины об "ужасной участи".

- А может быть, это всё самая настоящая правда, - неожиданно для себя совершенно серьёзно произнесла она.

Но слова прозвучали совсем тихо, и никто кроме сидевшего рядом безымянного господина не обратил на них внимания. Зато он, испытующе глянув на девушку, так же негромко отозвался:

- Некоторым людям дано видеть и понимать больше, чем другим. Не потому что они лучше или хуже. Просто от природы такая у них способность.

Натали вздрогнула.

- Это вы, верно, о себе?..

- Нет, - покачал он головой. - Я всего лишь собираю сведения.

- О чём это вы там шепчетесь? - близоруко прищурилась Софья Михайловна, будто зрение могло помочь ей расслышать.

- Я попросила продолжить чтение, - сказала Натали.

- Ну так и надо продолжить, чего уж там, - махнула рукой княгиня.

Рассказчик поспешил выполнить просьбу:

"...Конечно, я поддался на уговоры. Они сильны, я не раз уже убеждался в их силе. Человек не способен им противостоять.

Она привела меня в самый их лагерь, в дьявольский цирк. Всех их перевидал я там: сестёр её, родичей, всех этих страшных циркачей... Из всех них только в младшей сестре, кажется, осталось немного человеческого. Она словно бы против воли участвует в кровавых пиршествах. Но и она такое же создание ада...

Наутро меня отпустили. Но я уверен: в последний раз. Нынешней ночью она придёт, чтобы забрать меня навсегда. Я ужасно себя чувствую, как при тяжёлой болезни. Страшно бледен, и мучаюсь жаждой, которую никак не утолить.

Она говорит, потом ничего этого уже не будет. Наоборот, стану ощущать лишь силу и всемогущество. Но я-то знаю... сейчас-то знаю, что нужно будет отдать взамен. Что я уже почти потерял...

Завтрашнего утра я не увижу. Для меня наступят вечные вечер и ночь. Пока во мне остаётся хоть капля человеческого, я ещё в состоянии ужаснуться происходящему.

Моей душой безвозвратно завладели порождения тьмы. Вампиры.

Я знаю, почему из последних сил пишу всё это. Ещё пытаюсь сохранить какую-то связь с собой прежним. Но это зря. Я сожгу дневник. Ещё немного - и швырну в огонь.

Лучше вместо бестолковой писанины совершу последний человеческий поступок в своей человеческой жизни. Спасу сына. Пока я ещё способен... пока..." - здесь нельзя разобрать несколько строк, бумага потемнела. Дальше идёт вот что: "...над его колыбелью святое распятие. Это будет для меня нелегко, я уже почти не могу притронуться к кресту, он жжёт мне руки даже сквозь ткань. Но я всё же помещу его на стену. Если не сделаю этого, они не пощадят ребёнка. Я помню, какими жадными глазами она смотрела на дверь детской. Но к распятию они не посмеют приблизиться.

Мама, отец, простите меня... Да поможет вам Господь. Больше я ничего не могу..." - на этом записи обрываются.

Человек с незапоминающимся именем аккуратно сложил стопкой листы.

Все долго молчали. Потом княгиня Софья Михайловна, неуклюже махнув рукой, сказала:

- Ерунда, бред безумца! Давайте всё это забудем, давайте чай пить.

Через какое-то время рассказ действительно начал забываться за другим разговором, но вдруг в паузе между репликами вновь громко и не к месту прозвучало замечание графини Лацкой:

- А вы знаете, Шарлотт Марсье очень больна.

Безымянный господин при этих словах тревожно нахмурился. Послышались возгласы гостей:

- Как - больна? Ещё вот совсем недавно видели её вполне здоровой...

- А вот так, всё худеет, бледнеет, мучается жаром и ни один доктор не может ей помочь.

- То-то они с матерью к нам не заходят, - попыталась поддержать разговор Софья Михайловна, но все почему-то снова замолчали, и воцарилась тишина.

Вдруг в этой тишине послышались шаркающие шаги. Кто-то подходил к террасе.

- Пётр Николаевич! - удивлённо воскликнула княгиня. - Давно вы у нас не появлялись.

- Давненько, давненько! Да вот, господа, наскучила безвылазная-то жизнь, захотелось выйти, развеяться, так сказать... - и старик Нерящев, кряхтя и хихикая, направился к свободному креслу.

На рассвете

Тёмное мельтешение. Весь этот пустынный мир как будто появился из тёмного мельтешения. Или - не появился, просто стал таким почему-то вдруг... Не был - и стал. Но я не помню точно.

Пространство заштриховано чёрным, тёмно-серым. Штрихи тушью и пером, тоньше, толще. И движутся картины, сменяя друг друга, как в анимации. Всё зыбко, всё неясно. Любой шаг делаешь, не зная, к чему он приведёт. Пойдёшь дальше, или свалишься куда-нибудь в тартарары.

Иногда кажется, эти пустыри в дожде. Царство вечной непогоды, хлёсткого ветра, мусора и грязи под ногами. Но, думаю, дождь не настоящий, не на самом деле. Есть только ощущение дождя. Виной тому эта самая графическая штриховка, рисованность и дёрганая изменчивость мира. Кадры рваных киноплёнок... Зато холод настоящий. И ветер. И грязь.

Существовать тут возможно по одной причине. Раз и навсегда центром мира сделался единственный спокойный уголок, чуланчик в доме, одиноко стоящем у пологого холма. Сам дом огромный и заброшенный, и только в этом чуланчике, в этой комнатке всегда горит свет, мягкий жёлтый свет, и всегда тепло. И ждут те, на чью помощь можно положиться, кого хочется видеть, и кто рад видеть тебя. Друзья. Свои.

Как так получилось, как возник тёплый светлый уголок посреди огромного чуждого серого, я тоже не помню. Конечно, "центром" мира я называю его субъективно. А вообще сильно сомневаюсь, есть ли в здешней расплывчатой смутности более-менее постоянный центр.

Но это и не важно. Важно - что есть этот, свой. С какой радостью, с каким облегчением торопишься вернуться туда после долгих блужданий по неопределённому открытому пространству! Спешишь согреться, отдохнуть и увидеть их - Джулию и остальных, у которых нет имён, или они не сохранились в памяти. Не от невнимания и небрежности к этим людям. Все они дороги, все важны. Люди, не имена.

Но имени Джулии не забыть. Она всегда была не как другие. Лучше. Она верит, что так не навечно - единственный угол среди вычерченного полуясными линиями холодного мира. Верит: всё изменится, станет хорошо. Настолько искренне, что тоже хочется поверить. Она много смеётся. Потому что добрее всех нас, ко всем нам. Её каждый раз тянет увидеть сильнее остальных. Прежде всего - её.

Ещё Джулия никогда не уходит. Остаётся там, в нашем заветном убежище. А все другие, не исключая меня, должны выбираться во враждебный мир непогоды и вечных тревог. Должны, с каким бы трудом это ни давалось. Мы ходим - даже не ходим, а бегаем, носимся сломя голову по холмам, под дождём, который только кажется, но совсем как настоящий. Мёрзнем на ветру, скользим в грязи, оступаемся и падаем. Как будто ищем что-то среди осколков чёрно-белой действительности, среди мусора и корявых неживых деревьев... Как будто.

А к Джулии, в тепло и спокойствие, всегда хочется возвратиться. Потому что Джулия - это я. Да, именно так иногда представляется, когда не остаётся уже сил идти, бежать, когда ветер отнимает остатки дыхания, а глаза слепнут от постоянного мелькания штриховой завесы. Джулия - это я, только другая, лучше. Которая умеет верить и смеяться. Вокруг которой светло.

А я - я, которая должна уходить - я вернусь... И мы все соберёмся вместе, и будем говорить, и будет хорошо - на короткий миг. Перед тем как вновь уйти. Но когда знаешь, что есть, куда вернуться, идти легче. Легче всё вынести и со всем справиться.

И эта жизнь ещё не самая плохая. Так вполне можно жить. Можно было - пока среди нас не появилась Злая. Откуда она взялась, я снова не помню. Но в конце концов мы, наверное, не единственные здесь. Хотя раньше и не видели никого никогда - но это ведь не значит, что никого нигде и нет. Может, Злая пришла откуда-то извне, из мира, который вне нашего и других, сходных с ним. Пришла, и мы не стали её гнать. Так я думала.

Сразу с её появлением как будто ничего не изменилось. Она была похожа на нас. Тоже уходила и возвращалась. Может, реже. Не помню наверняка.

Похожа. Вот только её взгляд казался странным... острым. И губы иногда кривила презрительная улыбка. Она часто насмехалась. Не смеялась, а именно насмехалась. Не то чтобы над нами... Над всей нашей жизнью, хотя сама жила так же. Но она говорила - мне безразлично, я знаю: всё бессмысленно.

Всё бессмысленно. Усмешка. Никто никогда ничего не найдёт.

Не скажу, что я или другие очень уж сильно верили в смысл наших поисков и нашего существования вообще. Но всё-таки цинизм Злой задевал. Хотелось на неё закричать. Выгнать. Если тебе безразлично - убирайся. Оставь нас в покое.

Но её не выгнали. И она продолжала свои насмешки. Уже совсем не так уютно стало сидеть всем вместе в свете и тепле. И не так радостно сделалось туда возвращаться. К мыслям о друзьях, об убежище, о Джулии всегда примешивалось воспоминание о Злой.

И Джулия теперь реже смеялась...

Однажды, блуждая по скользким грязным холмам, я всерьёз задумалась: надо что-то делать. Что-то делать со всем этим, пока Злая окончательно не отравила наше существование.

Так, за раздумьями, я и попала туда, где никогда не бывала раньше. Неужели забрела в какой-то другой мир?

Я стояла перед входом в огромный незнакомый дом. Зашла, конечно. И сразу поняла: никакой это не другой мир. Тот же, чёрт бы его побрал. Если бы другой - он бы, наверное, оказался лучше? Здесь не было лучше. Я с трудом перебиралась через плохо освещённые развалины и переплетение канализационных труб. А внизу зияли какие-то замусоренные ямы - откуда они только взялись внутри дома? Чем-то эти ямы особенно отвратительны...

- Осторожнее, - сказал голос из-за спины. - Не упади. Не выберешься. Другие не выбирались.

Я вздрогнула. Нет, кучи тряпья, которая внезапно оказалась заговорившим со мной человеком, я не испугалась. Но подтвердились подозрения насчёт ям. Туда падали... и не выбирались.

Господи, - подумалось, - если разгляжу что-то на дне... что-то, или кого-то - не выдержу, это будет уже чересчур.

"Не выдержишь? И что? Свалишься туда, к ним?"

На сей раз - не куча тряпья. Голос внутри моей головы - странный, чужой, холодный.

Да, чужой... Но говорит-то он дело. Не позволять себе слабости... не упасть. Ни за что.

Благополучно миновав помещение с ямами, я двинулась дальше. И вот удивительно - больше не обнаружилось ничего мерзкого, неприятного, страшного. Здание как здание. Лестницы, комнаты, коридоры. И повсюду люди. Не какие-то там говорящие кучи тряпья, а обычные люди, спешащие куда-то, чем-то занятые. Впервые за всё время я встретила кого-то не из наших, но это нисколько меня не удивило. Надо просто попытаться понять происходящее.

В одну из комнат людей набилось явно больше допустимого количества. И почему-то среди них было много детей в странной пёстрой одежде. Я стала расспрашивать, и мне ответили, что здесь проходит детский праздник, утренник с карнавалом. Никто не против моих расспросов, но, ради бога, позже. Выбиваться из программы мероприятия никак нельзя.

Мимо женщин-организаторов и арлекинов вперемешку с попугаями и клоунами я протолкалась в коридор. В голове не укладывалась: какой может быть детский утренник, да ещё с карнавалом, по соседству с теми руинами? Грязь, полумрак, протекающие трубы и ямы, в которые кто-то свалился и до сих пор лежит там...

Бежать отсюда. Лучше уж наши холмы под ненастным небом, холод и прорисованные тушью корявые деревья.

Из здания я вышла легко и без всяких проблем, не перелезая ни через какие препятствия, наверное, через другую дверь. И очутилась на городской улице.

Странно узкие тротуары тут. Два пешехода разминутся, только повернувшись боком. Зато газоны - вон какие зелёные, стриженые, прямоугольно-аккуратные...

Насчёт встречных пешеходов я пока лишь предполагала. Ни один ещё не попался. Но не может же город быть пустым? Проводят же в этом дом утренники над чьими-то костями... Похоже, что-то явно готовится здесь. Вот-вот начнётся.

Не помню, слышала ли я какой-нибудь шум, выдававший близкое присутствие большого количества людей. Возможно. И - началось. Дети маршировали строем. Именно строем, затылок в затылок, тротуары не позволяли двигаться иначе. И именно маршировали. Может, этот марш даже сопровождался музыкой.

Хуже всего оказалось то, что колонны шли по нескольким улицам, с разных сторон. Ещё немного, и я окажусь в окружении. Почему-то эта мысль вызывала слабость в коленях и тошноту.

Я бросилась бежать - пока ещё было куда, пока оставался свободный тротуар. Но вскоре и тут вдали замаячила колонна. Я свернула на первую попавшуюся улицу. На ней мой путь тоже почти сразу преградила молчаливая демонстрация.

Почему молчаливая? Не знаю как там насчёт музыки, но никто из марширующих точно ничего не говорил, не выкрикивал - здесь память меня не подводит.

Чем, чёрт возьми, они так пугают меня?! - думала я на бегу. Это же дети! Просто дети...

"Но ведут-то их взрослые", - возразил холодный голос внутри головы.

Каким-то чудом я всё-таки вырвалась из границ геометрически правильного марша и помчалась, задыхаясь, в гору. Я видела: тут окраина города. Пересечь дорогу - и всё, свобода.

Бежала я до сих пор по тротуару. А на дороге - не той, впереди, а на широком шоссе справа, по которому почему-то не ездили машины, появилась и двинулась мне навстречу одинокая фигура. Взрослый. Неспешная, но очень чёткая, тоже марширующая походка. И одет в какую-то форму. Шинель цвета хаки.

Лишь бы не заметил! - проносится в голове. Ерунда. Как он может не заметить всего в нескольких метрах? Но действительно не заметил. Или не обратил внимания.

Свободна. Город остался позади.

Я почти рада знакомому штриховому пейзажу. Всё, пора возвращаться. К себе. К своим. Я и так сегодня зашла слишком далеко.

Но радость длится недолго. Этот мир - очень тревожный. На сердце вечно какая-то тяжесть, неспокойствие. А сейчас тревога превращается в настоящий страх и ощущение потери.

Быстрее! Быстрее! Вернуться. Немедленно вернуться, иначе... ужасное предчувствие...

Я снова бегу. Так быстро, кажется, не бегала никогда. Задыхаюсь, падаю, вскакиваю, опять бегу. Быстрее... Перед глазами всё мельтешит, несётся круговертью.

Сбилась с пути? Никогда не найду дорогу к нашему убежищу, никогда не вернусь, не увижу Джулию и других, никогда...

Нет, это всё страх виноват. Спокойнее. Не могу я не найти дорогу. Но надо торопиться. Иначе... А что - иначе?

Ну наконец-то наш холм замаячил на горизонте! И вот он, заброшенный дом, в котором находится убежище. Вот дверь, за ней - свет и тепло. Конец всем страхам. Пусть только на время. Пусть...

Со всего маху, не в силах вовремя остановить скольжение по грязи, я врезаюсь в дверь, тут же распахиваю...

Внутри темно. То есть не абсолютно темно, но полумрак, как снаружи. И холодно. Сердце подпрыгивает и падает из груди куда-то в живот. Так никогда не было. Никогда. Это уже не предчувствие. Что-то случилось.

- Джулия! - кричу я. - Эй! Кто-нибудь! Где вы? Где вы все?!

Тишина. Никого. Одна...

Нет, чёрт побери, не одна! Смешок. Этот смешок я узнаю где угодно. Из тёмного угла мне навстречу выходит Злая.

У меня непроизвольно сжимаются кулаки.

- Где Джулия?

Злая в ответ противно хихикает.

- Где Джулия? - ору я. - Отвечай сейчас же, или я...

- Ну зачем кричать? Вон.

- Где? - не понимаю я.

- Да вон же, - кивает Злая куда-то мне за спину.

Медленно, не просто с похолодевшим, а с заледеневшим сердцем я оборачиваюсь.

Джулия лежит на полу.

- Что ты с ней сделала?! Что ты со мной сделала... - чуть не плача, говорю я. Вопрос заведомо глупый. Я уже знаю: Джулия мертва. Её золотые волосы стали тусклыми, вокруг закрытых глаз - неживые тени.

- Что... ты...

- Я? - неожиданно грозно спрашивает Злая. - По-твоему, во всём виновата я?

- Конечно ты.

- "Что я с тобой сделала"... Ты-то здесь вообще при чём?

- Ты ничего не понимаешь! Она - это я! Была я...

Злая снова хихикает. Подходит к телу Джулии и ставит босую ногу ей на голый живот. Одежды на Джулии почему-то нет. Обычно она носила яркую, светлую одежду...

Вдруг я с ужасом чувствую - нет, не чужую ногу на своём животе. Что-то холодное... остывающее - под своей ногой. Хотя стою на полу, и на мне обувь.

- Нет... - шепчу я, не сводя глаз с ухмыляющейся Злой.

- Да, да, - кивает она. А я уже и сама догадываюсь, что - "да". Как я не замечала прежде? Мы с ней - почти одно лицо, так похожи. Куда больше, чем были похожи с Джулией.

И всё-таки я нахожу в себе силы процедить сквозь зубы:

- Не смей её трогать.

- Тебе это неприятно? - ухмыляется Злая. - Может, полегчает, если скажу, что её здесь нет? Нет и никогда не было? Оп!

Она щёлкает пальцами, и тело Джулии бесследно исчезает. Тает в воздухе. Пропадает и ощущение холода внутри моего ботинка.

- Врёшь! Она была! Была!

- Не было, - спокойно и даже как-то безмятежно отзывается Злая. - Ни её, ничего другого. Ты понимаешь? Здесь никогда ничего не было. Всё - одна твоя выдумка. Воображение. Есть только мир, который ты называешь "вне". На самом деле он никакое не "вне", он просто есть. Остальное ты придумала. Я всегда знала. А теперь пришло время открыть карты, только и всего.

- Тогда... тогда и тебя нет. - Слова звучат медленно и тяжело.

- Опять ошибаешься. Вот я-то как раз есть. Я и ты. Или, лучше сказать - я и я, просто я. Потому что я - это ты. Или наоборот, как угодно. Там, над ямой, помнишь? Я говорила с тобой. Я тебя спасла.

- Нет... - снова кроме дурацкого шепчущего отрицания я не в силах ничего произнести.

Но внутри головы - другой шёпот. Он будит: "Проснись!"

- Я была - она! Ты - не я!

- Нет, ты - я, а её вообще никогда не было. Выдумки...

"Проснись".

- Ладно! Пусть! Пусть - ни её, ничего этого! Но всё равно - я была в начале, я есть в начале, а ты всего лишь жалкая часть, которая сама по себе - ничто!

Злая ухмыляется.

"Проснись!.."

Пронзительный, звенящий звук. Резкий вдох и медленный выдох. Глаза открываются и видят белый потолок.

Игры времени

Время - странная штука.

Наверное, вы не раз слышали эту или похожую фразу, или даже произносили. Но слова - одно, а я имел счастье на своей шкуре убедиться, что время, мягко выражаясь, и правда очень странная штука. А труженикам науки стоит хорошенько думать о последствиях своих открытий, прежде чем начинать экспериментировать.

Чёрт его знает, вдруг на свете есть силы, по сравнению с которыми все известные сейчас виды энергии - детская забава. Не исключено, конечно, что нет, но мало ли.

Я наверняка могу сказать одно - игры и шутки со временем опасны. В ответ оно может пошутить так, что мало не покажется. О чём и речь.

Всё началось со странного приглашения.

Мне позвонили и позвали пообедать в ресторане "На семи холмах" в ближайшие выходные. И я согласился. На первый взгляд, ничего странного тут нет, но приглашение исходило от Теренса А. Мейкинса, и ещё должен был прийти Скотт Дадли. Этих двоих я не видел лет пятнадцать. Чему был только рад. Оба они мои давние недруги, ещё со времени учёбы в школе.

Ну да, взрослый человек над школьной враждой может и посмеяться. К тому же, ничего по-настоящему серьёзного не было. Пакостить Терри и Скотти предпочитали по-мелкому, а то и сплетничали за спиной, как две базарные тётки. Но вот такая-то ерунда и изводит почище ссор "лоб в лоб" или драк. Одним словом, заканчивая школу, я всерьёз считал, что хуже Дадли и Мейкинса врагов у меня нет. И был счастлив, что впредь мне не придётся изо дня в день созерцать их ухмыляющиеся рожи.

Но время прошло, и время немалое. Ностальгировать по дурацким насмешкам я не обязан, но стоит ли ненавидеть Скотта и Теренса всю жизнь?

Впрочем, согласился на совместный обед я не по этим соображениям, а от удивления. Просто по инерции выпалил: "Хорошо, приду". Если же рассудить здраво, внезапный звонок Теренса и предложение "забыть детские обиды за примирительной трапезой" (он так и заявил, хватило же ума!) - полная глупость. А моё согласие - глупость вдвойне. У меня не было никакого желания ни принимать их извинения, ни извиняться самому. (С чистой совестью могу сказать, что не начинал ту маленькую войну, но терпеть "сюрпризы" этого дуэта мне быстро надоело, так что в меру возможностей я отвечал на их выпады).

Надо бы позвонить Теренсу по телефону, который он любезно продиктовал мне в конце разговора и отказаться от встречи. Но до конца недели я так этого и не сделал.

По пути в ресторан я упорно твердил себе, что давно вырос из школьной формы, а заодно и из всех школьных неприятностей. Что было, то прошло, кто прошлое помянет, и всё в таком роде. Кажется, в итоге почти себя убедил.

Ресторан "На семи холмах" действительно располагался на холме, но всего на одном. И не очень высоком, скорее это даже не холм, а пригорок на окраине города, подальше от шумного центра, пропахшего автомобильной гарью. Это место считалось фешенебельным. Прежде я бывал там только пару раз.

Такси высадило меня у подножия холма. Расплатившись, я поднялся по белым мраморным ступеням, проложенным по склону, который превратили в аккуратно подстриженный газон. Перед входом в ресторан имелась прогулочная площадка, а здание было стилизовано под античность. Колонны, портики, несколько статуй - всё как положено.

Я думал, Дадли и Мейкинс будут ждать меня, или хотя бы кто-то один. Но их не было. Почти все места оказались заняты, и я решил, что мне придётся торчать на улице - ведь заранее заказывали стол они, а не я. Но передо мной как из-под земли вырос тип с лисьим лицом и бейджем на груди, сообщающим, что он администратор ресторана.

- Извините, вы не мистер Кэлвин? - поинтересовался лис.

Я утвердительно кивнул.

- Присаживайтесь, пожалуйста, - указал он на столик возле одного из окон. - Ваши друзья просили передать, что скоро будут. Можете пока сделать заказ.

- Спасибо, лучше подожду их.

"Ваши друзья..."

Всё это как-то странно. Сначала приглашают, потом опаздывают, предупреждают обо мне служащих, вместо того чтобы позвонить. Впрочем, Мейкинсу известен мой домашний номер, который есть в справочнике, а вот сотовый ему знать неоткуда. А первым я звонить не собираюсь. Не стоило приходить, вот и всё.

И ведь ещё не поздно встать и уйти. Плевать на их приглашения и предупреждения. Кто они мне такие, в конце концов? Я и в лицо-то их могу не узнать. Мало ли как можно измениться за пятнадцать лет. В моей памяти оба - по-прежнему парочка прыщавых зловредных гадёнышей...

Но я остался.

Прошло минут десять, хотя показалось - целый час. Я всё сильнее сомневался, что смогу встретить Дадли и Мейкинса словами примирения.

Момента, когда это начало происходить, я не уловил. Наверное, его вообще нельзя было уловить. Просто вдруг почувствовал: что-то не так. И очень сильно не так.

Внезапно стемнело - не то чтобы до ночной черноты, но до сумерек, как перед грозой. Но слишком уж быстро. По небу побежали низкие тяжёлые тучи.

Я оглянулся, ожидая увидеть волнение в зале, или по крайней мере удивление на лицах людей. Но все продолжали сидеть как ни в чём не бывало, ели, разговаривали. Кроме меня никто явно ничего не замечал.

"Галлюцинация?.." - только и успел подумать я. А в следующий миг ощутил что-то невообразимое: не двигаясь с места, я в то же время стремительно падал куда-то - или взлетал? Голова шла кругом, со всех сторон появлялись какие-то пропасти, провалы, чёрные бездны... Ресторанный зал заволокло густым дымом, в котором бесследно растаяли люди. И я понял, что не лечу ни вверх, ни вниз, я тону, меня затягивает чудовищная воронка, голодный бешеный смерч.

...Но я даже не встал со стула. Всё закончилось, всё успокоилось.

У меня непорядок с головой? Но где же тогда люди?..

Что-то непоправимое уже произошло, я знал. Но не мог остаться сидеть вот так, бездействуя. Вскочив, я выбежал из ресторана.

Нет, чёрт возьми, ничего ещё не закончилось. Необъяснимый спектакль, похожий на оживший кошмар обитателя сумасшедшего дома, продолжался. Огромная волна, настоящий девятый вал, катилась к подножию холма. Неужели разрушилась плотина ГЭС? Об этом говорили часто, но как-то не всерьёз - если с плотиной что-то случится, река Вэйлин смоет наш город с лица земли. При этом разумелось, конечно, что случиться ничего не должно. Выходит, ожидания не оправдались?

Не отдавая себе отчёта, что, возможно, рискую жизнью, я бросился вниз по лестнице. Волна всё же была не такой высокой, как мне показалось в первое мгновение. Разбилась о пригорок и отхлынула. Но пока я спускался, стало ещё темнее, и полил дождь.

Я скользил на мокрых ступенях, дважды едва не полетел кувырком, но в всё-таки оказался внизу невредимым - по колено в воде.

Надо во что бы то ни стало добраться до дома, узнать, не случилось ли там какого несчастья. Уцепившись за эту мысль, я прокладывал себе путь сквозь ливень, темноту, завалы мусора и каких-то обломков. Думать о природе происходящего был просто не в силах.

На улицах совсем не было людей и маши. Казалось, я один во всём городе. Значит, помощи ждать неоткуда. А ведь мне довольно далеко идти... Ничего особенного - при обычных обстоятельствах. Но не в этом кромешном аду.

Не преодолев и трети расстояния, я выбился из сил. А ещё через какое-то время опять стал замечать вокруг перемены.

Светлело. Странная ночь, едва начавшись, заканчивалась. Дождь прекратился, улицы делались всё суше и чище. "Это какой-то дурацкий сон, - думал я, - наяву так не бывает".

На полпути к дому я вновь очутился среди дня - по-другому не скажешь. Безоблачное, ясное небо, никаких следов разрушительного потопа. Жизнь в городе идёт своим чередом, спешат пешеходы, едут автомобили...

Может, всё это мне действительно приснилось?

Что же, получается, во сне я ходил? Да ещё где-то по пути извалялся в грязи? Моя одежда была мокрой и замызганной, будто меня окатили ведром помоев. Но сама по себе грязь, конечно, волновала меня в последнюю очередь.

Что-то по-прежнему не в порядке... Я чувствовал себя так, словно меня, как нарисованную фигурку, вырезали из какой-то одной картинки и приклеили к другой - туда, где я сейчас быть не должен.

***

Наконец я добрался домой. От сердца немного отлегло: никаких разрушений, всё, вроде бы, нормально. Но в квартире никого не было.

Я живу вместе с матерью. Когда уходил, она занималась домашними делами и никуда не собиралась отлучаться.

"Надо успокоиться, - твердил я себе - Наверное, она придёт с минуты на минуту".

Но вместо спокойствия я испытывал растущую тревогу, даже страх, и какую-то беспомощность. В довершении к этому возникло ощущение, что нахожусь не в своей квартире. Точнее - как бы это сказать? - не совсем в своей. Ключ подошёл, и многие вещи я узнавал - наш электрокамин, старый книжный шкаф, до отказа набитый потрёпанными томами, часы с маятником, на которых я в детстве выцарапал гвоздём своё имя. Но мебель в кухне и гостиной, обои на стенах - всё это я видел впервые. В моей комнате откуда-то появились широкая двуспальная кровать и ноутбук вместо компьютера.

Часы, кстати, показывали начало одиннадцатого. В ресторан я отправился во второй половине дня. Но окончательно добил меня календарь. Перекидной календарь на моём письменном столе.

На странице этого календаря было написано "26 июня, среда" и цифра - 2019.

Что сегодня 26 июня, я знал точно. Только уезжал в "На семи холмах" в субботу. И - в 2010-м году. А вернулся, выходит, через девять лет?

Я рухнул на стул как подкошенный. Странная моя-чужая комната вращалась вокруг меня. Вместе с ней крутился мир, а центром всего этого вращения была бумажка, календарный листок, и жирные синие цифры на нём: "2019".

Я вскочил и понёсся в гостиную. Там, на журнальном столике, у нас обычно лежало несколько последних газет. Схватив первую попавшуюся, я глянул на дату. 25 июня, 2019 год. Ещё одна - 22 июня. 20-е, 17-е... 2019. 2019. 2019.

Мой приговор. Или мой диагноз?

2019.

Откуда я в действительности пришёл? Или, лучше сказать, сбежал? Из психушки?

Не знаю, как долго я сидел, ничего не предпринимая и не соображая толком. Но кое-как справился с собой, насколько было возможно. Сунул руку в карман в поисках сотового. И обнаружил, что его там нет. Значит, в свистопляске, через которую пришлось пробираться, я его потерял. Поднявшись, я побрёл к домашнему телефону. Он, кстати, по-прежнему стоял на каминной полке. Только аппарат был другой.

Мне нужен был человек, который сможет прояснить хоть что-нибудь. На ум сразу пришёл мой кузен Сэм. В конце концов, если я действительно сбежал из дурдома, он хотя бы удивится...

Номер я набрал по памяти, стараясь не думать про чёртовы девять лет. Если сейчас не услышу в трубке человеческий голос, то на самом деле сойду с ума...

- Алло?

Этот гнусавое произношение не спутать ни с чем. У Сэма речевой дефект с детства.

- Сэм, это Говард. Я хотел кое-что спросить. Или нам лучше бы увидеться...

- Что-то случилось?

- Э-э...

- Откуда ты звонишь? Из хэшмондской больницы?

Ну вот всё и прояснилось. Хэшмонд - город побольше нашего Риджвейла. У нас своей лечебницы для психов нет, а в Хэшмонде наверняка имеется.

- Из хэшмондской?.. - как можно более неопределённо спросил я.

- Ведь вы со Сьюзан собирались туда за лекарством для миссис Кэлвин? Почему ты звонишь на городской?

Похоже, относительно психушки я всё-таки ошибся. Но кто такая Сьюзан? И что за лекарство, зачем?

- Говард, что случилось?

- Так, ничего. Пока. - Я положил трубку.

Ничего. Просто куда-то испарились девять лет моей жизни. Но, пожалуй, надо меньше думать о самом себе. Иногда это помогает взглянуть на всё иначе.

"За лекарством для миссис Кэлвин" - сказал Сэм. Значит, мама больна. Нужно узнать, что с ней.

В справочнике (который выглядел ужасно потрёпанным, а ведь купили мы его недавно) я отыскал номер стационара городской больницы.

- Приёмное отделение, - сообщил усталый женский голос.

- Здравствуйте. Я хотел бы узнать насчёт одной пациентки.

- Имя?

- Маргарет Кэлвин.

- Вы её родственник?

- Да. С ней что-то серьёзное?

- Она перенесла инфаркт.

- Господи! И...

- Не волнуйтесь, мистер... мистер...

- Джонсон, - выдохнул я.

- ...Джонсон. Сейчас состояние уже стабилизировалось. Её сын поехал в аптеку хэшмондской горбольницы за новым лекарством, о котором мы ему сообщили. Очень эффективный препарат, но нам пока не поступал. Мистер Кэлвин не стал ждать. Думаю, с миссис Кэлвин всё будет в порядке.

- Спасибо. До свидания.

Я грохнул трубку на аппарат. Что делать? Моя мать нуждается в редком лекарстве, значит, я должен его разыскать. Но сын миссис Кэлвин уже отправился за ним в Хэшмонд...

Но это я - сын миссис Кэлвин! И я сижу здесь!

Я окончательно запутался. Со злостью швырнул справочник на каминную полку, промахнулся, и книга шлёпнулась на пол, открывшись в самом конце, где были чистые страницы для записей.

Три номера в столбик - вот что оказалось написано там. Длинные, сотовых телефонов. "На случай, если маме понадобится позвонить с домашнего", - машинально отметил я. Потому что именно там в своё время записал для неё свой сотовый номер. Один.

А теперь первый номер, мой, был зачёркнут, напротив второго значилось "Говард", третьего - "Сьюзан".

Это имя мне ничего не говорило. Но кое-какие догадки появились.

Плохо слушающимися пальцами я нажал кнопки телефона. Ожидание тянулось целую вечность. И мне не стыдно признать, что в этот момент я испытывал настоящий страх. Ужас. Больше всего хотелось бросить трубку. Но я не бросил.

Кто ответит мне? Кто?!

- Алло?

Кровь медленно и тяжело билась в висках.

-Алло! Сэм, это ты? Я же сказал, что не звонил тебе...

Последовала пауза. Я понял, что мой собеседник смотрит на высветившийся номер, на который, наверное, поначалу не обратил внимания. Приглушённый, отдалённый от трубки голос произнёс:

- Это не Сэм... С нашего домашнего... - потом громче: - Алло! Это Кэлвин, кто звонит?

Я положил трубку.

Позвонить самому себе... Обалдеть можно. А странно, однако, звучит собственная речь, если слышишь её вот так, по телефону.

В верхнем ящике письменного стола, куда обычно складывал (складываю, буду складывать?) документы, я разыскал то, что и ожидал - свидетельство о браке Говарда Кэлвина и Сьюзан Хоуэлл. От 2014 года. Я женат уже пять лет. Можно себя поздравить. Правда, я никогда не видел эту женщину.

Не видел...

Не люблю расставлять по квартире фотографии в рамках, большинство вообще храню в электронном виде, и только некоторые - в альбомах. А альбомы всегда лежали на полке в книжном шкафу.

Я пошёл было к шкафу, но что-то меня остановило. Не хочу знать, как будет выглядеть моя жена - до знакомства с ней. И не хочу видеть, каким стану сам, ни через четыре года, ни через девять.

Я заставил себя отойти и сесть в кресло.

Значит, я... то есть, тот, другой Кэлвин сейчас едет Хэшмонд, или уже приехал. И привезёт лекарство для мамы. А мне нужно подумать, как вернуться.

Невозможно отрицать очевидное: каким-то образом я попал в собственное будущее, на девять лет вперёд. Но оставаться здесь не намерен. Два Кэлвина в одном времени - это чересчур.

Похоже на бред. Но это не бред, и не сон, слишком уж всё реально. И странным образом смахивает на чью-то злобную шутку.

Злобную шутку? Минуточку!..

Ну конечно! Происшедшее - дело рук Мейкинса и Дадли, не иначе. Знакомый почерк: устроить гадость, даже не встречаясь лицом к лицу. Только вот масштабы гадости покрупнее, чем в детстве. Гораздо крупнее.

Не знаю и знать не хочу как, но это они поймали меня в ловушку. Случайность я отмёл сразу. Если бы тут не были замешаны Теренс и Скотт, пожалуй, отнёс бы всё на счёт какого-нибудь неизвестного официальной науке явления, "временного вихря", в который меня угораздило попасть. Но их участие меняет дело. Это они.

Не время вдаваться в психологию и рассуждать, что их к этому подтолкнуло. Не иначе, из них выросла парочка маньяков.

Но для того чтобы сотворить такое, нужна чёртова машина времени или мифический аппарат вроде неё. Или не такой-то уж мифический, судя по результату... одним словом, нужна связь с наукой. Ну да, не с колдовством же. Представив, как Скотти и Терри в чёрных балахонах вызывают духов, чтобы натравить их на меня, я даже хмыкнул. Хотя вообще-то было не до смеха.

Всплыл в памяти обрывок давнего разговора с кем-то из одноклассников на единственной встрече выпускников, которую я удосужился посетить. Было это лет семь спустя после окончания школы. Мы поболтали о том о сём, поделились, кому что известно об отсутствующих - работа, семья и всё в таком духе. И поскольку Дадли и Мейкинс как раз входили раз в число этих отсутствующих, Алекс Вернер (я вспомнил, именно он) сказал, что они закончили один и тот же факультет, что-то по части физики. И работают в исследовательской лаборатории...

Похоже, ситуация понемногу проясняется.

Почему-то догадка прибавила мне уверенности в себе. Я больше не чувствовал себя беспомощным от столкновения с неведомой силой. Раз за всем стоят два моих старых "приятеля", я не собираюсь так просто сдаваться. Сидеть и ждать, пока Кэлвин номер два вернётся в свой... в мой дом.

Я должен их разыскать. И если они по доброй воле не вернут меня обратно, им не поздоровится.

Но прежде чем начать действовать, я решил ещё раз пролистать газеты. Что-то подсказывало, это поможет мне разобраться. А если не газеты - так залезу в Интернет и посмотрю там...

Но этого не понадобилось. Нужное попалось во вчерашнем "Обозрении". Пара строчек в рубрике "Хроника недели".

Годовщины со дней рождения и смерти известных людей, события многовековой давности, мирового масштаба - всё это я пропустил. Взгляд зацепился за последний абзац: "Восемь лет назад в Риджвейле произошло разрушительное наводнение, унёсшее 75 человеческих жизней. 26 июня 2011 года после продолжительных ливней Вейлин вышел из берегов. Оказалась повреждена плотина. Некоторые здания буквально смыло волной. Улицы покрыл полуметровый слой воды. Около тысячи жителей предпочли не эвакуироваться и остались в своих домах. 75 из них погибли".

Теперь я был уверен: рассудок не покидал меня ни на миг. То, что я видел, было этим самым наводнением. Может, из-за блужданий по временным закоулкам мне оно представилось в несколько искажённом виде, но всё-таки это не плод моего воображения.

Но почему в итоге я очутился в 2019 году? Скорее всего, по первоначальному замыслу моих недоброжелателей я должен был попасть в одиннадцатый. Или...

Нет, хватит гадать.

Прояснить всё могут только эти двое. И, клянусь, они это сделают. Времени у меня в обрез - до вечера, пока... я не вернусь домой из Хэшмонда. Уходить из собственного дома, опасаясь встречи с самим собой, и становиться бродягой на улицах Риджвейла мне совсем не улыбалось. Сейчас уже почти полдень...

Несколько минут всё же пришлось потратить, чтобы немного привести в порядок одежду. Лучше всего было бы выкинуть её в помойку, но брать вещи из шкафа я не решился. Не решился украсть у самого себя? Смешно...

С чего начать поиски? На всякий случай я, конечно, позвонил по тому телефону, который мне дал Мейкинс. Бесполезно. Он назвал несуществующий номер? Но ведь если бы я всё-таки отказался от приглашения, ему нужно было знать, что эксперимент отменяется. Просто всё изменилось за эти девять лет.

Я решил исходить из того, что Мейкинс и Дадли приобрели хоть какую-то известность на поприще науки. Чёрт побери, я желал успеха обоим поганцам - иначе, если они захрясли в безвестности, поиски окажутся крайне затруднительными.

Садясь за компьютер, я надеялся, что революционных изменений в области информационных технологий за пропущенные мной годы не случилось. К счастью, всё оказалось вполне привычно. Всего-то - новая версия старой доброй операционной системы, да браузер с незнакомым названием. Это мы переживём.

В строке поиска я набрал имя Теренса А. Мейкинса и уточнил: физик, округ Лэтсфилд. На последнее обстоятельство я очень рассчитывал. Весьма не хотелось бы, чтобы он обретался где-нибудь на другом конце страны или за её пределами.

За те секунды, что я печатал, в голове пронеслись мысли одна отвратительнее другой: ведёт секретную работу... уехал в неизвестном направлении... умер...

Но, по крайней мере, о нём есть упоминания. Уже неплохо. Я перешёл по самой первой ссылке, и через считанные мгновения знал, что Т.А. Мейкинс работает в хэшмондском физико-техническом университете и числится доктором наук и заведующим кафедрой. Если, конечно, это не его полный тёзка. Что сомнительно.

Все дороги ведут в Хэшмонд... Надеюсь, не встречу там Кэлвина номер два.

Что ж, три часа на междугороднем автобусе - и я на месте. Бумажник, в отличие от телефона, остался со мной, но на такси я предусмотрительно решил не тратиться: что если на деньги, которые сейчас при мне, придётся существовать неопределённо долгое время?

Претендовать на банковский счёт, принадлежащий и второму Кэлвину, не слишком разумно. А пополнять финансы наличными не хотелось. Не то чтобы меня так отталкивала взять немного денег из собственного (всё же!) дома, но я как-то инстинктивно чувствовал - не стоит этого делать. Уносить что-то из этого времени. Вот что я на самом деле боялся украсть: чужое время.

Где кабинет Мейкинса, я узнал без труда - в холле университета был информационный стенд с фамилиями преподавателей. Никто не остановил меня, не задал никаких вопросов. Ну да, это ведь учебное заведение, а не какое-нибудь закрытое производство.

Вошёл я молча. Мейкинс, конечно, сразу меня узнал. И почему-то его лицо исказилось гримасой испуга. Меня это порядком удивило: привычнее было видеть на его роже гаденькую ухмылку.

За прошедшие годы мой бывший одноклассник изменился - погрузнел, облысел больше чем наполовину. Но, выходит, изменения произошли не только во внешности, раз он теперь меня боится. И не просто боится, а теряет над собой контроль от страха.

- Ты! - трясущимися губами выдохнул Мейкинс. - Явился! За мной!..

- Нет, не за тобой, - возразил я. - Мне плевать, что вы там с Дадли нахимичили. Верни мне мою жизнь, и всё.

Вовремя угадав его намерения, я одним махом сбросил с его стола и сотовый, и обычный телефоны. А Мейкинс почему-то отпрянул в сторону, как от огня, словно пытался держаться от меня подальше.

Мешать нам не должен никто - ни охрана, если она в университете всё-таки имеется, ни полиция. Плевать, что моё вторжение, мягко говоря, не вполне законно.

Мейкинс рванулся к двери, но я опять его опередил. Всё же сейчас между нами почти десятилетняя разница в возрасте. Пока я стоял на пороге, он не предпринимал попыток прорваться. Его взгляд блуждал, как у безумного, губы вздрагивали. Такого ужаса я понять не мог - он что, думает, я собираюсь его убить? Пожалуй, если бы окно не было забрано решёткой, он выскочил бы в него, не побоявшись высоты третьего этажа. А если он начнёт звать на помощь? Но, похоже, избыток эмоций помешал Мейкинсу вспомнить о такой возможности.

- Верни меня обратно. И не пытайся врать: это твоих рук дело. Не знаю насчёт Дадли...

- Не вспоминай о Дадли! - крикнул он. - Я не могу вернуть тебя! Убирайся! Проваливай!

- Постой, - прервал я его истерику. - Засунуть меня сюда ты смог, а обратно, значит, нет? Так не пойдёт!

- Если бы ты знал, как я жалею... Моя жизнь превратилась в кошмар! Все эти годы... Настал мой час... Это была ошибка, ошибка, пойми! Мы с Дадли создали эту разработку, экспериментальную модель, будь она проклята! Ожидали лавров, премий, но... не удержались от шутки. Всего один год, Кэлвин. Всего на несколько мгновений... но... но...

Из его бессвязной болтовни что-то начало вырисовываться.

- На один год вперёд? Хотели забросить меня в это наводнение?

- Да, да, но на одну минуту, а потом сразу обратно... в ресторан, понимаешь? На холм, куда не достанет вода. Мы не собирались причинять вред, клянусь. Просто шутка...

- Откуда вы знали про наводнение?

- Наше изобретение... мы могли видеть будущее. И перемещать во времени предметы. Но людей сначала не осмеливались... и вот решили попробовать.

- На мене? Подопытный кролик на двух ногах?

- Д-да... Нет!

Всё это он говорил, забившись в угол кабинета. Он действительно старался быть от меня на как можно большем расстоянии, словно я был болен смертельной болезнью.

- Предположим, я поверил в твою минуту. Но почему всё вышло вот так?

- Господи, я не знаю! Мы совершили ошибку! Нельзя вмешиваться... нельзя было вмешиваться во время... особенно - перемещать человека. Время... оно... - Мейкинс понизил голос и вытаращил глаза - псих психом, - оно мстит...

- Хватит, - разозлился я. - Не ломай комедию. Возвращай меня.

- Я же сказал, не могу! Устройство давно превратилось в кучу мусора, и больше я ко всему этому временному дерьму не подступлюсь. Ни за что. Теперь я просто преподаватель, теоретик...

- Может, наш приятель Скотт окажется посговорчивее?

- Скотт! - к моему изумлению, Мейкинс расхохотался. Визгливо, истерично. - Скотт! Найди его, попробуй! - смех оборвался так же внезапно, как начался. - Дадли нажал эту чёртову кнопку, понимаешь? И... исчез. - Мейкинс широко развёл руками.

- Не морочь мне голову! Говори правду!

- Правду? Хочешь правду? Пожалуйста! Вещи возвращались из будущего, и всё было в порядке, и собака... собака тоже вернулась. Но ты!.. Нельзя было ставить эксперимент на человеке. Дадли исчез. А перед тем, как исчезнуть... он... его смяло, скомкало, как бумажку! А потом разорвало в клочья! А уж клочья исчезли в какой-то черноте, в вихре! Я думал, мне тоже конец. Но меня не задело... Его крик до сих пор звучит в моей голове! Убирайся...

Вихрь. Чёрный вихрь. Что-то знакомое... Я вспомнил свои ощущения в момент временного перемещения, или падения, или что это там было. Но даже если Мейкинс говорит правду от первого до последнего слова, мне от этого не легче.

- Никуда я не уйду! Ты сам виноват. А мне что делать? Меня... двое в этом времени!

- Судьба... - выдохнул Мейкинс. - Судьба, Кэлвин! Она существует! Время - это судьба. С тех пор, с того дня я ждал, когда ты придёшь за мной. Я знал, что тебя занесло неизвестно куда. Надеялся, мы не встретимся. Надеялся... но в глубине души ждал - каждый миг. Я бежал! Прятался! Где я только не жил эти девять лет! Но судьба привела меня обратно в наш округ. Хорошая должность, респектабельная работа. Я купился... Потерял бдительность, ха-ха! И вот - ты. Какая точность... Убийственно! Я всегда знал: в день, когда ты явишься, я отправлюсь вслед за Дадли. Потому что ты... ты вырван из времени. Ты - ошибка, которую совершил я. И ты же - моё наказание за эту ошибку!

- Успокойся! - сказал я. - Уймись. Ведь ничего не происходит.

- Время... его пути неисповедимы. Оно не прощает ошибок.

- Ты повредился в уме, Мейкинс.

Его колени подгибались, он медленно сползал по стене на пол. В глазах плескался ужас. Он был жалок, просто жалок. Я приблизился, чтобы поднять его и посадить за стол. Но Мейкинс замахал на меня руками, как на нечистую силу:

- Уйди! Сгинь! Не смей ко мне прикасаться! Ты... время... прошлое... ты нарушаешь...

Я искренне полагал, что болтовня Мейкинса про "наказание за ошибку" - плод больного воображения, необоснованные страхи. Поэтому, не обращая внимания на протест, взял его за плечи.

И вот тут мне пришлось ему поверить. Нет, я не слышал крика, и Мейкинса не "смяло, как бумажку". Но он растворился. Бесследно. Как ложка соли в стакане воды. Только "растворителем" были тёмные крутящиеся волны, тот самый смерч, в образе которого представало время, или, точнее, дыра во времени. Фигура Мейкинса как бы расплавлялась, её контуры таяли. Я отступил на шаг, мне было страшно, хотя откуда-то я знал, что мне происходящее не повредит. Несколько мгновений я наблюдал всё это словно из-за толстого стекла. А потом "вихрь" подхватил меня, понёс... Но двигался я не в пространстве, а во времени.

...Я обнаружил, что держу в руке телефонную трубку.

- Ну как? Согласен забыть детские обиды за примирительной трапезой? - спросил меня излишне доброжелательный голос.

На моём лице расплылась идиотская улыбка.

- Нет, Мейкинс, извини. Хотелось бы, но... у меня неотложные дела.

- Может, на следующей неделе? - предпринял он ещё одну попытку.

- Думаю, у меня ещё долго не найдётся свободного времени.

Петля замкнулась. Так я подумал тогда. Но окончательно она замкнулась лишь девять лет спустя.

Что остаётся добавить к этой истории? Пожалуй, с высоты своих лет (а прожито их немало, у меня двое взрослых внуков) мне остаётся только согласиться с Теренсом А. Мейкинсом: пути времени неисповедимы.

Постскриптум

В мае 2011 года я сказал маме, что неплохо бы нам сменить место жительства - переехать в Хэшмонд. Мы упаковали все свои вещи и переправили в квартиру, которую я подыскал. Но в Хэшмонде я не смог найти подходящую работу, и в конце лета мы вернулись в свой старый дом, который, к счастью, уцелел во время наводнения. Жизнь в Риджвейле к этому времени уже более-менее вошла в прежнее русло.

За перевозку имущества пришлось выложить двойные деньги, зато всё осталось в целости и сохранности. Своим друзьям, кстати, я ненавязчиво советовал провести первую половину лета где-нибудь вне города, ссылаясь на неблагоприятные прогнозы авторитетных синоптиков - выдуманные, конечно. На самом деле бить тревогу синоптики начали только в середине июня, когда и без них было ясно, что такое количество дождей для Риджвейла даром не пройдёт. Но я сделал, что мог. Кое-кто из знакомых ко мне прислушался, и им не пришлось эвакуироваться в спешке.

Три года спустя я познакомился с чудесной женщиной по имени Сьюзан Хоуэлл, и вскоре мы поженились.

В июне 2019 года я стал раньше уходить домой с работы, а по ночам никак не мог уснуть. В одну из таких ночей маме стало плохо с сердцем, и я отвёз её в больницу. Врачи поставили диагноз: инфаркт. Когда чуть позже они сообщили о новом эффективном сердечном препарате, ещё не поступившем в нашу больницу и аптеки, мы со Сьюзан помчались за ним.

Когда автомобиль пересек городскую черту Хэшмонда, мне позвонил мой кузен Сэм, который был в курсе наших дел.

- Говард, с тобой всё нормально? - задал он вопрос.

- Со мной? - переспросил я. - Да. Мы уже в городе, через полчаса доберёмся до больницы. А почему ты спрашиваешь?

- Почему ты звонил мне на домашний телефон? И бросил трубку...

- Когда?

- Да только что!

- Я не звонил.

- Да?.. - удивился Сэм. - Но... наверное, кто-то глупо пошутил.

На том мы и попрощались. А минут через пятнадцать мой мобильник снова подал голос. Я ответил, даже не взглянув, кто звонит.

- Алло?

В трубке молчали.

- Алло! Сэм, это ты? Я же сказал, что не звонил тебе...

Молчание. Тут я всё-таки глянул на экран. И прочёл надпись "дом" - под этим именем я записал в "контакты" наш риджвейлский телефон. Но дома никого не должно быть...

- Кто это? - спросила Сьюзан, - опять Сэм?

- Это не Сэм... С нашего домашнего... - я прижал сотовый к уху: - Алло! Это Кэлвин, кто звонит?

Трубку положили.

- Ошибка, - предположила Сьюзан. - С техникой это бывает. И с людьми.

Я кивнул. Надеюсь, она не заметила, как по моим губам скользнула неуместная улыбка.

Лекарство мы привезли, и оно помогло. После выздоровления мама прожила ещё много лет, помогала нам со Сьюзан воспитывать детей.

Сосед

- А днём её нашли мёртвую в ванне. И никто не мог понять, от чего она умерла.

Мгновение-другое Марта смотрит на меня круглыми, ясными как небо глазами, а потом снова принимается грызть леденец на палочке, о котором забыла за рассказом.

Я морщусь:

- Только в Снайдерсвилле девочки развлекают маминых подруг такими историями.

- Снайдерсвилль-Спайдерсвилль! Паучий город! - Марта морщит нос, пытаясь состроить страшную гримасу, но не может сдержать смеха и зажимает рот ладошкой. Трагическое настроение, которое она напустила на себя, рассказывая о таинственно погибшей девушке Мэрилин (имя прямо как у той знаменитой актрисы!) забыто напрочь.

- Смотри, не подавись конфетой, - предупреждаю я.

- Я никогда не давлюсь конфетами.

Мы говорим ещё немного о случае с Мэрилин, потом Марта заявляет:

- Ладно, тётя Кэтрин, я теперь пойду домой. В Саутэнд с вами не хочу, там скучно.

- Ну, пока. Предавай привет маме.

- Пока-пока! - Марта машет рукой и вприпрыжку припускает по улице обратно к своему дому.

А я продолжаю путь в Саутэнд, южную окраину Снайдерсвилля. Район это действительно не из оживлённых, здесь Марте в правоте не откажешь. Смахивает на сельскую местность - многоэтажных домов нет, одни коттеджи, и каждый окружен садом порядочных размеров. А в тихий, безветренный сентябрьский день, такой, как сегодня, Саутэнд и вовсе покажется самым спокойным и мирным уголком на свете. Там живёт много пожилых людей, в том числе и мой двоюродный дедушка Джейк, навещать которого я приезжаю в Снайдерсвилль раз месяца в два-три. Но людям нужны контрасты. Прежде чем отправиться к дедушке, я обычно заглядываю к моей давней подруге Келли. Уж в её-то доме спокойствия не сыщешь днём с огнём. Келли - фонтан бурной энергии в человеческом обличии, и её дочка Марта пошла точь-в-точь в маму. Обычно после того как я посижу в гостях час-другой, мы вместе отправляемся на пешую прогулку, Келли и Марта провожают меня до Саутэнда. Но сегодня Келли пойти помешали рабочие дела, и Марта увязалась со мной одна.

Вот и первая саутэндская улица. Сразу чувствуется, что центр города остался далеко позади. Меньше транспорта на дороге, больше неба над головой - высокие здания его не загораживают. Ярко-синее безоблачное сентябрьское небо. С деревьев, медленно кружась, падают золотые и оранжевые листья.

По тротуару неспешно шагает седовласая дама под ручку со своим супругом, облачённым в костюм старомодного покроя, рядышком семенит тонконогая левретка. И вот уже я замедляю шаг, хотя обычно хожу быстро. Размеренная, немного сонная атмосфера Саутэнда исподволь затягивает меня, заражает неторопливостью.

Но людям ведь нужны контрасты? На ум приходит маленькая разбойница Марта, а заодно и её потрясающая история.

Нет, история на самом деле, конечно не её, не выдуманная, а всамделишная (правда-правда!). Про Мэрилин Марте поведала одноклассница Рита. А Рита услышала от своей мамы. То есть, слышала, как маме рассказывает подруга, которая продаёт квартиры... Вот как всё, оказывается, сложно.

Кто такая эта Мэрилин, чем она занималась, что представляла собой её жизнь - для истории было совершенно не важно. Имели значение только два факта: что Мэрилин до ужаса боялась пауков, и что переехала в Снайдерсвилль из другого города, сняла квартиру и поселилась в ней. Жильё это было как будто всем хорошо - просторное, в новом доме, с приличной мебелью, подходящее по цене. Да только кое-чего агент по недвижимости (не подруга Ритиной мамы, а другой, плохой агент) Мэрилин про него не рассказала. Прежняя хозяйка квартиры умерла в ванне - то ли покончила с собой, то ли с ней случился сердечный приступ, то ли что ещё.

- Скрывать было не слишком честно, но если про такое говорить, никто ведь не захочет снять квартиру, правда? - серьёзно рассуждала по ходу повествования Марта. - А вот когда уже какое-то время там живёшь, и вдруг узнаешь, то, может, и не соберёшься уезжать.

Вот Мэрилин и не уехала после того как соседка по лестничной площадке, женщина преклонных лет, сообщила ей малоприятные сведения о предшественнице. Причин не верить соседке не было, она казалась разумным человеком, который зря болтать не станет. Девушке, конечно, сделалось не по себе, но она уже обосновалась на новом месте, да ещё нашла работу неподалёку, а очередной переезд - это хлопотно... Мэрилин ограничилась тем, что заменила ванну на новую. А через некоторое время за разными заботами и вовсе перестала думать о происшествии в квартире.

Но однажды, когда она принимала ванну, в воду прямо рядом с ней свалился жирный чёрный паук. Как он появился в ванной комнате, откуда выполз, Мэрилин понятия не имела. Она лежала, закрыв глаза. А когда открыла - паук уже барахтался в воде возле её колена.

Мэрилин с криком выскочила из ванны и долго не могла успокоиться, такое сильное чувствовала отвращение и страх. "Она не просто, как все, не любила пауков, а боялась очень-очень сильно", - объяснила Марта. Не трудно было догадаться, что девочка имеет в виду фобию, только не знает этого слова.

Эпизод с пауком никак не шёл у Мэрилин из головы, она даже рассказала о нём соседке, той самой, которая проболталась насчёт прошлой хозяйки квартиры. И соседка не сочла это пустяком, а согласилась, что случай весьма неприятный. А Мэрилин долго не могла заставить себя лечь в ванну, мылась только под душем.

Но снова прошло время, и дурные впечатления начали забываться. Как-то вечером Мэрилин приготовила себе горячую ванну с душистой пеной. Но едва девушка в неё забралась, из переливной трубы стали выскакивать пауки с целый кулак размером, десятки, а может и сотни пауков. Через секунды вода уже кишела ими... Ну или Мэрилин так казалось.

Вот и всё. На следующее утро она не появилась на работе, а днём её нашли мёртвую в ванне. И никто не мог понять, от чего она умерла. Точно не от паучьих укусов - никаких укусов заметно не было. А когда полицейские взламывали дверь квартиры, и потом увозили Мэрилин, соседка внимательно наблюдала за всем этим через дверной глазок и кивала, как будто чем-то довольная.

- И что же, - спросила я Марту, - эта соседка была замаскировавшаяся под добропорядочную даму злая ведьма, да? Заставляла видеть людей что-то такое, чего на самом деле нет, но что пугает до смерти?

- Не знаю, - пожала плечами моя маленькая собеседница. - Вообще-то, по-моему, злых ведьм не бывает.

- Невзаправдашняя история, - сказала я, чтобы как-то поставить точку во всём этом. - Ну откуда подруге мамы твоей одноклассницы знать, чего боялась Мэрилин, и что падало в воду, когда она сидела в ванне? И что ей мерещилась? И, тем более, смотрела соседка в глазок или нет? Может, по стечению обстоятельств в одной квартире действительно одна за другой от чего-то умерли две съёмщицы, но всё остальное - выдумки.

- А может, злая ведьма сделала так, что другим стало известно про мысли Мэрилин? - хитро прищурилась Марта.

- Про мысли - куда ни шло. А подглядывание в глазок? Зачем ведьме выдавать саму себя?

- Ну-у, - Марта почесала затылок, - допустим, чтобы всех напугать... - Потом упрямо встряхнула головой: - всё равно, тётя Кэтрин, всё это было, хоть вы и не верите.

- Ладно, пускай, - согласилась я. - В вашем Спайдерсвилле и не такое может быть.

- А то! - подтвердила Марта. - У нас прямо как в фильме ужасов.

Ей, похоже, это представлялось просто замечательным.

Вот как занимательно мы побеседовали с подругиной дочкой, прежде чем она бросила меня на полдороге в Саутэнд.

Но хватит забивать голову детскими страшилками. Теперь-то я уже пришла в этот район старушек и левреток, и хватит с меня контрастов. Здесь, кажется, не место ни детям, ни страшным происшествиям - или выдумкам о них. Хотя насчёт детей я, конечно, преувеличиваю. Например, соседи моего дедушки Джейка, Хильда и Генри Гилвены, - муж и жена средних лет, и у них целая куча детей, трое или четверо. Близко я с Гилвенами не знакома, но, по-моему, люди они неплохие. Генри производит впечатление доброжелательного уравновешенного человека, а Хильда всегда выглядит неунывающей и жизнерадостной.

Дедушку Джейка кроме меня навещать некому. Все остальные родственники разъехались кто куда, я живу ближе всех, в Снолтоне. Перебраться к кому-нибудь из нас дед не хочет ни в какую. Стоит завести об этом речь - в ответ одно и то же: "Снайдерсвилль - мой дом", и всё в таком духе. Ну и что же, что дом? Когда-то он был домом и мне, но я ведь оставила его, чему только рада. Снайдерсвилль - из тех провинциальных городов, в которых надо не жить постоянно, а приезжать изредка. Во время таких визитов даже приятно взглянуть на родные места, на знакомые улицы и парки. Вспомнить детство, чуть-чуть поностальгировать. Повидать родственников и друзей - что я и делаю. Одним словом, проведывать дедушку мне не в тягость. А сегодня, к тому же, встреча у нас будет необычная. Мне нужно сообщить деду важную новость. Может, в честь такого события он даже нальёт нам не чаю, как обычно, а чего-нибудь покрепче. И мы хорошо проведём пару часов, сидя на веранде, разговаривая о том о сём и наблюдая, как осыпаются с деревьев листья. Когда позволяет погода, мы всегда устраиваемся на веранде, а зимой - в гостиной у камина.

Ну вот, всё вышло, как я и ожидала. Ну или почти всё. Почему-то сразу с порога я своё известие дедушке не выложила, мы заболтались о семейных делах - об операции, которую перенесла моя двоюродная сестра Грейс, о прибавлении в семействе у другой сестры, Аниты, и о поездке тёти Кэролайн в Париж... Я решила, что скажу позже. А дедушка уже заварил чай (нет новости - нет выпивки, что ж, смиримся с этим). И вот мы уже сидим под навесом, он - в кресле-качалке, а я в обычном кресле. И листья в саду, конечно же, сыплются тихим дождём - как же им не сыпаться осенью?

Первая "волна" беседы стихает. По натуре мы с дедушкой Джейком оба большой словоохотливостью не отличаемся. О событиях последнего времени переговорено всё - по крайней мере, всё, что известно нам обоим. О том, что пока известно только мне, я до сих пор молчу. И постепенно паузы между фразами начинают занимать всё больше времени. Так бывает всегда, это привычно, потому назойливой необходимости обязательно что-то сказать не возникает.

Дедушка раскуривает трубку. В неподвижном воздухе дым рассеивается медленно, завивается кольцами. На меня нападает сонливость.

И вдруг дедушка нарушает сгустившуюся тишину - почему-то в этот момент я от него никаких слов не ожидала.

- Эх, - произносит он, щуря глаза так, что вокруг них собирается множество морщинок, - говорят вот, Кэт, что неисповедимы пути Господни. А я так скажу: неисповедимы пути человечьих мозгов.

- Ты это о чём? - фраза у меня выговариваются тягуче и медленно.

По улице едет велосипедист. Мы видим, как над кустами живой изгороди проплывает его голова в старомодной кепке. Дедушка вытягивает шею, стараясь рассмотреть, кто это. Но, думаю, не столько глаза, сколько привычка подсказывает ему ответ. В этот час живущий неподалёку старик Миллер регулярно делает велосипедный моцион. Дедушка приветственно машет ему, и тот откликается:

- Здорово, Джейк! Доброго дня, Кэтрин!

Я тоже машу, потому что словами Миллеру отвечать бесполезно: его давно донимает глухота.

- О чём бишь я?.. - пытается припомнить дедушка, проводив Миллера глазами. И это ему удаётся: - А, о соседе своём, о Генри Гилвене. Ты же помнишь Гилвенов?

Ну да, вспомнила не больше получаса назад. Странное совпадение. Моё общение с семьёй Гилвенов обычно ограничивалось взаимными приветствиями, если доводилось встретиться на улице. Но, подходя к дедушкиному дому, я всегда слышала за их забором необычный для Саутэнда шум: дети с визгом носились друг за другом, лаяла собака, взрослые разговаривали и смеялись каким-то шуткам - особенно звонко и заразительно звучал смех Хильды Гилвен. Даже не заглядывая за забор можно было сказать, что смеётся именно она. А вот сегодня, внезапно понимаю я, не было слышно никого и ничего. До того как дедушка Джейк вспомнил о соседях, я, конечно, об этом не думала. Но сознание, оказывается, зафиксировало факт... Оно фиксирует много такого, о чём мы не задумываемся.

Теперь же я просто не могу не задать вопроса. Можёт, Гилвены переехали? Но причём тут "пути человечьих мозгов"?..

Дедушка в ответ вздыхает, выдувает из лёгких очередную порцию дыма, потом кашляет, прихлёбывает чай, снова вздыхает, и только после этого откликается:

- Давненько ты не заглядывала, Кэт.

Перерыв между визитами действительно длился дольше чем обычно, в прошлый раз я была в Снайдерсвилле в конце мая. Но дедушка сказал это явно не для того чтобы упрекнуть. Жалобы на невнимание - это не про него.

- Много дел успело натвориться, - продолжает он.

Много дел? Это в Саутэнде-то?..

- Знаешь, как про них тут все говорили, про Гилвенов? Мол, душа в душу живут. Ну, про Хильду, если по правде, всякое болтали - без царя в голове, да то, да сё. А вот Генри... Уж такой умница, только и знает, что домашним во всём угождать, а вежливый какой, тихий, обходительный - голоса в жизни не повысит. И всё у них спокойно, без ругани. Смеются, радуются, весёлые такие. Одно слово - повезло Хильде с мужем. Все так считали, ну и я, понятное дело. Но недавно - с месяц назад, наверное - умопомрачение какое-то стряслось, не иначе. Снесло, как говорится, у Генри башню... напрочь снесло. Это ж надо было слышать, крики эти... Я грешным делом подумал, грабители к ним забрались, бандиты какие. В полицию позвонил. И не я один, напротив соседи тоже... Видели мы потом, как полицейские их всех из дома выносили, одного за другим, Генри - последним. Всех порешил... Сказали - кухонным ножом. Детей родных не пожалел, жену! А сам после - в петлю. Вот тебе и тихий. Такие дела.

Дедушка замолкает, вертя в руках потухшую трубку. А у меня из головы вдруг выветривается вся моя сонная лень. Я сижу, глядя в пол веранды, перестав замечать небо, сад и кружащиеся осенние листья.

Я думаю, что, пожалуй, не стоит сообщать дедушке мою новость о нашей с Кевином предстоящей женитьбе. Я не заговорила об этом сразу - и хорошо.

А ещё я думаю о Кевине. О том, что с первого дня знакомства меня изумляли его необыкновенная выдержка и уравновешенность. Удивительно, как человеку в любых ситуациях удаётся быть таким терпеливым, порядочным и внимательным ко всем окружающим. Таким спокойным и тихим. Ведь он никогда, никогда ни на кого не повышает голоса...

Я и моя аватара

Я тебя породил... я тебя и люблю!

Г. Л. Олди

Думаете, плохо быть неудачливым человеком? Нет, это ещё полбеды. По-настоящему незавидная ситуация - быть богом-неудачником. Человек - он на то и человек, ему, как говорится, ничто человеческое не чуждо, недотёпистость в том числе. Тут и посочувствовать можно. А вот недалёкий, неухватистый бог - это уже, извините меня, ни в какие ворота.

Кто ещё не догадался, я как раз из таких.

Люди в большинстве не подозревают, сколько нас, скучающих, не нашедших себе применения богов, околачивается по белому свету. От всего значительного и важного мы вечно в стороне. В управление нам ничего серьёзного не досталось, а то и вовсе - ничего, совсем, то есть. Вряд ли вы меня поймёте, но довольно обидно быть богом ничего. То ли дело - братцы эти, Зевс, Индра, Юпитер, Тор с Перуном - всех не упомнишь, толпа их целая - передрались-перессорились, кому у какого народа громовержцем быть. Разобрались с горем пополам. Зато потом - не жизнь, а малина: в каждом пантеоне или главные, или почти: знай себе принимай людское поклонение.

Девицы тоже хороши, чуть все волосы друг дружке при дележе не повыдрали. Помню, Фрейя такой скандалище закатила: не хочу скандинавов ждать, буду у греков богиней плодородия. А там уже Деметра засела - с места не сдвинешь. Ну и Цербер с ними, с греками. Тогда у египтян. Или в Вавилоне. Как бы не так, пустила её Иштар, дуру белобрысую, в Вавилон. Её ж там пугаться будут, немочь бледную. То же и в Египте. Но Изида, кстати, паричок-то с тех самых пор носит, своя шевелюра после Фрейиной головомойки редковата сделалась. Ну ничего, египтяне её и такую, в парике, уважали-прославляли. Муженька её тоже... К нему, к мумии ходячей, у меня свои счёты. Но это к делу не относится.

В общем, завидовали мы им, ни при чём оставшиеся, ох, завидовали... Фрейя - и та своих викингов дождалась, а мы хуже, что ли?

По совести-то сказать - сами мы хороши, раззявы. Стояли-смотрели, как стихии да народы делят. А потом что остаётся? Только злостью исходить от зависти. Слоняешься по Небесной Обители туда-сюда без дела... Люди - и те ноль внимания. Чего, говоришь, бог? Солнца? Нет? Дождя, что ли? И не дождя? Чего ж тогда? Войны? Куда там - войны... Так может, хоть покровитель пастухов, да скота домашнего? Опять нет? Ну и чихать мы на тебя хотели, ни храмов тебе, ни подношений: толку-то!

Э-эх, неблагодарные. Какой-никакой, а всё бог. Нет, им подавай обязательно чтобы с выгодой. Ну и ладно, гори оно всё в Муспелльсхейме синим пламенем.

Вот и подглядываем за делами старших богов, да злопыхаем исподтишка: мол, отхватили сладкий кусок, и жируют, буржуи, делиться не желают. Жа-адины... И пусть подавятся! И вообще - а ну их на.., аннунаков...

У некоторых со временем и к этому охота пропадает: уж и старших ругать лень становится. Глядишь - совсем обленился бог, обвялился: всё ему стало до бездны Гиннунгагап, проще говоря, до фени. Не бог сделался, а тряпка. Размазня.

Скольких из нас такое вот вынужденное безделье сгубило - не перечесть. Порядочно насмотрелся я на отупевших да равнодушных собратьев, и стал про себя думать: неужто и сам через пару тысячелетий в такую вот бездарность превращусь? Нет уж, увольте. У меня талантищей, возможностей - выше горы Олимп. Только что ведомства своего нет. Ну и оно нам надо? Всё равно не хочу недоразумением становиться, которое к богам причисляют из жалости: пинком под зад из Небесной выгнать совестно - пускай, мол, по углам отирается, лишь бы под ногами не путался. Не по мне такое. Да и ядом плеваться больше не желаю: ой-ёй-ёй, обидели-ограбили, бедный я несчастный, а вы, а вы!.. Пускай вон Шеша с Йормунгандом плюются, яд по их части как раз, по змеиной. А мне надоело, хватит. Сам виноват: никто не держал, брать надо было, пока было, что брать.

Пора уже шевелиться как-то. Пусть безземельный, но бог ведь. Кое-чего и мы умеем.

Удалился я в Западные пределы Небесной Обители: вечность созерцать, силы набираться - трудиться, в общем.

Трудился-трудился, думал уж, ни конца ни края трудам не будет. Но настало время, почувствовал в себе силы достаточно. И пожалуйста - вот он, долгожданный результат. Аватара... моя.

Аватара - не которая электронная картинка, и не киногерой, не было в те времена ещё ни кино, ни компьютеров. Воплощение бога в человеческом мире, существо два-в-одном: одно тело, два сознания. А бог, аватару создавший - наоборот, один-в-двух становится.

Родился он в семье торговца, в ночь на праздник Начала весны. Назвали Дхарой.

Вот уж счастье так счастье! Так вдруг там, в людском мире, интересно оказалось. Вроде, тыщу раз всё виденное, испытанное, знакомое-перезнакомое - а нет, не тут-то было. Дхаре - новое, и мне заодно с ним. Куда и скука моя, и праздность девались. Дела, дела...

Растём вместе с моим Дхарой, ходить учимся, узнавать всё-всё. И так это хорошо, когда вместе. Двое, две души. Впервые я, бог, человека по-настоящему понимать начал. Тогда-то казалось - совсем понял. Как иначе? Ведь одно мы с ним. Но вышло, что не совсем.

Такое уж это странное существо - человек. Хотя благодаря мне появились у Дхары возможности нечеловеческие, простым смертным недоступные, а всё одно - человек. А я... его глазами видел, его чувствами чувствовал, но человеком не был. И не буду никогда.

Нарадоваться, наглядеться я на него не мог. Вроде бы, почти моя копия. Но самими собой любоваться богу не пристало: сразу прослывёшь на всю Небесную или гордецом зазнавшимся, или дураком. В моём случае - дураком скорее. Не то чтобы уж так рожей не вышел, но с одной рожи проку мало. А тут - и ты как будто, и не ты в то же время. Твоё творение...

Среди людей о Дхаре, конечно, слава пошла. Мол, воплощение - пусть и не старшего, а бога. Где-то там непонятно где на небе заштатный бог - это одно. А рядом, по соседству - куда внушительнее получается. Может, не такой уж и заштатный, раз вон как умеет! Ну и записали в герои. А отчего не записать? Он - мы, то есть - и был герой. И речи о том не заходило, чтобы по родительским стопам ему пойти да торговлей заниматься.

Творили мы с Дхарой дела, ох, творили... Демонов побеждали направо-налево, правителей несправедливых да злых вызывали на поединки, горы, если очень нужно - от наводнения, там, деревню-другую прикрыть - и те с места сворачивали. Благополучием одаривали людей. Да-да, их, неблагодарных, за просто так поклоняться не желающих. Нате, берите, не жалко. Силы-то я, в Западных пределах сидя, много накопил.

Великан-людоед народ замучил? Одной девицы в месяц мало, подавай, обжоре, дюжину? Защити, Дхара? Пожалуйста! В Аидово царство великана. Мелкий бес покоя не даёт? Где наш Дхара-избавитель? Да здесь. А из беса вашего уж и дух вон. Волки овец таскать повадились? Просим, Дхара, помощи, слёзно просим... Да ни к чему слёзы. Волки - они не великаны, не бесы, звери неразумные. В одного всё-таки пришлось стрелу выпустить, хотя и жалко животину. А другие сами разбежались.

Любили моего Дхару за подвиги, за добрые дела. Ну, и мне, понятное дело, перепадало.

Эх, были времена... Скучаю по ним. И по нему скучаю, по аватаре моей.

А ведь он-то всё и испортил. Любому дураку известно: хороша человеческая жизнь в человеческом мире, да не вечна. И даже богу не под силу слишком долго человеку силу да молодость сохранять. Собирался я бессмертие даровать Дхаре, забрать к себе в Небесную, пока не поздно, пока злыдня-старость его не коснулась. Сделался бы он полубогом, навсегда бы молодым, стройным да ясноглазым остался. А в памяти людской героем великим. Ну, а там, глядишь, и новую аватару себе сотворю.

Собирался-собирался, и прособирался. Одно слово: неудачник. Горе-бог.

Проглядел я моего Дхару. Велика над аватарой божеская власть, да не безгранична. Вот и проявил он свою волю. Распорядился жизнью, как вздумалось.

Давний наш с ним недруг по прозвищу Серебряный Шакал, земной сын морского владыки Варуны (не в отца пошёл, совсем дрянь характерец) устроил подлость. Знал, поганец, величие души Дхариной...

Выходит, что лучше меня, дурня, знал.

Изловил в лесу крестьянского мальчишку - того родители за дровами послали. Подкараулил Дхару и выскакивает поперёк дороги. Пацанёнка одной рукой держит крепко, а в другой руке - нож.

- Ну что, - говорит, - герой, да? Только дёрнись: прирежу дитёнка, как пить дать прирежу. Дхара ему: чего за спасение мальчишки хочешь? А Шакал: да так, мол, мелочь, жизнь твою. Жизнь? - Дхара спрашивает. - Ладно, бери мою жизнь. Шакалу только того и надо. Отпустил дитё. Тут бы Шакала, выродка водянистого, и прижать. А Дхара - нет. Честный, что ты будешь делать. Провалиться бы этой его честности в китайский ад Диюй, в самый распоследний зал. Рассчитал Шакал, что Дхары слово - железо. Стоит он, аватара моя, с места не сходит, защищаться не думает.

Жизнь? Бери жизнь. Бери - во спасение отдаю.

Вот тут-то я и спохватился, изо всех сил до него докричаться пытаюсь: опомнись, дурак! Чего над собой творишь?!

Не слышит. Или нет: не слушает. Проявил свою волю, человеческую.

Эх, Дхара-Дхара...

Не то мне боль, что меч сквозь грудь его, сквозь мою, прошёл, не то даже, что меч не достойного врага, а такой вот дряни, да без боя. А то боль, что уходит от меня жизнь его, уходит... Словно себя самого теряю. Нет, хуже - душу свою... его душу. Человеческую.

Понял я, что так и не узнал его, не разгадал до конца. Я, бессмертный, перед ним себя ничтожным почувствовал. Местом пустым.

Как он её отдал, свою жизнь, одну-единственную... С улыбкой. Как дар. Не Шакалу, конечно. Миру. Бери, мир. Живи.

А я как был бог ничего, так и остался. Окажись на его месте, не смог бы великодушно поступить. Нет, не смог бы. А он вот смог. Такой он был, Дхара.

Остался я опять один-одинёшенек. Но больше ни одной аватары себе не создал. Из страха. Новой потери боялся. Дивился на собратьев-богов: и как они этих аватар десятками творят? Может, удачнее у них всё... Не знаю.

А теперь времена такие - и старших-то богов мало кто помнит, а уж почитать подавно не думают. Оно бы злорадствовать, да злорадство выходит равнодушное. Не те времена: боги не те, а люди - кто их знает...

Прибыльное дело

Сидя в вагоне метро, Филип Катрэлл пытался найти лазейку для своего взгляда. Свободный уголок, в который можно уставиться, не задевая никого. Да, именно - не задевая. Сильнее толчеи в общественном транспорте раздражает только одно: когда обнаруживаешь, что какой-нибудь тип на тебя пялится. Сам Катрэлл всегда старался смотреть в пустой участок пространства. Но утром, когда вагон набит до предела, это не так-то просто.

Сегодня Филипу "повезло" занять место между необъятных габаритов тёткой со здоровенной хозяйственной сумкой на коленях и парнем в тренировочных штанах. Сумка под угрожающим углом накренилась в его, Катрэлла, сторону. А "тренировочный" парень почему-то считал, что на сидении в метро следует развалиться как у себя дома на диване. В довершении всего этого рядом стоял мальчишка лет восемнадцати, одной рукой держащий открытую толстую книгу. Наверняка студент, использует последнюю возможность не провалить экзамен. Другие пассажиры теснили мальчишку так, что он буквально нависал над Катрэллом. И, поглощённый чтением, то и дело пробовал поудобнее примостить свой фолиант, выбрав в качестве подпорки голову Филипа.

Где-то в середине вагона пронзительным плачем залился ребёнок, перекрывая вой несущегося по тоннелю поезда. На соседнем сиденье двое соревновались, кто больше знает похабных анекдотов. Истории перемежались дружным хохотом. Филип вытащил из кармана наушники, но телефон оказался почти разряжен, и заглушить вагонный шум музыкой не удалось.

Студент, перед тем как сойти на своей станции, наступил Катрэллу на ногу. Толстуха, ловя сумку, которая начала стремительно заваливаться набок, заехала локтем в скулу. И вместо того чтобы извиниться, бросила косой гневный взгляд: кто ещё там лезет под руку?

Обычное утро обычного рабочего дня.

"Ничего, - подумал Катрэлл, - скоро отпуск".

Да, скоро отпуск, и он отправится в Шагранвилль.

Из метро, со дна людского океана, Филип вынырнул на поверхность - вышел на улицу и, прикрыв солнечными очками глаза, поспешил по своему всегдашнему маршруту. Он вечно спешил, потому что вечно опаздывал. Ранние пробуждения давались тяжело. Собираясь на работу, возился, как сонная муха.

Судя по тому, сколько людей точно так же мчались куда-то, поглощённые своими мыслями, не замечая никого и ничего вокруг, эта напасть преследовала не одного Катрэлла. Он подозревал, что и мысли, занимающие других, похожи на его собственные. Хронически недовольный начальник... коллеги, норовящие показать этому начальнику, что работают лучше тебя, и сплетничающие за спиной... куча дел, которые надо переделать.

Вот, наконец, здание, где находится Катрэллов офис. Высотка, утопающая в облаках городского смога и волнах транспортного грохота. Муравейник из не меньше чем сотни страховых, рекламных, юридических и прочих контор. Мир, полный беготни и суеты мелких служащих, гудения оргтехники, деловых разговоров, которые происходят не только в кабинетах, но и в лифтах, на лестницах, в холлах и коридорах.

Вновь Катрэлл возвращается мыслями к фирме Шаграна. Пальцы нащупывают в кармане визитку: "Дэвид Шагран и Ко. Мы продаём лучший отдых..."

На обеденном перерыве Филип устроился за одним столом с Хью Джейкобсом, старейшим сотрудником их офиса. Катрэллу Джейкобс годится едва ли не в деды, но общаются они как равные: у обоих одинаково низкое служебное положение.

- Что, Кат, недолго осталось до отпуска? - разговаривать приходится на повышенных тонах, чтобы голос не потерялся среди стука посуды, скрежета передвигаемых стульев, чужой болтовни и... жевания. В столовой на первом этаже всегда не протолкнись. Когда такое множество людей ест в общем помещении, это само по себе производит шум.

- Чуть-чуть, Джейк.

- Ты не оставил затею с Шагранвиллем?

- Конечно нет! Полгода копил деньги. Выждал такую очередь! Ведь отпуск полагался мне ещё два месяца назад, я специально тянул из-за Шагранвилля. Без очереди у них одни ВИП-клиенты.

- Неужели настолько отбоя нет от желающих?

- Ну ещё бы!

- Может, не поверишь, Кат, но во времена моей молодости, когда старший Шагран только начинал, его дело считали провальным. Даже анекдоты ходили... Серьёзно, над ним смеялись!

- Верится с трудом.

- Теперь-то да, когда по популярности они обскакали все другие виды развлечений и туризма, да ещё и запатентовали свою идею.

- Состояние нынешнего Шаграна оценивают многими миллионами.

Джейкобс потыкал вилкой в горку лежащих на тарелке остывших спагетти.

- А ты не задумывался, Кат, почему в экскурсионный тур или на курорт можно поехать недели на две, а путёвки в Шагранвилль трёхдневные?

- Из-за очереди, наверное, - пожал плечами Филип.

- А может, из-за того, что дольше там просто не выдержишь?

- Да ладно тебе, Джейк! - воскликнул Катрэлл. - Попасть туда - это же мечта!

Джейкобс хмыкнул.

- Вот именно. Мы умеем только нестись куда-то как сумасшедшие или прятаться. Да, бежать, прятаться или бороться с чем-то. Забыли, как жить, поэтому и мечтаем о всякой ерунде.

- Ну, это всё философия, - вздохнул Филип. - У кого при нынешнем темпе жизни на неё есть время?

- Вот именно, - повторил Джейкобс и отодвинул тарелку, оставив попытки внушить себе, что холодные спагетти - это вкусно.

- А ты, Джейк? - вопросительно глянул на него Катрэлл. - Ты помнишь, как жить?

Старик в ответ громко рассмеялся.

Вечером Катрэлл повёл в кафе свою девушку Эмму. Эмма не слишком хотела идти туда, она хотела в ресторан. Но Катрэлл мог предложить только кафе - другого более чем скромная зарплата рядового служащего не позволяла. Самому же ему одинаково неприятны были мысли и о кафе, и о ресторане.

В пропылённом парке, растянувшимся вдоль восьмиполосного шоссе, они с Эммой устроились под тентом открытой части одной из множества кафешек. Летом около каждой забегаловки ставят дополнительные столики под навесами, чтобы обслуживать больше клиентов.

По вечерам кафе в парке набиты до отказа, и из всех доносится громогласная музыка. Галдение посетителей, голоса "звёзд" и однообразные ритмы "хитов", сливаясь и перемешиваясь, напоминают гудение роя пчёл-великанов.

- Дорогой, я хочу пройтись по магазинам, - сказала, закончив ужин, Эмма.

Как она может любить такое дурацкое времяпрепровождение? - в который раз изумился про себя Катрэлл. Толкотня, пестрота, навязчивые продавцы, ненужные вещи... Но отказаться нельзя, иначе Эмма подумает не то. И бесполезно будет убеждать, что дело не только и не столько в деньгах.

Снова, как утопающий за соломинку, Филип схватился за визитку Дэвида Шаграна. Эмма не знает про неё. И не должна знать. Путёвки в Шагранвилль всегда на одного человека. Надо будет изобрести правдоподобный предлог, чтобы объяснить своё трехдневное отсутствие...

***

Стоя у дверей огромного здания, выглядящего как зеркальная пирамида с гигантской сияющей надписью "Шагранвилль" на одной из граней, Катрэлл не мог поверить, что наконец-то наступил этот день, этот час. Истекают последние мгновения до оговоренного в путёвке времени. Неужели вот сейчас он, Филип Катрэлл, сделает шаг и окажется - там?..

Он так долго этого ждал, что теперь ужасно волновался. Несколько раз расстегнул и застегнул пуговицу пиджака, засунул руки в карманы и снова вытащил.

В Шагранвилле его ожидает другой мир. Совсем не похожий на тот, в котором он жил с рождения. И пусть это будет всего лишь трёхдневный отдых, но...

Додумать Катрэлл не успел. Дверь пирамиды отворилась, и улыбающаяся служащая, приветливо поздоровавшись с гостем, пригласила:

- Пожалуйста, мистер Катрэлл, следуйте за мной.

Филип перешагнул порог, и дверь закрылась за ним. По эту её сторону осталась лежать оброненная визитка: "Дэвид Шагран и Ко. Мы продаём лучший отдых. Тишина. Пустота. Спокойствие".

Замки Трансильвании

Я много путешествую. Так уж устроен, не могу подолгу усидеть дома. Всё тянет поглядеть другие края.

Случалось мне бывать и в Румынии. Пожалуй, из всего виденного в этой стране самое сильное впечатление произвели на меня тамошние замки, особенно на севере, в области, называемой Трансильванией. Эти древние строения поражают своим мрачным величием и неприступностью - кажется, нет на свете сил, способных прорваться в такую крепость, если хозяева не пожелают впустить. Помогут разве что подкуп или предательство.

Как раз в связи с этими замками довелось мне услышать одну странную историю, которую и перескажу здесь. Верить ей или нет - дело каждого, кто прочтёт. А верю ли сам - до сих пор не решил.

На вторую неделю путешествия я остановился в деревне, на окраине которой стояло одно из этих примечательных строений. Судя по виду, замок был давно заброшен. Кое-где разрушенный, он носил на стенах ещё и следы пожара. Но даже в нынешнем состоянии не утратил ещё окончательно своей мощи. Высокие башни, толстые зубчатые стены, узкие окна-бойницы, подъёмный мост и ров по окружности, теперь, правда, пересохший. Прежде это укрепление, подумалось мне, могло служить отличным убежищем на время войн и междоусобиц.

Пообедав в деревенской харчевне, я вышел и возле двери увидел старуху-нищую, закутанную в рваную цветастую шаль. Подал пару монет и собрался идти, но, повинуясь какой-то мимолётной мысли, спросил:

- Не знаешь ли, бабушка, кому принадлежал здешний замок?

Изучение иностранных языков - второе моё пристрастие, после путешествий. Перед поездкой в Восточную Европу я немало внимания посвятил знакомству с местными наречиями, и теперь пусть и не блестяще, но довольно сносно изъяснялся без переводчика.

- Отчего же? Знаю, - откликнулась старуха и назвала имя, которое, впрочем, ничего мне не сказало, а потом добавила: - Знаю и ещё кое-что. Вижу, вы господин любознательный, может, интересно послушать будет... - Глядя на меня, она прищурила подслеповатые глаза и многозначительно замолчала.

Быстро сообразив, в чём дело, я протянул ей ещё денег. Старуха поблагодарила и начала свой рассказ.

- Случилось это давно, когда крепости вроде нашей не пустовали, а хозяева их часто воевали между собой.

Однажды и сюда пришла война, и этот самый замок был взят в осаду. Соседнего господина привлекли несметные сокровища, по слухам, будто бы в нём хранимые. Золотые монеты и кубки, такие тяжёлые, что рука устаёт держать, толстые цепи, кольца, ожерелья... Осада продолжалась месяц, и другой, и дальше, и дальше. Дошло до того, что полководец начал опасаться бунта в своих войсках: солдаты устали и рвались возвратиться домой. Но был он гордый и упрямый, и не хотел отступать.

Многократно затевали приступ, и каждый раз он проваливался, защитники замка стойко держали оборону. Измором взять их было нельзя: под землёй тут прорыты ходы, расположение которых осаждающим никак не удавалось узнать. Этими ходами в замок доставляли провизию.

Но всё-таки крепость пала...

Старуха замолчала, и я нетерпеливо спросил:

- Что же случилось?

Она усмехнулась.

- Хотите верьте, господин, хотите нет, но как-то раз человек, которого все в войске, не исключая самого полководца, считали колдуном, уехал куда-то и вернулся спустя три дня, правя закрытой повозкой без окон, запряжённой чёрными лошадьми. Кто видел её, у тех тяжело и тревожно становилось на сердце, а встречные собаки бежали прочь с дороги и выли ей вслед.

Долго советовались и спорили колдун с военачальником. И в конце концов некромант, сумрачный мудрец, одетый в серое и алое, убедил того, что на следующее утро замок будет их.

Вечером солдатам приказали отойти подальше, вон за те холмы, и затаиться там. Так же поступил и сам полководец, но издали, из укрытия, стал наблюдать, что происходит возле замка.

Солнце клонилось к закату. И вот, когда последний луч погас у горизонта, колдун исчез в своей повозке, поставленной вплотную к мосту, который навели через ров нападавшие. А несколько мгновений спустя из неё выскочила юная дева в белом платье, босая и с длинными волосами, развевающимися по ветру. На невесту похожа она была, только на такую невесту, что со свадьбы своей убежала, куда глаза гладят, и долго бродила по лесам да полям, и истрепались на ней шелка и кружева, а жемчуга с шеи и запястий рассыпались.

Следом за ней появился колдун, держа в вытянутой руке какую-то вещицу, блестящую ярким серебром. В другой руке у него был стеклянный сосуд с водой. Он стал приближаться к деве, а та шаг за шагом пятилась. Лицо её было бледно, и словно бы печать страха или ненависти лежала на нём. Так они подошли к самым стенам. Тут колдун и плеснул в неё водой из сосуда. Женщина метнулась прочь - и... исчезла. Прошла сквозь камень. А колдун вскочил в седло и ускакал туда, где укрывалось войско.

Всю ночь они ждали. Под утро в замке как будто началось какое-то движение, но с рассветом всё стихло. И колдун сказал военачальнику:

- Теперь солдаты могут перелезть через стены. Они откроют ворота, и ты войдёшь, не потеряв ни одного человека, как я обещал.

Так и вышло.

Когда полководец со своими приближёнными проходили по залам и коридорам крепости, везде им попадались мёртвые её защитники. И не видно было на телах никаких ран, только у нескольких человек на воротниках капли крови. А лица их казались страшно бледными, и в глазах застыл ужас.

Полководец поторопился спуститься в подвал. Он действительно нашёл там золото, но его оказалось гораздо меньше, чем ожидали. Эти трофеи солдаты быстро вынесли из замка, и колдун велел скорее уводить войско:

- Поедем, не останавливаясь. К вечеру мы должны быть как можно дальше отсюда. Я смог на время укротить одно из этих исчадий, но уничтожать их мне не под силу.

И они без промедления снялись с места, оставив за собой беду худшую, чем самая свирепая чума.

Люди в наших местах вновь поселились позднее, после того как прошёл здесь великий пожар, и всё прежнее сгорело. Всё, кроме остова замка.

Хотите верьте, хотите нет, господин, но так оно и было. Мои предки воевали под началом того полководца.

...Деревню спустя два дня я покинул в глубоких мрачных раздумьях. Уже сидя в экипаже, всё оборачивался через плечо, оглядывался на силуэт замка, угольно-чёрный на фоне синего вечернего неба.

Тринадцатый номер

* В буддийской схеме перерождений есть мир претов, голодных духов. Эти существа постоянно мучаются голодом, но не могут утолить его, потому что у них очень тонкие шеи, и пища не проходит в горло. Претами рождаются жадные и завистливые люди.

** Мара - то же, что морок, что не существует в действительности.

- Не очень-то, наверное, это хорошая гостиница, раз её даже на картах нет, - вздохнула Джейн, из окна автомобиля глядя на двухэтажное здание с несколькими светящимися в темноте окнами и неоновой вывеской "У перекрёстка".

- Ну, зато название подходящее подобрали, - отшутился Сэм, махнув рукой в сторону перекрёстка, который они с Джейн оставили позади, чтобы заехать на гостиничную стоянку. - Нет, правда, Джинни, я думаю, эта гостиница не хуже многих других. Всё лучше, чем провести первую ночь свадебного путешествия в машине.

- На что это ты намекаешь? - с притворным непониманием осведомилась Джейн.

- Совершенно ни на что...

Но слова Сэма расходились с делом. Притянув к себе жену, он поцеловал её в губы. Помимо того, что ему давно хотелось это сделать, он преследовал ещё одну цель: улучшить настроение Джейн. Глядишь, поцелуи заставят её забыть о недавней неприятности.

Неприятностью этой была трёхчасовая пробка на выезде из Снайдерсвилля. А ведь началось их путешествие так хорошо, без всяких проблем! Сразу после небольшого праздника в кругу близких родственников и друзей молодожёны покинули свой родной Сотэнберг и направились по Южному шоссе, чтобы часам к десяти-одиннадцати вечера добраться до Шеверна, знаменитого "Города на водопадах". Там их уже ждал комфортабельный номер в гостинице "Весна". А утром они, как все шевернские туристы, конечно, первым делом отправились бы любоваться этими самыми водопадами.

Ну кто мог предположить, что в окрестностях городишки Снайдерсвилля, который многие, меняя букву в названии, любят переименовывать в Спайдерсвилль, Паучий, - произойдёт серьёзная авария с участием фуры и нескольких легковых автомобилей? Кто мог подумать, что из-за этого придётся столько времени проторчать в пробке? Сэм старался не давать воли нервам, чтобы окончательно не испортить день собственной свадьбы ворчанием и жалобами на жизнь. Убеждал себя, что мысли вроде "не могли, что ли, все эти машины столкнуться завтра или вчера" довольно эгоистичные, ведь погибли люди. Отчасти сохранить спокойствие ему удалось, но всё-таки настроение изрядно ухудшилось.

Молодожёны устали - бесцельное сидение утомляет гораздо больше, чем можно подумать. Поэтому продолжать путь в Шеверн ночью Сэму не хотелось. Эта "У перекрёстка" - наверняка неплохая гостиница. Конечно, с четырёхзвёздочной "Весной" не сравнится, но уж завтрашнюю-то ночь они точно проведут в "Весне". Ведь поездка на водопады продлится целую неделю.

- Почему наша машина единственная на стоянке? - спросила Джейн, когда они вышли из автомобиля.

Даже поцелуи не вскружили ей голову настолько, чтобы она перестала замечать всё вокруг. Сэму и самому это обстоятельство показалось странным, но он изобразил беспечность:

- Ну, может, все остальные посетители приехали на чём-нибудь другом. На автобусе или на такси.

Джейн в ответ только передёрнула плечами.

Сэм вытащил из багажника сумки, и молодожёны направились к дверям гостиницы.

В вестибюле "У перекрёстка" оказалось тесновато. Слева стойка портье, справа - барная, и столики, за которыми можно поесть. Но, как Сэм и предполагал, обстановка была куда приличнее и опрятнее, чем в каком-нибудь дешёвом мотеле. Портье, поприветствовав постояльцев, расплылся в улыбке. И продолжал улыбаться, записывая их фамилию и вручая ключи.

- Ваш номер - тринадцатый.

Джейн такое проявление радушия вовсе не понравилось.

- Он какой-то странный, - прошептала она на ухо Сэму, когда они шагали по коридору к двери своего номера. - Похож на жабу. И глаза... не пойму, что не так с его глазами.

- Ну, скажешь тоже - на жабу! И охота тебе разглядывать его глаза?

- Да ещё в тринадцатый номер поселил. Надо быть просто жутко везучими, чтобы начать медовый месяц в тринадцатом номере заштатной гостиницы, где в качестве портье - лягушка.

- Так лягушка или жаба? - попытался обратить всё в шутку Сэм.

- Не смешно, - надулась Джейн.

- Да ладно тебе, Джинни. Ты же у меня, вроде, не суеверная? Или нет?

Джейн поморщилась, но спорить больше не стала.

Затащив сумки в номер, молодожёны огляделись.

- Не так уж плохо, - подвёл итог Сэм.

В комнате действительно имелся стандартный набор мебели и бытовой техники, а в ванной было чисто.

- Ну, чего ещё нам надо? - продолжал Сэм. - Главное - вот... - он похлопал рукой по кремовому покрывалу, постеленному на широкую двуспальную кровать.

- У тебя только одно на уме, - хихикнула Джейн.

- А у тебя что-то другое? - Сэм подмигнул ей.

- У меня, во-первых, сходить в душ и поужинать, - разыграла она холодную неприступность, и действительно направилась в ванную комнату. - А ты пока позвони в "Весну", скажи, что мы приедем только завтра.

- Будет сделано, мадам, - с улыбкой отозвался Сэм.

Когда полчаса спустя они сидели за столиком гостиничного кафе, вид у Джейн снова был мрачный. Потому что больше ни за одним столом ни одного постояльца не наблюдалось. И в коридоре им не попадался никто, и тишина в гостинице стояла подозрительная.

Джейн молчала столько, сколько могла, ковыряя вилкой яичницу с беконом, но, наконец, не выдержала:

- Сэм, по-моему, кроме нас тут никого нет.

- Ну, не совсем... - Сэм оглянулся на бармена и портье, маячивших каждый за своей стойкой. Но лучше бы он этого не делал.

- Ну и как тебе этот? - указала Джейн на бармена, невероятно тощего и длинного типа с лицом цвета отбеленной простыни.

Ответить Сэм не успел. Через вестибюль прошлёпала женщина с ведром и шваброй в руках.

- А эта?!

Сэм приложил к губам палец - шёпот жены стал слишком уж громким. Но, в общем-то, она права. Редко встретишь такую отвратительную старуху, как здешняя уборщица. Сгорбленная, морщинистая, с тремя подбородками - ни дать ни взять ведьма из сказки.

- Надеюсь, она моет только вестибюль и коридоры, а в номерах убираются горничные поприятнее, - не унималась Джейн. - Да ещё дали тринадцатый номер, ну надо же... Если мы единственные постояльцы, то можем попросить другой.

- Ну, Джинни, не ставь нас в дурацкое положение, - принялся уговаривать Сэм. - Хочешь, чтобы нас считали суеверными идиотами? Забудь ты про всё это. Ешь, а завтра утром мы отсюда уедем и к обеду будем на водопадах.

- У меня от здешней еды такое чувство, будто опилки во рту. А в желудке как было пусто, так и осталось.

- Меньше нервничай по пустякам, - посоветовал Сэм.

Вообще-то у него и у самого было похожее ощущение. Но он решил, что об этом лучше не говорить.

- Ну вот, теперь наконец можно забыть о всяких глупостях. - Сэм запер дверь номера изнутри. - Иди ко мне, Джинни...

Обняв жену, он нащупал застёжку-молнию на её платье и потянул бегунок вниз.

Проснулась Джейн глубокой ночью. Минуту-другую лежала, пытаясь понять, что разбудило её. Какой-то звук? Но было слышно только, как по шоссе проезжают машины, и как тихо дышит во сне Сэм.

Впрочем, почему обязательно что-то должно было разбудить? Разве нельзя проснуться ни от чего, просто случайно?

Но тревожное чувство не оставляло Джейн. Вглядываясь в темноту и толком ничего не различая, она стала нащупывать кнопку ночника. Но вдруг свет появился сам, без её участия. Только это был не успокаивающий желтоватый свет электрической лампы. Угол комнаты озарился красноватым пульсирующим сиянием, в котором чётко обрисовались контуры фигуры, как будто человеческой, но полуразмытой, полуясной.

От испуга крик застрял в горле Джейн, поэтому она только с силой вцепилась в плечо мужа.

Сэм проснулся и ойкнул от боли одновременно. Но вопрос "Что случилось?" так и остался не произнесённым. Глядя туда же, куда и Джейн, Сэм онемел от ужаса.

В комнате начало твориться что-то невообразимое. Потолок и стены пошли трещинами, из которых вырывались потоки потустороннего света и тёмные фигуры. Призраки с воем завертелись вокруг ухватившихся друг за друга и втянувших головы в плечи Сэма и Джейн. Среди них были уже не только похожие на людей, но и чудовища, явившиеся словно из ночных кошмаров - гигантские змеи, летучие мыши, птицы с зубастыми клювами. Одни выплёвывали из пастей огонь, у других с клыков капал яд. Некоторые твари набрасывались друг на друга и начинали рвать в клочья, фонтанами брызгала тёмная кровь.

Но ни одно из ночных привидений пока не тронуло Джейн и Сэма. Только где гарантия, что так будет и дальше?..

Крепко держа ладонь жены, Сэм подполз к краю кровати. Джейн волей-неволей последовала за ним, свободной рукой зачем-то таща за собой простыню.

- Сейчас мы побежим к двери. Очень-очень быстро, - выдохнул Сэм жене в самое ухо, чтобы она разобрала слова сквозь визг и рёв призрачного вихря.

- Думаешь, они нас выпустят?

- Не думай. Беги.

И молодожёны так припустили со всех ног, как ни один, ни другая ещё не бегали в своей жизни.

Им казалось, что они мчатся сквозь густой туман, скалящийся и воющий на разные голоса. Потом туман сменился темнотой. Побег продолжался слишком долго - ведь, чтобы добраться до двери комнаты, нужна была всего-то пара секунд. И наконец Сэм и Джейн почувствовали, увидели, услышали, что бегут по самой обычной пыльной траве, вдоль самого обычного шоссе. И, возможно, проезжающие по нему водители даже замечают двух голых людей на обочине.

Тут-то и пригодилась простыня, которую Джейн так и не выпустила из горсти. Разорвав её пополам, молодожёны соорудили себе подобие одежды.

Опасность, какой бы потусторонней она ни была, оставшись позади, теряет свою власть. И в голову начинают приходить совсем другие мысли. И это хорошо, потому что обсуждать природу случившегося Сэм и Джейн были не в состоянии, по крайней мере, пока.

- Там остались все наши вещи... - тоскливо протянула Джейн.

- Джинни, а мы ведь не так далеко убежали, - сказал Сэм, оглядываясь вокруг, чтобы сориентироваться на местности. - Эта чёртова гостиница должна быть вон там.

Но в направлении, куда он указывал, виднелся только слабо освещённый пустырь и одинокий автомобиль посреди него.

- Наша машина! - воскликнул Сэм. - Если разбить окно, смогу завести без ключа.

- Ты хочешь, чтобы мы туда вернулись?! - изумилась Джейн.

- Но ты же видишь, Джинни, там ничего нет, одна машина.

- А ты уверен, что все эти чудовища не появятся снова, как только мы приблизимся?

- По правде сказать, я уверен, что в еду подмешали наркотики, чтобы обобрать нас до нитки.

- А когда мы только приехали, наркотики распылили в воздухе? Ведь мы видели эту проклятую гостиницу, мы в ней поселились, чёрт возьми! А сейчас её просто нет!

- Не знаю, Джинни, - Сэм беспомощно развёл руками. - Но, согласись, ловить попутку в таком виде как-то не очень...

- Ну ладно, - сдалась Джейн, и они направились в сторону пустыря. - И куда же мы поедем?

- Надо подумать... До Шеверна, конечно, ближе, чем до дома, и гостиница оплачена. Но что делать на курорте без денег?

- И голышом, - поддакнула Джейн. - Но до дома нам может не хватить бензина.

- Придётся просить у кого-нибудь сотовый, чтобы позвонить домой...

- Вещи, деньги, документы, - озвучила Джейн список потерь. - Телефоны, мои драгоценности...

- Зато мы живы, - философски заметил Сэм. - Эти... злоумышленники, кто бы они ни были, могли нас и убить.

- Да, - вздохнув, согласилась Джейн.

Но всё-таки с мечтами расставаться трудно - ведь она воображала, как пойдёт в Шеверне в театр, в ресторан или на концерт в прекрасном шёлковом зелёном платье и в колье с изумрудами.

***

Три уродливых существа с тускло светящимися глазами, одно похожее на гигантскую жабу, второе долговязое, тощее и бледное и третье, точнее, третья - горбатая и морщинистая, кружком сидели вокруг двух чемоданов.

Горбунья держала в руках открытый бумажник.

- Дрянь... дрянь... - повторяла она, выуживая оттуда бумажные купюры и пластиковые карточки.

- Рха, может, бумажки тоже можно было бы складывать? - спросил долговязый. - Ведь это деньги...

- Да какие это деньги? - проворчала горбунья. - Прошли времена настоящих денег, прекрасных золотых и серебряных монет... - мечтательно возведя к ночному небу глаза, на мгновение она даже стала не такой отвратительной. Но тут же нахмурилась, снова вернувшись к бумажно-денежной действительности. И погрозила кулаком в сторону мужчины и женщины, которые, не замечая рядом постороннего - или потустороннего - присутствия, искали на земле камень потяжелее, чтобы разбить окно собственной машины. - У-у, людишки! Напридумывали дурацких бумажек!..

"Жаба" запустил когтистые не то лапы, не то руки в один из чемоданов и начал расшвыривать в разные стороны блузки, нижнее белье, расчёски и зубные щётки.

- Всё-таки здесь должно быть золото. Я чую запах золота...

- Да чего ты там чуешь, Герх, старый пень?

Но несмотря на это высказывание, горбунья всё-таки придвинулась ближе к чемодану, в котором рылся призрак-жаба.

- Ну вот, я же говорил! - торжествующе проквакал тот, вытаскивая обтянутую шёлком шкатулку.

- Дай сюда, - Рха вырвала у "жабы" находку, высыпала её содержимое себе в подол и принялась перебирать.

Пожива оказалась небогатой - несколько колец, две пары серёжек, цепочка и изумрудное колье. Но это лучше, чем ничего.

- Надо убрать вещи в тайник, - заявила Рха, ссыпав украшения в горсть.

И три призрака заковыляли к дальнему от дороги краю пустыря. "Жаба" и долговязый с кряхтением навалились на большой камень, сдвинули его с места и стали разгребать землю на открывшемся месте. Вскоре показалась ржавая крышка внушительных размеров сундука. Её подняли, и в лунно-звёздном свете тускло блеснула груда золотых и серебряных украшений. На самом верху лежали, в основном, фабричные серёжки, кольца и цепочки. В глубине же прятались более редкие предметы ювелирного мастерства, а ещё старинные монеты, часы, табакерки и портсигары. Поверх всего этого горбунья положила скромное достояние Джейн и застыла, любуясь драгоценностями. В таком же почти молитвенном трансе замерли и "жаба" с долговязым, выглядывая из-за её плеч. Мерцание золота и камней заворожило всех троих.

Но вдруг долговязый нарушил благоговейную тишину:

- Ох, Рха, мы копим и копим золото, но мы же никогда, никогда не обменяем его на еду. А если бы и обменяли - проглотить не смогли бы ни крошки.

И он потёр свою шею, такую же непропорционально тонкую по отношению к остальному телу, как у двух его товарищей.

- Еда, еда, все пятьсот лет, что знаю тебя, Хсор, слышу только про еду! - вспылила горбунья, захлопывая сундук. - Я и сама хочу есть не меньше твоего, но не ною же! Всё равно золото нужно нам, и мы должны его собирать! Разве кто-нибудь из вас двоих может преодолеть пристрастие к золоту? - она грозно обвела взглядом своих компаньонов.

Те смущённо промолчали.

- То-то же. Закапывайте сундук. Да не забудьте восстановить чары невидимости.

Отдуваясь, "жаба" и долговязый принялись швырять землю, а потом вернули на место и камень.

- Что ж, мы неплохо потрудились сегодня, - одобрила горбунья, когда работа была закончена. - Но в следующий раз, Хсор, когда станешь создавать нашу гостиничную мару, будь внимательнее, помни про машины на стоянке. И про шум, как будто в других номерах кто-то есть. А ты, Герх, отстань уже от числа "тринадцать". Чего ты к нему привязался? Это просто дурацкое человеческое суеверие, чем оно тебе так нравится? Только ненужные подозрения вызывает.

- Как скажешь, - проквакал "жаба". - Буду селить в двенадцатый... или в седьмой. Седьмой не вызовет подозрения, это ведь счастливое число, да?

- Дурак, - каркнула горбунья.

- Эх, здорово, когда удаётся заманить много народу одновременно, - вздохнул "жаба". - Не надо никакой шум изображать...

- Когда это было последний раз? - скривилась Рха.

- Да уж, не очень-то нам сопутствует удача. И стоящих вещей у людей меньше теперь. Хорошо ещё, женщины до сих пор любят носить драгоценности. А то так и пришлось бы нам переходить на деньги и телефоны.

- Вот ещё! Пусть переходит молодёжь, а мы уважаемые древние преты!

- Рха, - подал голос долговязый, - может, сделать видимыми для этих двоих их чемоданы?

Он имел в виду Сэма и Джейн, всё ещё возившихся с машиной.

- Больно добренький ты стал, - Рха состроила гримасу, которая окончательно исказила её и без того уродливое лицо.

- А что, я их понимаю. Они страдают так же как мы.

- Нет не так же, меньше, меньше нас! - завистливо запротестовала горбунья. Но потом махнула рукой: - Ладно, поступай с этими бесполезными бумажками и тряпками как хочешь. Мне до них дела нет.

***

- Знаешь, - сказала Джейн мужу, когда тот наконец был готов тронуть машину с места, - я поняла, что было не так с глазами портье. Они... как будто светились. Да. Красноватым светом.

- Может, тебе это только сейчас кажется?

- А может, нам вообще всё вокруг просто кажется? - раздражённо бросила Джейн.

- А знаешь, что кажется мне? - в тон ей, но не сердясь, откликнулся Сэм, глядя в боковое окно. - Что я вижу наши чемоданы.

Конец света

"... наступит ровно через двадцать четыре часа! Повторяю: конец света наступит ровно через двадцать четыре часа!"

"Обалдеть! - подумал Уилл Рэй и почесал в затылке. - То есть как это - конец света?"

Диктор начал что-то объяснять, но Уилл Рэй понял мало. Астрономическая заумь про приближающийся к Земле метеорит, про взрыв страшно-невероятно-неслыханной мощности, и про что-то ещё. А времени уже полвторого ночи, и мозги подрасплавились от жары и выпитого пива...

Но всё же, хотя и не без труда, Уилл Рэй постарался собраться с мыслями. Конец света? Ровно через сутки? Приплыли...

Он мог бы даже не узнать - смотрел хоккейный матч по кабельному каналу, в перерыве от нечего делать переключил на центральный. Нет, узнал бы, конечно, наверное, объявлять будут постоянно. Но позже, потерял бы время... А ведь теперь каждая секунда на счету! Вот только... что предпринять?

Уилл Рэй вскочил с кресла, опрокинув стоявшую на подлокотнике ополовиненную пивную банку, и заходил туда-сюда по комнате. Зловещая волна страха почувствовалась сперва физически - захотелось куда-нибудь деться, забиться, или убежать. Ужас грозил захватить и мысли, но Уилл Рэй начал трезветь. Нельзя терять голову, нельзя...

Спотыкаясь о разбросанные по полу пустые банки, он подошёл к окну. На улицу, несмотря на поздний час, высыпало полно народу. Зачем? Чего они хотят добиться, толкаясь, суетясь и шумя?

Нет, не надо бежать из дома. С удивлением Уилл Рэй ощутил, что мыслит здраво. Выключив телевизор, улёгся на кровать и уставился в потолок. Есть только двадцать четыре часа. Ночь и день. Если поддаться панике, они пройдут впустую.

Нужно всё хорошенько обдумать. Как потратить завтрашний день? Свой последний день...

И Уилл Рэй принялся думать.

Первое, что пришло в голову - грандиозная попойка. Попойка и обжераловка. Какой толк экономить остатки пособия по безработице, когда деньги больше не понадобятся? Можно набрать самой дорогой еды, которой не пробовал никогда, и не пива, а вина и коньяка для богачей... Позвать всех приятелей. И ещё женщин, конечно. Самых шикарных.

Поначалу эта идея Уиллу Рэю очень понравилась. Но если поразмыслить... Будет суматоха, рестораны не станут работать, проституток не найдёшь и подавно. А друзья... х-мм...

Нет, даже если бы всё это было возможно, не нужна в последний день жизни такая компания - размалёванные шлюхи и люди, которые, по большому счёту, и не друзья вовсе, а так - ни то ни сё. Встретить смерть с ними, да ещё пьяным вдрызг и обожравшимся как свинья?

Уилл Рэй продолжал сам себе удивляться. Раньше такие мысли его не посещали. С другой стороны, раньше не предвиделся конец света.

Так что же? Может, сесть в свою раздолбанную тачку и поехать куда-нибудь? К морю, например. Или в горы - ему всегда хотелось в горы. Хотя бы просто побывать возле них. И всё почему-то не получалось, а ведь не так и далеко они от города...

Нет, не пойдёт. Там одиноко и пустынно. Страшно.

Тогда как же, чёрт побери, прожить этот день? Уилл Рэй пялился в темноту, ломал голову, пока не заболело в висках. Навалилась усталость. Думать - утомительное занятие.

Он уже готов был сдаться, когда идея вдруг пришла сама собой. Да! Он понял, что сделает в свой последний день.

Он совершит какое-нибудь доброе дело. Из тех, о которых твердят всякие святоши. Прежде он презирал их сопливую трепотню. Но если разобраться, за всю свою жизнь не сделал ничего по-настоящему хорошего. Чтобы не для себя, не ради выгоды, а для других, и вообще...

Решено. Теперь можно позволить себе отдохнуть. Это необходимо, потому что прямо сейчас он не способен ни на добрые, ни на какие дела. А вот завтра, со свежими силами... Ради такой перспективы не жать потратить на сон несколько ценных часов.

Засыпая под шум собравшейся на улице толпы, Уилл Рэй ощущал себя героем. Почти что святым великомучеником. Нежданная любовь к ближним, желание спасти их, облегчить их страдания переполняли его.

За время сна он тысячу раз пережил этот день. Шагал по улицам, и искажённые от ужаса лица наполнялись вдруг светом покоя, а он приносил себя в жертву во имя всех этих незнакомых людей...

Утро настало хмурое и до ужаса заурядное. Разве таким должно быть утро последнего дня?

Но Уилл Рэй этого не заметил, как не заметил и головной боли - последствия вчерашних излишков пива, и обычного утреннего голода. Проснувшись, он ещё яснее осознал, что призван совершить доброе дело.

С улицы доносились чьи-то вопли, ругательства и плач. Уилл Рэй выглянул в окно.

Жил он на последнем этаже высотки, поэтому ясно увидел человеческое море, затопившее улицы, площади и парки. В ужасе горожане метались и давили друг друга.

Уилл Рэй не боялся давки. Он вообще ничего больше не боялся. Сейчас он пойдёт к ним, и принесёт спасение, станет их путеводной звездой в надвигающейся тьме. Да, так и будет.

Но несмотря на переполнявшие его эмоции, Уилл Рэй не изменил своей всегдашней привычке, превратившейся почти что в рефлекс - щёлкнул кнопкой телевизионного пульта.

"... спасены! Повторяю: конца света не будет, мы спасены!" - объявил тот же самый вчерашний диктор.

Мгновение спустя город - а может, и весь мир - наполнился рёвом. Это великое множество голосов слились в один - спасены, спасены, спасены! Сообщение услышали люди в домах и на улицах, по телевизору, Интернету и радио. И все они были не в силах сдержать облегчения и сумасшедшей радости. И только один человек не присоединился к всеобщему ликованию.

"Обалдеть! - подумал Уилл Рэй. - То есть это как - не будет?"

Он чувствовал себя сброшенным с небес, куда уже вознёсся в мыслях, растоптанным, раздавленным... Но длилось это считанные мгновения.

"Ну и к чёрту! К чёрту вас всех! Катитесь..."

Пусть. Пусть все просто расходятся по домам, не нуждаясь ни в спасении, ни в путеводных звёздах. Плевать.

Уилл Рэй зевнул, как всегда зевал по утрам, и плюхнулся в кресло перед телевизором, как плюхался всегда. Рука сама собой потянулась к опрокинутой накануне пивной банке - может, не всё пролилось, и на дне осталось немного.

Охотник

- Ты чего, Ларка, кофту розовую надела? Всё-таки Хэллоуин!

Три подруги, Лариса, Элла и Марина готовились отправиться в клуб на вечеринку. Действительно, не на обычную, а на самую что ни на есть хэллоунскую. В прошлом году Марину мама на этот праздник не пустила, потому что домой возвращаться пришлось бы поздно. Но тогда Марина была ещё школьница, а в этом году поступила в институт, и у неё появились новые подруги. В их компании мама, хотя и без особой радости, разрешила пойти. Теперь девушки, собравшись дома у Ларисы, добавляли к своим нарядам и макияжу последние штрихи. И Марина не выдержала, сделала подруге замечание. Может, это и не слишком красиво, мало ли у кого какой вкус... Но в её представлении розовая кофточка с аппликацией в виде цветка и Хэллоуин совсем не сочетались.

- Да она же новая, только вчера купила, - надула губы Лариса, оглядывая своё отражение в зеркале. - Не идёт мне, что ли?

- Да идёт, просто праздник такой...

- Какой это - такой?

- Ну... - Марина пожала плечами, - страшный.

- Страшный!.. - передразнила Лариса. - Мне что теперь - выглядеть страшно?

- Да не то... Ну, одела бы как я - чёрное.

- Вот ещё! Смуглым чёрное не подходит. А у тебя у самой на джинсах - цветочки из стразиков. Очень страшно!..

- Зато у меня вот что есть, - Марина достала из сумки подвеску "под серебро" в виде черепа.

- Что такое, ну-ка, мне покажите! - подбежала Элла, как раз закончившая накладывать тени на веки. И тут же сморщила нос: - Фу, Маринка, не вздумай этот ужас вешать на себя!

- По-дурацки смотреться будет, да? - неуверенно спросила Марина.

- Ну ты же не пацан! Лучше бы хоть летучую мышь купила, я видела, такие кулоны продают.

- А мне череп больше понравился...

Лариса и Элла собрались дружно запротестовать, но Марина их опередила:

- Ладно, ладно, не буду надевать, раз вы не советуете. - Не без сожаления она спрятала подвеску обратно в сумку. - Но всё равно - у меня одежда подходящая, и у тебя, Эл: красный цвет тоже для Хэллоуна самое оно. Но Ларка-то у нас - в розовой кофте... Ну вообще ни о чём!

- Давай, Лар, мы тебя под вампиршу накрасим, - предложила Элла.

Лариса возмущённо фыркнула:

- Какая ещё вампирша? Красной краской, что ли, лицо вымазать, как будто я съела кого-то?

- Ну не под вампиршу, под женщину-вамп.

- Да говорю же, у меня цвет лица не тот. Это надо бледной быть, как привидение.

- Привереда ты, - заявила подруге Элла. - Ладно, так и быть, пожертвую ради тебя своими рогами.

- Чего? - в один голос удивились Лариса и Марина.

Оказывается, не у одной Марины в сумке было припрятано что-то особенное. Элла купила светящиеся в темноте "дьявольские" рожки. Но теперь готова была поделиться ими с Ларисой, чтобы у той был немного более "хэллоуинский" вид.

- Прикольные, - одобрила Лариса, примеряя ободок с рожками. - Спасибо, Эл. Я так круче вас обеих буду, вот! - Она состроила проказливую гримасу. - А то заладили - кофта розовая... Слушать вас смешно. Ну какая разница - Хэллоуин, не Хэллоуин? Ну, поставят в клубе пару фонарей из тыквы, может, кто-нибудь маску напялит, как в "Крике". Вот и весь Хэллоуин. Главное-то разве это? Мы же веселиться идём, танцевать. А вы - страшно...

- Ой, девчонки, - вздохнула Элла, - я вот вам не рассказывала, а с Лёшкой-то мы как раз из-за этого Хэллоуина поссорились.

Лариса с Мариной так и ахнули - только недавно ведь радовались, что подруга познакомилась с таким симпатичным парнем, и вдруг - ссора.

- Ну не то чтобы уж совсем поссорились, - уточнила Элла, довольная произведённым эффектом. - Он же на своём роке помешан, а у рокеров, особенно которые фолк слушают, это прямо всерьёз, всякие языческие традиции там... Ну вот. Я Лёшку тоже в клуб звала, а он идти не захотел. Всё равно, говорит, в клубе - не Хэллоуин, а посмешище. Древний праздник в балаган превращают. Так и сказал.

Лариса хихикнула.

- Ну да, тебе-то смешно, - протянула Элла. - А мне что надо было делать - на кладбище предложить Хэллоуин отмечать? Дальше Лёшка вообще бредни начал нести. Типа, древние кельты верили, что Хэллоуин - единственная ночь, когда духи возвращаются в мир людей.

- Какие ещё духи? Приведения, что ли? А зачем возвращаются? Живут они там в своём мире - и живут...

- Да я-то откуда знаю, зачем? Не я же всю эту ерунду придумала! Ну, может, им в человеческом мире больше нравилось. Или дела какие-то остались, кому-нибудь отомстить там... И вот, значит, раз в году, на Хэллоуин, приведения эти могут перейти границу между своим миром и человеческим. Переходят, выслеживают жертву и забирают себе её тело. Вселяются в него.

- А как же тот, чьё было тело? - Марина сама не заметила, как заинтересовалась Эллиным рассказом.

- Он сам становится духом. А охотник - ну, приведение - жить в полученном теле может всего один год, до следующей Хэллоуинской ночи. Тогда старое тело рассыпается в пыль, и если дух вовремя новое не найдёт, опять мир людей покинет. А делать этого духи не хотят, привыкают к человеческой жизни. Вот поэтому раньше на Хэллоуин действительно страшные маски и костюмы надевали: духов отпугнуть. Решат они, что человек уродливый, и не захотят такое тело забирать.

На минуту в комнате воцарилось молчание. Потом Элла сама первая рассмеялась и махнула рукой:

- Ну я прямо вас напугала! В такие сказки пускай Лёшка верит.

- А он что, правда верит? - сочувственно спросила Марина.

- Ну, говорит, что да... А я ему нарочно - типа, всё равно в клуб пойду. А он - ну и иди, вот и разругались почти.

- А ты ещё в клубе назло ему познакомься с кем-нибудь, - посоветовала Лариса. - Будет знать, как из-за каких-то древних кельтов девушку оставлять одну.

- Ну, там видно будет, - своенравно тряхнула головой Элла. - Давайте-ка поторопимся, а то опоздаем.

От остановки до ночного клуба "Грин Таун" было минут пятнадцать ходьбы. Девушки вышли из автобуса в общей толпе, но задержались: Элле показалось, что она оставила дома у Ларисы косметичку. Пока Элла рылась в сумке, а подруги ждали, остановка, если не считать нескольких ожидающих, опустела.

Наверное, поэтому Лариса сразу обратила внимание на парня, который стоял чуть в стороне от других, прислонившись к стене остановочного павильона. В следующий миг она поняла, что парень тоже на неё смотрит, и отвела взгляд.

- А, здесь, здесь! - воскликнула Элла, отыскав "пропажу". - Лар, тебе рога-то дать?

- Да не надо пока, в клубе надену. По улице не пойду в рогах...

- Ну как хочешь. Пошлите!

И тут незнакомец окликнул подруг:

- Девчонки, вы не в "Грин Таун"? - и добавил, не дожидаясь ответа: - я туда же.

Всё получилось как-то само собой - он зашагал рядом, заговорил, и уже через минуту рассмешил девушек забавной историей о конкурсе красоты среди "ведьм", который устроили в "Грин Тауне" на прошлый Хэллоуин. Как будто они четверо заранее договорились встретиться здесь и идти вместе. Но имени своего парень не назвал, а никто из подруг почему-то не задал вопроса. Зато их имена ему даже спрашивать не пришлось - он просто запомнил их, услышав в разговоре.

- А ты что, каждый год в "Грин Тауне" Хэллоуин встречаешь? - поинтересовалась Элла.

- Не каждый. Но не раз бывал.

- И как вечеринки?

- Удачные, - улыбнулся незнакомец.

Так, болтая, они прошли почти всю дорогу. Оставалось повернуть за угол - и вот он, "Грин Таун".

- Лариса, можно потом тебя домой проводить? - спросил безымянный завсегдатай хэллоуинских вечеринок.

Девушка замялась, не спеша сразу отвечать. Элла и Марина, сообразив, к чему клонится дело, ускорили шаг и свернули за угол.

- Ну, Ларка, теперь - не теряйся! - вполголоса пожелала подруге удачи Элла. - Классный парень.

- Думаешь, согласится?.. - с сомнением протянула Марина.

- Если и не согласится, телефон-то обязательно даст. Потому что он спросит, это точно.

- Ну... хорошо. Но всё-таки, по-моему, странный он.

- Чем это?

- Ну, не знаю... ощущение такое.

- Да брось, Марин, не выдумывай, - беспечно отозвалась Элла.

Лариса всё ещё медлила с ответом. Ей хотелось сказать "можно", светлые волосы незнакомца, голубые глаза и стройная фигура не могли не нравиться. Но было в нём что-то такое, чему и названия не подобрать, что-то отталкивающее... нечеловеческое. Только если бы даже Лариса решила ответить отказом, это ничего не изменило бы. Она поняла, что не может сделать ни шагу - подошвы сапог словно прилипли к асфальту. И как нарочно - пустота, ни одного прохожего рядом. Захотелось закричать. Но вместо этого из горла вырвался едва слышный шёпот:

- Кто ты?..

Ответа не последовало. Но в свете фонаря фигура незнакомца начала меняться. Она... теряла форму. Рассыпалась.

Человек исчез, только горсть праха осталась на земле. И метнулась в лицо стремительная вспышка бело-зеленоватого пламени...

- Ну где она там?

Марина и Элла замешкались у дверей клуба. Минуту спустя за углом послышался громкий стук каблуков.

- Подождите, девчонки! - издалека крикнула Лариса. - Я уж думала, вы без меня зашли... - переводя дух, она остановилась возле подруг.

- Почему одна?.. - многозначительно осведомилась Элла.

- Говорю ему - нет, не надо провожать. А он так расстроился, даже на вечеринку решил не ходить.

- Эх, ты, - Элла неодобрительно покачала головой. - Ну хоть номер свой дала?

- Не-а, выдумала какой-то.

- Балда ты, Ларка. Такой парень...

- Да ну его. Какой-то он... странный.

Дочь антиквара

- Не знала, что среди вас есть воры.

Миссис Сэвидж строгим взглядом поверх поблёскивающих очков обводила притихший класс.

"Воры". Слово было как удар наотмашь, и Лиза вздрогнула. Она вовсе не хотела воровать этот дурацкий Гретин телефон, взяла только посмотреть... Но Грете, с которой они поссорились на прошлой неделе и до сих пор не померились, конечно, не понравилось бы, что Лиза берёт её вещи. Поэтому, когда в коридоре послышался её голос, Лиза машинально сунула телефон в карман. Всего-то и надо было, что быстро вернуть его обратно на Гретину парту, но от неожиданности Лиза не сообразила это сделать. А после того как Грета вошла в класс, было уже поздно. Когда она обнаружила пропажу и подняла шум, Лизе не оставалось ничего кроме как потихоньку положить телефон в рюкзак своей соседки по парте, Софии Блэк.

- Если никто не признается, придётся обыскивать сумки, - отчеканила миссис Сэвидж.

Класс ответил тишиной. Ну да, как можно признаваться в таких вещах... Ведь теперь, после слов учительницы, уже никто не поверит, что намерения красть у Лизы не было.

Но зачем устраивать обыск?! Почему не предположат, что Грета могла потерять телефон, или что его украл какой-нибудь настоящий вор, пока она шла в школу...

"Я могла бы сказать что-то такое", - мелькнуло в голове. Но Лиза тут же отказалась от этой мысли. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Грета твёрдо уверена, что с утра телефон был с ней, и что она клала его на парту.

- Что ж, приступим. - Миссис Сэвидж не теряла самообладания, не позволяла себе кричать на детей. Только вздрагивающая левая бровь выдавала, как сильно она рассержена. - Начнём по порядку. Крейн, выкладывай все вещи на стол.

Толстяку Гарри Крейну "повезло" сидеть на первой парте первого ряда. Хотя и с явной неохотой, он подчинился и открыл молнию на своём лягушачье-зелёном портфеле.

- Имейте в виду, - с расстановкой произнесла миссис Сэвидж, - ворам в нашей школе не место. Я поставлю перед директором вопрос об исключении.

У Лизы внутри всё похолодело. Исключение за кражу - ужасный позор! Как сказать отцу? Он, конечно, добрый, и сильно ругаться не станет - но это же стыдно... А как в другой школе будут смотреть на новичка-воришку? В таком небольшом городе как Снайдерсвилль новости распространяются быстро.

Но всё это ждёт не её, Лизу. Чужой телефон не в её сумке.

Только ведь София-то совсем ни при чём... Уж кто-кто, а она, такая безобидная и тихая, как мышка, меньше всего заслуживает, чтобы её назвали воровкой. Но всё-таки скорее поверят, что телефон украла она, чем Лиза, которую за льняные кудри и небесно-голубые глаза прозвали Ангелочком.

Обыск продолжался. Один за другим ученики безрезультатно опустошали свои сумки. Очередь Лизы и Софии неизбежно приближалась.

"Она не виновата, - думала Лиза про свою соседку, - но и я тоже. Я не хотела воровать".

Софию Блэк не исключили. Но вынести ей пришлось столько, что никому не пожелаешь: разговоры с директором, вызов родителей в школу, презрение одноклассников, которое осталось даже после того как случай с телефоном начал забываться. И только одна Лиза знала, что всё это несправедливо и напрасно. Но она молчала.

***

- Пап, какое замечательно пополнение для нашего магазина!

Лиза помогала отцу распаковывать коробки, в которых прибыли новые товары. Внутри картонных ящиков находилось множество слоёв мягкой упаковки, чтобы антикварные предметы не пострадали в дороге. Но труд, который надо было прилагать, чтобы извлечь на свет каждую вещь, того стоил. Лиза с детства привыкла видеть вокруг себя изящные произведения искусства: как не привыкнуть, когда первый этаж твоего дома - антикварный магазин, или второй этаж магазина - твой дом, как посмотреть. Но даже она не могла сдержать искреннего восторга, такие редкие и ценные восточные статуэтки, вазы и украшения отец приобрёл на этот раз. Живя среди необычных вещей, Лиза не могла не стать знатоком и ценителем. Сам хозяин магазина, мистер Кеннет, её отец, тоже не скрывал, что весьма доволен таким удачным приобретением.

- Ох, видела бы твоя мама всю эту красоту... - вздохнул он с полуулыбкой, в которой сквозила грусть. Это выражение появлялось на лице мистера Кеннета каждый раз, стоило ему вспомнить жену, оставившую его вдовцом, когда их дочке было всего два года.

Лиза совсем не помнила матери, поэтому отцовской тоски по ней разделить не могла. И даже удивлялась порой, как это чувство оставалось живо в его душе и по прошествии десяти лет, и теперь, когда минуло уже двадцать. Она продолжала доставать из ящиков чайные чашечки и чайники с тонкой росписью, причудливые курильницы для благовоний и тяжёлые браслеты с самоцветными камнями. На всех вещах лежала благородная печать времени - их можно было назвать старинными, но никак не старыми.

- Интересно, что здесь такое?.. - добраться до содержимого одной коробки оказалось особенно трудно.

- А, - отвлёкся от воспоминаний мистер Кеннет, - с этим, дочка, будь очень осторожна.

На губах антиквара появилась таинственная улыбка.

- Разве я когда-нибудь обращалась неаккуратно с нашими экспонатами? - удивилась Лиза.

- Нет, конечно. Но тут дело не в одной аккуратности. У этого предмета необыкновенная история.

Выражение отцовского лица озадачило Лизу. Она никак не могла понять, шутит отец или говорит всерьёз. Что ещё за тайны?..

Поймав себя на том, что с большим, чем обычно, любопытством и даже с нетерпением разрывает слои обёрточной бумаги, Лиза наконец высвободила из упаковочного плена вещь, требующую почему-то особой осторожности.

Это оказалась небольшая, с её ладонь величиной, статуэтка из чёрного нефрита, изображающая не то дракона, не то льва, не то химеру, составленную из частей этих и ещё каких-то других реальных и мифических зверей. Выражение морды у существа было довольно свирепое: из оскаленной пасти виднелись клыки, дуги над глазами-щёлочками сошлись, словно нахмуренные брови. Но Лиза смотрела на статуэтку с нескрываемым восхищением.

- Какая прекрасная работа... Пап, это же Китай, да? Начало Цинской династии?

- Ты у меня умница, - похвалил мистер Кеннет, довольный, что дочь проявляет к его работе такой интерес.

- Так почему ты говорил про осторожность? - поинтересовалась Лиза, не выпуская льва-дракона из рук.

- Это всё легенды, дочка, унаследованные даже не от средневековья, а, наверное, от самых незапамятных времён, - снова улыбнулся антиквар. - Фигуркам таких вот зверей приписывали магическую силу. Считалось, что к ним можно воззвать, и если очень сильно желаешь услышать ответ - ответ будет... Но надо в самом деле быть осмотрительным. Человеку, которой живёт честно и не причиняет зла другим, зверь станет защитником. А вот тот, у кого есть недоброе на душе, рискует оказаться в рабстве.

- У кого? У статуэтки?

- Через статуэтку действует или благой дух, или неблагой. Дух-разрушитель подчинит волю человека и заставит его творить злые дела. Каких только суеверий люди за свою историю не напридумывали.

- Да уж... - откликнулась Лиза, не отрывая от нефритовой фигурки глаз.

- Но тебе-то нечего бояться, дочка, - шутливо успокоил её мистер Кеннет. - Зверь опасен только для плохих людей, а не для земных ангелов.

***

При взгляде на этих двоих молодых людей многие подумали бы, что они красивая пара. Лиза, стройная, голубоглазая, белокурая, и её парень Джеймс, улыбчивый загорелый брюнет. "Созданы друг для друга" - решил бы посторонний наблюдатель. А вот то, что разговаривают они об убийстве, вряд ли пришло бы кому-то в голову.

Лиза, впрочем, поддерживать беседу не хотела. Особенно не понравилось ей, что Джеймс назвал убийство связанным с "Лавкой древностей", магазином её отца. Ну да, все трое погибших собирались сделать в "Лавке" покупку, но разве не может это быть совпадением? Так Лиза и заявила Джеймсу, и тот, не желая расстраивать девушку, согласился. Хотя в глубине души сомнение осталось. Нет, Джеймс, конечно, ни за что не стал бы подозревать мистера Кеннета, которого искренне уважал. Просто вся эта история казалась ему странной.

Один за другим были жестоко убиты двое мужчин и женщина. Преступления произошли неподалёку от "Лавки", и орудие нападавший использовал одно и то же - предположительно, кухонный нож. Но была между тремя случаями и ещё одна связь: незадолго до гибели эти люди вели переговоры с мистером Кеннетом насчёт приобретения старинной статуэтки, выставленной в витрине магазина под этикетной "Чёрный дракон". Это полицейские узнали из разговора с самим мистером Кеннетом - ведя следствие, они опрашивали работников магазинов, ресторанов и всевозможных салонов на проспекте Эйвори, фешенебельной по меркам Снайдерсвилля улице, ведь жертвы могли побывать в любом из этих мест. Вроде бы, такая откровенность снимала с антиквара подозрения - если только не была намеренной. Но с его просьбой не придавать факт огласке, чтобы не нанести ущерба репутации магазина, полиция пока считалась.

О появлении у мистера Кеннета ценной дорогостоящей статуэтки знали многие. "Лавка древностей" - достаточно солидный магазин не только для провинции, но всё же подобные экспонаты в ней нечасты. Взглянуть на "Чёрного дракона" приезжали коллекционеры со всего округа. Но далеко не все располагали средствами, чтобы его купить. Впрочем, находились и такие.

С первым покупателем мистер Кеннет сговорился о цене, и на следующий день тот должен был прийти, чтобы оформить сделку. Но не только не пришёл, но и не добрался от магазина до своего дома. Его нашли мёртвым на ближайшей автомобильной стоянке. Схожий сценарий повторился и с двумя другими убитыми. Покупательница переговоры вела по телефону, собиралась приехать посмотреть вещь и, в случае, если она понравится, сразу приобрести. Перед тем как отправиться в "Лавку", она встретилась с подругой в кафе. Они немного выпили, поболтали и распрощались. До магазина женщина решила прогуляться пешком, чтобы не садиться за руль. Это решение оказалось роковым. Убийца действовал дерзко, на свой страх и риск, прямо посреди улицы. Выждал только, когда поблизости не будет прохожих.

Третий покупатель повторил судьбу первого с той разницей, что даже не дошёл до стоянки.

Исходя из характера ран полицейские пришли к выводу, что орудует преступник, обладающий немалой силой и хорошо знакомый с приёмами ножевого боя, или, точнее, с методами быстрого и бесшумного убийства с помощью ножа. А вот мотивы и цели злоумышленника оставались загадкой.

С прогулки Лиза вернулась в хорошем настроении. Джеймс бросил говорить, о чём не нужно, и они приятно провели время в парке, сначала гуляя по аллеям, а потом сидя на лавочке - конечно, не обошлось без поцелуев.

Лиза знала, что отца дома нет, он по каким-то делам пошёл в банк. Она хотела подняться на второй этаж, в квартиру, не через торговый зал, а через чёрный ход, не заглядывая в магазин. Но заметила, что около двери "Лавки" стоит какая-то женщина средних лет, в тёмных очках и длинном элегантном плаще. Значит, Майкл, помощник, которого мистер Кеннет оставлял за прилавком, когда отлучался сам, тоже куда-то подевался. И не трудно догадаться, куда. Наверняка побежал в кондитерскую "Сладкоежка", что в десяти минутах ходьбы от "Лавки", повидаться со своей ненаглядной Долли, которая работает там продавщицей. Надеется, хозяин не узнает об отлучке. Давно ли он ушёл?..

Поменяв решение, Лиза подошла к женщине, представилась и отперла дверь магазина. Вдвоём они вошли внутрь. Покупательница, сняв очки и обведя взглядом торговый зал, подошла к витрине, где был выставлен "Чёрный дракон", и склонилась над ней.

Лиза остановилась рядом.

- Вас интересует эта вещь?

- Да. Меня зовут Аманда Оттис, я коллекционирую китайские нефриты. Специально приехала в Снайдерсвилль из Снолтона ради этой зверюшки, - Аманда улыбнулась. - Было бы обидно, если бы зря прождала на пороге.

- Хотели на неё взглянуть? - уточнила Лиза.

- Теперь уже думаю, что не только. Это прекрасная вещь, я готова купить её сегодня же.

Лиза обратила в шутку историю про нерадивого влюблённого помощника, они с Аманда посмеялись. Потом девушка предложила покупательнице всё же немного подождать, потому что мистер Кеннет обязательно должен присутствовать при заключении сделки.

- Я позвоню отцу, а вам приготовлю чай. Уверена, мы не успеем выпить по чашке, как он уже вернётся

Аманда устроилась в кресле для посетителей, а Лиза исчезла ненадолго. Это можно было себе позволить - на магазинных витринах имелась сигнализация. Вскоре девушка вернулась с подносом, на котором стоял чайник и чашки.

- Ну вот, всё как я и думала, - щебетала она, хлопоча вокруг покупательницы. - Папа будет через четверть часа.

- Отлично, это мне подходит, - улыбнулась Аманда. Хозяйка магазина, такая юная, жизнерадостная и голубоглазая, произвела на неё хорошее впечатление. Она сама не заметила, как стала называть её по имени и на "ты".

- Лиза, дорогая, какой замечательный чай!

- Молочный улун. Папа покупает его у одного знакомого китайского торговца.

- Чудесно...

Сделав ещё чая, Аманда, прищурила глаза от удовольствия. Когда же через мгновение она их открыла, увидела перед своим лицом длинное, широкое, холодно блестящее лезвие. Но закричать не успела.

Бледная, пошатывающаяся Лиза встретила отца у входа в магазин.

- Папа... папа, там... - по щекам девушки ручьями текли слёзы, дыхание перехватывало, говорить она могла с трудом. - Я зашла, а тут эта женщина... и кровь... Мне так страшно...

У антиквара и у самого похолодело внутри. Кресло для посетителей находилось как раз напротив двери. Даже плохого зрения мистера Кеннета хватило, чтобы разглядеть страшное зрелище. Вдаль он видел немного лучше, чем вблизи. Но вопреки потрясению антиквар нашёл в себе силы спокойно ответить дочери:

- Иди в квартиру, девочка моя. Не надо тебе больше на это смотреть. Я позвоню в полицию.

Джеймс, полчаса спустя услышавший новость об очередном убийстве по местному радио, тоже счёл своим долгом поддержать Лизу в трудную минуту. Но сам разнервничался.

- Кошмар, Лиззи, теперь этот маньяк уже не поджидает на улице, добрался до магазина! - говорил он, расхаживая по Лизиной комнате. Девушка, ссутулив плечи и потупив взгляд, сидела на краешке стула. - Но как же ваш помощник, Майк? Почему он бросил магазин открытым?

- Он утверждает, что запер дверь. Но, скорее всего, забыл это сделать. Он ведь торопился. Ну, ты понимаешь - хотел сбегать повидать свою девушку. Полицейские теперь от него не отстают. Подозревают, наверное... Но Майк не убийца, нет...

Джеймс уже ни в чём не был уверен.

- Лиза, милая, тебе пришлось видеть этот ужас... Там столько крови! Господи, что я болтаю... - он прижал ладонь ко лбу.

Было слышно, как внизу ходят и громко разговаривают - полицейские всё ещё были в "Лавке". Осматривая место преступления, чайных чашек, чайника и подноса они не обнаружили.

- Да, Джим, это всё ужасно. Обними меня...

Джеймс подошёл к Лизе. Она поднялась ему на встречу. Он уже почти выполнил её просьбу - но вдруг сделал шаг назад.

- Лиззи... что это?

- Где? - девушка не сразу поняла, что означает кивок Джеймса.

- На твоей блузке, на рукаве. Это же кровь! Капли крови... - на лице Джеймса отразился ужас догадки. Он отступил к стене.

Лиза смотрела на него большими, по-детски чистыми голубыми глазами. Её губы сложились в слегка виноватую улыбку:

- Прости, Джим. Я такая невнимательная! Жаль, теперь уже ничего не исправишь. Знать нельзя никому. Он должен остаться у нас, в нашем магазине, понимаешь? Я не позволю его продать. - Эти слова Лиза произносила, выдвигая ящик стола и шаря в нём. - Думаешь, это просто кусок камня? Нет... Он живой. Я говорю с ним, и он отвечает. Я должна заботиться о нём. Прости...

Джеймс стоял, прижавшись спиной к стене. Физическое превосходство позволило бы ему легко справиться с Лизой, но смятение лишило его преимущества. Он не мог двинуться с места, собственное тело перестало его слушаться. В голове проносились обрывки фраз из полицейской хроники - "удары нанесены с большой силой", "преступник владеет приёмами ножевого боя"... Как?! Как всё это связано с таким нежным, словно цветок, хрупким созданием?

Но потом Джеймс посмотрел Лизе в глаза. Её взгляд горел странным огнём и как бы блуждал в ей одной известной дали.

"Безумная", - пронеслась мысль. Кто знает, какую энергию может высвободить припадок сумасшествия?

- Лиззи, в магазине полиция, и твой отец дома, - пересохшими губами прошептал Джеймс. Наверное, даже если бы он попытался закричать, крика не получилось бы.

- Тут рядом пожарная лестница, - Лиза кивнула в сторону приоткрытого окна. - Убийца ворвался прямо в комнату. Я от страха лишилась чувств. А когда пришла в себя, он уже исчез.

Последнее, что видел Джеймс, было лезвие. Длинное, широкое лезвие кухонного ножа, ещё не оттёртое от следов пролитой крови.

Ловцы сновидений

- Гениально! Мы это сделали! Годы труда - и вот оно...

Из-под кустистых рыжих бровей глаза Гервена Стуррийского сверкали восторженным огнём.

- Да... - его собеседник, менее многословный, но не менее полный энтузиазма, покивал с блаженной улыбкой.

И долго ещё оба мага стояли, застыв в упоении от собственных изобретательности, находчивости и таланта. Стояли и смотрели на некий агрегат, похожий на большую кастрюлю, закрытую крышкой и ощетинившуюся во все стороны рычажками разной длины.

Сами себя, впрочем, Гервен и Магнус Весинус предпочитали именовать не магами, а изобретателями. Потому что их магия основывалась не на каком-нибудь там смешивании подозрительных компонентов вроде сушёных лягушек и паучьих лап, а на строгих и точных расчётах, дополненных чертежами и - ну, может быть, самой капелькой паучье-лягушачьих ингредиентов.

- Просто великолепно, что нам пришло в голову усовершенствовать изобретение, - изрёк, выйдя из благоговейного оцепенения, Гервен. - Теперь уж ни герцог, ни этот отставший от жизни чародей Савелиус не заподозрят нас в обмане.

Усовершенствование состояло в прилаживании к "крышке" "кастрюли" второго магического кристалла. Тут надо сказать, что всё изобретение в целом предназначалось ни для чего иного, как для ловли и дальнейшего показа человеческих сновидений. По задумке Гервена и Магнуса, увидеть их можно будет в первом, большем кристалле. Сначала на этом маги и хотели остановиться, но Гервен, мысленно представив, как они будут демонстрировать изобретение герцогу Валенсию, вместо закономерных лавров вообразил вдруг совсем другой финал - как их с позором выкидывают из дворца, обвинив во лжи и попытке ввести правителя в заблуждение. Ведь не будет никакой гарантии, что продемонстрированное - вправду чей-то сон, а не обычный мираж, выдуманные и оживлённые картинки, которые под силу сляпать любому третьеразрядному колдунишке.

Такое ужасное происшествие бросило бы тень не только на них с Магнусом, но и на всю наукомагию, самый прогрессивный раздел чародейства. И Гервен спешно придумал страховку от любых сомнений - второй, правдопроверочный кристалл. Достаточно будет навести на него простенькое вопросительное заклинание, как он выдаст наичестнейший ответ: одарённейшие, перспективнейшие, находчивейшие наукомаги в самом деле уловили с помощью своего изобретения сон.

- Бесспорно, герцог оценит нашу работу, - тряхнул головой Магнус. - Конечно, машина одноразового действия, повторно использовать её для ловли снов нельзя. Но она продемонстрирует герцогу наши огромнейшие возможности. Впечатлит его! Если он захочет иметь новую машину, мы её построим, а до тех пор предложим ещё массу полезнейших приспособлений. Герцог - человек передовых взглядов. Думаю, он немедленно уволит бестолкового Савелиуса и сделает придворными магами нас. Да в придачу ещё и наградит.

- Точно, - поддакнул Гервен. - Я слышал, Савелиус до сих пор для вызова дождя стучит в деревянную колотушку и молится речным духам. Это же прошлый век!

- Позапрошлый, коллега, позапрошлый, - поморщился Магнус. - А нам принадлежит будущее! После дворца мы устроим демонстрацию сна на главной площади. Прославимся на весь Лоретт! А может, и в других городах...

Гервен мечтательно возвёл глаза к потолку. Но тут же заставил себя вернуться с небес на землю:

- Ладно, не будем опережать события. Надо ведь ещё провести, так сказать, сам процесс... то есть, процедуру... В общем, уловить сон. Нам нужен тот, кто будет спать.

Наукомаги переглянулись. Увлечённые сборкой машины и наложением заклинаний, они совсем позабыли о том, что им необходим кто-то третий - сами они, ни один, ни другой, не могли выступить в роли спящего, потому что оба должны были во время уловления сна производить магические пассы.

- Можно было бы попросить кого-то из знакомых, - задумчиво произнёс Магнус, - но придётся подробно вводить их в курс дела...

- И потом делиться славой и герцогскими наградами, - с кислым видом подытожил Гервен. - Давай-ка лучше подыщем кого-нибудь постороннего. За умеренную плату. Не разоримся - а герцог-то всё равно нас наградит.

- У меня есть сосед, подмастерье гончара, - сказал Магнус. - Живёт очень и очень небогато. Крыша на доме прохудилась - так заделал соломой, черепицы купить не на что. Недавно ему ещё и жениться ума хватило. Ну какая женитьба с таким доходом? Нет, всё туда же... В общем, думаю, он от нескольких лишних монет не откажется.

- Вот и отлично, - одобрил Гервен. И, не сводя глаз с научномагического агрегата, удовлетворённо вздохнул: - Всё-таки, Магнус, мы с тобой гении.

***

- Перестань, Берг... - Малла хихикнула, наполовину в шутку, наполовину всерьёз уклоняясь от приставаний мужа. - Ну что ты, подождать немного не можешь? Опоздаешь ведь! Это же дело, работа!

Напоминание о работе хотя и не без труда, но заставило Берга отказаться от намерения схватить жену в объятия. Так он действительно опоздает к назначенному времени, а это неудобно. Работу сосед, конечно, предложил странную - делать ничего не надо, только спать. Ну да от этих волшебников одних странностей и ожидай. Спать - так спать, оно и лучше: в гончарную-то мастерскую он, Берг, не отдыхать ходит. После трудового дня такая "подработка" - самое оно. А деньги, которые заплатят Магнус с товарищем, на починку крыши можно будет пустить. Не дело это, когда в дождь с потолка капает.

Только вот от Маллы уходить неохота... Шагнул было к ней Берг - хоть поцеловать на прощание. Но жена отскочила проворно, состроила проказливую гримаску:

- Иди уже, давай. А вернёшься - вся ночь наша будет...

- Ах ты, ещё дразнить вздумала!

Берг сделал ещё одну попытку поймать кокетку Маллу, но та со смехом выскочила из комнаты и притворила за собой дверь. Бергу не оставалось ничего кроме как отправиться по адресу, который дал ему сосед, в дом Гервена Стуррийского, где у этих двоих оборудована магическая мастерская.

***

- А точно ничего больше не надо делать? - в жилище Гервена Берга опять одолели сомнения. - А то, может, подсобить чем... Я в магических-то делах не мастак, но, может, по хозяйству работу какую...

- Нет, уважаемый, от вас требуется одно - спать, - в который раз заверили наукомаги. - Вот вам питье, - Гервен вручил Бергу стакан зеленоватой жидкости, - абсолютно безопасное, не беспокойтесь. Способствует засыпанию быстрому и лёгкому. Мы с коллегой, чтобы вас не тревожить, будем проделывать все нужные манипуляции в соседней комнате.

- Манипу... чего? - озадачился Берг.

- Магические пассы, - пояснил Магнус.

- А-а... - не то чтобы Бергу всё стало ясно, но больно уж не хотелось показаться тупицей.

- Находиться вы будете вот здесь, - Гервен указал на лежанку, в которой не было бы ничего обычного, если бы не прилаженная с одной стороны штука, смахивающая на многорогую кастрюлю. - Вашу голову мы поместим сюда.

То, что при этом "сюда" Гервен указал на кастрюлю, Бергу не понравилось. Заметив недоверчивое выражение на его лице, наукомаг поспешил сообщить, что это тоже "абсолютно безопасно".

Всё у них безопасно, да безопасно, - с неудовольствием подумал Берг. Со странностями типы, ничего не скажешь. Даже с виду. Один-то Магнус ещё ничего - ну, лысоватый коротышка с глазами навыкате. Но рядом с этим рыжебородым гигантом Гервеном, которому бы не "магические пассы" делать, а мечом в бою махать, совсем нелепо выглядит. Ну бы их, этих изобретателей, куда подальше... Но деньги получить охота. Может, и не на крышу, а Малле на новое платье да туфельки - а то ведь в обносках такая красавица ходит... Эх, была не была. Непонятно, зачем магам нужно, чтобы кто-то с кастрюлей на голове спал, да и знать ни к чему. Сделать, монеты взять - и в сторону.

Повернувшись так, чтобы его движение не бросилось изобретателям в глаза, Берг понюхал стакан с питьём. Пахло, вопреки ожиданиям, не противно.

- Что ж, приступим к нашему эксперименту, - в подтверждение своих слов Гервен хлопнул в ладоши, и хлопок вышел настолько могучим, что Берг подскочил на месте, едва не расплескав сонное зелье. Пришлось поскорее выпить его от греха подальше.

С "кастрюли" сняли крышку, и в следующее мгновение Берг очутился на лежанке, головой внутри наукомагического агрегата. Как ни странно, очень уж большого неудобства он не ощущал, изобретатели позаботились подложить внутрь что-то вроде небольшой подушечки.

- Всё в порядке? - осведомился Магнус.

Берг ответил утвердительно.

- Тогда доброй ночи. То есть, вечера. В общем, хороших снов. Примерно через два часа наше устройство вас ненавязчиво разбудит.

Магнус и Гервен вышли, оставив Берга одного.

Зелёное питьё подействовало быстро. Вскоре Берг уже спал. А в положенное время проснулся от мелодичного звука, который издавала машина. Поднялся, вышел в другую комнату, где его поджидали маги, получил вознаграждение и распрощался, не задавая больше никаких вопросов - что Гервену и Магнусу было только на руку.

Проделывание магических пассов в течение двух часов порядком утомило изобретателей. К тому же, время было позднее. Они решали, что закончат эксперимент завтра. И завтра же запишутся на аудиенцию к герцогу.

***

- Магнус, всё пропало.

Даже если бы Гервен не произнёс этой фразы, Весинус по выражению его лица догадался бы, что дела плохи.

- Что такое?..

Рыжебородый изобретатель ещё с минуту стоял на пороге, глядя в пространство мимо своего коллеги и потерянно качая головой. Потом спохватился и отступил в сторону, пропуская Магнуса в дом.

Утром он поднялся пораньше, чтобы преступить к завершению эксперимента, не дожидаясь Весинуса. Он всегда был нетерпеливым, сильной выдержкой не отличался. И вот - в кристалле начали проявляться первые картины уловленного сна...

- Этот негодяй, твой сосед, погубил работу всей нашей жизни, - в отчаянии развёл руками Гервен.

- Неужели всё так ужасно?

- Да! Единственный шанс поймать сновидение пропал зря! На постройку новой машины уйдут годы...

- Но ведь всё прошло хорошо? Разве нет? Сон полностью уловился...

- В том-то и дело! И знаешь, что это за сон? Никаких тебе демонстраций ни во дворцах, ни на площадях, никаких наград и придворных должностей! Ведь герцог - человек строгих правил. Если этот сон где-то и удастся продемонстрировать, так только в весёлом доме мадам Пион.

- В притоне Пионихи? Что-то я не возьму в толк...

- Да чего непонятного?! Говоришь, этот твой Берг недавно женился? Вот ему и приснилось, как он вовсю развлекается со своей молодой женой!

Мрак

Звонок в дверь - не лучшее событие, которое может разбудить среди ночи. Открывать я иду с недовольным видом. На пороге - мой коллега Джон. Помимо того что коллеги, мы с ним, конечно, ещё и приятели, но не настолько, чтобы без предупреждения заявляться в такой час. Я открываю рот, собираясь высказаться по этому поводу, но замечаю, что Джон какой-то странный. Его трясёт, как в лихорадке, взгляд блуждает, словно у безумного. Вместо того чтобы предъявлять претензии, я начинаю задавать вопросы. Но без толку.

- Я видел его... Я его видел, Мэган, видел, - твердит Джон.

Это почти всё, чего мне удаётся добиться от него.

Он засиделся в баре с приятелем, отправился пешком домой и... увидел кого-то. Или что-то. И это его так напугало, что он не смог добраться до своего дома и завернул ко мне - как раз шёл мимо.

Но что могло привести взрослого мужчину, полицейского, которому не раз приходилось задерживать не отличающихся мирным поведением преступников, в такое состояние?

- Кого - его, Джон? - спрашиваю я. - Кого ты видел?

Бесполезно. Он невразумительно повторяет одно и то же:

- Его, Мэган. Его. Мрак.

Я ничего не понимаю и еле сдерживаюсь, чтобы не разозлиться. Но не выталкивать же Джона за дверь, и не топтаться же нам всю ночь в прихожей? Оставляю его спать на диване в гостиной. Но уж успокаивать-то его я не обязана.

Всё это, конечно, странно... Почему Джон вбил себе в голову какую-то ерунду? По-настоящему пьяным его я ни разу не видела, и вообще человек он здравомыслящий. Сегодня вряд ли пропустил больше пары бокалов пива, такое количество галлюцинациями явно не грозит. А теперь, похоже, он и вовсе протрезвел. Ведёт себя как человек, находящийся в здравом уме, только напуганный сверх всякой меры. А вдруг этот беспричинный испуг как раз и означает, что с его рассудком всё же какой-то непорядок? В конце концов, я не разбираюсь в таких вещах. Ну ладно, утро вечера мудренее. Может, выспавшись, Джон придёт в норму.

- Если что понадобится - зови, - говорю я, но больше ради приличия, чем всерьёз.

А Джон лежит под пледом, сжавшись в комок, и всё бормочет:

- Теперь он придёт за мной, Мэган. Ты не бойся - за мной одним. Ведь это я видел, как он расправился с той женщиной. Я, а не ты. Он не любит случайных свидетелей.

Каких ещё свидетелей?! Если бы Джона попытался припугнуть какой-нибудь криминальный авторитет, который отсидел своё и освободился, он бы так и сказал. Но он бубнит про какой-то дурацкий мрак. Про женщину, исчезнувшую внутри текучего сгустка непроглядной черноты. И про ночную тьму, к которой мы, люди, перестали относиться с почтением. Мы думаем, что прогнали её из своих городов искусственным светом. Но мрак никуда не ушёл, и ему нужны жертвы. Если ему не приносят жертв, он берёт их сам. И тех, кто видел, как он это делает, забирает тоже.

В общем, Джон несёт полный бред. А я действительно мало знаю о психических заболеваниях. Вот ведь сплетен будет на весь Снайдерсвилль - полицейский съехал с катушек...

...Я просыпаюсь - меня словно кто-то толкает в плечо. И понимаю: он здесь.

Лежу, задыхаясь, в кромешной темноте. Он здесь. Рядом.

Собрав волю в кулак, вскакиваю и ударяю ладонью по выключателю. Жёлтый электрический свет заливает всё вокруг. Я ныряю обратно под одеяло. Стараюсь успокоиться. Это же моя спальня, моя квартира...

Но он по-прежнему рядом. Покинул комнату - выплеснулся в открытую форточку, растёкся по стеклу с уличной стороны, выполз в коридор через щель под дверью. Но не ушёл далеко. Чёрный, липкий, маслянистый...

Живой! Живой! Он смотрит на меня...

Как гром среди ясного неба: вспоминаю про Джона. Он один в гостиной. Нельзя оставлять его, иначе...

Но чтобы попасть в гостиную, я должна выйти в коридор. В тёмный коридор, в котором вечером перегорела лампочка. А новой в доме не нашлось.

Но Джону надо помочь. Обязательно.

Я пытаюсь взять себя в руки. Откидываю одеяло, встаю. Подхожу к двери спальни... берусь за ручку...

Рывок - и всего несколько мгновений в непроглядной тьме я ступаю прямо по нему, по живому, шевелящемуся...

Наконец-то гостиная. Зажигаю свет.

Джон сидит на диване, обхватив колени руками. Его взгляд блуждает где-то в бесконечности.

- А, Мэган, это ты, - почти безучастным голосом говорит он. - Всё бесполезно... для меня. Я ведь свидетель. Он не оставляет свидетелей. Забирает с собой. От него не спрячешься.

Мне становится ещё больше не по себе. Но всё-таки я заставляю себя сказать:

- Может... не надо так сразу сдаваться, а?

Джон в ответ только безнадёжно усмехается.

- Тебе ничего не нужно? - задаю я глупый вопрос просто чтобы не молчать.

Джон сперва пожимает плечами, но потом просит стакан воды:

- Пить хочется...

Воды. Значит, придётся идти в кухню. Через коридор. Но даже если не пойду за водой, в спальню мне всё равно возвращаться по коридору. Не торчать же до утра в гостиной.

И я иду. Преодолевая страх, отвращение и спазмы в горле. Мне мерещится, что совсем рядом притаилось что-то ужасное, мерзкое.

Вот я в кухне. Дрожащими руками беру стакан, наливаю воду...

...Крик. Крик из гостиной. Пронзительный, нечеловеческий.

Стакан выпадает у меня из рук и со звоном разбивается.

- Джон! - зову я, уже зная, что звать некого. И выбегаю из кухни, зная, что делать этого нельзя.

В непроглядно тёмном коридоре пол вдруг уходит у меня из-под ног, вместо него пустота.

"Нет, Джон, он забирает с собой не только свидетелей", - думаю я, падая, падая, бесконечно падая в бесконечную чёрную пропасть.

Добросовестный работник

Когда произошла эта история, не известно, но, скорее всего, в прошлом, двадцатом веке. В какой стране? В такой, где много государственных учреждений. Точное географическое положение не столь важно.

Именно служащим государственного учреждения и был человек по имени Роберт Гросс. Сразу в нескольких законах говорилось, что учреждение это крайне значимое и функции, которые оно выполняет, для города жизненно важны. Если же рассуждать не в соответствии с законами, а руководствуясь здравым смыслом, контора в значимости серьёзно теряла - что характерно для большинства подобных учреждений. В защиту же их можно сказать, что там работают люди - составляют бумаги, перекладывают их с места на место, пересылают в разные другие инстанции. Если бы не учреждения, чем бы эти люди занялись в своей жизни? А тут за исправное посещение рабочего места полагается ещё и зарплата. Правда, размер её зависит не от количества составленных бумаг, а от положения работника на служебной лестнице - но это уже отдельная история.

Но довольно об учреждении. Пора перейти к рассказу о самом Роберте Гроссе.

Он, хотя в штате учреждения состоял уже долгих двадцать лет, относился к той категории сотрудников, которые по упомянутой лестнице выше самой первой ступени не поднялись, то есть никакими полномочиями не обладают. Но свои обязанности Гросс выполнял весьма добросовестно. И, если руководство никогда не поощряло его труда ни благодарственными письмами, ни премиями - то и нареканий он не получал ни разу. Все необходимые документы Гросс составлял тщательно, с большим вниманием. Даже когда в отчётный период в конце месяца работы становилось особенно много, в голову ему не приходило высказывать недовольство.

И всё бы ничего, да только контора Гросса, как и положено государственному учреждению, открывалось ровно в восемь утра. К этому часу все служащие обязаны были присутствовать на рабочих местах.

Роберту Гроссу для этого приходилось подниматься не позднее чем в без пятнадцати семь. Лишняя минута в постели грозила опозданием, потому что Гросс был не из тех, кто, едва открыв глаза, бодро шагает навстречу новому дню. То ли особенности обмена веществ виноваты, то ли биологические ритмы, но в полусонном состоянии все утренние процедуры, начиная от умывания и бритья, заканчивая одеванием и завтраком, он проделывал с крайней медлительностью.

Часто Гросс возился непростительно долго и выходил из дома позже положенного срока, так что на работу надо было нестись сломя голову. Тут уж он просыпался волей-неволей. За годы утренняя спешка по дороге на работу превратилась во второе "я" служащего Гросса.

Так уж неблагоприятно сошлись обстоятельства, что от остановки гортранспорта дом Гросса находился достаточно далеко, и госучреждение, в свою очередь, тоже. Если сложить время пути от дома до остановки, ожидания автобуса, поездки и, наконец, дороги от остановки до работы - выходило дольше, чем идти пешком. Купить личный транспорт или разъезжать на такси зарплата "низколестничного" служащего не давала возможности.

...В тот день всё сложилось как нельзя хуже. Отключив назойливо пищащий будильник, Гросс совсем уже собрался выбраться из-под одеяла, но неожиданно снова задремал, потеряв таким образом несколько драгоценных минут.

Очнувшись, он вскочил, точно ошпаренный. Но ничто уже не могло его спасти: золотое утреннее время утекало, как песок сквозь пальцы. Усилиями воли заставляя себя двигаться быстрее обычного, Гросс метался по квартире, натыкался на углы мебели и не мог сразу отыскать вещи, которые потом вдруг обнаруживались на своих привычных местах. В итоге он покинул квартиру на целых девять минут позднее необходимого срока. Дорога на работу была не столь долгой, и при нормальном темпе ходьбы занимала чуть больше четверти часа. Но когда вместо этого времени в запасе в два раза меньше...

Но Гросс был очень добросовестным работником. Позволить себе опоздать он не мог. И по этой причине с трудом удерживался от того, чтобы броситься бегом. А ведь вприпрыжку бегущий по улице взрослый серьёзный человек, да ещё с портфелем в руках, выглядел бы не слишком солидно. Но помимо бега Гросс делал всё от него зависящее, спешил как никогда в жизни. Сказать по правде, стремительная, галопирующая ходьба тоже выглядела несолидно, но тут уж поделать было нечего: или иди так, или опоздать.

Сердце Гросса бешено стучало, пронизывающий осенний ветер хлестал в лицо, но он продолжал свой героический спринт, и... победа! В учреждение он ворвался ровно в восемь ноль-ноль. Правда, на пороге случилась неприятность: особенно сильным порывом ветра с Гросса едва не сорвало плащ, что было довольно странно - выходя, или, точнее, выскакивая из дома, он застегнулся на все пуговицы.

Но главное - он явился вовремя и, как положено, утвердился за своим письменным столом. Сесть за письменный стол - наипервейшее, что должен сделать, придя на работу, любой чиновник любого учреждения, а в особенности государственного.

Удивило Гросса то, что никто из коллег не ответил на его приветствие. Будь это руководство - ещё куда ни шло, но равные ему рядовые сотрудники обычно такой невежливости не проявляли.

"Не расслышали. Заняты", - решил про себя Гросс и, переведя дух, принялся за служебные дела. То есть, попытался приняться. Потому что, как ему показалось в первое мгновение, собственные руки не слушаются его, не могут ухватить ни лист бумаги, ни ручку... Но тут же Гросс понял, что не слушаются не руки, а ручка с бумагой. Он брал их, как положено, но предметы просто проходили сквозь его ладони, преспокойно оставаясь лежать на своих местах.

"Да что это такое?.."

Удивление Гросса сменилось испугом, когда сидевшая за соседним столом Мария Кредер сказала:

- Что-то сегодня Гросс опаздывает...

- Вот уж странно, - поддакнул с противоположного конца кабинета другой коллега по фамилии Крафт.

"Как это я опаздываю?!" - хотел крикнуть Гросс, но не успел. В фойе послышались громкие голоса, шум, и все служащие, повскакав со своих мест, устремились туда, наперебой спрашивая:

- Что такое?

- Что случилось?

Гросс последовал за ними.

У входных дверей уже собралась порядочная толпа.

- Да как же это произошло?!

- Что с ним?

- Сердечный приступ?..

- Позвоните в скорую!

Гросс протолкался вперёд. Как-то очень легко ему это удалось - вроде бы и не пришлось никого отодвигать со своего пути.

На крыльце учреждения, возле самой двери, всё ещё сжимая в руке портфель, неподвижно лежало тело служащего Гросса.

Смертник

Из дневника доктора Макмюррея

Сегодня привезли ещё одного подопытного. Их доставляют из тюрьмы "Северный форт". Фургоны без окон, наручники, кандалы - мы ко всему этому уже привыкли. И к тому, что в лаборатории дежурят два тюремных охранника. Исследовательская программа началась почти год назад, за такое время привыкнешь к чему угодно.

Новичка заперли в палату, которую за решётки на окнах и верхней половине двери мы прозвали клеткой. К "сюрпризам", которыми регулярно радуют нас наши подопечные, мы привыкли тоже. Вопли, проклятия в адрес всего мира и нас лично и прочие разновидности буйства, против которого надзиратели применяют дубинки, а мы - инъекции успокоительного, - подобным ни меня, ни моих коллег давно не удивишь. Но иногда после этих представлений со сходными сценариями я чувствую, насколько осточертела мне работа. Убеждаю себя, что действуем мы исходя из интересов человечества. Но помогают такие доводы далеко не всегда. Чаще вопреки им начинаю ощущать, что я не лучше этих преступников.

Сидней Ридж (так зовут новичка), впрочем, бушевать не пытался. Спокойно позволил запереть себя в "клетке", сел на койку и уставился в пространство перед собой. Встретишь такого худого, малорослого и совершенно безобидного с виду человека на улице - в голову не придёт, что он может быть убийцей. Хотя по внешности судить стоит в последнюю очередь.

Операция назначена на завтра, на девять утра.

25 сентября 187... года

Операция прошла удачно. Но... с тем же успехом можно сказать, что она не состоялась. Или - состоялась не та операция.

Планировалось, как в прошлые разы, удалить у подопытного участок коры головного мозга. После таких вмешательств, в случае, если человек выживает, мы, наблюдая за ним, получаем важную информацию. Становится ясна взаимосвязь между мозговыми центрами и функциями поведения. Так мы, например, установили связь межу височными отделами и слуховым восприятием, затылочными - и зрительным.

Но неожиданная, если так можно выразиться, находка заставила нас поменять планы. Около гипофиза Риджа мы обнаружили небольшую опухоль. Очевидно, что при дальнейшем развитии она убила бы подопытного. Суд, вынесший смертный приговор, опередил болезнь.

Отказаться от операции на коре первым предложил Уэдли.

- Это же редкая возможность исследовать такие заболевания, - принялся убеждать он профессора Хикока, - узнать, нельзя ли обходиться без удаления...

Я поддержал Уэдли. Профессор заколебался - но медлить, когда пациент со вскрытым черепом лежит на операционном столе, нельзя. И профессор принял решение.

Мы воздействовали на опухоль электрическим током, закрыли черепную коробку, наложили швы и повязку.

Подопытный до сих пор жив.

26 сентября

Ридж выкарабкивается. Сложно сказать, что я об этом думаю. С одной стороны, он убийца, которому как-то даже неприлично желать благополучия. С другой - я и без того причастен к смертям многих ему подобных, которые оказались менее выносливыми, и логика "одним больше, одним меньше" для меня не работает. Но есть ещё и третья, и четвёртая стороны... Если осуждённые на смертную казнь выходят из стен лаборатории калеками с ампутированной частью мозга, но - живыми калеками, долго задерживаться на этом свете система правосудия им всё равно не позволяет. А в случае Риджа, при условии его выздоровления, мы должны будем сделать ещё и повторное вскрытие, чтобы посмотреть, как ведёт себя опухоль.

Одним словом, я чувствую себя частью какого-то механизма, который, пропуская сквозь себя людей, может действовать по-разному, но всегда с одним итогом: пропускаемый гибнет.

С коллегами мы стараемся подобные темы не обсуждать. Но я почти уверен, что и у них этот внешний настрой - "я просто делаю свою работу" - показной, как у меня.

Что ж, пусть Ридж поправится. На сей раз. Я слишком хорошо помню, как ему было страшно перед операцией. Он казался вялым и апатичным, но это было то состояние, о котором говорят "парализован ужасом". Он был далеко не безразличен к своей судьбе. Это читалось в его глазах.

3 октября

Ридж в порядке. Ведёт себя так же тихо, как до операции. Принимая во внимание её характер, никаких изменений в поведении ждать и не приходится. Но вот тут-то и подвох. Мне кажется, какая-то перемена с ним всё-таки произошла. Непонятная, неуловимая... но она есть. Ридж стал - как бы это точно сказать - более уверенным в себе. Страха в его манере держаться больше не чувствуется.

Эти выводы, конечно, можно было бы списать на мою усталость и появившиеся на её фоне параноидальные наклонности. Но всё же я готов поспорить, что дело не в моей разыгравшейся фантазии.

Ещё у Риджа обнаружилась странная привычка подолгу стоять возле двери "клетки", глядя сквозь решётку в верхней её половине. Надзирателей это уже раздражает.

На вопросы о симптомах, которые могли бы быть связаны с опухолью, пациент отвечает отрицательно. По его словам ни головными болями, ни головокружениями или галлюцинациями он никогда не страдал. И теперь не страдает.

11 октября

Вероятно, после нашего воздействия болезнь подопытного стала прогрессировать. Или же Ридж с непонятной целью разыгрывает перед нами спектакль. Он начал разговаривать сам с собой. Точнее, это не "диалог", он не отвечает, со стороны можно услышать как бы только одного "участника" этого "разговора". Второй, видимо, "говорит" беззвучно.

Темы "бесед" довольно странные. Какие-то сражения, жизнь в несуществующих городах, истории о людях с труднопроизносимыми именами. Причём слова звучат связно - это не тот случай, когда безумец несёт невнятную околесицу. Порой кажется, что Ридж читает вслух куски рассказов из невидимой книги. Очевидно, у него чрезмерно усилилось воображение и развились речевые способности. Полицейские и работники суда, имевшие с ним дело, характеризовали его как человека недалёкого, едва окончившего среднюю школу, после которой он трудился рабочим на заводе вплоть до того дня когда из ревности зарезал свою жену.

С нами, реально существующими людьми, Ридж теперь разговаривать отказывается. На любые вопросы реагирует снисходительной, даже презрительной улыбкой.

19 октября

Сегодня Ридж внезапно со мной заговорил. Я пришёл провести медосмотр, который он обычно воспринимал молча и без сопротивления, но в последнее время с этим свои непонятно откуда взявшимся высокомерием.

И вот, когда я собирался послушать его сердце, Ридж вдруг заявил:

- Доктор, выпустите меня.

Я уже настолько привык к тому, что он со мной не общается, не отвечает даже на приветствия, что от неожиданности вздрогнул. Он это заметил и, похоже, остался доволен произведённым эффектом.

- Ты прекрасно знаешь, не могу.

- И всё же я настаиваю. - Такими фразами и таким тоном мог бы выражаться потомок какого-нибудь знатного рода, а не придавленный жизнью рабочий. Но я уже освоился с фокусами Риджа, выслушал много его "диалогов" с несуществующим собеседником, в которых он изъяснялся очень грамотно. К тому же, меня рассердило, что в его голосе прозвучал намёк на угрозу.

- Даже не думай, - отрезал я.

Мысль, что мне стоит опасаться Риджа, в голову не пришла. Перед осмотром один из надзирателей сковывал ему руки, а во время процедуры всё время стоял возле двери, держа наготове оружие. Может быть, именно поэтому Ридж и не пытался проявлять агрессию.

- Что ж, - протянул он, - пеняйте на себя.

- Не стоит тебе вести себя так, - заметил я.

- А то что? Вы ещё раз влезете в мою голову? Но вы же всё равно на днях собираетесь это сделать, разве нет?

Несмотря на вызывающую интонацию, закончить осмотр Ридж позволил без протестов, и больше не произнёс ни слова.

Мы не хотели раньше времени рассказывать ему о повторной операции. Я решил, что проболтался Уэдли. Но когда я позже задал Уэдли вопрос, он ответил, что ничего не говорил. Не профессора же обвинять?..

22 октября

Всё новые сюрпризы. Похоже, вместе с воображением у Риджа развились ещё и способности к гипнозу. К внушению окружающим, что они видят то, чего на самом деле нет.

Сегодня он продемонстрировал нам, как передвигает по своей "клетке" стулья и другие, более мелкие предметы, не касаясь их. Поскольку в реальности такое невозможно, мы сошлись во мнении о сильном гипнотическом воздействии.

Завершив своё "представление", Ридж снова потребовал его освободить. Естественно, делать это мы не собирались. Тогда он повторил своё "пеняйте на себя" и добавил, что мы сами пробудили в нём силу, которая растёт день ото дня. И что потом, после, он всё это так не оставит и отомстит.

Его речи вызвали у нас недоумение. Не хотелось бы добавлять, что и страх, но не без того. Ну да, мы сами давно поняли, что что-то "пробудили", но насколько сильны могут стать способности Риджа? Не сможет ли он однажды внушить нам или надзирателям открыть для него дверь "клетки"? Да ещё эта его идея мстить... Разве мы сажали его в тюрьмы? Разве мы заставили нападать на собственную жену? Если уж он хочет кому-то мстить, пускай мстит самому себе!

24 октября

Проклятый Ридж. Уверен, это его рук дело. Ни с кем этим не делился - просто не знаю, как окружающие могут отнестись к такому заявлению. Но я слышу шёпот. Беззвучный шёпот в голове, который то угрожает, то насмехается. Без сомнения, тут влияние гипноза. Возможно, этот чёртов убийца задался целью свести всех нас с ума. Надо сказать профессору, что Риджа пора передать суду. Пусть повторная операция, а заодно и вообще все исследования на людях катятся к чертям.

25 октября

Мы в панике. Вся лаборатория до последней санитарки.

Утром обнаружилась такая картина: "клетка" Риджа пуста, там всё вверх дном. Нет, не просто "вверх дном" - там словно бушевал взбесившийся слон. Железная койка смята, как бумага, в стенах пробиты дыры, куски кирпича валяются на полу. Решётка двери... не знаю, как описать - расплавлена, что ли. Да. Металл будто стёк, и лужами застыл на полу.

Но не это самое ужасное. Оба надзирателя, О'Грин и Хайт, убиты. Их головы прострелены из их же служебного оружия. Не знаю, сделал ли это Ридж, или они сами - под его влиянием.

Есть ещё разрушения у входа в клинику. Дверь выбита. Но больше никто не пострадал. Пока. Ночной дежурный, кажется, свихнулся от пережитого потрясения. Бормочет что-то себе под нос, ни одной связной фразы. "Огромного роста", "горящие глаза", "не человек"... Похоже, наш бывший подопытный заставил дежурного видеть его, Риджа, в облике какого-то чудовища.

Но если такую галлюцинацию можно списать на гипноз, то разрушения, которые не под силу сотворить обычному человеку - это уже никакой не гипноз, а действительность. Жуткая действительность.

Почему вчера я так и не поговорил с профессором? И этот голос в голове...

26.

Страх. Страх стал моим постоянным состоянием. Я боюсь. От ужаса меня просто трясёт, потому что действительностью стала и угроза Риджа отомстить.

Позавчера ночью у себя дома убит профессор Хикок. Не могу писать о том, в каком его нашли состоянии. Скажу только о доме, часть которого сметена с лица земли, превращена в пыль. В уцелевших комнатах многие деревянные предметы обуглены, а металлические превратились в бесформенные слитки.

Теперь я знаю, что именно мы "пробудили". Монстра.

Кто будет следующим? Я или Уэдли?

Впрочем, всё равно. Я каждую минуту жду, что оно, бывшее некогда Сиднеем Риджем, придёт за мной. Он говорит мне об этом. Остановить его не в силах никто. На полицию рассчитывать смешно. Скорее уж, больше к ситуации подходят священники - но и от них вряд ли будет толк, даже если они соберутся целым отрядом.

Страх возвращается в полночь

Каждый раз, когда стрелки часов отмечали на циферблате окончание одного дня и начало другого, ребёнок начинал биться в истерике. Это были не детские капризы. Не объяснить капризами таких пронзительных воплей, наполненных неподдельным ужасом.

Иногда, зажмурив глаза, мальчик метался по кровати, руками и ногами словно отталкивая от себя каких-то невидимых врагов. А бывало, сжимался в комок, закрывая голову руками. И кричал, кричал...

Родители долго пытались как-то изменить ситуацию. На уговоры и попытки успокоить надеяться, конечно, было бессмысленно, поэтому они перепробовали всё: визиты к психологам, врачам, успокоительные лекарства кроме самых сильнодействующих. Не помогало ничего. Только время делало своё дело - примерно в четверть первого ребёнок постепенно успокаивался и засыпал.

***

Посёлок Эплвуд пригородом Снайдерсвилля назвать нельзя, их разделяет расстояние, которое на автомобиле при хорошей скорости преодолеть можно минут за сорок. Но формально, по решению, принятому некогда чиновниками, Эплвуд - часть Снайдерсвилльского округа. И если даже сам провинциальный Снайдерсвилль мало чем знаменит и известен, то Эплвуд и подавно. Вот разве только заброшенные штольни, проделанные в горе, у подножия которой лежит посёлок, кое у кого вызывают интерес. Давно, ещё в позапрошлом веке, в них добывали известняк. Потом по каким-то причинам прекратили, а штольни остались и постепенно обветшали.

Люди малосведущие иногда называют их пещерами, хотя геометрически правильная форма явно говорит, что тоннели в горе - дело не природы, а человека. Но самопровозглашённых спелеологов это не смущает, и они порой отправляются исследовать глубины Эплвудской горы. Несмотря на то что это не безопасно: надёжность опор полуторавековой давности сомнительна.

Об обвалах в штольнях, правда, слышно не было. А вот что кое-кто из горе-исследователей там заблудился, рассказывали. Но в том и дело: это были только рассказы, услышанные кем-то от кого-то, а не свидетельства очевидцев поисков пропавших людей. Слухи всегда переиначивают и преувеличивают реальные события. Наверняка в действительности заблудившихся нашли и спасли, и они вовсе не сгинули бесследно внутри горы, как любят сочинять некоторые эплвудскиеские старожилы, и их неприкаянные души не блуждают по тоннелям.

Впрочем, одно достоверное событие, связанное именно с поисками потерявшегося в штольнях, всё-таки было. Это могли бы подтвердить многие жители посёлка. Но они могли бы подтвердить и то, что потерявшийся в конце концов отыскался. Однако что представляется более зловещим - слухи о пропажах людей, или этот факт возвращения из подземного путешествия - ещё вопрос.

***

Вечером Сара Харви и её сын Фред вышли прогуляться. Для того они на время Сариного отпуска и перебрались из снайдерсвилльской квартиры в Эплвуд, в дом, доставшийся в наследство от тётушки Герды Спок - побыть на природе и подышать свежим воздухом. Ведь Эплвуд, хотя и называется посёлком, самая настоящая деревня. Здесь многие занимаются фермерством, разводят сады и держат скот.

Тётушкин дом долгое время простоял пустым. Три года назад, узнав от адвоката о последней воле родственницы, Сара была порядком обескуражена: наследство представлялось ненужным. Разве что продать дом и участок... Но, пожалуй, больших денег не выручишь. Гарольд, Сарин муж, на продаже настаивать не стал. И эплвудский дом оставили существовать своей собственной жизнью. До тех пор, пока детский врач, лечивший Фреда от затяжной, не желающей проходить простуды не порекомендовал летом всерьёз заняться закалкой его здоровья. И Сара решила последовать совету.

Первое, что предстояло на новом месте - грандиозная уборка. Весь день Сара выносила из дома коробки и пакеты, полные старых ненужных вещей, сметала паутину в углах, пылесосила, мыла окна и делала ещё сотню разных дел. Фред изо всех сил помогал - по крайней мере, так казалось ему самому. На самом деле он больше мешал, но Сара не сердилась.

К вечеру всё наконец-то было приведено в порядок. Мать и сын поужинали в пахнущей чистотой кухне и отправились побродить по окрестностям.

Нескольких минут хватило, чтобы добраться до окраины Эплвуда. Дальше начинался луг. Сара шла по колено в траве и полевых цветах, а Фред - чуть не по пояс. Тёплое августовское солнце улыбалось прощальной вечерней улыбкой. Мальчик то и дело переходил с шага на бег, носился вприпрыжку, отыскивая разные интересные вещи: то зелёного жука, то необычной формы листок, то птичье гнездо.

Так они дошли до подножия Эплвудской горы. Можно было или возвратиться, или продолжить путешествие, взобравшись по ведущей вверх дороге. Когда-то этот путь специально проложили к штольням. Теперь он порядочно зарос бурьяном, но был ещё пригоден для ходьбы.

Заметив вверху тёмные провалы штолен, Фред заявил, что до них обязательно нужно дойти. "Почему нет? - подумала Сара. - Заглянем туда и вернёмся домой".

Подъём отнял больше сил, чем Сара рассчитывала. Или просто напомнила о себе вся переделанная за день работа?

В штольне не оказалось ничего интересного, если не считать резкого перепада температуры - как будто из тёплого летнего дня шагаешь в позднюю осень. Холодно и сыро. Каменные стены местами поросли мхом, на полу осколки бутылок и пустые обёртки от какой-то еды. Одним словом, смотреть не на что. Даже Фред, казалось, особо не заинтересовался "пещерой".

Спускаться будет легче, чем лезть в гору. Но все равно Сара решила немного отдохнуть и уселась прямо на землю. Фред в ответ на предложение последовать этому примеру только помотал головой:

- Я, мам, совсем не устал, ни капельки! Ты сиди, а я найду для тебя красивый цветок.

- Далеко не убегай.

- Ладно!

Фред поскакал вниз по дороге.

Сара с минуту следила за ним, пока не почувствовала, что веки начинают слипаться. Во всём теле появилась свинцовая тяжесть. Что это?.. Конечно, она трудилась весь день, но всё-таки это была только домашняя работа. Усталость навалилась такая невыносимая, точно Сару месяц заставляли таскать булыжники на постройке какой-нибудь египетской пирамиды.

"Нет, нет, нельзя спать... Фред..." - мысль вспыхнула в голове - и погасла. И все другие мысли тоже.

...Фред!

Вздрогнув, Сара проснулась. Было темно. Что это значит? Неужели она позволила себе уснуть на улице, вдали от дома, оставив сына без присмотра? И проспала так долго, что успело стемнеть?

Фреда рядом не было. Уже предчувствуя беду, Сара огляделась вокруг. Но быстро привыкшие к темноте глаза не различили ничего, кроме дороги, зарослей бурьяна и склона горы.

- Фред! Фредди-и!

Ни звука в ответ.

Сара всё крутила головой, пытаясь уловить хотя бы малейшее движение. Но его не было. Внезапно что-то словно притянуло её взгляд. Глаза остановились на чёрных прямоугольниках штолен. В коленях появилась дрожь. Но, преодолев её, Сара бегом бросилась ко входам в подземелья.

Холод и непроглядная тьма встретили её в одном, и в другом, и в следующем. Тьма и пустота. Но несмотря на это Сара не переставала звать сына, пока не сорвала голос. После она могла только шептать, но долго ещё бегала из одной штольни в другую. Стоило углубиться в тоннель, как приходила мысль, что Фред, должно быть, в соседнем. Но в соседнем повторялось то же самое.

Так продолжалось до тех пор, пока Сара не выбилась из сил и не упала на дорогу, вздрагивая от рыданий.

Но усилием воли совсем скоро она заставила себя подняться. Помощь. Нужна чья-то помощь в поисках. Одной ей не справиться.

Телефон Сара оставила дома - ведь они с Фредом собирались чуть-чуть прогуляться, только и всего. Но даже если бы взяла - кому звонить? Гарольду? Он сейчас в командировке на другом конце страны. В полицию? В полицию Снайдерсвилля, или в Эплвуде есть свой страж порядка?

Собрав всю энергию, которая ещё оставалась в ней, Сара побежала.

Дорога с горы. Луг. Несколько раз она падала, спотыкаясь обо что-то, до крови обдирала колени и ладони, но не замечала боли. Вот уже и первые эплвудские дома.

Сердце и лёгкие Сары были готовы разорваться. Сама она походила на грязную растрёпанную ведьму. Да к тому же ни с кем здесь ещё не была знакома. Но не откажутся же люди помочь отыскать потерявшегося ребёнка...

Она принялась звонить и стучать в двери и калитки, сбивчиво объясняла, кто она и что случилось. Оказалось, что некоторые жители слышали её крики, но не могли понять, что происходит. Вокруг Сары быстро собралась небольшая толпа. Кто-то из эплвудцев позвал поселкового полицейского, кто-то привёл собаку-ищейку, которой нужно было дать понюхать какую-нибудь вещь Фреда.

Саре всё это напоминало сон, тяжёлый ночной кошмар, слишком медленный и долгий. Вернуться домой... найти что-то для собаки... Потом, наконец, туда, к горе, вместе с поисковым отрядом. Женщины уговаривали Сару остаться в поселке и ждать возвращения мужчин, но она с негодованием отвергла их предложение. Разве у этих женщин у самих нет детей?..

Поиски продолжались всю ночь. Бесплодные поиски. Так же как прежде Сара в одиночку, теперь несколько человек метались из одной штольни в другую. И, что совсем уж странно, металась и собака, не беря следа. Пробовали водить её по дороге, рассчитывая, что мальчик ушёл не в подземелье, а куда-то ещё. Но и это ничего не дало.

Последние часы перед рассветом Сара провела, сидя в траве и уставившись в одну точку перед собой. Даже плакать уже не могла. Эплвудцы и присоединившиеся к ним полицейские из Снайдерсвилля всё ещё не оставляли попыток найти мальчика.

Но с первым лучом солнца Фред вышел из штольни сам. Отряд в это время находился в другом тоннеле. А мальчик просто шагнул из тени на свет, и остановился.

Сара не поверила своим глазам, считая, что это ей мерещится, что желаемое она принимает за действительное. Но "видение" не исчезало. И Сара, крича и плача от охватившей её безумной радости, бросилась к сыну.

А вот сам Фред не плакал. Не выглядел напуганным и почему-то нисколько не обрадовался матери. Он был спокоен. Слишком спокоен.

- Где ты пропадал, сынок? - спрашивала Сара. - Что случилось? Скажи хоть что-нибудь, поговори с мамой...

Но Фред молчал. Молчал очень долго. Когда его окружило множество незнакомых людей, и когда посадили в машину и повезли. Только дома, оставшись с матерью наедине, он, глядя куда-то вдаль пустыми, тусклыми глазами, прошептал:

- Он обещал, что будет возвращаться каждую полночь.

Так послышалось Саре. Она просила сына повторить, объяснить, кто такой этот "он". Но Фред не сказал больше ничего. Совсем ничего. И никогда.

В тот же день они покинули Эплвуд и вернулись в Снайдерсвилль. Но смена обстановки не помогла. Фред был таким же вяло-спокойным, безразличным ко всему - к родителям, к своим прежним друзьям, к игрушкам и сладостям.

Напрасно старались Сара и Гарольд развлечь его прогулками, мороженым, новыми машинками, катанием на каруселях и мультфильмами. Фред остался таким, каким вышел из эплвудской штольни. Его глаза продолжали глядеть в никуда, губы почти всегда были плотно сжаты. Большую часть времени он тихо сидел, сложив руки на коленях. Если ел, то без аппетита, если смотрел на экран телевизора, то без интереса, держа книжку с картинками, не листал её.

Только в полночь равнодушная погружённость в себя исчезала. Гнетущая тишина квартиры взрывалась криками, в которых звучали отголоски кошмара, пережитого в заброшенном тоннеле.

Долго Сара и Гарольд жили с неизбывным отчаянием в душах. Так долго, что оно даже стало привычным. Полуночи они каждый день дожидались с чувством мрачной обречённости. Сидели у постели сына, следя, чтобы он случайно себя не поранил. Но уже не упрашивали, не уговаривали, не пытались поить лекарствами.

Что видел Фред в подземелье? Кого? Что с ним произошло? Врачи, осматривавшие мальчика, не нашли никаких телесных повреждений. Возможно, его напугало что-то, не имеющее материальной природы? Родители были не в силах об этом думать.

А Фред... Фред находился где-то далеко. Днями погруженный в нездешнее сумеречное пространство, по ночам он заново возвращался в непроглядную тьму. Жил от нуля часов до следующего нуля. Ждал.

И ожидание оправдывало себя: тот, кто говорил с ним в тоннеле, не солгал. И возвращался каждую полночь.

Железнодорожный казус

Корреспондент "Волгинского рабочего" Аркадий Петреницын боится поездов. Не потому что натура он чрезмерно впечатлительная, и строки про то как "состав на скользком склоне от рельс колёса оторвал" нехорошо на него подействовали. И не потому что страдает паранойей и опасается террористов и прочих злоумышленников. Свою фобию Аркадий заработал совсем иначе.

Было время, когда при необходимости передвигаться по железной дороге делал он это непринуждённо и легко. Не впадал в уныние из-за верхней полки, нестерильного туалета и жёсткого матраса. И даже с удовольствием смотрел в окно на проплывающие-пробегающие мимо перелески, деревни разной степени заброшенности и городские вокзалы.

Но однажды во время очередного честно заработанного отпуска решил Аркадий съездить в Петербург. В прошлый раз город этот он посещал подростком вместе с вагоном одноклассников. Воспоминания от путешествия остались хорошие. По прошествии лет питерские достопримечательности в памяти можно и освежить.

И вот в одном из городских турбюро у похожей на белую мышку девушки-менеджера Аркадий приобрёл путёвку. Полтора суток дороги, гостиница "три звезды", неделя на берегах Невы - и обратно. Неплохой вариант.

На исходе осеннего дня Петреницын погрузился в плацкартный вагон. Кроме него в открытом купе оказались два молодых человека, одновременно и разные, и похожие друг на друга, женщина, бабушка лет семидесяти и старик, о возрасте которого трудно было делать предположения.

Бабушка, не теряя времени, принялась суетливо наводить на временном месте жительства порядки.

- Вот эту сумку вниз, а вот эту - на третью полку... Ну-ка, молодые люди, помогите забросить. Медведя тоже. Правнучке в подарок медведя везу. В этом пакетике покушать, его далеко не надо... Так, ещё тапочки переодеть... Ну всё, устроилась бабка.

Довольная, она села на свою полку, нижнюю, напротив Аркадиевой, и сложила руки на коленях. Наконец и остальные обитатели большей части купе смогли приступить к освоению территории. "Боковушникам" хорошо, у них простор. А в четырёхместной половине пока бабушка обосновывалась, другим было не повернуться, не развернуться - вот и ждали. Ну а теперь тоже начали свои сумки кто куда расталкивать, куртки вешать на крючки и разворачивать матрасы - всё равно скоро спать.

Про "похожих непохожих" Аркадий подумал сперва, что они едут вместе. Оба - одного возраста на вид, накачанные такие ребята, руки в татуировках. Только один очень уж широкий и кряжистый, а второй похудее. Ни дать ни взять два друга. Но как выяснилось позже, путешествуют они каждый сам по себе.

Дедушку родственники в поезд посадили с билетом на верхнюю полку в расчёте, что кто-нибудь с ним поменяется. Поменялась женщина, сразу же разобрала на "втором этаже" постель и легла спать. А молодые люди и бабушка принялись за ужин. У всех троих главным блюдом оказалась жареная курица.

В соседнем купе девушка рассказывала попутчикам, как решила худеть - ходит в тренажёрный зал и ест исключительно гречку и белое мясо. Потом мужской голос объявил в телефонную трубку, что у его собеседника - или, точнее, собеседницы - "идиотские мысли в голове". В другом соседнем купе "нижний боковой" пассажир читал газету, а "верхний" лёжа смотрел фильм на айфоне. Остальных Аркадию было не видно и не слышно. Так началось путешествие.

На следующий день Аркадий узнал о своих товарищах по поезду много нового.

Бабушка ехала погостить к младшему поколению родственников. Один из двух обладателей татуировок, тот, что поздоровее, по имени Михаил, тоже к родным, но не в гости. Собирался начать в Питере новую жизнь.

- В Волгинске делать нечего. Не то что в большом городе. Пойду на стройку работать, а дальше, может, и учиться поступлю...

Другого парня, похудее, звали Лёшей. Он почти всё время проводил в противоположном конце вагона, где обосновались какие-то его знакомые. На свою полку возвращался только спать. Оба татуированных, кстати, везли с собой книги - а ещё говорят, молодёжь читает мало. Книжка Михаила называлась "Буквица", о чём она, можно было только гадать. У Алексея вкусы были более понятные: Ефремов, "Час быка".

Самое удивительное, что новую жизнь собирался начинать и девяностолетний дедушка, ветеран Великой Отечественной войны. Надоело ему жить с дочерью-фермершей в сельской местности около Волгинска.

- В Ленинграде хоть на людей посмотрю. Я раньше-то там бывал, люди там хорошие. А в деревне пустота одна: весь день в окно смотришь, никто мимо не пройдёт.

Женщина с верхней боковой полки, проснувшись и приведя себя в порядок, рассказала, что выйдет ещё до Питера, в Нижнем Новгороде. Едет навестить восьмидесятилетнюю маму.

Такая вот собралась компания. Дедушка оказался общительный: развлекал попутчиками историями из морской жизни - после войны плавал он на рыболовецком судне. Аркадий слушал то его, то бабушку с Михаилом, которые тоже разговорились и беседовали на самые разные темы, от недостатков руководства страны до домовых.

- Я, знаете, всякое повидал, - со знанием дела кивал Михаил, - дома у нас то двери сами собой открывались-закрывались, то шкатулка музыку играла. А ещё бывало - как нападёт чего-то, ни с места двинуться не могу, ни слова сказать. Ясное дело - домовой это...

У женщины, которая направлялась в Новгород, был планшет. Наверное, купила она его недавно, и с большим интересом освоила. Так была увлечена, что и дедушке стала советовать обзавестись такой техникой:

- Не очень задорого можно купить. А как пользоваться - внуки-правнуки научат.

В купе, где вчера сидел мужчина с газетой, сегодня все спали даже днём, включая и чтеца. А в противоположном, в котором ехала девушка, накануне с упоением рассказывавшая о гречке, теперь обсуждали вопросы личной жизни. Насколько понял Аркадий, у мужчины с "идиотскими мыслями" эта самая личная жизнь никак не складывалась, не мог он подыскать себе подходящую спутницу, такую, "чтобы хорошая была". И его попутчицы - девушка с гречкой и женщина в годах - давали ему разные советы. В конце концов женщина зачем-то предложила даже отправиться "на передачу к Малахову". Ещё в этом купе путешествовал студент, который редко слезал со второй полки.

В Новгороде дама с планшетом поезд покинула. В Иваново её место заняла женщина лет сорока пяти. Тоже с книгой. С не менее загадочной, чем Мишина "Буквица", под названием "Код абсолюта".

Был уже вечер, народ укладывался спать. Следующим утром новая пассажирка встала позднее всех и сперва всё молчала и пыталась читать свой таинственный "Абсолют". Но дедушка и её разговорил. Оказалось, что у неё в архитектурном институте учится дочь.

- Э-эх, - вздохнул, услышав это, дедушка. - А моя дочка как в детстве дура была, так и осталась. С мужем-то дерутся...

Так и доехали до места назначения.

В Петербурге Аркадий всю намеченную программу выполнил на "отлично": Эрмитаж, Русский музей, Петергоф, Петропавловка, обзорная экскурсия по воде, по суше на автобусе, поход в театр. Прогулки по невскому и бесконечно длинным набережным, по Летнему саду и по менее известному туристам Елагину острову. Погода тёплая и ни одного дождя - мрачные предсказания родных и коллег, предрекавших, что осенью в Питере Аркадий будет только мёрзнуть и мокнуть, не оправдались. Одним словом, отпуск удался. И вот уже снова Московский вокзал, обратная дорога. Недолгое ожидание, посадка в поезд... Каково же было удивление Аркадия, когда напротив его полки расположилась прежняя попутчица, бабушка с плюшевым медведем в багаже! Бывают же в жизни такие совпадения... А мало она у своих родственников погостила...

Аркадий уже открыл рот, чтобы произнести последнюю мысль вслух. Но тут же закрыл. Потому что на бабушке совпадения не закончились. Наоборот, только начались. Две верхних полки заняли парни с татуировками, боковые места - дедушка и мама дочки-студентки. Больше того: любитель газет и дневного сна, поклонница гречки, ищущий спутницу - в общем, все - тоже вернулись в вагон. Все, кого Аркадий успел запомнить по дороге из Волгинска, опять оказались с ним в поезде. Сменились только купе, сдвинувшись к середине вагона, и ещё проводники: вместо двух парней, долговязого и коротышки, были две плотного сложения женщины.

"Ну как же так?" - соображал Аркадий. Ладно ещё бабушка - погостила и хватит. Но другие-то?.. Дед, Михаил - что, недели "новой жизни" с них хватило?

Удивление ввело Аркадия в несколько заторможенное состояние. Глазея на попутчиков, он ни с кем из них не поздоровался. Но только теперь сообразил, что это, пожалуй, хорошо. Потому что они тоже не здоровались - ни с ним, ни между собой. Вели себя как люди, видящие друг друга впервые. Похоже, один только Аркадий странность происходящего и заметил. Остальные же как ни в чём не бывало устраивались на своих местах, бабушка командовала, какой из её чемоданов положить вниз, а какой на третью полку...

Не без труда Аркадий заставил себя взяться за обычные поездные дела. Сумки, куртка, матрас...

Улёгшись, Аркадий украдкой потрогал свой лоб. Нет ли жара? Может, всё-таки продуло северным ветром? Может, так продуло, что он сейчас и не в поезде, а в больнице, с температурой за сорок, которая и вызывает галлюцинации?..

Но что-то слишком уж галлюцинация затянулась. Наутро Аркадий проснулся не в больничной палате, а в вагоне, в окружении всё той же знакомой компании.

Потекли долгие, полные недоумения часы. Большую часть времени Аркадий молчал, подозрительно поглядывая на попутчиков. Но те болтали, как ни в чём не бывало - про морские плавания, про власть, планшеты, личную жизнь и домовых. И сонный всё так же спал, укрывшись простынёй, а его сосед сверху смотрел кино на айфоне. И выяснялось потихоньку, что бабушка едет вовсе не из гостей - а снова в гости. Всё наоборот: в Питере живёт она сама, а в Волгинске - родственники. Поэтому и медведь с собой, для правнучки... А Михаил в большом городе поработал, пожил, и рассудил, что дома лучше. И дедушка сельскую местность и дуру-дочку городской суете решил предпочесть.

В Иваново вышла читательница "Кода абсолюта", в Новгороде села любительница планшетов - и конечно, ехала она проведать маму.

Во вторую ночь Аркадий никак не мог уснуть, мечтая поскорее покинуть поезд. А по возвращении домой об обратной дороге решил раз и навсегда забыть, никаких объяснений не ища. И родственникам с коллегами рассказывал только про питерскую неделю.

Может, странная железнодорожная история со временем забылась бы окончательно. Но вышло так, что больше полугода спустя, летом, именно Аркадия редактор "Волгинского рабочего" вознамерился отправить в командировку в Сочи, на форум журналистов. Коллеги поздравляли:

- Заодно и отдохнёшь на халяву. Дорога же бесплатная, и проживание...

Но у Петреницына радость выходила слегка вымученная. Добираться до Сочи надо было на поезде. Отказываться - неудобно. Мало того что отдых даровой - стыдно ведь непонятно перед чем трусить...

На платформе Аркадий только и делал, что оглядывался вокруг, всматривался в лица, вопреки здравому смыслу ожидая заметить знакомые. Но, конечно, не разглядел. С большим душевным облегчением вручил проводнице билет и паспорт, зашёл в вагон, отыскал свою полку, на этот раз верхнюю. Переведя дух, плюхнул туда сумку... и вдруг услышал за спиной суетливое кудахтанье:

- Ну-ка, где тут бабкино место?..

С похолодевшим сердцем Аркадий медленно развернулся к полке спиной и увидел в купе памятную по двум питерским поездкам попутчицу.

- А у вас какое место, молодой человек? Нижнее?..

- В-верхнее, - заикнулся Аркадий.

За бабушкиной спиной уже маячили Михаил и Лёша. Минуту спустя возникло и остальное общество. Расположилось на своих местах, с той лишь разницей, что внизу теперь предстояло ехать не Аркадию, а поклоннику отечественной фантастики Алексею.

Аркадию хотелось с воплем выскочить из вагона и никогда в жизни больше не приближаться к поездам. Но, исполнившись мрачной обречённости, он остался. И еще до того как начались разговоры, рассказы о себе, не выдержал, спросил у Михаила:

- Что, на работу устраиваться едете?

- Ну да... - парень недоумённо почесал в затылке. - А вы откуда знаете?

- Да так... догадался. Думаете, в Сочи проще хорошую работу найти?

- Да уж попроще, чем у нас.

Тянуло Аркадия и дедушке задать вопрос про путешествия на корабле, и владелице планшета про то как её мама поживает. А соседу из другого купе тянуло напророчить, что с его характером он никогда себе жену не найдёт, не только хорошую - вообще никакую. Да плюнул, не стал. Дотерпел до конца дороги.

Форум прошёл по плану. На всех конференциях и неформальных встречах Аркадий побывал, на одной конференции даже выступил с докладом, и на одной неформальной встрече напился до неприличия. Помимо этого - купался в море, гулял по городу. И всё время ждал. Ждал обратной дороги. И когда её время пришло, уже почти непринуждённо проехался ещё раз со своими неизменными попутчиками.

Но, вернувшись домой, Петреницын решил, что со всем этим всё-таки надо что-то делать. Долго собирался с духом, и в конце концов записался на приём к психиатру. К частному. В городской поликлинике с врачами напряжёнка. Кадров не хватает, очереди больных скапливаются огромные. Неприятно как-то два часа у кабинета психиатра приёма ожидать.

Но частник тоже оказался какой-то усталый, замученный пациентами. Аркадию даже совестно стало его рассказами о железнодорожных галлюцинациях беспокоить, несмотря на то что консультация платная. В итоге промямлил он невразумительную речь - мол, бывает, иногда всякие странности мерещатся... Доктор поинтересовался отношениями пациента с алкоголем. Аркадий сказал правду - что отношения эти не очень частые и довольно поверхностные. Эпизоды, подобные неформальному сочинскому, в биографии Петреницына были нечасты.

Врач вынес вердикт: во всём виновато переутомление. В отпуске ведь тоже можно переутомиться. Прописал антидепрессанты и сердечно распрощался с пациентом. Аркадий почитал в Интернете про побочные эффекты таблеток и решил их не покупать. Вместо этого, мысленно стыдя самого себя, пошёл к бабе Клаве, которая если не на весь Волгинск, то на половину была известна как знахарка.

"Ну что за средневековье такое, чёрт бы его побрал? - вертелось всю дорогу в голове. - Домовые, бабки-шептуньи, поездные... Да, лучше бы уж домовые, чем поездные эти".

Но бабе Клаве, хотя бы, поподробнее всё можно рассказать: она ведь не по науке, а по таинственным явлениям специалистка.

- Да понятное дело, сынок: порчу на тебя навели, - выслушав, подвела итог знахарка.

- Странная какая-то порча, - усомнился Аркадий.

- Да разные они бывают, порчи-то.

Аркадий спорить не стал. Бабе Клаве виднее.

Знахарка плату за свои услуги отработала старательно: пошептала, побрызгала водичкой. Заверила, что больше порчи нет. И тоже распрощалась.

Но почему-то бабы-Клавины заверения Аркадия не убедили. Чувствовал он, что при необходимости сесть в железнодорожный вагон сделать это будет не готов. Ну, в электричку - может быть, но не в поезд дальнего следования.

На тоскливой волне купил Аркадий бутылку коньяка - пожалуй, после всех мистических перипетий отношения с алкоголем недолго и пересмотреть. Но всё-таки оправдание для этой бутылки нашлось: позвал Аркадий в гости своего коллегу и приятеля Антона. Да не просто так позвал, а с намерением поделиться своей бедой. Прежде кроме как врачу и знахарке о вечных попутчиках он никому не говорил. Ну и теперь не на трезвую же голову такое рассказывать? А после пары рюмок пошло дело. И Антон даже в сумасшедшие товарища сходу не записал. Стал предлагать объяснения.

- Бабка - дура. Никакая тут не порча. Физика, во! Провалы во времени. Как попадаешь ты, Аркаша, в поезд, так сквозь время и проваливаешься - каждый раз в одно и то же время, когда впервые эту компанию встретил.

- Так ведь не всё в точности повторяется, - возразил Аркадий. - Они - то на работу, то с работы домой... То из деревни, то в деревню... Да ещё и в разных купе, на разных полках.

- Верно, - покивал Антон. - Значит, другое. Значит... сговорились они. Тайная организация какая-то. Преследуют тебя, хотят с ума свести.

- Меня? Преследуют? А смысл?.. Ну что за толк меня с ума сводить? Не того масштаба я персона. Да и способ дурацкий.

- Ну, вообще-то, да, - согласился Антон.

- Бабы-Клавина мистика и то правдоподобнее.

Но Антон мистики признавать не хотел. Прихлебнул коньяка, замотал головой:

- Не, Аркаш, не мистика. Ты "Матрицу" помнишь, кино?

- Ну, помню... - без энтузиазма откликнулся Аркадий.

- Вот. Это на тебе матрица глючит. Сядешь в вагон - так в матрице сразу глюки начинаются.

- Так это же фильм, Антох.

- А-а... ну да. Тогда знаешь, чего? Давай вот как. Когда в следующий раз тебе на поезде нужно будет ехать - я с тобой. Может, при мне эти "поездные" не сунутся.

Такая идея Аркадию понравилась.

- Или, - продолжал строить планы Антон, - ну его вообще к собакам, поезд. Лучше в отпуск в автобусный тур поехать. По Золотому кольцу там... Или по Европе. А что, вещь? Или на самолёт денег подкопи. В самолёт-то они, поди, за тобой не полезут.

Аркадий воспрянул духом. Да, самолёт - то что надо. Вещь. Ну их, эти поезда.

51

Content

J.M.
Шёпот сумеречной феи